Александр Громов

Запретный мир

Все выдумки, нет правды ни на грош!

А.К. Толстой

ПРОЛОГ

Зачинается песня от древних затей…

А.К. Толстой

Ни один из ныне живущих не скажет, что возникло раньше: мертвый вещественный мир или грозные, но бестелесные боги. Даже если бы кто-нибудь знал это наверняка, вряд ли он стал бы делиться с другими сокровенным знанием. Сокровенное — оно потому и сокровенное, что скрыто от чужих глаз, досужих ушей и праздных незрелых умов. Не следует посвящать в тайну тех, кто не в силах ни сохранить ее, ни с пользой распорядиться ею. Каждому свое: женщине прялку, воину оружие, вождю власть, кудеснику-чародею — знание, мудрость и великое молчание о тайнах высших сил. Об этом не болтают зря. Разве только совсем глупый пристанет к колдуну с расспросами — и, разумеется, не получит ответа.

Многое известно и так: некогда богам наскучил мертвый мир, и они населили его множеством живых существ, от ничтожной мошки, что всегда норовит попасть прямо в глаз, до лося, медведя и огромного, подобного утесу клыкастого зверя с красной шерстью, что ныне уже не встречается. Боги вдохнули жизнь в скалы, воздух, воду и населили мир несчетными полчищами духов, злых и добрых. Боги же позволили иным зверям дать начало человеческому роду, ибо богам стал скучен мир, в котором нет человека, существа слабого поодиночке, но сильного ордой, превосходящего разумом всех тварей земных. И боги забавлялись, глядя с высоты на творение рук своих.

Просторен мир, огромен мир — и все же недостаточно велик для людей. В его незыблемости его слабость. Наделив людей способностью производить потомство, боги просчитались: однажды мир стал тесен, и люди начали уничтожать людей ради того, чтобы выжить и дать будущее своему роду-племени, а не отродью врага. Земля перестала родить, зверье, сделавшееся редким и пугливым, ушло в непролазные чащи, человек сам уподобился зверю, начался великий голод и мор. Выжил бы в конце концов кто-нибудь, нет ли — неизвестно. И тогда боги, непостижимые и, в отличие от духов, издревле равнодушные к приносимым жертвам, решили подарить людям не один, а множество миров, ибо людям был нужен простор, а боги еще не устали смеяться, глядя с высоты на копошение двуногих созданий.

Так рассказывают старики. Может быть, и неправда это, потому что вряд ли кто из богов снизошел до того, чтобы объяснить людям происходящее. Но, так или иначе, человек получил то, чего страстно желал: простор, пищу и безопасность.

На время.

Никто из богов не подумал о том, что спустя бессчетные поколения люди опять размножатся до того, что миры станут им тесны. А может быть, и подумал кто-то, но не стал менять раз и навсегда заведенный порядок вещей. У богов не спросишь, им нет дела до конечной судьбы двуногого племени, они лишь зрители, со снисходительным любопытством взирающие на земную суетню.

Среди стариков есть и такие, кто готов до хрипоты доказывать, будто множество миров было сотворено изначально и снисходительность богов тут ни при чем. Но баламутам и врунам мало веры.

Неизвестно, кто первым из людей открыл Дверь, но все согласно сходятся на том, что это было очень, очень давно. Так давно, что Великое Свершение, или же Дивное Прозрение, навсегда отошло в область сказок, охотно рассказываемых стариками, любителями почесать языки у вечерних костров. Многие верят, что первыми, кто заглянул в соседний мир, были великий колдун Нокка, постигший суть вещей и смысл жизни, и жена его Шори, но уже никто не может уверенно сказать, из какого рода-племени вышел небывалый кудесник. То есть может, но много ли стоят шаткие доказательства, когда твой противник в споре приводит в ответ очень похожие доводы, из которых прямо следует, что Нокка и Шори якобы произошли именно из его, спорщика, племени. Шепчут даже, что на самом деле колдуна звали Шори, а его жену — Нокка. Люди племени Земли не согласны с этим, зато добавляют, что мудрый Нокка узнал о том, как открыть Дверь, подслушав немой разговор духов камня. Трудно сказать, кто прав. Проверить невозможно, как невозможно повернуть вспять текучее время.

Иные утверждают, что Дверь не видна только человеку, зато легко доступна любому зверю. В этих словах есть резон: почему в одно лето зверья полным-полно и охота обильна, а в другое его не найдешь днем с огнем? Говорят еще, что первым человеком, прошедшим Дверью, был Хукка, величайший охотник, равных которому не рождалось от начала веков. В образе белого волка Хукка неутомимо гнался из мира в мир за злым духом Шайгун-Ууром, превращавшимся то в лисицу, то в змею, то в ястреба, и в конце концов убил его. Победив же зловредного духа, Хукка якобы дал начало нынешнему племени сыновей Волка. Люди из других племен не спорят о корнях соседей, но не верят в первенство Хукки. Сколько племен, столько легенд, и каждая стоит других. Есть и такие люди, кто не верит ни в Нокку, ни в Хукку, ни в какого бы то ни было первопроходца из мира в мир, а считает, что способность открывать Дверь была дана немногим людям изначально как знак особого расположения к ним богов. Люди вообще очень разные, встречаются среди них и совершеннейшие невежды, утверждающие, что в первый раз Дверь якобы открылась сама собой. Но вряд ли стоит слушать россказни самонадеянных глупцов.

Важно другое: стена с Дверью — только наполовину стена и уже совсем не преграда. Давным-давно люди нашли способ проникать из мира в мир. Но и прежде и теперь лишь немногие из них могут отыскать и открыть Дверь.

Сразу начались разбои, часто переходящие в кровавые вакханалии. Хорошо вооруженные отряды под водительством опытного кудесника совершали стремительный, как выпад мечом, набег в соседний мир и столь же стремительно исчезали, похватав что можно и, как правило, не понеся чувствительных потерь. Сколько поколений прошло, прежде чем жителями разных миров был заключен Договор, запрещающий взаимный разбой и оговаривающий помощь соседям, — не знает никто. Короткая человеческая память не сохранила и ответа на вопрос: прах скольких поколений людей лег в могильные курганы после заключения Договора? Для большинства людей какие-нибудь десять поколений уже сродни вечности. Важно другое: пока племя соблюдает Договор, оно по-прежнему будет страдать от грабительских набегов соседей из своего собственного мира и само вправе совершать набеги, но может не опасаться поголовного истребления и захвата своих земель. Спасение не замедлит явиться — при смертельной угрозе. Надо только открыть Дверь и попросить помощи в одном из ближайших миров. Нарушителей Договора нет — объявленные вне закона, они давно исчезли с лица Земли, их имущество досталось другим, их земли поделены между соседями. Нарушивший Договор вождь обрекает на уничтожение себя и свое племя.

Не все человеческие племена слыхали о Договоре. Те, что живут на восход от горного пояса, не страдают от нехватки земли и оттого почти не воюют. Им Договор ни к чему, и иные миры их не манят. Далеко на полудень, по слухам, лежат обширные земли, населенные могущественными и многочисленнейшими племенами. Там тоже не знают Договора — то ли потому, что надеются на свои поистине огромные силы, то ли южные чародеи утратили умение найти и открыть Дверь. А может быть, в тех краях попросту нет никаких Дверей или они расположены так, что лишь птица или крот могли бы ими воспользоваться? Может быть. Есть ли смысл говорить о дальних краях, вести из которых приходят не каждое десятилетие, и о живущих там народах со странными, неправдоподобными обычаями? Пока мир еще не чересчур тесен, пусть дальние живут как умеют.

Прихотливы и недоступны человеческому пониманию желания богов: есть целые миры, созданные ими неизвестно зачем. Прямой угрозы оттуда вроде бы нет, но лишь потому, что Договор велит держаться от таких миров подальше. Никакой кудесник, чародей или колдун, как ни называй того, кто способен открыть Дверь, не должен даже заглядывать в эти миры. Там нет ничего полезного. Ступив по неосторожности в такой мир, колдун не должен возвращаться — его не примут. Слишком велика опасность занести оттуда чужое страшное НЕЧТО, чтобы кто-нибудь отважился нарушить запрет. Цена ошибки высока непомерно. Во всех мирах известен простой и ясный закон: никто и никогда не должен открывать Дверь куда не следует.

Никто. Ни за что. Никогда.

Это главное.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Он видный был мужчина,

Изящных форм, с приветливым лицом…

А.К. Толстой

Тум. Тум. Тум. Бух-х!.. Тум. Тум…

С каждым ударом лома стена гулко вздрагивала. Качался настил под ногами, туманом висела рыжая пыль, мелким бесом брызгала кирпичная крошка. Иногда из глубин продолбленной в стене ниши вываливался целый кирпич с присохшим пластом раствора, гулко рушился на заляпанный настил деревянного «козла» и, если не удерживался, летел вниз на кучу мусора. Тупое жало лома вбивалось в следующий шов — раз, другой. Кирпич упрямился, крошился почем зря и целиком идти не хотел. Знамо дело: эту стенку клали летом, а если бы нынешней зимой, то забытую нишу в примерзшей, не схватившейся кладке расковырял бы за какой-нибудь час и тщедушный Агапыч, не то что Витюня.

Тум. Тум. Тум.

Агапыч как раз сидел внизу на доске, положенной на две кучи мусора, задумчиво курил третью подряд «Лаки Страйк» и смотрел, как подсобник колупает стену. Посмотреть было на что: Витюня трудился второй час с размеренностью стенобитного тарана. За это время он ни секунды не отдохнул, не сказал ни единого слова и только время от времени перехватывал поудобнее лом.

В дверной проем сунулся прораб Мамыкин по кличке Луноход, подышал на ладони, потопал валенками, зябко передернулся и сказал:

— Ага.

— Ага, — согласился Агапыч. — Еще с полчаса, тудыть, и все.

Мамыкин потер замерзший нос. Было заметно, что он хочет что-то сказать, но еще не придумал — что.

— Раствор привезли? — упредил вопросом Агапыч.

— Скоро будет. Ты тут не очень рассиживайся. На девятый подадим.

— Яволь, — сказал Агапыч вслед уходящему прорабу и, помолчав, добавил, вложив в интонацию всю неприязнь пролетариата к любому начальству, а к лишнему в особенности: — Ходит, тудыть, зараза. Змей.

Он помолчал, напрасно ожидая ответной реплики Витюни. Но тот продолжал молча крушить кирпич.

— Перекури, — предложил Агапыч. — Он в бытовку греться пошел, когда еще к нам поднимется. Слышь?

Витюня в последний раз выбил ломом стаю осколков, положил инструмент и, тяжело спрыгнув с закачавшегося «козла», присел рядышком на пискнувшую доску. Со стороны он походил на средних размеров йети, обряженного в телогрейку и старую ушанку, а мелкий Агапыч — на его детеныша. Верхняя пуговица Витюниной телогрейки не застегивалась — мешала толщина шеи. Крушить так крушить, «курить» так «курить», все едино. Хотя Витюня никогда не курил прежде и не собирался баловаться этим ни теперь, ни впредь. Вредно это. Иное дело перед концом работы принять на грудь стопарик водки, ровно один, только чтобы тепло побежало по организму, и занюхать ароматной хлебной корочкой, в крайнем случае — просто промерзлой рукавицей. Пьян не будешь, а все веселее жить. Но до стопарика оставалось еще часа четыре, не меньше.

— Сорок лет на стройках отышачил, а еще ни одной не видел, чтобы без долбежки обошлось, — жизнерадостно сообщил Агапыч, пуская дым через нос-пуговку. — Инженера, тудыть, начальнички… То дверь забудут, а то и вентиляционную шахту, — долби, Гаврила. И долбишь…

Витюня не поддержал тему — дышал на руки. Хотя, по правде сказать, долбить приходилось всякий раз ему, а не Агапычу. Агапычу что — он каменщик, только и умеет наскакивать: что, мол, ты мне раствор как собаке кидаешь? А как его еще кидать, спрашивается? Да и не кидают собакам раствор, нужен он им.

— Не свело? — спросил Агапыч, с уважением глядя на громадные Витюнины кулаки. — Это тебе, тудыть, не штанга. После лома иной раз так пальцы скрючит, не знаешь, чем и разогнуть. Что, прихватило?

Витюня покачал головой. Агапыч, притушив бычок о кирпич, ерзал на доске, хитренько заглядывал в глаза. По-видимому, еще не расстался с надеждой разговорить Витюню.

— Я одного знал, так он вместе с ломом с лесов навернулся, — сказал он наконец. — При мне дело было, в пятьдесят седьмом, тоже зимой. Знаешь, как тогда строили? Леса — ты, тудыть, хрен такие видал. Вот такенный трап, носилки, и ты тащишь… Да. Ну так вот: летит это он, значит, с шестого этажа, и лом у него в руке. Молча летит, вдумчиво. Этажа возле четвертого он, говорит, и допер: а зачем мне лом?! И как начал его от себя отпихивать! Одна рука, тудыть, пихает, другая, наоборот, вцепилась намертво — и ни в какую. Так почти что до самой земли с ломом и провоевал.

— Ну и? — осипшим басом спросил Витюня.

— Что «ну и»? — с досадой произнес Агапыч. — В сугроб упал, ушибся только да заикался потом с месяц. А лом рядом воткнулся.

Витюня не отозвался.

— Слова от тебя не добьешься, — осудил Агапыч. — Какой ты студент. Только и пользы, что силы невпроворот. Правильно тебя из института выгнали, вот что я тебе по секрету скажу.

Витюня натянул рукавицы, нахохлился и осторожно полез на разболтанного «козла».

— Не выгнали, — пробасил он оттуда, первым ударом вогнав лом в кладку на добрую пядь. — У меня академка.

Агапыч ушел. Витюня продолжал расширять нишу. Пусть будет даже пошире, чем нужно, — жалко, что ли? Ровная ниша, хорошая.

Тум. Тум. Тум. Тум.

Ход мыслей, нарушенный надоедой Агапычем, восстанавливался в такт ударам — по биту в секунду, как непременно съязвила бы Светка. Ну ладно. Вот, скажем, лом. Простой инструмент из стали марки 45 или 60. Ничего сталь. Варится, куется. Руками не согнуть, разве что о колено. Пожалуй, тонковат, да и легковат, не по руке — но на то он и лом, а не гриф от штанги. Что еще есть в этом слове? Лом — это то, что ломает, или то, что уже поломано? И так бывает, и этак. Задумаешься, коли твоя фамилия Ломонос. Не Михайло Ломоносов, изволите видеть, а Витюня Ломонос. Как в насмешку. Наградил родитель. Лом тут, правда, ни при чем, а просто кто-то из предков, скорее всего, кому-то когда-то сломал нос, вот и фамилия. Кстати, а Ломоносов согнул бы лом? Наверное. В узел-то он вязал по случаю — не то кочергу, не то случайного прохожего. Правильный был мужик.

Вместе с проплывшей мыслью о штанге пришла тоска. Обманула штанга, подвела. Семь лет назад благодаря ей Витюню провели считай без экзаменов в Институт стали и сплавов — ему было все равно куда. На том удача и кончилась. А где вожделенные победы на спартакиадах, универсиадах, олимпиадах? Международные турниры? Где? Какое-то время они жили в розовых мечтах, но мечты постепенно выцвели, а потом и вовсе куда-то исчезли. Остались будни, хруст в позвонках, гулкое буханье штанги о помост, сто грамм после душа да телик в общаге. Ходи на тренировки, не уклоняйся от соревнований, выжимай очки команде — за это тебя терпят и не гонят взашей.

— Дерево ты, — укорял тренер после нелегкой победы над хилой командой библиотечного института. — Сила есть, мышцы наел, а настоящего таланта к железу в тебе не вижу. Интеллект где, а? Под штангой мыслить надо, а ты вечно сонный какой-то. Э, ты меня вообще слышишь, нет?..

Витюня понуро бубнил что-то в оправдание. Второразрядником во втором среднем весе пришел он в институт — уходил перворазрядником в полутяжелом, не дотянув даже до кандидата в мастера. Спортивная карьера не удалась.

Пока выяснялось это обстоятельство, изменились времена. Спорт в институте как-то незаметно отошел на второй план, а потом и вовсе забылся. Пришлось попробовать учиться. На громоздкую фигуру Витюни, бессвязно лепечущего что-то про футеровку и кислородное дутье, доцент Колобанов смотрел как на новые ворота: кто ты такой, добрый молодец? откуда взялся? кому нужен?

О том, чтобы остаться хотя бы при спортивной кафедре, не могло быть и речи. Ближайшая перспектива вырисовывалась отчетливо, а где-то за нею туманно маячил тугой мясистый шиш. Последние полгода учебы — двадцать минут позора на защите — диплом в зубы — и лети, голубь. А куда прикажете лететь? Трудиться мастером на «Серпе и молоте»? Охранником у «новорусского» теневика? Витюня понимал, что он слишком большая мишень. Рэкет — нет навыка и не хочется.

Возвращаться с ненужным дипломом в родимые Мошонки? К огороду и колхозным полям? Вытаскивать из грязи трактора всегда успеется. Вышибалой в казино? Один раз Витюня попробовал. Казино потрясло ощущением чего-то инопланетного, глубоко иррационального. В первый же вечер, сообразуясь больше с инстинктом, чем с инструкциями, он по ошибке вышиб кого-то не того и на следующий день получил расчет. Призрак «Серпа и молота» замаячил совсем близко.

Спасибо тренеру — устроил еще одну академку. Денег не было. Приятель представил скучающего Витюню знакомому бригадиру строителей, взяв за протекцию пиво, только пиво и ничего, кроме пива, добрый человек. Витюня «на слабо» легко оторвал от пола стопку в двадцать семь силикатных кирпичей. Правда, на пятый этаж, как было условлено, занести не смог — неудобная стопка напрочь закрывала обзор, — но и без того был взят подсобником и трудился уже пятый месяц. Временная работа не постыдна, будь ты хоть золотарем. Впрочем, насчет профессии золотаря Витюня не был уверен.

Дом строился элитный, для «новых русских» — недалеко от Садового кольца, розово-кирпичный снизу доверху, с большущими лоджиями, хитрыми выступами, намеками на декоративные башенки, гаражом в подвале и пентхаусом на крыше. Впрочем, до пентхауса дело пока не дошло. На него-то больше всего и хотелось посмотреть Витюне, хотя ему и объяснили разницу между этой принадлежностью элитного здания и одноименным журналом.

Платили на стройке прилично, даже подсобникам, и обычно вовремя. Хватало и на платный теперь спортзал, где Витюня появлялся все реже, и на пиво, которое Витюня не любил, но пил все чаще, и на то, чтобы сводить Светку в кафе, и на дребедень всякую. Хватало и квартирной хозяйке, у которой Витюня снимал комнату — из институтской общаги его все-таки выперли. Вдобавок через три года трест сулил квартиру в новостройках — значит, ежели не обманут, между городом и чистым полем в краях, где такой зверь, как рейсовый автобус, навечно занесен в Красную книгу. Квартиру Витюня собирался продать, а на вырученные шиши начать свое дело. Какое — пока было не ясно, но Витюня рассудил, что там видно будет. Будущее рисовалось в перспективах не то чтобы радужных, но обнадеживающих.

Многоопытный Агапыч верно оценил камнеломные способности Витюни: через полчаса ниша была готова. Витюня поправил края, отряхнулся, слез с «козла», сдвинул валенком кирпичный сор и глянул в оконный проем. За забором стройки виднелся кусок улицы, плотно заткнутый автомобильной пробкой, а ближе ползал заиндевелый кран и под присмотром Лунохода по разъезженной колее дергался туда-сюда самосвал, примериваясь кормой к выстроенным во фрунт бадьям.

«Раствор привезли», — механически отметил Витюня. «Козла» он, подумав, оставил на месте, а лом прихватил с собой и неспешно направился вверх по лестнице.

На девятом задувало. Выше пока не было ничего, только нависшая над головой стрела крана, слегка покачиваясь, тянула снизу какой-то груз. Ноги скользили по снегу, утоптанному в корку. Вчерашняя кладка, ростом ниже колена, эмбрион наружной стены, была припорошена дивно чистой снежной крупкой.

— Возьми веничек, тудыть, снег смети, — указал Агапыч. — Половинок кирпичей наломай мне ровных. Да положь ты этот лом ради бога!

Витюня сонно кивнул. Положить так положить. Смести так смести. Наломать так наломать. А хороший, однако, кирпич идет на элитные дома «новых русских», не рассыпается в труху в руках и ровно колется о колено… Когда-то рабочие сбегались посмотреть, как Витюня ломает кирпич — теперь, давно привыкшие, перестали интересоваться. Как так и надо…

Он еще не догадывался о том, что случится с ним через несколько секунд, да и мудрено было догадаться.

То ли ветер чересчур раскачал бадью на стропах, то ли сплоховал крановщик — то решать следственным органам, никак не нам.

— Берегись! — не своим голосом завопил Агапыч. — Вира, тудыть твою!..

Заинтересовавшийся Витюня повернул голову. Это было единственное толковое движение, которое он успел сделать. Полная раствора бадья боднула его сзади, пониже спины. Витюня заскользил, заюлил на льду, извернулся, попытался сохранить равновесие и, наткнувшись икрой на нечто твердое, невысокое, судя по ощущениям — вчерашнюю замерзшую кладку, удивленно пробасил:

— Это чо?

В следующее мгновение он уже летел спиной вниз с девятого этажа, с немым изумлением наблюдая удаляющуюся в небо кромку наружной элитной стены и медленно выплывающее из-за нее помятое днище бадьи. И в руке у него был зажат лом.

Глава 2

Кем здесь нарушена святая тишина?

Чей голос разбудил уснувшие долины?

А.К. Толстой

Старик спешил. Подъем на Двуглавую давался ему трудно — всякий, кому повезло топтать свои дороги седьмой десяток зим, знает: Земля-Мать мало-помалу берет назад то, чем скупо или щедро снабдила когда-то бессмысленное лепечущее существо, — силу. Тяжек долг перед Землей, велик груз лет, и тут уж вертись не вертись, хоть ходи без передыху, хоть лежи пластом — Земля всегда возьмет свое. У лежачего даже скорее. А бывает, не допусти беды духи очага, прежде силы возьмет ум.

Мальчик неслышно держался на шаг позади, время от времени легко отскакивал, когда под опорками старика сланцевый щебень приходил в движение, и в то же время готов был мгновенно прийти на помощь, если щебень заскользит неудержимо. Такое здесь случается часто. Скверная осыпь… самый трудный подъем на Двуглавую, зато и самый короткий.

Солнце уже высоко поднялось над распадком и ползло еще выше, чтобы в полдень чиркнуть желтым краем по верхушке Полуденной горы. Слепило. Иголочками втыкались в глаза отблески слюдяных чешуек на скальных выходах. Шума битвы уже давно не было слышно, лишь изредка издали доносилось слитное «а-а-а-а», а рев ли это боевой ярости или вопль разочарования — отсюда не понять, да еще реже за горой протяжно ухало и далеко разносилось раскатами эхо — значит, защитники долины столкнули на атакующих очередной валун. Где-то там грохотало, дробились, сталкиваясь, воющие в полете камни, с протяжным стоном валились сбитые ели, кричали погибающие люди, а здесь лишь по продолжительности эха можно было судить, насколько удался обвал, рожденный спихнутой с кручи глыбиной.

— Пятый, — с хрипом выдохнул старик и остановился на краю осыпи, ловя ртом воздух. Последние перекаты эха, слабея, метались между горами. — Это последний, больше на Полуденной не напасли валунов. Ну, теперь без нас не обойдется. Не сдюжат.

— Может, это на Плешивой, — звонко возразил мальчик ничуть не запыхавшимся голосом. — Шумит далеко, не разберешь где.

Старик сердито посмотрел на подростка, но ничего не сказал. Давно не мал уже, понимать должен. Плешивая гора и выше, и круче, удобных валунов на ней хоть отбавляй, десяток воинов с тремя десятками женщин сдержат там целое войско — какой же враг туда сунется? Разве что совсем глупый. После вчерашней неудачной попытки прорваться в долину в лоб плосколицые непременно попытаются подняться на Полуденную, и если им это удастся, сразу сотни бойцов пройдут часть кряжа по широкому гребню и свалятся защитникам в тыл. Пусть каменное и костяное оружие пришельцев не идет ни в какое сравнение с чистой медью оружия людей Земли — численный перевес сделает свое дело. И поэтому надо спешить. А мальчику — мальчику можно объяснить потом, когда дело будет сделано. И, конечно, если оно будет сделано вовремя. Потом…

Старик несколько раз глубоко вдохнул. После мучительного подъема по осыпи ноги казались чужими и противно дрожали. Муть перед глазами исчезала пугающе медленно.

— Пойдем…

Вскоре вышли на тропинку. Она петляла меж узловатых, скрученных ветром сосен и полого поднималась вверх, спиралью обходя гору. Чем дальше, тем больше попадалось пеньков, топырящих потемневшую щепу. Пахло гарью из остывших ям, где недавно жгли дерево на уголь. Зеленый малахитовый порошок в плетеных коробах, укрытых под навесами от непогоды, ждал своей очереди обернуться твердой медью, годной для всяких поделок. Две новые плавильни смотрели поддувалами на восход солнца — судя по приметам, вот-вот должен был задуть восточный ветер. Отдельной кучей валялись закопченные обломки гранита, треснувшие в огне и непригодные для дела, — из отслуживших свое печей, безжалостно разломанных после первой и единственной плавки. Еще больше печей находилось на полуночном склоне Двуглавой: северные ветры злы, но позволяют получать лучшую медь. Лес там был сведен вовсе.

— Деда! — подал голос мальчик. — Давай я сбегаю. Я бы уже давно там был. Ты поднимешься, а я уже и Дверь нашел, а?

Старик, которому мальчик приходился не внуком, а правнуком, не оборачиваясь погрозил клюкой. Клюка была не повседневная, деревянная, а праздничная, заметно изогнутая, с любовью сработанная из редкой кости зверя-громадины с волосатой ногой на морде, который ныне не встречается, — мальчику доводилось видеть необработанную кость, привозимую на мену с закатных равнин. К тому же резьба на клюке многократно повторяла изображение все того же зверя.

— Нашел бы? Экий прыткий. Лучше скажи: лозу срезать не забыл?

— Срезал, деда, даже две.

— Там, где я говорил? За ручьем? Дай-ка посмотреть. Окажутся плохи — обратно побежишь, так и знай.

Подросток только пожал плечами. Старик, зажав клюку под мышкой, придирчиво осмотрел оба прутика с одинаковыми развилками на концах. Попробовал, как лежат в четырехпалой, с давно отрубленным мизинцем руке, покачал туда-сюда.

— Эта хороша. И срезал верно, молодец. А вот вторая твоя лоза даже в костер не годится, разве что на порку. Небось там резал, где заросли пожиже? У валуна, так я понимаю?

— Там ивы хорошие, — потупился подросток.

— Лентяй. Хочешь иметь хорошую лозу — не бойся исцарапаться.

Подросток обиженно шмыгнул.

— У тебя же своя лоза есть, дед!

— Есть-то есть, да старая. Я ее в то новолуние резал. Сила в ней уже не та. Уходит сила… — Старик вздохнул. — Опять я с тобой заболтался! Пошли.

Он не хотел признаться ни мальчику, ни себе, что короткая — на минуту — остановка пришлась как нельзя более кстати. Серая пелена качалась перед глазами, ноги отказывались служить, в висках бухали медные молоты и отдавались тупой болью в сердце. И зачем он отказался от мысли заночевать здесь же, на склоне горы, в шалаше углежогов! Понадеялся, что не придется воззвать о помощи? Вообразил, что плосколицые гости с востока после первой неудачи откатятся в свои болота?

Ну и глупо. Раз уж враги переправились через Мать Рек, значит пожаловали всерьез, всей силой. Просто так не уйдут. Прожил долгую жизнь, а ума нажил разве что чуть больше, чем у Ер-Нана. Тот, как ни отговаривали, увязался утром с запасным отрядом — не запретишь, уж взрослый, хотя и бестолковый. Внук называется. Стоит сейчас, должно быть, за завалом, а то и на завале, призывая гнев Матери-Земли на головы атакующих. Много он напризывает. Разбудить Землю не всегда удавалось даже древним чародеям, что уж говорить о нынешних, тем более о Ер-Нане. Если убережет в схватке свою голову — и то ладно. Вот Юмми — старик через плечо покосился на мальчика — как ни жаль, и способнее, и умнее. Она… он и заменит, когда придет время… если сможет. Уже сейчас берется за то, что пока не по силам, с недетской осторожностью. И давно догадывается, что все, ну почти все из того, что приписывают чародеям соплеменники, о чем за глаза болтают небылицы, — небылицы и есть или еще того хуже — просто фокусы. В лучшем случае — перевранные легенды о былых чародеях, не нынешних. А на самом деле единственное, ну почти единственное, что умеет чародей и чего не умеет никто другой, — открыть Дверь.

* * *

Разведчиков плосколицых проморгали, да, по правде сказать, и не высматривали особо. Охотники племени не любили уходить далеко от гор, редко кто из них хотя бы раз в жизни переправлялся через Мать Рек в челнах соседей-рыбарей из родов Выдры и Лосося. Соседи с востока, хоть и были людьми чужого языка, казались мирными. К торговле они, правда, приучены не были, но и особой воинственностью прежде не отличались. Стычек с ними не случалось уже много лет, а о больших войнах не помнили и старики. Плосколицые, с желтой кожей люди населяли обширный край болот, чахлых лесов, пустошей и тундр, перегоняли с места на место неисчислимые стада оленей с большими раздвоенными копытами, держащими животину там, где человек тонет, и, как рассказывали старики, до того привыкли щуриться от гнуса, что глаза у них сузились в щелки, а скулы раздались вширь. Люди как люди, только странные. Зачем жить в болотинах среди гнуса, если можно уйти поискать места на высоком?

Так они и сделали. То ли случился небывалый доселе падеж оленей, то ли какая иная причина была тому виной, только мир с людьми востока кончился вдруг, когда орда переправилась через Мать Рек. Передовые отряды плосколицых показались позавчера перед закатом у входа в долину и едва не прорвались с ходу, воспользовавшись внезапностью и суматохой. Не сонные дозорные, проворонившие врага, а запыхавшиеся от сумасшедшего бега мальчишки, с детскими луками охотившиеся поблизости на уток, подняли тревогу в последнюю минуту. Растак собрал немногих мужчин, оказавшихся в деревне, и еле успел заткнуть узкий проход — неглубокое ущелье, промытое ручьем в распадке, самый удобный вход в долину и самое уязвимое место, случись обороняться. В короткой схватке пошли в ход топоры, каменные и медные молоты, дубинки, охотничьи рогатины, мотыги, даже бабьи серпы — что у кого случилось под рукой. Враг был отброшен, подоспевшие стрелки проредили убегавших и долго улюлюкали вслед. Своих погибло двое, а раны получил почитай каждый второй из сражавшихся. Большинство ран, нанесенных в свалке камнем или костью, оказались легкими, но все же пятерых воинов унесли в деревню под призор старух-травниц, а выживут или нет — то знает Земля.

Если бы Растак по праву вождя распоряжаться на войне всем и вся не приказал усилить древний каменный вал в шестьдесят шагов длины, перегородивший ущелье от скалы до скалы, люди начали бы делать это без его распоряжения. До ночи мужчины и женщины собирали, громоздили друг на друга гранитные обломки и сланцевые плиты, подпирали для крепости бревнами. Дети тащили окатыши из русла ручья, старались выбрать потяжелее. На гребень вала валили разлапистое корье, из-за которого так удобно бить из луков. Никто не знал, какова сила пришлой орды; городить вал на высоту человеческого роста вошло в спасительную привычку. Последний раз этим пришлось заниматься шесть зим назад, когда люди Выдры напрасно вздумали поживиться богатством соседей, — теперь с ними мир, и урок они помнят. А вал с тех пор успел наполовину рассыпаться, подмытый половодьями да паводками. Ручей, для которого в валу пришлось оставить щель в три шага бурной воды шириной, — он только летом ручей, а по весне настоящая река.

Враги держались у кромки леса в двух-трех перестрелах от вала и до самых сумерек, когда к ним подошло подкрепление, не предпринимали попыток штурма, лишь выли в голос, указывая на тела убитых сородичей, да где-то далеко в лесу плосколицый чародей бил в бубен. В сумерках лес как бы зашевелился, далеко слышался многоногий топот, хрустел валежник, чужой говор сливался в равномерный шум. Враг, уверенный в своей силе, шел без излишней осторожности. Но с темнотой все стихло.

Безлунной, как назло, ночью жгли яркие костры, метали в темноту стрелы с зажженными пучками просмоленной шерсти. Никто не спал в эту ночь; воины сжимали оружие, каждоминутно готовые к бою, женщины продолжали таскать камни. Тропами в потемках пробирались гонцы. Предупрежденные пастухи готовились с первыми проблесками зари начать отводить стада в горы.

Ночь прошла спокойно: то ли плосколицые ночью не воевали, то ли не решились на нападение в плохо знакомой местности. Костров врага не было видно — вероятно, плосколицые, боясь ночной вылазки, отошли с темнотой глубже в лес. Зато с рассветом они вышли из леса в количестве многих сотен.

Широко разойдясь вначале, медленно, как бы в нерешительности поднимаясь к проходу, плосколицые скучивались плотной темной массой. Теперь каждый мог хорошо рассмотреть врагов. Низкорослые, темноволосые, одетые в длинные, ниже колен, кожаные рубахи, у многих прихотливо расшитые и отороченные мехом, обутые в толстую, пропитанную жиром кожу, в которой равно удобно ходить по болотам и карабкаться на скалы, плосколицые, по разумению людей Земли, были вооружены как попало и чем попало. Бывалые воины качали головами, глядя на копья с наконечниками из обточенного кремня или рога, на костяные гарпуны, на палицы, каждая из которых являла собой палку с сидящим на конце просверленным булыжником, даже на дубины, простые и с вбитыми в комель осколками халцедона. Лишь первые ряды прикрывались небольшими щитами, обтянутыми кожей морского зверя и без блях.

Иные из молодых бойцов, почуяв во вчерашней сшибке слабость чужого оружия, кричали во всеуслышанье: быть плосколицым битыми! Те, кто постарше и поопытней, хмурились, растолковывая глупым: сильная числом орда может справиться с оружными одним дрекольем, была бы нужда. Одно спасение — узость ущелья…

Лучников среди врагов почти не оказалось, зато позади темной массы плосколицых три-четыре десятка воинов заранее раскручивали ременные пращи — готовились бить через головы своих. Там же надоедливо дребезжал бубен: явно чародеи плосколицых призывали на помощь духов болот.

Растак не стал тратить время на попытки вступить в переговоры. Если бы люди с востока пришли не с войной, их послы явились бы первыми, еще вчера. С дарами, а не с оружием. Нет, Растак ни за что не позволил бы и послам ступить на землю своего народа. Переговорить на ничейной земле — да. Согласился бы. За подарок указать пришельцам удобный путь в земли соседей — тоже да. Но это совсем иное дело.

Гнев туманил голову вождя. Будь врагов меньше, он приказал бы атаковать и повел бы воинов сам. Любой воин Земли легко одолеет в открытой схватке двоих, даже троих плосколицых. Но если врагов десятеро на одного и вдобавок в лесу может ждать засада — сиди за завалом и не подставляй без нужды голову.

Растак скрипел зубами от ярости.

В полете стрелы перед валом плосколицые на миг замерли. И вдруг — огласив горы воем, ринулись на штурм все разом.

Ударили тетивы, навстречу врагам скользнули стрелы. Стрелки били уверенно, на выбор. Щиты плосколицых оказались плохой защитой — десятки чужаков остались лежать на подъеме, прежде чем воющая толпа с разбегу втиснулась в проход между скалами и темной волной хлынула на ощетиненный копьями вал.

Сшиблись. С воем, с ревом, в котором уже никто не слышал ни бубна чужого чародея, ни команд вождя, ни собственного крика. С неслышным визгом твердая кованая медь скользила по камню, копье, находя тело врага, выдергивалось прежде, чем раненый успевал схватиться руками за древко, и, пока топор товарища довершал начатое, жадно искало новую цель. Били булавой; сойдясь вплотную, резались ножами. Со скал, куда Растак с утра отправил часть женщин и подростков, на головы плосколицых летели камни и дротики, пущенные неумело, но смертоносные вот так — сверху, в сумасшедшую толчею в узости прохода. С оглушительным треском накренилось и ухнуло вниз со скалы подрубленное дерево.

Ни один из плосколицых не ступил за вал. В короткой ответной вылазке воины Земли перекололи отползавших раненых, повыдергали из трупов стрелы, подобрали оружие. Хоть и плох боевой снаряд чужаков — оставлять врагу не годится, а запас рук не оттянет.

Убитых плосколицых насчитали до сотни, но и своим досталось. Бойцы, в горячке боя не заметившие ран, спешили к травницам или перевязывали себя сами — приматывали ремешками бересту с жевком горькой ивовой коры. Кто-то из старух выл над покойником. Растак сосчитал взрослых мужчин, способных держать оружие. Сотня и еще двенадцать, включая запасной отряд. Все ли здесь? Нет, не все. Нет пастухов при стадах, нет сберегаемых от всякой напасти мастеров-плавильщиков, нет еще пуще сберегаемого старого чародея Скарра с учениками — внуком и правнуком, нет часового у невидимой Двери. Нет охотников, ушедших на восход, и не будет: если кто-то из них и не попался орде, в долину ему сейчас все равно нет дороги.

Женщины, подростки. Их вдвое больше, чем воинов. Многие из них сегодня в первый раз взяли в руки оружие мужчин, и многие — в последний.

Плосколицые копились у леса. Кричали и выли они по-прежнему, но изменили тактику. Не меньше двух сотен чужаков, вооруженных только пращами и запасом камней в кожаных поясных мешках, внезапным броском достигли удобного рубежа для обстрела. Почти не понеся потерь, они успели развернуться широкой цепью перед проходом и раскрутить пращи. Жужжащий рой камней вынудил лучников попрятаться за вал, и сейчас же часть пращников переключилась на скалы, заставив защитников укрыться кто куда. Без крика сорвалось с кручи женское тело с разбитой камнем головой. Кто-то вопил от боли, баюкая раздробленную кисть.

Обстрел продолжался ровно столько, сколько понадобилось орде, чтобы приблизиться вплотную. Схватка показалась долгой, как жизнь. На гребне вала враг мог сражаться только равным числом, но место убитых врагов тотчас замещалось живыми. Был момент, когда вал был прорван посередине, и Растак в отчаянии швырнул в бой запасной отряд — десяток лучших воинов, вооруженных топорами и короткими мечами из особой меди, сплавленной с драгоценными добавками, что иногда с большим трудом удается выменять у дальних людей с юга. Женщины, визжа, по двое и по трое набрасывались на скатившегося с вала чужака и, не давая опомниться, метили камнем в лицо, рвали чем придется, навалившись, топили в подпруженном валом ручье. Плосколицые отступили и на этот раз.

Солнце уже припекало вовсю, когда начали возвращаться гонцы, отправленные Растаком за помощью к соседям. Племя Выдры отказало в помощи, напомнив о прошлых обидах. Вождь племени Соболя не удостоил посланца ответом. Вождь Медведей обещал помочь, но медлил, ссылаясь на необходимость держать границу с крысохвостыми. От многочисленных людей Вепря, живущих на закат и полуночь, пришло всего полтора десятка бойцов, очень похожих на соглядатаев: насколько велика беда соседей и не пора ли ударить в спину? Но сейчас каждый человек был на счету, и Растак, хоть и потемнел лицом, не отослал назад жалкую подачку.

Лишь после того, как солнце упало за Двуглавую, стало понятно, почему враги до самого заката не решились на новое нападение. Шарили у подножья Плешивой, малыми силами пытались вскарабкаться на Полуденную и отступили, увидев высланный Растаком отряд, — но на штурм вала не шли. В сумерках редколесье зашевелилось — к плосколицым подошло новое подкрепление. Дозорные на вершинах гор доносили, что видели не только толпы воинов, но и множество детей и женщин, а одному из них будто бы удалось разглядеть вдалеке за лесом небольшое оленье стадо.

Это было уже серьезно. Не привычный грабительский набег — переселение целого племени, а то и союза племен, гонимого неведомой бедой. Сила страшная. Вряд ли плосколицым понравятся горы, им нужны оленьи пастбища. Согнав с привычных мест людей Земли, Медведя и Вепря, они не задержатся здесь — потоптав посевы, уничтожив запасы, сожрав овец и коз, пройдут дальше на закат, погонят стада оленей туда, где пояс гор мало-помалу понижается, а потом кончается вовсе. Там обширные, пригодные для пастбищ равнины, леса, болота, медленные реки в топких берегах. На закате живут племена одного языка с людьми Земли, но ведущие свой род от разных предков: Бобра, Горностая, Ястреба. Есть и не помнящие родства, приносящие жертвы Солнцу или деревянным богам, а то и просто деревьям, битым огнем с неба.

С десяток рабов из тех, кто по отдаленности родных мест посчитал для себя более выгодным ждать конца рабского срока, нежели бедствовать в бегах, согласились взять в руки оружие в обмен на свободу, место у очага и голос в делах людей Земли. Их Растак поставил на вал, заткнув самые опасные бреши в обороне. Небольшие отряды испытанных бойцов перехватили удобные пути подъема на Плешивую и Полуденную.

Только утром вождь понял, что ошибался, предполагая отбиться своими силами. С рассветом малая, но все равно намного превышающая числом защитников часть врагов ринулась на вал, один отряд попытал счастья на Плешивой и немедленно отступил перед горсткой защитников и опасной кручей; большая же часть атаковала Полуденную. Не слишком яростно, скорее осторожно, даже медлительно взбирались отряды врагов на поросший редким сосняком склон. Нащупав уязвимое место, не спешили, опасаясь ловушек, высылали вперед пращников, не желая нести ненужных потерь, — но все-таки поднимались. Медленно. Неуклонно. Страшно.

Растак неслышно стонал. Большая сила ломала малую. Сколько людей можно снять с вала и послать в помощь малому отряду, отжимаемому к вершине Полуденной? Десяток, два? Не поможет. Воинов, как всегда, хватило бы на войну с соседями, но не с тысячной ордой. Куда там! Вал в ущелье еще можно защищать, наполовину силами женщин и подростков, — но как помешать плосколицым перевалить через не такую уж высокую и куда менее крутую, чем хотелось бы, гору? Нет людей, и врага не отбросить — можно лишь задержать. Ненадолго. Еще до полудня орда, истребив стойких, обратив в бегство малодушных, ворвется в долину… если только старый бессердечный чародей Скарр, упрямо не обращавший вчера внимания на многозначительные взгляды вождя, а сегодня все понявший сам и поспешивший за помощью, не успеет открыть Дверь…

Глава 3

Когда Глагола творческая сила

Толпы миров воззвала из ночи…

А.К. Толстой

В пологом, продутом ветрами распадке меж вершин Двуглавой маялся часовой. Не дожидаясь знака удалиться, он торопливо махнул поклон старику и, отбежав шагов на сто, повернулся спиной. Не дело простому воину смотреть на колдовство, рассерженный чародей может наслать порчу — потом умаешься валяться в ногах, вымаливая прощение.

— Ступай-ка вон туда, — сказал старик мальчику. — Вдвоем быстрее.

Два прутика — ивовый и ореховый, — выбранные по приметам, известным только чародеям, срезанные где надо и как надо, с молитвой древяницам, без которой из куска дерева сразу уйдет сила, указали направление. Там, где сошлись старик и мальчик, старик клюкой очертил круг. Любой человек Земли знает: Дверь стоит и не стоит на месте — не выходя за пределы пространства в сотню-другую шагов, она медленно и прихотливо блуждает по известному только ей, никогда не повторяющемуся пути.

— Смотри, Юмми, смотри внимательно, — сказал старик. — Может быть, и тебе когда-нибудь придется открывать Дверь. Хотя было бы лучше, если бы не пришлось… Подержи-ка клюку…

Выбрав себе место подле отмеченного круга, он воздел к небу четырехпалые руки и нараспев прочел заклинание. Подростку показалось, что воздух над кругом всколыхнулся, но ничего не произошло. Поморщившись, старик сдвинулся чуть вбок. Вторая попытка принесла удачу: с последним словом заклинания воздух над очерченным кругом задрожал, как над костром из сухих дров. Через несколько мгновений ожидания в круге появился человек. Не вошел в круг — возник в нем как бы из ничего, из дрожания воздуха. Он походил на отражение в чистой воде, подернутой рябью. Глаза уставали смотреть на него. Длинный посох в руках человека прихотливо извивался и изламывался, так что Юмми не сразу понял: не посох он держит — копье. Значит, воин… Понятно: в том мире место, где блуждает невидимая Дверь, тоже охраняется воинами, не чародею же стоять там на страже.

— Я зову Ханни, — сказал старик. — Пусть придет на зов.

— Ханни не придет, — глуховато, с нездешним выговором ответил воин. — Ханни болен, душа его бьется, как птица в силке. Духи воздуха гневаются на наш народ.

— Значит, мне нужен его старший ученик.

— Учеников Ханни нет, — возразил воин. — К нам пришел мор, много людей умерло. Твоему племени нужна помощь?

— Да. В плохой год беда приходит ко многим.

— У нас еще есть воины, но подумай: не окажется ли наш мор хуже вашей беды?

— Ты прав, — согласился старик. — Передай Ханни, что я желаю ему поправиться. Прощай.

Он опустил руки, закрывая Дверь. Воин исчез. Старик снял с плеч накидку из рысьей шкуры, сунул мальчику:

— Спрячь в котомку.

— Зачем, дедушка? — спросил мальчик.

— Попросим помощи в мире людей Рыси. Тот, кто просит, не должен оскорблять.

На этот раз пришлось ждать довольно долго. Наконец в дрожании воздуха появился мужчина и, издав возглас удивления, не раздумывая шагнул из круга. Чужой чародей был еще не старым мужчиной и тоже опирался не на клюку, а на копье, как воин. Куцый рысий хвост красовался на узорчатом древке копья. Узкий кожаный шнурок, перехвативший у лба черные, с едва заметной проседью волосы чужака, был украшен подвесками из рысьих клыков. Такие же клыки были нашиты на ожерелье чародея.

Вслед за чужим впорхнул, кружась, желтый осиновый лист и улетел, подхваченный ветром, — в мире Рыси была осень.

Старик остался стоять с поднятыми руками. Шагнуть без слов из мира в мир в ответ на зов — знак доверия и подтверждения Договора, а вот захлопнуть Дверь за спиной гостя — не оскорбление, но невежливость, для просителя недопустимая.

Не стоило сейчас и тешить праздное любопытство: почему с той стороны Двери оказался сам кудесник, а не простой воин? Ждал, что ли? А может быть, оставаясь невидимым, подглядывал в чужой мир, на что способны немногие? Не спросишь, а спросишь — не ответит. К тому же Договором это не запрещено…

— Мира и удачи тебе, Скарр, — отрывисто приветствовал старика чужак. Он словно бы выплевывал слова, как принято в мире Рыси. — О-хо! Давно мы с тобой не виделись. Кто это с тобой — новый ученик?

— Мира и удачи тебе и твоему роду, Шанги, — отозвался старик. — Не сердись на меня за то, что я явился некстати — беда не выбирает времени. Я пришел просить о помощи.

— Ты знаешь Договор, — возразил чужой чародей. — Не знаю, что у вас за беда, но если твое племя в силах справиться само, мне нечего тебе сказать. Кстати, в прошлый раз мы вам помогли, а не наоборот.

— Я помню. Это было давно. Мой народ всегда готов заплатить долг.

— Даже ценой нарушения Договора? — полюбопытствовал чужак. — Скажем, я попрошу воинов для похода на соседей. Дашь? Уговоришь вождя?

— Нет, — твердо ответил старик. — Ты тоже знаешь Договор. К чему твои вопросы? Не нам нарушать то, что установлено предками.

Чужак хмыкнул, коротко кивнул, соглашаясь, поскреб пятерней в голове над кожаным шнурком — очевидно, он не считал обязательным напускать на себя важность перед знакомым чародеем из чужого мира — и сразу посерьезнел.

— Какая беда пришла к вам, Скарр? Говори. Мои уши открыты.

Выслушав краткий рассказ, он задумался всего на мгновение. Затем коротко бросил:

— Сотня воинов Рыси. Ждите.

— Не мало ли, Шанги? — осторожно возразил Скарр. — Не отстоим долину.

Шанги рассмеялся.

— Чудишь, старик. Что я, долины вашей не знаю? У нас точно такая же. Кто бы ни шел на вас, сотни бойцов в помощь вам хватит. Ждите!

Он шагнул в круг и исчез в дрожании воздуха. Старик остался стоять с поднятыми руками.

Ждать. А орда плосколицых, тесня горстку защитников, все выше взбирается на Полуденную, скоро выйдет на гребень, неудержимой лавиной скатится с гор в долину, в тыл изнемогающим защитникам вала… Ждать…

Слабая попытка провести Шанги не удалась. Сотня воинов — хорошая помощь. Хватит, чтобы сделать оборону крепче меди и заставить врагов отступить восвояси, а большего и не надо, как бы ни горели жаждой мщения сердца людей Земли. Затевать ради мести ответный поход, хотя бы и соединив боевую силу нескольких племен, — безумие. Войско потонет в болотах, где плосколицые у себя дома. Это должен понять и Растак, хотя ему будет нелегко отказаться от мысли перетопить чужаков в Матери Рек. Вождь останется недоволен…

Что ж, пусть.

— Дедушка! — позвал Юмми. — Ты устал? Давай я подержу Дверь.

Скарр хотел было прикрикнуть — но смолчал. Не стал и сердиться. Что правда, то правда, устал.

Он подвинулся, освобождая место.

— Чувствуешь ее?

— Чувствую.

— Держишь?

— Держу, дедушка.

— Смотри не упусти.

Он присел на валун и, едва сдержав стон мучительного наслаждения, растер онемевшие, как чурки, дряблые предплечья. Старость… Только чародеи да иногда бабки-травницы доживают до таких лет. Нет права уйти сейчас, надо ждать. Надо добиться, чтобы племя назвало преемником Юмми, а не дурака Ер-Нана. Юмми справится. Вон как держит Дверь — легко, уверенно. Не всякий так сумеет. В руках неумелого чародея Дверь становится тяжелой, как валун, скользкой, как жир.

— Деда! А почему соседних миров семь?

Старик хмыкнул.

— А сколько тебе надо? Мир Солнца, где чародеем Ханни, — раз. Мир Рыси — два. Есть еще миры, где в нашей долине живут люди Зубра и Выхухоли, — уже четыре. Мир, где люди ведут род от Большой Рыбы, — пять. Дикий мир — шесть. Там не знают Договора. И, конечно, Запретный мир. Семь. Ты Дверь-то держи!.. Всего тридцать девять миров, каждый из них, кроме окраинных, соприкасается с семью другими. Два мира дикие, два пустые, там жить нельзя, три мертвых мира, Запретный мир…

— Я знаю, дедушка. Но почему семь миров? Не два, не четыре, не шесть? Не сходится. Я уж и рисовала, и из глины лепила…

— Лепил! — рявкнул Скарр. Он с беспокойством покосился на торчащую в отдалении фигуру часового, но тот, похоже, ничего не слышал.

Дрожащий воздух всколыхнулся, но Юмми удалось удержать Дверь.

— Лепил. Рисовал. Он, а не она. Я помню.

— Вот и не забывай, что ты не девка.

Юмми вздохнула. Как все-таки надоело притворяться мальчишкой! А старик вновь с беспокойством подумал о преемнике. Хорошо еще, что чародеи живут на отшибе — в деревне не удалось бы сохранить тайну. Дождаться бы только времени, когда Юмми торжественно, при всем племени отсекут мизинцы на Священном камне и он, Скарр, коснется ее лба, передавая магическую силу. Пусть потом выяснится, что она девушка! Соплеменники пошумят и успокоятся. Говорят, женщины-чародейки бывали и прежде. Правда, давно, много поколений назад — но бывали же! Недовольным останется лишь Ер-Нан… он знает тайну, но по глупости не берет племянницу в расчет. Пока не берет…

Из круга стремительно вышел воин, вскинул руку в небрежном приветствии. За ним выскочил второй, и еще один, и еще… Воины Рыси — опытные и новички, спокойные и нетерпеливые, вооруженные копьями, легкими дротиками, луками, короткими медными мечами, топорами-насадками на гнутых рукоятях, прикрытые щитами с изображениями оскаленной рысьей морды и боевыми рубахами из двойной кожи, — не тратя лишних слов растянулись цепочкой по тропе и сразу перешли на походный бег. Вслед за ними из дрожащего воздуха появился Шанги.

— Доволен, Скарр?

Старик попытался встать — ноги не послушались. Поклонился сидя.

— Добрые духи да не покинут твой народ в трудный час…

— Две трети добычи наши, не забудь. Таков Договор.

— Я помню… Ты останешься посмотреть?

Шанги покачал головой.

— Племя не должно оставаться без чародея и часа. Быть может, потом, когда я стану стар, как ты… Прощай! — он шагнул в круг и исчез.

— Мира и удачи тебе, Шанги.

Кряхтя, Скарр поднялся. Вряд ли Шанги успел услышать слова обязательной вежливости — но неважно. Не вредно повторить их и потом, когда воины Рыси отправятся назад в свой мир. Искренние слова от сердца или ничего не значащая любезность — какая разница? Невесомая добавка к тому, что унесут на плечах чужие воины.

Две трети всей добычи — это очень много, обидно много. И как мало, если подумать, что это — плата за жизнь родного племени.

Все равно воины будут ворчать, подумал старик.

Ну и пусть.

Теперь можно было ни о чем не беспокоиться, хотя бы до завтра. С помощью воинов Рыси люди Земли отбросят врага. Безразлично, куда направится орда с востока — откатится за Мать Рек или обрушится на людей Выдры, заставив ИХ просить помощи. Когда минует опасность, Скарр вновь откроет Дверь, чтобы нагруженные добычей, отяжелевшие от обильного угощения союзники могли уйти к своим.

— Можно мне самой… самому закрыть Дверь, деда? — спросила Юмми.

— Нет. Я сам.

Закрыв Дверь, старик не уронил руки. Он обхватил ими голову, раскачиваясь и мыча. Юмми коснулась его рукава.

— Что-нибудь не так, дедушка? Мне кажется, я что-то почувствовала, когда держала Дверь. Что-то… чужое.

Скарр с шумом выдохнул и обмяк. Молча сел на камень. Пульсировала синяя жилка на виске. Пронизывал ветер — и все же струйка пота чертила извилистый след по дряблой, изборожденной морщинами шее.

— Не молчи, дедушка. Ну пожалуйста! Что случилось?

— Я ошибся, Юмми, — глухо сказал старик. — Мне нельзя было так спешить. Я открыл не одну Дверь, а две… Возможно, даже три. Такое иногда случается, очень редко… не уследить простительно лишь сильному, но неопытному чародею, никак не мне. Я стар, я устал… Вторая Дверь открылась где-то недалеко отсюда, может быть, у людей Лося или Волка. И открылась она в Запретный мир. Мне кажется, кто-то проник оттуда к нам, я это чувствую.

Юмми тихонько ахнула.

— Пойдем, Юмми. — Опираясь на клюку, старик с натугой поднялся на ноги. — Сегодня Дверь больше не понадобится, нечего тут мерзнуть. Что случилось, то случилось, теперь мы должны подумать, что нам делать. И я должен предупредить Растака…

Глава 4

Милый гость, вдали родного края

Осужден ты чахнуть и завять…

А.К. Толстой

Упасть с девятого этажа строящегося дома можно всяко: на бетон, на арматуру, на рельс подъемного крана. При некотором везении можно сверзиться просто в сугроб — тогда, может быть, не сразу свезут в морг, а какое-то время подержат в больнице. Витюня никак не ожидал кубарем покатиться по каменистой осыпи. Собственно говоря, он вообще ничего не ожидал, поскольку не успел испугаться. Всякому известно, что для испуга требуется время. Притом желательно провести его не в вольном полете, а в спокойной, вдумчивой обстановке — например, сидя в кресле с банкой пива в руках, вспомнить, как летел, икнуть и поежиться от холода в животе.

Удар был чувствительный, но терпимый. Подняв тучу пыли, увлекая за собой потоки щебня, песка и вырванные по дороге кусты, Витюня докатился до низа осыпи и, подняв фонтан брызг, приводнился в речке.

Вода попала в нос, и без того полный пыли. Витюня чихнул, забулькал и забарахтался. Как ни странно, он был жив. Но странности этим не исчерпывались.

Неширокая быстрая речка, заведомо переоценив свои возможности, старалась утопить, да не на того напала. Нащупав каменистое дно, Витюня косолапо выбрался на берег, подобрал севшую на мель ушанку, отряхнулся и осмотрел себя с неудовольствием. Ссадины — ерунда. Заживут. А вот одежда… Штаны у печки просохнут быстро, не ватные, зато телогрейку придется сушить суток трое. Витюня посопел. Идти в бытовку греться и переодеваться в сухое — полбеды, опять же не вредно принять в целях поправки здоровья внеочередной стопарь, — а вот как объяснить Луноходу-Мамыкину необходимость выдачи, пусть на время, новой телогрейки? Он из-за этой-то в свое время едва не удавился, жмот.

Да, а где, собственно, бытовка? И где Луноход? А Агапыч? Где вообще все?

Витюня задрал голову. Ожидаемой стрелы крана наверху не оказалось. Там было просто небо. Голубое. И ощутимо пригревало солнышко.

Да что, блин, происходит? Ну, люди не столбы, могли уйти. А стройка-то где? И почему лето?

Не сомневаясь, что глупое недоразумение вот-вот выяснится, Витюня стащил с ноги валенок, вылил воду и замер в настороженном недоумении.

Сверху, прыгая по осыпи на манер архара, к нему спускался странный человек: нечто среднее между киношным Чингачгуком в исполнении Гойко Митича и типичным идиотом из Нескучного сада — странного места поблизости от родного вуза, где юркие волосатые личности, в большинстве вполне половозрелые, роятся на полянах по четвергам, машут дрекольем, ноют песни под гитарное бряцанье и размножаются, похоже, прямым делением. Во всяком случае, их количество растет ненормальными темпами…

Патлатый. Одет в шкуры, а ноги голые. Юмор, значит, в коротких штанишках. Обут в какую-то фигню. С дрыном в руках. Вместо шапки на голове странного субъекта красовалась оскаленная волчья морда, похожая на чучело из охотничьего магазина.

Витюня ухмыльнулся. Типчик был тот еще. Этот, как его… Калиостр… нет, Калидор. Точно, Шварц его играл. Свой дрын — длинную жердь с острым, явно металлическим наконечником, по разумению Витюни, изображающую копье, субъект держал наперевес.

На всякий случай Витюня подобрал лом.

Оказавшись в пяти шагах, типчик с дрыном в руках и волчьей харей на макушке скорчил злобную рожу и прорычал:

— Ышари найза хухын ухма здай!

— Сам мастдай, — обиделся Витюня. — Вали отсюда. Э, стой! Чо тут у вас, ролевка?

— Здай кышун ухара! — и типчик кинулся на Витюню.

Шуток Витюня не любил. Поэтому сторонился Шурки Подойникова, бывшего соседа по общаге и завсегдатая Нескучного. Если у Шурки на языке не проблемы каких-то до головной боли непонятных эльфов и орков, то непременно хохмы. Не бить же его, в самом деле, а стоять пнем, глядя, как приятели ухохатываются над его непонятными подколками в адрес Витюни, — тоже удовольствие маленькое. Выручила Светка, сообщив по секрету, что Шурка, победитель многих схваток на мечах, как алюминиевых, так и сработанных из лыж и хоккейных клюшек, с гордостью носящий имя Торин, начинает беситься, когда его именуют Торином Двузначным, намекая, очевидно, на распространенность этой клички. И Шурка примолк. Нет уж, ну их на фиг, шуточки, без них спокойнее. А такие шуточки — тем более.

Все это Витюня додумал уже потом. Рефлексы оказались быстрее. Он подался вбок, но все же недостаточно быстро, поэтому наконечник дрына-копья, не задев кожу, застрял в телогрейке. Типчик что-то рычал и тянул на себя. Витюня крякнул, воткнул в землю лом, ухватился обеими руками за древко и, без натуги оторвав от земли заигравшегося идиота, несильно приложил его об осыпь. Типчик пискнул. Для пущей гарантии Витюня сел на него верхом. Типчик взвыл.

— Телагу испортил, гад, — задумчиво сказал Витюня, вынув копье и рассматривая выдранный из бока клок с торчащим шматком мокрой серой ваты. Теперь Луноход точно разорется.

Да, а где он, Луноход?

Осыпь на склоне горы была решительно незнакома. Гора напротив — тоже. Берег как-то не очень напоминал Нескучный сад. Речка? Нет, точно не Москва-река. И даже не Яуза. Да и как можно, упав на Таганской улице зимой, приземлиться в Нескучном саду летом?..

Дальний пригород? Наверно, очень дальний.

Все равно ничего не понятно.

Витюня осмотрел наконечник копья. Не алюминий, точно. Если только дюраль не скрыт под какой-нибудь гальваникой. Медь или, скорее, сплав. В цветных металлах Витюня был не силен.

Он поискал и нашел за поясом пленника топорик с лезвием из того же материала на ладном, удобном топорище.

— Слышь, Виннету! Ты кто — гном или этот… как их… урка, орка?

Нечленораздельно шипя, пленник сучил ногами, пытаясь выползти из-под Витюни. Это ему не удавалось.

— Ты чо, чувак, псих? Заигрался?

Чуть придушенное, но злобное рычание было ему ответом. Пожав плечами, Витюня стянул с ноги второй валенок и вылил воду на голову упрямца.

— Русским языком с тобой разговариваю, блин. Шурку Подойникова не знаешь где найти? Он тут Торин Двузначный.

— Ы-ы-ы… — мычал пленник. — Шугай кышун найза…

— Ну и козел, — неуверенно сообщил Витюня. — По-человечески можешь?

— Ы-ыы-ы…

— Дебил, — с огорчением определил Витюня. — Олигохрен… или френ? Заигрался, блин, точно. Так ты имей в виду: я не в игре. Ну что, отпустить тебя или как?

Упрямец продолжал дергаться.

— Отпущу, — решил Витюня. — Только вот что… — Не вставая с пленника, он перебросил через речку копье и топорик. Затем поднялся на ноги. — Вот так. Уж извини. Да, где тут ваш главный? Не проводишь?

Оказавшись на свободе, пленник повел себя странно: быстро-быстро побежал на четвереньках вверх по осыпи. Добравшись до первого дерева на склоне, тявкнул что-то невразумительное и исчез в лесу.

«Не проводит», — понял Витюня.

Он выжал телогрейку и расстелил ее на камнях. То же самое сделал со свитером, рубашкой и заскорузлыми рукавицами. Один валенок повесил на воткнутый в берег лом, другой положил просто так. Штаны снимать не стал — сами высохнут.

Мысли, как всегда, приходили в голову позже, чем следует. Надо было спросить у психа, где тут автобусная остановка. Или деревня какая-нибудь. Вроде бы Шурка говорил, что ролевики не забираются очень далеко от цивилизации. Или все же забираются?

Витюня еще раз оглядел решительно незнакомый пейзаж. Н-да. Не Подмосковье, пожалуй. Горы. Не чересчур высокие, но все-таки скорее горы, нежели холмы. С лесом. Урал? Карпаты? Эти… как их… увалы какие-нибудь?

Но почему?!!

«Сплю, что ли?» — подумал он, но щипать себя не стал. Ни одной бабы не видно — значит, не сон. Не бывает таких снов.

Какой урод здесь шутки шутит?

Витюня начал сердиться. До правильной медленной злости, какая нужна перед подходом к штанге, было еще далеко, но все-таки…

«А может, я помер?!»

О загробной жизни Витюня имел самые туманные представления. Нет, не похоже. Он ощупал себя. Свежие ссадины были на месте. Побаливал бок — последствие падения на осыпь. Синяк будет.

Значит, жив?

Допустим.

Жив — это уже хорошо. Это главное. Остальное приложится.

Утешившись этой мыслью, Витюня успокоился и уже беззлобно подумал, что неплохо было бы приподнять этого шутника одной рукой, да и потрясти слегка за шкирку… В назидание другим шутникам, буде они объявятся.

Штаны мало-помалу просыхали, валенки и носки тоже. Крупная стрекоза присела отдохнуть на валенок, трепеща слюдяными с прожилками крылышками. Солнце грело ну совершенно по-летнему. Хотя, пожалуй, стояло еще не совсем лето: ольховый куст, нависший над речкой у края осыпи, только-только оделся зеленым майским дымком. Точно так же вели себя лиственницы на том берегу — в породе деревьев сомневаться не приходилось. Уже хорошо, что не кактусы…

Сибирь, что ли?

Может, и Сибирь: где только нет этих… чокнутых с дрекольем. А что, если, например, Канада?

На лбу Витюни, обозначая работу мысли, собрались крупные складки. Сразу заболела голова. Леса в Канаде точно есть, не зря же на карте мира эта страна выкрашена зеленым, — а вот горы? Сказать по правде, в Канаду здравомыслящему Витюне не очень-то хотелось. То есть хотелось, но лишь по собственной воле и вдобавок не теперь и не так. Во-первых, хорошо бы знать канадский язык (в существовании такого языка Витюня был убежден), во-вторых, непонятно, как выбираться домой, а в-третьих, аборигены здесь странные, ей-ей.

Витюня попытался вспомнить все, что знал об индейцах, но, вспомнив только «хуг» и «хау, я все сказал», прекратил это занятие как бесплодное. Ну ее совсем, эту Канаду, если и там водятся придурки с дрекольем. Лучше уж по-прежнему считать, что здесь эти… увалы.

С одной стороны, было неясно, кому бить морду за подобные шуточки. К тому же, как большинство тяжеловесов, Витюня не любил драк. С другой стороны, надо было на что-то решиться — не сидеть же здесь сиднем, ожидая неизвестно чего. Может, дорога с автобусным сообщением проходит в каком-нибудь километре отсюда и лишь шум реки мешает ее услышать?

Поразмыслив, Витюня решил для начала подняться на возвышенность и осмотреть окрестности. Толстые шерстяные носки, конечно, еще не просохли, не говоря уже о валенках и телогрейке, но он решил не обращать внимания на подобные мелочи. Правда, ноги чувствовали себя не слишком уютно, а мокрая телогрейка с выдранным клоком висела на плечах, как верига. Ушанку пришлось нести в руке, свободной от лома.

Обойдя осыпь, Витюня нашел более удобный подъем и минут через десять уже стоял на вершине горушки, обозревая окружающую местность в просветы между стволами сосен. Изумленному взору открылась панорама решительно безлюдная. Поросшие лесом горы и холмы без каких-либо признаков человеческого жилья, куда ни кинь взгляд, — это, в сущности, еще полбеды. Гораздо хуже, что Витюня, никогда не жаловавшийся на слабое зрение, сколько ни вглядывался, нигде не сумел различить ни одной дороги, ни одной мачты ЛЭП, не говоря уже о какой-нибудь заметной за десятки километров коптящей трубе! И воздух — воздух здесь был упоительный, кристальной свежести, черт бы ее побрал. А люди? Люди-то где?.. Нет, один встретился, но и тот был ненормальный…

Ненормальный или нет — люди здесь есть. А коли так, надо их найти.

Спустившись, Витюня двинулся берегом реки вниз по течению. Мысль работала так, как ей не приходилось работать и на зачете у доцента Колобанова. Временами Витюня зачерпывал горстью воду, студил лоб и укреплялся в принятом решении. Разумеется, это была правильная идея — пойти вдоль реки. Где реки, там и мосты, а где мосты, там дороги. Шоссейные или железные — все равно. А где дороги, там… Некоторое время Витюня не мог сформулировать продолжение логической прямой. Да… Где дороги — там транспорт. И еще эти… населенные пункты. А где есть населенные пункты, там, может быть, удастся получить ответ на вопрос: как его сюда занесло?

Довязав до конца логическую цепочку и просветлев лицом, Витюня принялся насвистывать, на ходу отгибая ломом ветки ольховника, норовящие хлестнуть по лицу. В зарослях по-весеннему оголтело свистели птицы неизвестных Витюне пород, предположительно соловьи. Путь, признаться, был довольно-таки неудобен: приходилось то ломиться сквозь чащобы, то карабкаться по прибрежным кручам, то перепрыгивать через ручьи, а иные притоки переходить вброд, всякий раз разуваясь и закатывая штаны. Затем горушки по берегам стали пониже, лес на них погуще, а вдоль берега пошла удобная песчано-галечная полоса. На ней-то Витюня остановился, озадаченный, и почесал ломом за ухом.

Не более чем шагах в ста впереди, на весело шумящем галечном перекате, посередине реки стоял по брюхо в воде здоровенный бурый медведь и, как видно, выжидал неосторожную рыбу.

Бред…

На всякий случай Витюня попятился. Остро захотелось ущипнуть себя, но уже и без щипков стало ясно, что это не сон и не наваждение, а натуральный хищник. И когда зверь вдруг посмотрел в сторону Витюни, помотал башкой и рявкнул, на миг заглушив шум переката, Витюня начал отступать, держа лом наперевес, как копье, и жалея, что торец примитивного орудия не заточен до копейной остроты. Ладно… Кинется — получит по лбу. Можно ли убить медведя ударом лома по черепу? Витюня не знал.

Медведь не напал. Витюня влез спиной в ольховник и затрещал кустами, проламываясь наугад. Мысли тяжеловесно прыгали, и отдавалось в голове. Это как же, а? Безлюдье… Буйный псих с копьем и медным топором… Выдранный наконечником копья клок ваты… Теперь медведь…

«Антракт, негодяи!» — загремели полузабытые слова из книги, которую Витюня читал когда-то давно, а может быть, и не читал вовсе. Но именно эти слова кто-то отчаянно крикнул внутри его. И совершенно напрасно: никакого антракта не последовало, а бредовая явь по-прежнему не выказывала никакого желания обернуться сном или галлюцинацией.

— Да что ж это? — недоуменно пробубнил Витюня, не замечая стремительной модификации своего природного баса в ломкий обиженный тенор. — Это что, все вот это — всерьез?!.

Глава 5

Кому чару пити?

Кому выпивати?

А.К. Толстой.

Помощь пришла вовремя, именно в тот шаткий, страшный, как нависший над головою качающийся валун, момент, когда почти истративший запас стрел, оттесненный к самой вершине, истребленный наполовину отряд защитников Полуденной горы — воинов, подростков, женщин — дрогнул под градом летящих из пращей булыжников, когда сердце каждого сжалось в ледяной комок и меньшинство готовилось принять на вершине последний безнадежный бой, большинству же оставались мгновения, чтобы окончательно и бесповоротно пасть духом и обратиться в бегство, открывая врагу путь в долину. Есть предел человеческих сил, и предел этот был достигнут сейчас, когда сбоку в плосколицых ударила дружная стая стрел и сотня воинов Рыси скатилась нападающим во фланг. Страшный и мерзкий для уха людей Земли боевой клич покровительницы рода Рыси, вылетевший разом из сотни глоток, заглушил все. И немедленно, отбросив в сторону мешающие луки, отряд союзников стремительно атаковал плосколицых, прежде чем те успели развернуть линию пращников против нового противника.

Нет ничего проще, чем превратить трусов в храбрецов, а испытанных смельчаков, напротив, сделать малодушными. Для этого надо только выбрать тот, чаще всего единственный, миг в битве, когда медная стрелка весов дрожит, не в силах склониться в сторону той или другой чаши, и легкая, невесомая пушинка решает, какой чаше опуститься, а какой взлететь вверх.

Промедли союзники несколько лишних мгновений — и враг, численно превосходящий атакующих во много раз, успел бы, опомнившись, встретить атаку градом камней и слитным ударом воющей толпы, способной, не считаясь с потерями, задавить любой отряд просто своей численностью. Но молниеносная атака разом опрокинула фланг, и вооруженная, не знающая строя, но грозная толпа врагов в одно мгновение потеряла монолитность и боевой порыв. Под удар копий с наконечниками из твердой кованой меди, насквозь пробивающими легкие щиты незваных пришлецов, попали лишь немногие не поддавшиеся общей панике — остальные, не слушая криков вождей, уже бежали прочь с горы, несомненно, проклятой демонами болота, уже почти взятой штурмом, но оказавшейся неприступной.

И тот из защитников Полуденной — одиннадцати уцелевших воинов, четырех подростков и семи женщин, — кто только что терял последнюю надежду удержать гребень и готовился к постыдному бегству, теперь оскорбился бы напоминанием об охватившей его минуту назад слабости. Никто не скомандовал ударить на врага сверху вниз, и не нужна была никакая команда, чтобы сердце каждого возжелало того, ради чего затеваются битвы, — острейшего наслаждения убивать и убивать бегущих врагов. В затылки, в спины!.. Вслед неуправляемому человечьему стаду плосколицых катилась с горы жиденькая цепочка людей Земли, грозная в этот миг, как горный обвал, а чуть ниже и левее с жутким боевым кличем преследовали бегущих воины Рыси, нагоняли и били, били, били…

С разгону выскочили на равнину, готовые гнать и гнать врага, и гнали бы до тех пор, пока враг не опомнился, но умудренный Хуккан, поставленный Растаком командовать оборонявшим Полуденную отрядом, опомнившись первым, заорал, требуя повиновения, и хоть и не сразу, но остановил становящееся опасным преследование. То же сделал вожак союзного отряда, кажется, не потерявшего во время первой сшибки, которую и боем-то назвать было трудно, ни одного воина. Не оказалось и серьезно раненных, а двое порезанных костяным оружием и один подвернувший на спуске ногу — не потери.

Кое-как объяснились, не тратя лишнего времени на приветствия, мешая слова языков двух племен. Суор, младший вождь союзного племени, занимающего в мире Рыси точно такую же долину, понял замысел Хуккана с полуслова и теперь с неудовольствием оглядывал своих людей. И надо было бы дать вслед убегавшим врагам залп-другой, да большинство воинов бросили луки еще наверху, а иные чересчур ретивые побросали и щиты. И нет времени возвращаться, подбирать. Вот и пусть теперь идут под камни пращников, лезут на костяные гарпуны без щитов, дурьи головы!

Яростный бой, кипевший на залитом кровью, заваленном телами своих и чужих каменном валу у входа в ущелье, превратился в истребление плосколицых, едва отряд Суора ударил им в тыл. Стремительная атака разом сбила нападавших в обезумевшее стадо, вот только бежать этому стаду было некуда… Охватив врага полукольцом, люди Рыси работали размеренно, как косцы. Лишь малая часть врагов сумела выскользнуть из захлопывающейся ловушки и что было мочи драла врассыпную к спасительному лесу. В спины бегущим летели стрелы; быстро покончив с окруженными, тяжело топоча, утирая на бегу пот, воины племен Земли и Рыси, перемешавшиеся в горячке боя до того, что уже трудно было понять, кто где, гнали плосколицых с единственной мыслью — не дать уйти. Второй раз в течение какого-нибудь получаса повторялась сладость преследования бегущего без памяти врага и безнаказанного убийства, возвращения сторицей принесенного чужаками горя.

Из леса при приближении победителей вышел новый отряд пращников, и неслабо шуршащий полет стаи камней — грозное слитное гудение — наполнило воздух. Кто подогадливей, закрылись на бегу щитами — и вовремя. Не привычные камни, а округлые куски свинца ударили по нападавшим. Сразу упало несколько воинов, кто-то с криком боли и гнева, кто-то без всякого крика.

Покрытый своей и чужой кровью, Растак, забывший в азарте погони о месте вождя во время боя, позволивший ярости бойца взять верх над осторожностью предводителя, глухо зарычал — гудящий шарик ударил его в плечо. Но кто знал, что вожди плосколицых с самого начала допускали мысль о неудаче штурма и приготовили сюрприз?

Совсем рядом, коротко чавкнув, разлетелся чей-то череп.

Свинец! Драгоценный металл, малая добавка которого делает медь твердой, как камень, металл, не встречающийся в землях ближних соседей, редко и понемногу привозимый на мену из краев столь далеких, что правду о них невозможно отличить от вымысла, — этот металл жужжал смертоносными шариками, вдесятеро более убийственными, чем простые камни, и падали, падали люди…

Пожалуй, цепочке пращников, безумно щедро тратящих драгоценный припас, все же не удалось бы сдержать порыв атакующих, если бы вожди пришлых чужаков не бросили в бой еще один, по-видимому, последний резерв. Из-за чахлого леска, неведомо как произросшего на голом камне у подножья Плешивой, галопом вынесся верховой отряд.

Такого среди людей Земли не видел никто, да и воины Рыси смешались в первый момент. Каждому, кто не глух, доводилось слышать рассказы о том, что племена одного языка и близких с людьми Земли обычаев, живущие на равнине на юг и закат от пояса гор, умеют приручать диких тарпанов. Немногие со слов старых охотников, забиравшихся в давние времена далеко на восход, за саму Мать Рек, знали, что плосколицые умеют не только запрягать в сани своих ручных низкорослых оленей, но и ездить на них верхом. Низкорослые на низкорослых, они даже не казались смешными привиравшим очевидцам. Но чтобы оленьи всадники вступили в бой и вдобавок атаковали целым отрядом?!.

Однако глаза не лгали. Беспощадно нахлестываемые олени, мыча от боли, роняя слюну с отвисших губ, несли на себе всадников, вооруженных длинными пиками с привычными плосколицым костяными наконечниками. Можно было только радоваться тому, что олени по весне лишены главного украшения головы, иначе нетрудно представить, какие смертоносные лезвия были бы прикручены к раскоряченным тупым рогам! Но эти мысли пришли в голову Растаку гораздо позже…

Немногие бойцы, сохранившие луки, пустили несколько стрел навстречу накатывающейся оленьей лаве, остальные встретили врага редкой, с прорехами, стеной щитов и наставленными копьями. Короткая свалка окончилась вничью — плосколицые всадники, потеряв убитыми немногих, развернули оленей вспять, а Растак, баюкающий левой рукой недействующую правую, приказал всем отходить к ущелью. Обстрел сразу прекратился — враг тратил свинец не для убийства чужих, а для спасения своих.

Отбились… Но не было ни ликования, ни ощущения победы, хотя разве только самому глупому еще не стало ясно, что враг больше не сунется на штурм. Слишком тяжкие потери понесли чужаки; теперь орде не оставалось ничего лучшего, как отступить и либо повторить попытку прорыва на закат в другом месте — например, через земли племени Выдры, либо отказаться от нее совсем.

Но ждали другого… Пусть на одного павшего защитника ущелья, будь то мужчина, женщина или подросток, полегло не менее пяти врагов, пусть враг отброшен навсегда — но месть не свершилась. Не удалось полностью истребить мужчин, пленить женщин, завладеть имуществом пришлого племени, а значит, не было окончательной победы, не было радости в душе вождя. Попробуй добить врага в открытом поле, если, понеся за два дня сражения немыслимые потери, он еще и сейчас численно сильнее! И отбиться-то удалось только благодаря Договору, вызвавшему на подмогу людей Рыси…

Плечо, ощутившее в бою лишь удар свинцового шарика, но не боль, теперь сводило острой мукой при малейшем движении правой рукой. Заскорузлую от крови кожаную рубаху вождя пришлось срезать с тела. Бабки-лекарки примотали руку к телу, чтобы вождь нечаянным движением не потревожил перебитую ключицу. На многочисленные кровоточащие ранки, оставленные костяным оружием, на страшные багровые синяки наложили кашицу из ивовой коры и бережно примотали лыком. Младшая жена накинула на плечи мужу богатый, с меховой опушкой плащ — не дело вождю сидеть у всех на виду полуголым и зябко дрожать от потери крови.

Рядом, бессвязно бормоча, умирал мальчишка с пробитым черепом, так и не выпустивший из синеющих рук отнятого у врага костяного гарпуна, и, сглатывая слезы, гладила его по лицу молодая, еще пригожая мать, моля богов о чуде… Со стороны плосколицых безостановочно бил бубен и, наполняя сердца воинов Земли злобной радостью, доносился слитный бабий вой по множеству убитых. Тела покойников, разбросанные по полю вдалеке от вала, врагу удалось утащить к лесу, куда не долетали стрелы добровольно оставшихся в охранении лучников, — но таких трупов было немного. Основная масса чужаков погибла на валу и перед валом. Чужих мертвецов споро раздевали, кидая кухлянки в одну большую кучу, оружие в другую, поменьше, и украшения — в третью, совсем маленькую. Своих убитых, погибших на валу и за валом, сложили отдельно, ибо не годится бросать тела соплеменников как попало. Очень скоро Мать-Земля примет своих детей; примет она как жертву и трупы врагов, кроме тех, что будут отданы духам воды и огня за благорасположение к племени. Ни одно тело своих не досталось врагу — как тому и должно быть. А если враг попытается договориться о выдаче за выкуп своих мертвецов — посыльных встретят стрелами!

Совершенно ополоумевшие собаки лизали подсыхающую кровь, щедро полившую вал; их гнали палками. Земля разберется, где чья кровь, когда первый дождь смоет с вала подсохшую корку. Мать-покровительница племени не обидится на своих детей за то, что их кровь, пролившись на камни, смешалась с чужой кровью.

Мучения тяжело раненных врагов немедленно оборвались на Священном камне, омываемом быстрым ручьем. Мать-Земля не кровожадна, ей не понравилась бы здоровая и полная сил человеческая жертва, но эти, которые все равно умрут не сегодня, так завтра, — иное дело. Духи камня тоже останутся довольны. Старый чародей Скарр, наконец-то не без помощи своего сопливого правнука притащившийся с Двуглавой, всадил особый, жертвенный нож из темной меди в сердце первому обреченному, еще дышащему, но уже бесчувственному воину с распоротым животом. Вслед за тем руки старого чародея затряслись, ноги ослабли, и он передал нож Ер-Нану. Тот довершил начатое, доведя счет жертв до пяти. Двоих захваченных легко раненных плосколицых воины Рыси выторговали себе в рабы в счет причитающейся доли добычи и тем спасли им жизнь, хоть кое-кто из людей Земли скрипел зубами, полагая справедливым немедля казнить пленных. Лишь много позднее Растак пожалел, что отдал обоих — одного надо было сохранить и под пыткой выведать у него ближайшие планы врага, ибо кое-кому из старых охотников не в диковинку язык плосколицых. Но как удержать своих воинов, да и себя тоже, от немедленной расправы, когда гнев не только еще не остыл, но вскипает все сильнее при виде мертвых тел соплеменников, а руки сами тянутся к оружию!

Стараясь не выдать лицом телесной боли, Растак приказал сосчитать убитых и закаменел, услышав счет. Только на валу погибли смертью семь десятков людей Земли и еще три человека, считая с теми, кто не доживет до завтрашнего восхода, и не считая павших союзников и рабов, которые, так и быть, получат обещанную свободу. Пал зять, муж родной сестры. Погибли трое плавильщиков, которых все-таки пришлось бросить в бой под угрозой прорыва вала! Да во время преследования врага были убиты шестеро, да шестнадцать человек пали на Полуденной; всего девять с половиной десятков, из них больше половины — воины. Из уцелевших почитай каждый второй серьезно ранен, и некоторые из них умрут завтра или через несколько дней, а остальным понадобится много времени, чтобы оправиться. Бабки-знахарки и перевяжут, и напоят раненых бойцов настоем только им известных горьких трав, и с наговором повесят каждому на шею ладанку с тайными предметами, знать о которых не полагается, иначе себе же навредишь. Знахарки сами сделают, как надо, понукать их не требуется. Все равно выходят не всех…

Мелкие же раны получили почти все, включая младшего чародея Ер-Нана, чьи мольбы Земля оставила безответными. Правда, совсем не понес потерь заслон на Плешивой горе, но десять воинов — это лишь капля… Выходит, случись завтра воевать с соседями, он, Растак, сможет выставить лишь сорок-пятьдесят воинов?! Теперь на долгие годы нечего и думать о завоеваниях, удержать бы границы… Мать-Земля, к тебе обращаюсь я, помоги детям своим! Отведи от соседей соблазн, помоги быстрее поправиться раненым, вдохни мужество в уцелевших!

Суор, все еще возбужденный и не хохочущий во все горло только из уважения к горю союзников, счел момент подходящим для разговора.

— Привет тебе, вождь!

— Привет и тебе, Суор, — ответил Растак, приподнимаясь навстречу союзнику и пытаясь не выдать страданий болезненной гримасой. — Ты подоспел вовремя. Я знаю: люди Рыси — добрые друзья, они не оставляют без помощи тех, кто в ней нуждается.

— Мы чтим Договор. — Голос Суора был серьезен, но в глазах вдруг мелькнули веселые искорки. — Я надеюсь, что ты, вождь, не станешь просить меня о полном уничтожении ваших врагов? Вряд ли это возможно…

Растак покачал головой.

— Я не стану просить тебя об этом, Суор… хотя видит Земля, как мне хотелось бы этого. Но мое племя спасено и даже не потеряло ни пяди земли. Договор вами выполнен, и я благодарю за помощь тебя и твоих храбрых воинов. Я прошу вас лишь дождаться, пока плосколицые не уберутся прочь в свои болота. Я знаю, что прошу больше, чем требует Договор, но все-таки я прошу тебя.

На этот раз Суор все-таки усмехнулся.

— Об этом можно договориться. Особенно за хорошую цену.

— Разве тебе и твоим воинам мало двух третей всей добычи? — Растак был готов к такому повороту, но постарался изобразить удивление. Мать-Земля, как же болит плечо!.. — А вечером мы устроим праздник в вашу честь и выставим на столы лучшее из наших запасов. Твои воины останутся довольны.

Суор улыбнулся широкой улыбкой.

— Ты не хуже меня знаешь Договор, Растак. То, что ты предлагаешь, ты и так обязан нам дать в обмен на спасение твоего народа… Ты ведь не станешь утверждать, будто вы обошлись бы и без нас? — Он замолчал вопросительно, и в ответ Растак покачал головой. — Вот и хорошо. Я всегда знал, что ты не только смел, но и умен. Итак, ты отдашь нам всю добычу, всю до последнего лоскутка, а мы за это будем сторожить твое ущелье до тех пор, пока враг не уберется восвояси. Что скажешь?

Растак с большим искусством подавил вспышку гнева, едва не вырвавшегося наружу. Пусть Суор отнесет невольную судорогу лицевых мышц на счет боли в разбитом плече. Голос вождя остался ровен, и лишь опытное ухо уловило бы в нем затаенную насмешку.

— Я не могу совсем лишить моих людей добычи, и ты, храбрый младший вождь, должен понимать это, если когда-нибудь собираешься управлять всем племенем. Две трети всей добычи — хорошая цена. Разве Договор требует, чтобы мы отдали все?

— Договор этого не требует, — признал Суор, искоса поглядывая на собеседника. Веселость с него как рукой сняло. — Но Договор не требует от нас ни добивать побежденного врага, ни караулить ущелье, пока остатки врага не уйдут. Мы помогли вам отбиться, а значит, выполнили Договор. Теперь, если одна треть добычи для тебя важнее судьбы твоего племени, мы уйдем еще до заката, забрав свою долю. Я сказал свое слово, вождь! — Суор поднял руку в прощальном приветствии, однако не двинулся с места. — А если побитый враг настолько осмелеет, что снова попытается войти в долину — что ж, ты волен вновь попросить помощи, а мы обязаны ее оказать, Договор есть Договор.

Уже не пряча усмешку, больше похожую на болезненную гримасу, Растак спросил:

— В скольких мирах ТВОЕ племя может попросить помощи, Суор?

— Это тайна! — Суор дернулся.

— Не такая уж и тайна, мой храбрый союзник, — возразил, усмехаясь, Растак. — Ваш мир — крайний, не правда ли? У вас в соседях не семь миров, как у нас, а только пять. То есть, возможно, их и семь, но ваши чародеи до сих пор не нашли лазеек в два мира. Пожалуй, оно и к лучшему, что не нашли: там ведь не знают Договора… Кроме того, есть Дикий мир, граничащий и с вами, и с нами. Он тоже бесполезен. Выходит, что храброе племя Рыси при случае может попросить помощи только в четырех мирах. Но я слышал, что в мир Солнца пришел мор, и никто не знает, уцелеет ли там кто-нибудь… Если не веришь, давай позовем Скарра и расспросим его. Значит, остаются лишь три мира, и один из них — наш. Ты знаешь, что мое племя всегда придет на помощь, если с твоим народом случится беда, пусть даже наша помощь еще несколько лет не сможет быть достаточно большой, ибо мы потеряли слишком многих… — Растак болезненно дернул щекой. — Что ж, Договор и вправду позволяет тебе увести своих воинов хоть сейчас, а с Договором не спорят. Но представь себе, что будет, если плосколицые сумеют разведать, сколько нас осталось, и поутру, а то и ночью, войдут в долину с трех сторон и перебьют всех? Вряд ли обещанная тобой помощь подоспеет вовремя, и отбить долину уже не удастся — плосколицых слишком много. Они ничего не слышали о Договоре. Так что же останется твоему народу, Суор? Только два мира, откуда можно ждать помощи в случае большой беды? А может быть, даже один?

— Дети Рыси достаточно сильны, чтобы ни у кого не просить помощи! — запальчиво возразил Суор. — Пока что мы помогаем другим, а не наоборот! Враги дрожат, слыша наш боевой клич! Так будет и впредь!

— Как знать, — тихо сказал Растак. — От имени людей Земли я желаю могущества твоему народу, но подумай: разве счастье не переменчиво? Посмотри, что случилось с нами. Разве не то же самое ждет и вас, когда на вашу землю придет враг стократ сильнейший?

Суор открыл рот, чтобы возразить, а может быть, и произнести в ответ что-нибудь насмешливое, но не произнес. Зато диким воем взвыла мать над мальчишкой с пробитой головой, который только что перестал бормотать и затих. Растак покривил губы, страдая от боли.

— Хорошо, — кивнул Суор, уступая. — Мы друзья. Половина моего отряда уйдет сегодня вечером, вторая половина останется до завтра, чтобы сильные не убили слабых… Этого достаточно?

— Да, — кивнул Растак. — Спасибо. Я прикажу, чтобы две трети добычи немедленно отобрали для вас. Лучшие две трети.

Суор с ироническим прищуром оглядел три кучи — окровавленной одежды, оружия и украшений.

— Это оставь своим, вождь, а нам отдай весь свинец. Мы не будем в обиде.

Такого поворота Растак и ждал. Без сомнения, весь предыдущий разговор Суор вел лишь для того, чтобы заморочить вождю голову перед настоящей торговлей. Он неглуп, этот Суор, ну да и мы не простаки… Но как же ноет плечо!..

Спешно отступая, унося убитых, помогая отходить раненым, воины Земли все же сумели подобрать немало увесистых свинцовых шариков, выпущенных плосколицыми пращниками. Рискуя головой, шарили в жесткой траве, трещали кустарником, куда вроде бы откатился смертоносный гостинец, и найдя, радовались как дети. Такое богатство! Даже сияющее золото, земное подобие солнца, не столь ценно, ибо идет лишь на украшения, а будучи сплавлено с медью, не увеличивает ее твердости. Тусклый и вовсе некрасивый свинец — иное дело. Лишь легкое и безмерно редкое серебристое олово ценится еще дороже и, смешавшись с красной медью, позволяет выплавлять столь же твердое оружие. Только у вождя да еще у самых бывалых воинов мечи, топоры и наконечники копий выкованы из лучшей меди, у всех прочих — из обыкновенной.

— Возьми сам все это, — здоровой рукой Растак обвел добычу, — а свинец оставь нам.

— Ты знаешь Договор… — Суор прикусил губу.

— Знаю и потому сказал не всерьез. Вот лежит добыча, взятая на телах, а вот — свинец. Прикажи своим воинам ссыпать подобранное сюда же, и мы поделим все так, как велит Договор.

— Воины Рыси привыкли подбирать добычу после битвы, а не во время ее, — высокомерно ответил Суор. — Оттого-то мы не знаем поражений…

Растак сам видел, как во время отступления люди Суора нагибались и поднимали, а потом, конечно, попрятали тусклые комочки металла, но сделать он сейчас ничего не мог. Не прикажешь же обыскать союзников, которые вдобавок многочисленнее! Нет, придется смириться: что попрятано, то пропало. И из того свинца, что подобран своими, придется отдать Суору ровно две трети, как это ни обидно. Да еще, никуда не денешься, придется поделиться с людьми Вепря за их «щедрую» помощь пятнадцатью бойцами… Хорошо еще, что свинца в сплав идет совсем немного, куда меньше, чем меди. Драгоценного металла, оставленного алчными союзниками, возможно, хватит на сорок-пятьдесят особо твердых мечей… А может, и не хватит. То, что не удалось в спешке отступления подобрать за валом, без всякого сомнения, подберут плосколицые — свинец и ими ценится. Даже Суор не предлагает пойти поискать там потом, после ухода чужой орды…

Спору нет, помощь союзников сегодня спасла племя. Но сами-то они после боя недосчитались всего лишь одного своего воина! Одного!..

— Хорошо, — сухо сказал Растак. — Будем делить то, что лежит здесь. Как велит Договор.

Глава 6

Клянусь, ни львы, ни тигры,

ни медведи

Столь не страшны!

А.К. Толстой

Кажется, дело сделано. Помощь не опоздала, люди из смежного мира подтвердили верность Договору, враг отогнан, племя живо и будет жить. Так отчего же нехорошо на душе? Оттого, что женщины воют в голос над убитыми? Да, но в какой битве удавалось одолеть сильнейшего числом врага без потерь? О таких чудесах не знали и древние, забытые ныне старики, чьи рассказы Скарр слышал еще мальчишкой, незапамятно давно. Наоборот, прежде, задолго до рождения тех стариков, не раз случалось, что от племени оставалась лишь горстка людей. Воют бабы над убитыми, но не от воя по погибшим тяжело на сердце, совсем не от воя…

Трясучий озноб колотил старое высохшее тело. Не окончив жертвоприношения, Скарр уковылял в свою землянку на отшибе — видит Земля, как трудно дался ему этот путь! Если бы не Юмми, пожалуй, и не дошел бы. А дойдя — свалился на постель из вытертых волчьих шкур, но не уснул, а заметался в полубреду-полуяви, казня и кляня себя.

Так топорно открыть Дверь!..

Он слишком спешил и слишком устал от подъема на Двуглавую, чтобы быть осторожным, как и подобает чародею, открывающему проход в смежный мир. Он стал слишком стар и невнимателен. Грубо схватил едва нащупанную Дверь, рванул со всей силы… такая работа Ер-Нану впору! И вот итог: открылась не одна Дверь, а две или даже три. Мало того, ненужные Двери открылись не куда-нибудь, а в Запретный мир!

Само по себе это было еще не так страшно — у молодых, неопытных чародеев ошибки случаются сплошь и рядом. Хвала богам, Дверей между мирами немало, но большинство из них недоступны — либо блуждают столь высоко, что залететь в них, когда они открыты, может разве что случайная птица, либо, наоборот, находятся под землей. Не раз бывало, что из открытой неумехой Двери с грохотом валились камни, шуршащей лавиной сыпался песок, лилась соленая вода, текла глинистая жижа… Иное дело человек. На памяти Скарра таких случаев не было, лишь смутные предания далекой старины, больше похожие на сказки, рассказывали о незаконных чужаках из иных миров. Но только не из Запретного мира!

Один или двое?.. Скарр пытался вспомнить свои ощущения. Пожалуй, все-таки двое… Он открыл самое меньшее три Двери вместо одной. Кажется, одна из них соединила Запретный мир с землями племени Волка… а вторая? Где она открылась? В землях людей Медведя, Лося, Соболя? У крысохвостых?

Не уследил…

— Юмми! — позвал старик.

Правнучка, нет, все-таки правнук… сколько раз давал себе слово даже в мыслях не называть ее девчонкой, — метнулась к стонущему старику.

— Деда? Ты только скажи, я все сделаю… Ты болен, да?

— Иди к вождю, — тихо, раздельно произнес Скарр. — Скажи ему, что старый чародей хочет его видеть. Пусть поспешит, это важно.

Медвежья шкура, закрывающая вход в землянку, колыхнулась — Юмми выскользнула наружу. Вернулась она даже быстрее, чем предполагал старик.

— Он не придет, — в голосе Юмми прозвучала вина. — Прости, деда… Он сказал, что слишком занят и что ты должен прийти к нему сам, если у тебя есть что сказать. А когда я попросила… попросил еще раз, он прогнал меня. Он ведь ранен, и ему больно, деда, ты не думай, он плохого не хотел…

Ох-хо… Слова вождя больно царапнули сердце, и в ответ ожила, заворочалась под левой лопаткой старая, уже почти забытая тупая игла. А впрочем, разве Растак не прав? Не он навредил сегодня всему миру, а ты, с тебя ведь спрос, вот ты и иди…

Цепляясь узловатыми пальцами за стену землянки, Скарр сел, нашарил гнутую клюку из зуба древнего зверя и, опираясь на нее да еще на плечо Юмми, с усилием поднялся на ноги. Невидимый медный молот гулко ударил в висок, в глазах потемнело. Ничего, сейчас пройдет… Надо идти… надо…

Узкий мостик из пары отесанных поверху бревен вывел на тот берег, где ниже по течению ручья лежала деревня. Давно было заведено, чтобы чародеи жили на отшибе. Они, конечно, люди нужные, незаменимые — но хочешь не хочешь, а побаиваются их сородичи. Нет хуже приметы, чем встретиться с колдуном нос к носу, оттого и жить им лучше отдельно, однако и не слишком далеко от деревни. Чародей всегда может понадобиться.

Но сейчас людям было не до чародея с учеником-мальчишкой. На площади всхлипывающие бабы варили в громадных котлах над жаркими кострами особую похлебку для угощения союзников, резали жареное, копченое и варенное с черемшой мясо и жирные лососевые спинки, тащили откуда-то целые связки битой птицы, а вон и горшки с хмельным медом дожидаются, когда их откупорят. Все-таки праздник… Многие из этих баб стояли сегодня на валу, ничем не хуже мужчин показав себя в битве, а все опять им: и позаботиться о раненых, и наскоро оплакать мертвых, и, едва успев смыть с себя чужую кровь, готовить союзникам угощение, как велит Договор… Павшие еще не погребены — а праздник есть праздник, ничего не попишешь. Мужчины тоже заняты — стоят толпой между деревней и валом, смотрят, как Растак и Суор с присными делят взятое в бою добро, ворчат недовольно. Дело важное, до чародея ли тут? Это потом люди вспомнят, кому обязаны жизнью, и почти каждый подумает, что в половине смертей виноват Скарр — мог бы вызвать подмогу и пораньше, не дожидаясь крайности, даром что в Договоре сказано иное. Жизнь проходит, а люди не меняются… нет, не меняются.

У последней землянки попался навстречу Ер-Нан, уже подвыпивший и, как видно, спешащий на площадь добавить. Был он гол по пояс, на волосатой груди запеклась кровь — скользящий удар костяного лезвия рассек кожу вместе с рубахой, теперь где-то брошенной. По гордому виду внука сразу можно было сказать, что и сам он дрался геройски, и лучникам помогал точнее бить в цель при помощи заклинаний, и кровь пролил, и вообще достоин всяческой хвалы и почестей. Вон и жертвоприношение довел до конца, не в пример деду, у которого ноги подкашиваются. Велик ли труд колоть пленных? — а грудь колесом, царапина напоказ. Вырастет же такая орясина у умных родителей…

Уважительно, но с видом превосходства поклонившись деду, Ер-Нан не удостоил племянницу вниманием и устремился дальше, на площадь. Скарр отвернулся. Тупая игла под лопаткой заворочалась сильнее.

Нет права болеть… Нет права поддаться слабости, перестать цепляться за жизнь, умереть. Нет такого права и не будет еще несколько лет, пока Юмми не займет его, Скарра, место. Кичливый дуролом Ер-Нан, не сомневающийся в том, что именно ему вскоре предстоит занять место старого чародея, способен погубить дуростью все племя. Он внук, родная кровь, но все же жаль, что он сегодня вышел из битвы невредимым, да простит Земля старику скверную мысль. Погибни он на валу с честью, как воин, — насколько стало бы проще! Тогда вопрос о преемнике отпал бы сам собою и не было бы нужды рядить правнучку в правнука… хорошо, что чародеи живут отдельно и Юмми не мельтешит каждодневно перед глазами сородичей! В деревне ничего не укроешь от посторонних глаз.

Ох-хо… Суетливы старческие мысли, дальнее застит ближнее. Сперва нужно исправить сегодняшнюю ошибку, и чем скорее, тем лучше. Только бы не слишком поздно…

Дожидаясь, когда Растак с Суором и вожаком малого отряда людей Вепря кончат дележ, Скарр присел на сланцевую плиту, неслышно постанывал. Стоять нет сил, а камень холодит, хоть и показалось вначале, будто прогрелся за день. Не то еще солнышко бродит по небу, не летнее. Исход весны лишь притворяется летом, а как наступит ночь, промерзнешь до костей без очага и теплой одежды. А не последняя ли это весна в затянувшейся жизни?.. Мать-Земля, дай еще силы, не торопи, сейчас не время!

Конечно, дележом остались недовольны все, и свои, и чужие, — но пошумели немного и успокоились под сверлящими взглядами вождей. Как-никак союзники. Кое-кто уже потянулся в деревню на вкусный запах. Распорядившись, кому и в какую очередь дежурить на валу, кому караулить подъем на Полуденную, а кому таскать в деревню изрядно поуменьшившиеся трофеи, вождь только теперь заметил старого чародея.

— Пришел? Какое еще важное дело?

— Только для твоих ушей, вождь, — Скарр кивнул на Юмми, — и еще для него. Он знает.

Растак сделал воинам знак здоровой рукой — отойдите, мол. Присаживаясь рядом на сланцевую плиту, чуть заметно вздрогнул — видимо, побеспокоил плечо.

— Ну?

Слушая краткий рассказ, он морщил лоб в недоумении. Потом спросил:

— Это все?

— Да. Я ошибся.

— Но хотя бы закрыл потом все Двери?

— Конечно. — Еще вчера такой вопрос показался бы старому чародею оскорбительным. Но сегодня — не вчера.

— Тогда помалкивай об этом, только и всего.

Скарр вздохнул:

— Не могу. Не нам нарушать Договор. Предки не простят. Не простят и соседи. Здесь люди Вепря, они знают, что это я открывал Дверь, а от них узнают другие. Вина на мне, значит, и на всем племени. Если те, кто пришел к нам из Запретного мира, натворят бед, жди новой войны, вождь. Ты готов к ней?

Растак оскалил в усмешке крепкие желтые зубы.

— Войны не будет, старик. Воинов Вепря осталось всего девять, из них трое тяжко ранены. Эти не доживут до завтра. Остальные утром потащатся к своим со своей долей добычи. Они не дойдут. Потом мы принесем Вепрям дары и скажем, что их воины хорошо сражались и все до одного погибли в великой битве.

— Ты собираешься их убить? — спокойно спросил Скарр.

— Да, и ты понимаешь почему. Мы стали слабы, как никогда. Никто не должен знать об этом хотя бы до тех пор, пока не окрепнут наши раненые. Люди Вепря многочисленнее нас, им очень пригодилась бы наша долина. Отпустить соглядатаев — значит вызвать войну.

— Возможно. Но не думаешь ли ты, что слухи распространяются только по нашему миру? Люди Суора знают, что бок о бок с ними сражались воины Вепря и не все они погибли в бою. Узнает их вождь, узнает Шанги. Чародеи разговорчивы. Я даже не хочу думать, какими причудливыми путями истина достигнет ушей Вепрей, но нисколько не сомневаюсь в том, что рано или поздно она их достигнет. А тогда войны не миновать, но это будет уже другая война, вождь. Страшная война, я не хотел бы ее увидеть. Нас начнут ненавидеть, как крысохвостых, и точно так же станут истреблять. Может быть, даже охотнее.

— Это будет не скоро, — возразил Растак, темнея лицом.

— Мы не знаем, когда это случится, рано или поздно. Но это случится. Хочешь совет? Дай воинам Вепря уйти, отпусти их с дарами и благодарностью. Пусть они соглядатаи, пусть. Они видели, какие у нас союзники, и поняли, что для успешной войны с нами им придется первым же ударом захватить Дверь, а это не так-то легко сделать. Мы стали слабым племенем, но, пока соблюдается Договор, слабые племена будут жить. Войны, может быть, и не будет.

Вождь долго молчал, взвешивая слова старика. Видно было, что слова эти ему очень не по душе, но нет таких своих слов, чтобы перевесили сторожкую старческую мудрость. В конце концов, кто может знать, что случится через год, два, десять? Через десять лет советы вождю будет давать уже другой чародей, ибо Скарр умрет намного раньше. Выходит, и перед зевом могильной ямы он заботится о будущем людей Земли не меньше, а больше, чем сам вождь?!

Растак не дал вспышке гнева вырваться наружу — но чего это ему стоило! Плечо просто корежило болью, словно медведь ломал. Кликнуть травниц, велеть подать макового настоя? Нет, после, когда никого не будет рядом…

— Вепри уйдут к своим, — решил он. — Моли Землю, Скарр, чтобы завтра с ними не началась война… А что ты сказал насчет тех, из Запретного мира? Их двое?

— Возможно, и двое, но один — наверняка. Думаю, он попал к людям Волка через их Дверь. Проверить недолго.

— Ты уверен, что в наш мир пролез человек, а не зверь?

— Да. Я почувствовал.

Растак в сомнении покачал головой:

— Есть разница?

— Огромная.

— К людям Волка, говоришь? Так они уже, наверно, его убили.

— А если нет? Пока я не увижу сам или вот он не увидит, — чародей кивнул на Юмми, — я не могу быть спокойным. Это нарушение Договора, вождь. Земля не простит.

— Хорошо, — решительно сказал Растак. Пора было кончать этот разговор. — Чего ты хочешь?

— Пятерых сильных воинов. Прямо сейчас.

— Хорошо. Как только уберутся плосколицые — получишь.

Скарр упрямо мотнул головой:

— Выйти надо сегодня. От крайности завтра с рассветом, но не позже. И то боюсь, не опоздать бы.

Неожиданно вождь всхохотнул — одним ртом. Глаза сузились в злые щелки.

— Ты хочешь увести пятерых? У нас каждый воин на счету! Враг за валом!

— Враг скоро отступит. Но у нас нет времени ждать. Опоздаем — будет стократ хуже.

Спокойная жутковатая уверенность в сказанном — вот что поразило вождя, и слова решительного отказа не слетели с потрескавшихся губ. Вместо этого Растак кивнул, прекращая тягостный разговор.

— Получишь пятерых. Только не сейчас — завтра. Ты на себя, старик, посмотри, куда тебе идти…

— Спасибо, вождь.

Пока вернулись, в землянке стало совсем темно, скудный свет из дымоходного отверстия в крыше не рассеивал сумрака. Солнечный диск падал за горы, устав от бесконечного кровавого дня. Юмми сбегала на площадь за огнем, затеплила глиняную плошку. Фитиль из скрученной шерсти задымил и затрещал, вокруг огонька начал плавиться топленый жир.

Скарр не лег — сел на лежанке, дрожа от озноба, кутаясь в меха. Ох, как много надо сказать, прежде чем напавшая некстати лихоманка поборет немощное тело, затуманит разум…

— Тебе холодно, дедушка? Сейчас разведу огонь.

— После разведешь. Слушай меня… внук. — Бескровные губы чародея подрагивали, с трудом роняя слова. — Сам видишь, что со мной… Надо бы мне самому, да нет сил. Наказала Земля за ошибку… Придется тебе кое-что сделать за меня…

— Я не оставлю тебя, дедушка.

— Молчи и слушай. Сегодня, когда прикажет вождь, пойдешь на Двуглавую и откроешь Дверь в мир Рыси. Половина союзников уходит. Надо бы мне открыть Дверь, да не удержать мне ее сейчас… По правде говоря, и не дойти туда. Ты справишься. Если что пойдет не так, не бойся — Шанги с той стороны услышит и поможет. Бойся не неудачи — бойся ошибки. Потом вернешься сюда… Завтра с рассветом поведешь пятерых воинов в земли племени Волка. Опять-таки надо бы мне самому, но… Растак согласится. Пойдете открыто, не прячась… На границе дадите знать о себе дымом. Если Волки не пропустят воинов — иди послом один, говори с вождем, а главное, с чародеем. Скажи — от моего имени говоришь. Тот человек из Запретного мира… его надо найти, если еще жив… — Слова давались старику все труднее. — Потом второй… мне кажется, что пришельцев было все-таки двое… его тоже надо найти…

— И убить? — тихонько спросила Юмми.

— Как можно скорее… Обоих. Ты понял?

Скарру показалось, что правнучка отшатнулась, — но, наверное, просто легкий сквозняк пригнул огонек в плошке, вот и прыгнула тень. Конечно, не дело посылать с таким поручением девчонку… а что делать, если у самого нет сил? С преследованием чужака и убийством Ер-Нан справился бы лучше, но посылать его говорить с соседями — себя не уважать… То-то посмеются над племенем, в котором старому чародею не нашлось лучшего преемника!

Ничего, Юмми справится, сделает как надо. Пора взрослеть, ученики чародеев взрослеют рано…

— А иначе никак нельзя, дедушка? — услышал Скарр, и тотчас — он даже удивился — его губы сами прошептали ответ, как заклинание:

— Ничто не должно попадать к нам из Запретного мира. Никто, ничто и никогда, таков Договор… Запомни: лучше погубить всех, чем его нарушить. Пришельцы должны быть не только убиты, но и сожжены, а пепел развеян. Что нельзя сжечь, должно быть тайно закопано… или утоплено на глубоком месте. Ты сделаешь это?.. — Пальцы старика впились в волчью шкуру, он подался вперед. Шевельнулись тени. Скарру казалось, что еще чуть-чуть, и пугающая тьма ринется на него раньше, чем он успеет сказать самое главное. — Ради меня… Сделаешь?

— Сделаю, дедушка, — Юмми вздохнула.

Глава 7

Он поступил законам так противно,

На общество так явно поднял меч…

А.К. Толстой

Рассвет следующего дня застал Витюню возле той же реки, но уже много ниже по течению. Выбрав на берегу плоский гранитный валун, Витюня старательно продолжал дело, начатое еще вчера, — с мерзким скрежетом возил по камню жалом лома, затачивая его наподобие пики. Чем не оружие? К тому времени, когда солнце поднялось над лесом и стало припекать, работа была окончена. Метнув для пробы лом, как дротик, шагов с десяти в чахлую сосенку, Витюня сумел вытащить его обратно, только расщепив ствол, и остался доволен результатом. Теперь не страшна никакая зверюга, если только не подкрадется неожиданно. Будучи человеком мирным, Витюня отнюдь не горел желанием выяснять, кто из них двоих — он или медведь — заломает другого в схватке без оружия. На фауну должна быть управа. Теперь ежели сунется — получит стальной пикой в брюхо, и вся недолга.

Он почти не спал в эту ночь, дождавшись рассвета на ветвях циклопической ели, и изрядно зазяб — сырая телогрейка нипочем не желала соответствовать своему названию. Ночевать на земле без костра Витюня не рискнул, костер же не удалось разжечь ни высеканием искры ударами кремня о лом, ни трением друг о друга сосновых сучков. Впервые Витюня позавидовал Агапычу, да и другим курильщикам, как правило, имеющим при себе источник огня. В кармане телогрейки, правда, нашлась спичка, которой Витюня ковырял в зубах, но во время купанья сера с нее слезла. Да и не обо что было чиркнуть этой спичкой, если честно.

Ночью кто-то выл в отдалении — самозабвенно, в несколько голосов, но никакого лая Витюня не услышал, сколько ни прислушивался, и смутно заподозрил, что выли не собаки. Кричали неведомые звери, в кустах подозрительно шуршало, кто-то большой и тяжелый хрустел поблизости валежником, и хохотала неведомая птица, шумно устраиваясь в ветвях. Лес жил ночной жизнью.

Саднило плечо и почему-то низ живота. Утром, обрушившись с ели вместе с подломившейся нижней веткой, совершив у реки омовение и какое-то подобие разминки, Витюня снял с себя двух клещей, впившихся возле резинки трусов, по счастью, не чересчур глубоко, и решил впредь обходить ольховники. А еще зверски хотелось есть. Вчера под вечер Витюня вспугнул зайца, естественно тут же давшего деру, и долго преследовал тетерку, симулировавшую перебитое крыло, швырял в симулянтку камнями, но не попал. Грибов, конечно, не было, ягод тоже. Черничные кустики, хорошо знакомые с детства, даже еще не зацвели. Как поймать рыбу без снастей, Витюня не знал.

Голодный и мрачный, он двинулся в прежнем направлении, теперь уже нимало не сомневаясь, что его неведомым путем занесло в Канаду или, в лучшем случае, в Сибирь. Заточенный лом он нес в руке. Ему пришло в голову, что по логике вещей его фамилия должна была бы теперь звучать не Ломонос, а Ломоносец, то есть носящий лом, и от этой мысли Витюня совсем расстроился.

Вчера, успев до сумерек отмахать километров пятнадцать, он так и не нашел моста. Больше того, отсутствовали и какие-либо иные признаки цивилизации! Зато на влажном прибрежном песочке в изобилии имелись следы отнюдь не человеческих ног. Песок хранил и разнокалиберные углубления в форме копыт, простых и раздвоенных, и отпечатки мягких подушечек хищника, в котором Витюня заподозрил рысь, и следы, похожие на собачьи, но гораздо крупнее, и множество мелких отпечатков лап совсем уже неизвестного Витюне зверья.

Один раз, правда, встретились следы человека — обутого странно, но все же несомненно человека, и Витюня, давно уже успевший пожалеть, что отпустил вчерашнего психа с копьем, пошел было по следу, забрел в лес и там след потерял. Ни дороги, ни тропинки, которыми можно было бы выбрести к людям, в лесу не начиналось, сколько Витюня ни искал. Нашлось лишь старое кострище, прогоревшее, по-видимому, давным-давно. Поборов стыд, Витюня с полчаса истошно орал, призывая помощь, но дождался только ответного цоканья белки в ветвях над головой. На голову посыпался мелкий мусор. Чертыхнувшись, Витюня отступил и спугнул сову, как видно, облюбовавшую соседнее дерево для дневки. Приходилось еще раз признать, что его занесло в редкую глухомань.

Ничего другого не оставалось, как продолжать путь вдоль реки, надеясь, что если не повезло вчера, то непременно повезет сегодня. Трусливую мысль о том, что может не повезти ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда, Витюня выгнал вон, и она больше не наведывалась. Обязательно будет мост! Или ЛЭП. Или, на худой конец, тракторный брод.

Дважды он поднимался на возвышенности, чтобы осмотреться и принять решение, но ничего нового в окрестностях не увидел и никакого решения не принял. Показалось только, что вдалеке кудрявится над лесом легкий дымок, но в самом ли деле удалось его разглядеть или он только померещился — вопрос. Ну что ж, это почти по пути, и, спустившись по реке ниже, можно будет сходить посмотреть, кто там жжет костер…

Возле самого уха неожиданно свистнуло, и в свилеватую, крученную ветром сосну в пяти шагах впереди с тупым звуком воткнулась густо оперенная стрела. Удивиться Витюня не успел — последовал шлепок, похожий на легкий подзатыльник, и сбитая с головы ушанка, прободенная точно такой же стрелой, запрыгала вниз по склону. В редком сосняке на вершине каменистого холма появились фигуры, и каждая из них напоминала того вчерашнего… которого пришлось поучить да отпустить восвояси. Как видно, зря.

Блин…

Витюня насупился. Теперь он вовсе не был убежден, что встретился с ролевиками, собратьями Шурки Подойникова, такими же ненормальными, как он. Однако приближающиеся небыстрым бегом до головной боли невразумительные фигуры, числом около десятка, были все как один одеты в лохматые шкуры, в руках имели небольшие круглые щиты и копья с широкими лезвиями, вряд ли чистыми, зато определенно очень острыми.

— Ламеры, — осуждающе сказал Витюня, вспомнив излюбленное словцо Шурки. — Порежетесь.

Никто не обратил внимания на его слова. Набегающие неизвестные, словно по команде исторгнув из десяти глоток собачий вой, выставили перед собой копья, а двое — луки. И один из них, не прерывая бега, как раз готовился пустить стрелу!

— Да вы, мужики, чо… — раздраженным сиплым басом начал Витюня — и не закончил. Тявкнула тетива, левый бок рвануло болью, и этого хватило, чтобы оборвать тоненькую ниточку, на которой еще кое-как держались остатки Витюниного спокойствия.

Первая заповедь: если ты гораздо сильнее среднего человека, не выходи из себя без серьезнейшей причины. Вторая заповедь: даже выйдя из себя, соизмеряй силы, во-первых, потому, что убить человека очень нетрудно, а во-вторых, потому, что не из-за всякого шизанутого стоит отсиживать срок — часто вполне достаточно поучить невежу без членовредительства. Злость нужна только в одном случае: при подходе к штанге. Как большинству тяжеловесов, Витюне не приходилось постоянно держать в уме эти заповеди — они выполнялись как-то сами собой. Лишь однажды он осерчал настолько, что разогнал шайку пьяно-наглых приставал, а двоих, не успевших утечь, легонько постукал друг о друга головами, совершенно остыв во время этого занятия и даже устыдившись. Разве можно ломить всей силой против хлюпиков? Это же нечестно!

Но сейчас, когда из телогрейки торчала толстая оперенная стрела и терзала занозой бок, а неведомые дикари, выкрикивая на незнакомом языке что-то несомненно оскорбительное и потрясая копьями, брали его в полукольцо с явным намерением причинить еще больше боли, Витюня позабыл все свои заповеди.

Должно быть, поначалу враги сочли его медлительным — ох, зря… Гнев поднялся волной и захлестнул. Витюня с рычанием прыгнул вперед, отмахнул ломом, как колом, ударившие разом копья. Еще отмах — и крайний в полукольце хулиган опрокинулся, сбитый ударом в бок. Новый взмах — и щит его соседа сложился пополам, а сам сосед, уронив копье, с воем схватился за ушибленную, а то и перебитую руку. Лом порхал в руках Витюни, как тросточка. Мало вам?.. Мало?! Брысь! Ушибу, придурки!!!

Отбито летящее в грудь копье, брошенное крепкой — ничего не скажешь — рукой. Выбит лук у недоумка, собиравшегося выстрелить в упор, и стрела усвистела неведомо куда. Витюня рычал, наскакивая, вращая ломом. Драться пришлось нешуточно. Уже четверо противников отползали со стоном, еще двое лишились копий и выхватили топоры на гнутых рукоятях. Раздражало то, что четырьмя махами из пяти приходилось отражать удары, зато уж пятый шел — подвинься и не вякай. Удар! С трудом отбит пущенный в голову топор. Получай, гад!! Не нравится?!

Та компания пьяных приставал разбежалась почти сразу — эти проявили изумившее Витюню упорство. Ну, сами виноваты…

Бросок в сторону, туда, где уцелевший лучник накладывает на тетиву новую стрелу, удар наотмашь по черепу… Поворот — и как раз вовремя, чтобы уклониться от летящего копья. Крики, треск, рев… Отточенное жало лома пробивает щит и готово застрять, надо вырвать… Вырвал! Удар. Удар…

Последних двоих, не поврежденных телесно, но наконец-то обратившихся в бегство, Витюня гнал за вершину бугра и вниз по склону, пока не понял, что догнать удирающих не удастся и вообще бегать кроссы в валенках довольно неудобно. Тяжело дыша, он вернулся к месту побоища и только сейчас выдернул из телогрейки обломок стрелы. На левом боку острый наконечник глубоко рассек кожу, зацепив и поверхностные мышцы. Весь бок залило кровью. Рана, по виду, была неопасна, но Витюня вновь ощутил боль, а вместе с нею и гнев. Св-волочи! Если бы слой простеганной ваты не отклонил полет стрелы — ежу понятно: абзац, труба и хана. Ясен пень, придурок целил в сердце, без всяких хитростей собирался убить!

Но почему?!.

Трое противников лежали неподвижно, и не надо было звать врача, чтобы определить: мертвы. Особенно вон тот, которому снесло полчерепа… Витюню замутило, пришлось поспешно отвернуться. Трое исчезли: как видно, раненные легко, успели ухромать восвояси, уползли кустами или затаились где-то. Двое раненых остались на месте побоища — один, битый в бок, лежал на спине и стонал, мученически закатывая глаза, другой, привстав на одно колено, имел в левой руке подобранный с земли лук, а правой тянулся к валяющемуся рядом колчану. Лук Витюня отобрал и зашвырнул на сосну. Поискав, нашел и второй лук, а это значило, что никто из уцелевших не пустит в него стрелу из кустов. Ну и ладно.

— Доигрались, придурки? — сказал он с осуждением. Злость ушла, и теперь на сердце отчаянно скребли кошки. — Вам-то что, сами виноваты, а мне? Блин, доказывай не доказывай теперь право на самооборону — один черт засудят! Вон, убитых трое…

— Ышари найза… — ненавидяще прошипел неудачливый лучник. — Здай кышун ухара… — Разговаривать с ним было бесполезно.

Второй лук Витюня ломать не стал и не бросил, а повесил на плечо. Подобрал на всякий случай и колчан с десятком стрел. Вещдоки как-никак. Может, пригодятся. Нашел пробитую стрелой ушанку, стрелу выдернул и убрал в колчан, а попорченный головной убор водрузил на законное место. Взял одно копье и один топор. Остальное оставил и, в последний раз мрачно оглянувшись на место побоища, заспешил к реке. Раздевшись, промыл рану холодной водой, шипя и взрыкивая от боли, затем выполоскал рубашку и замыл кровь на прорванном свитере. Майку также выполоскал, старательно выжал и, когда рана перестала кровоточить, приспособил в качестве временной повязки, закрепив узлом на правом боку.

Что делать дальше, было абсолютно неясно. Напрашивалось лишь первое действие: удалиться отсюда как можно скорее и дальше. А потом?..

Вот гады. Уголовником сделали. Этим, как его… мокрушником. Конечно, сами напросились, но… нехорошо вышло. Витюня посопел. Куда там нехорошо — просто погано! Но что они себе думали: против лома есть приемы?

Да кто они вообще такие, эти психи? Дикари? Весь жизненный опыт Витюни протестовал против подобного объяснения. Какие еще дикари, охотники за черепами, какой такой павлин-мавлин? Средняя же полоса, ей-ей. Вон елка растет, а вон черничник. Отсюда до ближайшего папуаса столько, что самолет, пожалуй, и не долетит без промежуточной посадки…

При мысли о самолете Витюня потемнел лицом. Как ни крути, а ни вчера, ни сегодня в небе не наблюдалось никаких самолетов и даже их инверсионных следов. Что бы это значило вкупе с отсутствием дорог, мостов, проводов и наличием бандитов дикарского облика?

До догадки Витюне оставался один шаг. Но как раз этот шаг отчаянно не хотелось делать.

С ломом в правой руке, с копьем и топором — в левой, с луком и колчаном за спиной он привычно побрел осточертевшим берегом осточертевшей реки, но уже поминутно оглядываясь: не преследует ли кто? Подкрадутся и пустят вот такенную стрелу в затылок — мало не покажется.

Стрелу Витюня осмотрел внимательно. Толстая, с мизинец, и довольно тяжелая, она заканчивалась остро отточенным медным наконечником, похожим формой на лавровый лист из борща; с другого конца имелось серое перо, вставленное в плотно замотанный грубой ниткой и промазанный каким-то клеем расщеп. Озадаченно поморгав над стрелой, Витюня осмотрел копье и топор. Хе… Тоже медь, хоть тресни. Копье еще так-сяк, а топор уродский: гнутое, вроде кочерги, топорище засунуто гнутостью в пустотелое лезвие, как нога в валенок, металлического обуха у такого топора нету вовсе. И какой умник вообще выдумал делать топоры из меди?! Взять бы его да и сунуть на зачет к любому преподу по металловедению…

Постепенно неразрешимые загадки перестали занимать Витюню. И без того второй день от загадок ныло под черепом. Час проходил за часом, голод терзал все сильнее, жгло в боку, а ландшафт по-прежнему оставался совершенно девственным. Витюня устал и шел мрачнее тучи. Угнетало свежее воспоминание об учиненном побоище. С какой стороны ни взгляни — три трупа на нем. Жалко идиотов. Жалко себя — а ну как придется отвечать по статье? Уж лучше опять вышибалой в казино, лучше назад в родные Мошонки, чем это! Конечно, лучше всего было бы обратно на стройку, да где она?..

И что плохого в Мошонках? Колхоз, пишут, еще живой. Племенной бугай по имени Вредитель, под которого Витюня когда-то подлез и приподнял на спор, состарился и сдан на колбасу, но это не беда, новый бугай вырастет. Воздух, опять же, свежий, не московское не-пойми-что, овощи с огорода на навозе, без нитратов… Э-хе-хе…

Косолапо срезая речную петлю через очередной бугор, Витюня вновь увидел дым. Теперь сомнений не оставалось — кто-то невдалеке жег костер. Меньше всего Витюне хотелось вновь напороться на дикарей, однако взглянуть стоило. Само собой, осторожно, чтобы опять не пришлось оставлять позади себя убитых и изувеченных…

С верхушки титанической лиственницы, одиноко растущей на просвеченной солнцем лесной поляне, свисало и колыхалось на легком ветерке что-то очень большое и неуместно оранжевое. Вроде двух связанных белой тесьмой полотнищ — побольше и поменьше. Невдалеке горел костерок. Возле него на траве сидел и насвистывал щуплый рыжий парень, слава богу, одетый в красный капроновый комбинезон — не в волчью шкуру. Рядом валялся красный же мотоциклетный шлем с очками.

За истекшие сутки глазомер Витюни обострился чрезвычайно. По беглой прикидке, парень был невысок ростом, а по толщине торса не шел с Витюней ни в какое сравнение. Хлипкий. Такого не вопрос скрутить в бублик одной левой…

Увидев Витюню, парень перестал свистеть, выставил вперед палец, как пистолет, и с хорошо различимым удовлетворением в голосе произнес:

— О! Человек.

— Ты кто? — неласково отозвался Витюня, крепче сжимая лом. Хотя на душе немного отлегло: этот абориген не только был пристойно одет, но вдобавок разговаривал по-русски! И вообще, по-видимому, принадлежал к аборигенам цивилизованным.

— Не видишь, что висит? — Парень указал на лиственницу и нервно хихикнул. — Я парашютист.

Глава 8

Он бродит сумрачен; не той

Он прежде мнил идти дорогой…

А.К. Толстой

— Запаску распустил, по ней и слез, — рассказывал Витюне новый знакомый, назвавшийся Юриком, — а до земли еще сам видишь сколько… ну и подвернул ногу. — Он пощупал лодыжку и пожаловался: — Болит, сволочь.

— Идти-то сможешь? — спросил Витюня.

— Смочь-то смогу, пожалуй. Вопрос в другом: куда и зачем?

— Ну туда, — Витюня не очень уверенно показал рукой. — Вниз по течению.

— Ты все это время сверху, что ли, шел? — полюбопытствовал Юрик.

— Угу.

— С ломом?

Витюня кивнул и снова угукнул. Не бросать же инструмент. Равно как незачем подробно объяснять всякому встречному-поперечному, что ломов на стройке нехватка и из-за каждого утраченного Луноход-Мамыкин будет полдня нудить не переставая.

— Ну и как там?

— Где?

— В лебеде. Выше по течению, блин.

— Так же, как здесь, — признал Витюня.

— А тогда на кой хрен вниз? С чего ты взял, что мы вообще куда-нибудь выбредем? До устья реки, возможно, когда-нибудь и дошлепаем, а оно тебе нужно?

Витюня наморщил лоб, чем вызвал новый приступ тупой головной боли. Череп казался скорлупой ореха, а мозг — ссохшимся ядрышком, свободно (и болезненно) катающимся внутри скорлупы.

— Но ведь надо же куда-нибудь идти, правда?

Юрик пожал плечами:

— Сначала не худо бы знать куда. А для начала выяснить, куда нас занесло. Ты-то что думаешь?

— К психам, — убежденно сказал Витюня. — Ты гля, чем они меня убить хотели!

— Отбился? — Юрик в который уже раз с восхищением оглядел глыбоподобную фигуру неудавшегося штангиста. — Ломом, что ли? — Хилой лапкой он с усилием приподнял лом, попытался покачать в руке и сейчас же опустил. — Весомый аргумент…

— Угу, — сумрачно пробасил Витюня, решив не раскрывать подробностей. Убил не убил — какое дело этому белобрысому? Притом сразу видно: трепло.

— Есть хочешь? — спросил Юрик.

— Угу. Только нечего.

— У меня тоже. Слона бы съел, честное слово. И сигареты вчера кончились, сегодня бычки докуривал…

Как всякий человек, ведущий правильный образ жизни, Витюня был равнодушен к страданиям наркоманов. Эка беда — сигареты.

— У тебя хоть зажигалка есть, — сказал он, подбрасывая в костер ветку. — А я, понимаешь, всю ночь на дереве…

— С ломом?

— С ним. Медведи тоже по деревьям лазают.

Юрик добыл из кармана зажигалку, пощелкал кремешком.

— Тоже кончилась…

Помолчали, глядя на огонь. Потом Юрик пришиб слепня, устроившегося на запястье, и проговорил задумчиво:

— Давай рассуждать логически…

— Давай, — согласился Витюня и замолчал.

— Это не наш мир.

— Почему?

— По определению. Скажи еще раз: какое вчера было число?

— Двадцатое декабря, вторник. Два дня до получки.

— Год?

— Девяносто второй.

— Время?

— Как раз раствор подали. Около одиннадцати, наверное.

— У меня то же самое. Ты упал с крыши, так?.. Не с крыши? Ну, неважно, главное, не разбился… Пролетев немного, попал сюда, верно? Из зимы в лето. Из Москвы — не пойми куда. Сильно ударился?

— Не очень.

— Повезло. Значит, имеем канал проникновения. Входная точка — где-то возле стены твоего дома на изрядной высоте. Выходная — на берегу этой реки низко над землей. Найти в случае чего сможешь? — Витюня кивнул. — Теперь я. Прыгал с двух тысяч. Купол погас примерно на восьмистах, тут мне стало не до наблюдений… Когда опять наполнился — гляжу, высота не восемьсот, а все две с половиной, и внизу не аэродром под Оренбургом, а… вот это самое. Опять же, лето, а не зима. Выходит, существуют два канала в этот мир, открывшиеся одновременно, так?

Витюня молча помотал головой.

— Почему не так?

— Не знаю… Просто не нравится мне все это…

— Это аргумент? — Юрик фыркнул.

— Не знаю…

— А я знаю. Лучше радуйся, что нас при переходе не пришибло каким-нибудь разрядом. Я вот радуюсь… Теперь вопрос: куда мы попали? Дай-ка сюда топор… Давай, не боись, я не буйный. Ты когда-нибудь видел такие топоры?

— Нет, — признал Витюня.

— А я видел. В Питере, в Эрмитаже. Типичный топор-кельт бронзового века. Ты ведь студент-металлург, вот ты и скажи: что это за металл?

— Медь, — сказал Витюня не глядя. — На копье и стрелах то же самое. Отливка и грубая ковка. Медь, а никакая не бронза.

— Наплевать. Бронзовый век и должен был начаться с меди, скажешь нет? Значит, — Юрик дидактически устремил вверх указательный палец, — ранняя бронза. Будем пока так считать. Сколько это — наверно, тысяч пять лет до новой эры?

— Ну, — буркнул Витюня. Он не знал сколько. Потом до него дошло. — Блин…

— Блин, — согласился Юрик. — Влипли. А еще хочешь взглянуть кое на что? Не поленись, сходи вон туда, правее родничка. Да-да, вон туда, где мухи.

— Зачем еще?

— Сходи, говорю. Увидишь.

Как-то само собой получалось, что Юрик взял инициативу в свои руки и уже начинал командовать. Нельзя сказать, что Витюню порадовало данное обстоятельство, однако возражать он не стал, это всегда успеется. Главное, среди всей окружающей дури, среди до ломоты в затылке непонятного бреда нашелся один более-менее нормальный человек, пусть и со странными фантазиями. Придумал тоже: пять тыщ лет…

Шагах в тридцати трава была примята. В нос ударила тухлая вонь, из травы при приближении Витюни с мерзким жужжанием поднялся крутящийся столб крупных зеленых мух.

— Видал? — спросил Юрик, дождавшись возвращения окончательно посмурневшего Витюни. — Ну и что это, по-твоему?

Витюня отмахнул увязавшуюся муху и поборол приступ тошноты.

— На крысу похоже.

— Ясен пень, крыса, только без хвоста и шкуры. Ободрана дня два назад. Кто ее мог ободрать, как мыслишь?

— Не ты?

— Не я. Сказал же: два дня назад, а не вчера.

— Значит, псих какой-нибудь, — пробубнил Витюня.

— Ладно. Тогда сходи вон к тому дереву.

— К елке, что ли?

— Это лиственница.

— Не пойду. Сам иди.

— Был уже. Думаешь, почему я от дерева ушел? Там еще одна тухлая крыса, только со шкуркой. Прибита к стволу медным гвоздем. Говорю сразу: я не прибивал.

— Тогда тот же псих. Или другой.

— Не катит, — с удовольствием сказал Юрик. — Тебя послушать, так здесь одни психи живут. А я, между прочим, с высоты стадо видел. Вон там, за горушкой, километрах в трех отсюда. Овцы, пастухи, собаки. Я потому и на дерево сел, как лапоть, что до самой земли башкой вертел во все стороны и соображал, что к чему. Значит, здешние психи занимаются скотоводством и примитивной металлургией, а заодно сдирают шкуры со всякого зверья, так? На тех, кто напал на тебя, были, говоришь, волчьи шкуры? — Витюня кивнул. — Тогда почему я должен считать их психами? По-моему, нормальные полудикари, наши с тобой пращуры. Что это означает, ты понимаешь?

Витюня только посопел в ответ. Правды не хотелось, правда резала глаза и была ужасна. И почему-то принять ее казалось постыдным. Словно выйти на помост и, не прикоснувшись к штанге, отказаться от попытки.

— Сперва и я думал, что провалился куда-то во времени, — продолжал Юрик, невозмутимо почесываясь. — Судя по артефактам, мы усвистели тысяч на семь лет назад. Два плюс пять будет семь. Словом, туннель во времени, как в идиотских сериалах. Мир вроде наш: солнце, горы, лес… на Урал похоже. Слушай, у тебя часы есть?

Витюня покачал головой.

— В бытовке оставил.

— И у меня нет. Но вроде сутки здесь как сутки. Если бы ночь была в двадцать часов, я бы заметил… А на небо ты не смотрел?

— Луны не было, — сказал Витюня, — я точно видел. — Подумавши, он сообщил неуверенно: — Но ведь это бывает, что луны нет, да?

— Бывает, бывает, — успокоил Юрик. — Новолуние называется. А в звездах ты что-нибудь понимаешь?

Витюня только покачал головой.

— Я тоже не очень, однако Большую Медведицу от Кассиопеи как-нибудь отличу. Так вот, оба созвездия на месте, Полярная тоже наличествует. Большая Медведица — тот же ковш, что у нас, один в один, а что это значит?

— Что? — спросил Витюня. Болтовня нового знакомца смешивалась в его голове в какой-то однородный цементный раствор.

— А то, что за семь тысяч лет ковш должен был исказиться, понятно? Астрономию в школе проходил? Рисунок в учебнике помнишь?

— Ну?

— Чего «ну»? — снисходительно спросил Юрик. — Помнишь или нет? Семь тысяч лет это не пятьдесят тысяч, но какую-никакую разницу я бы увидел. А ее нет! Совсем нет, врубаешься? И Полярная на месте!

Понять логику Юрика Витюня уже не пытался. Ясно было только одно: сейчас придется принять на себя еще один удар подлюки-судьбы. И суметь выдержать его, как штангу, пусть и с хрустом позвонков… лучше бы, конечно, без оглушительного пука, от которого покатываются зрители.

— Это не наш мир! — Юрик неприятно рассмеялся. — Похожий, но не наш. Отличающийся по времени, но не сильно. И в этом мире только-только начался бронзовый век!

— Чо? — спросил Витюня и заворочался. Под ложечкой внятно екнуло.

— Чо слышал. Возражения есть? Нет? Тогда принимаем как рабочую гипотезу. Вопрос второй: что нам делать?

— Идти.

— Куда?

— Ну туда же… по течению.

— Тебя что, о пень шарахнуло? — Юрик фыркнул. — Обломись. Что мы там забыли?

Витюня смолчал, не сумев найти ответ. А в самом деле, что? Но река все же давала хоть какую-то определенность — иди себе бережком, а там уж куда выведет. Почему бы реке не вывести куда-нибудь?

В голове тяжело, как камни, ворочались обрывки неоформившихся мыслей. Стучало в висках и отдавало в затылок.

Костерок прогорал. Рдеющие угли подергивались серым пеплом. Дунул ветерок, шевельнул ветки, колыхнул на лиственнице стропы парашюта и уже на последнем дыхании доструил до носа запах крысы. Юрик сплюнул и спросил:

— Тебе не жарко?

— Угу, — согласился Витюня, но телогрейку и треух не снял. Меньше мороки. А если пара лишних килограммов выйдет с потом, то тем лучше. Перед соревнованиями приходилось и по пять кило в бане сгонять, дело привычное.

— То-то и гляжу: перегрелся.

— Парашют снимем? — спросил Витюня, уходя от неприятной темы.

— Я уже пробовал. Ничего не выйдет. А жаль: палатку бы сделали.

— Можно дерево срубить.

— Вот этим? — Юрик ткнул пальцем в медный топорик, скривил лицо и снова сплюнул. — Попробуй. Дня на два работы. Да еще неясно, что это за дерево такое — может, какое-нибудь священное. Дохлых крыс зря не прибивают.

Снова помолчали. Потом Витюня спросил:

— Ты это давно?

— Чего?

— С парашютом прыгаешь.

— Не очень. Четыреста прыгов.

— Чего?

— Ну прыжков. Меня уже обещали инструктором взять. Работа не пыльная: пристегнулся к «чайнику», поддал ему легонько коленочкой — полетели… По выходным хорошие бабки. Ну и вообще лафа.

— А-а, — сказал Витюня, неловко массируя виски. — А так чем занимаешься?

— Торгую с лотка. Раньше в политехе учился, да бросил. Очень кушать хочется.

— Чем торгуешь-то?

— Дамской амуницией. Трусики там, комбинашки прозрачные, бюстгальтеры. — Юрик хихикнул. — Деликатный товар, в общем. Примерить даю.

— А-а.

— Ничего работа. Но надоело. В пять утра за товаром едешь, материшь демократов с их рынком, вечером бабки считаешь — материшь коммунистов. Шиза, раздвоение личности. Если босс в долю не возьмет — уйду на хрен в инструкторы…

— А что, обещал взять?

— Обещал.

— А-а. — И Витюня посмотрел на Юрика с уважением.

— Чего «а»? Давай решать, вот что. Я так считаю: разделяться нам не резон. Согласен? — Витюня кивнул. — Чапать вниз по реке смысла не вижу. Это успеется. Кстати, лучше уж плыть, чем идти. Плот сделаем…

— Там пороги, — перебил Витюня.

— Тогда тем более успеется, — категорически заявил Юрик, не давая опомниться. Витюня только изумлялся тому, как быстро и без его участия решаются вопросы. — Ну, потопали, только потихоньку. Я быстро не могу.

— Куда?

— Туда, где я стадо видел. Пора вступать в контакт с аборигенами. Может, пожрать раздобудем. Только оружие не забудь. Аборигены, они, знаешь, бывают всякие…

Это Витюня и так уже знал.

Глава 9

Их глаза словно свечи,

Зубы шила острей…

А.К. Толстой

Вверх-вниз, вправо-влево. Вьется тропа, как вьются все тропы в горном поясе. Старики рассказывают, что даже в лесистых землях равнинных людей с заката не бывает прямых путей. Пойдешь прямо — тут же застрянешь в буреломе, упрешься в озеро либо угодишь в болото. В степях, что лежат на закат и полудень, — там да, бывают. Наверное, это ужасно скучно — все время идти прямо и видеть перед собою равнину на полдня пути. Никаких неожиданностей, ну разве что вспорхнет из-под ног степная птица или порскнет заяц. Так и здесь заяц может порскнуть, эка невидаль.

Юмми улыбнулась и, тотчас погасив улыбку, покосилась на воинов: не увидел ли кто? Нет, кривые тропинки лучше. Жаль только, что они не так скоро выводят к цели…

Отряд шел второй день. Двенадцать воинов Волка дал вождь Ур-Гар, выслушав мудрого чародея Мяги. Двенадцать лучших воинов. Да еще велел не чинить препон воинам Земли — это еще пятеро и тоже не худшие. Сильный отряд. Кто бы ни были двое пришлецов из Запретного мира, участь их незавидна. Это решено. Даже Растак не возразил, хотя плосколицые еще и не думали убираться в свои болота и каждый воин был на счету. Хоть и выразился крепко вождь, помянув в сердцах нечистых духов, однако еще не ослаб разумом, согласился с больным дедушкой, сам предложил в провожатые Хуккана. Горяч вождь и непреклонен, но умен. Хуккан опытен в битвах и походах, никто лучше его не умеет распорядиться облавой, и обычаи Волков ему ведомы, не раз ходил к ним. Да и само имя его означает «волчище». Такому от соседей уважения куда больше, чем сопливому мальчишке, посланному вместо занемогшего старика. Хуккан, конечно, сильно помог — вождь Волков, выслушав, долго не думал.

А еще вернее помогло другое. Не успел Ур-Гар дать пренебрежительный отказ, заявив, что племя Волка чтит Договор и само расправится с незваным пришлецом, как прибежали двое из отряда, высланного на упомянутую расправу, с ужасной вестью: неуязвимый для стрел пришлец, обладающий сказочной силой, побил восьмерых невиданным оружием, спастись удалось только им двоим… Видно было, что оба напуганы и бежали, как побитые собаки. И хотя позднее выяснилось, что убитых только трое, один ранен тяжело, а четверо точно выживут, хотя вождь ничуть не поверил болтовне о непобедимости чужака и при всех назвал трусов трусами — все-таки новый отряд, пустившийся в погоню, состоял из сильнейших бойцов и помощь людей Земли не была отвергнута.

Это хорошо. Ослабевшему племени надо дружить с сильными соседями, а дружба всегда покупается ценой помощи, особенно если беда вызвана ошибкой своего же чародея, не чужого…

Юмми вздохнула. Плох дедушка, вчера утром едва мог говорить и все же шепнул через силу: иди. Как-то там за ним ухаживают? После битвы с плосколицыми раненых множество, бабки-травницы сбиваются с ног, да и побаиваются дедушку, как все. Без слова вождя вряд ли кто вызовется ходить за больным, а вождь сам ранен, и дел у него выше дыма… Дедушка, миленький, выздоравливай! Как же я буду без тебя?

Слеза-злодейка не вовремя выступила и задрожала в уголке глаза — Юмми сердито сморгнула ее. Все-таки трудно прикидываться мальчишкой. Помочиться — и то приходится отставать от отряда под разными предлогами и прятаться за кустами. А как иначе, если дедушка велел притворяться? Ему видней. Понятно почему: он не хочет, чтобы дядя Ер-Нан стал чародеем. А она, Юмми, ничуть не хуже дедушки находит, открывает и держит Дверь. Вчера все это видели. Даже Шанги, чародей с той стороны, улыбнулся и похвалил.

Почему нельзя быть нормальной девушкой, играть со сверстницами, плести венки, работать в поле, как все? Пригубив хмельного меду, плясать до упаду на праздниках? Обсуждать молодых парней — кто остановит свой выбор на тебе, когда придет время заневеститься? Оно уже пришло, как приходит для всех по пятнадцатой весне, а замужем не бывать — ну кто решится взять за себя воспитанницу колдуна? Были бы живы родители — тогда, конечно, иное дело…

И вовек не носить девичьих украшений: самоцветных ожерелий, ниток речного жемчуга, медных браслетов с насечкой, тонких лепестков-подвесок из ковкого золота. А носить облысевшую от времени меховую накидку и — по особым случаям — страшную харю-маску, отпугивающую злых духов. Вряд ли хоть раз в жизни посчастливится родить сына или дочь, с искрящимся счастьем юной матери поднести к груди свое дитя…

Так лучше для племени, не раз говорил дедушка. Он мудрый. И она слушалась дедушку во всем, хотя ей совсем не хотелось быть чародейкой, притворяющейся чародеем. Отсекут священным ножом мизинцы на обеих руках… это страшно и, наверно, очень больно. Тогда уже совсем станешь колдуньей, никто с тобой не поговорит иначе как по делу. Зря дедушка не хочет, чтобы после него чародеем стал дядя Ер-Нан — ну чем он плох? Ведь можно будет ему потихоньку помогать, если сам не справится, разве нет?..

Трудно девчонке с раннего детства изображать мальчишку, почти немыслимо. Даже если жить не в деревне, а на отшибе за ручьем, всему племени глаза не отведешь, сколь ни старайся. Вон и Хуккан нет-нет да и взглянет на «внука чародея» с любопытством и подозрением. Спасибо, что молчит, а мог бы спросить при всех, нарочно не поверить ответу и под хохот мужиков потребовать доказательств мужского естества. Этого не хватало!

Юмми сердито шмыгнула. Ладно, что воинам в походе некогда заниматься чепухой, а то бы…

До места, где незваный пришлец в одиночку побил отряд Волков, шли спрямляя путь, дальше двинулись по следу. Чужак не петлял, не пытался запутать погоню, как в надежде уйти от расплаты сделал бы всякий повздоривший с хозяевами этого края. Две кудлатых собаки, уразумев, что от них нужно людям, вывалив на жаре красные языки, уверенно вели отряд по следам, кое-где заметным и наметанному человеческому глазу, не то что собачьему носу. Никто не остался на бугре, где был побит первый отряд, лишь постояли недолго над мертвыми и дали напиться раненым. Скоро Ур-Гар пришлет им кого-нибудь с носилками, а у воинов иная забота. Куда бы ни ушел чужак, хотя бы и к крысохвостым, лучшие бойцы будут преследовать его до конца и убьют, конечно. Иначе не должно быть.

Иначе не будет, несмотря на то что крысохвостые — дикое отребье, знать не знающее Договора. Враги. И язык-то у них чужой, никто его не понимает. Дедушка рассказывал, что три поколения назад большая открытая долина, лежащая на закат от земель Волков, принадлежала племени, ведущему свое начало от праматери-Куницы. Беда обрушилась на племя внезапно, как подтаявший снег с еловой лапы. Не ближние соседи — многочисленные свирепые пришельцы из закатных краев, вызывающие омерзение своей привычкой украшать одежду и даже боевые щиты бахромой из крысиных хвостиков, напали внезапно. У пришельцев было хорошее оружие, им были ведомы военные хитрости, а в битву они бросались со свирепостью диких зверей. Немногие уцелевшие в страшной резне, найдя спасение и приют у соседей, в один голос утверждали, что чародеи племени успели обратиться за помощью в один из соседних миров, и помощь была оказана. Что толку! Крысохвостые все равно намного превосходили числом защитников долины, и участь Куниц была решена в какие-нибудь полдня. Племя перестало существовать, его земли и стада были захвачены, урожай с тех полей, что чудом остались невытоптанными, пропал зря — пришельцы ценили лишь скот, не понимая силы брошенного во взрыхленную почву зерна.

Освоившись в захваченной долине, уверовав в то, что бить племена горного пояса легко и приятно, крысохвостые вскоре сумели одновременно ударить на восход и полуночь, нарушив границы сразу трех племен: Волка, Медведя и Горностая. Однако же урок, преподанный беспечным Куницам, кое-чему научил их соседей. Три племени, испокон веков ссорившиеся, иногда и до драки, из-за спорных пограничных участков, умевшие считаться обидами, нанесенными их прадедам и прапрадедам, пересилили междоусобную вражду и, заключив временный союз, призвали на помощь ближних соседей. Племя Земли не отказало в помощи. Два родных брата дедушки ходили с большим отрядом в поход на крысохвостых и оба вернулись мертвыми на носилках. В великой битве, стоившей обеим сторонам неслыханных потерь, крысохвостые были разгромлены и бежали. Тут бы и добить их, вымести чужаков обратно в их степи, отомстить за погубленных людей своего языка — ан нет. Вожди заспорили. Племя Куницы навсегда перестало существовать — кому же достанутся их земли? Долина широка и ровна, как ее делить, чтобы не было обид? Призванные на войну союзники громко требовали своей доли — не земель в долине, с которой их племена не граничили, а кусков владений соседей, подвергшихся нападению! Указывали на то, что соседи за счет крысохвостых вознаградят себя сторицей, кричали, что пролитая кровь требует награды и возмещения, наконец напомнили о прошлых обидах…

Союз рассыпался, как высушенный на солнце песчаный ком. Дальние союзники отпали. Племя Горностая, меньше других пострадавшее от натиска крысохвостых, наотрез отказалось продолжать войну.

Крысохвостые опомнились. Поход, с большим опозданием начатый против них вождями племен Волка и Медведя, оставшимися верными союзу, не привел к успеху. Эх, знать бы точно, где у Куниц была Дверь, вызвать бы подмогу из иных миров!.. Случай небывалый, Договор молчит о том, как следует поступить иномирным соседям — но им был прямой резон вмешаться, ведь и самим когда-нибудь понадобится помощь… Вместе с отрядами воинов шли тщательно сберегаемые чародеи, заучившие наизусть путаные рассказы немногих спасшихся Куниц, но Дверь не нашли. Среди спасшихся не было чародеев…

Каждое племя ревниво охраняет тайну своей Двери. Захвати у соседа место, где блуждает, никогда не повторяя своего пути, невидимый проход в смежные миры, — и сразу сравняешь силы, ибо сосед не получит поддержки извне. Вот потому-то Дверь посменно охраняют испытанные воины, но поодиночке, а не толпой, чтобы не привлечь внимания чужих лазутчиков; вот потому-то соплеменника, совершившего тяжкий проступок, чаще всего наказывают смертью и никогда изгнанием. Вот потому-то добрая половина племени, в особенности женщины, лишь приблизительно знают, где искать Дверь. Раб, заподозренный в знании этой тайны, должен умереть, иначе, сбежав или отбыв до конца срок рабства, укажет сокровенное место соседям-недругам.

У иного племени две Двери в одной долине, но такое бывает редко. Немало удобных долин, вовсе лишенных Дверей, переходят в войнах из рук в руки и никогда не послужат родным домом для отделившейся кучки, пытающейся жить своим особым укладом. Дверь — это для племени все.

Спасение. Жизнь.

Будущее.

Нет Двери — и будущее туманно и тревожно. Но оказалось, что наличие Двери еще не дает права смотреть в будущее без страха.

И не зря Ур-Гар приказал немедля казнить смертью того ничтожного, что не убил чужака, едва тот высунул нос из Двери. Мало того что чужак явился из Запретного мира, так он еще сумел уйти, зная больше, чем надлежит знать чужаку. Ур-Гар суров, даже свиреп, само имя его напоминает рык волчины, отгоняющего слабейших от куска мяса, — но справедлив. Хорошо племени с таким вождем.

Долина Куниц так и осталась за крысохвостыми. С ними не вели переговоров, не торговали. До сих пор никто не выучил их языка. Попавшего в плен крысохвостого не оставляли в живых, а долго ли ему мучиться перед смертью, нет ли — то решали вождь и кудесник. Со временем опасные соседи утратили нахрапистый боевой напор, больших войн не затевали, но малые набеги ради угона стад и пограничные стычки случались постоянно. Ограбленные, в свою очередь, отвечали набегами, похожими на укусы. Юмми не знала, что Ур-Гар, вождь Волков, пытаясь организовать общий поход на крысохвостых, не раз посылал верных людей не только к Медведям и Горностаям, но и к Растаку, и к вождям племен Бобра, Лося, Ворона, Росомахи. Не знала она и того, что о том же самом бесплодно мечтал предшественник Ур-Гара.

Единый удар мог бы разом покончить с крысохвостыми, не знающими Договора. Если бы только удалось ударить всем вместе… Но нет полного согласия между племенами одного языка — и не будет. Пока есть Двери, всякое племя может без большой опаски поплевывать на соседей. Вон и люди Земли отбились от навалившейся с востока орды, выпросив помощь в смежном мире. То, что случилось с Куницами, бывает чрезвычайно редко. Слишком редко, чтобы вожди принимали это в расчет.

Очень плохо, если явившийся из Запретного мира чужак успел уйти к крысохвостым… Конечно, те дикари, скорее всего, убьют его так же верно, как это сделали бы люди правильного языка… но кто может знать точно? Нет, надо идти. И не просто идти — спешить. Даже в приграничье велика опасность угодить в засаду, ловко расставленную крысохвостыми, а уж в чужой долине — нечего и говорить. Одна надежда на внезапность, на то, что с чужаком будет покончено раньше, чем крысохвостые обнаружат и перебьют вторгнувшийся отряд…

Юмми молчала, сберегая дыхание. Воины Земли и Волка, дружески болтавшие о всякой всячине большую часть пути, теперь молчали как немые. Шли быстро, но сторожко, высылая вперед разведчиков. Лучники натянули тетивы, приготовив луки к бою. Пограничье… Самые опасные места. Здесь не шутят. Здесь Мать-Земля решает, кому топтать ее и дальше, а кому отправиться к предкам, оставив в могильном кургане ненужное более тело.

Семнадцать воинов и она, Юмми, топтали тропу след в след. Путь свернул влево от реки. Двое высланных вперед каркнули по-вороньи, в ответ подвыл волком Куха, вожак отряда. Нашли?

Нашли поляну и спадающую с верхушки большой лиственницы странную ткань невероятного огненного цвета, неизвестно для чего схваченную провисшими белыми ремнями. Предмет из Запретного мира… Он будет снят, хотя бы для этого пришлось свалить толстенное дерево, и сожжен дотла. Так сказал дедушка, а значит, так и будет. Но потом. Сначала нужно догнать чужака.

На стволе лиственницы — прибитая вонючая крыса. Так крысохвостые обозначают границы своих владений. Яснее всяких слов: мол, сунешься дальше — с тобой будет то же, что и с крысой.

Здесь чужак сидел у костра, совсем недавно. Хуккан сдул пепел с еще горячих угольков. А один ли был чужак? Вот примятое место, а вот еще одно, побольше… Двое! На краю поляны нашлись следы обоих — очень разные, но ни у Волков, ни у крысохвостых таких следов не бывает. Значит, дедушка не обманулся в худших подозрениях — чужаков действительно двое. Здесь, на этой поляне, они встретились. Отсюда они пошли вместе…

Один из них хромает. Это хорошо. Тем легче настичь.

— Вперед идите, — негромко сказал Куха двоим соплеменникам. Волки хорошо знакомы с повадками крысохвостых, им и вести разведку. А о том, чтобы дозорные хорошенько смотрели по сторонам, Куха не сказал — незачем зря колыхать воздух. Если и есть где-то беспечные люди, то только не в племенах, граничащих с крысохвостыми. Беспечный рожден, чтобы тешить врага, спускающего из-за куста тетиву, больше он ни на что не годен.

Но нет времени красться по-лисьи. Рейд во владения врага будет дерзок и стремителен, словно внезапный удар копьем. И так же молниеносно надо уйти, свершив необходимое.

В овражке спрятали тощие котомки с лепешками и сушеным мясом — походной пищей воинов. Легкий, но излишний груз. Обеих собак, шикнув на них, увели с поляны и привязали к деревьям. Четвероногие братья Волков умны, натасканы на охоту, но в набеге от них больше шуму, чем проку. Пусть полежат здесь.

Шаги дозорных перестали быть слышны. Куха в сомнении вертел головой, склонял ее набок, слушал тишину. Воины забыли дышать. Кивок — все в порядке, можно идти, вернее, неслышно бежать по горячему следу.

Скоро… Теперь уже очень скоро.

Глава 10

И не могло нам в мысль уже прийти

Искать спасенья в бегстве бесполезном.

А.К. Толстой

Прямо посреди вытоптанного стадами поля нелепым чирьем одиноко выпирал невысокий крутой бугор, сложенный красно-черным гранитом. Пояс гор, раскинувшийся вширь где на пять, а где и на десять дневных переходов, в длину же никем не измеренный, любит пошутить: то нагромоздит скопище лесистых сопок, прижавшихся друг к другу тесно, как опята, то воздвигнет одну, но неприступную кручу, а то и смилостивится над людьми, раздвинет горы вокруг уютной долины — но и тут пошутит по-своему: возьмет да и вытолкнет из мягкой земли гранитный кулак высотою в десять, а то и двадцать человеческих ростов.

Каменный взгорбок был стар, ветры, вода и корни сумевших прорасти и выжить на граните сосен расширили трещины, раздвинули огромные валуны. Некоторые скатились к подножью, другие еще держались, заклинив друг друга, образовав естественное укрытие, очень пригодное для того, чтобы прятаться от стрел.

Этим и занимались восемнадцать человек, вовремя успевших укрыться меж глыб. Нет, всего семнадцать… Один не добежал, ткнулся носом в траву с засевшей в затылке стрелой, подергался и замер. А стрелы летят… Не с одной стороны — со всех четырех, так что трудно укрыться даже в нагромождении глыб. Вот еще один из укрывающихся судорожно дернулся, получив стрелу, а куда получил — издали не разглядеть.

Солнце палило. Время перевалило за полдень. В такую погоду лежать бы на пляже, потягивая холодное пивко, да время от времени окунаться…

Отряд человек в полсотни растянулся широким кольцом. Лучники не спеша выцеливали прячущихся. Круглые щиты, отороченные по низу странного вида шнурками, висели у лучников за спиной, не мешая гнуть луки. Шевельнулось что-то между камней — тявкнули тетивы, стрелы кучно пошли послушными дугами. Успел ли укрыться неосторожный — неясно…

Кажется, не успел.

Ответных стрел не было. Высунься кто из укрытия — тут и смерть безумцу. Вначале осажденные пробовали отстреливаться, затем затаились, будто и нет их. Но готовы выскочить разом, чуть что.

Медленно-медленно сжималось кольцо.

В низкорослом ольховнике, прячась в зеленеющем подросте, лежали двое. Один, одетый в кричаще-красное и оттого старающийся как можно плотнее вжаться в планету и не маячить, шепотом спросил другого, не по сезону облаченного в валенки, драную телогрейку и треух:

— Ну, что там?

— Все то же, — низко пророкотал Витюня. Шепотом он говорить не умел. — Из луков стреляют.

— Да тише ты!

— Я и так тихо. Сам не дергайся.

— Слепень в шею кусает, сволочь…

— Потерпишь.

— Это ты потеешь, вот они и летят на запах. И клещей в этих кустах, наверно, как блох в дворняге…

— Угу.

Юрик заворочался.

— Ты не молчи, ты говори, что там делается. Мне же не видно.

— Нечего в красном ходить… — От раздражения, неостановимо вырастающего, как цунами в бухте, Витюня сделался разговорчив. — Во! Еще одному попало. Сверху. Вон тот гад стрелы вверх пускает. Умелый.

— Как минометные мины?

— Во-во. Тем, что на бугре, каюк, я думаю.

— Блин, посмотреть бы… разобраться…

— Лежи.

— Я и лежу.

Юрик медленно потянул руку к шее, но слепень был начеку и с низким гудением дал деру. Понятно, только на время.

— Сволочь…

Витюня не обратил внимания. Он во все глаза смотрел, как воинственные дикари со щитами, отороченными — теперь в этом не было сомнений — не чем иным, как крысиными хвостиками, все теснее сжимают кольцо вокруг гранитного бугра. Стрел они не жалели, по-видимому собираясь напрочь истребить прячущихся за камнями.

Но почему?! Зачем?..

От удивления даже перестала болеть голова.

Бред, бред!!

О чем бы ни болтал прилегший рядом трепач, какие бы вольные домыслы он ни строил, Витюня больше привык доверять здравому смыслу. Но как раз здравый-то смысл и отказывался воспринимать происходящее!

Сначала было плохо. Совсем плохо. Потом вроде стало чуть-чуть лучше, потому что нашелся этот болтун с подвернутой лодыжкой и хотя бы стало с кем поговорить, но почти сразу после этого сделалось еще хуже, чем было. Нелепые фантазии торговца бюстгальтерами подтверждались. Дикая страна, дикие нравы… Не успели Витюня с Юриком кое-как дохромать до этой обширной плеши среди лесов и обогнуть ее краем леса (идти по открытому пространству не решились), как позади завыли и завопили в полсотни глоток, и Юрик шепнул, что не худо бы затаиться и понаблюдать.

Завел болтун. Все-таки надо было идти берегом реки. Или нет?..

Меньший отряд дикарей, как мрачно заподозрил Витюня, шел, вернее, бежал по их следам с намерением настичь и в азарте погони, а может быть, и по холодному расчету, рискнул выбежать на открытое. Тут-то его и ждали. Тут-то неведомых преследователей и взяли в кольцо вот эти… с хвостами. Знамо дело, тоже дикари, но какие-то другие. И пошло-поехало…

Как дикарская засада не заметила двоих, пробирающихся вдоль опушки, — то неизвестно. Не заметили, ну и слава богу.

Юрик не утерпел, поднял голову и раздвинул листву.

— Уберись, — прогудел Витюня.

— Не уберусь. Они сюда не смотрят.

— Когда посмотрят, поздно будет, — и Витюня гугукнул от удовлетворения. Фраза получилась отменная, как в кино. Наверное, оттого, что прекратилась мигрень.

— Я вот что думаю, — сказал Юрик. — Те умники так и будут сидеть за камнями? Их ведь эти уроды перебьют. Подойдут на бросок и кинутся. Стрелков для прикрытия у них хватит.

Витюня промолчал. Главное, пока дикари не пригляделись как следует к ольховнику, не придется снова лезть в драку, а в тактике дикарских потасовок разбирайся кто другой. Одни дикие истребляют других диких — и пусть себе. Разрешается. Им даже полагается истреблять друг друга, если верить этому, как его… Робинзону. Может, они еще и людоеды к тому же… А что, запросто!

Витюню слегка замутило. Ну вот что, ребята, друг с дружкой — это уж как хотите, дело ваше, а если удумаете насчет меня, так имейте в виду: я против! Башку снесу.

— Если они не дураки, то попробуют прорваться, — не пожелал уняться Юрик. — А куда, знаешь?

— Ну?

— Сюда. В этом месте лес к ним ближе всего. Как раз на нас и выскочат. Понял, что надо делать?

— Что?

— Блин!.. Отползать!

— Зачем? — удивился Витюня.

— Жить надоело — оставайся, — великодушно разрешил Юрик и отчего-то сплюнул в прошлогоднюю листву. — А я пополз.

Осуществить свое намерение ему не удалось. Витюня увидел, как прячущиеся за валунами внезапно вскочили, заорали, пустили стайку стрел, отчего трое или четверо осаждавших бугор ткнулись в траву, и, отстреливаясь на бегу, со всех ног припустили к лесу. Больше того, прямо к счастливо найденной Юриком незаметной лежке!

Материться Витюня не любил с детства и ухитрялся обходиться без словесного допинга даже на стройке. Иное дело, конечно, ежели штанга не пошла — тут покорячишься, покорячишься под нею, да и бросишь гадину. Хорошо еще, если обойдется без членовредительства, а все равно хребет трещит, связки ноют, глаза выскакивают и в ушах гудят ростовские перезвоны. Вот тут-то не грех облегчить душу, и то лучше матюкнуться про себя — никто ж, и тренер тоже, не виноват, что нет у тебя настоящего таланта к железу. И штанга не виновата. А немногочисленные зрители и подавно.

Но сейчас Витюня невольно завернул такое, чего сам же устыдился бы впоследствии, будь текущий момент чуть-чуть поспокойнее.

На скулах сами собой заходили желваки. Рука крепче стиснула лом. Ох, опять…

— Это даже не мазохизм, — дрожким шепотом сообщил Юрик, уловив движение лома. — Это суицид. Лежи!..

Уползать кустами было поздно. И Юрик, как видно, это понял, поскольку прекратил отползание и молча потянул к себе копье. Витюня только покосился. Много он тем копьем навоюет, дохляк. Но пусть берет, не жалко. Может, не даст порубить себя на шашлык, пока пойдет разборка с остальными. А разбираться, как видно, придется…

За камни спряталось семнадцать. На прорыв дикари без крысиных хвостов пошли уже в количестве четырнадцати — троих потеряли от стрел в ненадежном укрытии. Теперь их оставалось не больше десяти. Разметав цепь стрелков, они что есть сил драли к лесу. Те, другие, что с крысиными хвостами, вопя, мчались наперерез справа и слева, гнали бегущих по пятам, выцеливая на бегу. Один дикарь, мелкий ростом, отстал. Подросток, наверное. Сейчас его…

— Не уйдут, — сообщил Юрик, отводя мешающую ветку. — Как раз тут их и зажмут как миленьких. И мы не уйдем… Япона мать! — ахнул он, когда стрела показала жало из груди враз запнувшегося на бегу дикаря — не маленького, другого. — Видал, а? Насквозь! Ох, перебьют их всех…

Зло сопя, Витюня привстал на одно колено. Ранка на боку напомнила о себе уместной болью, и на какое-то время он перестал себя контролировать. Мало того, он и не желал этого!

С хрустом, с треском ветвей, с топотом и воплями вломились в ольховник преследуемые и преследователи. Навстречу им грянул яростный рык, немного похожий на медвежий, но куда более грозный, и из кустов проворно рванулось нечто темное, большое, а вслед за ним — поменьше и красное. И если второе существо — или враждебный дух? — всего лишь орало что-то на чужом языке, срываясь на визг, то первое, неудержимо проламывающееся сквозь кустарник, рычало совершенно не по-человечески, свирепо и страшно.

* * *

В последний момент Юмми успела-таки метнуться вбок, избежав удара пущенного сильной рукой дротика, и не с криком, свидетельствующим об удаче, — с жалобным всхлипом нырнула в ольховник. Скорее, скорее продраться, пока не окружили, и бежать, бежать…

Она не понимала, как это случилось. Может быть, крысохвостые раньше их выследили чужаков и ловили посланный вдогон отряд на приманку? Может быть, их лазутчики шныряли по земле Волков и, обнаружив спешащий к границе отряд, каким-то образом сумели сообщить о нем своим сородичам? Юмми не знала, не знала…

Ошибкой было выходить на открытое. Куха искал успеха в дерзости и за дерзость поплатился. Сначала не осталось ничего другого, как бежать под стрелами к единственному укрытию посреди поля. Потом, когда стало ясно, что укрытие не спасет, пришлось прорываться сквозь цепь стрелков и бежать к лесу. Разве девчонка сможет бежать наравне с воином? Она отставала и отставала, каким-то чудом была пока жива и даже не ранена, но еще ничего не кончилось, надо не дать снова замкнуть кольцо, вырваться, уйти, потеряться в лесу…

Куха что-то кричал — она не понимала. Бежать, бежать… Что она, девчонка, может выставить против копий, мечей и топоров — коротенький медный нож? И зачем дедушка заставил охотиться на пришлецов? Вон чем обернулась охота. Да крысохвостые сами убьют всякого, кто к ним сунется, будь он из какого угодно мира, включая Запретный!..

Она не успела даже вскрикнуть, когда мимо нее, легко проламывая коридор в ольховых зарослях, с проворством вскочившего с лежки кабана пронеслось нечто громоздкое и до жути человекоподобное. Волосатый куль, громадный зверочеловек, одержимый злыми духами, встречается очень редко и еще реже нападает на людей, предпочитая убегать от охотников. Вдобавок куль громко свистит — а это существо, вырвавшееся из кустов, ревело низким голосом, да еще как! И сразу вслед за ним, что-то вереща, выскочил вооруженный копьем человек в небывало красной одежде, словно облитый ею с ног до шеи.

Далеко не сразу Юмми поняла, что эти-то двое и есть искомые пришлецы из Запретного мира. По правде говоря, в первые минуты размышлять ей было некогда. Уйти не удалось, крысохвостые успели отрезать путь бегства, и теперь на опушке леса среди стволов стройных сосен и черных берез, кустов ольхи, колючих сухих стеблей прошлогодней ежевики кипела отчаянная битва.

Не так уж много врагов успело вклиниться в лес, заставив воинов Земли и Волка принять бой; в первые мгновения силы были примерно равные. Но в помощь проворному авангарду крысохвостых, оглашая поле мерзкими для уха людей Земли боевыми воплями, спешно подтягивались остальные. Судьба отряда была решена.

Вернее, была бы. Если бы не подмога, которую никто не ждал, о которой никто не просил и в действенность которой никто поначалу не поверил. А зря.

Все-таки первый из чужаков оказался человеком, а не лохматым кулем, но таким человеком, о которых разве что поется в песнях и рассказывается в былях о подвигах древних героев, а в жизни они уже не встречаются.

Длинная прямая палка в его руках, по-видимому, обладала волшебными свойствами — сбитые ею враги отлетали, как щепки от сухого дерева, когда его рубят топором, и больше не поднимались. На каждого крысохвостого богатырь тратил не более одного удара. Щиты, сплетенные из прутьев и обтянутые кожей, не помогали — Юмми видела, как одного врага, наседавшего особенно рьяно, силач проткнул своей волшебной палкой вместе со щитом, по обычаю крысохвостых отороченным отвратительной бахромой. В густом подлеске враги не могли как следует орудовать копьями, зато волшебная палка летала птицей и лесной подрост был ей не помеха. Подобраться к богатырю для удара топором или коротким мечом оказалось и вовсе невозможным. Крысохвостые заранее побросали бесполезные при погоне в лесу луки — тем лучше!

Не будь врагов так много, сражение окончилось бы в несколько мгновений. Но этих мгновений с лихвой хватило, чтобы отставшие крысохвостые успели достичь леса и вмешаться в битву.

Пятеро на одного…

Треск… Многоголосье криков… Стоны… Частый звон меди о медь… Удары, удары… Предсмертный хрип…

Юмми подхватила с земли обломок копья, только что с треском переломленного пополам волшебной палкой могучего чужака, сумела кольнуть запутавшегося в подлеске крысохвостого. Только кстати случившаяся ветка помешала тому с одного удара раскроить голову нахальному мальцу, сунувшемуся в мужское дело, — боевой топор-клевец скользнул вбок, сдирая ольховую кору. Юмми сумела ударить еще раз — под круглый щит, отороченный мерзким украшением, и, наверно, угодила острием обломка в пах, потому что воин взвизгнул, как визжит укушенная в драке за кость собака, и с воем повалился в заросли.

Юмми не успела осознать свою победу и впоследствии не гордилась ею, как непременно гордился бы парнишка, которого ей приходилось изображать. Мальчишка ее лет, опомнившись, почти наверняка добил бы вопящего, катающегося от нестерпимой боли, бросившего оружие врага — хотя бы для того, чтобы избежать упрека со стороны старших. А может быть, и для того, чтобы великодушно прекратить ненужные мучения побежденного противника. Мать-Земля благодарно впитывает кровь, но не жалует чрезмерно жестоких. И мальчишка хвастался бы победой перед завидующими сверстниками…

Вскрикнув или молча, кто как, падали в беспорядочной свалке свои и чужие. Падали, падали…

В подлеске бой разбился на несколько стычек. Куха, Хуккан и еще три-четыре воина держались вместе, прикрывая один другого. Крысохвостые кидались на них, как остервенелые псы.

Упал один из воинов, насквозь пронзенный копьем… Хуккан отмахивался тяжелым топором, более пригодным для рубки деревьев, но послушным в руке сильного воина, ревел страшным голосом и пугал наскоками, но не мог напугать. Куха отбивался левой рукой, а правая висела как плеть.

Одиночки, потерявшие в сумятице схватки локоть боевого товарища, были обречены. Вот одного, пустившегося в бессмысленное бегство, уложили палицей. Вот враги в два меча добивают сбитого наземь молодого Волка, вцепившегося зубами в икру вопящего благим матом крысохвостого…

Ничего необычного не происходило на краю леса: хозяева долины умерщвляли соседей-недругов, опрометчиво вторгнувшихся в их владения. Так всегда было и всегда будет. Разве воины Земли всего-навсего вчера не навалили горы тел плосколицых? Невозможно сосчитать, сколько раз происходило одно и то же с разными вариациями и одним смыслом, таких чисел просто нет в человеческом языке. Для счета не хватит ни звезд на небе, ни волос на голове. Может быть, только река, если разбить ее на капли, даст истинное число. Но ведь река течет, и старые мириады капель сменяются новыми…

Пусть так. Пусть убийство воинственных чужаков привычно, как восход солнца, и никто не ведет бесполезный счет битвам и стычкам. Пусть так и надо, но подите объясните это истребляемым. Сейчас Юмми больше всего хотелось крикнуть: «Не надо! Зачем?! Вы слышите, я не хочу!!!»

И, проснувшись, посмеяться над ночным наваждением, недоброй шуткой легкомысленных духов сна.

Нет, все-таки этот бой отличался от бесчисленного множества других. Никогда еще в схватку не вмешивались люди, столь не похожие ни на Волков, ни на крысохвостых, и уж меньше всего на людей Земли. Никогда еще удары неведомого, явно колдовского оружия не были столь сокрушительными!

Медь мечей и топоров звенела, споря с чудесным оружием, и не могла переспорить. Богатырь с волшебной палкой, невысокий ростом, но имеющий чрезвычайно мощный торс, крушил крысохвостых направо и налево. Его помощник, а может быть, и раб, одетый, словно облитый, во все красное, неловко, но яростно орудовал копьем, прикрывая богатырю спину. Оба кричали, и их крик не походил на боевой клич ни одного из известных Юмми племен.

Впоследствии Юмми не смогла, как ни старалась, восстановить подробности схватки. В памяти остались лишь обрывки: наседающий приземистый крысохвостый, чье-то залитое кровью лицо, распяленный в мученическом крике рот, мелькание волшебной палки и удары, удары…

Вдруг не стало страха. Осталось лишь громадное удивление: она еще жива! Куда-то исчез тот гнусный, что наседал на нее с мечом, смеясь над зажатым в ее руке обломком копья. Кажется, его ухитрился проткнуть странный чужак в красной одежде… И врагов вроде бы становится меньше…

По-прежнему пятеро на одного. Но разве это много, когда от соединенного отряда воинов Земли и Волка осталась лишь она, Хуккан да израненный Куха, а на их стороне могучий союзник с волшебным оружием!

Свершалось небывалое: израненная мышь грозила горностаю. Уцелевшие крысохвостые разом, как по команде, отпрянули, больше не рискуя попадать под неведомое смертоносное оружие. Заминка длилась не дольше нескольких мгновений. Затем, тяжело дыша, богатырь взметнул над головой волшебную палку и сделал шаг вперед — один, другой…

После третьего его шага крысохвостые побежали.

Глава 11

Вы параллельны ко всему,

А я, напротив, вертикален!

А.К. Толстой

— А классно мы их сделали! — в который раз похвастался Юрик. Он никак не мог успокоиться, сучил лапками, подсигивал на месте, и глаза его горели.

— Ничего не классно, — тяжко вздохнув, возразил Витюня. — А я еще тех побил…

— Каких еще «тех»?

— Ну, которые утром…

— Запиши в послужной список, — фыркнул Юрик. — По-моему, у них это дело в почете.

— Какое дело? — не понял Витюня и заморгал. — В список заносить?

— Ох, не могу я с тобой… У них и письменности-то, наверно, никакой нет. В почете черепа крушить, понятно?

Повинуясь безотчетному желанию, Витюня запустил пятерню под треух и пощупал макушку. Вспотела, а так ничего… Череп пока в порядке.

Нет, все вышло не так уж плохо, во всяком случае, трое оставшихся в живых аборигенов не сделали попытки причинить вред ни ему, ни Юрику, чуть только уцелевшие обормоты с крысиными хвостиками на щитах что есть духу дернули через поле. Тем не менее Витюня не бросал наскоро обтертый травой лом и вообще держался настороже. Мало ли какие у местных дикарей понятия о благодарности. Подкрадутся сзади и угостят топориком по головушке — с диких станется. Ежу понятно: эти гнались за ним да за Юриком, пока не угодили в засаду…

Поди еще разберись, на той ли стороне они с Юриком вступили в драку! Как-то так само получилось… Может, и не на той стороне — а только нечестно это, когда пятьдесят против восемнадцати, да и от крысиных хвостов на щитах нехорошо мутит. Вон он валяется, переломленный ударом лома щит с гнусной бахромой, и вонь от него, как с помойки…

Сказать по правде, уцелевших аборигенов Витюня совсем не боялся. Один из них был изрядно посечен и едва держался на ногах, второй, рослый и сильный мужик средних лет, выглядел лучше, но Витюня не сомневался, что в случае чего легко с ним справится. Третий и вовсе пацан. Нет, напасть в открытую они не решатся…

Если бы не трупы, драка принесла бы облегчение. А так — и не поймешь, герой ты, преступник или просто жертва обстоятельств. Сволочи туземцы — выбрали для своих разборок такое место, что не вмешаться было никак невозможно. Это скольких же пришлось завалить ломом?.. Кошмар!.. Да и парашютист сгоряча сунул кому-то копьем прямо в пасть — и попал. Родственная душа, подельник, будущий сосед по нарам…

Хотя, если парашютист не врет насчет прямого попадания в иной мир, нары — дело не скорое.

Трупы валялись повсюду. Один даже стоял, заклинившись меж двух ветвей.

— Да, — проговорил с нервным смешком Юрик, — хорошо сделал местный полковник Кольт, что еще не родился.

— Почему? — спросил Витюня.

— Потому что он уравнял бы шансы.

Пока Витюня напрасно морщил чело, пытаясь постичь сказанное, Юрик вывернул оба кармана комбинезона, осмотрел их с не меньшей тщательностью, чем старатель свой лоток, и, уцепив дрожащими пальцами одинокую табачную крошку, хищно принюхался.

— Курить хочешь? — посочувствовал сердобольный Витюня.

Юрик одарил его злобным взглядом.

— Водки хочу, — буркнул он. — Много.

— Зачем?

— Чтобы забыться.

Аборигены занимались чем-то странным. Ну, закусивший губу раненый сел у сосны, привалившись спиной к стволу, — это было понятно. Ну, второй туземец нажевал листьев пополам с корой и каким-то несусветным лыком примотал жвачку к ранам первого — это тоже было более-менее понятно. Но за каким лешим пацан обошел своих мертвецов, снимая с них что-то, а потом сбегал к горушке, где остались несколько его побитых стрелами соплеменников, Витюня не понял. Через полчаса бежавшие приведут сюда такую шоблу, что сотней ломов не отмахаешься! Драпать же надо!

Парнишка вернулся бегом, неся что-то в горстях.

— Амулеты, наверное, — неуверенно предположил Юрик в ответ на немой вопрос. — Он их с убитых снял.

— Зачем? — пробасил Витюня.

— Наверно, религия. Опиум для народа. Трупы-то им бросить придется. Ты смотри, как бы они к этим трупам не прибавили наши, у них, по всему видно, с этим делом просто…

— Я смотрю.

Три уцелевших туземца совещались на своем тарабарском наречии, поглядывая в сторону негаданных спасителей. При этом они жестикулировали и временами показывали то на Юрика, то на Витюню. Чаще на Витюню.

— Чего это они? — спросил Витюня.

— Ты им нравишься, — объяснил Юрик.

— Чем?

— Ты толще.

Витюня сердито засопел, но не нашелся с ответом.

— Кажется, пора налаживать контакт. — Юрик закряхтел, прочищая горло, прислонил копье к сосне и принялся делать жесты, по-видимому обозначающие миролюбие: прикладывал ладонь ко лбу и сердцу, сплетал пальцы и тряс получившейся фигурой над головой. — Эй, мужик! Курить есть? Да, ты, тебе говорю… Фрэндшип, блин! Бхай-бхай! Хинди-руси! Ты — Туй, я — Маклай, ферштейн?

— Замолкни, — сказал Витюня.

— Чего это мне молкнуть? Ты хочешь, чтобы нам кишки выпустили? Я — нет. Сейчас закорешимся с этими, потом легче будет. Пусть ведут к своим. Вождю валенки подаришь, он тебя советником сделает. С привилегиями. Гарем хочешь?

— Замолкни, — сумрачно повторил Витюня. — Ушибу.

— Не догонишь. Э! Гля, уходят… Вот гады.

— А мы?

— Блин! И нам пора смываться.

— Куда?

— Я тебе что, путеводитель? — огрызнулся Юрик и сейчас же просветлел лицом. — О! Ты гляди!..

Трое дикарей делали очень понятные жесты: звали за собой.

* * *

Только сейчас, когда все осталось далеко позади, Юмми наконец осознала очевидное чудо: потеряв пятерых из каждых шести, им все же удалось отбиться от крысохвостых! Больше того: победить их на их же земле, ибо тот, кто, спасая жизнь, пустился в бегство, побит, побежден и проиграл. Славная, но горькая победа.

Она сняла обереги-амулеты с убитых соплеменников и союзников. Один воин Волка, битый двумя стрелами, еще дышал, но его душа уже покидала тело. Юмми сняла оберег и с него. У Волков простые обереги, у всех одинаковые: просверленный волчий клык на тонкой жилке, носимый на шее. У людей Земли обереги разные…

Надо уходить, сохранив нечаянный горький успех. Если нельзя унести тела сородичей, надо хотя бы спасти обереги и совершить над ними погребальный обряд. Душа павшего последует за оберегом и, насытившись погребальной жертвой, легко и радостно отойдет к предкам. Без этого она, несчастная, будет скитаться, не находя покоя, а то и, озлобившись, начнет мстить нерадивым и трусливым соплеменникам. Жаль, что крысохвостым достанутся тела павших бойцов — но ведь без оберегов это только тела, не больше. Мертвые поймут и не обидятся.

К счастью, Хуккан, воин могучий и бывалый, получил в бою лишь несколько порезов. Он почти нес на себе израненного Куху. Раны вожака погибшего отряда Волков были не опасны, но глубоки, и крови вытекло немало. Куха был бледен, мычал, не в силах разлепить губ, и едва передвигал ноги.

Привлеченные запахом крови, жужжали слепни.

Двое чужаков из Запретного мира брели следом, причем оба набрали оружия. У того, что был облит шуршащей красной одеждой, неуместной для того, кто уходит от погони, помимо копья в одной руке, меча в другой и топора за поясом, за спиной висел еще и лук, а на плече болтался полный стрел колчан. Хотя и видно было по неловкой ухватке: не лучник. Второй, могучий, истинный спаситель, помимо своего страшного оружия, нес два копья и два топора, легко помещавшихся в огромных ручищах, способных, кажется, сдавить камень с такой силой, что из него потечет вода. Оба нещадно потели и мотали головами, мешая слепням кусаться. Наверное, в Запретном мире царит вечная стужа и люди бродят в холоде и мраке, питаясь чем придется и друг другом… Конечно, слабых съедают и остаются жить лишь самые сильные да еще колдуны…

Тот щуплый в огненно-красном наряде наверняка могучий колдун… Непонятно только, для чего он полез в бой, вместо того чтобы навести на крысохвостых обыкновенный морок? И почему прихрамывает? Может быть, его колдовство действует только в Запретном мире?..

Мог ли дедушка предполагать, что на долю внучки выпадет такая мука мученическая — решать? Конечно, следовало убить обоих, выполнив наказ, — но с какими глазами убивать тех, кто спас от неминуемой смерти? Хотя это еще как посмотреть… Не явись сюда чужаки, не было бы погони за ними, не попал бы отряд в ловушку… Но разве в том вина чужаков? Каждый, как умеет, защищает свою жизнь. Глупый еж фыркает, пугая, и сворачивается в колючий шар. Загнанный лось поворачивается к убийцам и насмерть бьет раздвоенным копытом. Маленький, но злющий лемминг набрасывается на стократ сильнейшего врага. Даже репейник, выросший не там, где надо, норовит уколоть того, кто ухватится за него, чтобы вырвать.

И вообще: как убить? Даже могучий Хуккан, поглядев в бою на неукротимую свирепость сильнейшего из чужаков, на его волшебное непобедимое оружие и небывалую силищу, покачал головой в ответ на немой вопрос. Нет, убить их пока нельзя. Незваные гости ведут себя мирно, покорно идут следом, ну и пусть идут. Если не нагонят крысохвостые, судьба чужаков решится не сейчас и не здесь — ее решат дедушка и вождь.

Молчали. Только терпящий боль Куха временами оглядывался на жителей Запретного мира с понятной смесью уважения, беспокойства и страха и каждый раз по-волчьи ворчал, скаля зубы.

На пограничной поляне вокруг прибитой к стволу лиственницы тухлой крысы по-прежнему вились мухи. Хуккан только зарычал от ненависти и потянулся к мечу, но поганить оружие, сшибая наземь отвратный тотем, не стал. По-прежнему с высоко вознесшейся кроны свисало чужое огненное полотнище в переплетении белых ремешков, озадачивая и пугая…

— Найдите собак, — прохрипел Куха.

Те сами дали знать о себе заливистым лаем. Тем лучше: если крысохвостые рискнут гнаться за остатками отряда по земле Волков, то, опасаясь засады, сперва вышлют разведку. Пусть-ка разведчики, послушав лай, вообразят, что ускользнувшие враги встретили подкрепление, и призадумаются. А может быть, крысохвостые, напуганные рассказами уцелевших сородичей о небывалом воине, и вовсе откажутся от погони…

Собаки рычали и кидались на Юмми и Хуккана, а при виде чужаков просто взбесились, но сконфуженно примолкли, чуть только Куха цыкнул на них. Умные псы у Волков, надо бы выменять одного-двух на развод. Только глупый упускает случай приглядеться к соседям и высмотреть, что у них не худо бы перенять.

— Домой! — прикрикнул Куха, своей рукой перерезав поводки, и обессиленно сел на опавшую хвою. — Домой, сказано! Фьють… Домой!..

Умные собаки умчались без лая. Солнечный диск еще не успеет коснуться вершин дальних гор, как они приведут подмогу. А то и раньше, если предусмотрительный Ур-Гар выслал вдогон еще один отряд. Выходит, судьбу чужаков будут решать Волки?

Юмми и Хуккан молча переглянулись.

Волки?

Ур-Гар и Мяги?

— Они не убьют их, — шепнул Хуккан.

Юмми кивнула в ответ:

— Не убьют…

Лишние слова. Юмми была уверена: Куха не слышал, — но догадался, забеспокоился… Если спрятать его в овраге, оставив запас пищи и воды, он не умрет до прихода своих, и совесть людей Земли будет чиста…

Это надо сделать. Иначе, если Ур-Гар, потерявший сегодня лучших воинов, не справится с гневом, его успокоит храбрец Куха или разумник Мяги. И вспыльчивый, но мудрый вождь задумается, как лучше поступить: уничтожить пришлецов, как велит Договор, или оставить их в племени как непобедимых бойцов, стоящих, может быть, не меньше, чем помощь из иного мира. Вождь не кудесник — что ему Договор? Хороший вождь заботится о своем племени и только о нем. Каждому понятно, как поступит Ур-Гар…

Но как же дедушка? Он прямо сказал: «Лучше погубить всех, чем нарушить Договор»… Всех? Все племя людей Земли?.. И без того прореженное нашествием плосколицых? Для чего же племя кормит чародея, если тот ставит выше судьбы племени какой-то Договор?..

Страшно сознавать, что дедушка ошибся. Такого еще не случалось ни разу, он видит дальше всех, он самый опытный, самый мудрый… Разве можно равнять с ним дядю Ер-Нана и даже самого вождя? Может быть, только чародей Волков Мяги равен ему если не опытом жизни, то острым умом… И все-таки на этот раз дедушка ошибся…

А если нет?.. Неужели и Мяги настоял бы на немедленном умерщвлении чужаков только потому, что они из Запретного мира? Неужели и он не соблазнился бы мыслью иметь в племени могучих, непобедимых бойцов?

И тогда — горе соседям!.. Беда ослабевшему племени Земли!

Чужаки переговаривались о чем-то на непонятном наречии. Судя по их настороженности, они не очень доверяли тем, кому спасли жизнь, но, кажется, не настолько, чтобы напасть первыми. Их можно увести к своим… можно! Хуккан сразу это понял. А там пусть вождь и дедушка рассудят, кто ошибся, а кто нет!

Хуккан принес из овражка спрятанные котомки, две из них повесил на плечо, остальные положил перед Кухой. Как бы невзначай уронив ладонь на рукоять топора, ждал кивка. Отвернувшись, чтобы нечаянно не встретиться с Кухой взглядом, Юмми положила перед раненым обереги его павших соплеменников. Покачала головой. Хуккан, убрав руку с топора, пожал плечами.

— Спасибо храброму народу Волков за помощь, — пророкотал он. — Люди Земли не забудут, как сражались с Волками плечом к плечу. Наш вождь пришлет Волкам богатые подарки, чтобы жены и дети тех, чья кровь пропитала землю крысохвостых, всегда имели пищу и место у очага. Теперь мы должны идти, прощай!

Юмми видела: Куха все понял. Понял и то, что союзникам сейчас было бы удобнее всего разрубить ему голову и свалить вину на крысохвостых, вместо того чтобы уводить чужаков в открытую. Но она не могла, не могла кивнуть Хуккану!

И, уж конечно, Куха понял, что слова, которые он не мог не произнести сейчас, пропадут впустую.

— Чужаки должны быть убиты! — через силу проскрипел он.

— Да, — легко согласился Хуккан. — Они будут убиты, но не теперь и не здесь. Воину подобает быть не только храбрым, но и осторожным. Подумай сам: если бы ты был сейчас здоров и полон сил — ты напал бы на них? Я не говорю о том, что они спасли нас. Я говорю только о силе их оружия.

Крупная капля пота, сорвавшись со лба Кухи, прочертила грязноватую дорожку. Он попытался подняться и не смог.

— Волки ближе! Если ты боишься покончить с чужаками сам, тогда пойдем к Волкам или дождемся их здесь! Они… — Он закашлялся.

— Ошибка сделана нами, людьми Земли! — возразила Юмми, опередив с ответом Хуккана, и сама удивилась, каким звонким металлом зазвучали ее слова. Именно так и должен говорить с воинами младший чародей в отсутствие старшего. — И нам, людям Земли, ее исправлять! Договор ничего не говорит о том, кому убивать чужаков из Запретного мира, поэтому мы сделаем это сами. Передай мои слова Ур-Гару, храбрейший из Волков. Передай еще, что мы по-прежнему друзья Волкам. Мать-Земля видела: наша кровь смешалась на поле битвы.

— Я передам, что люди Земли поступили не так, как подобает друзьям, — проскрежетал Куха.

Рука Хуккана как бы невзначай коснулась рукояти топора. Юмми легонько качнула головой: нет, нет! Хватит смертей, хватит!..

Уходили не оглядываясь. Поманили чужаков — те поколебались, перебросились непонятными словами, но послушно пошли. Правда, Красная Одежда все-таки оглянулся, и не раз — видно, никак не мог взять в толк, почему оставили раненого и что с ним теперь случится.

— Ничего не случится, — сказала вслух Юмми, будто чужак мог ее понять. — На своей земле крысохвостые нас не догнали, а на чужую не пошли. Если бы пошли, мы бы уже их увидели. Куха не пропадет, дождется Волков. Нам бы их не повстречать, вот что…

* * *

Ни дороги, ни тропинки — лезли напролом через лес, обходя лишь непролазные буреломы, скалы и кручи, часто поднимаясь на сопки, карабкаясь по осыпям, пугая греющихся на камнях гадюк. Перевалив через одну сопку, видели перед собой другую, ничуть не ниже. Дважды переходили вброд неширокие быстрые речки. Потом начался тягун — длиннейший подъем на здоровенную горную гряду, поросшую понизу строевым лесом, а поверху — корявыми низкорослыми сосенками, скрученными ветрами в крендель. Солнце пекло так, словно вознамерилось вытопить из путников излишки жира, превратив каждого в сушеную воблу. Витюня давно засунул свой треух под мышку и расстегнул телогрейку. Речная водичка давно высохла, и теперь ватная набивка пропитывалась обильным потом. В валенках тоже хлюпало, но не бросать же их! Хорошие валенки, подшитые, почти новые… в таких и по здешним камням подошву не вдруг протрешь. Лунохода, когда их выдавал, аж корежило всего, точно с перепою…

— Душно, — подчеркнул очевидное Юрик. Он давно стянул с себя верхнюю половину комбинезона, завязал ее вокруг пояса и, рискуя увечьем, яростно отмахивал слепней медным топориком.

— Угу. А кто предложил напиться из речки, не ты?

— Натюрлихь.

— А по-русски?

— Йес.

— Вот и потей, — с мрачным удовольствием заключил Витюня.

— Ага. Видал, как туземцы пили? Они пьют, а мы терпи, как саксаулы? Чтоб я сдох, с экологией у них все в порядке. Может, разве зверь какой дизентерийный в речку нагадит, а так нормально…

Витюня невнятно промычал в ответ. От трескотни спутника делалось тошно. Только что молчал, и было почти хорошо. Выходит, открылось второе дыхание…

— Так ты, значит, еще и штангист? — сменил Юрик тему.

«И зачем рассказал?.. Болтун».

— Угу.

— Тогда понятно. А лом руками согнуть можешь?

— Нет, — с сожалением признал Витюня, утирая рукавом телогрейки взмокший лоб. — Арматурину руками могу, а лом только об коленку. — Против воли он заморгал и озадаченно уставился на Юрика. — А зачем его гнуть?

— Клюшку сделаешь.

— Какую еще клюшку?

— Хоккейную.

— А зачем нам клюшка?

— Отвяжись. Я просто так спросил, — и без всякого перехода Юрик продолжил: — Интересно, куда мы так чешем? И вообще, пожрать нам сегодня дадут?

Витюня не удостоил его ответом. Есть хотелось отчаянно. Лишь одно соображение заставляло его стойко терпеть жару, голод и трудности пути по пересеченному рельефу: их с Юриком явно вели туда, где подвешенное состояние наверняка сменится твердой определенностью. Большего Витюня и не желал.

— Похоже, мы от кого-то удираем, — предположил Юрик. — По-моему, типичное бегство в условиях ненаблюдения видимого противника. Тебе так не кажется?

— Нет.

— А мне кажется. Зуб даю, не одни мы тут чужие — эти тоже.

Витюня сморщил лоб, переваривая трудную мысль.

— Не, — возразил он. — Где у нас такие дикари, а?

Будто сам вчера не строил гипотез насчет диких краснокожих.

— Сам дурак, — огрызнулся Юрик. — Я не о нашем мире. Я об этой долбаной местности.

— А-а… Не знаю.

— А не знаешь, так молчи. Они нас к своим ведут. По чужой территории, понял? Если доведут, смотри, улыбайся там и ломом без нужды не верти — не так поймут. Главное, улыбайся.

— Гхрм, — Витюня прочистил горло. — А если они это… людоеды?

— Все равно улыбайся, — как обычно, Юрик не затруднился с ответом. — Будешь улыбчивым антрекотом. Спорю, они такого отродясь не ели.

Витюня хотел ответить, но вместо этого заскользил вниз — на осыпях сцепление валенок с щебнистым грунтом оставляло желать лучшего. Чтобы удержать равновесие, пришлось вонзить в осыпь лом.

Двое туземцев, оглядываясь на ходу, вовсю махали руками, манили за собой.

— У этих в сидорах наверняка шамовка, — не замолкал надоеда. — У-у, скупердяи! Нет, я все понимаю, но свинство же. Пять минут погоды не сделают, а?

Витюня молчал.

— Если они до темноты остановятся, то я папуасский космонавт, — объявил Юрик, поразив Витюню неожиданным зигзагом мысли. — А если нам с тобой сделать привал, а?

— Уйдут, — неуверенно пробубнил Витюня, одолевая последние метры осыпи. — Мы им, может, и не нужны…

— А вот никуда они без нас не уйдут, на что спорим? — Юрик демонстративно сел на камушек, с наслаждением вытянув ноги. — Чего стоишь столбом, садись. Да смотри лом из рук не выпускай!.. Сейчас поглядим, как мы им не нужны.

Ждать пришлось совсем недолго. Оба аборигена, большой и маленький, немедленно вернулись и затараторили. По обильной жестикуляции можно было понять, что они пытаются внушить: рассиживаться нельзя и медленно идти тоже никак нельзя, надо идти быстро-быстро…

— Щаз-з, — зло сказал Юрик. — Дай пожрать, тогда командуй, козел. Уразумел? — Для убедительности он задвигал и заклацал челюстями.

Туземцы зашебуршали между собой по-своему. Большой изъяснялся хриплым баритоном, малый — совсем еще детским альтом. Затем большой, одним быстрым тревожным взглядом оглядев окрестности, снял с плеча облезлый кожаный вещмешок и, распустив завязки, протянул его Юрику. Тот благосклонно кивнул в ответ, словно не ожидал ничего другого.

— Понятливые…

* * *

Труднее всего дались последние сотни шагов по гребню Змеиной гряды, разделяющей земли племен Волка и Медведя. В одиночку еще можно было рискнуть пройти более коротким путем по землям Волков, избежав встречи с хозяевами, и вдвоем с Хукканом Юмми решилась бы на это — но никак не с чужаками, как видно, совсем не умеющими ходить скрадом. Оставалась лишь надежда, что обманутые и ограбленные Волки не успели перехватить путь по гребню. А хуже всего было то, что ни ей, ни Хуккану никак не удавалось вдолбить в головы чужаков самое очевидное: нужно идти! Нужно идти очень, очень быстро! Да попросту бежать!

И лишь когда длинный извилистый гребень, и впрямь напоминающий змеиную спину, как бы развалился натрое, пустив направо и налево отроги, пошли медленнее. Здесь начиналась своя территория, владения племени Земли. Спасибо длинным сумеркам уходящей весны — по светлому успели отмахать еще несколько тысяч шагов и уже в полной темноте сочли ночлег безопасным. Где-то очень далеко лаяли пастушеские собаки — не чужие, свои. Сколь ни устраивай облавы на прожорливых волков, всех до единого не истребишь, и без чутких отважных помощников стадо не уберечь — разгонят серые глупых овец по всей долине и порежут зря, утром не соберешь и половины. Свои собаки…

Успели! Ушли от Волков… Завтрашний путь легок: все вниз и вниз, в долину, мимо Двуглавой горы, в деревню… Завтра еще до полудня чужаки предстанут перед вождем. Своя земля. Свои собаки лают, пугая хищников, а чужих не слышно. Но все равно ясно, что эту ночь придется провести без огня.

Чужаки переговаривались о чем-то. Слов чужого языка не понять, но можно вслушиваться в интонацию. Интересно получается: щуплый чужак вовсе не подручный могучего богатыря и уж наверняка не раб, потому что разговаривает без тени страха и уважения. Кажется, даже насмехается… Говорить с великим воином в таком тоне мог бы, пожалуй, лишь сын вождя или молодой колдун. Кто он, этот щуплый?

Трудно понять. Кто знает, как у них там устроено, в Запретном мире? Рассказывают всякие небылицы, да не всему можно верить. Лучше не верить ничему, потому как кто его видел, этот Запретный мир? На то он и Запретный. Вон о далеких-далеких полуденных землях тоже рассказывают много удивительного — будто бы там каждый вождь правит страной не меньшей, чем весь горный пояс, и даже если вождь глуп и труслив, его соплеменники не выбирают нового вождя, а, наоборот, слушаются старого и даже поклоняются ему, ровно богу. Смешно, но правда. Южные племена горного пояса торгуют с ними через степных людей, и от степи до самого студеного океана ползут удивительные рассказы о многолюдных селениях размером с целую долину, защищенных каменными стенами высотой с дерево, о сотнях сотен покорных рабов, о невиданных армиях, растягивающихся в походе на три дня пути, о выложенных великолепными самоцветами гробницах давным-давно умерших вождей…

Невероятно, а верится. Но похож ли Запретный мир на эти далекие страны?

Юмми очнулась, вздохнула совсем по-бабьи. Боязливо оглянулась на Хуккана — нет, не заметил… Хорошо бы хоть разочек увидеть иные, далекие земли, как видят их птицы, летящие по осени на юг… Нет, не выйдет. Конечно, можно, если повезет, побывать в одном или нескольких смежных мирах — это тоже интересно, но, по правде говоря, не слишком. Все равно что сходить в гости к ближним соседям, например к Волкам…

Юмми смахнула со лба прилипшую прядь. Душно… Когда весна перерождается в лето, такие ночи не редкость, и всегда духота оканчивается грозой и ливнем. Вот и об этом не подумал дедушка Скарр. Любому охотнику гроза нипочем, а выйди под грозу девушка — в нее обязательно ударит молния и заберет ее душу на потеху любострастным божествам. Оттого и сидят они во время грозы по землянкам тише мыши, пока не уйдут прочь грохочущие тучи и не наступит время спеть песню радуге-дуге, чтобы добрые духи неба дали хорошего жениха. Все поют, одной ей нельзя, разве что потихоньку…

Вдали громыхнуло. С почерневшего заката шла грозовая туча. Накрыться с головой накидкой? Но примет ли молния старую накидку за крышу? Юмми беспомощно оглянулась. Нет, негде укрыться. Ни пещеры, ни дупла…

— Сделай шалаш, — ни с того ни с сего проговорил Хуккан. Казалось, он вообще не смотрел на Юмми — и вот…

— Зачем? — Юмми растерялась лишь на мгновение и сейчас же по-мальчишески вызывающе шмыгнула носом. Дедушка учил присматриваться к сверстникам и перенимать повадки.

— Затем, что ты не парень. — Хуккан осклабился и вдруг фыркнул. — Меня не проведешь. Не знаю, что у Скарра на уме, а только я давно заподозрил. Я ведь с твоим отцом дружил, мы с ним вместе не в одном бою мечи тупили. И тебя я видел в тот день, когда ты родилась, только вас двое было, ты и твой брат, вот я и думал раньше, что померла девчонка. Тебе еще двух лет не исполнилось, когда пришел черный мор. Много народу тогда поумирало, почти что больше, чем осталось. Твои отец и мать умерли в один день, а еще бабка, а еще братишка… Вот Скарр и решил растить из тебя парня себе на смену, не так, что ли? Благо имя тебе досталось подходящее, равно годится что парню, что девке…

Юмми сжалась, как от удара. Екнуло сердце, и голос внезапно стал хриплым, как карканье вороненка:

— Ты… расскажешь всем?

— Мне-то какое дело, — насмешливо буркнул Хуккан и, помолчав, добавил серьезнее: — Почему я должен думать за Скарра да за вождя? Я охотник и воин, у меня своих забот полон рот. А ты не бойся. Я никому не скажу.

* * *

— Пить хочу, — пожаловался Юрик.

Витюня только покряхтел в ответ. Пить и ему хотелось, да что толку? Поди найди воду в кромешной черноте — только зря туземцев рассмешишь да ноги поломаешь.

— А мясо у них тухлое, — сказал Юрик, мучаясь отрыжкой.

— Сушеное.

— Сухое и соленое, а все равно тухлятиной отдает, а этим хоть бы что, лопали и не давились. Как они это едят, а? Воняет же.

— Ты тоже ел, — напомнил Витюня.

— С голодухи и ежа со шкурой сожрешь. На халяву хлорка — творог. А вот лепешки у них ничего, только пресные…

— А ты хотел соленых?

Юрик вздохнул и несколько секунд не мог выдохнуть. Соленых! Вот гад… Ладно бы издевался штангист — так ведь нет, спросил совершенно простодушно!

Он с трудом сглотнул комок слюны. Сначала он завидовал неприхотливости аборигенов, легко обходящихся без еды и воды, потом начал злиться. Единственно гордость не позволяла ему пристать к туземцам с претензией: мол, хоть утопите, сволочи, но дайте напиться!

— Супермены хреновы, верблюды…

— Тихо, — сказал Витюня.

— А что?

— Молчи.

Вдали внятно громыхнуло. Пронесся и стих порыв ветра, скрипнула поблизости корявая сосна.

— Гроза будет, — оживился Юрик. — Слышь, Носолом? Может, еще попьем водички.

Витюня уже не в первый раз успел пожалеть, что сообщил нахальному мозгляку свою фамилию. Ох, допросится он когда-нибудь…

— Я Ломонос.

— А я что говорю? Поищи-ка лучше ямку в скале. Найдешь — мусор выкинь.

— Зачем?

— Воду куда набирать будешь — в валенки?

— В твой шлем.

— Ага. Ты сперва подкладку понюхай.

Громыхнуло сильнее. Туча уверенно пожирала искры звезд. На западе резвились молнии.

— Ох и польет сейчас…

— Угу, — отозвался Витюня.

— Ты лом-то не бросай. Может, у туземцев полагается во время грозы жертвы приносить какому-нибудь Перуну или этому… забыл, как его… Пригодится отмахиваться.

— Угу.

— И не выставляй его острием вверх. Опусти.

— Почему?

— Громоотвод потому что.

Витюня не успел сообразить, есть ли в словах Юрика резон или нет. Ни с того ни с сего закололо в пальцах, и по черепу поползла кожа, словно скальп решил вдруг зажить своей самостоятельной жизнью. На острие лома с сухим треском зажглось голубоватое пламя.

Юрик икнул. Оба аборигена как по команде вскочили, затем присели в ужасе. Кажется, старший даже немного подвыл. Младший судорожно схватился за облезлую шкуру и укрылся ею с головой.

— Ы-ы-ы, — потрясенно сказал Витюня. Пламя потрескивало, тепла от него не было никакого.

— Св-вятой Эльм, — заикаясь, объяснил Юрик. От сильного удивления его брови ползли к макушке. — Огни так называются. Блин, впервые вижу…

— Чо?

— Ничо. Не боись, это, говорят, не опасно. Мурашки по коже бегают?

Витюня помрачнел.

— Бегают. А зачем это?

— Ну и пусть бегают. Тебе жалко, что ли?

— Я про огонь. Зачем?

— Низачем. Сам по себе огонь. Явление природы.

По лицу Витюни ясно читалось, что он с удовольствием поймал бы того, кто выдумывает такие явления, и потолковал бы с ним по душам.

— Ну, теперь все, — нервно сказал Юрик, пытаясь пригладить вставшие дыбом волосы. — Ты на этих-то глянь!.. Теперь ты у них вроде архангела. С огненным ломом. Если постараешься, так и в боги, пожалуй, выйдешь. Слышь, ты человеческие жертвы смотри не принимай! Пусть деньги жертвуют или от крайности пиво…

— Иди ты… — отмахнулся Витюня, с насупленным изумлением глядя на потрескивающее холодное пламя. Оно постепенно съеживалось, затем запрыгало, как прыгает огонь на полене в потухающем костре, и наконец исчезло.

Хлынул ливень.

Глава 12

Увидя, что все хуже

Идут у нас дела,

Зело изрядна мужа

Господь нам ниспослал.

А.К. Толстой

Суор, младший вождь племени Рыси, ничуть не ошибся: плосколицые не решились на новый штурм долины ни ночью, ни утром. Всю ночь дозорные слышали, как женщины пришлых дикарей выли по множеству погибших, как стучали бубны чужих чародеев, призывая гнев болотных духов на головы людей Земли. С рассветом в полете стрелы от вала показались несколько безоружных врагов, они кричали и жестикулировали, видно, прося вернуть тела своих для погребения. Их отогнали стрелами. Орда отступила к полудню следующего после великой битвы дня. Пусть-ка теперь, ослабев, попробует прорваться через горный пояс где-нибудь еще!

Высланные Растаком разведчики, осторожно продвигаясь за врагом и каждоминутно рискуя попасть в засаду, проводили орду до самых границ охотничьих угодий племени. Не было сомнений: плосколицые уходили назад, к Матери Рек. Вряд ли они скоро посмеют сунуться туда, где крепко получили по носу! Даже зверь помнит полученный урок, а человек и подавно.

Отгуляв на пиру, больше похожем на тризну, обильно похмелившись утром, ушли и оставшиеся союзники, унеся единственного убитого сородича и лучшую часть добычи. Старый чародей Скарр лежал в жестокой лихорадке и ни к чему не был пригоден; Дверь в мир Рыси с грехом пополам нашел Ер-Нан, а сам ли открыл ее или не без помощи с той стороны — как знать. Вернувшись, хвастал, будто сам.

Еще раньше ушли уцелевшие воины из племени Вепря. Уходили налегке, оставили часть выторгованной добычи и своих павших, обещав вернуться за ними не позднее завтрашнего дня. Торопились, опасаясь того, что непременно сделал бы Растак, что надо было сделать… если бы не отговорил старый колдун. Успели разнюхать Вепри, где Дверь, или нет, оставалось гадать.

Оказалось — успели…

С примотанной к телу рукой, с навсегда прорезавшей лоб резкой вертикальной морщиной, почерневший от тупой боли в плече и свалившихся на голову забот, вождь обошел селение. Вроде ничего не изменилось, те же наполовину вкопанные в каменистую землю дома-землянки, так же вьются дымки из отдушин под стрехами, по-мирному пахнет теплом и хлебом. Вот только тихо стало в селении, разве что ошалевшие со вчерашнего дня собаки лают почем зря. Человеческого же гомона не слышно, да что там гомона — и голосов-то почти нет. Пусто на улице. Не судачат, не переругиваются бабы, не визжат, затеяв игру, дети, не стучат в ступах песты. Скорбным изваянием сидит возле поленницы древняя старуха, и кажется, что она неживая. Изредка под низкой крышей дома захнычет в люльке несмышленый младенец, тихо всплакнет кто-то над покойником да тяжко застонет в беспамятстве раненый. Большое горе не любит крика.

На площади — неубранные объедки, уже обглоданные псами, тучи мух, муравьи… Надо бы прикрикнуть, заставить прибраться, да не до того сейчас. Союзникам-то что — отпировали да ушли…

Не распорядись Растак готовить могилу для павших, люди начали бы копать сами. Кто не заботится о мертвых, тому нет дела и до живых, тот по скудоумию навлечет беду на племя. Растак выгнал на работу всех, не исключая и женщин. Лишь старухи, смотрящие за ранеными, лишь воины в дальних дозорах да малые дети имеют право не проводить к предкам души погибших сородичей. Павшие в честном бою за племя и за Землю не должны уходить с обидой на своих.

Иное дело трупы плосколицых. Их с проклятьями кидали в ручей, злобно пихали шестами до того места, где маловодный поток вливался в быструю реку, — пусть насытятся духи воды, злые и добрые, сколько их есть. Тела иных плосколицых сожгли на высоком костре, чтобы была пища у вечно голодных духов огня. Несколько голых трупов бросили в глубокую могилу и засыпали, прося Землю-Мать принять жертву и не оставить в беде своих детей. Никто не опустил в яму ни рваной кухлянки, ни кремня, ни обломка костяного гарпуна — пусть нагие и беспомощные души врагов вечно прозябают в голоде и холоде среди изобилия дичи потустороннего мира. Пусть они питаются одной травой! Пусть никогда не найдут покоя!

Для своих выкопали квадратную яму вне долины, в тысяче шагов от вала. Мягкая наносная земля копалась легко. Дно ямы выложили диким камнем, забили глиной и плотно утоптали. Ер-Нан, заменивший больного Скарра, кропил могилу кровью зарезанной козы, нараспев выкликивал заклинания, ублажал предков. Мертвых клали в четыре ряда, головой на полночь, каждого уложили на бок со скрещенными на груди руками и подтянутыми к животу коленями. Так лежит дитя в утробе матери, так возвращаются к Матери-Земле ее дети. Каждый получил по куску сушеного мяса, по две лепешки и по плошке с хмельным медом, чтобы было чем утолить голод и жажду по пути в иной мир. Воинам оставили оружие для войны и охоты, женщинам — домашнюю утварь. Серпы, мотки пряжи, посуда, иглы, короткие ножи для потрошения птицы, каменные круги для растирания зерна… многое нужно для иной жизни, ничего нельзя забыть. В уши покойницам вставили медные и золотые пронизки лучшей работы, на шеи надели самоцветные бусы, руки украсили затейливыми браслетами, чтобы женщины и в ином мире были желанны мужьям. Несколько павших подростков получили добытые в бою копья и гарпуны плосколицых и сверх того по медному ножу. Пусть мальчишки не успели стать настоящими воинами — было бы несправедливо лишить оружия тех, кто сражался на валу бок о бок со взрослыми.

До заката успели лишь присыпать могилу. Под плач женщин, под длинные песни, славящие доблесть павших сородичей, мертвых припорошили тертой охрой и руками, как велел обычай, насыпали первый слой мягкой земли. Люди будут работать еще несколько дней, и вскоре над общей могилой поднимется высокий курган. Ему не дадут оплыть под нудными осенними дождями, его не размоют летние ливни, не уничтожит время, пока жива в людях память. Вон сколько курганов вокруг… Свежих нет, минувшей зимой никто не умер, а старых, заросших травой, дикой смородиной и даже высокими деревьями — собьешься считать. Большинство насыпных холмиков маленькие, высотою едва в человеческий рост, а то и ниже, но есть и громадины. Вон сразу три больших кургана — эти выросли на памяти нынешнего поколения, когда пришел черный мор. Тяжко тогда пришлось, сама Мать-Земля не защитила своих детей… До мора, посланного духами за неведомые проступки, племя считалось едва ли не самым сильным среди соседей, достигая числом двенадцати сотен мужчин и женщин, молодых и старых. Счастье, что мор равно поразил и соседей, иначе много сыскалось бы охочих попытать оружием, не ослабла ли сила грозного когда-то племени…

Ни один курган не забыт. Всякий, кто проходит мимо, обязательно поклонится ушедшим сородичам и бросит на вершину холма горсть-другую земли. А бывало, колдун Скарр, не спрашивая вождя, своей волей посылал людей поправить тот или иной начавший оплывать курган, и вождь не противился.

Много могильных курганов, много. С незапамятных времен живет в удобной долине племя детей Земли. Сто поколений, а то и двести — кто теперь упомнит? Ясно, что переселение свершилось еще до Договора, в седую старину. Лишь в одной-двух старых песнях поется о тех временах, когда три союзных рода, поклоняющиеся Матери-Земле, прогнали отсюда какой-то народец. От добра добра не ищут: мужественные предки осели здесь, считая своими и леса, лежащие на восход на три дня пути. В память ли о странствиях предков или по какой другой причине — теперь не скажет никто — племя хоронит своих мертвых вне долины.

У соседей не так. У них свои обычаи, сильно схожие с обычаями людей Земли, но все-таки свои, иные. У дальних соседей и язык свой, часто смешной, хотя понятный. Чем ближе соседи, тем больше сходства между ними. Нередко бывает, что молодые парни ищут невест на стороне и находят — чаще всего в тех племенах, с которыми издавна ведется дружба, как, например, с Лососями или Беркутами. С согласия девушки племя может отдать соседям и свою невесту, если старейшины не против и родители посчитали выкуп достаточным. Такой обмен укрепляет общность людей одного языка и не нарушает ни обычаев, ни Договора.

Не считается позором и умыкнуть невесту у не слишком-то дружелюбных соседей, вроде Волков, Выдр или Вепрей, но тут мнение парня не принимается в расчет, а решают вождь и старейшины. Ждать ли набега в отместку за воровство, позволить ли соседям выкупить девушку или вернуть ее даром, отчитав парня за неуместную лихость, — решать им. А может быть, упредить набег соседей, напав первыми?..

В прошлом бывало по-всякому. Теперь Растак знал: наступили плохие времена. Племя ослабло, и покуда не подрастут дети, оно останется слабейшим среди всех соседей. Даже не слишком-то многочисленные люди Выдры, в свое время как следует проученные, ныне стали сильнее племени Земли. Не захотят ли они отомстить за унижение шестилетней давности? А прочие соседи, например Волки? Можно ли доверять им?

Молодые воины, вчерашние мальчишки, еще могут хорохориться, предвкушая будущие набеги и походы, — старшим понятно, что предстоят годы и годы притеснений, невыгодных соглашений с соседями и стойкой обороны в тех случаях, когда мелкими уступками нельзя купить мир. Не будет никаких набегов на соседей — уберечься бы самим… Угодья племени велики, оборонять их трудно, хищные соседи будут отгрызать от них кусок за куском. А если вечно враждующие между собой соседи-недруги на время объединятся — что тогда? И как знать, не обернутся ли вчерашние друзья врагами?

Лишь вовремя явившаяся помощь из смежного мира спасет от гибели оскудевший числом народ. На то и Договор, последняя надежда слабых. Но разве он спас вовсе не малое числом племя Куницы, когда его истребляли крысохвостые? Договор — надежда, но еще не спасение. Непростительно беспечны оказались Куницы — им и не простили… Где они теперь? Аукай не аукай — не докличешься…

В сумерках вождь приказал прервать работу. Люди, до предела измотанные еще вчера, едва волочили ноги. Наскоро помянув павших пивом и медом, растекались по домам. Некоторые из тех, кому предстояло стоять в дозоре вторую половину ночи, не дойдя до своих жилищ, укладывались спать прямо на улице. В воздухе было душно. Вдалеке погромыхивало — не иначе, с заката надвигалась гроза.

Больше из чувства долга, чем по обязанности, Растак навестил Скарра, обнаружил старого чародея в беспамятстве и накричал на женщин, из страха перед колдовством оставивших старика без ухода. От малой горстки воинов, ушедших на заре к Волкам, не было ни слуху ни духу, да вождь и не ожидал известий так скоро. Завтра — может быть. Или послезавтра. От мальчишки Юмми, случись опять сражаться, толку немного, но пятеро ушедших с ним сильных воинов пригодились бы и сейчас, несмотря на отход плосколицых. Лишь глупец полагается на случай и на помощь духов — духи не любят беспечных.

Ничего… Найдут и взденут на копья своего чужака — вернутся без промедления. Скорее бы… А поговорят по-умному с Волками, дадут Ур-Гару понять, что в великой битве не оскудело силой племя Земли, — тем лучше.

* * *

Восточная вершина Двуглавой горы издавна именовалась Плавильной, западная — Дозорной. На ее южном склоне, закрытом от злых зимних ветров, в хижинах, больше похожих на шалаши, жил особый отряд, обычно насчитывающий три десятка воинов. Жили они тут от луны до луны, затем приходила смена, и мало кому в отряде везло повидать родных до следующей полной луны.

Вернее сказать, не везло. Ведь если в селение отправлялся гонец, это означало только одно: на границе тревожно, пусть люди готовятся к обороне. Если же замечались не просто чужие лазутчики, если дозорным удавалось обнаружить крадущийся по лесам отряд соседей, замысливших внезапный набег, — тут уже сигнал тревоги подавали дымом. Тогда в селении бросали работу, мужчины хватали оружие и спешили прогнать врагов, если не удавалось обложить их в лесах, как медведя в берлоге, и уничтожить либо пленить за выкуп. Обычно по черному дыму на Дозорной неприятель сам понимал, что обнаружен, и спешил покинуть владения людей Земли, покуда цел.

Бывало — не успевал… Изредка случалось и наоборот, когда врага замечали слишком поздно или не замечали вообще. За разграбленное селение, за угнанные стада, за уведенных в рабство женщин и детей племя мстило ответными набегами, нередко дело доходило и до настоящих войн. Племя Выдры уцелело только потому, что вовремя получило помощь из смежного мира, иначе люди Земли истребили бы его под корень, мстя за вторжение. При случае пахарь, охотник, пастух, кузнец мгновенно становились воинами. Нет и не было в племени мужчины, ни разу в жизни не позвеневшего медью меча либо топора о медь врагов-соседей. Тот, кто не может похвастать боевыми шрамами, лишь наполовину мужчина, кому такой нужен? В недалеком прошлом, бывало, Растак легко отпускал молодых воинов в набеги на соседей, если те давно не тревожили владения племени. Не столько ради добычи, сколько для того, чтобы потешилась молодежь, показала лихость, чтобы пахарь, кузнец, пастух не забывали, что это такое — быть воинами, ибо передержанное пиво скисает в корчаге.

Все в прошлом…

Обычно из тридцати воинов дозорного отряда десять сидели в потаенных ухоронках вдоль границ с южными, западными и северными соседями в местах, удобных для наблюдения и для подачи дымом сигнала о вторжении; второй десяток обходил границу, равно готовый вступить в бой с небольшим отрядом или незаметно отойти перед внушительным войском, а случалось, и притаскивал чужого лазутчика, иногда живого и под пыткой разговорчивого. Третий десяток отдыхал и готовил пищу, он же стерег святая святых любого племени горного пояса — Дверь…

Недоспать, недоесть… Тяжела дозорная служба, а притягательна сверх меры. Надо было видеть лица молодых парней, когда впервые в жизни и, разумеется, под присмотром испытанных ветеранов воля вождя посылала их в дозорный отряд, — это была честь! Можно дивно наловчиться в охоте на пушного зверя, уметь бить соболя точно в глаз, можно в одиночку взять на рогатину матерого медведя, можно обогнать всех в пахоте — и все равно остаться лишь парнем. Мужчиной, воином и даже женихом парень становится не тогда, когда на его щеках закурчавится борода, а тогда, когда племя доверит ему нести в очередь дозорную службу.

Так было… Ныне не три, а лишь полтора десятка воинов стерегли границы владений племени Земли. И обнаружили врагов, когда те, уже не скрываясь, нахраписто лезли на склон Двуглавой, стремясь одним рывком достичь седла между Плавильной и Дозорной вершинами…

Не без задней мысли вождь племени Вепря прислал малый отряд в подмогу соседям, изнемогавшим в битве с плосколицыми! Не зря уцелевшие «союзники» ушли столь поспешно! Понимал Растак, понимал и Скарр: жди беды. Но ни тот, ни другой не ждали ее так скоро…

Позже догадались: войско Вепрей выступило в поход заранее и ждало только сигнала ударить на обессиленных соседей — либо еще на чужой земле преградить путь прорвавшимся в долину плосколицым, смотря по исходу великой битвы. Ждали всем многолюдством, прислав как подачку полтора десятка соглядатаев, разнюхавших, откуда люди Земли получили настоящую помощь, где находится их Дверь… Ночью вторглись, перетерпели на марше грозу с сильнейшим ливнем, а утром ударили всей силой.

Дозорные не только успели подать дымный сигнал — они отчаянно и бесполезно встретили врага стрелами и жиденьким частоколом копий, малым своим числом пытаясь задержать многие десятки Вепрей. Что толку?.. Даже если немощный колдун Скарр умудрился бы наделить воинов крыльями и в считаные минуты перенести на Двуглавую всех способных к бою мужчин племени, они опоздали бы. Но даже если бы произошло небывалое чудо, такое чудо, о котором еще не сложено ни сказов, ни песен, и все здоровые мужчины племени в нужный момент оказались на Двуглавой, это вряд ли могло бы повлиять на исход боя. Чего, кроме скорого поражения, можно ждать, когда на одного своего приходится трое-четверо врагов и нет времени дождаться подмоги из любого соседнего мира, где людьми признан Договор? Чего, кроме окончательной гибели племени, остается ждать, когда врагом захвачена Дверь?

Распадок между Плавильной и Дозорной был взят Вепрями практически мгновенно и без особых потерь. Остатки дозорного отряда, преследуемые и истребляемые, скатились вниз по скользкому после ливня склону Плавильной и здесь, где никогда не выветривался запах гари, среди целых и разломанных печей, среди построенных плавильщиками землянок и навесов, среди гниющих пней сведенного леса и черных ям, накопанных углежогами, встретились с Растаком, ведущим на выручку спешно собранный отряд.

Последние силы, последние мужчины племени Земли, все те, кто не получил тяжких ран в битве с плосколицыми, подростки мал мала меньше, несколько стариков, даже женщины, умеющие кое-как держать оружие, — все были тут, всех вывел Растак на бой, в котором решалось, быть или не быть племени. И никогда, от самых древних времен, от трех родов, поселившихся в долине, как им казалось, навсегда, не бывало на склонах Плавильной такой битвы!

Не жалели себя. Ударили свирепо и в первой сшибке потеснили Вепрей, уже торжествовавших победу. Но лишь потеснили сильнейшего числом врага — не опрокинули. Растак не оставил никого для защиты селения, снял даже дозорных с вала, — пусть все пропадает! Немощные успеют уковылять в леса, унесут детей, которым все равно пропадать, если не случится чуда. Сейчас бы втянуть в битву главные силы врага и послать с полсотни лучших бойцов кругом горы, чтобы сбить заслон с седловины, очистить и удерживать сколько надо место, где неловкий ученик колдуна Ер-Нан будет искать и найдет — пусть попробует не найти! — Дверь. Но некого послать в обход, когда людей еле-еле хватает, чтобы противостоять одному — лишь одному, передовому! — отряду Вепрей, когда уверенный в себе враг не боится ничего, зная меру силы защитников едва ли не лучше, чем сам Растак…

— Бей! — кричал вождь, без устали орудуя топором левой рукой, не чувствуя боли в покалеченной правой. И воины подхватывали клич, опуская оружие на головы врагов, с одними короткими мечами, без щитов, одной беспримерной яростью умудряясь прореживать чужих копейщиков, и страшно визжали женщины, похожие в свалке на беспощадных злых духов, и хрипели умирающие, последним смертным усилием вцепившись в добиваемого товарищем врага:

— Бе-е-е-ей…

Клубок ярости полз назад вдоль склона горы к седловине, откуда был сбит сторожевой отряд. Выл и кривлялся Ер-Нан, обрушивая на врагов бесполезные заклинания…

Под медленными шагами поворачивалась гора. Надменные духи камня, издавна тревожимые здесь плавильщиками, неслышно ухмылялись, в первый раз получив столь обильную жертву человеческой кровью. И уже за редкими соснами, чудом не вырубленными углежогами, была видна седловина, и все еще не опомнившийся враг пятился под яростным натиском — но, пожалуй, лишь вождь понимал сейчас, сколь мало времени надо укрывшимся до времени в лесу отрядам Вепрей, чтобы окружить последних бойцов племени Земли и довершить разгром, начатый плосколицыми. Быть может, еще не поздно отступить, отдать Вепрям родную долину, укрыться в лесах на востоке, поискать союза с иными соседями?.. Нет и нет!!! Слабому племени, лишившемуся своей Двери, не выжить. Если не враги, то вчерашние друзья изгонят или добьют. Уж лучше погибнуть в бою!

Медленно-медленно тесня Вепрей, взбирался на седловину редеющий на глазах отряд. Растак понимал замысел чужого вождя: место для окружения было выбрано им именно здесь, на подступе к Двери, не из пустой последней издевки над теми, кому предстоит сейчас погибнуть, — это действительно было удобное место. Потому и отступает враг! Еще полсотни с трудом отвоеванных шагов — и слева, справа, сзади ударят скрытые до поры в лесу десятки воинов, захлопнется капкан, отчаянная ярость людей Земли сменится беспомощным ужасом скорой, неизбежной и бессмысленной смерти.

Вождь сам вел в ловушку остатки своего народа. Но была ли другая надежда, кроме зыбкой надежды на чудо?

Дверь. Открыть Дверь.

И продержаться, пока не придет помощь из соседнего мира.

Мыслимо ли?..

До рубежа, который мысленно наметил Растак, оставалось пройти не более двадцати шагов, когда, невесть откуда взявшись, скорее всего, незаметно для врага поднявшись на седловину с другой стороны, с редким боевым безумием, нечасто охватывающим даже храбрейших воинов, в тыл Вепрям, ударили трое. Один лишь Хуккан был узнан онемевшим от изумления вождем, второй воин был с ног до головы одет в небывало красное, вместо головы имел красный же шар с блестящими глазами в пол-лица и поражал врага не столько медью, сколько нестерпимым ужасом. Как и Хуккан, этот воин прикрывал бока третьего, как видно, сильнейшего бойца, со свирепым ревом вращающего над головой необычным оружием, без труда проламывающим просеку в рядах врагов. И в то же время четвертый, мальчишка Юмми, не сунувшийся в битву, угадавший неведомым чутьем, где искать заветное, вскинул руки, и воздух перед ним помутнел и задрожал, как бывает всегда, когда из таинственной страны духов прорастает в явь невидимая Дверь…

Одного этого хватило, чтобы рассыпался теснимый к седловине, а на самом деле заманивающий в ловушку отряд. Вепри бежали с горы, скользя, падая, топча друг друга. Засадные отряды врага попытались атаковать — и, одолев едва полсклона, бурно отхлынули, едва из дрожания воздуха возникла первая фигура человека с копьем в руке…

Растак обессиленно сел на обломок камня. Ноги не держали. На теле вождя прибавилось несколько неглубоких ран. Перед расходившимся чужаком, продолжавшим вращать над головой своим диковинным оружием, воины Земли широко расступились, и, кажется, это был единственный способ постепенно унять свирепого богатыря — не посланца ли добрых духов?

Потеряв надежду захватить долину соседей, бежали в беспорядке люди Вепря, и лес шевелился.

Шанги, чародей из мира Рыси, был доволен и хохотал бы, не заботься он и в смежном мире об авторитете кудесника: по носимому вместо посоха копью его уже не раз принимали за воина, но за передового воина целого войска — впервые!

Стонали раненые, чужие и свои. В нерастраченной ярости женщины добивали чужих, им помогал кое-кто из воинов…

По невидимой дороге взбирался в небо солнечный диск, а что обещало сегодняшнее утро — спасение племени или лишь отсрочку окончательной погибели, — то не дано было знать ни Растаку, ни Юмми, ни Хуккану, ни кому-либо еще из детей Земли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

…Очами мутными кругом

Взирает бедный князь.

А.К. Толстой

Cтранное выпало лето. Сначала жестокая жара почти иссушила ручей, притомила на поле всходы ячменя и вконец остервенила пастухов, принужденных целыми днями бродить за отарами по безлесным пастбищам, лишенным намека на тень. Затем пронеслась буря с небывало крупным градом, набившим немало синяков тем, кто опоздал укрыться, и проломившим крышу землянки старого чародея Скарра. Сразу резко похолодало, и вот уже вторую седмицу упорно лили холодные заунывные дожди. Небо прохудилось. В проулках селения взмесилась крутая глина. На огородах квакали лягухи. Ручей, словно по весне, вышел из берегов, перед валом в устье ущелья вода скопилась в озерко и сердито клокотала в оставленном проходе. Хлеб, тот, что уцелел после града, не успев заколоситься, вымокал и ник к земле. Такую погоду один лен любит и растет на славу, а ячмень и просо гибнут зазря.

Ни с того ни с сего без грома ударила молния и спалила единственный в долине старый кедр. Однажды утром в прорыве туч возникло солнце в виде пересеченного накрест кольца и тут же скрылось, словно устыдившись такого непотребства. В лесу охотники взяли на рожон громаднейшего секача с клыками небывалой длины — в две пяди. Старики только качали головами и толковали о знамениях. Слепая старуха Нуоли, полоскавшая в ручье одежду, поймала душегрейкой икряного осетра. Со склона Плешивой горы сам собою скатился валун и как нарочно целился — задавил лучшего племенного барана. За которого, между прочим, соседи из племени Соболя давали сорок овец или кусок свинца размером с полкулака!

Скатиться-то валун скатился, но тоже не просто так — на том месте, которое он прежде прикрывал, тускло блеснул желвак самородной меди. Его обнаружил ученик колдуна Ер-Нан, по собственному почину поднявшийся на Плешивую, чтобы проклясть валун и умолить духов горы не делать больше так. Сказывал, будто умолил.

Немногие уцелевшие после битвы с плосколицыми рудознатцы вскрыли жилу синей и красной медной руды, и это оказалось настоящей удачей: в глубоких старых норах, во множестве накопанных у подножья Двуглавой, стараниями поколений плавильщиков почти иссяк землистый малахит, а новые норы не приносили удачи. Редко-редко в выдолбленной нише открывался бугристый, зеленый с рисунком натек — чаще добытчики довольствовались соскребанием корочек.

Бывает ложная руда, только притворяющаяся настоящей и не дающая меди. С нею чаще сталкивались ближние соседи, добывающие металл из синего лазурита. Подземные духи любят пошутить, испытывая упорство человека. Нетерпение мастеров во время пробной плавки было так велико, что они разломали горячую печь, не желая ждать, когда она сама остынет. Опасения оказались напрасными: на дне вынутой длинными клещами раскаленной глиняной чаши ноздреватой коркой рдела новорожденная медь, только и ждущая, чтобы ее осадили ковкой. Медь!

Духи не стали ждать от людей жертвы в обмен на металл — взяли барана сами. Выгодный обмен для людей Земли — но неслыханный от века.

Растак не знал, что и думать обо всех этих чудесах. Ер-Нан ходил гоголем, выставлялся перед всеми находкой и безумно надоел вождю. Приходилось терпеть: без чародея не обойтись, а встанет ли с постели дряхлый Скарр (который, между прочим, тоже не подарок) или отойдет к предкам — неизвестно. Не мальчишкой же Юмми его заменить. Хотя… По правде говоря, все колдуны излишне строптивы, имеют вздорный нрав и ничуть не стесняются открыто оспаривать мнение вождя. С каждым годом все труднее делать вид, что это не раздражает. Может, и вправду, сделать колдуном мальчишку? Вроде толковый, а главное, скромник, такой поначалу будет послушен не менее Ер-Нана… И ведь с первой попытки открыл Дверь!.. Или дурак Ер-Нан лучше? Жена — это все знают — его поколачивает, а какой вес битый колдун может иметь на совете племени? Много ли его слово добавит к слову вождя? С другой стороны, жена, которую он боится до дрожи в поджилках, столь же глупа и, главное, падка на подарки, а значит, держать кудесника в повиновении будет стоить вождю каких-нибудь побрякушек…

Конечно, лишь сам старый колдун может назначить себе преемника, прилюдно коснувшись его лба и передав тайную силу, но и вовремя сказанное слово вождя имеет свой вес. А разве не бывало прежде, что чародей умирал, не успев передать силу, и ко лбу нового колдуна, назначенного вождем по совету старейшин, прикладывалась рука мертвеца?

Надо подумать…

Растак встал с покрытой богатыми шкурами лежанки, подошел к оконцу. Дом вождя, построенный на краю селения и несколько наособицу, был выше других, возвышаясь над землей на целых пять венцов. Третий венец был прорезан квадратным оконцем, наглухо затыкаемым в холода, а летом занавешенным от комарья тонко выделанной оленьей кожей с магическими рисунками, отгоняющими злых духов.

Младшая жена метнулась отдернуть занавеску, по-бабьи засуетилась, не зная, чем угодить мужу, — Растак досадливо отстранил ее рукой. Неловкое движение отдалось болью в плече, понемногу слабеющей с каждым днем, но еще чувствительной. Растак поморщился — не на людях было можно. Вспышка злости прошла, не выплеснувшись на глупую бабу. Что взять с женщин? Существуя для того, чтобы украшать жизнь мужчины, а не отравлять ее, большинство из них слишком глупы, чтобы понять это, и приходится учить… Но потом.

С края крыши, прошлой осенью крытой свежей соломой, вода не капала — лилась ручьями. Если бы не высокий порог, потекла бы в дом. На улице никого не было, да и кому взбредет в голову без дела бродить среди рябых от дождя луж? Пастухи — те с утра угнали отары на размокшие лесные поляны, где хотя бы шалаш может укрыть человека от непогоды. Малолетней мелкоты — и то не было видно. Зато почитай из-под каждой стрехи тянулся дымок — хозяйки варили обед.

Нет, не из-под каждой… Иные дома-землянки стоят пустые, это где взрослые погибли, а детей взяли к себе соседи. В каждом доме потеря, и какая! Просторно стало в домах…

Сквозь шум дождя из кузницы доносились удары медных молотов, не звонкие, как в погожий день, а будто колотили поленом по бревну. В двух битвах захвачено много оружия, кузнецам хватит работы до середины лета, чтобы исправить годное, а негодное переделать в полезные для хозяйства вещи. Когда кончится дождь, задует ветер и плавильщики зажгут на Двуглавой печи, работы кузнецам еще прибавится.

Из крайнего дома, низко пригнувшись, чтобы не расшибить лоб (научился наконец!), выскочил меньший из чужаков, Юр-Рик, по-прежнему одетый в свой немыслимый красный наряд, уже порядком засаленный. Несокрушимый Вит-Юн немногословен, как подобает настоящему богатырю, и не бегает зря по деревне, а этот любопытен сверх всякой меры. Ишь ты, скачет вприпрыжку, что молодой козел, сигает с разбега через лужи, и над головой, спасаясь от дождя, держит козлиную же шкуру. Интересно знать, выменял на что-то или получил в подарок? Чужаков в деревне побаиваются, но многие рады отдать им последнее в благодарность за победу над Вепрями и взамен невысказанного обещания защиты, а уж хозяйки чуть не дерутся за право готовить им пищу и прибираться в выделенной чужакам пустой землянке. Натащили туда всего… За вождем так не носятся, не говоря уже о болящем колдуне Скарре, что по-прежнему бредит, разговаривая с духами…

Юр-Рик скрылся за поворотом улицы — не иначе, опять пошлепал к кому-то в гости. Растак постоял еще у окна, но больше ничего интересного на улице не приключилось, и он вернулся на лежанку. Не лег — сел, сурово глядя на жену, раздувающую угли под котлом со вчерашней похлебкой. С этого места он управлял племенем уже третью седмицу, хотя, по правде сказать, после вторых похорон, когда предали земле тела тех, кто пал в битве с Вепрями, крупных дел у вождя было немного, а о мелких люди не заикались.

Жизнь текла как бы сама собой. Раненые понемногу выздоравливали, а те, кому Земля не судила выжить, уже умерли. Куда больше, чем хотелось, было беспомощных калек, обреченных на изгнание и смерть в лесу в первую же голодную зиму. Мало осталось рабов: нескольких сражавшихся с плосколицыми и сумевших уцелеть Растак отпустил, сдержав слово, кое-кто из рабов решил, что сейчас самое время попытать счастья в бегстве, и привел замысел в исполнение. Мало осталось воинов: около восьми десятков, и то если считать раненых и подростков, которым вообще-то еще не время называться мужчинами, а куда денешься? Нескольких мальчишек Растак уже послал в дозорный отряд.

Новых нашествий пока не случилось; с Дозорной горы доносили, что и следов чужих лазутчиков что-то не встречается. Ясно, раззвонили Вепри повсюду о неведомом чудо-воине с волшебным оружием, наверняка еще и преувеличили его силу, чтобы не выглядеть битыми абы кем, догадались и Волки, кто такие на самом деле богатырь Вит-Юн и его подручный, да и как им не догадаться — ведь почти что в руках держали! Идет, летит небывалая весть от долины к долине, от племени к племени…

Вепри даже не прислали никого, чтобы договориться о выдаче за выкуп своих мертвецов! Прежде такого не случалось. Конечно, Растак не приказал глумиться над телами людей своего языка, их до времени засыпали землей и камнями, чтобы не разрыл зверь, и даже принесли скромные жертвы, но послов от Вепрей так и не дождались, что выглядело красноречиво и многозначительно…

Как поступить с чужаками — отдельная головная боль. С одной стороны, Договор велит умертвить обоих как можно скорее, тела и одежду сжечь до пепла, а вещи, что при них, тайно зарыть поглубже и завалить камнями, а еще лучше утопить, чтобы и следа на этой земле не осталось от пришлецов из Запретного мира. С другой стороны, кто спас остатки племени, как не они? Особенно тот, что посильнее… богатырь Вит-Юн. А из остатков рано или поздно поднимется могучая поросль!

Убить — не по-человечески. Положим, завещанная предками благодарность — опасное качество, и лишь никуда не годный вождь способен творить бессмысленное добро в ущерб своему народу. Но ведь все племя знает, кому оно обязано своим спасением! Убить чужаков теперь, пожалуй, и опасно… Притом Хуккан и Юмми клянутся, что видели своими глазами, будто на волшебном оружии Вит-Юна сам собою вспыхнул небесный огонь как ясное знамение воли богов… Как теперь быть?

За окном вновь прошлепали по лужам чьи-то ноги. Откинулась медвежья шкура, закрывающая вход в жилище вождя, вошел Хуккан. Струйки воды сбегали с него на земляной пол, борода свисала на грудь мокрыми сосульками.

— Волки… — выдохнул он.

— Всей силой? — Растак привстал. Младшая жена ойкнула и затаилась за котлом.

— Нет, — Хуккан поморщился, досадуя на себя. — Послы от Ур-Гара. Двое. Куха и колдун Мяги. Они зажгли на границе огонь, как полагается тем, кто хочет говорить. Скоро будут здесь. Я велел дозорным пропустить их.

— Зря.

Хуккан, правая рука вождя, осмелился оспорить:

— Было бы хуже, если бы я задержал их. Пусть приходят и смотрят. У нас нет никаких чужаков…

— Поговори, — рыкнул Растак.

Хуккан смиренно опустил голову.

— Тебе решать, вождь.

Злость на соплеменника быстро проходила, ее остатки Растак выгнал вон. Когда-то три рода племени Земли выбирали себе старейшин — не без участия вождя, помогающего сделать правильный выбор, — и на них в случае беды мог опереться вождь, им, избранным, мог доверить тайное. Ныне все иначе, старейшин давно не выбирают, а после невиданных потерь нет и друзей-соратников, связанных с вождем особой клятвой. Из лучших, кому Растак мог довериться без большой опаски, в живых остался, пожалуй, один Хуккан.

— Добро, — решился вождь. — Чужаки чтобы носа не казали из дому. Пришли им пива побольше, заедок всяких, рыбы красной, поставь сторожей, но так, чтобы сторожа глаза не мозолили. Мяги догадливый. Толковых сторожей поставь. Пусть люди по селению зря не шатаются. А главное, пусть никто из наших с Волками не разговаривает, слышь? Чтобы ни полслова. Ты, я и… кто из наших провожает послов?

— Маргон и Гал. Я их предупредил.

— И чтобы больше никого. Проследи.

Хуккан вышел.

— Угощение гостям тащить? — пискнула жена, сжавшаяся, как мышь.

— Лучшее угощение! Все самое лучшее, что у нас есть!..

Гости насыщались неторопливо, смакуя жирные кабаньи окорока, печенные с черемшой, ели животы копченых стерлядей и нежную зайчатину, опускали деревянные ложки в берестяные туеса с икрой красной и черной, с моченой морошкой, с крепкими скользкими груздями, соленными прошлой осенью дорогой солью, купленной через многие руки у равнинных племен на далеком закате. Пили крепкий мед и ячменное пиво, в искусстве приготовления которого умельцы народа Земли не знали себе равных. Пока насыщались, о деле никто не поминал — говорили о битвах с плосколицыми и Вепрями, о наглости крысохвостых, об искусстве знахарок, поставивших Куху на ноги, об охоте, о видах на урожай (неважные были виды) и о том, какие жертвы и каким духам надо принести, чтобы кончился надоевший всем дождь. Наконец Мяги, удобно сидя в кресле со спинкой, вырубленном из огромной кедровой плахи, дожевал разварную губу сохатого, глотнул меду, вытер ладонью рот и, сыто отдуваясь, добродушно произнес:

— Слыхивали у нас, будто в бою с Вепрями храбрым воинам Земли помог кто-то, а? Да вот не знаю, верить ли слухам…

Пришла пора и Растаку вытереть рот. Он ждал этой минуты.

— Если бы не могучий чужак, не я принимал бы тебя сейчас как гостя, — сухо подтвердил он.

Глаза Мяги сузились в щелки.

— А как же Договор?

— Мы не нарушили его, — возразил Растак. — Да, чужаки помогли нам в битве, и моему народу было тяжело забыть о благодарности. — Вождь помолчал. — Думаю, что храбрый Куха понимает меня, ведь и он обязан чужакам жизнью. Но по воле предков, всегда чтивших Договор, мы сделали то, что должны были сделать. Разве Волки поступили бы иначе?

— Нет, — улыбнулся Мяги. — Волки не поступили бы иначе. Чужаки убиты?

— Убиты и сожжены. Пепел брошен в реку.

Краем глаза Растак уловил движение младшей жены в дальнем углу — в глупом бабьем ужасе та зажимала себе рот. Вот дура. Выручила старшая жена — с поклоном подала на стол жбан ненужного уже пива…

— А вещи и оружие из Запретного мира? — Мяги, кажется, ничего не заметил.

— То, что не сумело сгореть, мои воины отнесли далеко на восход солнца и утопили в болоте. Они могут проводить тебя туда и указать место, чтобы ты, великий кудесник, убедился: что схватили духи болота, то пропало навсегда.

— Идти незачем, — улыбнулся Мяги. — Я верю тебе, и не будем больше об этом. Мы друзья, хоть ваши люди и увели чужаков с нашей земли. Скажи, когда ты пришлешь Ур-Гару обещанные подарки для родичей воинов, погибших в бою с крысохвостыми?

Торг не затянулся. Растак с легкой душой уступил Волкам почти все, что потребовали от него Мяги и Куха. Как ни крути, а богатство племени опасно, когда племя не в силах его оборонить. Мяги это знает… может, теперь он поверит окончательно, что у людей Земли нет никакого несокрушимого богатыря с дивным оружием?

Хотелось бы надеяться…

Когда послы Волков пустились в обратный путь, провожаемые бдительным Хукканом, Растак надолго задумался, забыв даже свое намерение наказать младшую жену за дурость. Как быть? Что делать дальше? Думай, вождь…

Трудно обмануть хитрого Мяги, и неизвестно, удался ли обман. Возможно, Волки и впрямь еще не догадались, что Растак осмелился нарушить самое сокровенное — Договор, оставив в живых обоих чужаков, но такие тайны недолго остаются тайнами. Рано ли, поздно ли — соседи узнают правду о непобедимом воине из Запретного мира, а что тогда?.. Если они объединятся, дабы покарать отступников и заодно поделить их земли, с такой силищей вряд ли управится и волшебное оружие богатыря Вит-Юна. И, уж конечно, смежные миры наотрез откажут в помощи нарушителям Договора.

Думай, вождь… Ты отвечаешь за все. Ты был голопузым ребенком, когда Шуон, тогдашний вождь, был изгнан из племени и сгинул неведомо где. Ты знаешь, что в древние времена старейшина Грил, одержимый духом безумия, был живьем сожжен на костре за преступления перед родом, теперь уже неведомо каким, ибо роды давно перемешались… Еще не поздно все исправить. Либо ты сделаешь то, о чем лгал Волкам, и расстанешься с надеждой еще при жизни увидеть свое племя вернувшим былую силу, либо навлечешь беду на свой народ и раньше времени уйдешь к предкам со злой славой, как Шуон или Грил.

На первый взгляд, нет выбора, не о чем и думать. Но ведь беда уже пришла вместе с плосколицыми!.. Беда уже тут, а клин вышибают клином… Какой беды еще ждать, когда от племени осталась едва половина, и не лучшая? Убьешь чужаков — разве соседи оставят в покое? Вепри уже пытались захватить Дверь, а следом и всю долину — вслед за ними попытаются и другие…

Думай, вождь, думай. Может быть, мысль, пришедшая тебе в голову на следующий день после битвы с Вепрями и испугавшая тебя поначалу, — упредить хищных соседей, напав на них первыми, — была послана тебе не злыми духами, а мудрыми тенями предков? Ныне набегов со стороны людей Земли уж точно никто не ждет, а больших походов и подавно. Забудут соседи, как точить зубы на чужое? — если только оружие чужаков не утратит магическую силу и неизменно будет направлено куда надо!.. А будет ли оно направлено куда надо? О том отдельная забота. Страшно отказаться от Договора, страшно и соблазнительно…

Думай, вождь…

Глава 14

Я мужик неприхотливый,

Был бы хлеба кус!

А.К. Толстой

Витюня лежал на широкой низкой лежанке, подложив под голову кулак, а в другой руке имел надкусанную лепешку с изрядным шматком копченого мяса — то ли лосятины, то ли собачатины, с дикарей станется. Но не говядины и не баранины, это точно. Временами он клал бутерброд на деревянную плаху, служившую ему табуретом или столом, смотря по случаю, и тянулся к глиняному кувшину с кислым пивом. Поначалу вкус местных деликатесов вызывал у него тошноту — теперь он привык. Пиво как пиво, хотя и неважнецкое, чего-то в нем не хватает… Но пьется. А мясо — жуется. Какого, спрашивается, еще надо? Кстати, рыбка здешняя попросту хороша и засолена умело…

Юрик, как всегда, где-то слонялся. Мозгляк, а шустряк, и дождь ему не помеха. Прибежит, натрясет на земляной пол дождевых капель, наболтает какой-то ерунды — и опять за дверь, которую и дверью-то назвать язык не поворачивается. Так, низкий проем, занавешенный мохнатой шкурой, неизвестно с какого зверя содранной…

В противоположность Юрику Витюня никуда не ходил, разве что до ветру, для каковой надобности позади землянки среди очень уместных лопухов имелась специальная яма. Целыми днями он лежал, мучаясь тяжкими раздумьями, ворочался с боку на бок, пил пиво, иногда засыпал с тайной надеждой проснуться в привычном мире и посмеяться над дурным сном, и, проснувшись на той же лежанке, видя над собою все тот же низкий потолок из неошкуренных бревен, впадал в мрачное уныние.

Мир был жесток, чужд и непонятен до головной боли. Вдвойне было непонятно, зачем он такой нужен, когда есть мир нормальный. Творится черт-те что… Не успели добрести до этого дикарского, но все же человечьего жилья — снова пришлось лезть в драку и убивать. Ломом. Словно просеку прорубал. За кого, по какому поводу — по-прежнему ничегошеньки не понятно. Левый какой-то мир, незаконный, неправильный. И ску-у-учно…

Что угодно отдал бы за возвращение! Правую руку — отдал бы! Обещанную квартиру в новостройках — с радостью…

Хотя, по правде говоря, туземцы приняли его и Юрика неожиданно хорошо. Жилплощадь вот выделили… На личное имущество не покусились, добытое в бою оружие не отняли, а на лом к тому же чуть ли не молятся и притронуться к нему боятся. То ли у них в крови уважение к предметам цивилизации, то ли еще чего… Но пиво и еду тащат исправно, факт.

Как бы в ответ на его мысли мохнатая шкура на двери колыхнулась, низкий женский голос с той стороны проскворчал что-то непонятное, как видно, просил прощения за беспокойство, и в землянке, ослепив ринувшимся из-за шкуры дневным светом, появилась рослая молодка с улыбкой поперек лица шире и грубым лепным кувшином наперевес. В кувшине гулко плескалось.

— Ышари тум лепо Вит-Юн? Уреп-Игол? И-хо? Рано — не рано?

— Рано, — сказал Витюня, указав на неопорожненную посуду. — Я этот еще не допил.

Тем не менее полупустой кувшин был без лишних разговоров убран со стола и заменен полным. Вслед за тем женщина степенно отвесила поясной поклон.

— Осси тильма Вит-Юн…

Ушла, одарив на прощанье благоговейным взглядом сразу обоих — лом и Витюню. Тут же из-за «двери» послышался веселый голос белобрысого Юр-Рика, с первого дня пытающегося освоить местное наречие, прозвучала, спотыкаясь, незнакомая и, даже на слух Витюни, корявая, как саксаул, фраза, донесся смех молодки и немедленно вслед за ним какая-то возня и всплеск. Малое время спустя Юрик появился в землянке, посмеиваясь и утирая лицо грязно-красным рукавом.

— Все валяешься, а? Ждешь, когда на тебе опята вырастут?

Витюня не ответил.

— Ну и дурак. Я сегодня еще одну фразу выучил. Что-то вроде приветствия. «Желаю тебе удачи и приплода многообильного», примерно так. А как по-ихнему звучит, знаешь?

— Только что слышал, — буркнул Витюня и потянулся за кувшином.

— Я и одно ругательство местное знаю, — похвастался Юрик. — Здай кышун ухара! Знаешь, что значит? «Злой дух тебе в живот», примерно так. Я одному сказал на пробу — тот аж пятнами пошел, бедняга, как мухомор. Думал — бросится…

Витюня только посопел. Ох, что-то этот местный лексический оборот ему напоминал! Что-то знакомое…

— Значит, так и валяешься, пузо растишь, в потолок плюешь? — В глазах Юрика прыгало веселье. — Хоть бы сидел сиднем, как Илья Муромец… Ха! Горизонтальный богатырь Вит-Юн…

— Я не плюю.

— А прогуляться не хочешь? Дождь кончился давно. С местными потусоваться, туда-сюда, бабенку какую пощупать… ты не подумай чего, исключительно в целях эксперимента.

— Пощупал? — поинтересовался Витюня.

— А то.

— Ну и как?

— Пивом в харю плеснула. А в остальном все так же, как у наших. Люди это.

— А ты думал кто?

— Ничего я не думал, а так… сомневался. Мало ли что может быть в иных мирах. То, что здесь тоже пиво варят, меня еще ни в чем не убеждает. Подвергай все сомнению, понял, Носолом?

— Я Ломонос.

— А я что говорю?

— Ушибу, — мрачно посулил Витюня.

— Носолом, Ломонос — какая разница? Носолом даже лучше. Хотя для здешних ты уже навсегда несокрушимый богатырь Вит-Юн… Великий и лежачий.

— Сказал уже — ушибу.

— А другие слова ты знаешь? — с интересом спросил Юрик.

Витюня надолго задумался. Как всегда, в присутствии нахального болтуна мысли таяли, как медуза на пляжной гальке.

— Замочу, — сказал он наконец не очень уверенно.

— О! — Юрик вздел кверху грязноватый указательный палец. — Уже лучше. Речь отнюдь не мальчика, но мужа. Давно пора. Ладно, батыр, я не просто так забежал. Хорош хандрить, словом перекинуться надо. Да оставь ты в покое это пиво, дрянь же! Как несвежее «Жигулевское», даже хуже…

— Ну? — продудел Витюня в кувшин, делая большой глоток.

— Баранки гну. Когда мы между двух гор уродов мочили, ты видел, чего мальчишка делал?

— Ну?

— Так видел или не видел?

Витюня с длинным всхлипом всосал в себя глоток пива и отставил кувшин.

— Не видел я. Некогда было.

— А я видел! — Юрик в возбуждении заметался было по землянке, но тут же споткнулся о выложенный булыжниками бортик очага и замахал руками, удерживая равновесие. — Блин… Краем глаза, но видел! Ты что себе думал: те уроды нас с тобой испугались? Щаз-з! Пацан вот так руки поднял — ты бы видел, что с воздухом сделалось! И тут же какой-то чувак — шасть неизвестно откуда… Ну тот, у которого на копье был хвост — куцый такой, рысий вроде, помнишь? Откуда он взялся, а?

— От рыси.

— Дурак. Я не про хвост, а про чувака. Не было же позади нас никого, и вот здрассьте! Я потом еще раз оглянулся, так вот: пацан себе стоит и руки вот так держит, а воздух перед ним так и переливается, струями, знаешь, такими… Что это, по-твоему?

— Шиза, — сказал Витюня и перевалился на другой бок. — И все здесь шизанутые…

— Сам такой два раза. Это канал проникновения, понял? Из мира в мир. Туземцы умеют открывать проходы, чтоб я сдох. Пацан-то не прост, я это сразу просек, еще когда он с убитых амулеты собирал. Ну и разведка кое-что дала… Он тут в учениках колдуна ходит. Старый колдун того и гляди в ящик сыграет, так вместо него ученики шаманят помалу. Один здоровый такой лоб, а второй — вот этот пацан, усек? Жаль, не вовремя драться пришлось, а то бы я на это шаманство поглядел не без удовольствия…

— Сам виноват, — пробурчал Витюня. — Драки ему захотелось. Кто орал как ненормальный: пойдем, мол, поможем?

— Ты что, правда дурак? — Юрик метнулся было побегать взад-вперед и, опять приложившись о бортик, зашипел от боли и злости. — Блин, а жить ты хочешь? Пиво пить хочешь? С семгой? Одна радость, что туземцы народ в общем-то благодарный, иначе нам тут давно бы уже кишки выпустили! Забыл уже, как тебя хотели замочить? Ну и замочили бы — не тогда, так сейчас! Стрелой какой-нибудь отравленной или попросту придушили бы ночью. Шнурком. Святой Эльм помог да еще та драка на горе. Думать-то надо иногда? Кумекалкой, блин, кумекать надо? Ты теперь богатырь Вит-Юн, спаситель племени, сказочный герой, владеющий непобедимым оружием, — Юрик покосился на прислоненный в углу лом и прыснул, — а я так, при тебе числюсь. Я этот выбор сразу просек: или ты герой, или труп, а третьего не дано. Мне трупом быть что-то не хочется, понял? Назвался груздем — соответствуй, понял? А то сожрут, как сыроежку…

— Чо ты все: понял да понял… — басом проговорил Витюня. — Ты мне лучше скажи: назад мы попадем или нет?

Юрик ухмыльнулся.

— Ты — точно нет, если и дальше будешь валяться.

— А ты? — взрыкнул Витюня, напрягая бицепс.

— А я попаду, но пока не тороплюсь. Любопытный мир, ты не находишь? Точь-в-точь такой, как наш, только дикарский. Медный век. Я тут в кузню заглянул…

— Ну?

— Примитив. Им до нормальной цивилизации еще пахать и пахать. Зато не людоеды, это я точно выяснил. И язык у них, похоже, индоевропейский, учится легко…

Витюня запихнул в рот остатки бутерброда.

— Ну и что?

— И ничего, — загадочно произнес Юрик, явно чего-то недоговаривая. — Кстати, я узнал, где мы находимся.

— В деревне.

— Глубокая мысль. А деревня где стоит?

— В этой… в долине.

— А долина где лежит?

— В горах.

— Яйцо в утке, утка в зайце и так далее, игла в яйце у Кощея. Я тебя спрашиваю, что за горы?

— Надоел, — прогудел Витюня. — Знаешь, так говори. Нечего тут…

— Урал, как я и говорил. — Юрик прямо-таки лучился самодовольством. — Кажется, Северный. Вот языковой барьер доломаю, узнаю точнее. На востоке в нескольких днях пути какая-то мамаша текучих вод, если я верно понял. Сойдет за Обь. На западе сплошь леса, а южнее степи. Между всем этим хозяйством меридионально лежит горный пояс шириной в самом узком месте в пять дней пути от рассвета до заката и какой-то немыслимой длины. Где-то на севере он понижается, изгибается и упирается в холодную горькую воду, а на юге — черт его знает. Урал типичный, скажешь нет?

— Угу, — с завистью согласился Витюня, ослепленный невероятными способностями Юрика и блистательным словом «меридионально». — А почему не Москва?

— А почему не Оренбург? Забыл, откуда я сюда попал? С какой стати у москвичей всегда должно быть преимущество? Кто ты такой? — Юрик фыркнул. — Хотя да, для местных ты теперь непобедимый богатырь Вит-Юн, а я так, мимо проходил…

— Ушибу…

— Правда глаза колет, а? Вот только природе и на нас, и на местных плевать с высокого дуба. Лучше радуйся, что этот мир в общем такой же, а не какой-нибудь дважды вывернутый, с пятью измерениями. А хоть бы и наш — выбросило бы тебя, допустим, в Антарктиде, посмотрел бы я, как ты выжил бы там в телогреечке… Повезло нам, ясно? Доступный силлогизм?

Витюня промолчал — он не знал, что такое «силлогизм», и вообще слабо разбирался в старинной словесной экзотике. Например, он был убежден, что отхожий промысел есть не что иное, как чистка отхожих мест, и недоумевал, почему при царе, если верить рассказам бабки, этим делом занимались чуть ли не целые уезды. Может, народу тогда было больше или питались не так?

— Без шуток. — Юрик вдруг стал серьезен. — Дай лом поносить, а?

— Не дам.

— Дай, я дело говорю. Сейчас пойду, с вождем попробую потолковать о том о сем. Может, узнаю, какие у него на нас виды, да и пацана-шаманыша повидать желательно. Сам прикинь, какой у меня авторитет будет без лома?

Лома Витюне было не жалко, но нахальный умник с каждой минутой раздражал все сильнее, сам напрашиваясь на отказ. Вообще говоря, жизнь проста и понятна, пока в нее не вмешиваются разные умники, которым неймется. Извилины у них не в ту сторону закручены…

«А вот зажмурю глаза, открою, а передо мной Луноход стоит», — возмечтал вдруг Витюня в великой тоске и действительно зажмурился. Тут же вспомнился каменщик Агапыч, мусолящий во рту всегдашнюю «Лаки Страйк», маленький и временами вредный, как гриб-трутовик, и Витюня затруднился в выборе — кого предпочесть? Открыв наконец глаза, он не увидел ни того, ни другого и оттого совсем расстроился.

— Не дам, сказано.

— Ну и хрен с тобой, — с сожалением согласился Юрик. — Пойду и так, попытка не пытка. А ты, штангист, хоть бы упражнений каких поделал, ну поприседал бы там или ломом помахал — чего инструмент стоит без дела? Может, форму сохранишь, ох, чую, она нам понадобится…

— Зачем? — спросил Витюня и заморгал.

Физиономия Юрика кривилась в усмешке. Правая щека прыгала — то ли нарочно кривлялся, паразит, то ли маялся тиком.

— Зачем, зачем… Да все за тем же…

Глава 15

Но слово его все едино…

А.К. Толстой

Скарр умирал. Уже четвертую седмицу жизнь и смерть боролись в тщедушном теле старого колдуна — две стихии, две вечно враждующие могучие силы спорили, кому одержать верх на этот раз. И смерть побеждала, с трудом и понемногу отвоевывая то, что считала принадлежащим ей по праву, что рано или поздно все равно достанется ей. Смерть торопилась, не хотела ждать.

Но, видно, крепко держалась жизнь в старом теле. Скарр высох, как осенний лист, пожелтел, исхудал до того, что ребра просвечивали сквозь кожу, но еще жил. Он бредил, метался на широкой постели из мягчайших лисьих шкур под льняной холстиной, часто, не приходя в сознание, хрипло разговаривал с духами и тенями предков, невнятно просил их о чем-то, а иногда по-стариковски ворчливо бранился. Предки звали к себе. Духи отступились, не желая помочь. Обессилев, старик на время затихал.

В прокопченной землянке слоями плавал пахучий дым — Юмми жгла можжевельник, бросала в огонь тайные травы и корешки, отгоняя нечистых духов, пособников смерти. Шептала заклинания против недугов, какие знала от дедушки, и обычные наговоры баб-лекарок. Старуха Нуоли, слепая травница, варила особые отвары, беззубо шамкала о том, что если уж не поможет ее лекарство, то не поможет вообще ничего, трогала лоб и руки бредящего старика, удивлялась затянувшемуся поединку жизни и смерти…

Кроме нее, в землянку чародея не входил никто из соплеменников. Оставив у двери горшок с похлебкой, плошку с козьим молоком, немного мяса или рыбы, спешили уйти. Боялись… И Ер-Нан — внук называется — только раз пришел навестить деда, и то навеселе…

Один раз сунулся было любопытный Юр-Рик, которому и вовсе не следовало здесь показываться, и тут же выскочил, зажав нос. Не прикажи вождь кормить больного — соплеменники совсем забыли бы старого колдуна. Иногда приносили и лепешку пополам с половой — редкое лакомство в начале лета. Спасибо Земле-Матери за обильный прошлогодний урожай, но все равно при прежнем числе едоков хлеб давно кончился бы. Богатство племени не уменьшилось, а вот людей сильно поубавилось.

Когда Скарр затихал, устав браниться с духами, Юмми вливала ему в рот горького настоя, и если старик не извергал все обратно, принималась кормить. Несколько глотков похлебки или тюри из молока с размоченной лепешкой, с нажеванным мясом, иногда с медом — вот и вся еда. Бывало, старик упрямился, стискивал зубы. Бывало, не приходя в сознание, принимался жадно глотать. Юмми понимала, что смерть отступила на время, и щедро кормила слабеющую жизнь.

Можжевеловый дым был не в силах перебить зловоние. Юмми стаскивала дедушку с постели — он стал легкий, как ребенок, — укладывала на старый кожан поближе к очагу и мыла теплой водой. Меняла шкуры и холстину, стирала, сушила… В заботах о дедушке проходил день.

Ее почти не видели в селении. За время болезни дедушки она всего лишь раз или два перешла по мостику ручей. Куда идти, зачем? Да и некогда расхаживать, по правде сказать. Случись самое худшее, спросит вождь: почему плохо смотрела за хворым — что ответишь? А главное, не простишь недогляда сама себе…

Вряд ли кто из соплеменников рискнул бы внезапно появиться в жилище колдуна, разве что Растак. Но он словно забыл дорогу через ручей, и Юмми понимала почему. Наедине с умирающим не было нужды притворяться. В жаркой землянке не угасал очаг, и девушка часто ходила по пояс голая, так было сподручнее. Меньше потеешь за работой, да и помыться проще.

Когда случалось так, что делать было нечего, — сидела, пригорюнившись по-бабьи. Вместе с бездельем в голову лезли непрошеные мысли. Дедушке все хуже… Умрет он, что тогда? Пожалуй, несмотря ни на что, новым чародеем, по слову вождя, быть не ей, а дяде Ер-Нану, ну и пусть. Он этого больше хочет. Пусть ему отрежут мизинцы на жертвенном камне, совершат обряд передачи тайной силы, и тогда ей, Юмми, уже никогда не придется притворяться, она сможет жить, как все девушки. Подруг, наверно, вовек не обрести, ровесницы начнут сторониться ученицы чародея, шептаться о колдовстве… но вдруг какой-нибудь парень, забыв страх, тайно обнимет ее вдали от людских глаз и поклянется назвать при всем племени своей?

Чувствуя, как сладко замирает сердце, Юмми пугалась, творила заклинания, чтобы любопытные духи не подслушали неуместные мысли. Пусть дедушка поправится, пусть живет долго-долго… С ним трудно, а без него — пустота…

Скарр начал отходить к предкам в восхитительно ясное утро, когда солнечный луч проник в дымоходное отверстие в потолке и скользнул по закопченному бревну, когда даже в землянке был слышен щебет дневных пичуг, приветствующих светило из ветвей ракитника по-над ручьем. И не было, кроме него и правнучки, никого, кто не радовался бы щедрой жизни, подарившей такое утро. А он — умирал.

Бред прекратился. Скарр лежал на чистой холстине, запрокинув голову, дыхание его было слабым, но ровным. Казалось, он улыбался запавшим ртом. Так уходят из жизни старики, много повидавшие и еще больше переделавшие на своем веку, — умиротворенно, без страха и мучений, с сознанием правоты перед племенем, богами и духами. Важно правильно прожить жизнь, а смерть… что ж, она приходит ко всем, даже к молодым. Древнему ли старику пенять на свою участь?

Когда-то и он был молод. В те годы он не раз ходил в дозор выслеживать чужих лазутчиков, хранил Дверь, отбивал вместе со всеми набеги соседей и сам участвовал в набегах. Весело было!.. Была любовь, была молодая жена, родились дети. Он не был лучшим из воинов, не числился и в худших. Дальние походы, опасная — один на один — охота на кабанов и медведей, деревенские праздники, набеги, молодецкие забавы… что ни говори, а молодость была прекрасна. Потом случилась большая война с детьми Беркута, нынешними союзниками. По правде говоря, виновны в ней были молодые воины Земли, умыкнувшие у соседей нескольких девушек, и тогдашний молодой и не очень уверенный в себе вождь, отказавшийся вернуть похищенных девчонок, чтобы соплеменники не обвинили его в слабости… Кто же знал, что оскорбленные соседи не удовлетворятся обычным набегом в отместку за похищение, а пойдут войной, вдобавок договорившись о союзе с племенем Соболя?

Соседи задали обидчикам хорошую трепку. Битва на Полуденной горе была проиграна, вождь погиб. Пришлось оставить селение врагу, бросить все и спасаться в горах. Чародей Орр открыл Дверь и звал на помощь. Но соседи в тот раз не имели намерения захватить чужие земли, ограничившись угоном стад, грабежами и убийствами. Детей Скарру удалось спасти, но жена, ясноглазая Ильма, не убереглась от стрелы…

Он был еще молод и полон сил, не прошло и года, как он взял себе новую жену, но не нашел с ней прежнего тепла и сытости души. Со временем он стал проситься в дозорную службу, нередко проводя в ней две, а то и три смены подряд.

Он полюбил охранять Дверь. Мало какому воину нравится целый день стоять столбом и беречь то, чего не видно, — а ему нравилось. Он привык к одиночеству и сам искал его.

Однажды, поборов страх перед колдуном, он подсмотрел, как Орр ищет и открывает Дверь ради совета с такими же, как он, кудесниками из других миров. Оставшись один, Скарр попробовал сам найти Дверь. Зачем — он не знал. Наверное, просто от скуки.

Он не только нашел Дверь, но и сумел ее открыть. Конечно, он попался на глаза кому-то из смежного мира, и, конечно, Орру стало обо всем известно. Не дело разбрасываться теми, кто обладает редким умением, доступным лишь природному чародею, и Скарр был взят в оборот. Он стал младшим учеником Орра — при том, что «старший» ученик был моложе его на шесть лет. Ему просто не оставили выбора.

Скарр пережил всех — свою вторую жену, Орра и его ученика, детей, умерших во время мора, двух внуков. Побелела, затем полысела голова, спадающую на грудь бороду навеки припорошил снег. Мало кто из соплеменников доживал до внуков — а он дожил до правнуков! Он пережил трех вождей. На его совести нет проступков ни перед племенем, ни перед Договором. Много лет он оберегал свой народ от напастей, и его слово на совете весило немногим меньше слова вождя. Завидная, редкая доля…

Сама ли Земля сжалилась над стариком или утекающая прочь жизнь сделала последнее усилие, пытаясь задержаться в немощном теле, то не дано знать простому смертному, да и не надо. А только этим ясным, как взгляд ребенка, утром Скарр открыл глаза.

— Юмми…

Тих шепот, но девушку словно подбросил кто-то — крутнулась на месте, охнула, кинулась к старику.

— Дедушка, родненький…

Словно маленького, она гладила его по голове, сглатывая слезы, и все повторяла, повторяла без конца:

— Дедушка, дедушка…

Редкие снежные усы старого чародея шевельнулись, пергаментные губы дрогнули — Скарр пытался улыбнуться.

— Вот так… внук. — Он закрыл глаза, словно засыпая, но губы, как будто живущие отдельной жизнью, разомкнулись снова. — Пора. Жаль…

Юмми уткнулась лицом в высохшую ладонь старца. Хотелось заголосить по-бабьи, мешая слезы с заклинаниями, упросить предков не забирать дедушку так рано… Нет, нельзя!.. Даже умирая, дедушка назвал ее внуком, а не внучкой. Не себя ему жалко — жалеет он, что уходит, не успев передать ей на глазах всего племени таинственную силу чародейства, ту самую, которой Мать-Земля наградила когда-то первого кудесника, без которой, как верят соплеменники, чародей не чародей…

Трудно кудеснику назвать своего преемника против воли вождя, но в былые времена такое случалось не раз. Теперь — вряд ли удастся. Прикажет Растак — и никто не придет в жилище колдуна, чтобы отнести умирающего к Священному камню, не соберется народ на обряд, не приветствует дружным криком жертвоприношение, когда молодому чародею будут отсекать мизинцы… Но воля умирающего высказана одним-единственным словом, и Юмми поняла: вождь вождем, Ер-Нан Ер-Наном, а ей по-прежнему быть не девушкой, а подростком. Так надо. Ослушаться умирающего — прогневить предков.

— Дедушка, не уходи…

И снова шевельнулись бескровные губы:

— Чужаки… убиты?

Одного слова «да» хватило бы Скарру, чтобы умереть спокойно, и какие-то духи, то ли добрые, то ли злые — сразу не разберешь, властно шептали Юмми: солги! солги! Предки простят, и дедушка угаснет без горечи в сердце. Неужели так трудно солгать во благо?..

— Нет…

Глаза Скарра открылись вновь. Но теперь в них не было мирного спокойствия умирающего. И не бессильная растерянность, а страх, гнев и настороженность заставили разжаться дряблые, с кровавыми жилками веки колдуна, и блеснули из-под век опасные молнии. Таких глаз не бывало у умирающих. Так смотрят бойцы на стократ сильнейшего противника.

— Ты… не сделала того, что я велел?

Не было сил выдержать пронзительный взгляд. Повесив голову, Юмми замотала головой.

— Где чужаки? — И слабый голос стал тверд, как медь.

Путаясь в словах, часто всхлипывая, Юмми повела рассказ о том, как рьяно бежали по следу воины Земли и Волка, как напоролись на засаду крысохвостых, как лежать бы всем в чужой земле, если бы остатки отряда не спас могучий чужак с невиданным оружием, как она и Хуккан обманули Волков, уведя двоих пришлецов у них из-под носа, как сам собою вспыхнул огонь на волшебном оружии, как, наконец, не дойдя до селения, заметили неладное на Двуглавой и, вмешавшись в битву, сумели отбить Дверь. И как бежали с Двуглавой враги…

— Людей побито много? — проскрипел Скарр.

— Нет, деда. Крысохвостые убили больше. Хуккан потом сказал, что Вепри дрались вполсилы — видно, не ожидали…

Она не поверила своим глазам — губы старика кривились в злобной усмешке.

— Значит, богатырь Вит-Юн? Этого я и боялся…

— Чего, дедушка? — встрепенулась Юмми.

— Ничего. Стало быть, теперь оба живут у нас? — Юмми виновато кивнула. — Понятно… И что делают?

— Много едят и пьют пиво.

— Тогда еще полбеды. Больше ничего?

Юмми всхлипнула.

— Еще… учат наших воинов… особенно Юр-Рик. Уже третий день. Вождь велел.

Скарр замычал, как от зубной боли. Юмми зажмурилась, чувствуя себя маленькой и несчастной. А когда открыла глаза, ужаснулась: мучительно стиснув зубы, без звука, без стона старик пытался встать!

— Не надо, дедушка! Лежи… Только скажи, что надо сделать, я мигом! Хочешь, дам попить?..

Скарр оттолкнул ее руку и, царапая четырехпалой рукой закопченные бревна стены, медленно-медленно сел на постели. Потянул одеяло из шкур на зябнущие, в узлах навсегда вздувшихся вен тощие ноги.

— Нет… Пусть сюда придет Растак. Поди позови.

Кому пришло бы в голову сказать, что теперь вождь вряд ли пожелает явиться к колдуну? Юмми опрометью выскочила из землянки и только на свету, ахнув, запахнула кожаную накидку, потуже затянула на груди ремешком. Быстро огляделась по сторонам, словно замыслила лихое. По счастью, никто не мог ее видеть, никого из соплеменников не было поблизости ни по ту, ни по эту сторону ручья.

Растака она нашла в кузнице — вождь смотрел, как возле гудящего горна идет ковка мечей из лучшей меди, сплавленной с толикой свинца, молчал, не мешая мастерам лишним словом, и само его присутствие здесь действовало лучше всяких окриков. Размеренно и звонко били молоты, огненно-кроваво рдела полоса меди. Все было как всегда, только прежде вождь не имел обыкновения стоять у мастеров над душой, да и меч получался какой-то уж чересчур длинный — локтя в полтора, а то и более…

Против ожидания, Растак сказал, что сейчас придет. Наверное, по красным глазам «мальчишки» понял: отходит Скарр… Понял — и ошибся.

Юмми бегом вернулась в землянку — надо успеть одеть дедушку, не годится чародею говорить с вождем абы в чем… Даже без посторонних глаз не годится. Но что же это получается: дедушка встал? он не умрет? Неужели она, Юмми, своим дерзким ослушанием сумела отогнать от дедушки смерть?.. Или сама Мать-Земля помогла осилить болезнь? Юмми всхлипнула на бегу, не пряча слез радости. Дедушка, родненький, прости меня! Прости, но, если надо, я ослушаюсь тебя еще раз, ты только не помирай, ты живи…

Не в перешитую на привычный людям Земли манер нарядную кухлянку, в каких после битвы с плосколицыми щеголяло почитай полплемени, — в парадный балахон чародея, надеваемый лишь в особых случаях, спеша, обряжала Юмми Скарра, повинуясь скупым словам, а больше жестам. В руки дала изогнутый костяной посох из зуба сказочного зверя, чтобы не умалил кудесник достоинство, цепляясь за стену. Роговым гребнем расчесала на две стороны редкие волосы, оправила снежную бороду старика, впопыхах метнулась было за разрисованной маской, но замерла, поймав в глазах дедушки насмешливое отрицание. И то верно, совсем ума лишилась: не на сходку племени собрался колдун, а вождя страшной харей не проймешь…

Растак вошел со скорбной миной, и надо было видеть, как удивился он, увидев сидящим того, кого ожидал увидеть испускающим дух! Впрочем, удивление мгновенно сползло с лица вождя, едва сумрак жилища позволил ему различить насупленные брови колдуна.

Вжавшись в угол землянки, Юмми видела: вождь сразу понял, о чем пойдет разговор.

— Ты звал, старик? — Он поискал глазами, где сесть, и устроился на деревянной колоде возле очага, отшвырнув ногой хворост. — Я пришел.

— Договор… — С трудом сдерживая ярость, Скарр кривил бескровные губы. — Ты нарушил его? Это правда?

Растак улыбнулся, обнажив крепкие зубы.

— Я велел оставить в живых двух чужаков, которые выручили нас в бою, только и всего. Я не знаю, из Запретного ли они мира или из какого другого. Если честно, мне все равно. Они живы, потому что полезны моему народу.

Пытаясь пристукнуть клюкой по утоптанному в камень полу землянки, Скарр покачнулся.

— Есть Договор… Почему ты не убил их?

Вопрос в ответ на вопрос — с укоризной и деланым любопытством:

— Ты совсем лишен благодарности, старик?

— Есть Договор! — прохрипел Скарр.

Растак улыбнулся снова, но на этот раз нехорошей улыбкой.

— После Вепрей на нас никто не напал, нет даже набегов. Соседи подозревают что-то, а возможно, уже знают, оттого и не решаются. Видишь, один слух о непобедимых чужаках спасает нас от преждевременной войны. Убьем их — долго ли ждать нападения? Спасет ли нас твой Договор? Мы стали слабы, как никогда, нас могут перебить раньше, чем мы получим помощь…

— Есть Договор!!

— Нас уничтожат.

— Может быть. Но есть Договор!!!

Юмми видела: от величавого вида вождя ничего не осталось. Лицо Растака корчилось в гадливой гримасе.

— Он важнее судьбы целого племени? Важнее тебя, твоего внука, несмышленых детей, что сосут грудь? Важнее предков, что смотрят на нас с небес? Важнее тех, кто еще не родился? Ответь, старик. На что нам Договор, если мы исчезнем без следа, как исчезло племя Куницы? Каждый человек живет, зная: смертен лишь он, а племени быть вовеки. Кто бы стал пахать, ковать медь, растить детей, если бы знал, что завтра всему конец? Ты кудесник, ты думаешь сразу о многом, пытаешься объять мыслью все миры — людей и духов… Я же вождь и обязан думать о своем народе. Давай позовем первого встречного и спросим: кто из нас прав?

— Лучше спросим у предков, заключивших Договор.

— А что скажут предки, когда среди живущих не останется их потомков?! Простят ли они тебе, старик?

Скарр покачал залысой головой:

— Мне не нужно их прощение. Есть Договор.

— Есть племя! — Растак повысил голос. — Люди Матери-Земли! Ее дети!

— И твои мечты сокрушить соседей и стать владыкой всего горного пояса. — Скрипучий голос колдуна был насмешлив. — Не делай вид, будто ты не желаешь этого. В моем доме тебе нет нужды притворяться. Этого хотел бы каждый вождь: ты, Ур-Гар, Туул, Хап… Нет и не было вождя, ни разу в жизни не возмечтавшего по примеру стран далекого полудня соединить в сноп разрозненные колосья… всех людей одного языка! Некоторые из них даже пытались это сделать…

— Что в этом плохого, старик?

— Ничего. Они не нарушали Договор!

— И погибли, ничего не добившись, — блеснул глазами Растак. — Только оставили по себе худую память, их имена поносят их же соплеменники… Тебе прекрасно известно: пока держится Договор, соединить колосья в сноп не удастся никому! Любой ничтожный народец получит извне помощь и выстоит в войне, если только от него совсем не отвернутся духи…

— Я устал с тобой разговаривать, — дерзко заявил Скарр. — Скажи только одно: ты убьешь чужаков?

— Нет, — Растак решительно мотнул головой. — Пока нет.

— А Договор?

— Ни один вождь никогда не заключал его. Это сделали древние чародеи. Если хочешь, заботься о Договоре, колдун, а моя забота — мой народ. Мы с тобой можем договориться… — Вождь встал нарочито медленно. — Но не пытайся мне помешать, старик!

Кто бы не услышал твердую медь угрозы в последних словах вождя? Разве прежде не случалось так, что излишне строптивый кудесник по нелепой случайности отправлялся к предкам раньше, чем следовало? Впрочем, по правде сказать, иногда это случалось и с вождями…

Юмми затаила дыхание. Сразу заболели мизинцы, словно их уже коснулся жертвенный нож. Сейчас дедушка мог легко остановить Растака, выторговать у него очень многое… например, чтобы после него чародеем был назван не Ер-Нан…

Но Скарр словно забыл о ней:

— Мать-Земля отвернется от нас! Духи страшно отомстят людям Земли и всему нашему миру! Они уже разгневаны!..

— Да? — Растак остановился на полдороге, усмехнулся, заставив Юмми сильнее вжаться в угол. — Что-то я не заметил их гнева. Наоборот, хлеба хорошо колосятся после дождей, в стаде обильный приплод, а что до раненых, то их выжило даже больше, чем я надеялся. Многие уже могут сражаться. Если таков гнев духов, то я согласен терпеть его постоянно. Ты понял меня, старик? Увижу какую волшбу либо каверзу — берегись, шаман!

Юмми вздрогнула — Скарр же и ухом не повел в ответ на чудовищное оскорбление: назвать кудесника шаманом. Шаманов, вопящих безумцев, трясущих бубном, якшающихся с недобрыми духами, в племени Земли не бывало от века. Лучше уж прямо обозвать плосколицым дикарем!

— Договор… — просипел он.

Медвежья шкура при входе в землянку колыхнулась — вождь молча вышел. И сейчас же обессилевший Скарр со стоном выронил клюку и боком повалился на лисьи шкуры.

— Тебе плохо, дедушка? — пискнула Юмми.

Скарр долго не отвечал, так долго, что она устала не дышать.

— Всем… будет плохо.

— Ну что тут такого, деда? Ведь чужие и вправду помогли. Без них бы…

Юмми запнулась — дедушка смотрел на нее с тоскливой укоризной. Лучше бы ругался, честное слово. Лучше бы ударил клюкой!

— Помоги сесть… Нет, погоди! Еще отдохну… Открой тайник.

Тяжелая шкура громадного секача топорщила жесткую щетину с закатной стены землянки. Под нею одно из бревен имело двойной пропил. Вынув деревянный обрубок, Юмми запустила руку в отверстие, вопросительно глядя на дедушку.

— Достань малый лук и две стрелы.

Глава 16

Да поразят преступника законы!

А.К. Толстой

Загнав перед собою в хрящеватую землю лом на добрых три пяди и повесив на него ушанку, Витюня сидел на обломке сланца, расстегнув телогрейку, попивал теплое пиво из предусмотрительно захваченного из дому кувшина, обмахивался на жаре веточкой, ею же отгонял слепней и без всякого интереса смотрел, как великий воин Юр-Рик, верный друг и правая рука непобедимого богатыря, дрессирует туземцев. Поддавшись на уговоры товарища по несчастью (или по счастью — как знать?), он уже давно не выходил из землянки без лома и молчаливо признавал правоту Юрика: при виде стального стержня местные просто цепенели, а один — по виду, из младшего начальства, — которому Витюня дал подержать инструмент, побелел так, что едва не грянулся в обморок, зато потом три дня ходил по деревне петухом, поминутно попадался на глаза и знаками давал понять, что с радостью готов умереть за него, Вит-Юна.

Вот псих.

Чуть ниже облюбованного Витюней камня держалась врассыпную стайка наблюдающих каждодневное зрелище мальчишек, а еще ниже, где склон горы плавно переходил в вытоптанную скотом плоскую низину, неровной двойной шеренгой выстроились бойцы. Численностью — до роты, копья — к ноге, равнение — на середину.

Посередине как раз находился Юр-Рик. Он суетился, махал руками, сипло орал, мешая русские и туземные слова, и временами принимался бегать вправо-влево, как заводной, отчего равнение шеренги испытывало волнообразные колебания.

— А ну, подтянись! — неистовствовал он. — Туор луми распротак, дети природы! Животы убрать! Плечи шире, инвалидная команда! Ровнее строй! Мелькан кышун! Мускат коньяк, убогие!.. Щиты сомкни, тухтам здай якк! С левой ноги шагом… арш! Харррашо-о! Ать. Ать.

Повинуясь не столько его крикам, сколько сопровождавшим крики жестам, первая шеренга качнулась и нестройно двинулась вперед. Вторая помедлила и потекла следом. Глаза Юрика сделались совсем полоумными.

— Ать. Ать! Внимание… к бою! Шарам шур, лоботрясы! Ах-ха!..

Неровный ряд копий слитно опустился перед шеренгой — мало-помалу муштра делала свое дело.

Витюня скучал. Если бы не дал слово присутствовать на каждодневных экзерцициях (для большего понта, как объяснил Юрик) на этой поляне, которую его сотоварищ называл то плацом, то полигоном, — ей-черт, ушел бы в землянку, где уже наверняка ждет кувшин-другой свежего, холодного пива.

Надоело… Который день одно и то же.

— Лучники — на фланги! — вопил, приплясывая, Юрик. — На фланги, я сказал! Ты, кривой, тебе говорю, где у тебя фланг? Ышари найза!.. Блин, не левый фланг, а правый! Который к тебе ближе, туда и беги, понял, здай кышун? Сулле юккаги шари! Куда попер, образина, ты лучник, что ли?.. Фаланга, бегом впе-еред!.. Сто-оп! Ты куда вылез, бестолочь, щель сделал? Арви ухара ахут, беги так, чтобы щит щита касался, ферштейн? Спринтер хренов! Стоп, я сказал!.. Все назад!.. Вы кто, армия, блин, или стадо? Назад, сказано, на исходную! Все сначала!.. Р-равняйсь!

Вторая попытка принесла еще меньше успеха — фаланга развалилась, не успев даже перейти на бег, и в получившейся неразберихе некий зазевавшийся юнец из второго ряда подколол впереди идущего копьем пониже спины, за что заработал от подколотого здоровенную плюху. Началась свара. Иные, побросав копья, уже поплевывали в кулаки. Лишь бешеная ругань Юрика и, несомненно, авторитет молчаливо присутствующего Витюни удержали рать от кулачной усобицы.

— Козлы! — прокомментировал Юрик, объявив перерыв в занятиях и присаживаясь подле Витюни. — Видал? Нет, я с ними сдохну, с кретинами! Казалось бы, чего проще: непосредственно перед столкновением фаланга переходит на бег, увеличивая силу удара, лучники прикрывают фланги — блин, стройно и красиво! Так ведь шиш, толпой бегают. — Он поискал глазами вокруг и, прежде чем Витюня успел ему помешать, схватил кувшин и радостно забулькал.

— Поставь на место, — буркнул Витюня.

— Чего? А, пиво… Жалко тебе, да? Слушай, батыр, ты странный все-таки. Мигнул бы только — тебе десять таких кувшинов вмиг притащат. Скажешь, нет? Одна нога здесь, другая там. Вон как раз пацаны стоят — сбегают, только свистни… — и Юрик вновь присосался к кувшину.

— Сам свисти, — недовольно пробасил Витюня. — Долго мне еще тут сидеть?

Юрик с трудом оторвался от пива. По пробившимся рыжеватым усам и редкой курчавой бородке текло и пенилось.

— Посиди еще… А ты что, батыр, уже домой захотел? В смысле, в землянку? Так ты на нее плюнь. Сколько надо, столько и будешь тут сидеть, понял? У моих ландскнехтов без тебя дисциплина падает.

— У кого, у кого?.. — не понял Витюня.

— У ландскнехтов, — повторил Юрик мудреное слово. — Хотя, конечно, какие они, на хрен, ландскнехты. Так, с миру по нитке, фольксштурм…

Витюня неопределенно промычал.

— Тут местным еще до нас какие-то ровномордые здорово врезали, — продолжал Юрик, облизывая усы. — Ну, сам понимаешь, от войска остались рожки да… что?

— Ножки, — прогудел Витюня.

— Правильно, — похвалил Юрик. — Ну, местный князек, или вождь, его Растаком зовут, он тут самый крутой… короче, мы с ним друг друга поняли. Не числом надо воевать, а… чем?

— Умением.

— Молодец, — восхитился Юрик. — Вообрази себе: у них тут о военном строе вообще никакого понятия, кидаются толпа на толпу… Оружие тоже дрянь, меч от ножа не вдруг отличишь, одни топоры ничего… до щитов и кожаных рубах додумались, а о шлеме, чтоб бестолковку прикрыть, вообще никакого понятия, даже не знают, что это такое… Ну дикие как есть! Вот я их и учу, а ты, значит, присматриваешь и вроде осуществляешь общее… что?

— Что? — заморгал Витюня.

— Общее руководство. Как великий и непобедимый богатырь, словом, наикрутейший авторитет. Теперь понял?

На лбу Витюни собрались крупные тектонические складки.

— Ты сам где служил-то? — спросил он наконец.

— А нигде. — Юрик хихикнул. — Как из политеха ушел, закосил, понимаешь, отсрочку продлили. Хотел поначалу вообще откупиться, да бабок не собрал… Чего я в армии той не видел — дач генеральских не строил? Траву не красил? У дедов в шестерках не ходил?

— Я бы не ходил, — прогудел Витюня, рассматривая кулак.

— Ну, твое дело, — с сомнением сказал Юрик, по-видимому не желая дальше ворошить эту тему, и замахал руками, отгоняя слепня, нацелившегося в лицо. — Во пакость, а?..

Помолчали.

— Сам не служил, а этих вот учишь… — подковырнул Витюня.

— Ну и что?

— А то, что не служил. Тоже мне, генерал…

— Ну и генерал, — не сморгнул Юрик. — А ты, между прочим, фельдмаршал, ты это запомни. На безрыбье и мы сойдем. Будь спок, читано кое-что, читано… Манипулярным строем я бы их не выстроил, врать не стану, а фалангой — запросто. Делов-то… Ничо, поймут, хоть и бестолковые. Как научатся строй не рвать и понт свой не показывать, сам в первую шеренгу по центру встанешь, а я покомандую. Потерпишь, фельдмаршал?

— Чего это ради? — изумился Витюня.

— В смысле?.. Сам, что ли, хочешь этих учить? Ну иди учи, а я пивка попью…

— Чего ради мне-то вставать в твою фалангу? — сформулировал Витюня и даже прояснел лицом. — Больно надо…

— А чего ты хотел? — возразил Юрик. — В стороне отсидеться? Так ты имей в виду, Носолом: в древние века полководцы дрались в общем строю. Чтобы личным примером, понял? Или ты дерешься в первом ряду, или тебя не уважают, только так…

— Еще того лучше, — буркнул Витюня. — Уже дрались с кем-то, хватит. Теперь-то на хрена? И с кем?

Юрик сузил глаза.

— А чего тебе надо? — спросил он вкрадчиво.

— Сам знаешь чего, — прогудел Витюня. — Домой надо. Меня на стройке ждут. Ход назад искать надо… — Он помолчал и добавил с угрозой: — А ты, значит, развлекаешься…

— Да?

— Да.

— Ну ты, блин, даешь… — Юрик прищелкнул языком как бы в удовольствии и воззрился на Витюню с неподдельным интересом. — Сколько лет живу, а такого тормоза впервые вижу. Я тебе, Носолом, о чем талдычил, а? Даром они нас тут держат, как ты думаешь?..

— За Носолома ответишь, — предупредил Витюня.

— Что?.. Ну и отвечу. Это для нас развлекаловка, а они тут, представь себе, серьезным делом заняты. Для них это жизнь, а не кунсткамера, ферштейн? Ясен пень, вождь воевать хочет, я только пока не усек, с кем. А ты — великий воин Вит-Юн, понял? А я менее великий, но тоже ничего себе воин Юр-Рик, уяснил наконец? Иначе кому мы тут нужны, тунеядцы, сам прикинь. Пристукнут — вякнуть не успеешь. Медный век, дикие нравы.

Опершись на лом, Витюня надолго задумался. Как назло, мысли в голове вертелись все больше какие-то мелкие, да и те при попытке их ухватить распадались на клочки. Ни к селу ни к городу вспомнилось, как однажды на тренировке покатилась с грозным гулом неудачно брошенная на помост штанга и как бежал от нее тренер… И как потом в незамысловатых выражениях высказал Витюне все, что о нем думает.

— Нет, ну ты скажи, — в басе бывшего штангиста впервые прорезались жалобные нотки, — какое сегодня хоть число?

— А черт его знает, — беззаботно ответил Юрик. — Лето… Слепни вон. Растительность…

— А год?

— Первый.

— Нашей эры? — Витюню качнуло.

— Угу. Нашей с тобой, фельдмаршал, эры. Как попали сюда, так и первый год. У местных, по-моему, вообще никакого летосчисления нет. А следующий год, значит, вторым будет…

Рука сама собою сжала лом.

— Какой еще следующий год?!

Но Юрик сидел себе спокойненько и не ведал о нависшей опасности.

— Фельдмаршал, ты меня удивляешь… Ты предложи, а я послушаю. Чего ты хочешь: поймать того паренька, что шаманит, пригрозить свернуть малолетке шею и потребовать, чтобы он открыл лазейку в наш мир? Ну предположим, он это умеет… Что дальше?

— А то… — пробубнил Витюня. — Чтобы, значит, открыл.

— Хорошая мысль, — похвалил Юрик. — Я уже об этом думал. Допустим, мы его заставили, он открыл, ты шагнул… На какой высоте ты сюда провалился?

Витюня попытался вспомнить.

— Этажа возле шестого, наверное…

— Значит, тебе еще лететь и лететь. А мне тем более: высота была под тысячу. Шагнул — порхай, птаха, как умеешь. За парашютом-то мне сбегать не дадут, ежу понятно. Если он там вообще еще висит…

Витюня поскреб пятерней короткую смоляную бороду и открыл рот. Надо было как-то возразить, но он не знал — как.

— Усек, — упредил, усмехнувшись, Юрик. — Хочешь сказать, что проходов в наш мир не два, а больше? Может, и так, чего не знаю, о том не спорю. А ты уверен, что мальчишка откроет нужный лаз? Не проверишь же, блин, пока не влезешь. Ну и обломись. Закинет тебя в какую-нибудь абиссаль, окажешься на дне Марианского желоба или, к примеру, на альфе Центавра, а оно тебе надо?

Витюня аж позавидовал напарнику: знал, знал Юр-Рик умные слова… Но, оглядев в который раз субтильную фигурку «ничего себе воина» в безобразно грязном комбинезоне, завидовать перестал.

— Делать-то что?

— Для начала не злить туземцев, — объявил Юрик, — и быть полезными. Нужна вождю боеспособная армия — он ее получит. Драться, наверное, тоже придется, но это уж мы как-нибудь… Особенно ты, батыр. Что нам нужнее всего? Информация. Я вон позавчера намылился было прогуляться на ту гору, где ты ломиком махал, хотел, понимаешь, посмотреть на место, где тот пацан шаманил, — так меня с полдороги завернули. А почему? Доверия нет. Закорешимся как следует с местными — с нами совсем другой разговор будет, это я тебе говорю. Вот тогда и подумаем, как и что… — Юрик лениво потянулся и вдруг вперился в точку, движущуюся к «полигону» со стороны селения. — О, глянь! Не иначе опять генералиссимус пожаловал. С инспекцией.

— Кто-кто?

— Ну вождь… Верховный главнокомандующий, — вздохнул Юрик, вставая. — Все, антракт окончен. Фаланга, стройся! — заорал он. — Эй, вы там!.. Уйша мелькан! Кому сказал?.. Ста-а-ановись! Фронтом к лесу, усекли?.. Не так! К лесу передом, ко мне задом, здай кышун!..

— Это не вождь, — низко прогудел Витюня, в свою очередь всмотревшись. — Это еще кто-то…

— Да? А точно… Эй, фаланга, отбой! Ра-азойдись! — Юрик замахал руками и снова сел. — Не отдохнул совсем, — пожаловался он. — С утра на ногах, как заведенный, а этим хоть бы хны. Выносливые… Слышь, батыр, может, ты их пока подрессируешь, а? Дело простое.

— Сам дрессируй, — отозвался Витюня. — Я языков не знаю.

— Я, что ли, знаю? Так, сотню-другую слов… Ничего, понимают. Когда приспичит, и с павианом объяснишься. Вон пацанва гляди как прислушивается…

Действительно, стайка мальчишек сугубо допризывного возраста, не решаясь приблизиться вплотную, держалась на дистанции слышимости и проявляла к беседе двух выходцев из чужого мира повышенное внимание.

— Этак раньше они нас понимать начнут, чем мы их… Ты гляди поменьше выражайся — зачем детей портить?

— Голова от тебя болит, — пожаловался Витюня. — Трепло.

— А ты радуйся, — посоветовал Юрик и хмыкнул. — Раз голова болит, значит, она есть. — Он ловко завладел кувшином, потряс его, прислушался к плеску, сделал большой глоток и вернул посудину Витюне: — На, батыр. По-братски: тебе половина и мне половина.

— Их двое, — кивнул Витюня на приближающуюся по хорошо набитой тропе точку, и теперь стало видно, что точек и вправду две. — Вроде к нам…

— Ну и наплевать, — легкомысленно сказал Юрик. — Хотя нет… Пива нам не несут?

— Не вижу. Нет, кажется.

— Тогда наплевать.

— Нет, ты мне вот что скажи, — не выдержав, взмолился Витюня. — Искать нас должны или нет?!

Юрик прищурился.

— Кто это тебя станет искать?

— Ну… милиция.

— Жди. Чего ради?

— Как это? — Витюня возмутился. — Пропали же люди…

— Ну и объявят в розыск. Легче тебе с того? — Юрик поднял бровь в недоумении. — Канал-то проникновения невидим и вообще закрыт. Даже если вычислят точку, где ты пропал с глаз… Думаешь, Али-Баба в фуражке наставит ствол на пустое место и заорет Сезаму: «Лежать, сука, руки за голову»? Ха!

Опять помолчали. Юрик принялся жевать травинку. Солнце палило. Витюня окончательно распахнул телогрейку, скинул валенки и с завистью смотрел на Юрика, давно уже сменившего свои ботинки на местную кожаную обувку — нечто вроде мягких мокасин, перевязанных ремешками у щиколоток. Вот ведь отхватил себе где-то. Шустрый… Попросить, что ли, у местных себе такие же? М-м… Несолидно как-то, да поди еще на пальцах объясни туземцам, чего от них хотят… Сказать Юрику, чтобы попросил он? Он-то сделает, но непременно полдня будет изгаляться да скалить зубы. Обидно, но не бить же за это убогого!..

Двое путников меж тем приблизились настолько, что стала заметна их особая примечательность. Тот, что был слегка повыше, двигался с великим трудом, шатался, трясся и без поддержки второго неминуемо спикировал бы наземь. Чудной разрисованный балахон, по-видимому весьма тяжелый, висел на нем свободно, как колокол вокруг пестика, и вел себя независимо. Лицо… вот лица видно не было, а сидела на нем страшная волосатая маска, разрисованная красными и черными загогулинами, и торчали из-под маски редкие седые пряди. Второй, помогающий первому идти, был пониже и не столь грозен. По виду — подросток.

— Харя, — констатировал Юрик, выплюнув травинку. — Машкера. Шаман, наверно, — предположил он неуверенно и тотчас оживился. — А точно! Старый шаман. А мне говорили, что помирает, вот и верь людям… С ним-то кто, узнаешь? Тот самый шаманенок. — Витюня угукнул. — Интересно знать, чего им от нас надо…

Оба увидели: от соломенных и дерновых крыш селения — низких стен с такого расстояния было не углядеть — отделились еще несколько точек и, вытянувшись в цепочку, быстро поползли вдоль тропинки.

— А ведь бегут, — присмотрелся Юрик и ухмыльнулся. — Кворума им, что ли, не хватает? Интересно… Крестный ход вокруг нас решили устроить? Дело. Слышь, фельдмаршал, ты бы валенки надел, а то сидишь босяк босяком. Не понтово. Я бы на твоем месте давно в кузню забежал, пусть бы мастера к валенкам шпоры присобачили. Сам прикинь, что за фельдмаршал без шпор?

Витюня крепился. Правда, не обращать внимания на подколки рыжего нахала день ото дня становилось все труднее.

— Не-е, — степенно сказал он, щурясь от солнца. — Те за этими гонятся. По-моему.

— Давай спорить, что не догонят, — предложил Юрик. — На пиво. Кто проиграл, добывает кувшин. Только, чур, полный.

— Ясно, не догонят…

— Как знать, — не согласился Юрик. — Дедок вон того и гляди завалится. Хм… Дождаться нас, значит, терпенья нет. Дело, что ль, какое неотложное? Так прислали бы кого помоложе…

Юрик ошибся. Черные точки, уже превратившиеся, правда, в людей, числом с полдесятка, одолели едва половину пути от селения, когда странная пара приблизилась вплотную.

— Не вздумай встать, — толкнул Юрик Витюню в бок. — Держи марку.

— Я и не… — Витюня не закончил.

Воздев кверху худые мосластые руки, шаман провыл из-под маски что-то жутко невразумительное. Или, вернее, невразумительно-жуткое, с гортанными вскриками и диссонирующим привизгом, от которого, казалось, по камням побежали мурашки. Затем указал на Витюню и Юрика.

Личный состав обучаемой Юр-Риком воинской части, отдыхавший на «полигоне» кто лежа, кто сидя кучками, с единодушным воплем ужаса вскочил на ноги. Малышню с пригорка как ветром сдуло.

Непонятно откуда в руках старого шамана оказался лук. Да нет, его и луком-то нельзя было назвать… Скорее, детская несерьезная игрушка, с какими играют в войну дети от двух до пяти. Но маленькая неоперенная стрелка размером с карандаш лежала прорезью на тонкой жилке тетивы и острым — явно не медным, а кремниевым! — наконечником смотрела на Витюню.

Ученик чародея (теперь в этом сомневаться не приходилось) поддерживал старца сбоку. Он готовился подать новую стрелу.

* * *

…Ох и трудно было вести дедушку к чужакам, которых, как нарочно, не оказалось в деревне! Трудно и мучительно. Казалось, он умрет если не на этом шаге, то на следующем. Старого чародея шатало, как камыш на ветру, жизнь и смерть продолжали сражаться в его теле, жизнь побеждала, но смерть еще не ушла совсем, лишь затаилась, готовая рвануться и схватить ускользающую добычу. Не следовало идти сейчас… Но дедушка не хотел ждать, и Юмми смирилась. Сейчас она заглаживала свою вину.

Вдобавок нельзя было попасться на глаза Растаку… прежде главного дела. Потом — сколько угодно. Ох, озлится вождь, да поздно будет!..

Она не думала о том, что сделает Растак с нарушителями его приказа. Поднимется ли рука вождя на старого чародея и заодно на его ученика, нет ли — ей было все равно.

Скарр то шел сам, почти не поддерживаемый, то повисал на руке всем весом. Пока доплелись до ближнего пастбища, куда Растак недавно запретил пастухам гонять овец, Юмми выбилась из сил. Пот заливал глаза.

Пусть сгинут чужаки. Конечно, жаль терять такого могучего бойца, как Вит-Юн, однажды уже спасшего племя Земли, да и рыжего Юр-Рика жалко до слез, а что поделаешь? Таков закон, и не ей его нарушать. И не Растаку. И даже не дедушке. Ну почему ловкий и смешливый парень Юр-Рик не родился в племени Земли или хотя бы у соседей — но в привычном мире, не в Запретном?.. Жизнь несправедлива, если у нее жестокие законы. Но если закон говорит, что Запретному миру нет сюда хода, значит, хода не будет. Так надо. Так сказал дедушка. Иначе случится большая беда…

И все же она отвернулась, чтобы не выдать слез, подавая дедушке вторую малую стрелу, предназначенную для Юр-Рика…

* * *

— Ты чего, дед, ошизел? — вопил Юрик, приплясывая, сося битую игрушечной стрелой кисть и выплевывая розовые плевки. — Совсем уже, да? В детство впал, в войну не наигрался? А если бы глаз выбил, козел?! А ежели я тебя за такое по тыкве?..

Витюня раздраженно ворчал и ворочался, просовывая ноги в валенки. Ему попало в правую щеку. Стрелка с каменным наконечником выпала из ранки сама. Такой стрелой и курицу не убьешь… Щеку пробило не насквозь, но внезапная боль заставила подпрыгнуть. Почуяв кровь, громче загудели слепни.

«Морду бить за дурацкие шутки», — решил Витюня, нахлобучивая ушанку и берясь за лом.

Но кому? Вот этому дедку, что еле-еле стоит на ногах? Гм…

В последние дни Витюня стал понемногу признавать правоту Юрика: этот мир был населен странными людьми, но, по-видимому, отнюдь не сумасшедшими. Просто думают они по-другому… По-другому, оказывается, тоже можно. Однако этот старикашка с детским луком, обряженный в балахон и отороченную шерстью маску, расписанную бездарным абстракционистом, наверняка был заурядным сумасшедшим!

С ломом в напряженных руках Витюня постоял перед стариком без всякого толку. Бить дедулю — рука не поднималась. Вызвать бы ему санитаров…

Да вон же они бегут! С вождем!

Витюня приободрился. И зря: пятеро подбежавших, среди которых и вправду собственной персоной находился вождь, внезапно остановились как к земле пришпиленные. Даже Юрик перестал сосать ладонь и браниться. Нюх на необычное у него был отменный…

Рывком, словно молодой, дряхлый колдун сорвал с лица страшную харю. Он безмятежно улыбался.

И сам вождь, чья выпирающая буграми мышц грудь ходила ходуном после сумасшедшего бега, вождь, с риском потерять лицо примчавшийся сюда, словно мальчишка-гонец, и все-таки опоздавший, стоял столбом, разинув рот и явно не зная, что делать. В великом гневе он смотрел на старого колдуна и в не менее великом ужасе — на Юрика, Витюню и две окровавленные стрелки, валяющиеся на примятой траве.

Глава 17

Его не спасти! Ему смерть суждена…

А.К. Толстой

— А я тебе говорю, не было никакой отравы! — горячился Юрик. — Пятые сутки пошли — и хоть бы хны. Живы и не кашляем. Не может у туземцев быть медленного яда, да и не нужен он на стрелах! Разве только что-то бактериологическое — но опять-таки зачем? Не-ет, тут другое… Да перестань жевать!

— М? — спросил Витюня, отправляя в рот очередной кусок сушеного мяса. — Шо ты шкажал?

— То и сказал, чтобы ты не чавкал. Думать мешаешь. — В возбуждении Юрик бегал по землянке, натыкаясь на стены. — Ну, допустим, трупный яд… — Он пытливо ощупал себя, скорчил мину великого сомнения и затряс головой. — Не, вряд ли. Мы бы тогда, наверное, уже что-то почувствовали… Слышь, батыр… У тебя температура есть?

Витюня потрогал лоб и отрицательно промычал.

— У меня тоже нет. Ранка, сам видишь, не воспалилась, болячка как болячка. У тебя, гляжу, тоже. Да я ту стрелку на всякий случай сразу понюхал — и ничего, то есть вообще никакой тухлятины. Хм… Может, и вправду инфекция какая-нибудь?

— Какая еще инфекция? — недовольно спросил Витюня, отправив в пищевод прожеванное мясо. Очень ему не нравился этот разговор. Особенно во время еды.

— А я знаю? Ну, чума там, проказа, сифилис…

Витюня насупился.

— Сам ты…

— А что? Разумная гипотеза. Вот еда, например. Раньше ее нам как носили? А теперь? Я сегодня подглядел: пришла на цыпочках старая какая-то карга, поставила горшок и кувшин у порога — и шасть! Таким галопом учесала, я думал, помрет на бегу старушенция. Боятся нас, понял? До смерти боятся.

— И раньше боялись, — прогудел Витюня.

— А вот шиш тебе! Раньше боялись и уважали. Даже любили, пожалуй. Ты вспомни: чего не попросишь — тащат, и рот до ушей. А теперь — боятся! Ты наружу-то сегодня выходил, кроме как в сортир?

Витюня покачал головой.

— А вчера и позавчера? Тоже нет? — Юрик на вздохе поднял глаза к потолку. — Ну, тормоз — он тормоз и есть. Кран этого, как его… Вестингауза. А я сегодня не только по деревне прошвырнулся, но и на «полигон» сбегать успел, понял?

— Ну? — спросил Витюня.

— Гну. Как и вчера. К кому в хату ни зайдешь — везде полный ужас. В глаза не смотрят, под шкурами прячутся. Один из-под шкуры в меня рогатиной тыкать придумал, чуть брюхо не пропорол, урод… На улице то же самое. Слышу — голоса, иду туда, а аборигены — фр-р-р в разные стороны. Как тараканы. Мальца одного издали пальцем поманил, так тот со страху, по-моему, обделался — и сразу в рев… Собаки тоже что-то чувствуют, наскакивают — еле дрыном отбился. К вождю потопал — так у него теперь охрана. Копья наставили, рожи зверские, а сами в коленках дрожат. И на «полигон» снова никто не пришел…

— Сам ты инфекция, — мрачно изронил Витюня.

— Стало быть, не веришь? — ухмыляясь, спросил Юрик. — Ты на болячку свою погляди внимательно… Не знаешь случайно, каков из себя твердый шанкр?

Витюня с рычанием начал подниматься с лежанки.

— Брек! — закричал Юрик, отскакивая к двери. — Ну ты, блин, совсем уже шуток не понимаешь… Раньше времени-то не дергайся. Беру, беру свои слова назад, успокойся… Гипотеза, положим, складная, только вот какое дело: не проходит она, батыр. Чушь, а не гипотеза. Во-первых: какой колдуну смысл заражать нас бациллой и оставлять в деревне? Да мы их тут всех перезаразим, не уберегутся же!.. Во-вторых. — Юрик выставил два пальца. — Прикончить нас с тобой, если уж на то пошло, старикан мог и проще, скажешь нет? Сыпанул бы чего-нибудь в пиво — и привет…

Витюня, только что сграбаставший со стола кувшин, поперхнулся и глухо зарычал.

— Тихо! — упредил Юрик, отгораживаясь от Витюни ладонью с болячкой. — Ты следи за мыслью, батыр. Я не говорю, что сыпанул, я говорю — мог бы… Так? Тогда чего он достичь-то хотел? Кому как, а мне сплошные непонятки. Да еще этот языковой барьер… А то прижать бы кого-нибудь как следует, он бы нам все выложил, а? Как думаешь?

Витюня мрачно пил пиво.

Не дождавшись ответа, уставший бегать Юрик повалился на свою лежанку и, к удовольствию Витюни, некоторое время лежал молча, положив под голову кулак. Видно, обмозговывал какую-то особенно затейливую мысль.

— Слышь, фельдмаршал, — сказал он наконец. — Пошли прогуляемся. Только лом возьми.

— Зачем?

— Клин клином, говорят, вышибают, а дурь — ломом. Лома местные тоже боятся. Пойдем, поймаем кого-нибудь…

— Копьем, что ли, давно не протыкали? — Витюня перевернулся на другой бок.

— Я серьезно, Вить… Риск — благородное дело. «Языка» надо брать. Пусть объяснит, что к чему, — сами мы, боюсь, не допрем…

— Не пойду.

В этот момент Витюня даже не осознал: рыжий надоеда едва ли не впервые назвал его по имени!

— Спорим — пойдешь?

Витюня не успел узнать, какую каверзу на его голову выдумал Юрик, — шкура на двери шелохнулась, впустив в землянку чью-то тень в багете из солнечного света. И сейчас же тень негромко произнесла:

— Юр-Рик…

* * *

В такой же землянке, только стоящей отдельно от других, за ручьем, медленно выздоравливал Скарр. Лихорадка кончилась; старик был еще слаб, но умирать уже не собирался. Даже прогулка на ближнее пастбище, едва не убившая старого чародея, казалось, пошла ему на пользу: старик улыбался, чего с ним давно не случалось, много спал, набираясь сил, охотно ел и явно жил в мире с самим собой, с богами, с добрыми духами-покровителями и с самой Землей-Матерью, не чувствуя вины ни перед кем.

Ему было хорошо, несмотря даже на то, что волею Растака два воина день и ночь стерегли мостик через ручей неподалеку от землянки. Вооружены они были как на войну, не ленились таскать щиты, и все как один предпочитали потеть на полуденном солнцепеке, но кожаных рубах с густо нашитыми бляхами не снимали, верили, что есть такое колдовство: ты в кудесника стрелой, а стрела колдовски извернется в полете — и тебе же в живот. Сменялись сторожа часто, четырежды в сутки — для того, как понимала Юмми, чтобы не слишком-то слипались глаза от усталости. На ту сторону ручья сторожа без дела не совались, опасаясь, как видно, гневить страшного мага, зато со своего берега вели догляд справно, и вышмыгнуть из землянки незамеченной не было никакой возможности. Короткими летними ночами жгли большие костры, освещавшие местность на пятьдесят шагов, хвороста не жалели. Стоило выйти по делу какому — один из сторожей немедленно вскакивал и провожал по своему берегу ручья. Через мостик в селение не пускали, молча угрожая копьями; Юмми попробовала пройти один раз — пришлось вернуться ни с чем.

И видно: не любят воины сторожить кудесника, ой, не любят… И боятся колдовской силы, и ненавидят дедушку за содеянное во исполнение Договора. Недолго погостила в наполовину обезлюдевшем племени надежда на лучшую долю — улыбнулась было, вильнула и ушла, и нет ее. Только глупый не поймет, что беда вернулась снова. Прочие скрежещут зубами и ими же готовы разорвать старика, словно отощавшие псы. А старый чародей улыбается, как младенец, хотя и видит соплеменников насквозь… хотя и не забыл, как его с внучкой вели с ближнего пастбища под конвоем, словно пленных после удачного боя! Он даже во сне улыбается…

Хорошо ли ему? Ослушаться вождя не шутка даже для чародея, тем паче ослушаться не тайком, а напрямую, чтобы все видели. А как иначе подействовало бы последнее, убийственное средство? Свирепые духи болот исстари озлоблены против человека, ладить с ними удается лишь плосколицым колдунам, но никак не чародеям Земли. Иное дело — камень. В гранитах, кремнях, черных сланцах обитают разные духи: и добрые, и злые, и просто равнодушные. Злые духи камня хвастливы, они любят делать зло напоказ и, возможно, без зрителей не захотели бы вселяться в тела чужаков. Лишь в присутствии многих и многих пустяшная с виду стрелка, пущенная из малого лука, становится неотвратимым предвестником смерти.

Страшное, редко-редко применяемое оружие… Лишь старики прежде видели, чтобы оно пускалось в ход, остальные лишь шептались о нем да пугали детей. Даже подумать о таком страшно: специальное оружие против своих же соплеменников!.. Оттого-то исстари и хранится оно в тайнике до случая, оттого-то, в отличие от амулетов и страшных масок, и передается от старого чародея молодому тайно, а не на виду, что никакой колдун не станет пугать народ без надобности. Кто виноват в том, что пришла пора вынуть малый лук? Растак и больше никто. И то сказать: не из тугого же боевого лука стрелять тяжелыми стрелами в чужаков немощному старцу! Он и согнуть-то его не смог бы. А малый лук и ребенок согнул бы…

Дедушке хорошо, он свое дело сделал и спит с чистой совестью, а каково Юмми? После стрельбы по чужакам она всю ночь проворочалась без сна, стараясь не всхлипнуть. Ну что плохого сделали чужаки? За что их так? Ну Договор… Спору нет, теперь он не нарушен, но много ли с того радости? И племени будет плохо без могучих защитников, и она, Юмми, не хочет смерти чужаков… особенно Юр-Рика, что часто является во сне и весело смеется, не ведая беды. Не говоря уже о том, что вождь разгневан до крайнего предела и вот-вот велит воинам поднять на копья старого колдуна. Те, конечно, перепугаются до икоты — но поднимут…

Шмыгнув носом, Юмми сняла с углей горшок, прикрыла дымящуюся похлебку деревянной крышкой. Жиденькая получилась похлебка, совсем не наваристая… Хорошо, что в землянке остались кое-какие крохи еды, а то уже пришлось бы голодать. В селение не пускают, пищи не несут. Вчера слепая Нуоли хотела ощупью перейти мостик — прогнали сторожа бабушку. Ручей снова обмелел, рыба из него ушла, остались лишь ничтожные верхоплавки. Можно попытаться пойти в лес на охоту, подстрелить тетерку или рябчика, но позволят ли сторожа отойти от землянки хотя бы на сто шагов? Ох, не позволят…

Быть может, Растак только делает вид, что не решил еще, как поступить с ней и дедушкой? Быть может, воля вождя состоит в том, чтобы заморить ослушников голодом, не заставляя воинов переступать через законы предков, пятнать оружие кровью сородичей? Вождь неглуп.

Скарр спал. Закусив губу, Юмми долго смотрела на дедушку, злясь и жалея. То, что еще вчера показалось ей безумной, страшной мыслью, сегодня обрело силу, рвалось наружу, и не было больше сил терпеть это в себе. Прости, дедушка…

Юмми заметалась по землянке, перебирая вещи, отыскивая нужное. Скарр забеспокоился во сне, и она затаилась, дрожа, как испуганная мышь. Дедушка поморщился, пожевал губами и вновь задышал глубоко и ровно. Он улыбался.

Теперь Юмми двигалась тихо, как ласка, выслеживающая полевку. Сняла разрисованную тайными знаками летнюю накидку, стянула через голову холстину мальчишеской рубахи. Покачала головой, осмотрев старое платье матери, когда-то нарядное, а теперь ветхое, с давно вылинявшими узорами, и все-таки надела. Туго и высоко подпоясалась, подчеркивая обтянутую тканью грудь. Расчесала волосы на девичий манер. Подумав, вынула из тайника и поверх колдовских амулетов повесила на шею женское украшение — расшитый речным бисером шнурок с двумя узорчатыми медными подвесками и одной самоцветной, посередине, зажатой в гнутой золотой пластинке, формой напоминающей птичью лапу. Многие женщины племени носят просверленные самоцветы — иглы турмалина, фиолетовые, неровно окрашенные аметисты, иногда кроваво-красные рубины и сапфиры глубокой сини вечернего неба, но ни у одной, исключая старшую жену вождя, нет такого украшения — прозрачной зеленой капли, схваченной тусклым золотом. В самоцветах не живут духи, как в простых камнях, все ясные камни, цветные или бесцветные, — слезы великой Матери-Земли, а этот, редчайший, кажется случайной слезинкой богини Лат, покровительницы лесов, трав и весны, каждый год побеждающей студеную Морену. Украшение досталось дедушке от Ильмы, первой жены, по которой долго не уставала тосковать душа старого чародея. Он не подарил изумруд второй жене…

Все ли взято? Вот заплечная сумка, в ней все, что надо кудеснику для непростого дела. Собрано еще утром — руки сами отбирали нужное, будто наперед головы знали, как и что будет.

Прежде чем выскользнуть из землянки, Юмми оглянулась на дедушку и еще раз придирчиво осмотрела себя. Да… Теперь никто не обманется. То-то ахнут сторожа!..

И впрямь — ахнули. Потом у старшего в карауле, рябого Изяя, щербатый рот расплылся шире бороды, а младший паренек, до битвы с плосколицыми еще ходивший в мальчишах, так и остался стоять с разинутой варежкой. Шутка ли — нелюдимый ученик колдуна оказался не сверстником, а сверстницей!

Но копья, чуть только Юмми ступила на бревна мостика, наставили оба.

— Нельзя, — прорезался у Изяя хриплый голос. — Вождь не велел.

Юмми бесстрашно взялась за древки, развела копья в стороны.

— Я как раз к вождю.

Изяй покачал головой и высвободил копье. Ухмылка быстро сползала с его лица.

— Сказано: нельзя тебе, вражья душа. Возвращайся к своему колдуну, чтоб его прокляли предки. Чтоб ему улечься в могилу голым, без пищи и воды…

— Тогда пусть вождь придет сюда. — Юмми сделала шаг назад и застыла, скрестив руки на груди. Словно и не слышала последних слов рябого тюремщика. — Я буду ждать его здесь.

Сторожа переглянулись.

— Зачем тебе к вождю? — спросил Изяй.

— Это узнает только он.

— Вождь не хочет видеть ни тебя, ни колдуна, — напыщенно произнес Изяй. — Уходи. Или мне кольнуть тебя?

Слова его сопровождались угрожающим жестом. Медное острие копья закачалось опасно близко. Юмми вызывающе тряхнула головой, сбрасывая с лица темную прядь. И вдруг расхохоталась прямо в лицо сторожам.

— Я буду ждать здесь. Если ты, храбрый воин, — в ее голосе послышался сарказм, — боишься гнева вождя, то позови хотя бы Хуккана. Он ведь не столь страшен? И менее гневлив, не правда ли?

Изяй изменился в лице.

— Я не боюсь никого и ничего, — процедил он сквозь прореху в зубах. — Я спрошу Хуккана, хочет ли он говорить с тобой. Жди здесь и не ступай на этот берег, иначе узнаешь, какова в животе медь… Ты понял? — обратился он к парнишке.

— А?.. Да. — Тот не сводил с Юмми восхищенного взгляда.

Изяй грохнул его кулаком между лопаток.

— Повтори, что ты понял?

— Ну… не пускать ее, стало быть.

— Вот и не пускай.

Хуккан появился неожиданно быстро, словно специально прятался за ближайшим домом, ожидая, когда позовут. Хотя нет, конечно. Станет правая рука вождя играть в прятки, будто дитя малое!

Увидев Юмми в женском наряде, он опешил лишь на мгновение. Затем усмехнулся — не грязненько, как Изяй, а с пониманием. По его знаку сторожа отошли чуть ли не на два десятка шагов.

— Говори.

— Я скажу вождю, — твердо ответила Юмми. Сейчас она удивлялась сама себе: и откуда только взялась непреклонность?

— Ты несешь ему слова колдуна? — Хотел того Хуккан или нет, но в его голосе прозвучала неприязнь.

— Нет. Я буду говорить от себя.

Раздумывая, Хуккан присел на корточки. Набрав пригоршню мелких камешков, прошептал над ними простое заклятье, успокаивающее духов, и разом швырнул в ручей всю горсть.

— Видишь? Это ведь мы. Вот что сделал с нами выживший из ума колдун. Были камешки — и нет их, скоро не станет и нас. А ты, если не догадаешься умереть, проживешь свой век рабыней в племени Волка или Вепря. Но не в этом дело… Вождь сюда не придет, а как вести тебя к нему — не знаю. Увидят люди — могут ведь и убить. Человека недолго потоптать насмерть. Разве что пройти с той стороны, в обход селения…

— Нет, — отрезала Юмми. — Они должны видеть. Я не боюсь.

Авторитет ли Хуккана, сильнейшего из воинов племени, удержал соплеменников от расправы или огорошил новый облик «ученика чародея» — но никто не кинулся драться, не швырнул в спину камень, даже не крикнул вслед обидное слово, когда Хуккан и Юмми шли через селение. Соплеменники молчали, смотрели… Многие, бросив повседневные дела, потянулись следом к дому вождя, но и только.

Проскальзывая вслед за Хукканом в жилище вождя, Юмми чувствовала затылком тяжелые взгляды. К Растаку дорогие соплеменники всей толпой не сунутся, но и по своим домам не разойдутся, будут стоять и ждать, как рассудит вождь, лелея надежду принять участие в казни, если вождь решит отдать преступницу людству на расправу…

В отличие от рябого Изяя, Растак постарался скрыть оторопь. Лишь кустистая бровь вождя поползла вверх, а губы искривились в недоброй усмешке.

— Вот как…

В ответ Юмми только кивнула: вот так, мол.

Движением руки вождь отослал из дома обеих жен, безмолвно раззявивших рты, а Хуккану велел остаться.

— Я думал, старик давным-давно ума лишился, а не только что. А он, выходит, еще вон когда всех перехитрить вздумал… Ну и ну. Готовил себе замену, так надо понимать?

— Дедушка так хотел, — согласилась Юмми.

— Какой он тебе дед, — пробурчал Растак. — Он Ер-Нану дед, а тебе прадед, ему зим сто…

— Я зову его дедушкой, — возразила Юмми.

Растак с безразличным видом поворошил угли в очаге.

— Говори, зачем пришла.

Меньше всего сейчас следовало юлить, пересыпая, словно бисер, слова и недомолвки, к тому же в этом деле вождь был явно искушеннее, и, поняв это, Юмми выпалила:

— Чужаки не умрут, если я этого не захочу.

Она видела: как ни владел собою вождь, в эту минуту он вздрогнул.

— Ты говоришь правду или лжешь, как привыкли лгать колдуны? Ты справишься?

— Я говорю правду. Я справлюсь.

Хуккан, присевший на корточки подле очага, шумно вздохнул.

— Что ты хочешь получить взамен? — спросил вождь. — Я готов выслушать. Только не проси слишком много.

— Мне нужно совсем мало, вождь. Жизнь чужаков стоит много больше.

— Хочешь сама стать кудесницей? — В глазах вождя вспыхнул интерес.

— Нет. — Юмми помотала головой. — Мне все равно. Лучше Ер-Нан, чем я. Если он окажется слаб, я приду ему на помощь.

Растак кивнул:

— Пусть так. Так чего же ты хочешь?

— Не убивай дедушку.

На этот раз обе брови вождя взметнулись вверх в деланом удивлении.

— И все? По-моему, его никто не трогает. Наоборот, его день и ночь охраняют от людского гнева…

— Ты понимаешь, о чем я говорю, вождь. — Голос девушки был тверд, но чего ей это стоило! Но только так и не иначе сейчас надо было говорить с вождем — открыто, дерзко, с высоко поднятой головой. Только так и можно было уцелеть самой, спасти Скарра и, в конце концов, все племя! Ведь неошибающийся старый чародей все-таки ошибся… — Дедушка должен жить в своей землянке, как прежде. Ему по-прежнему должны носить еду. Он не должен погибнуть ни от голода, ни от меди, ни от камня, ни от воды, ни от огня…

— Я не в силах сделать его бессмертным, — с усмешкой перебил Растак. — И я не могу сделать так, чтобы все стало как раньше. Человеческая память — не текучая вода.

— Но ты обещаешь, что Скарр умрет не раньше, чем предки сами призовут его к себе?

— Это я обещаю, — неторопливо, с видимой неохотой проговорил вождь после долгого молчания.

— Поклянись Матерью-Землей, что исполнишь, — потребовала Юмми.

Растак сдержал вспышку. Покачав головой, наскреб с утоптанного пола пригоршню земли, прижал горсть к бороде.

— Клянусь Матерью-Землей. Духи очага и предки, что глядят на меня с небес, — свидетели мои. Слово мое твердо.

Теперь, когда клятва была произнесена, невольно вздохнула Юмми. Огромное напряжение, с каким она столь дерзко вела разговор с вождем — сама от себя такого не ожидала! — понемногу стекало в земляной пол.

— Когда ты готова приступить? Время дорого.

— Дорого, — согласилась Юмми. — Но у меня есть еще одно условие, вождь…

— Не много ли? — нехорошо усмехнулся Растак.

— Ты выслушаешь меня? — На этот раз Юмми говорила кротко и тихо, опустив голову.

— Я слушаю.

— Одного из чужаков ты отдашь мне, — еще тише произнесла девушка.

Теперь пришло время Растаку насторожиться по-настоящему.

— Тебе?.. Зачем?

— В мужья.

Несколько мгновений вождь, позабыв от изумления о собственном достоинстве, сидел с открытым ртом, словно задетый по черепу боевой палицей. Затем раскрыл рот еще шире и, хлопнув ладонями по коленям, захохотал.

— Ну, девка!.. Тебе — в мужья? Чужака из Запретного мира? Ну и ну… А которого?

— Юр-Рика.

Ответ Юмми вызвал новый приступ смеха вождя. Засмеялся и Хуккан — беззвучно скалил зубы, ибо неприлично в доме вождя реготать в голос.

Отсмеявшись, Растак вытер глаза рукавом. Было заметно, что с души у него упал немалый камень.

— Дети Земли не раз мешали свою кровь не только с ближними соседями, но и дальними, и даже с чужаками из других миров, — напомнила Юмми.

— Но не из Запретного мира! А если на нас разгневаются предки?

— Они не разгневаются.

— Ни Мать-Земля, ни добрые духи, ни боги? — пытливо перечислил Растак.

— Я уговорю их.

— А как не уговоришь?

Юмми пренебрежительно улыбнулась.

— Уговорю. Я спрашивала Мать-Землю, она согласна. Для остальных я найду слова и приношения. Они согласятся.

— Ну а Договор? — в упор спросил Растак, не удержавшись от злобной гримасы.

— Это наше, человеческое. Духам нет дела.

Таким взглядом, как Растак на Юмми, мог бы, наверное, смотреть только пастух на овцу, внезапно заговорившую с ним о том, на каком выгоне сочнее трава.

— Ну а зим-то тебе, девка, сколько? Пятнадцать?.. Ну, тогда ничего не поделаешь, самая пора, бери за себя чужака, коли сумеешь. Верно, Хуккан? А ну как он присмотрит другую кралю, тогда как быть? Парней-то у нас немного осталось, а девок вон сколько…

— Ты вождь, — твердо сказала Юмми, — ты можешь приказать, тебя послушают. Уж заодно от меня всем скажи: посмотрит какая поганка на Юр-Рика — лучше бы ей вовсе не рождаться на свет. Засохнет заживо, что сосна на болоте. Я умею. И вину перед Великой Матерью возьму на себя всю как есть. Чтобы все знали: он только мой.

Все-таки ей удалось озадачить вождя еще раз. Растак замедлил с ответом.

— Мы договорились, вождь?

Растак махнул рукой: а, была не была! Если девчонка справится с тем, от чего со страхом отступился Ер-Нан… то так и быть. Юр-Рик не Вит-Юн, пусть девка им владеет, коли пришелся по нраву.

Кивнул.

— Клянешься ли ты и в этом?

— Клянусь Матерью-Землей. — Вождь повторил несложный обряд. — Теперь говори, как ты думаешь спасать чужаков.

— Не дело вождя выпытывать чужие секреты, — отрезала Юмми. — Вели только воинам проводить меня к чужакам, и пусть никто не приближается к их землянке, пока я не закончу обряд. Это дело такое, что не терпит чужих глаз.

— Тебя проводит Хуккан, — подумав, уступил Растак. — И проследит, чтобы все было так, как тебе надо. — Он повысил голос: — Но если у тебя ничего не выйдет — бойся, женщина!

— Выйдет, вождь. — Юмми легко отвесила поясной поклон. — Вот увидишь.

* * *

Все осталось позади, далеко-далеко за спиной и как будто в другой жизни — Растак, Хуккан, послушные воле вождя воины, охраняющие отступницу от справедливого гнева соплеменников, угрюмое молчание на небывало людных улицах, сверлящие и настороженные взгляды в лицо и спину… А впереди была — битва!

Хуже всего пришлось поначалу — когда чужаки не вдруг уразумели, что от них требуется. Хотя… какие они чужаки? Свои оба, даром что из чужого мира. Вместе с детьми Земли отбивались от крысохвостых ублюдков, вместе бесстрашно дрались и обратили в постыдное бегство подлое племя Вепря. Разве таких называют чужаками? Прав Растак, что дорожит незваными, но полезными пришлецами, с которыми племя вновь обретет былую силу. Им — лучшую еду, лучшую одежду, особое уважение, а научатся языку — и голос на совете. Милый сердцу Юр-Рик уже понимает речь через два слова на третье и пытается говорить, много и смешно, а богатырь Вит-Юн молчалив. Ничего, пройдет время, заговорит и он…

Вот странно: оба они совсем не выглядели больными, чахнущими. Может быть, гости из Запретного мира не по зубам злым силам мира привычного? Может, потому-то их мир и назван вовеки запретным? Подумав, Юмми отбросила мысль о небывалом. Да нет, они просто сильны, злым духам не удалось одолеть их за неполных пять дней…

Из сумки с колдовским набором Юмми достала страшную маску, не ту, которую надевал Скарр, посылая чужакам смерть, — другую. Человеку нечего ее бояться, а вот злым духам она хуже раскаленных углей. То-то взовьются!.. Сейчас станет ясно, кто они…

Слабо тлели, подергиваясь серым пеплом, угли в очаге, вился теплый дымок, борясь с сыростью землянки. Юмми подбросила в очаг мелко нарубленного хвороста, хранимого на растопку, и, когда огонь показал первый длинный язык, коснулась пальцами пламени, отерла лицо сухими ладонями, изгоняя мелких слабосильных духов, что иногда залетают в человека не для вреда, а по любопытству и могут скуки ради помешать чародею в ворожбе. Очистившись огнем, она надела маску и нараспев прочла первое заклинание.

Именем Матери-Земли она вызывала духов на бой. Двух духов, поселившихся в телах чужаков, которые уже не чужаки, никогда больше не станут чужаками… Которые о чем-то говорят по-своему между собой и ничего, ну совсем ничегошеньки не понимают… Вон Юр-Рик бесстрашно посмеивается, хотя всякий другой на его месте дрожал бы, закрыв глаза, чтобы не видеть лишнего, отдавшись на волю чародея, сражающегося с духами за власть над его телом! Он смелый и сильный, почти как Вит-Юн. Что ж, тем легче будет биться, если только коварный дух не сумеет обратить его силу против магии чародея…

Прозвучало имя Кугу, великого бога, первенца Земли, повелителя всех богов и всех духов и демонов, и вздрогнул, зашевелился бесплотный мир. Заметались крылатые эи — духи воздуха, заворочались в камнях ленивые тырки, выплыли из глубоких омутов пучеглазые водяные мурты, содрогнулись глубоко под землей злобные хисы. Качнулся, затрепетал язык пламени — духи огня ссорились с духами очага из-за мест в первом ряду зрителей небывалого боя. Слетев с пальцев творительницы заклинаний, упала в очаг щепотка порошка из истолченных колдовских камней и высушенных тайных трав — рыжее пламя встало выше, окрасилось зеленым и алым.

И затаившийся враг открыл себя — не просто злой дух, какого надеялась встретить Юмми, а сам Хуур-Уш, мерзейший из демонов, единый во многих лицах, не хуже вырки-двоедушницы умеющий быть одновременно в разных местах. Так вот кого подсадил чужакам дедушка, ослепленный страхом перед Запретным миром! Ненавистник текучей воды, поднимающий камни со дна рек, чтобы затруднить их течение, Хуур-Уш, демон заторов, всегда ненавидел и жизнь за то, что в жилах живого существа течет кровь. Он редко селится в человеке, от этой напасти любого соплеменника охраняют заговоренные чародеем обереги, но уж коли сам чародей открыл ему путь — беда несчастному: Хуур-Уш подточит его изнутри, ослабит бег крови по жилам и очень скоро убьет. Гораздо скорее, нежели любой другой злой дух.

Онемевшими пальцами Юмми распустила кожаный шнурок на малом расшитом мешочке, щедро сыпала в огонь колдовской порошок. Заплясали в очаге зеленые искры, взвился нестерпимый для демонов белесый дым, закружилась голова. Чтобы лучше видеть врага, Юмми глубоко вдохнула горячий и сладковатый воздух над очагом. Хуур-Уш показался всей верхней половиной, нацелил в кудесницу оба жала, рванулся сразу с двух сторон… Выкрикивая охранные заклинания без разбора, Юмми со свистом полосовала вокруг себя священным жертвенным ножом. Разъяренный демон силен первым натиском, и если его выдержать, дальше будет проще. Получай, тварь! А вот еще!.. В наркотическом бреду Юмми кричала в голос. Уходи, слышишь! Отдай мне этих людей, тебе здесь не жить, я, Юмми, не боюсь тебя, Хуур-Уш! Я не дам тебе покоя! Я смеюсь над тобой! Уходи прочь!..

Хуур-Уш выполз весь, заняв собою полземлянки. Больше всего он походил на двух сросшихся хвостами змей небывалой толщины и бешено шипел, роняя из нанесенных священным ножом ран пузырящуюся черную пену. Пока он не преградил путь к очагу, Юмми одним движением отправила в пламя весь порошок из мешочка. Взмахнула священным ножом, нацелилась острием в холодные змеиные бельма.

— Уходи-и-и!..

В сумраке землянки хищной птицей металась священная темная медь, резала, колола, кромсала… Изогнутое лезвие, недлинное, чтобы во время жертвоприношения не оскорбить Священный камень ударом вышедшего наружу острия, лезвие, которым так удобно умерщвлять животных и людей в пищу духам, сейчас само искало плоть чудовища. Лопнул и вытек змеиный глаз. Хуур-Уш слабел и вроде бы уменьшался в размерах. Да, уменьшался! Коснувшись свободной рукой чужаков — Юр-Рика первым — Юмми произнесла охранное заклинание. Теперь злобному демону не так-то просто будет вновь завладеть телами чужаков — нет, гостей! Они гости и союзники, почти что соплеменники, тебе не задушить их, ты слышишь, подлый Хуур-Уш?

— Уходи!!!

Хуур-Уш сдался. Обессилев в битве, свился в клубок. Затем потек вверх и исчез под застрехой.

Безумно кружилась голова. Уходя и не оборачиваясь — иначе начинай все сначала! — Юмми была вынуждена опереться рукой о косяк. Привиделся ей демон или вправду был? Один раз, когда она еще совсем малявкой разучивала вдалеке от чужих глаз первые простенькие заклинания, дедушка ни с того ни с сего сказал, что никаких духов и демонов на свете вовсе нет, а если и есть, то им нет дела до людей. Потом, по всему видно, жалел, что сболтнул лишнее, учил правнучку общаться с бесплотным миром, думал, что она давным-давно забыла его слова… А она вот не забыла, но и не поверила. Как же может не быть духов, когда они повсюду? И богов нет, что ли? И демонов? Отчего же подкашиваются ноги после битвы с тем, кого якобы нет?

А чужаки так ничего и не поняли…

Неважно. Зато поняли соплеменники, те, что стояли поодаль плотной толпой, не решаясь приблизиться к землянке, забыв дышать… они слышали обрывки заклинаний, хотя вряд ли кто из них сумел бы их повторить, и видели, как над крышей взмывали клубы дыма, уносящие прочь всякую нечисть. Теперь один усталый кивок — на большее все равно не хватит сил — и людство разразится радостными криками. И дедушка останется жив… И Растак выполнит обещание…

Сняв с головы колдовскую маску, Юмми устало кивнула толпе и, шатаясь, побрела прочь.

* * *

В землянке едкий дым висел слоями — на те, что поплотнее, хоть лом клади. Верхний слой, загибаясь, как край одеяла, лениво выползал через застреху, снизу атмосфера уже очистилась.

— Узнал? — спросил Юрик. Он сидел на корточках, утопая рыжей макушкой в нижнем слое дыма, тер костяшками пальцев красные слезящиеся глаза и, по обыкновению, скалился. Витюня глаза не тер, зато мотал головой и гулко кашлял, как в бочку. — Узнал, говорю? Тот самый парнишка, что нас сюда привел, ну, то есть, ученик колдуна. Он еще рядом с шаманом стоял, когда тот в нас стрелял… Я думал — чувак, а он, оказывается, чувиха.

— Колдунов не бывает, — изронил Витюня, наконец-то прочистивший кашлем легкие.

— А шаманы бывают? — прищурился Юрик.

Витюня подумал.

— Шаманы бывают, — признал он неохотно. — У дикарей. Только они с бубном.

— Ну, мне все равно, как назвать: шаман, колдун… То есть колдунья. Здорово она надышалась, пари держу — наркотик. У тебя в голове не плывет?.. У меня плывет немного. — Юрик всхохотнул. — Не-е, хохма!.. Как пошла она ножом махать, глазищи вот такие — я думал, порежет нас на фиг. Думал, пора отмахиваться…

Голова у Витюни тоже кружилась, а еще его слегка подташнивало, однако признаваться в этом не хотелось. Повисла пауза.

— А она вообще-то ничего, — сообщил наконец Юрик. — Для местной, конечно… Жаль, я у нее ничего не выспросил, ну да еще успею…

Витюня безмолствовал. Тормошить его, хохмить — настроения не было. Юрик потянулся к кувшину и обнаружил его пустым. Ну конечно! Опять фельдмаршал все вылакал…

— Эй, вы там! Дети природы! Пива!..

К его громадному удивлению, шкура неопознанного зверя, прикрывающая дверной проем, откинулась, под дымовыми слоями обозначилась холстинная юбка, прошлепала пара босых ног, и грудной женский голос произнес не без робости:

— И-хо тум лепо Юр-Рик? Рано — не рано?

У Юрика дернулся кадык.

— Не рано!

Большой шмат дымящегося мяса появился словно по волшебству. Вслед за ним не заставил себя ждать и новый кувшин.

— А хлеба? — подал голос Витюня, но женщина уже ушла.

— У них нету, — объяснил Юрик между двумя глотками. — Теперь до нового урожая… А тебе что, ихние лепешки понравились?

— Угу.

— А мне нет. — Юрик поперхнулся, отставил ополовиненный кувшин и принял задумчивую позу. — Слышь, Витек, а ведь я чего-то не понимаю… То нас боялись, как прокаженных, а как шаманка нашаманила — опять к нам со всем уважением… А, батыр?

— Пива оставь, — неласково прогудел Витюня. Сейчас ему не нравилось решительно все: и легкая тошнота, и Юрик, и непонятная переменчивость в настроении местных, и вернувшееся чувство тягостного недоумения. За что опять?.. Ведь он уже почти смирился, согласился ждать, и жизнь среди дикарей мало-помалу переставала казаться подлым ударом судьбы…

— Точно! — в восторге завопил Юрик и звучно хлопнул себя по лбу. — Вспомнил! А ведь я о таком читал когда-то! Не помню, как книжка называлась, что-то про дикарей… африканских, а может, амазонских. Там шамана не трожь! Обидится, шмальнет в тебя такой вот стрелочкой, а в стрелочке — злой дух сидит, дожидается. Главное, чтобы шмальнуть при свидетелях и кожу царапнуть, а там уж жертва сама чахнет и помирает. Самовнушение, понял? Главное — верить! Свидетели, ясное дело, всему племени раззвонят, что в чуваке злой дух поселился. И — кранты! — Юрик зашелся от смеха. — Ой, не могу!.. Здай кышун ухара, помнишь? Злого духа тебе в живот, хр-р… Это значит, в нас с тобой, батыр, сидело по злому духу, сечешь? Ох… — Он упал на лежанку, забулькал и задрыгал ногами. — И местные решили, что мы вот-вот помрем? Ой, комедия… Ну все, фельдмаршал, собирайся завтра на «полигон». Кворум теперь точно будет. Ох… Слышь, Вить, ты как себя чувствуешь без злого духа, а? Нормально или чего-то не хватает?

Витюня болезненно наморщил лоб.

— Чо?..

Глава 18

Но не языческого края

На нем одежда боевая…

А.К. Толстой

Застегнув на себе телогрейку (как всегда, верхняя пуговица не сошлась с дыркой), Витюня озадаченно почесал в затылке. Спецодежду, выданную некогда скаредным прорабом Мамыкиным, было не узнать. Зашитые умелой рукой, исчезли прорехи, и нигде не топорщилась серая вата. На груди и животе тесно, одна к одной, сидели круглые медные бляхи. На спине их не было: всякому было ясно, что непобедимый богатырь Вит-Юн не станет показывать врагу спину. Воткнутый в землю лом венчала ушанка, также обшитая бляхами. Три штуки: одна побольше на лбу и две поменьше, овальной формы — на ушах. Какой-никакой, а шелом.

— Не жмет? — участливо спросил Юрик.

Витюня подвигал руками.

— Вроде под мышками трет немного. И где живот…

— Сам виноват. Не знал, что от пива толстеют?

На этот раз привычный наскок Юрика возмутил Витюню до глубины души.

— Ты, что ли, меньше пил?!

— Сравнил! — Юрик громко хмыкнул. — Я все время на ногах, дел невпроворот, а ты только и делаешь, что валяешься. Один день помаршировал с фалангой — умаялся, болезный… Учти, в бою мне тебя шевелить будет некогда. Проиграем сражение — вождь всех собак на тебя повесит, непобедимый богатырь…

— Какое еще сражение? — недоуменно пробурчал Витюня. — Опять, что ли?

— Опять, — любезно пояснил Юрик. — Или снова. Или вдругорядь. Тебя для чего племя кормит? Ты давай топай, а то опоздаем на сборный пункт. Лом не забудь…

— Я говорю, опять напал кто-то, что ли?

По всему было видно, что Юрик опять собирался сказать какую-нибудь гадость, но он только прищурился юмористически и пожал плечами:

— Да вроде нет пока.

— А тогда куда это мы намылились в такую рань? — вопросил Витюня, оглядываясь на покинутую землянку.

— В поход, батыр. — Юрик был оживлен сильнее обыкновенного. — В наш первый боевой поход. По долинам, естественно, и по взгорьям.

— На кого?

— На соседей. — Юрик махнул рукой. — На тех, что живут за во-он той горой. Народец имени какого-то зверя, вроде как соболя. Мне шкурку показывали, но я в мехах не очень-то, сам знаешь. Не мой профиль. Я же больше по бюстгальтерам…

Витюня выразительно покряхтел, и Юрик умолк.

— Не понял. Они здешним что, враги?

— Наоборот, друзья. — Юрик фыркнул. — Ну, вроде не закадычные, если я верно уловил, но друзья. Так сам посуди: не с врагов же начинать — те наготове и вдобавок сильнее! А эти от нас ничего не ждут, и зря. Нет, Растак — умная голова, ему только с эпохой не повезло. Родись он лет через пятьсот — какой Аттила из него бы вышел!..

Витюня остановился посреди проулка и помотал головой:

— Я не пойду.

— Почему?

— Не хочу.

Юрик тоже остановился, в нетерпении притоптывая ногой. В руке копье, на спине щит-плетенка, похожий на днище большой корзины, за поясом проушный топорик-клевец, под мышкой мотоциклетный шлем, поверх грязного комбинезона напялена кожаная рубаха с медными бляхами. Карикатура… Еруслан-воин…

— Неубедительно.

— Подло вот так вот на друзей… — глухо пояснил Витюня.

— Чего-о?..

— «Чего»! Подло, говорю.

— А пиво задаром пить — не подло? — взвился Юрик. — А семгу трескать на халяву? А? Что замолчал-то? Ты вообще знаешь, почему мы до сих пор живы?

— Почему? — спросил Витюня.

— Потому что мы нужны! Тут действует какой-то запрет на связь с нашим миром, религиозный, что ли. Это мне вчера та девчонка объяснила, шаманка… — Юрик неожиданно улыбнулся неведомо чему, но, спохватившись, снова перешел на деловой тон: — В общем, похерили они тот запрет, без балды. Вождю-то терять нечего: либо пан, либо пропал. Племя слабое, без нас его перебьют на фиг. И с нами перебьют, если не начать первыми, понял, батыр? А ну пошли!..

Витюня неопределенно промычал и действительно двинулся вслед за Юриком. Если бы даже голова не шла кругом, то все равно в ней сидело такое месиво — впятером не разгрести. Одна надежда, что ушлый напарник знает, что делает.

Между крайними домами селения и обширным общим огородом, засаженным репой, пришлось пройти сквозь толпу женщин, впрочем охотно и уважительно расступившуюся. За огородом, за ближним полем, на «полигоне» кучились черные точки людей. Тут даже Витюне стало понятно: баб не допустили провожать воинов дальше околицы. Оно, пожалуй, и правильно…

— Ты который день здесь живешь? — спросил Юрик.

— Тот же, что и ты, — нашелся Витюня. — Не считал.

— Пятьдесят восьмой. Пол-лета прошло, ночи темнее стали… А из языка и десяти слов не выучил. Как дальше жить думаешь?

От возмущения у Витюни перехватило в горле. Затем под кадыком что-то пискнуло, и открылся путь медвежьему рыку:

— Дальше? Жить? Здесь?!!

— Ну да. — Юрик даже не вздрогнул и воззрился на Витюню с опротивевшим любопытством. — А где же еще?

Взять подлеца за грудки, поднять и хорошенько встряхнуть помешали бляхи, нашитые на кожан.

— Без рук, без рук! — заверещал Юрик, отскакивая и прикрываясь ловко сдернутым со спины щитом. — Развоевался, блин!.. Рано еще. Я тебе скажу, когда надо будет. Ты что себе думаешь: я о возвращении забыл?

— Ну, — уверенно прогудел Витюня.

— Сам дурак. Я только об этом и думаю, понял?

— Не вижу!

— Разуй глаза. Всех тонкостей я тебе объяснять не буду, все равно не поймешь, а главное усвой: в этот поход нам идти так и так придется, никуда мы не денемся…

— А потом?

— А потом будет видно, — отрезал Юрик. — Ничего, батыр, прорвемся. Мы для них люди полезные. Фаланга что — тьфу! Мы им еще какой-нибудь греческий огонь выдумаем. Не помнишь, где тут ближайшая нефть — в Коми, что ли?..

Не дождавшись от ошарашенного Витюни никакого ответа, он добавил:

— Полезные — это хорошо. Тут главное, фельдмаршал, не стать незаменимыми, а то ведь не выпустят…

До самого места сбора Витюня ломал голову над сложными вопросами, голову не сломал и в решении вопросов не преуспел. Временами он начинал завидовать Юрику, которому, похоже, все было ясно. Экая голова! Надо думать, не обманывает, говоря, что выход есть и не потерян шанс попасть обратно в настоящий мир, где дома строятся из кирпича, пиво продается в бутылках и под окнами приветливо воют троллейбусы. Времени только много потрачено. Интересно знать, числится ли еще в строительной бригаде подсобник Ломонос или уже официально уволен? Если нет, то ладно, как-нибудь договоримся… Наверно, можно будет задним числом оформить отлучку как отпуск за свой счет. Ну где Луноход найдет второго такого специалиста долбить ниши, а? Вот то-то. И через три года, ежели не обманут, — квартира, в новостройках, не землянка какая-нибудь. И Светка. Честное слово, вернусь, встану на ноги — женюсь!..

Дав себе такой зарок, Витюня успокоился и не без внутренней ухмылки представил себе, как будет учить Шурку Подойникова настоящим приемам настоящего боя, а не потешному фехтованию бывшей лыжной клюшкой. Тоже мне, Торин Двузначный…

Со стороны отряда, уже построившегося походной колонной, навстречу бежал Хуккан, по всему видно — собираясь учинить разгильдяям выговор за опоздание. Разумеется, без ора, со всей возможной деликатностью, чтобы не оскорбить ненароком великих воинов Вит-Юна и Юр-Рика…

* * *

Кто из вождей многочисленных племен горного пояса не вынашивал планов покорить соседей? Нет таких и никогда не было. Другое дело, что планы — у каждого вождя свои — так и оставались планами, ибо какой смысл мечтать о невозможном. А уж невозможность завоевательной войны была ясна самому глупому из воинов, не то что вождю. Если одним ударом захватить Дверь соседей и не дать отбить ее сызнова, исключив тем самым вмешательство извне, если сил хватит на то, чтобы, оставив у захваченной Двери немалый заслон, разгромить противника в открытом бою, если соседям не окажут помощь их союзники… Этих «если» более чем достаточно, чтобы у любого вождя пропала охота пытаться увеличить свои владения за счет соседа. Иное дело набег ради добычи, война за спорные пастбища или ради мести — это сколько угодно, но о большем не помышляй. Живи в той долине, где жили предки, делай то же самое, что делали они, вот и весь сказ.

Бывало, правда, что кто-то всерьез пытался захватить, завоевать чужие земли, как недавно попытался вождь Вепрей, — но много ли толку приносили те походы? Больше потерь, чем добычи, больше обиды, чем славы. Надо совсем потерять осторожность, чтобы тебя застали врасплох. Порядок в мире силен Договором и только им. Плохой порядок, обидный — но порядок…

И кто из соседей мог ждать решительного нападения со стороны ослабевшего — свое бы им удержать! — племени Земли? Кто мог предполагать, что Растак оголит границы и не оставит для защиты своей долины никого — приходи и владей? Долгими ночами вождь вынашивал опасный замысел, не посвящал в него соплеменников, даже старых испытанных воинов, советуясь лишь с Хукканом и Юр-Риком, колебался, взвешивал риск…

Решился — будто прыгнул со скалы. Обратно не перерешить, и за ошибку ответит все племя, еще раз (не в последний ли?) умывшись кровью. А ответ перед племенем на нем одном.

Лишь одного воина оставил Растак присматривать за Дверью. Застава с Дозорной горы ушла к полуденной границе еще вчера, и вместе с нею в поход загодя отправились полтора десятка воинов, из тех, кто недавно оправился от ран. Стремительный марш главных сил — семи десятков, включая обоих чужаков из Запретного мира, Хуккана и самого Растака и не считая пока еще не посвященного в чародеи Ер-Нана да девчонки Юмми, обещавшей помочь Ер-Нану в случае чего, — обещал вымотать и сильного воина. Отставшие и обессиленные ни к чему. Вдобавок сразу после марша придется биться, так пусть те, кому Мать-Земля еще не вернула полной силы, хотя бы отдохнут перед боем! Ночевать им, правда, придется скрытно, не разжигая костров. Да небось не замерзнут, не зима на дворе! Ночи теплые.

Конечно, лазутчики племени Соболя вряд ли обманутся, сочтя затаившийся у самой границы отряд обыкновенным заслоном. Пожалуй, умудренный годами Пуна, вождь соседей-союзников, не допустит мысли о войне, однако — недаром он стар и осторожен — велит своим быть наготове, и застать соседей врасплох, скорее всего, не удастся. Но кто в последнее время видел во владениях детей Земли следы чужих лазутчиков? Нет их. То ли соседи уже ни во что не ставят боевую мощь людей Земли и оттого стали беспечны, то ли испугались темных слухов о непобедимых гостях из Запретного мира и боятся шнырять по чужой земле, словно в годы морового поветрия.

Да и племя Соболя — особенное, добрые соседи. О войнах с ними помнят разве что глубокие старики вроде полоумного Скарра. Набеги бывали с обеих сторон, но не считались за кровную обиду — надо же молодым воинам показать свою удаль! Обыкновенно и Растак, и Пуна приказывали своевольникам вернуть похищенных девушек, договаривались и о справедливом выкупе за немногих убитых, возвращали угнанный скот. И все возвращалось к прежнему, все шло своим чередом из поколения в поколение. Вместе ходили в походы, вместе праздновали победу над людьми Лося, что теснили Соболей с запада. В последние годы дошло до того, что счет взаимным обидам стал понемногу сходить на нет…

А главное, хоть и не говорят о таком вслух, давно уже не секрет, где у Соболей Дверь! И находится она ближе к границе с племенем Земли, нежели с Лосями или Беркутами.

Растак вел отряд скорым походным шагом, каким воину не диво без отдыха прошагать от зари до зари. Выступили почитай налегке, лишь с оружием и скудным запасом пищи — на один раз несытно поесть. Еще до первого короткого привала Полуденная гора осталась далеко позади. Потом стали забирать к закату и в полдень, одолев два лесистых отрога, вышли к маленькому озеру в глубокой долине, удобному водопою для стад, что изредка перегоняют сюда пастухи, давая передышку ближним пастбищам. Место само просило остановиться здесь на отдых, хотя бы недолгий, но вождь и не заикнулся о новом привале. Нет времени! Чем ближе подходит войско к землям Соболей, тем стремительнее должно оно двигаться, а по ту сторону границы придется чуть ли не бежать… Иначе — все пропало.

Жаль только, что Вит-Юн, могучий боец, владеющий волшебным оружием, не умеет как следует ходить. И Юр-Рик тоже задыхается, хотя и не так сильно. Оглядываясь, Растак кусал губы. Знал бы заранее — определил бы обоих в малый отряд, что ушел к границе вчера! Этим двоим отставать никак нельзя. И задерживаться ради отдыха чужаков нельзя тоже. Но ничего… Если ноги у них и впрямь слабы, как у женщин, если чужаки откажутся идти — их понесут!

В условленном месте вблизи границы, где в укромном лесистом распадке скрывался до поры от чужих глаз малый отряд из трех десятков воинов, вождь все-таки распорядился устроить привал на полчаса. Иначе Вит-Юна и впрямь пришлось бы нести на руках, причем как раз тогда, когда он был нужен грозным бойцом полным сил, а не загнанной добычей каждого, кому вздумается ткнуть копьем. Небывалый богатырь со слабыми ногами свалился мешком, грудь его чудовищно вздымалась, заставляя медные бляхи плясать, как плоты на волнах Матери Рек, рот исторгал хрип и слюну, пот из-под шапки до красноты выел вытаращенные глаза. Юр-Рик выглядел немногим лучше. Многие воины смотрели на них с немым изумлением. Нет слов, гости из Запретного мира воины знатные — но чтобы настолько не уметь ходить! Как еще не побросали оружие…

Чудеса, да и только.

Хмурясь, Растак поглядывал на солнце, уже далеко перевалившее за полдень. Не беда, светлого времени еще хватит. Вот ночью… ночью придется туго: у себя дома Соболям знаком каждый камень, каждое дерево… Стало быть, все должно быть кончено еще засветло. А что до чужаков, то, чтобы не пострадала ничья вера в скорый разгром врага, можно будет еще до битвы пустить слух, будто крепость ног отнята у них духами Запретного мира в обмен на силу рук грозного Вит-Юна и смекалку хитроумного Юр-Рика. А может, так и есть на самом деле?..

Э, да какая разница!.. Самому сказать или поручить Ер-Нану? Пожалуй, ему, должен же быть от него какой-то толк. Самому некогда этим заниматься, а Юмми… — вождь покосился на девушку — Юмми люди пока не очень-то доверяют, даром что она пошла против воли прадеда и спасла гостей от скорой смерти, изгнав демона. Вишь, сторонятся ее… А она так и зыркает на Юр-Рика, которого выторговала себе в мужья. Интересно, он об этом знает?

Ненужная мысль всегда подкрадется не вовремя. Поморщившись, Растак подманил пальцем Ер-Нана, сказал ему на ухо несколько слов. Будущий чародей согласно закивал, показывая, что все сделает в лучшем виде. Дурак, но послушный… Все-таки хорошо, что он станет чародеем еще при жизни Скарра. А Скарр… помогут духи, так и вовсе уже не поднимется. По делу, оставить бы подле него караульного, мало ли на какую каверзу способен старый хрыч… Да кого оставишь, когда пришлось брать всех, способных носить оружие?! Включая сущих мальчишек и тех, кому уже не по возрасту ходить в походы?!! Включая пастухов, кузнецов и плавильщиков! Включая тех, кому еще месяц-другой не мешало бы залечивать раны!!!

Отринув не сиюминутное, мысли вождя вернулись к насущному. Остался ли незамеченным стремительный переход? Допустим… Если нет, то лучше сразу повернуть обратно: соседи успеют собрать силы для отпора, а это значит — двое чужих воинов на одного своего, вдобавок утомленного еще до боя… А как проверишь — заметили, не заметили?.. Никак. Это станет ясно, лишь когда походная колонна воинов Земли перейдет границу и устремится к святая святых любого племени — Двери…

Удастся захватить ее с налету и отстоять — полдела уже сделано. Отдашь Дверь хотя бы на полчаса — и все кончено, соседи получат подкрепление из любого смежного мира, и хорошо еще, если детям Земли удастся убраться восвояси без особых потерь, как недавно Вепрям… Договор выгоден обороняющемуся. Попробуй отказать в помощи соседям из смежного мира — и твоему народу не помогут, случись с ним беда. Дураков нет.

Мать-Земля, помоги! Ты получишь щедрую жертву от благодарных детей. Предки, не оставьте нас в битве!

Нет ответа. Лишь шелестят на ветру ветви осин, верещит в еловой кроне испуганная многолюдством белка, негромко переговариваются воины да еще Вит-Юн и Юр-Рик успели отдышаться, утирают пот и, по обыкновению, препираются на своем языке едва ли не в полный голос…

Пора.

И зычный голос вождя прогремел в распадке:

— Не спа-ать! Встали! Бегом… арш!

К своему немалому удивлению, последнюю команду он выкрикнул на чужом языке, невольно подражая интонации Юр-Рика. Но воины поняли.

Глава 19

Копнами валил он тела на тела…

А.К. Толстой

— Я валенок протер, — тяжелым басом пожаловался Витюня и, извернув ногу в колене, продемонстрировал дыру на пятке. — Видал?

— Чего ты хотел — щебень. — Юрик ковырнул носком ноги камешки, раздвинутые кое-где пучками жесткой травы, затем оглянулся назад, где в нескольких сотнях шагов у подножия голой скальной стены громоздились седые валуны. — Тут еще рулез, а вон там… Или ты это еще во время марш-броска?

Витюня угрюмо кивнул.

— Чего ж не сказал? Нашли бы тебе какую-нибудь обувку.

— Ага, — Витюня обиделся. — Это когда бежали, что ли? А я мог говорить? Да и ты тоже. Говорун какой…

— Теперь потерпишь. По-моему, они вон в том лесочке. — Юрик кивнул на еловую рощицу, полого взбирающуюся на холм перестрелах в двух от занятой фалангой позиции. — Сейчас начнется.

— Полезут, думаешь? — с недоверием спросил Витюня.

— Обязаны. Зуб даю, где-то тут проход в иные миры. С чего, думаешь, эти вот, — сморщив нос, Юрик указал на несколько трупов, — так дрались за пустое место? Ни один ведь не побежал. Не-ет, батыр, худшее впереди. Драться-то в полную силу сможешь?

Вместо ответа Витюня промычал нечто нечленораздельное.

— А то смотри, — предложил Юрик. — Может, тебя ножиком слегка в зад кольнуть, а? Для злости. Кольнуть?

— Я тебе кольну! Я тебе сейчас так кольну…

— Умница! — восхитился Юрик. — Самое то, что надо. Смотри, стрелы полетят — не высовывайся. Мы с Хукканом тебя прикроем, а уж как до рукопашной дойдет… Э! Да вот они!..

Еловый лапник крайних деревьев рощицы не зашевелился — взбурлил, как вода в горшке над очагом. Только что было по-вечернему тихо, если не считать негромких разговоров, шороха одежды да тонкого звона оживившихся ввечеру комаров, — и вот, заглушив хруст ветвей и топот сотен ног, грянул нестройный многоголосый ор. Из рощи вывалила толпа, скучилась на мгновение в плотную массу и, наставив копья, растягиваясь на бегу, грузно и мощно потекла на обидчиков. Как лавина. Как грязевой вал в речной долине после обильных паводков. Осторожно выглянувшему из-за края щита Юрику показалось, что каждый копьеносец мчится прямо на него. Не говоря уже о лучниках, тянущих на бегу тетивы луков.

— Ой, блин…

Сразу зачесались пятки. Мучительно захотелось удрать отсюда как можно скорее и больше никогда в жизни не вмешиваться в дикарские разборки. Что там марш-бросок сюда — отсюда ноги унесли бы бегуна гораздо быстрее и дальше! Юрик даже сделал маленький шажок назад, но тотчас, совершив над собой гигантское усилие, изобразил, будто просто так перемялся с ноги на ногу. Нельзя бежать, да и некуда. А главное, ведь сам все это придумал, сам набивался… Придурок! У штангиста больше ума. А Растак — сволочь…

Большое и покрасневшее, словно от большого стыда, солнце висело низко над пограничными увалами на западе и явно не собиралось слепить глаза ни одному, ни другому войску. Пусть двуногие разбираются между собой сами, как умеют…

Над самым ухом хлопнула о кожаную рукавицу тетива, тут же еще и еще — лучники из второй шеренги били стрелами приближающуюся лавину, стараясь ослабить ее страшный напор. Упал ли кто-нибудь из врагов, нет ли — Юрик не видел.

— Держись, не робей, строя не ломай! — гаркнул Хуккан.

Набежали — и хрястнуло. Рванулся из руки щит с засевшим в нем наконечником чужого копья. Юрика чуть не вынесло из строя вперед, однако щит удалось вырвать и самому выбросить копье на длину руки. Достал, не достал — неважно… Главное выдержать первый натиск, оборонить до времени дурака-штангиста, что сопит над ухом, принять на щит жала копий, отбить первые удары, а уж потом, когда две рати возьмутся за мечи и топоры…

Фаланга устояла.

Прикрывая щитом себя и левый бок безщитного Витюни, нещадно толкаемого со всех сторон и, судя по невнятному ворчанию, очень недовольного этим обстоятельством, отбиваясь копьем, бывший торговец бюстгальтерами орал что-то невообразимо похабное и в том черпал смелость. Должно быть, помогал, пугая врагов, и красный мотоциклетный шлем, но все равно было удивительно, что туземцы не разбегаются в суеверном ужасе, а лезут и лезут. Быть может, до здешних мест еще не доползли слухи о двух непобедимых воинах?

А раз так — получи, поганец!..

Страшной силы удар — по всему видно, боевой палицы — рухнул на щит Юрика. Хрустнули прутья. Край щита ударил Витюню прямо в нос.

Матерый топотун-медведище, получив такой удар, и тот завизжал бы от боли по-поросячьи, прежде чем в слепой ярости попереть на рожон. На глазах мигом выступили слезы. Одну секунду мир состоял лишь из одной стихии — боли. Затем Витюня крякнул, сморгнул слезу и, отодвинув мешающий щит, шагнул вперед, обеими руками вознося над головою лом.

* * *

Еще в недавно миновавшие дни упражнений на ближнем пастбище Растак оценил грозную красоту сомкнутого строя, который Юр-Рик именовал незнакомым и смешным словом «фаланга». Теперь вождь воочию наблюдал страшную силу удара двух тесных шеренг, ощетинившихся частоколом копий, сбивших большие, много больше привычных, круглые щиты (специально изготовленные по настоянию Юр-Рика) в подобие небывало длинной стены. Фаланга буквально разметала нестройную толпу воинов Соболя, половину толпы перемолола в несколько мгновений, вторую половину отбросила, как скальная стена отбрасывает речную волну, — и тут в дело вновь вступили лучники, пустившие стаю стрел поверх присевшей первой шеренги.

Враги, собравшиеся было нахлынуть новой волной, смешались. Хотя… какие они враги? Бывшие друзья-союзники, будущие соплеменники, если только у старого Пуны хватит ума и жалости к своему народу не сопротивляться до последнего человека… Тут только вождь расслышал собственный рев, перекрывший шум битвы:

— Раненых Соболей не добива-а-ать!..

Короткий командный вскрик Юр-Рика, волчий подвыв Хуккана… Медленным шагом фаланга двинулась вперед. Вертя головой, Растак успел с радостью заметить, что строй потерял немногих и место упавших уже занято воинами из второй шеренги, редеющей на глазах, — лучники, повинуясь команде Юр-Рика, разбежались по флангам. А вот врагов на месте короткого боя осталось лежать немало. Очень немало. Кто-то уже отправился к предкам, но большинство — недобитые раненые…

Новый залп.

Оттуда, из растерянной толпы врагов, скучившейся, как стадо баранов, навстречу мерно наступающей фаланге тоже постреливали — но как-то неубедительно. Стрелы втыкались в щиты, изредка находили неприкрытое мясо… вот одна скользнула по медной бляхе на шапке Вит-Юна, и тот замотал головой. Другая пронзила голень молодому воину — охнув, парень захромал, но не захотел упасть, лишь уступил другому место в первом ряду…

Сам Растак, против своих правил оставшийся во второй шеренге (опять настояние Юр-Рика!), едва не отстал — так быстро и слитно фаланга ускорила движение. Мало того, теперь ее правый край подался вперед, загибаясь наподобие речной излучины, целясь атаковать врага сбоку.

— От леса отреза-а-ай!.. — крик Хуккана.

Правильно. Среди деревьев и кустов не сохранишь строй, в лесу придется менять одного на одного, а Соболей еще и сейчас больше, чем своих… Всех вывел на битву старый Пуна, не оставил запас, да и как могло быть иначе, если враг захватил Дверь? Тут уж ломи всей силой и не оглядывайся, пока не сломишь врага или он не сломит тебя. Совсем недавно он, Растак, тоже бросил на копья Вепрей всех, кто случился под рукой и мог хоть как-то управиться с оружием…

В толпе врагов Растак не видел старого Пуну, но знал, что он там, и знал, что вождю Соболей остались считаные мгновения, чтобы скомандовать отход, а уж потом… Противник отобьется в лесу, отбросит атакующих, дождется ночи, когда воинам Земли будет трудно сохранить боевой порядок, — и ударит разом со всех сторон. Пуна упрям: своих положит без счета, но и чужим не даст уйти живыми…

Строй растянулся, еще сильнее загибаясь правым крылом, заходя Соболям уже не в бок, а в спину. И в этот момент у вождя сладко застучало сердце, словно у несмышленого мальчугана, когда отец впервые дает ему подержать настоящий медный меч взамен игрушечной деревяшки: вместо того чтобы искать спасения в лесу, толпа врагов с криком ринулась в новую атаку! Видно, крепко сидело у Пуны в голове то, что сам Растак еще недавно почитал за непреложную истину: спасение племени — Дверь и Договор!

Прорваться, продраться сквозь кажущийся несокрушимым строй врагов, разметать их направо и налево, найти Дверь, вызвать подмогу и с ее помощью перебить людей Земли, как оленей… И снова под стоголосый вопль ярости зазвенела медь о медь, глухо задолбила о твердую кожу обтяжки щитов, визгливо заскользила по набитым бляхам, ища добраться до человечины и напиться вволю. Приняв на себя главный удар, центр строя разом прогнулся, словно невиданный лук. Но не прорвался: в центре, ревя, словно разбуженный зимой медведь, прикрываемый с боков Юр-Риком и Хукканом, сражался богатырь Вит-Юн, и его чудесное оружие, взлетая и опускаясь, мололо врагов, как тяжелый пест в сильной руке мелет зерно в деревянной ступе.

— Левое крыло — отходи-и-и!.. — надсаживаясь, закричали разом Растак и Хуккан.

Кто в горячке прежних битв услышал бы непонятную команду, а даже и услышав, стал бы ее исполнять? Почему надо отходить как раз тем, на кого враг ломит не так сильно? Наоборот, надо ломить самим!..

Так и случилось бы, не будь долгих упражнений на ближнем пастбище, не прикажи Растак после памятного разговора с Юр-Риком старательно перенимать невиданные приемы боя, придуманные в Запретном мире. Теперь же левое крыло попятилось, выпрямляя строй, лучники оттуда опять подались в центр, сбросили со спин щиты и взялись за топоры, укрепляя опасно поредевшую вторую линию. Одновременно правое крыло усилило натиск. Фаланга медленно разворачивалась.

Чего угодно ожидал от врага Пуна — но не этого! Несокрушенный (и сокрушимый ли?) небывалый строй воинов Земли пропускал вопящую толпу детей Соболя мимо себя, прямо к невидимой Двери! Да в уме ли Растак? Или его голова одурманена злыми духами, что, по слухам, подсказали ему сначала приютить у себя пришлых из Запретного мира, а теперь начать бесполезную и бессмысленную войну?! Худо народу, у которого вождь не знает, что делает!..

Убавившееся в числе, но еще грозное войско Соболей, бросив бесполезно долбить медью о гранитную твердь фаланги, слитно потекло мимо, боронясь редкой щетиной уцелевших копий, опасаясь каверз коварного врага. Вырвались — и огласили поле воплями торжествующей радости. Отступая попятным шагом, иные оборачивались и с издевкой приспускали штаны — нате вам, друзья-соседи! Съели? Дверь — наша, и сейчас вы у нас запоете совсем другим голосом…

Фаланга развернулась окончательно. Теперь еловая роща осталась за спиной, в одном перестреле впереди воины Соболя образовали неровный оборонительный полукруг, за которым их чародей спешно искал Дверь, а еще дальше кровавела последними лучами заката верхушка скальной стены. За спиной Соболей больше не было спасительного леса.

Фаланга, состоящая теперь всего из одной полновесной шеренги да десятка не оставивших строя легкораненых во второй, медленно двинулась вперед. Половина воинов держала наготове луки, которые так легко бросить, подобрав взамен любое копье из тех, что в изобилии валяются на месте первой сшибки…

— Посма-атрива-а-ай! — взревел Растак.

Вовремя. За темным полукружьем врагов кто-то вздел руки, и воздух перед чужим чародеем очень знакомо помутнел и задрожал.

— Бей!!!

Тявкнули разом десятки тетив, свистящей стаей понеслись стрелы. Видно было — кто-то из Соболей метнулся к колдуну, пытаясь в последний момент прикрыть его хотя бы собой…

Не успел. Поднятые руки опустились, как подрубленные. Мутное дрожащее пятно пропало. Единодушный крик боли и ужаса, исторгнутый Соболями, отразился от скальной стены и пошел гулять среди безразличных ко всему гор. И сейчас же оборонительный полукруг, в единый миг вновь превратившийся в вооруженную толпу, рванулся навстречу стене щитов — в последнюю отчаянную атаку, уже ничего не решающую в судьбе племени Соболя…

Нахлынули яростно, не щадя себя — и так же отхлынули, остудив боевой порыв о непробиваемую стену. Третья атака оказалась самой короткой и не стоила воинам Земли ни одного убитого. Надломленный враг еще огрызался, но уже отступал, вернее, бежал перед фалангой, также пустившейся бегом. Крылья ее опять загибались вперед, оставляя Соболям только один путь бегства. Очень короткий путь. Всего лишь до подножия неприступной скальной стены.

Среди чужих мертвых и раненых Растак нашел одного, одетого не в обычный боевой кожан с нагрудными бляхами или без, а в расшитый балахон, увешанный амулетами. Чужой чародей, битый тремя стрелами в грудь, живот и шею, еще жил, царапал пальцами каменистую землю и трудно, хрипло дышал. Такие не выживают, но все-таки…

Вождь подманил к себе ближайшего воина, указал на раненого:

— Этого — добить. Его одного.

Глава 20

…Безнравственная тварь!

Теперь твое я вижу направленье!

А.К. Толстой

Скарр проснулся от непривычной свежести воздуха и понял, что в землянке погас очаг. Вроде бы и немного тепла давали рдеющие угли, больше дымили, чем грели, но все-таки это было тепло, необходимое старым костям даже летом, блаженное тепло, прогоняющее волглую сырость, убаюкивающее ноющие боли в ногах. Старик зазяб под одеялом из шкур, недовольно поворочался, подтянул к подбородку острые колени и минуту спустя понял, что уснуть вновь ему уже не удастся. Тогда он открыл глаза и хрипло позвал:

— Юмми…

Землянка была пуста. Юмми не было и, судя по остывшему очагу, не было уже давно. Куда же она могла подеваться? Последнее время не отлучалась надолго, чаще сидела в землянке тихо, как мышь, думала о чем-то своем, неохотно отвечала на расспросы, но не забывала ухаживать за дедом, поэтому было сытно и тепло. Что случилось сегодня?

Он позвал снова:

— Юмми, внученька…

Сказал с трудом и сам удивился, как вообще сумел выговорить такое. Какая она внученька? Внук, вернее, правнук. Будущий чародей племени Земли… если все пойдет как надо. А это, по правде говоря, еще неизвестно.

Вчера он потратил битый час, пытаясь образумить глупую девчонку. Вот помрут чужаки, тогда все само как-нибудь образуется, а пока… Растак неглуп, но гневлив, в ярости он способен поднять руку и на чародея, и на ученика. Да что там руку — прикажет воинам вздеть обоих на копья, вот и вся недолга. А воины злы… И потому место Юмми не здесь, нынче же ночью она должна обмануть сторожей и бежать к Соболям или Волкам, пересидеть там тревожное время. Хотя… о чем это она говорила третьего дня? Сторожей больше нет? Тем лучше. Это еще не значит, что гнев вождя иссяк, Растак умеет быть коварным, это значит лишь, что бежать будет легче…

Скарр с кряхтеньем сел на лежанке, нашарил клюку, встал. Его голос зазвучал громче и требовательней:

— Юмми!

Нет ответа. Пошатываясь и приволакивая ногу (что такое? раньше ведь не было…), старик доплелся до входа, отдернул шкуру и, щурясь от солнца, исподлобья оглядел округу. По-прежнему в нескольких шагах журчал ручей, отделяющий жилище чародея от остального селения, по-прежнему через текучую воду был перекинут мостик о двух бревнах с навесной жердью на уровне пояса для удобства и сохранения достоинства старших, ибо негоже им, ненароком поскользнувшись, лететь в ручей. По-прежнему на той стороне там и сям курганчиками возвышались крыши домов-землянок, поставленных с виду как попало, а на деле там и только там, где слой каменистой почвы не прятал под собою скалу. Стражи по ту сторону мостика и впрямь не было.

Где Юмми? Почему ушла, не предупредив?

Скарр начал сердиться и не сразу заставил свои мысли войти в разумное русло. Может быть, с ней уже случилась беда? Нет, с ней одной — вряд ли… Допустим, Растак услал «мальчишку» по какому-нибудь важному делу, требующему присутствия чародея посильнее Ер-Нана… Может быть, из смежного мира кто-то воззвал о помощи или какой-нибудь сородич отравился спорыньей и буйствует? Или возникла нужда переговорить с соседями на границе? Да, скорее всего так. Если иначе, если вождь решил мстить — почему тогда начал с Юмми? Чтобы причинить напоследок невыносимую боль? Нет, столь изощренная месть не в духе Растака…

Слегка успокоившись, старик заметил у порога принесенный кем-то горшок — соплеменники, по обыкновению, не решались входить в землянку колдуна. Хм, еще теплый… По запаху — тушеная дичина с грибами. Лучше воздержаться: грибы бывают всякие… Когда вождь не ладит с кудесником, один из них нередко уходит к предкам без их зова и видимой причины.

Медленно и терпеливо Скарр одолел земляные ступеньки перед входом в землянку, доковылял до мостика и так же медленно, держась за жердь, перебрел на другой берег. Пожалуй, сегодня в селении было тише обычного. Одна лишь Кана, жена внука, похожая на толстую встрепанную курицу, попалась навстречу по дороге на площадь и, знамо дело, побоялась заговорить с колдуном, вдобавок опальным, зато, сворачивая в проулок, метнула в старика торжествующий взгляд — с чего бы?

На площади, присев на трухлявую колоду, одиноко грелась на солнышке слепая старуха Нуоли. При звуке шагов она повернула к старику изморщиненное личико.

— Ты, Скарр?

— Долгих лет тебе, Нуоли, — приветствовал ее чародей. — Давно я тебя не видел.

— И тебе долгих лет, — пришамкивая, отозвалась старуха и, беззвучно захихикав, вытерла выступившую в углу незрячего глаза слезинку костяшкой коричневого пальца. — А уж я-то тебя школько не видела… Только лет долгих ты мне не желай. Шама не хочу. Жажилась, пора уже… А помнишь, какая я была? Жря ты на мне не женился, когда швою Ильму потерял, я тогда крашивше была, чем Айка, и по тебе тшелый год шохла…

Старуха вздохнула.

— Внуки-то где? — спросил Скарр.

— Ушли. Еще ш рашшветом ушли, а куда — не шкажали. Раштак вшех мужиков увел. Дом на меня оштавили. Да я не жалуюсь, што мне, штарой, впервой? Обидно только, што не шкажали…

— Ушли с оружием или так?

— Кажишь, ш оружием… Нет, не шкажу. Я, штарая, и не шлышала. Да шам пошуди: мужиков мало, гранитшу боронить некому, как же беж оружия? Да ты у жряших шпроши…

— Спрошу, — кивнул Скарр, прощаясь. — И все-таки долгих лет тебе, Нуоли. И крепких правнуков.

Он вовремя отошел от старой, как он называл про себя Нуоли, хотя сам был еще старше, — через площадь вприпрыжку бежал мальчонка лет десяти, и бежал не слишком прытко, из чего можно было сделать вывод, что торопится он не по своей охоте, а послан матерью по какому-то делу.

— Стой, — сказал Скарр.

Мальчишка затормозил пятками, подняв облако пыли, и сам же чихнул. Его физиономия выдавала сильнейшее желание оказаться сейчас как можно дальше от страшного колдуна.

— Подойди сюда. Ближе, ближе, не укушу. Ты кто?

Вопрос, не удививший взрослого, удивил мальчугана: понятно, что колдун не обязан помнить имена всей мелюзги, что бегает по деревне, — но зачем он спрашивает, вместо того чтобы узнать колдовским способом?

— Арри. Мой отец — Ил-Луми, лучший охотник. Только его убили плосколицые…

— Куда так спешишь?

— К тетке Талви. — Мальчишка махнул рукой в неопределенном направлении. — Мама сказала мне, чтобы я нашел ее и позвал. У нас сегодня вкусный обед, а у Талви никогда ничего не получается сготовить, она только чужое есть здорова. — Арри вызывающе шмыгнул.

— Значит, подождет Талви, — заключил Скарр. — Скажи, а куда это подевались все мужчины?

— Так они же в поход ушли! — воскликнул мальчишка, не веря ушам. По всему было видно, что старый чародей стремительно падает в его мнении. Уж это-то он должен был знать! — Прямо с утра все и ушли. Вождь, Хуккан, Вит-Юн с Юр-Риком… ну и остальные. Обещали вернуться завтра, от силы послезавтра. Я тоже просился, только меня не взяли. — Мальчишка вздохнул. — Ничего, вот вырасту, стану вождем — тогда сам буду решать, кого брать в поход, а кого нет…

В этот момент Скарр выдал волнение — впрочем, наедине с мальчишкой и прислушивающейся слепой старухой можно было не опасаться потерять уважение племени.

— Чужаки… здоровы?

— Угу, — кивнул Арри, думая о чем-то своем, и вдруг встрепенулся. — Так из них же Юмми всю нечисть выгнала! Я видел: ка-ак пошел над крышей дым кружиться, а в дыму злые духи так и воют, так и грызут друг дружку! Тут и взрослым страшно было, а я не испугался!.. — Тут мальчишка тихонько охнул, поняв, что наболтал лишнего. — Я… побегу? Мне от мамы попадет.

— Беги, — согласился Скарр, только сейчас заметив, как дрожит его рука, сжимающая клюку. — Нет, стой… Куда они ушли?

— Не сказали. Вон туда ушли, через Полуденную, — мальчик махнул рукой на юг. — И Юмми с ними ушла, я видел.

— Хорошо. Беги.

Лесной пожар не сумел бы так выжечь душу, как простодушная болтовня малолетки! И не в том было дело, что Растак все-таки решился рискнуть — этого следовало ожидать, вождь и не скрывал своих намерений! Но Юмми?..

Слепая Нуоли бормотала что-то вслед — Скарр не слышал. Он не видел площади, не видел ничего, ноги сами шли куда-то, и только клюка размеренно постукивала в такт шагам. Внученька, преемница, как ты могла? Ведь предала… Может быть, болея душой за деда, желая его спасти… да, скорее всего, так и было, хотя какая теперь разница? Да, ты любила дедушку, а он любил тебя и в тебе, а не в Ер-Нане, видел свое продолжение. Как же ты могла, любя деда, предать то, что для него важнее жизни, ради чего он не позволил болезни сломить себя и встал еще раз — должно быть, в последний?.. Не слыхано от века, чтобы кудесник повернул против Договора. Нет преступления страшнее, и не будет тебе прощения, внученька. Такое не прощается.

Скарр очнулся далеко за огородами. Вернуться к себе, собрать кое-что? Нет, не хватит сил. И кто знает, как поступят оставшиеся в деревне бабы, когда увидят, что колдун уходит? Страх страхом, а послушание послушанием: Растак вполне мог приказать приглядывать за старцем…

На путь до подножия Двуглавой средний ходок тратил не более получаса. Скарру удалось доплестись до горы лишь к полудню, когда тени укоротились и солнце немилосердно пекло. Правая нога по-прежнему плохо слушалась, напоминая деревяшку, и в довершение всего начала мелко трястись голова. Сердце трепыхалось, как мелкая пичуга в кулаке, и болезненно отдавало в ребра. А ведь надо еще подняться…

Подъем был мучителен и долог — разумеется, кружным путем, в обход осыпи, которую старику и до болезни-то удавалось одолеть лишь с помощью Юмми. Где же тропинка, ведь была где-то тут… Ага, вот она, петляет среди пней. По-прежнему стоят печи, валяются повсюду бракованные треснувшие камни, тянет гарью из ям углежогов, как будто ничего не изменилось на Плавильной горе. Вон и новая печь, уже заправленная углем и рудой, и как раз ветер подходящий, дует прямо в поддувало — поджигай уголь да жди, когда весь прогорит, а потом разламывай печь и клещами доставай с ее дна чашу с рдеющей губчатой медью.

Некому ни поджигать, ни ждать, ни доставать, никого нет, всех до единого увел Растак в поход на соседей. Пошли на юг через Полуденную — значит, на Соболей либо Беркутов. Умен вождь, не ринулся в первую очередь на обидчиков-Вепрей, хотя, конечно, месть дело святое. Ударил по менее сильным соседям, вдобавок почти по друзьям… и ведь может победить! Особенно с помощью Вит-Юна и Юр-Рика, да поразят их духи насмерть! Да сжалятся они над глупой Юмми, не ведающей что творит, да умертвят лишь ее тело, но не пожрут душу…

Прав ли он был, вселив в тела чужаков злобного Хуур-Уша? Быть может, от опасных гостей стоило избавиться иным путем? В конце концов, существуют же для чего-то тайные снадобья, отведав которые с пивом или похлебкой, человек умирает так же верно, как дерево с подрубленными корнями. Но нет, он восстал в открытую против воли вождя и всего племени, он хотел, чтобы чужаки умерли так, а не иначе.

Лишь однажды в жизни он прибегал к страшному оружию кудесников. Это случилось давным-давно, еще при жизни прежнего вождя и в полном согласии с ним. Заподозренный в знании местоположения Двери раб, уколотый пущенной из игрушечного лука стрелкой, прожил шесть дней и тихо угас на седьмой в назидание остальным. Разумеется, никто не собирался изгонять поселившихся в нем злых духов. Сам Скарр никогда не задумывался над тем, возможно ли это вообще.

А Юмми — задумалась… Да еще ухитрилась изгнать не просто злого духа — самого Хуур-Уша! Если, конечно, самый злобный из демонов не бежал без ее помощи, устрашась исчадий Запретного мира!

Ясно только одно: чужаки не поняли, что с ними произошло, а если им кто-то осмелился объяснить, — не поверили и не испугались. А это значит, он, Скарр, допустил ошибку, сам подарив чужакам лишние дни жизни, — оружие кудесников быстро приканчивает только трусов. Все же вернее было прибегнуть к отвару, тогда и у Юмми не хватило бы времени решиться на отчаянное…

Глупая девчонка все испортила. Глупая, но не по годам способная, она сама дошла до той истины, что перед смертью поведал Скарру старый чародей Орр: добрые и злые духи, демоны стихий, даже боги сильны человеческой верой, обрядами, жертвами, без веры они слабеют. Понятно, отчего внучка бесстрашно вышла на битву с Хуур-Ушем: она знала, что в телах чужаков он слаб и вял, как осенняя гадюка под холодным камнем!

Долог путь вкруг горы… Кружилась голова, мучительно хотелось присесть на один из валунов, что, как нарочно, подставляли прогретые солнцем седые спины, но старик боялся, что если сядет, то уже не заставит себя встать. Вот и место, где была наиболее жаркая схватка с Вепрями, никаких следов битвы уже не сыскать, разве что не в меру ярко зеленеет трава. Там, где пролилось много крови, Мать-Земля позволяет всякой былинке расти с удвоенной силой. Пожалуй, во всей округе не сыскать пятачка, ни разу не орошенного кровью детей Земли за несчетные поколения владения этой долиной. Так было, так будет… Так должно быть.

Только сейчас, выходя к распадку, Скарр вспомнил: он не срезал лозу, а здесь только сосны и ели — ни ивы, ни ореха! Ничего, можно попробовать найти Дверь и без лозы, прежде это нередко получалось. А у Юмми, судя по рассказам о том, как она нашла Дверь во время битвы с Вепрями, это должно получаться всегда и без ошибки. Редкий, ценнейший дар для племени! И опаснейший в руках преступивших Договор…

Качалась, плыла куда-то пелена перед глазами. Что это там впереди мешает идти, больно давит, уперлось в грудь?..

Древко копья.

Воин, оставленный Растаком охранять Дверь. Он что-то говорит, и говорит дерзко, слова его сливаются в однообразный шум, понятен только смысл: он не подпустит к Двери никого, даже чародея. Приказ вождя. Никого. Ни единого человека. Подтекст ясен: ради того, чтобы не пустить единого человека, этот воин и торчит тут на жаре… Растак предусмотрителен.

Угрозы гневом духов воина не страшат, он только ухмыляется. Теперь на старого колдуна есть управа.

И нет пути вперед. Старый немощный кудесник отрезан от Шанги, от Ханни, от других чародеев смежных миров одним-единственным сторожем, которому даже нет нужды пускать в ход острие копья…

Скарр не вернулся на прежнюю тропинку. Возвращаться в селение незачем, там его не ждет ничего, кроме медленного угасания и мук бессилия. Вождь повел войско на полудень — что ж, он пойдет на закат, к Волкам, Вепрям или Медведям… неважно куда. Главное, чтобы дошли ноги. Вепри ближе всех, но к Волкам дорога проще… Э! Не так уж важно дойти, доплестись, важно не возвращаться туда, где был нарушен Договор, если уж не сумел помешать этому!

А если повезет дойти, не упасть по пути без сил, не умереть — тогда начать все сызнова.

И уже не в одиночку.

* * *

Ох и дорого готовились продать свои жизни уцелевшие дети Соболя, засевшие меж валунов, отрезанные отовсюду, прижатые к скале, словно загнанное в ловушку стадо! И конечно, сумели бы взять немало жизней людей Земли, потеряв заодно свои. А может, промедли Растак до темноты, кое-кому удалось бы прорваться сквозь ряды врагов, скрыться от преследователей во тьме и предупредить оставшихся в селении соплеменников, чтобы искали спасения в бегстве, — вылавливай их потом, когда собственная долина без защиты!..

Понимал Растак, понимал Хуккан, понимали все, кроме, может быть, Витюни: кончать с Соболями надо засветло. И воины готовились к последней схватке — сила на силу, толпа на толпу, один на один, ибо валуны сразу же изломают строй, если раньше это не сделают укрытые за камнями лучники. Многие недоумевали: почему вождь замедлил, а потом и вовсе остановил смертоносное движение сомкнутого строя? Кое-кто из бывалых воинов уже ворчал вслух: враг получил передышку, за которую сейчас придется платить жизнями!

За валунами было тихо. Там тоже ждали.

К немому удивлению воинов, Растак вышел вперед. Один. Со щитом, но щит он небрежно забросил за спину, как видно, убежденный, что успеет им прикрыться, чуть только чуткое ухо услышит пение первой стрелы. Спокойным ровным шагом вождь прошел два десятка шагов перед затаившим дыхание строем своих, показал врагу пустые руки и, поднеся ладони ко рту, прокричал:

— Я хочу говорить! Пусть выйдет Пуна. Мои воины не станут стрелять.

Ему пришлось повторить это дважды, прежде чем в быстро падающих сумерках из-за валуна показалась невысокая темная фигура. Вождь Соболей был стар, мал, гнут жизнью и нимало не походил на богатыря, каким выглядел Растак. Но голос старого вождя прозвучал не менее звучно:

— Не могу обещать тебе того же, Растак.

Как бы в подтверждение этих слов кто-то из Соболей не выдержал — в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых, отчетливо тявкнула одинокая тетива. Растак не стал заслоняться щитом — просто отшагнул вбок.

— Если ты согласен на разговор, вели своим храбрецам не мешать нам. Если нет — тем более пусть поберегут стрелы. — Как Растак ни старался, он не мог скрыть издевки. — Очень скоро они им понадобятся, чтобы прожить на несколько мгновений дольше.

В неверном сумеречном свете было видно: Пуна колеблется. Наконец он замахал руками вправо и влево, призывая своих к порядку, и тоже вздел пустые руки над головой, показывая, что выходит на переговоры без оружия. Хотя только слепой не видел: даже будь Пуна вооружен, Растак при желании пришиб бы его одним ударом.

Вожди встретились на полосе каменистой земли, еще не политой кровью, между теми, кто готовился умереть, и теми, кто ждал сигнала добить врага. Люди затаили дыхание. Сейчас, когда вожди сошлись, действовал неписаный закон: любой вероломец, вздумавший пустить стрелу, был бы уничтожен своими же соплеменниками во искупление вины перед предками.

Большинство стрелков опустили луки. Кое-кто вернул в колчан уже наложенную на тетиву стрелу.

Не дойдя до Пуны трех шагов, Растак сел прямо на землю, знаком приглашая вождя Соболей последовать его примеру. Пуна поколебался и сел, ничем не показав, что оценил вежливость противника. Сидя он немногим уступал Растаку в росте, а остаться стоять, как младшему перед старшим, было бы нестерпимо. Нельзя было и сесть первым: свои же воины решили бы, что старого вождя не держат ноги.

Первым нарушил молчание Растак:

— Я рад, что ты уцелел в бою, отважный Пуна.

— Зато я вовсе не рад, что и тебе удалось уцелеть, бывший друг Растак, — без промедления ответил Пуна. — Вероятно, ты прятался за спинами своих воинов? Мои глаза не видели тебя в битве.

В последних лучах умирающего заката Пуна не сумел заметить, как мгновенно пронеслись и исчезли в глазах противника колючие молнии гнева.

— И все-таки я рад, что ты уцелел, — продолжил Растак, помолчав. — Я просил за тебя духов, как просил их и за все племя Соболя, наших друзей.

Если бы в голосе Растака звучала едкая издевка победителя над побежденным, если бы внимательное ухо уловило в нем хотя бы намек на иронию — Пуна знал бы, как ответить, не уронив честь племени. Но голос победителя был ровен и почти доброжелателен — так разговаривают с союзником, а не с врагом, хотя бы и побежденным.

Пуна открыл и закрыл рот. Снова открыл и со стуком захлопнул. Наконец нашелся и выдавил из себя, как плюнул:

— Дру…зей?

— Друзей и верных союзников. — Растак важно кивнул. — Так было между нами раньше, так будет и впредь.

— Вы… — Пуна задохнулся. — Вы напали на нас исподтишка, словно на крысохвостых! И ты еще смеешь говорить со мной о дружбе! Более того: ты дал приют двум чужакам из Запретного мира, хотя должен был уничтожить самую память о них! Ты и победил только с их помощью! — Пуну трясло. Он повысил голос, чтобы его могли слышать свои и чужие воины. — Зря я не поверил слухам о чужаках, зря считал тебя неспособным растоптать заветы предков! Ты демон в человеческой коже, ты хуже Хуур-Уша. Но не думай, что ты уже победил! Мои воины готовы драться насмерть. Мы возьмем жизнь за жизнь, и подумай, Растак, много ли у тебя останется людей, чтобы защитить собственную землю, когда придет время защищаться? — Последние слова старый вождь выкрикнул во весь голос.

— Это время пришло совсем недавно, — негромко сказал Растак, — когда на нас напали плосколицые. Их было вдесятеро против нас, а возможно, и больше. Я послал к тебе гонца с просьбой о помощи, как то водится между друзьями и союзниками. Напомни, что ты ответил мне, отважный Пуна.

— Мы не могли оказать помощь! Племя Лося готовилось напасть на нас, и мы не могли помочь ни единым воином!

— И что же племя Лося, — с поддельным любопытством поинтересовался Растак, — напало?

Пуна угрюмо промолчал.

— Скажи мне, мудрый Пуна: если бы враги грозили смыть детей Соболя, как весенняя вода смывает затор из плавника, если бы ты, вождь погибающего племени, послал за помощью к нам, детям Земли-Матери, а я отправил бы гонца восвояси, не пожелав даже как следует выслушать его, — что подумал бы ты о таких союзниках? Неужели тебе не пришло бы в голову, что те, кто отказал в помощи сегодня, могут ударить в спину завтра?

— Мы не ударили бы, — прошипел Пуна. — Ударил ты…

Растак помолчал. Солнечный луч давно убрался с верхушек сосен на скале, зато медленно плывущее в вышине облако рдело цветами крови и пожара. Вождь племени Земли смотрел на это облако, как будто обдумывал какую-то необыкновенно важную мысль. На самом деле он просто давал взбешенному старику время успокоиться.

— Скоро станет темно, — сказал он с притворной или настоящей — как знать — неохотой в голосе. — До темноты мы должны решить, как нам быть. Я не хочу терять моих воинов сверх необходимого, а потому желал бы выслушать твой совет, мудрый Пуна.

И снова Пуна не сумел скрыть своего удивления.

— Ты… ты спрашиваешь у меня совета? У МЕНЯ?

Растак молча кивнул.

— Тогда уведи своих воинов и больше никогда не переступай нашей границы, это мой совет!

— Уже поздно. — Чуть заметно улыбнувшись, Растак покачал головой. — Они спросят меня: для чего мы пролили столько своей и чужой крови? Где хотя бы добыча?

— Тебе нужна добыча? — Горечь и презрение слышались в голосе Пуны. — Бери! Что тебе стоит угнать наши стада? Ты сделаешь это с легкостью! Прости, хлеб на полях еще не созрел…

— Мне не нужна добыча, — снова покачав головой, ответил Растак. — Я хочу, чтобы твои воины отдали оружие, вот и все.

— Не стал ли я туг на ухо на старости лет? — изумленно проговорил Пуна. — Повтори. Ты хочешь, чтобы воины Соболя без боя стали рабами? И при этом условии ты великодушно подаришь жизнь малодушным трусам? — Старик хрипло рассмеялся. — Уходи. Я думал, ты умнее, Растак… Уходи, мы будем биться.

С неожиданным для своего возраста проворством старик вскочил на ноги. Растак остался на месте.

— Как ты думаешь, — спросил он, — не послать ли мне прямо сейчас один отряд проведать вашу деревню? Сколько ты оставил там воинов? Пять? Десять? Ни одного?

Пуна заскрежетал зубами. Казалось, еще слово — и он, презрев законы предков, бросится на врага, чтобы попытаться умереть, стиснув зубы на его горле.

— Ты можешь это сделать, храбрый сын Земли, — прошипел он. — Да, можешь. Сейчас ты способен навсегда уничтожить детей Соболя, чтобы даже память о них исчезла в веках. Ты одержишь славную победу над женщинами и детьми. Затем твои головорезы с помощью извергов Запретного мира как-нибудь справятся с моими воинами, но подумай: много ли у тебя после этого останется людей, Растак? Мои воины еще не побеждены, их оружие хорошо заточено, они готовы сражаться насмерть. Да, скорее всего, ты победишь и захватишь земли моего племени. Но что ты будешь делать с войском племени Лося, которое хлынет сюда, как только сосчитает остатки твоих сил? В лучшем случае ты спасешь добычу и уведешь пленных — но не удержишь ни этой долины, ни своей, поскольку станешь чересчур богат для слабого. Спасет ли Договор того, кто его нарушил? Подумай об этом, храбрец!

— Ты прав, вождь, — кивнул Растак. — Ты ошибся, когда отказал нам в помощи, но на этот раз ты прав. Так и будет, я знал это с самого начала. Быть может, мое племя не спасут даже гости из Запретного мира, хотя они великие воины. А может быть, и спасут, спроси у Вепрей, как они уносили ноги с нашей земли. Но твое племя не спасет уже никто. Я же предлагаю Соболям жизнь!

— Ты предлагаешь рабство!

— Разве я сказал хоть слово о рабстве? — удивился Растак. — Разве я настолько глуп, чтобы держать в рабах столь храбрых воинов, как твои? Раньше ты не думал обо мне так плохо. Я предлагаю тебе и твоему племени жизнь, добычу и славу. Вдвоем мы вдвое сильнее. Я предлагаю сообща владеть землями наших народов. Я предлагаю совместную защиту наших границ и совместные походы. Дети Земли и Соболя станут братьями. Мы присоединим к себе тех, кто устал воевать с людьми своего языка, и истребим упрямых глупцов. Тогда мы станем достаточно сильны, чтобы уничтожить крысохвостых и перетопить в Матери Рек любую орду с востока. Мы обретем великую силу! — Растак помолчал. — Но сейчас твои воины должны положить оружие. Очень скоро они получат его обратно. Ни один из ваших раненых не останется без ухода. Ваши святыни не пострадают. Дети Земли не тронут здесь ни одной овечьей шерстинки, ни одного колоска. Клянусь Матерью-Землей и тенями предков, что я сказал правду!

Пуна долго молчал, собрав лоб в складки. Сумерки делали его похожим на недоброго хиса, жителя подземных пустот.

— Не ты первый задумал собрать племена пояса гор, как колосья в сноп, — сказал он наконец. — Ты знаешь предания старины. Невозможное невозможно. Племена всегда будут ссориться и воевать, и никто не одержит окончательной победы. Ты задумал поднять непосильный камень, Растак.

— Я подниму. А кроме того, — Растак подавил неуместную сейчас усмешку, — разве у тебя есть выбор?

— Мы можем выбрать бой и славную смерть, — не согласился Пуна.

— И племя Соболя навсегда исчезнет, как исчезло племя Куницы. Ты этого хочешь? — Растак все-таки усмехнулся. — Глупый вождь думает о смерти, умный — о жизни племени.

— А Договор?

— Когда у нас будет десять сотен воинов, остальным не поможет никакой Договор, — пренебрежительно махнул рукой Растак. — Они либо исчезнут, либо пойдут за нами. Договор — это вечное прозябание. Я предлагаю могущество и славу.

Пуна молчал. Растак с тревогой вглядывался в его лицо, едва различая черты в последнем тлении умирающей зари. Неужели упрямый старик тянет время? Перебить засевших среди валунов Соболей в кромешной темноте будет непросто…

— Я согласен, — неожиданно услышал он. — Прикажи своим людям не стрелять. Мои воины отдадут оружие.

Глава 21

Заблудших так приводим мы овец

Со дна трущоб на чистый путь спасенья.

А.К. Толстой

Всю ночь до рассвета на площади посреди деревни Соболей шел пир победителей и побежденных. Растак бесстрашно приказал воинам войти в селение, но велел не напиваться и держаться кучно. Это воины понимали и сами. Без большого ропота приняли и приказ вождя не трогать женщин, не грабить и даже не насмехаться над побежденными. В конце концов, у самих пали немногие, иной раз больше людей теряли в неудачном набеге, так что многие воины без задней мысли радовались победе, а те, кто получил рану или потерял в бою друга, могли утишить гнев тем, что бывшие враги, а ныне вновь союзники считали своих убитых десятками…

И все-таки не менее полутора сотен воинов Соболя остались в живых, не менее восьми десятков из них не были даже сколько-нибудь серьезно ранены. Смастерив носилки из свежесрубленных жердей, люди Соболя в два приема перенесли раненых и убитых в селение, одних — травницам для лечения, других — семьям, чтобы бабы, повыв над покойниками, собрали им что надо для жизни в ином мире.

Странный вышел праздник. Победители чувствовали себя неловко, побежденные отводили глаза. Растерянно молчали женщины, подносящие напитки и кушанья. Случившееся не желало укладываться в голове. Это как же?.. С обеих сторон убиты люди — и нет вражды, нет кровавых счетов на десятилетия вперед? Никогда так не бывало. И Растак, вождь-победитель, почему-то не хочет воспользоваться плодами решительной победы, а одну за другой поднимает заздравные чаши, звучным голосом славя храбрость воинов Соболя и мудрость Пуны, заодно проклиная коварство извечных врагов — Лосей, упирая на несокрушимость могучих чужаков, говоря о боевом содружестве и общей судьбе двух племен… Непостижимо и удивительно!

Клятва именем прапредка-Соболя в вечной дружбе, потребованная вождем, была произнесена без большого воодушевления, но и без возражений. Что поразило многих: такой же клятвы именем Матери-Земли Растак потребовал от своих соплеменников и первым произнес ее! Воистину свершалось небывалое.

Несогласные сыскались в ту же ночь. Несколько подростков, по малолетству не участвовавших в битве и потому особенно тяжело переживших поражение, пустили из темноты проулков несколько стрел и камней в спины сидящим за столами на площади. Никто особенно не пострадал, а злоумышленники были изловлены в несколько минут. Разогретые хмельным медом воины Земли хватались за топоры и мечи, но под яростным рыком вскочившего на стол Хуккана общее возбуждение, грозившее перерасти в избиение безоружных Соболей, мало-помалу улеглось. Старый Пуна дрожащим голосом просил сохранить жизнь глупым юнцам, обещая выдрать их так, что родная мать не узнает, матери же со слезами бросались перед новым вождем на колени… Кося глазом в сторону Вит-Юна, с ворчанием щупавшего большую шишку на затылке, но, благодарение духам, живого, Растак великодушно подарил сопливым преступникам жизнь, заметив, однако, что негоже столь прытким и отчаянным сорвиголовам сидеть без настоящего мужского дела, каковое и будет им предложено, так как он, Растак, берет этих юнцов в свое войско взамен павших в бою воинов. Еще немало чаш было выпито за великодушие вождя, а подумал ли кто о том, что Растак просто-напросто взял заложников, осталось неизвестным.

Наутро застучали топоры в той самой роще, где накануне копилось, готовясь к нападению, войско Соболей. Победители и побежденные, толком не проспавшись после ночного пира, всем многолюдством сводили рощу под корень, ворча и недоумевая, для чего понадобилась эта работа. И только когда вождь указал громоздить завал вокруг того места, где пал кудесник Соболей, люди поняли: у соседей больше не будет Двери. Есть ли у них, помимо убитого вчера чародея, еще кто-нибудь, способный открыть Дверь, нет ли — теперь не имело значения. Растак уничтожал в зародыше всякую мысль воспользоваться Договором.

Пошумели и смирились — а что было делать? Побежденные не получили топоров для рубки лесин, они оттаскивали хлысты, корчевали коряги — чем защитишь свое? Отчаянных не нашлось. Даже Пуна не стал бесполезно напоминать Растаку его обещание не трогать достояние побежденного племени и лишь бессильно махнул рукой. Да ведь Растак сдержал слово: в самом деле не тронул ни шерстинки, ни колоска, не оскорбил и святынь, а о Двери вчера разговора не было…

Обошлось без напрасного кровопролития. И рука вождя, до сего момента не без причины ласкавшая рукоять меча, расслабленно опустилась. Растак перемигнулся с Хукканом и с юмором посмотрел на Вит-Юна и Юр-Рика, которые, не принимая участия в лесоповале, озадаченно наблюдали за происходящим, причем Вит-Юн время от времени щупал затылок…

Вокруг места, где крикливый Ер-Нан и его племянница нашли Дверь, Юмми (вот и пригодилась девчонка) очертила палкой широкий круг, сообразуясь со своим — куда там Ер-Нану! — чутьем. В круг как попало валили срубленные стволы, волокли, надсаживаясь, коряги, женщины и дети тащили охапки хвороста. Когда завал достиг высоты человеческого роста, Растак приказал сыпать поверх него землю и камни. Начали с краев, затем, утаптывая, добрались до середины. Уже к полудню на том месте, где из века в век медленно кочевала, выписывая петли, Дверь племени Соболя, вырос широкий курган, похожий на погребальный. Издали он походил на старый оплывший могильник, заброшенный нерадивыми потомками, но был свеж, как в неуемной памяти человеческой всегда свежа могила свободы. И казалось иным, что стоит лишь раскопать холм, в котором, не замечая ни земли, ни камней, ни лесин, по-прежнему бродит Дверь-спасительница, как…

Кто ж позволит раскопать! Не Растак же. И не воины, которых он оставит здесь, чтобы они приглядывали за новообретенными ненадежными братьями и, взамен тех Соболей, что Растак уведет с собой, держали границу с Лосями и Беркутами. Если же понадобится увести отсюда всех и оставить курган без присмотра, много ли накопают оставшиеся женщины, дети и немощные старики, хотя бы среди них нашелся колдун и копанье имело смысл? Работа едва успеет начаться, как сюда вернутся отряды Растака. А потом, спустя годы, когда на кургане вырастет молодой лес? Нет, о Двери придется забыть, и, возможно, правнуки тех, кто насыпал курган, уже не будут точно знать, что в нем погребено. Правда, как дерево мхом, обрастет легендами и небылями, оттого, быть может, потомки детей Соболя, страшась злых сил, станут приносить здесь жертвы духам зла и тьмы, прося не трогать живущих на этой земле. А может статься и наоборот, к таинственному кургану как к вместилищу силы предков будут тайно приходить влюбленные, чтобы поклясться друг другу в верности до могилы, — кто знает?

Сто семь человек привел Растак на земли племени Соболя — уводил сто восемнадцать, из них только шесть десятков своих. Несли немногих тяжелораненых, не доверив их лечение союзникам. Небольшой отряд под командой Риара, молодого, но уже испытанного воина, остался помогать огрызку войска Соболей оберегать границы от вторжений со стороны племен Лося, Волка и Беркута. В глубине души Растак надеялся, что пограничные стычки не дадут воинам двух племен сразу же перегрызться друг с другом. Хуже, если соседи Соболей будут вести себя тихо…

Он знал: доверие победителей — вот что ошеломило побежденных сильнее несокрушимого боевого строя людей Земли и неуязвимого богатыря с убийственным оружием. Растак не только не позарился на кусочки драгоценного свинца в литейной кладовой, но и оставил двух мастеров, приказав лить и ковать оружие и только оружие. Много оружия.

Но главный залог верности союзников — уничтоженная Дверь и уведенные воины Соболя во главе с самим Пуной. Растерянные, они сохранят верность, даже получив назад — завтра, не раньше — свое оружие, и их верность только укрепится после победы над следующим соседом…

До поры будет так. До первой неудачи. А потому — неудач не должно быть. Ни одной.

* * *

— Ну и долго это будет продолжаться? — выдохнул Витюня, едва отдышавшись на привале. — Опять бега…

Минуту назад он еще махал руками, как обряженный в специальный ватник «нарушитель», на которого натравили служебную собаку, и не мог выговорить ни единого слова. От мощного дыхания лопнули нитки, оторвалась вторая сверху пуговица. По счастью, не затерялась в лесном мусоре и теперь покоилась в кармане. Потом пришьют.

— Тебе полезно кроссы бегать, — отозвался Юрик, утирая пот. — А то какой из тебя суворовский солдат?

— Сам ты… — сквозь зубы буркнул Витюня, готовясь встретить очередной приступ ядовитого словоизвержения. Но Юрик то ли был настроен сегодня благодушно, то ли попросту устал.

— Чего ты хотел, батыр? Видал, как первый отряд унесся? Марафонцы. Мы-то тылы, трусцой бежим. Я Растака понимаю: блицкриг — и полный назад. Кинжальная стратегия. Лошадей тут не знают. Да лошади и не прошли бы по этаким тропам… Да, как твоя пятка?

— Мне Хуккан портянку нашел. Замшевую. Терпимо, только нога потеет.

— Это ничего. А на шнобель он тебе ничего не нашел? Слива сливой.

Витюня осторожно потрогал распухший нос, принявший вчера удар краем щита, посопел и ничего не сказал. Потом столь же осторожно ощупал шишку на затылке. И дернуло же вчера снять ушанку за столом! Били из пращи, хорошо еще, что удар прошел вскользь. Хотя, по правде сказать, Юрик тоже сидел без своего мотоциклетного шлема, но ему почему-то повезло не словить затылком камень. Отчего так устроена жизнь? Всегда везет не тем, кому надо…

— Ничего, фельдмаршал, — Юрик фамильярно хлопнул Витюню по плечу, — прорвемся. Первый экзамен, можно считать, сдан на «хорошо». А только основная сессия еще впереди, так что не расслабляйся. Главное, лом по дороге не потеряй — может, со временем сторгуем нашу свободу в обмен на твое чудо-оружие. Что думаешь?

Витюня приподнял инструмент двумя пальцами и насупился.

— Он казенный…

Затерявшаяся среди отдыхающих воинов Юмми, весь привал не сводившая глаз с Юр-Рика, вздрогнула от хохота своего избранника и, ничего не поняв, тоже заулыбалась.

* * *

— Его нашли на границе, — сказал Ур-Гар, вождь Волков, обращаясь к Мяги. — Идти он уже не мог, но еще пытался ползти. Потом потерял сознание. Он не ранен, но, кажется, серьезно болен. Неожиданный гость.

Кудесник улыбнулся и едва заметно покачал головой, осторожно оспаривая мнение вождя.

— Очень важный гость. Ты узнал его? Это Скарр из племени людей Земли, хотя с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, он сильно изменился. Говоря по правде, я знал, что увижу его еще раз. Он должен был прийти.

— Ты возьмешься его лечить? — с легкой брезгливостью спросил Ур-Гар, разглядывая распростертое на носилках тело. — По-моему, он уже одной ногой у предков.

— Ему нужно тепло, покой и еще, может быть, чтобы кто-нибудь пережевывал за него пищу, — возразил Мяги. — Это нетрудно устроить. В моем доме найдется кому о нем позаботиться. Он окажется нам полезен, когда выздоровеет, хотя, конечно, Растак очень скоро потребует его выдачи… Просто удивительно, что ему удалось уйти.

— Ты думаешь…

Кудесник кивнул.

— Он сбежал от своих. Послы иногда могут являться в одиночку, но не в таком виде. Я тебе говорю, что ему пришлось бежать внезапно, не взяв с собой даже необходимого. Ведь он провел в горах ночь. Это может означать одно из двух: либо наши восточные соседи подверглись страшному разгрому и лишь одному колдуну удалось уйти живым — однако мы ничего не знаем о войне в долине людей Земли, — либо старик просто сбежал. Почему он захотел сбежать, ты, вождь, вероятно, догадываешься…

Ур-Гар кивнул:

— Чужаки. Договор. Для старого дурня он дороже судьбы своего племени.

Мяги улыбнулся, и вождю на миг показалось, что прямо ему в лицо улыбается, пряча жало, большая холодная змея.

— О судьбе племени обязан думать вождь и старейшины, а маг, кроме этого, должен думать о многом другом. Я не удивлен, что Растак обманул нас — ты на его месте сделал бы то же самое, и я бы тебя одобрил… На время. Воспользовавшись чужаками для пользы племени раз или два, я затем постарался бы умертвить их во благо всех племен, соблюдающих Договор, безразлично — нашего мира или любого из смежных. Пусть даже крысохвостые остались бы ненаказанными. И поверь, вождь, я знаю, о чем говорю. — Мяги легко выдержал прищуренный взгляд вождя. — В этом деле нельзя входить во вкус. Я убежден, что Растак никогда этого не поймет. Думаю, что Скарр пытался уничтожить чужаков, и ему это не удалось.

— И поэтому он сбежал к нам, — продолжил, кивнув, Ур-Гар. — Ты мне все уши прожужжал о том, что есть в мире что-то такое, ради чего можно поступиться пользой или даже самим будущим своего племени. Ты действительно веришь, что это так?

Мяги только наклонил голову. Повисла тишина. Негромко потрескивали дрова в очаге жилища вождя, и языки огня освещали носилки с изможденным телом чужого колдуна. Струйка слюны точилась по редкой бороде из безгубого рта. Лишь опытному глазу было заметно, как едва-едва поднимается и опускается впалая грудь. Старик дышал редко и мелко — но дышал…

— Мне любопытно другое, — задумчиво проговорил Ур-Гар, меняя тему разговора на менее скользкую. — Не то, почему Скарру захотелось перебежать к нам, а то, почему ему удалось это сделать. Скажи мне, кудесник, любимец богов и духов, это нормально?

— Ты хочешь спросить, где были воины и не пора ли пощупать мечом крепость земель на восходе, — спокойно и утвердительно произнес Мяги. — Ты прав, Растак, скорее всего, бросил все силы на соседей, скоро мы узнаем, на каких. Но ты ошибаешься, думая застать его врасплох. Наверняка мы уже опоздали. Вспомни, часто ли мы сами оголяли границу? И надолго ли?

— Тогда что ты предлагаешь?

— Ждать. Вести разведку, но очень осторожно, чтобы ни один из наших не попался людям Земли. Быть начеку. Когда наши лазутчики в последний раз пересекали восточную границу? Не верить Растаку ни в чем. Приказать мастерам по меди не увлекаться мотыгами и лемехами — пусть делают оружие. Немедля послать гонцов к Лосям, Медведям и Вепрям и договориться о союзе на случай войны. Обещать все, что можно. — Уловив недовольное движение вождя, Мяги едва заметно повысил голос: — Да, все, что можно. Теперь уже недостаточно добиться, чтобы нам неожиданно не ударили в бок соседи, — вполне возможно, всем нам понадобится большое войско, вроде тех, о которых говорится в древних сказаниях. Думается мне, очень скоро у наших границ объявится враг пострашнее крысохвостых. И еще — даже под угрозой несвоевременной войны нельзя выдавать Скарра… Всем этим следует заняться тебе, вождь, и немедленно. А я со своей стороны, — Мяги снова улыбнулся, — тоже займусь кое-чем, что пойдет нам на пользу, но не стану утруждать тебя, вождя и воина, мелкими заботами колдуна, готового при первой возможности задуматься о том, что выше судьбы племени Волка…

Глава 22

Про подвиг слышал я

Кротонского бойца…

А.К. Толстой

Не успело победоносное войско войти в селение людей Земли, как Юрик понял, что оценил стратегический гений Растака только наполовину. Передового отряда в деревне не оказалось; как вскоре выяснилось, он не задерживаясь прошел дальше, оставив лишь одного воина, который и сообщил Хуккану новое место рандеву: на закатном склоне Плешивой горы в часе ходьбы от места, где во время битвы с плосколицыми изнывал без дела заслон, только раз угостивший незваных гостей парочкой катящихся валунов. Уже через пять минут, едва успев поприветствовать домашних и оставив в селении раненых, ведомый Хукканом отряд продолжил движение, хотя кое-кто из ветеранов и ворчал, что сейчас-де самое время отлежаться у очага, побаловаться с женой, а вечером поблагодарить духов за удачный поход и устроить праздник, да, в конце концов, попросту выспаться, вместо того чтобы снова сбивать ноги в стремительном марше, вдобавок в гору!

Хуккан же, очевидно, получив от вождя особые указания, и ухом не вел. Лишь когда половина подъема осталась позади и на коротком привале Юрик, ловя ртом наполненный комарами воздух, обратился к правой руке вождя с недоуменными расспросами, тот, усмехнувшись, показал рукой куда-то на север, за гору.

— Теперь Выдры.

Юрик примолк, лихорадочно обдумывая насущный вопрос: дойдет он или не дойдет? Честно признаться, вчерашнего марш-броска хватило ему с лихвой, ноги противно дрожали и разболелись не на шутку. Нет, пожалуй, он-то дойдет, если только не будет приказано двигаться еще быстрее, а вот штангист… Н-да…

Ближе к вершине Витюня начал отставать и на все нетерпеливые понукания отвечал несчастным взглядом воловьих глаз и страдальческим мыком. Потом сел на камень, шваркнул под ноги шлем-треух, уронил лом и заявил, что дальше не пойдет, и гори все ясным огнем. В другое время Юрик рискнул бы кольнуть его копьем и заставить погнаться за обидчиком (в желательном направлении), но сейчас сам едва стоял на ногах. После краткого раздумья Хуккан приказал двум воинам поднять слабоногого богатыря и тащить его силой, а третьему, мгновенно раздувшемуся от гордости, доверил нести волшебное оружие и небывалую шапку. Витюня не противился и даже вяло перебирал ногами, предоставив другим буксировать себя куда им будет угодно. Вряд ли в эти минуты он стал бы сопротивляться, если бы его решили зажарить на костре, надев предварительно на лом в качестве вертела.

К точке встречи поспели почти вовремя: солнце висело высоко, и Растак еще не потерял терпения. Единственное, в чем он поправил Хуккана, — это приказал воинам Соболя срубить носилки и нести Вит-Юна четверками по очереди. Когда богатырь понадобится, он должен быть готов к употреблению.

Получасовой привал привел Юрика в чувство. Отсюда, с гребня горы, начинался длинный отлогий спуск в какую-то другую долину. По такому склону не захочешь, а побежишь. Уж лучше бегать согласно Ньютонову закону, нежели по прихоти туземного князька, который иначе прикажет пырнуть тебя копьем и забудет о твоем существовании. Что с того, что ты научил его вояк нападать тесным строем? Научил ведь уже, ну и гуляй. Ты же не непобедимый и устрашающий богатырь-ломоносец Вит-Юн, чтобы нянчиться с тобой, сберегая целым и боеспособным для драки…

Мысли в голове кружились самые неприятные. Юрик даже обрадовался, когда отрывистая команда оборвала отдых и кинула его вниз по безлесному склону — длинной быстрой пробежкой до сосновой рощицы, ибо, как он понял из разговоров, дозоры Выдр легче всего могли заметить приближение врага именно здесь, на обращенном к ним склоне Плешивой горы, недаром носящей такое название.

То, что происходило в следующие несколько часов, Юрик запомнил смутно. В памяти отложились безобразно растрепанные клочья, и впоследствии ни одна попытка сложить их воедино не обходилась без произвольного домысливания. Вот катятся камешки, вывернувшиеся из-под ноги, и сейчас же идет другой клочок: блеющие испуганные овцы, собаки, чей яростный лай сменяется предсмертным визгом, пастухи, пытающиеся унести ноги, и он сам в числе тех, кто — откуда только прыть в ногах взялась? — с улюлюканьем гонится за повстречавшимися на пути бедолагами.

Прореха в памяти — и следующая картина: войско врывается в деревню Выдр. Она не такая, как у людей Земли, вкопанные в грунт домишки разбросаны куда шире, между строениями хоть в футбол играй, если снести плетни, берегущие огороды от скотины. Почему так строились — некогда думать. Хуккан свирепо орет на Соболей, кажется, собирающихся рассыпаться по селению и всласть пограбить… Вовремя орет: из-за плетней уже летят стрелы, негусто, но метко. Рычит от боли первый раненый. Враги разрозненны, но собираются защищать свои халупы до последней крайности. Тесной колонной, щит к щиту, войско скорым походным шагом пронзает деревню, как игла комок рыхлой шерсти. Что-то бьет по щиту, медный наконечник высовывается рядом с запястьем. Для чего Растак выбрал этот путь? Может быть, нет другого? Или он, не желая ожесточать будущих союзников, хочет сразу показать, что привел войско не ради грабежа?

Кто-то грубо тащит за комбинезон, пихает внутрь колонны под защиту чужих щитов. Ага!.. Им все-таки дорожат, Юр-Рик еще нужен, его шкура ценна… А Витюню по-прежнему несут, он шевелится, но ему не дают подняться, кто-то из воинов держит над ним большой щит, а у самого из предплечья торчит стрела… Топот ног тороплив, но кажется, будто человеческая змея ползет через селение бесконечно долго.

Далее калейдоскоп: деревни уже нет, марш-марш вперед, местность решительно незнакома, и вот сюрприз: далеко за деревней, прикрывая нечто невидимое, высится квадратный в плане частокол из цельных бревен, сильно напоминающий захудалый форт бледнолицых из фильма о диком Западе. Отличие только одно, но существенное и поначалу малопонятное: «форт» стоит на склоне холма совершенно горизонтально, его обращенная к равнине сторона приподнята над склоном на многочисленных сваях, и, видимо, внутри имеется настил. Ворота успели задвинуть. Из-за частокола пытаются постреливать, однако рассыпавшиеся цепью лучники заставляют осажденных не высовываться без крайней нужды. Первый наскок — и несколько арканов, по которым смельчаки пытаются вскарабкаться на стену, перерублены, неудачники с воплями летят вниз, осадных лестниц, разумеется, нет и в помине, не говоря уже о таране, глаза бесплодно ищут какое-нибудь не пристроенное к делу бревно, Растак орет, все орут, войско топчется, теряя время, а оглядываться назад даже не хочется, там явно намечается нечто нехорошее. Понятно и так: оттуда приближается спешно собранное войско врагов, опять, конечно, толпа толпой, но если оно зажмет фалангу между собой и «фортом», а с частокола в спину полетят стрелы — некий торговец кружевными панталонами сильно пожалеет, что когда-то нашел отдушину в парашютном спорте…

Каким образом в мозгу проклюнулось решение — Юрик потом не мог вспомнить, как ни старался. Впоследствии, обмозговав ситуацию с разных сторон, он пришел к выводу, что найденное им решение было, возможно, не единственным. А впрочем, какая разница? Главное, оно было верным.

* * *

Растак метался в полном бессилии. Кто ж после похода шестилетней давности не знал, что Дверь племени Выдры кочует над склоном приметного холма, из-за чего соседям пришлось немало поработать, связав бревна в огромный помост, лишь одним краем касающийся склона. Такие помосты или даже насыпи вовсе не редкость — Двери нет дела до земной поверхности, чтобы следовать ее прихотливому рельефу, она вообще не замечает ничего в своих медленных петлистых блужданиях. Как оказать помощь смежному миру или получить помощь оттуда, если Дверь окажется на высоте двух, а то и трех человеческих ростов? Вот и громоздят что ни попадя: кто курган с плоской вершиной, кто такой вот помост на сосновых столбах…

Шесть лет назад воины Земли, мстя Выдрам за набег, разорили их селение, угнали стада. И вовремя отступили, увидев издали, как отсюда, с этого самого помоста горохом посыпались чужие свежие воины, появляющиеся словно бы ниоткуда — из едва заметного на расстоянии дрожания воздуха. Говоря по правде, тогда пришлось отступить очень быстро, чуть ли не бежать, бросив часть добычи. А почему? Растак много раз задавал себе этот вопрос. Да потому, что позарились как раз на добычу, упились местью в селении, вместо того чтобы стремительным броском захватить Дверь!

Время прошло, и ошибка исправлена. Но кто же знал, что Выдры тоже не станут ждать бездумно и замкнут свой помост в частокол?!!

Много ли воинов успело укрыться за частоколом? Может, полтора десятка, может, и два, но уж никак не больше трех. Совершенно недостаточно для долгой обороны, но в том-то вся штука, что продержаться им надо максимум час, никак не больше…

Было бы время натаскать валежника — вождь без колебаний приказал бы спалить частокол заодно с помостом. Сколь ни поливай бревна водой, дерево есть дерево, его всегда можно сжечь, имея в достатке сухое топливо. Но, видимо, и Выдры учли такую возможность, поскольку начисто свели окрестный лес, не оставив на холме ничего, что могло бы гореть.

Растак скрипел зубами точно так же, как в битве с плосколицыми, — опять все было против него. Впереди стена, сзади уже виден приближающийся отряд воинов Выдры, и ведет его, не иначе, сам Култ, вождь и великий воин, не забывший старые счеты с людьми Земли. Еще несколько минут бессильного топтания — и союзному войску племен Земли и Соболя придется просто-напросто уносить ноги. Нет, Выдры не очень многочисленны, шесть лет назад их основательно проредили, к тому же часть мужчин племени наверняка ушла на равнину — бить в ручьях острогами лучшего лосося, что идет на нерест на исходе лета… нет, численно враги никак не превосходят его, Растака, войско. Фаланга, даже наполовину составленная из необученных Соболей, размечет их играючи. Можно оставить перед частоколом десятка два стрелков, оберегая фалангу со спины, но много ли в том толку, когда сквозь открытую — наверняка уже открытую! — Дверь вот-вот ворвется сотня-другая свежих воинов из чужого мира, помнящих святость Договора, алчных до добычи… Тогда фаланга окажется вроде пригоршни зерна между ступой и пестом.

А не пора ли уже отходить? Еще можно успеть пограбить селение Выдр, заткнув рты ропщущим… Безумен, трижды безумен он был, когда не послушал старого колдуна Скарра да еще угрожал ему! Порядок в мирах неизменен, не ему, заурядному вождю слабого племени, одного из десятков племен людей одного языка, мелкой букашке, нарушать его! Плохой порядок, обидный порядок — но порядок…

— Сложите оружие, вам сохранят жизнь! — гаркнул Растак, пытаясь перекричать гул собственного войска. — С нами непобедимые воины! На что вы надеетесь?!

Он не желал признаться себе, что сам надеется только на чудо.

Что это слышно из-за частокола? Неужели хохот? Издевательский хохот над ним, Растаком, победителем Соболей?!

А через минуту придется поворачивать воинов спиной к частоколу…

— Вит-Юн! — крикнул вождь.

Непобедимый богатырь топтался, как все, и, не зная, что делать, сжимал в правой руке свое грозное, но бесполезное оружие, а пальцами левой руки временами ощупывал синий распухший нос. По всему было видно, что он не расположен думать за вождя и вообще предпочел бы сейчас отдыхать дома, потребовав в землянку жбан пива и ломоть жирной дичины. Мало ему было отдыха на носилках! И собственный распухший нос волновал его куда сильнее удачи похода, легенды о непобедимости великого воина и судьбы великих замыслов вождя.

Одно мгновение Растаком владела бешеная ярость — нахлынула волной и откатилась, потому что в следующее мгновение хлипкотелый Юр-Рик совершил то, до чего не додумался никто в войске, включая вождя, а если и додумался бы каким-то чудом, то не решился осуществить. Мелькнул грязно-оранжевый рукав, взлетели пальцы, сложенные для щелчка, и богатырь, отшатнувшись, помотал головой. Затем он взревел, как ревет зимний шатун-стервятник, когда охотники разом берут его на рогатины, и кинулся на Юр-Рика.

* * *

— Ну врежь мне, если хочешь, — говорил взъерошенный Юрик двумя часами позднее, подставляя спину огню догоравшего «форта». Вечер выдался прохладным. — Как раз сейчас самое время, никто на нас не смотрит. Мне, фельдмаршал, о своем авторитете тоже думать надо. А лучше остынь. Как бы мы иначе взяли эту хреновину?

Витюня осторожно пощупал нос и зашипел от боли.

— А по-другому никак нельзя было? — проворчал он несколько гнусаво.

Юрик картинно развел руками:

— Ты мне подскажи, как тебя по-другому привести в рабочее состояние, и я в следующий раз попробую. Тоже мне батыр. Сила слоновья, а драться не хочешь. Тебя для чего сюда взяли, а?

Витюня посопел. Нос пылал, словно в нем гнездился десяток зрелых фурункулов. Но не бить же из-за этого шустрого мозгляка! Тем более Витюня втайне признавал его правоту. В самом деле, не стал бы он драться, если бы не получил обидного и болезненного щелчка по распухшему носу. Ну не хотелось совершенно…

Коварно подкравшись, царапали угрызения совести. Ведь догнал бы — убил, ей-богу! Мало того, что укокошил бы приятеля, так еще остался бы один среди дикарей в этом дикарском мире, и, скорее всего, навсегда.

В первый момент законной ярости, когда нос пылал неугасимой болью, а руки тянулись размозжить гаденыша, Витюня даже не подумал, что «гаденыш» избрал для бегства очень уж неподходящее направление — прямо под частокол. Он начал соображать что-то, лишь когда заточенный, как пика, лом намертво засел в свае, расщепив ее повдоль, и юркий, как угорь, Юрик выскочил из-за своего полуразрушенного укрытия, заорав прямо в ухо: «Круши!» Витюня, удивившись, крутанул лом — инструмент погнулся, но не выдержала и свая, доломавшись с оглушительным треском. Помост слегка просел, качнулись над головой связанные ремнями тонкие бревна частокола. Из сотни глоток позади вырвался рев восторга. А Юрик уже перебежал к следующей свае и прятался за нею, вообразив, наверное, что Витюня такой пенек, что даже сейчас не поймет, что от него требуется…

Еле успели отбежать на безопасное расстояние, потому что после второй сокрушенной сваи частокол просел еще сильнее, закачался и вдруг рухнул под вопли осажденных. Ни Юрик, ни Витюня не приняли участия в штурме с предрешенным исходом — с обоих хватило, а Растак был слишком занят, чтобы настаивать. Схватка внутри «форта» не затянулась. Войско Растака еще успело бы выстроить фалангу в поле, но накатывающийся с тыла отряд, не приняв бессмысленного теперь боя, отошел и выслал парламентеров, усердно размахивающих зелеными ветками. Вожди встретились. Последним аргументом, заставившим Култа принять условия победителей, был огонь, уничтожающий помост. Племя Выдры лишилось своей Двери еще быстрее, чем люди Соболя. Насколько можно было судить, последние приняли этот факт с глубоким удовлетворением.

Поодаль от пожарища одиноко светился костерок. Никто не смел к нему приблизиться. Там Растак, Пуна и Култ обговаривали условия мира и союза. Победу над Выдрами удалось вырвать совсем малой кровью — лишь один воин союзного войска был убит и не более десятка ранены. Люди Выдры потеряли только убитыми одиннадцать человек, включая, разумеется, чародея. Чужой кудесник был молод, вполне возможно, что у него еще не было толкового ученика…

— А красивый у тебя баклажан, — хохотнул Юрик, подставляя огню бок. — Ей-ей, так тебе даже лучше. Будешь поражать врага ужасом еще до боя. По итогам года Растак тебе шнобелевскую премию отвалит.

Витюня был занят: выправлял гнутый лом о колено.

— Сам ты… баклажан, — отозвался он, покончив с этим делом, и, критически оглядев инструмент, удовлетворенно хмыкнул.

Юрик заерзал. Витюня знал, что это значит: поверил, что не получит в лоб. Стало быть, сейчас опять скажет какую-нибудь пакость.

— Не сломал шнобель-то? — Слова прозвучали вроде бы участливо. — Нет? Странно: ты же у нас Носолом…

— Ломонос, — буркнул Витюня.

— Ломонос, между прочим, это такой цветочек. На тебя, знаешь ли, совсем не похож. Не-е, Носолом — лучше…

Витюня засопел.

— Не, батыр, знаешь, в чем наше везение? — с виду серьезно осведомился Юрик. — В том, что здесь еще не умеют делать шлемы с забралом. Как бы я тебе тогда до шнобеля достал? Побили бы нас. А так, считай, второй экзамен нами сдан.

— Сколько их у тебя еще, экзаменов? — настороженно вопросил Витюня.

— А что?

— Ничо. Смотри, допрыгаешься…

— Домой торопишься? — живо поинтересовался Юрик. — А ты не торопись. Подожди еще.

— Чо «подожди»?

— Подожди, пока Растак покорит хотя бы пять-шесть окрестных народцев, — объяснил Юрик и подставил огню другой бок. — Тогда он станет достаточно силен, чтобы обойтись без нас.

Витюня долго молчал.

— А потом? — спросил он.

— Молодец, — похвалил Юрик. — Растешь над собой. Я сам, батыр, не знаю, что будет потом: то ли нас отпустят, то ли пристукнут где-нибудь в тихом месте. Вот так получается.

В ответ Витюня, задвигавшись и задышав, кратко и нелитературно высказал, что он сделает с тем, кто попытается его пристукнуть, а заодно и с тем, кто явно напрашивается на то, чтобы его пристукнули прямо сейчас.

— Что, Поддубный, думаешь, сильный очень? — Юрик насмешливо прищурился. — Подкараулят втихую и насядут — железом своим не отмахаешься, это я тебе говорю. Не знаю, как ты, а я себе уже голову сломал — нет, без нашего пахана не выходит ничего. Как вождь решит, так и будет. Но вот в чем дело, фельдмаршал: пусть лучше нас с тобой пристукнут когда-нибудь потом, чем прямо сейчас. Или у тебя иное мнение?

Иного мнения у Витюни не было. Не было и желания продолжать все тот же бессмысленный спор. Не было уже сил бегать марафоны по горам и долам только для того, чтобы снова помахать ломом там, где укажет вождь. Не было пива. По правде говоря, ничего не было, кроме сидящего рядом болтуна и инструмента, только что выправленного о колено. И, пожалуй, только этот последний не мог подвести в трудную минуту.

Глава 23

Всяк русскому витязю честь воздает…

А.К. Толстой

Взгромоздившись для пущей важности на скользкую колоду, обычно служившую для разделки мяса, и обозревая таким образом всю площадь, Ер-Нан покрикивал на суетящихся женщин:

— Тащи больше, не жалей! Все тащи, что есть! Талви, не тебе сказано? Пуп надорвать боишься или опять мясо из кладовки хорь перетаскал? Что, и мед выпил? Смотри у меня… Ну а ты куда осетра поволокла, не слышала, что было сказано? Осетра на стол! Да не на край ставь, а посередине, дурья твоя голова…

Такого праздника не помнили и старики. Когда по весне угощали храбрых воинов Рыси, подсобивших отбиться от плосколицых, угощение справили честь честью, как велит Договор, а праздника все равно не получилось. Разве это праздник, когда погиб смертью каждый второй мужчина племени, а каждый второй из уцелевших получил тяжкие раны? И пусть закон предков велит веселиться, радуя души павших воинов прославлением их доблести, — горе требует слез, а не веселья.

Совсем иное дело теперь! Убитых можно пересчитать по пальцам, в немногих землянках стоит плач, зато в результате короткой, как вспышка молнии, войны пошатнувшееся могущество племени приросло силой двух присоединенных племен и увеличилось в два, нет, в три раза! Поистине сама Мать-Земля благоволит своим детям, посылая удачу храброму и мудрому вождю и его славному войску! Поистине добрые духи привели к людям Земли хитроумного воина Юр-Рика и несокрушимого богатыря Вит-Юна, шепнув вождю мысль принять чужаков не с мечом, но с почетом. Слава! Слава!!!

На праздник пришли не только свои, но и немало народу от бывших соседей, ныне почти что соплеменников. И то сказать: какому племени дано объединить все народы одного языка? Конечно, племени Земли, ибо и соболь, и выдра, и волк, и любой другой зверь живут на земле. Соболь, правда, проводит уйму времени на деревьях, а выдра в воде, но разве деревья растут не на земле и не по земле текут реки? Нет рек без дна, а дно и есть земля, Мать-Земля, прародительница всякой живой твари. Разве три полусказочных рода, слившиеся в незапамятной древности в одно племя, не согласились после долгих споров, что все они в конечном счете дети Земли? Да в такой крепкий монолит вылилось согласие, словно медь из трех ковшей в одну форму, что теперь уже никто не скажет, каких зверей почитали люди тех родов за своих прародителей!

Гости держались растерянно и робко. Шутка ли: не успели толком взяться за оружие, как проиграли войну и лишь милостью победителя не обращены в рабство с женами и детьми! Гостей пришло немало, отчасти по приглашению Растака, отчасти из любопытства посмотреть поближе на непобедимых воинов из Запретного мира и попытаться понять, как же это случилось, что закон дедов и прадедов оказался нарушен и никто до сих пор за это не поплатился. Стояли, молчали, переминались с ноги на ногу, удивлялись почти дружескому к себе участию. Растак под страхом лютого наказания запретил кому бы то ни было насмехаться над покоренными соседями. Как будто кто-то другой побил их, а не люди Земли! Удивительно и небывало…

Иные гости не только сами явились без оружия, но и привели с собой жен, сразу дав понять: они доверяют слову нового вождя, вождя союза трех племен, и не готовят никакой каверзы.

В добрый час! И тем не менее несколько испытанных воинов Земли не собирались принять участие в пиршестве, а по приказу Растака неприметно держались у края площади, скользя цепкими взглядами по гостям, да и по хозяевам. Мир миром, союз союзом, но случайностей быть не должно. Неосторожный копает яму самому себе.

Разумеется, пришли не все: кто-то остался нести дозорную службу по общей теперь границе, остались заслоны, прикрывающие селения Выдр и Соболей, кто-то попросту побоялся прийти, а кое-кто и не захотел — и все же подобного столпотворения в деревне не случалось никогда. Площадь оказалась мала, часть людства разместилась по прилегающим улочкам. За столами нашлось место для немногих избранных, большая часть устраивалась прямо на земле возле циновок с питьем и снедью. Ер-Нан, усмотрев зорким оком, что свободных мест для почетных гостей почти не осталось, бросил покрикивать, поскользнулся на колоде и, едва не растянувшись, поспешил к столу, опасаясь в глубине души, что вождь укажет ему место возле циновки. Однако заметивший его порыв Растак лишь одобрительно кивнул, отчего Ер-Нан неслышно привизгнул от удовольствия. Скоро, скоро вождь назовет его новым кудесником, да не одного племени, а трех разом! И то, что Скарр, драный пенек, хоть и родной дед, улизнул неведомо куда, из-за чего никак нельзя провести главную часть обряда передачи магической силы, ничего по сути не меняет: как скажет вождь, так и будет, а кто вздумает бурчать, ссылаясь на обычаи старины, тому живо заткнут бурчало. Растак уже может не оглядываться на крикунов.

По правую руку вождя разместился Пуна, и сейчас не расставшийся с соболиной шапочкой, знаком власти над своим народом, по левую — Култ, могучий воин, лишь немного уступающий статями богатырю Вит-Юну. Эти два ратоборца мерили друг друга через стол заинтересованными взглядами. Нос Вит-Юна, хотя и смазанный вчера лучшей целебной мазью, оставался изрядно распухшим, разве что фиолетовые тона полиняли, сменившись бледной прозеленью. Что до Юр-Рика, то он, отмытый и свежий, с чинным видом восседал на скамье рядом с Вит-Юном и, кажется, собирался сегодня держать рот на замке. Уже за одно это Растак был ему благодарен.

А ведь не кто-нибудь, даже не Вит-Юн, а именно Юр-Рик был виновником этого праздника! Растак прекрасно помнил свои сомнения и понимал: не приди тогда меньший из чужаков с предложением поучить воинов по-своему — еще неизвестно, чем кончилось бы дело. Вряд ли он рискнул бы напасть на соседей малым своим войском, даже имея в верных союзниках обоих чужаков и не без оснований рассчитывая на страх сопредельных племен перед выходцами из Запретного мира. Иное дело громить сомкнутым строем многочисленные, храбрые, хорошо вооруженные, но нестройные толпы!

Что ж, теперь у Юр-Рика будет много работы, ибо войско нужно большое и учить его придется заново. Отсрочка необходима. Затем — неизбежно — за Соболями и Выдрами последуют другие.

И все-таки если Растак и не доверял кому-то из чужаков, то в первую очередь Юр-Рику. Чересчур проворен, себе на уме, да и Вит-Юн к нему, как видно, прислушивается. Нет, надо привязать обоих к себе и к племени как можно крепче. И для этого есть средство…

Уже давно ходили по рукам чаши с пивом и медом, простые деревянные, глиняные и медные, а то и серебряные с золотой отделкой. Уже Пуна и Култ, поднимая по очереди единственную цельнозолотую чашу, еще раз поклялись страшной клятвой в верности союзу…

Слова, слова!.. Култ, как и Пуна, покорен с виду, однако же, не в пример Вит-Юну, пришел на праздник в кожаном доспехе с рельефно выкованной медной пластиной, полностью прикрывающей могучую грудь. Потеет, а терпит. Хорошо еще, что оставил дома свое излюбленное оружие — страшных размеров каменную палицу, с которой, одержимый боевым безумием, не один раз свирепо бросался на целый отряд врагов, крушил без разбора щиты и головы и обращал уцелевших в бегство. Как еще состорожничал, не принял боя?.. Не иначе, уже был наслышан от битых Вепрей о несокрушимом Вит-Юне. Вепри с Выдрами граничат и вроде не в ссоре…

Узколобое недоверие. Может, правду говорят, будто мать Култа зачала нынешнего вождя Выдр от сожительства с волосатым кулем, существом могучим, но подобным лесному зверю? Похож… Как бы то ни было, он ошибается, подозревая коварство со стороны Растака. Потом — может быть… Но сейчас оба вождя нужны как подпорки, без них союз рассыплется и, чего доброго, воины Соболя и Выдры предпочтут славную смерть подчинению чужому вождю и служению непонятной им цели…

Если он, Растак, окажется по уму не выше Култа.

И плохо, очень плохо, что удрал неведомо куда старый колдун. Наверняка нашел приют у соседей с заката. А это опасно! Но разве бывает так, чтобы ничем не омрачилась радость полной победы? Нет, такое бывает лишь в старинных преданиях…

Гости и хозяева насыщались с поразительной быстротой. Руками расхватывали жареную оленину, баранину, зайчатину, копченые свиные окорока, нежную лососину; утолив первый голод, тянулись за лосиными языками, шарили деревянными ложками в кадушках с икрой, с моченой брусникой, с горьковатым диким медом. Хозяйки сбились с ног, разнося снедь. В едко дымящих ямах пеклись десятки обмазанных глиной уток, сотни рябчиков. Заливались лаем ополоумевшие от неожиданного счастья собаки: им щедро бросали объедки. Гудошники, увеселявшие пирующих музыкой, попрятав свои гудки, потянулись к угощению — их музыку все равно никто не слушал.

В бездонные утробы гулко лилось пиво, смешиваясь с хмельным медом, с бражкой на лесных ягодах, а то и с редким кленовым напитком, задорого купленным у каких-то иноязычных племен с полудня. И уже — Растак это видел — под хмельные крики кое-где братались воины Земли с воинами Соболя и Выдры, пили смешанную в общей чаше кровь, забыв, что не прошло и трех дней, как они были ярыми врагами и в битве звенели медью о медь.

И был момент на пиру, когда Растак встал, возвысившись между начавшим хмелеть Култом и пьяненьким Пуной, подманил к себе пальцем двух женщин, несомненно этого ждущих: свою сестру, статную Хару, овдовевшую после битвы с плосколицыми, и девчонку Юмми, от которой соплеменники по привычке старались держаться подальше, и заговорил, перекрывая зычным голосом шум пира, отчего тот мало-помалу начал стихать:

— Доблестный Вит-Юн! — Юрик локтем толкнул Витюню в бок, и тот, отложив полуобглоданную лопатку неопознанной жареной скотины и боднув животом стол, неуклюже встал. — Тебе, величайшему из воинов, я отдаю в жены сестру свою Хару, чтобы не была холодна твоя постель, и нарекаю тебя своим младшим братом. Тебе по праву отныне принадлежит место на совете и десятая часть всей военной добычи. Найдется ли здесь голос против?

— Это… — потрясенно произнес Витюня, едва Юрик перевел ему слова вождя, и больше ничего произнести не смог. Тем более что за единодушным ревом одобрения его все равно никто бы не услышал.

Растак поднял руку, требуя тишины.

— Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и обильный приплод! Да будут неизменно благосклонны к вам добрые духи! Женщина, иди к своему мужу!

Юрик перевел. Хара, рослая женщина лет двадцати пяти, выглядящая, пожалуй, на сорок, надменно пошла вкруг стола, перешагивая через обглоданные кости и не обращая внимания на гостей, жадно тянущих к ней руки, но не прикасающихся. Очевидно, это входило в ритуал. Подойдя к новоиспеченному мужу, женщина чинно села рядом, небрежно потеснив кого-то широким тазом.

Юрик хихикнул.

— Поздравляю… Отхватил. Харой звать? А ничего у нее хара, не урод какой-нибудь. Не придется прикрывать. Ну, батыр, желаю и я тебе приплода обильного…

— Заткнись, — буркнул Витюня, чья наблюдательность парадоксальным образом обострилась после свалившейся на него неожиданности. — Щас я тебе пожелаю приплода…

— Доблестный Юр-Рик! — и Юрик вздрогнул, услышав голос вождя. Витюня хрюкнул в мозговую кость и пихнул его локтем. Юрик встал, полуоткрыв рот, и глядел на вождя с ужасом.

— Тебе, неустрашимый Юр-Рик, я отдаю в жены Юмми, дочь Гарта, которую люблю, как родную дочь. Пусть не изведаешь ты болезни, имея жену, сведущую во врачевании хворей и ран! Ты получишь двадцатую часть всей добычи. Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и многочисленное потомство! Найдется ли голос против?

Не нашлось. Юрик завертел головой и нашел свою суженую. От сердца немного отлегло. Та самая девчонка, которую он когда-то считал пацаном! Та, которая смотрела на него влюбленными глазами, когда думала, что он не видит. Пожалуй, не самый худший вариант, хотя и малолетка… В нормальном мире умный человек с такой не свяжется — кому охота откупаться либо сидеть по презираемой в зоне статье? Но кто и куда посадит его за растление в этом простодушном мире? Здесь небось выходят замуж лет в двенадцать…

— Женщина, иди к своему мужу.

Процедура обхода вкруг стола повторилась, вот только рук к нарядно одетой, цветущей Юмми тянулось куда меньше. Она не обращала внимания. Пусть, пусть!.. Пусть соплеменники говорят и думают что хотят — сегодня свершилось главное, на что еще недавно не было никакой надежды: тот, кто так часто снился по ночам, смешливый Юр-Рик с огненными волосами, теперь принадлежит ей, только ей!..

В эту минуту отступила куда-то даже тревога за дедушку. Юмми была счастлива.

Сам Хуккан силой подвинул, словно мешок, захмелевшего Ер-Нана с глумливыми глазами, освобождая ей место подле суженого… нет, мужа.

— Чего приуныл? — Юрик только раз взглянул на сияющую Юмми и, неизвестно отчего засмущавшись, снова пихнул Витюню в бок. — Не боись, прорвемся. Загса здесь нет. А хоть бы и был… Я тебе не рассказывал, как меня одна чува едва не затащила в загс?

— Нет.

— Невеста в одной машине, я, блин, в другой. С приятелем. Костюмчики, цветочки, ленты, плюшевая зверушка на радиаторе. Едва от дома отъехали, как водила спрашивает: слинять, мол, нет желания? Я репу почесал. Есть, говорю. Он — по тормозам, развернулся, где разворота нет, и ищи нас… Я ему двадцать баксов, а он не взял: такое удовольствие, говорит, выше денег. Э, ты не очень-то пей, у тебя брачная ночь впереди…

Витюня поперхнулся.

— Допросишься у меня…

— Ты недоволен, что ли? — то ли искренне, то ли поддельно изумился Юрик. — Пенек ты неошкуренный. Радоваться надо, женатик! Ты еще сомневаешься? Растак, конечно, не сахар, но далеко не Борджиа. За смертника свою сестру не выдал бы, это я тебе говорю. Теперь поверил, что все идет тип-топ?

— Это ты сомневался, — глухо возразил Витюня.

— Я, не я — какая разница? — Юрик махнул рукой, сбив со стола кувшин и въехав пальцами в миску с икрой. Как видно, тоже пил не одну брусничную воду. — Зато теперь доказано, что хозяева нас не убьют. Если, конечно, не будем дураками…

Витюня оторвал мутный взгляд от своей суженой и, подхватив со стола целую бадейку с пивом, присосался к ней решительно и шумно.

— И не отпустят, — гулко прогудел он в резонирующую посуду.

Глава 24

Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью,

Полно по чреслам моим вдоль поясницы скользить.

А.К. Толстой

Великое счастье Витюни, что он не понял тех фривольных шуточек и рискованных пожеланий, которыми был осыпан вместе со своей благоверной по дороге к новой землянке — старое жилище отходило Юрику. Чуть только стемнело, галдящая толпа нетрезвых туземцев (а теперь — неужели соплеменников?) проводила его до самого порога, вернее, до земляных ступенек перед занавешенным шкурой входом. «Каждой семье — по отдельной квартире!» — успел сострить Юрик напоследок и тоже дал себя увлечь.

Витюня шел покорно, как на эшафот. В голове, вопреки Аристотелю, — пустота, в душе — тихое отчаянье.

Сильнее всего хотелось удрать — но куда, спрашивается? Увяз… Муха в сиропе. Рыжий хохмач третий месяц кормит обещаниями. Ну правильно, ему тут понравилось! Уж всяко интереснее, чем торговать нижним бельем! И баба эта, что идет по левую руку… Харой звать, что ли? Сестра вождя. Да ну ее совсем с ее имечком и братцем! И с крутыми бедрами!

При мысли об интимной близости с новоиспеченной женой у Витюни начинали слабеть ноги. По правде говоря, сексуальными подвигами в институтском общежитии он никогда не отличался и, в отличие от многих, в половые гиганты лез только в снах. Два-три случайных опыта убедили его в том, что нечего зря терять время и, главное, силы. Проведешь веселую ночку, а завтра не сможешь взять начальный вес и чего-чего только не наслушаешься от тренера! Да и СПИДа Витюня боялся не на шутку. А уж с тех пор, как был унижен смехом одной шлюшки по поводу скромных, несоразмерных громоздкому телу габаритов его мужского достоинства, — впал в тягостное уныние и впоследствии даже со Светкой старался поддерживать чисто дружеские отношения, хотя мог бы…

Что мог бы, ну что?! В торричеллиевой пустоте, царившей в голове Витюни, споро, как бамбук, росло единственное, но паскудное убеждение: сейчас он ничего не сможет! Вообще! Ни с кем! А с этой бабой, скорее всего, — никогда!..

Нет, все-таки был грамм рафинада в этой бочке уксуса: шуточки подвыпивших гостей, провожавших супругов к теплой супружеской постели, не дошли до сознания Витюни, ибо не были переведены — единственного переводчика чуть меньшая толпа провожала совсем в другую сторону. Если бы целомудренный Витюня понял, чего желают ему развеселые туземцы, тупая покорность могла бы внезапно ахнуть таким фугасом, что никому бы мало не показалось! Даже при том, что лом остался совсем в другой землянке, куда сейчас повели рыжего негодяя с его малолеткой…

В помещении, ясное дело, царил полный мрак, однако опасения Витюни насчет того, что под покровом этого мрака он будет с места в карьер подвергнут сексуальным домогательствам, не оправдались: Хара первым делом добыла из очага уголек и, раздув его, затеплила сальную плошку. Надо думать, специально для того, чтобы погасить ее, когда придет время.

Затрещал фитиль, завоняло паленой шерстью. Гвалт толпы на улице постепенно удалялся прочь от дома, кажется в сторону площади — непрошеные провожатые, высказав молодым все, что предписывал обычай, возвращались продолжить пир.

На бревенчатой, черной от копоти стене висел большой лук, видимо принадлежавший покойному мужу Хары, там же, повиснув темляками на позеленевших медных гвоздях, скучали колчан, средних размеров меч и боевой топорик. Приглядевшись к стене, чтобы только не смотреть на супругу, Витюня заметил два свежевбитых, еще не потускневших гвоздя, вколоченных примерно в метре друг от друга и нарочно загнутых кверху с явным предназначением служить подпорками для чего-то продолговатого и, судя по толщине гвоздей, тяжелого. Витюня помотал головой и неожиданно икнул.

Без сомнения, гвозди предназначались для лома.

Та-ак…

«Поймали, да?» — подумалось Витюне при виде этой трогательной заботы и потуги наметить домашний уют. Но больше ему ничего не подумалось. Витюня понимал: окажись на его месте Юрик — он в минуту придумал бы десяток способов отвертеться от исполнения супружеских обязанностей даже без присутствия в поле зрения водителя свадебной машины с тягой к мелким приключениям. А вернее всего, просто-напросто расслабился бы и получил удовольствие — с рыжего станется!

Витюня так и не решился присесть на широкое, заведомо двуспальное ложе, укрытое копнами нежной и, вероятно, ценной пушнины. Ну не хотел, и все тут!.. Стоял, набычась, сопел. Хара долго молчала. Затем она спросила что-то, и голос у нее оказался низкий, грудной, с чувственной хрипотцой. Витюня не понял, но на всякий случай отрицательно помотал головой.

Ох, зря он это сделал! Вероятно, новобрачная то ли поинтересовалась, не хочет ли муж помочь ей освободиться от одежд, то ли просто спросила, не задуть ли плошку. Впоследствии Витюня так и не разрешил этот вопрос. Так или иначе, плошка осталась гореть, а количество предметов, облегающих плотно сбитое тело зрелой красавицы, начало стремительно уменьшаться.

Сначала — тяжелое ожерелье, похожее на оправленную в золото минералогическую коллекцию. За ожерельем последовал и был аккуратно повешен на медный гвоздик расшитый мелким жемчугом поясок. Затем, к ужасу Витюни, женщина распустила завязки на шее и, лениво извиваясь, как толстый удав, начала выползать из длинного и, по виду, тяжелого, какой только всячиной не изукрашенного платья. Освещенный жирным желтым огоньком плошки, взору открылся круглый живот с нависшими над ним тяжелыми ядрами грудей.

— Хоть сегодня-то меня оставь в покое! — жалобным басом, подобным особенно щемящему выкрику геликона в марше Шопена, взмолился Витюня. — Слышь, шла бы ты куда-нибудь…

Ничуть не бывало. Уронив платье на земляной пол, Хара шла не в непонятное ей «куда-нибудь», а прямо на него. При этом на ее лице решительно ничего не изображалось, ни страсти, ни любопытства, ни даже уместного жеманства. Витюня готов был поклясться, что явственно слышит чуть ироничный голос молодого Никиты Михалкова с экрана: «Дело надо делать, дорогой, дело!»

Эх, был бы перед ним мужик, Витюня знал бы, как поступить с приставалой — в смысле, по лбу без замаха, и с копыт долой. На женщину рука не поднималась.

Трепеща, он грузно отпрянул в угол землянки, наткнулся икрой на что-то мягкое, в чем с ужасом опознал ложе, вцепился ногтями в стенку, чтобы не повалиться навзничь, и в таком положении был настигнут.

— Слышь… — в панике бормотал Витюня, неуверенно пытаясь отклеить от себя цепкие руки и губы, — ты бы это… шла бы… Не сегодня бы, а?.. Другого какого найди… Ну не хочу я!..

Затем все смешалось и в мыслях, и в яви. Несчастный объект сексуальной атаки почувствовал, как ловкие пальцы управляются с завязками его рубахи (новой, подаренной Растаком) и штанов, как теплые ладони скользят по телу, подбираясь к предмету, который, как штрейкбрехер, сам потянулся навстречу… Витюня еще раз слабо попытался отбиться, забывшись, пустил в дело ту руку, которой цеплялся за стену, отчего был немедленно опрокинут на двуспальное ложе из мягкой рухляди («У койку!» — мелькнула мысль), а сверху на него навалилось теплое, мягкое и, очевидно, наделенное десятком ловких конечностей, успевавших одновременно блокировать его движения, ласкать и избавлять от одежды. Свет померк.

— Ы-ы-ы… — стонал Витюня, силясь выбраться из-под клубка рук и ног, фантастическим образом принадлежащих всего-навсего одной женщине, и не мог. Мышцы штангиста вдруг отказались слушаться, кроме одной-единственной, которая, впрочем, и мышцей-то не является… Если бы он вдруг сумел выкарабкаться — ей-ей, улепетнул бы в чем мать родила, поставив в стыдное положение себя, супругу и, главное, вождя! Последствия были бы непредсказуемы…

Беда (или удача) его состояла в том, что ничего этого он уже не мог и, подвергаясь акту то ли любви, то ли насилия, первому из многих в эту ночь, лишь по инерции продолжал слабо трепыхаться не в такт исступленным движениям Хары и безостановочно тянул то на одной ноте, то на другой:

— Ы-ы-ы-ы-ы…

* * *

Юмми проснулась с рассветом — первый тоненький луч, проникнув через застреху, длинной иглой просунулся сквозь повисший под потолком слой дыма из тлеющего очага, царапнул закопченную стену и пропал. Муж спал, смешно оттопырив нижнюю губу, щекотал плечо рыжеватой бородкой. Любимый человек, родной навеки, отныне, вопреки всему и всем, принадлежащий ей одной…

Осторожно, чтобы не разбудить, Юмми выбралась из-под руки мужа, встала, поправила одеяло и еще раз испытала прилив благодарности к этому человеку. Теперь она как все: не ученица чародея, не опасная колдунья, встречи с которой люди стараются избегать, а просто мужняя жена. Уже никто не осмелится оскорбить ее за глаза, назвав бесноватой шаманкой — как будто она когда-нибудь плясала с бубном, якшаясь со злыми духами! У нее и бубна-то нет…

А ведь никто, кроме Юр-Рика, не взял бы ее в жены, хотя бы и в младшие, из страха оспорил бы волю вождя перед старейшинами и даже перед всем племенем, это Юмми знала наверняка. Один он… Не побоялся, не отказался. Да она и раньше замечала: Юр-Рик смотрел на нее с интересом, то есть когда она перестала притворяться мальчишкой… Другие глядели совсем не так. Он сильный, Юр-Рик, хотя по виду этого не скажешь, он, как и непобедимый Вит-Юн, не поддался самому Хуур-Ушу, и, по правде сказать, неизвестно, сумел бы злейший из демонов справиться с ним или в конце концов сам убежал бы в страхе.

Она вышла бы замуж за любого — не глядя кинулась бы в замужество, как кидаются в омут. Мать-Земля оказалась благосклонна к ней, подарив в мужья любимого человека, сладкую боль низвергнутой девственности и надежду на годы и годы счастья впереди. Чего еще желать?

Если бы не дедушка…

Зачем, ну зачем он ушел? Разве можно так поступать потому только, что вышло не по-его? Ведь она, маленькая Юмми, согнула самого вождя, заставив его поклясться самой Землей-Матерью, что дедушке не будет причинено никакого вреда! И все-таки он ушел… Жив ли он еще? Он же болен!

Если бы не чувство вины…

Поежившись — в землянке под утро стало прохладно, — Юмми осторожно умылась, склонившись над самой бадьей, чтобы плеском воды не разбудить любимого, насухо вытерлась куском холстины и неслышно оделась. Из украшений выбрала простую нитку жемчуга с заурядным амулетом — шлифованной пластинкой полосатого оникса. Деревянным гребнем тщательно расчесала длинные черные волосы, подвела сурьмой брови. Не годится молодой жене чуть свет выскакивать из дому неприбранной — увидят, потом насмешек не оберешься.

И в доме надо прибрать. Очаг переполнен золой, в углах паутина, в пол втоптаны объедки, одежда вон висит нестиранная… С холостяков какой спрос? Где живут, там и сорят. Всякому дому нужен женский догляд. Теперь здесь жить, а землянку за ручьем пусть берет себе Ер-Нан вместе со всеми колдовскими вещами, что в ней находятся. Ей, Юмми, они теперь ни к чему.

Доспех непобедимого Вит-Юна ночевал сегодня под разными крышами с хозяином. Грозная волшебная палка стояла тут же, в изголовье второй лежанки. Юмми осторожно коснулась оружия ладонью, готовая тут же отдернуть руку. От холодного металла, известного, наверно, только в Запретном мире, не исходило никакой колдовской силы. Странный металл… Может быть, магическая сила просыпается в нем только в бою? Или обязательно надо, чтобы люди верили в нее, а иначе она прячется?

Юмми отступила. Пусть волшебным оружием владеет его хозяин, какое дело ей? Особенно сейчас… В сильном сомнении она еще раз поглядела на мужа. Юрик спал и, судя по всему, просыпаться раньше полудня не собирался. Можно два раза сбегать туда и обратно, а потом еще успеть приготовить мужу завтрак.

Так тому и быть.

Чтобы не возбуждать толков, пришлось пройти через площадь. Можно было пробраться задами, но кто-нибудь все равно может увидеть, хотя большинство соплеменников, пропировав едва ли не до утра, сладко спят. Юмми шла, гордо подняв голову. Пусть видят. Теперь она может идти, куда ей вздумается, и не потому, что никому неохота с ней связываться, а по закону. Понятно, если не против муж и Растак…

На площади валялись кучи объедков, и ранние мухи жужжали над бражниками, храпевшими за столами, на столах и под столами. Многие гости заночевали в домах хозяев, но все же деревня оказалась недостаточно велика для всех. Кто потрезвее, выбрали себе место у плетней и, будто в походе, спали прямо на земле, завернувшись в овчины. У воина везде стол и кров.

Поднявшееся солнце торопливо уничтожало скопившийся в низинах туман, густотой напомнивший о скорой осени. Спеша, Юмми свернула с набитой дорожки на едва приметную тропинку — ближайший, хотя и трудный, подъем к седловине Двуглавой. Кожаная обувка сразу пропиталась холодной росой. Мало кто пользовался этим путем, даже воины, отправляющиеся в свой черед жить на Дозорную гору, предпочитали обходить вкруг Плавильной. Дедушка — тот обходил почти всегда, но и кружной путь давался ему с трудом.

На страже у Двери скучал Друл, тот самый паренек, что еще недавно на пару с Изяем караулил по приказу вождя жилище кудесника. И так же, как в прошлый раз, он наклонил копье.

— Нельзя.

— Мне можно, — отважно солгала Юмми. — Вождь велел.

Парнишка задумался.

— Откуда я знаю, — наконец вымолвил он, — что именно велел вождь? Тут недавно колдун, твой дед, приходил, так если бы его не шуганули — что могло бы случиться?

— Ты хочешь, чтобы сюда явился сам Растак? — обворожительно улыбнувшись, осведомилась Юмми и добавила голосу сарказма: — Да, я понимаю, у вождя, конечно, нет никаких других дел…

Парнишка колебался.

— Можешь остаться и посмотреть, — предложила Юмми. — Я не шагну в Дверь, я только спрошу кое о чем чародеев с той стороны. Клянусь Землей-Матерью, что говорю правду.

— Очень надо смотреть на это, — пробормотал Друл. — Я не чародей, мне колдовские штучки ни к чему, целее буду. — Махнув рукой, он отошел. — Ладно, делай как знаешь, твой ответ в случае чего…

— Уж не сомневайся, — прошептала Юмми ему в спину.

Только сейчас ей пришло в голову, что она забыла срезать лозу. Вот дура. Что ты будешь делать — хоть возвращайся! С лозой чего проще: ивовый прутик укажет направление на Дверь, тут проводи по земле длинную черту, затем отойди на несколько шагов вбок и веди черту снова, а там, где две черты пересекутся, даже Ер-Нан способен почуять Дверь.

Юмми закусила губу от досады. Прямо хоть возвращайся! А впрочем… когда бились с Вепрями, она ведь нашла Дверь сразу, без всякого прутика! Сама потом удивлялась. Может, попытаться и сейчас?

Она почувствовала Дверь с двадцати шагов и сама испугалась своей силы. Даже дедушка так не умел! В лучшие свои годы он, как сам рассказывал, мог обходиться без лозы, но и тогда чуял вход в иной мир шагов с пяти-шести, не больше, отчего не раз впустую пересекал распадок из края в край. А она… Неужели сравнялась с древними чародеями, о каких ветхие старики рассказывают небылицы? Как раз сейчас, когда так хочется жить, как все! Когда не ей, а Ер-Нану отсекут мизинцы на Священном камне! Мать-Земля, молю тебя, не надо этого!..

Усилие воли, а не заклинание, составленное из древних непонятных слов, пугающих непосвященных, открывает Дверь. Чтение нараспев лишь помогает настроиться на тяжелую работу: словно невидимый валун отвалить и, напрягая все силы, держать, держать, держать…

На этот раз Дверь нашлась выше по склону. Не видя ничего вокруг себя, никогда не путешествуя вверх или вниз, легко проходя сквозь воздух, воду и камень, она на треть ушла в землю. Несколько камешков, не удержавшись на краю, покатились в яму, чтобы навсегда исчезнуть из этого мира.

Стоящий поодаль Друл, покосившись через плечо и заметив, что Дверь открыта, в страхе отвернулся.

Первым — по старой традиции — мир Солнца. Точнее, мир, в котором эту самую долину занимает племя иноязычных людей, чей первопредок был рожден Солнцем от Небесного Камня, якобы упавшего с неба. Племена людей во многом схожи, но у каждого свой предок.

Не успели онеметь поднятые руки, как в мутном дрожании воздуха появился воин, стороживший Дверь с той стороны. Вот потеха: стоя на дне ямы, он едва доставал Юмми до пояса. Впрочем, вряд ли злобная гримаса на его лице была вызвана невольным унижением — такое случается сплошь и рядом, умные не обижаются, а дуракам не поручают охранять Дверь…

Наконечник копья был направлен снизу вверх, под ребра.

— Мира и удачи тебе и твоему народу, — покосившись на копье, произнесла Юмми заученное приветствие. — Я хочу говорить с Ханни.

В последний раз Дверь в мир Солнца открывал Скарр, и было это две луны — целую вечность — назад. Сегодняшний часовой владел языком людей Земли еще хуже, чем предыдущий.

— Ты из мира людей Земли?

— Да. — Юмми облизнула запекшиеся губы. — Здоров ли Ханни?

— Ханни здоров, — отозвался воин с ужасным акцентом. — Уходи, ты.

— Я знаю, что у вас был мор, и рада, что он пощадил Ханни. Позови его.

Воин поудобнее перехватил копье. Гримаса не сходила с его лица.

— Нет.

— Ханни будет недоволен тобой, — кротко сказала Юмми.

Новая гримаса — пренебрежительная.

— Он будет доволен. Уходи сейчас же, не то я проткну тебе живот. Закрой Дверь и не открывай ее больше, если хочешь жить.

Ошибиться было невозможно. Ее гнали. Ханни не желал говорить с нею. Юмми отступила на четверть шага и почувствовала, что Дверь вот-вот выскользнет из рук.

— Прощай, храбрый воин, готовый убить безоружную женщину, — насмешливо произнесла она. — Да не суй в наш мир свое копье, а то наконечник как раз здесь останется…

Воин поспешно отдернул копье. Дверь закрылась.

Несколько мгновений Юмми отдыхала, опустив уставшие руки. Затем снова прочла заклинание, нащупывая мир Рыси. Они разные, миры… Как только дедушка мог ошибиться так грубо, открыв не одну, а сразу три Двери, две из которых вдобавок нездешние? Он слишком поспешил или, вернее, уже был болен, а ведь каждая Дверь связана с другими невидимыми упругими нитями… Настоящий чародей чувствует их и не натягивает чересчур сильно.

И все-таки хорошо, что дедушка тогда ошибся, нечаянно подарив ей счастье! Плохо, что он упорствует в заблуждении, вот ищи его теперь…

Шанги, чародей мира Рыси, по обыкновению, появился раньше, чем Юмми устала ждать. Скорее всего, он и жил подле Двери, у некоторых племен водятся такие порядки. Особенно у тех, чья Дверь давно известна соседям и потому уже не нуждается в маскировке.

— Мира и удачи тебе и твоему народу, Шанги! Ты узнал меня?

Чужой чародей стоял в пятне дрожащего воздуха, скрестив руки на груди, и в его глазах стыл лед.

— Я узнал тебя, бывший ученик Скарра. Но я не могу пожелать мира и удачи тебе и твоему народу, нарушившему Договор.

— Почему? — крикнула Юмми. — Что мы сделали вам, детям Рыси?!

Шанги постоял, слегка наклонив голову набок, и, как видно, дивился вопросу.

— Нам — ничего, — сказал он наконец. — Кроме того, что ваш мир теперь бесполезен для нас, поскольку мы никогда не станем просить помощи у тех, кто попрал Договор. Но мы сильны, и нам нет нужды просить помощи… Скорее уж помощь понадобится вам.

— Вряд ли. — Юмми весело тряхнула головой, сбрасывая с лица вороную прядь. Жаль, Шанги не был вчера на празднике и не видел силу трех слившихся племен, а то бы он не рискнул брякнуть такое… Военная помощь! Скажи такое Хуккану, например, — помрет со смеху…

— И все-таки помяни мое слово, — негромким голосом продолжил Шанги, — помощь вам понадобится раньше, чем нам. И мне даже немного жаль вас, потому что помощи вы не получите. Ни от нас, ни от других. Скажи, ты начала с меня или уже разговаривала с чародеями из других миров?

— Я хотела поговорить с Ханни, — призналась Юмми. — Только он…

— Не захотел разговаривать? Я так и думал. Можешь после меня не тратить зря времени: другие тоже не захотят.

На миг Юмми повесила голову, затем словно что-то толкнуло ее под подбородок. Нельзя унижаться ни перед кем, особенно перед чужими. Чародеи всегда говорят на равных!

— Тогда ответь мне, мудрый Шанги: почему со мной разговариваешь ты?

Чужой чародей кривовато улыбнулся.

— Мы со Скарром были друзьями. И в память этой дружбы я хочу кое о чем спросить. Расскажи мне, как он умер.

— Я… — Юмми вздохнула. — Я не знаю… Разве он умер?..

— Вождь мог сойти с ума, кудесник — нет. Скарр никогда не допустил бы нарушения Договора, он либо сумел бы настоять на своем, либо умер. Как он умер?

— Он… он ушел, — не сдержавшись, Юмми всхлипнула. — И я не знаю куда…

Лицо Шанги выразило сильнейшее недоверие.

— Ушел из племени? Чародей? Повтори, я не понял. Ты хочешь сказать, что старика не догнали? Или что за ним не гнались?

— Я купила ему жизнь! — крикнула Юмми, уже не обращая внимания на покатившиеся из глаз слезы. — Только он все равно ушел… Я не знаю, жив ли он! Хотела спросить тебя…

— Почему меня? — Шанги, кажется, удивился.

— Потому что слухи ползут из мира в мир через чародеев! Я думала, может быть, ты слышал что-нибудь…

Шанги покачал головой:

— Пока нет. Но если я и узнаю что-нибудь, не рассчитывай узнать через меня. Это последний наш разговор. В следующий раз не открывай Дверь — в лучшем случае ты можешь рассчитывать на то, что в память о бывшем союзе по Договору тебя ткнут копьем не насмерть. Хотя, по правде говоря, и этого я тебе не могу твердо обещать… Да, вот еще что, тоже в память о былом: дам тебе совет. Внуши Растаку, чтобы завалил камнями вашу Дверь. У нас много молодых воинов, которым не терпится прославиться и набрать добычи, а Договор запрещает набеги в иной мир лишь на тех, кто верен Договору. Ты меня поняла?

Юмми молча кивнула. Да и что можно было сказать?

— Тогда прощай. — Шанги в свою очередь поднял руки, перехватывая Дверь. Легко выскользнув из рук Юмми, она растаяла без следа.

Торопясь, Юмми бегом спускалась с седловины Двуглавой. Гнал ужас. Просто чудо, что она ни разу не оступилась. Покатилась бы, оставляя на камнях клочья одежды и кожи, — вот был бы соплеменникам повод для пересудов о новобрачной! И только когда резануло глаз небывалое многолюдство в деревне, она немного успокоилась и уже чинно, достойно проследовала к своей новой землянке — варить еду и ждать пробуждения мужа. Нет, Шанги ошибается или попросту злобствует… Вон сколько людей — кому одолеть такую силищу? Договор Договором, а сила силой. Как повернется дальше, не скажут даже боги, этого не знает и сама Мать-Земля. Пока ясно только одно: у племени Земли больше нет Двери.

Ну и не надо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 25

Веселая то для дружины пора…

А.К. Толстой

В самую глухую зимнюю пору иногда наступают такие дни, что даже закоренелый циник и мизантроп выйдет из дому, взглянет на солнышко, подивится на опушившийся серебром лес, помотает башкой в немом восхищении да и простит создателю все пакости жизни. Южный ветер сух и нежен, не обжигает лицо, не швыряет в глаза снежную крупу, а в долину, защищенную от зимней непогоды почитай со всех сторон, проникает лишь слабым дуновением. Низко пригнув лапы елей, что растут за бывшим жилищем бывшего кудесника Скарра, лежат — и не колыхнутся — пласты искристого снега. По другому берегу замерзшего ручья лениво тянутся в небо дымки из-под стрех и словно одеялом накрывают селение. Всюду горят очаги, варится пища. Кажется, что вкусный обед ждет охотников, ушедших с утра в лежащие на восходе безлюдные леса брать облавой лосей, пятнистых косуль, кабанов и всякого зверя, что по воле Земли-Матери принужден служить пищей человеку.

Обед и верно — ждет, да только не охотников…

Вовсю дымит кузница, а на Плавильной горе дымков не видно: не тот ветер, чтобы разжигать печи. Нужно сильное дутье прямо в печное поддувало, иначе медь может и не выплавиться из руды. Понятно, нетрудно приспособить для дутья мехи, вроде тех, что раздувают кузнечный горн, как однажды предлагал поступить Юр-Рик, да только незачем: нехватки в готовой меди нет, и рано или поздно все-таки задует настоящий свирепый ветер с восхода или полуночи. Зато в кузнице дел невпроворот.

Крики, команды, иногда затрещины нерадивым подросткам, приставленным постигать трудную науку. Со скрипом качаются тяжелые мехи — вверх-вниз, — и страшно гудит пламя в особой, из лучших камней сложенной печи. Жар от камней такой, что на десять шагов вокруг стаял снег. Где-то там, внутри, ноздреватая медь размягчается и начинает течь, собираясь в наклонный глиняный поддон к вмазанной в отверстие каменной пробке. Разъемные каменные формы перед заливкой специально греют подле печи, чтобы промерзлый камень не лопнул, приняв в себя огненную медь. Сразу видно, где что отольется: вот тут выйдет заготовка для короткого меча, в соседней форме получатся сразу два боевых топора, а вот малая, но сложная форма с узкими каналами — для наконечников стрел. Примостившийся неподалеку старик камнерез доводит до ума новую форму — в ней на пробу отольется придуманный Юр-Риком особо длинный наконечник к метательному копью.

Рядом печь поменьше, открытая — горн. Остуженную и вынутую из формы отливку снова нагревают и куют, тяжко бухая медными молотами. Удар придает твердость. Металл — как сильный человек, только крепнущий от битья. Некованая медь мягка и пригодна разве что для женских украшений.

Кузнецы зажигают печи еще до света и работают дотемна. Работы много.

Нагулявшаяся за лето скотина в ожидании нескорой весны тощает на соломе в хлевах и кошарах; после первых морозов ее стало едва ли не вдвое меньше. Часть мяса забитых животных засолена, но куда больше мороженых туш спрятано до поры в кладовые, ибо соль дорога, а Морена-Зима всегда студит исправно. Кладовые, набитые в начале зимы до отказа, теперь полупусты: большие охоты стали редкостью, некому бить дичь в лесу, у мужчин-охотников иное занятие. Тоже мужское.

В начале осени большой отряд племени Лося, издавна враждующего с Соболями, вторгся с юго-запада в бывшие владения Пуны, а ныне — общие. Оставленный Растаком заслон принял бой в горном проходе, выиграл полдня времени, затем был обойден по скалам и спешно отступил, избегая окружения. Селение Соболей пришлось оставить врагу. Молодому Риару, заслужившему славу осмотрительного младшего вождя, удалось спасти людей, тут же попрятавшихся в лесах, и морочить противнику голову до подхода основных сил Растака. Лоси бежали, не приняв боя, бросили почти всю добычу, но никто из победителей не был этим удовлетворен. Пострадавшие союзники шептались, что помощь по Договору, как в прежние времена, пришла бы скорее, нежели войско соседей. Сам Растак ощущал набег как пощечину, однако, вопреки настойчивым просьбам озлобленных союзников, не повел войско в земли Лосей ради мести. И правильно сделал: не успели опомниться, как пришлось демонстрировать силу уже Беркутам, чей малый отряд пересек границу, но был замечен и спешно ретировался. Растак понимал: прочность нового союза племен — его союза! — соседи пробуют на зуб. Иначе и не могло быть.

Настораживало другое: на границах с племенами Волка, Вепря и Медведя было подозрительно тихо. Лишь однажды дозорный — совсем еще мальчишка — был найден заколотым почти у самой Дозорной горы, и это значило, что лазутчики западных соседей по-прежнему не оставляют своим вниманием людей Земли. А ведь в такое время, когда хлеб на поле убран и скотина за лето нагуляла вес, только и жди набега!

Никаких набегов, однако, не случилось. Ради подтверждения мира и условий торговли Растак посылал новых, выбранных им старейшин племени к Волкам и Медведям — те не приняли послов, грубо запретив им переступать пограничную черту. Соседи с заката держали себя с людьми одного с ними языка, как с какими-нибудь крысохвостыми — ни войны, ни мира, и это пугало сильнее прямых угроз. А главное, ведь куда-то туда удрал старый безумный колдун Скарр! Он еще доставит неприятностей…

Больше всего Растак жалел, что не приказал своевременно убить упрямца — ради великого дела Мать-Земля простила бы вождю нарушение клятвы…

Весь остаток лета Юр-Рик и Хуккан учили воинов Соболя и Выдры новым приемам боя. Но не летом и не осенью, а лишь в начале зимы, по первому снегу, Растак повел войско в новый поход. На сей раз пришел черед многочисленных детей Лосося, занимающих обширные угодья на восход и полуночь от Выдр, от предгорий до самой Матери Рек. Владея богатыми землями, Лососи, не особо привычные к пахоте и скотоводству, жили почти что одной охотой и рыболовством, издавна торговали лучшей пушниной. Вождь Лососей просчитался, поверив мнимому спокойствию на границах, отпустил большинство охотников на дальние зимние ловли. Союзное войско вторглось в предгорья с двух сторон и почти не встретило сопротивления. Дверь Лососей была уничтожена так же, как Дверь Соболей, чародей убит, селение не тронуто. Побежденные быстро приняли условия победителей, найдя их необычайно щедрыми.

Помня о плосколицых, прочесали и леса на восходе, по первому тонкому льду небольшим отрядом переправились через Мать Рек, но и там вместо орды нашли лишь одно стойбище и, мстя, перебили всех от мала до велика. Лососи уверяли, что основная орда, гоня стада оленей, прошла краем их владений и ушла на полуночь к студеному морю. Тем лучше. Если по-прежнему хотят прорваться на закат — пусть идут через земли убогих народцев, промышляющих охотой на морского зверя. Там и лес не растет, и пояс гор сходит на нет, и гнуса летом куда побольше, чем за Матерью Рек. На пути к тундрам путника ждут непролазные черные леса — ноголомные чащобы, куда и Лососи не отваживаются углубляться иначе как большим охотничьим отрядом. А повернут плосколицые вспять, попытаются вновь пробиться южнее — ныне не отделаются отступлением без преследования, полягут смертью все до единого!

Теперь Растак мог в любое время выставить в поле до пятисот человек, не считая дозорных на сильно растянутой границе племенного союза. Никогда еще у вождя племени Земли не было такого войска, и разве важно то, что оно составлено из воинов четырех племен? Уже двое воинов Соболя взяли себе в жены девушек из племени Земли, а один воин Земли женился на девушке из племени Выдры. Доброе начало. Пройдет время, и кто тогда вспомнит, какого роду-племени твой сосед? Никто, как никто не помнит теперь, чем отличались друг от друга люди трех родов, давно слившихся в племя детей Матери-Земли. И навсегда прекратятся набеги на своих, уйдут в предания старины войны между людьми одного языка…

Но это будет потом, а сейчас Растак видел, как горели глаза молодых воинов, впервые вкусивших тяготы ратного труда и пряную сладость победы. Походы — и всегда победоносные! Слава!! Добыча!!! Вкусив это блюдо, кто захочет вновь, как прежде, изо дня в день ковырять землю, пасти овец, выслеживать в лесах пушного зверя? Что Договор! — при упоминании о нем молодые воины пренебрежительно сплевывали сквозь зубы, и это было хорошо. Теперь главное — не останавливаться…

Этой осенью напрасно ждали посыльных от вождей соседних племен с товарами на мену. В прежние годы осенняя торговля начиналась, чуть только жнецы управлялись с уборкой хлеба. Вот и в этот раз чего-чего только не припасли! Почитай, все, чем богаты, кроме разве что драгоценного свинца! Оказалось — напрасно. Не только соседи с заката не пожелали откликнуться на сигнальные дымы — притворились слепыми и те, чьи земли лежали на полдень и полночь. Словно черный мор, когда духи болезни только и ждут гостя, чтобы в него вселиться, поразил земли союза. Никто не явился с товарами в условленные, не менявшиеся от века места.

Глупцы!.. Кто не хочет торговли, тому придется отдать даром! Тем меньше снисхождения получат те, кто сейчас рискует пренебрегать своими будущими победителями!..

Следующими были Беркуты, южные соседи Соболей, бывшие друзья. Прошли времена отчаянного риска, когда вождь бросал в бой всех способных носить оружие, оставляя без защиты собственную спину. На этот раз Растак позволил себе роскошь увести в поход лишь половину войска (с несокрушимым Вит-Юном, могучим Култом и хитроумным Юр-Риком, но без верного Хуккана), оставив вторую половину в родной долине, как-то незаметно ставшей центром завоеванных земель, и едва не поплатился за самонадеянность. Как и прежде, селение Беркутов было оставлено без внимания. Местонахождение Двери было известно союзникам — Соболям. Но кто мог заранее знать, что Беркуты — редкое племя, имеющее не одну, а две Двери в одной долине?! Пока Растак, захватив первую Дверь, нетерпеливо ждал отчаянной, заведомо безнадежной попытки отбить ее и в конечном счете переговоров и покорности Беркутов, те приняли крупный отряд через исправно действующую вторую Дверь. О ее местонахождении удалось узнать лишь на другой день от взятого в плен раненого, не выдержавшего пытки раскаленной медью.

В кровопролитной битве враг был отброшен, но не побежден. Пришлось послать к Хуккану за подкреплением. Вит-Юн, отморозив себе пальцы, не мог действовать своим страшным оружием и приносил лишь ту пользу, что пугал врага. Лишь через три дня Растаку удалось захватить обе Двери. Только убитыми насчитали больше пятидесяти своих, а ранен или обморожен был едва ли не каждый второй. Беркуты отказались сдаться на милость, ранили стрелой Култа, посланного предложить мир и союз. В ответ Растак подверг жестокому разгрому их селение, истребив немощных стариков и обратив в бессрочное рабство тех, кто мог работать, рассеял по лесам остатки войска Беркутов и их союзников по Договору. Пусть ищут пристанища где хотят, хоть у плосколицых, и пусть знают остальные упрямцы, что ждет тех, кого предки лишили осторожности, а духи — разума. Тяжелая победа и опасная — зато и полезная: вскоре после нее явились посыльные от Лосей, явив покорность, принеся дары и выдав на расправу нескольких воинов Беркута, связанных и готовых к смерти.

Смотреть казнь согнали рабов — родичей тех, кто опрометчиво искал убежища у Лосей, соплеменников по исчезнувшему племени, жен и детей тех, кто должен был лечь под нож на Священный камень. Плакали дети, женщины выли в голос. В последний момент Растак сменил гнев на милость. Храбрые и сильные воины не бывают лишними, а эти Беркуты, развязанные по его приказу, будут сражаться за союз, не жалея себя, только лишь за обещание вождя установить срок рабства их соплеменникам всего в пять лет и не удерживать их силой по истечении этого срока — или истребить всех от мала до велика в случае измены. Слыша, как побежденные славят неслыханное великодушие победителя, Растак старался не улыбаться. Умный вождь умеет пользоваться великодушием как оружием — глупый сорит им где попало и пожинает совсем не то, что посеял.

Взамен клятвы Растака защищать долину племени Лося как свою собственную новые союзники сами возвели временную засеку на месте своей Двери (Растак послал Юмми удостовериться, нет ли обмана) в ожидании весны, когда оттаявшая земля позволит насыпать на этом месте курган.

Юр-Рик, часто изумлявший вождя неожиданными способностями в самых разнообразных делах, высунув от усердия язык, чертил по бересте заточенным угольком — рисовал карту владений небывалого от века союза племен, выводил очертания гор, лесов и рек, принимая на веру то, чего не видел сам, и до хрипоты споря об известном ему. Владения союза образовали неровную дугу на восходном краю пояса гор, более широкую по краям, нежели в центре, где хороший ходок мог пересечь ее за один длинный летний день. Зато с севера на юг он шел бы уже дней пять, никак не меньше, — столько же, сколько понадобилось бы ему, чтобы достичь закатной границы пояса гор.

Звали стариков, путешествовавших некогда на закат вплоть до великих лесов. Юр-Рик точил новый уголек. Тонкими линиями он выводил границы владений иных племен, все менее точные к западу. Получалось, что уже пятая часть людей одного языка собрана воедино. Огромная дуга владений союза подперла с юга долину крысохвостых, охватила с трех сторон земли Волков и с двух сторон — Вепрей и Медведей.

Там — словно вымерло. Посланные лазутчики либо не возвращались, либо не приносили никаких известий. Мучила неизвестность. Без войны не обойтись уже потому, что непрочный пока союз начнет давать трещины без дела. Сколько ни посылай своих к союзникам, сколько ни требуй взамен их воинов ради обучения новому строю (и заодно как заложников), вражда может вспыхнуть вновь в любую минуту, и снова вспомнятся кровавые счеты, старинные и новые… Нет, до весны без похода на закат не обойтись. Катящийся вниз по откосу снежный ком либо растет, либо рассыпается на куски, ударившись о ствол дерева, — третьего не дано.

Думай, вождь. Хорошенько думай, ибо твоей промашкой воспользуются Пуна, Култ и остальные, чтобы сидеть каждый в своей жалкой долине, восстановить Двери и вечно тешиться мелкими войнами и набегами друг на друга. Нужна быстрая и решительная победа, чтобы надолго заткнуть им рты. Нужна добыча. Нужны новые союзники. Нужны рабы, чтобы заменить ими пахарей и пастухов, ставших воинами. Снежный ком не остановится, пока не докатится до великих лесов на закате. Но с кого начать: с Вепрей? Медведей? Волков? Или придется воевать со всеми вместе? И не начнут ли они первыми?

Вопрос.

Думай, вождь, думай…

Глава 26

Почуяло сердце, что жизнь хороша…

А.К. Толстой

— …И случилось так, — напевно рассказывала Юмми, поворачивая мясо над очагом, — что Мать-Земля родила трех братьев-близнецов: Тора, Гунтага и Хуура, отцами же им были Солнце, Ветер и Мрак. Великими волшебниками были братья, и каждый пожелал сотворить себе женщину, чтобы не холодна была его постель. Грозный Тор, повелитель огня, слепил себе супругу из языков пламени, добрый и мудрый Гунтаг сотворил женщину из тела Матери-Земли, ибо хотел, чтобы жена походила на его мать, злобный же Хуур замесил болотную грязь и, вылепив женщину-чудовище Уш, ужаснулся, увидев, что жена получилась уродливее, злее и коварнее, чем он сам. Завидуя братьям, он задумал отнять у Гунтага его подругу Аю, ибо она была крепкогруда, широкобедра и послушна мужу. Он пришел грозить, но Гунтаг весело смеялся над ним. Он привел ужасную на вид Уш, надеясь, что Гунтаг содрогнется от страха, но тот лишь пожалел глупого и злого брата, и слова сочувствия звучали хуже насмешки. Три дня пристыженный Хуур не показывался никому на глаза, а потом, спустившись в огромную пещеру без дна, воззвал голосом побитого пса: «О Мрак, отец мой! Чем же я хуже своих братьев?» И ответил сыну Мрак: «Ничем, и я помогу тебе»…

Это сказание Юрик слушал уже в третий раз, посмеиваясь про себя и не спрашивая, каким манером Матери-Земле удалось родить тройняшек от разных производителей, — в сказках и ступы летают вроде самолетов. Далее сказка повествовала о том, как под защитой Мрака Хуур похитил крепкогрудую Аю, как разгневанная Мать-Земля указала безутешному Гунтагу, где искать подругу, как Гунтаг с помощью Тора, рассеявшего Мрак волшебным огнем, победил и наказал вероломного брата, как изощренное колдовство Хуура обратилось против него самого, слив его с женой-чудовищем в единое существо — двуполого демона, прозванного впоследствии Хуур-Ушем, как Тор поселился на небе, чтобы равно радовать мать и отца, а Гунтаг и Ая населили мир своими потомками, от которых ведет свое начало племя Земли и другие племена, забывшие прародительницу и оттого менее любимые Всеобщей Матерью…

Мораль сказки весьма отдавала простодушным шовинизмом, и Юрик, дослушав, постарался не улыбнуться. А еще забавнее было другое: похоже, Юмми в самом деле верила этим байкам. Как, наверное, разгромленное недавно племя Беркутов верило в то, что первого человека их племени родил Отец-Беркут, а всякие там остальные народы произошли по чистому недосмотру от его погадок…

Ну ладно, до материализма аборигены просто еще не додумались… За ненадобностью. Наверно, проще было бы жить той же верой, что и все, чтобы ненароком не сморозить что-нибудь кощунственное, Юрик это вполне понимал. Не получалось. Позавчера он, исподволь подбираясь к тайне прохода между мирами, который аборигены называли тем же словом, что и занавешенный шкурой вход в землянку, задал невинный с виду вопрос о распространенности волшебства. Юмми задумалась — вопрос оказался сложен. «В былые времена — да, — неохотно признала она, — а сейчас сильных чародеев мало, да и те умеют лишь открывать Двери…» — «Почему мало?» — спросил он, изнемогая от любопытства. Юмми опять долго думала. «Не знаю. Может быть, потому, что незачем это. Ну смотри: ты захотел убить магией своего врага, так? Если в тебе есть искорка силы, если полжизни будешь учиться пользоваться волшебством — тогда убьешь, наверное. Конечно, если твой враг не убьет тебя первым без всякой магии. Зачем убивать словом, если можно пустить в дело лук или копье? Зачем разжигать костер колдовством, когда проще выбить на трут искру из огненных камней? Да и опасно жить, когда в племени не один чародей и не два, а несколько… Вдруг повздорят, тогда что? Как хорошо, что я теперь просто женщина! Иди ко мне, любимый, обними меня…»

Сегодня с утра Юрик никуда не пошел — решил дождаться, когда за ним придут от Растака, если тому опять приспичит задать пару вопросов военному консультанту, и втайне надеялся, что никаких вопросов не сыщется. В конце концов, должен же быть у человека нормальный выходной день!

Встав с постели, он приласкал Юмми, только что сбегавшую к ручью за водой, разрумянившуюся то ли от морозца на улице, то ли от бурно проведенной ночи, зевнул, поежился и сглотнул слюну при виде коптящейся над очагом бараньей лопатки. Что было хорошо в этом мире, так это еда, что по-прежнему выдавалась безотказно, с доставкой. Правда, соли аборигены сыпали самую малость, а пряностей не знали вовсе, но и с одной лишь черемшой в качестве приправы блюда получались очень даже ничего. Не сравнить ни с шашлыком, полусырым-полугорелым детищем ржавого мангала, что стоял при входе на рынок, ни тем более с сомнительной шаурмой, приготовляемой в специальной палатке, после установки которой с территории рынка и окрестностей начисто пропали все бродячие псы.

Не-ет, так жить можно! Если с тобой советуются и берегут тебя от всякой напасти — отчего не жить? Даже интересно. Говоришь лабуду — в рот смотрят. Было бы совсем хорошо, если бы еще Растак не столь рьяно претворял в жизнь свои наполеоновские планы… И если бы штангист не приставал ежедневно с одним и тем же вопросом: когда, мол, да когда?.. В последнее время, правда, немного поутих, видно, поладил с Харой…

Юрик прислушался. Приближающийся скрип снега за занавешенной двойной шкурой «дверью» выдавал гостя. В валенках. Под здешними зимними опорками снег скрипит иначе.

Легок на помине!

Витюня выглядел плачевно. Сменив бронированную телогрейку на пошитую Харой доху из барсучьих шкур, но оставшись верным казенным валенкам и потертому треуху, подвязав правую щеку тряпкой из майки, он сильно напоминал плененного партизанами француза с известного полотна и лик имел страдальческий. За одну ночь щека раздулась безобразным флюсом.

— Ну ты даешь, — изумился Юрик, увидев Витюнину асимметрию. — Что мне с тобой делать, а? Нет, вы на него полюбуйтесь! То нос баклажаном, то руки поморозит, то щека хомячья. Защечный мешок себе отрастил? А почему только один?

— А кто хромал: ногу подвернул, мол? — злобно огрызнулся Витюня, истратив на эту вспышку весь и без того небольшой запал. Видно было, что ему хочется не ругаться, а выть.

— Так это когда было! А ты?.. Беречься тебе, батыр, надо.

— Застудил, наверное. — Витюня потрогал вздутую щеку и, болезненно охнув, отдернул руку. — М-мм, сволочь… Было, понимаешь, дупло как дупло, не болело совсем…

— Сочувствую, — отозвался Юрик. — А я-то тут при чем?

— Не знаешь ли случайно: местные как-нибудь лечат зубы?

— Как-нибудь лечат, это точно, — едко произнес Юрик. — Именно как-нибудь. Погоди, у жены спрошу. Бормашины не обещаю, но щипцы, наверно, найдутся. А нет — скуют.

— Тебе бы так, — тяжко проныл Витюня.

В ответ Юрик обнажил зубы, желтоватые и, признаться, чуть кривоватые, но целые.

— Видал? Я не подвержен. У меня кариеса вообще никогда не было.

В мученическом взгляде Витюни явственно читалось: «Ну и гад же ты». Юрик на местном наречии переговорил с Юмми и, вновь повернув к болящему лишенное сочувствия лицо, сообщил:

— Не ее профиль. Она вообще никогда зубов не дергала, для этого, говорит, нужна мужская рука. Разве что отвар тебе приготовит, тут у нее всякие травки есть, ты погуляй пока часика три…

Витюня взвыл.

— Ну или дергать пошли. К колдуну, надо полагать. Пусть попробует отказаться. Только… это… решайся быстрее, а то авторитет потеряешь. Несолидно богатырю ходить да ныть, местные не оценят. Пошли?..

Следующие полчаса, показавшиеся невероятно длинными, Витюня провел в землянке Юрика, готовый забегать по стенам наподобие циркового мотоцикла, и под испуганным взглядом Юмми ухитрился не издать ни звука. Юрик же азартно мотался по деревне, опрашивая знахарок, не согласится ли кто из них помочь, но те, уяснив, что речь идет о Вит-Юне, с испугом отказывались и кивали на чародея. Для экзекуции пришлось выбрать землянку Ер-Нана за ручьем, ибо новый колдун, заметно возгордившись за последнее время, нипочем не желал идти к страждущему, даже если страждущий не кто иной, как сам непобедимый Вит-Юн. Непобедимый — и что с того? Вит-Юн непобедимый, а Ер-Нан незаменимый: Скарр удрал, а девчонку Юмми никто никогда не принимал всерьез. Коротенькие культяпки, оставшиеся от обоих мизинцев Ер-Нана, уже вполне зажили. Один чародей у племени, а учеников нет и не скоро будут. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь сопляк оказался способнее!

Толстая деревянная плаха послужила зубоврачебным креслом. Пока Ер-Нан, набивая себе цену, тянул время и торговался с Юриком, Витюня не раз был готов положить на плаху голову.

— Тебя подержать? — участливо спросил Юрик.

— Не-е-ет!.. Уйди-и…

Юрик разумно решил подождать снаружи. Даже перешел ручей по скользким бревнам и в ожидании принялся бесцельно гадать, выдержит ли заснеженный лед под мостиком человеческую тяжесть или нет. Ниже по течению, где поток, ворча, клокотал в каменном хаосе, каковую преграду на порядочной реке назвали бы порогом, зима не сумела сковать воду — нарастила береговой припай, покрыла коркой льда торчащие валуны и сдалась, махнув рукой на окутанное туманом текучее безобразие. Туда бабы ходили за водой.

Что-то говорило Юрику о том, что долго ждать не придется. На этом берегу ручья он был, пожалуй, в безопасности.

Тишина в землянке нарушилась очень скоро. Донесся одинокий вскрик, и раздраженный голос дантиста-кудесника посоветовал пациенту вести себя по-мужски. Юрик ухмыльнулся. Он прекрасно помнил, как пронзительно верещал сам Ер-Нан, когда Хуккан отсекал ему мизинцы на жертвенном камне, и как зрители, расходившиеся после церемонии по домам, судачили, что ныне у них не чародей, а полное барахло. Кажется, в последнем штангист сейчас убеждался на практике. Что это за колдун, который и свою-то боль заговорить не может, не то что чужую…

— А-а-а-а-а!.. — словно зов трубы, воющей где-то в подземелье, выбралось наружу и пошло гулять над ручьем отчаянное модерато.

Юрика пробрало по коже мурашками размером с эцитона каждая. Ни за что на свете, даже за обещание немедленного возвращения в родной мир не согласился бы он оказаться сейчас на месте несокрушимого богатыря Вит-Юна. Оно, конечно, дергать зуб без заморозки — всяко не сахар, но… Всю челюсть ему удаляют, что ли?

— А-а-а-а-а-а-а!.. — орал Витюня, сменив обычный бас на неприятный фальцет.

Затем с той стороны ручья послышался сильно приглушенный стук, будто кто-то ударил молотком по декоративному гвоздю с мягкой шляпкой, что-то упало на пол, грянул ужасающий рев — и мгновение спустя из землянки, оборвав по пути медвежью шкуру, спиной вперед вылетел Ер-Нан. Описав пологую настильную кривую, он взрыл снежную целину рядом с протоптанной тропинкой, несколько шагов ехал юзом, затем извернулся и попытался вскочить на ноги. По инерции его вынесло на мостик. Здесь он увидел Юрика, округлил глаза от ужаса, очевидно, в полной уверенности, что сейчас подвергнется нападению и с этой стороны, рванул вбок и, снеся хлипкое перильце, ухнул на лед. Разрешив сомнения Юрика, лед крякнул, но выдержал. Ер-Нан пробежался на четвереньках, полез было на примыкающий к селению берег, но тут, осознав, как видно, что даже сам Растак вряд ли вступится за него перед разъяренным Вит-Юном, стреканул в другую сторону и, ломая наст, исчез в прибрежном ивняке.

Следом появился Витюня. Одной рукой он подпирал щеку, другой ошалело отдирал от себя визжащую женщину, метящую выцарапать ему глаза. Увидев Юрика, он обрадованно рявкнул, стряхнул женщину в сугроб и по лишенному перил мостику перебежал, как эквилибрист.

— Во, — сказал он и, побулькав, обильно сплюнул кровью. — Видал, а? Это его жена.

— Она и мужа колотит, — насплетничал Юрик. — Эксклюзивное право. Ты что себе думал: она позволит бить его кому-то другому?

Витюня прорычал нечто невразумительное. На той стороне женщина, пронзительно вереща, выдиралась из объятий сугроба.

— Пошли отсюда… Нет, стой! Как твой зуб?

Витюня засопел, забулькал и вновь сотворил плевок, длинный, как торпеда, и красный, как спелый арбуз.

— Там остался… — Он оттянул губу, приглашая полюбоваться работой дантиста. По виду, такие повреждения десне могла бы нанести пуля дум-дум. — Видал?

— Ничего, батыр, пройдет, — утешил Юрик, невольно содрогнувшись. — Уже небось легче, да?

— Ага! Ты знаешь, что этот гад сделал? Вдавил мне в десну острую палочку да как шарахнет по ней камнем! — Витюня неожиданно всхлипнул. — Полдесны оторвало. Повезло придурку, что в дверь вылетел, — убил бы…

— Пошли, пошли, — поторопил Юрик. — Уж больно тетка эта орет… Ты вот что, фельдмаршал: помирись с ним.

— Чо?!!

— Через плечо. Дело говорю. Подарок ему сделай какой-нибудь. И бабе этой тоже. Ну ты сам подумай: зачем нам иметь врагом колдуна? Он и так, бедняга, не в своей тарелке: чародею полагается быть вторым человеком в племени, а он какой? Тут, кроме него и Пуна, и Култ, и Хуккан, и я, и ты… Наше счастье, что он дурак, ну и не надо развивать в нем комплекс неполноценности. Себе дороже.

Витюня промолчал. Снег, обласканный солнцем, уже не скрипел под ногами. В такую погоду горожане толпами едут на природу кататься на лыжах и дышать кислородом.

Остановились в проулке, подставив физиономии солнцу. Витюня шепотом ругался, но на боль уже не жаловался. Правда, заплевал всю тропинку… Юрик твердо решил, что в свой дом его не поведет.

— Снегом приложить попробуй, — предложил было он. — Хотя нет, еще другой зуб себе застудишь… Пошли к тебе, а? Пива выпьем…

Витюня помотал головой:

— Лучше к тебе.

— А у меня пива нет, — соврал Юрик и без промедления спросил с интересом: — Что, с Харой у тебя нелады?

Витюня неопределенно махнул рукой и отправил в сугроб еще одну алую торпеду.

— У меня нормально. А у тебя?

— Тоже нормально.

Витюня недоверчиво засопел. Юрик посмотрел на него с подозрением.

— А ты чего ждал — что она мне за выпитое пиво глаза выцарапает? Не дождешься. Не, батыр, здесь жены что надо. Правильные.

Витюня засопел громче и злее.

— В чем дело? — осведомился Юрик. И ведь знал, хорошо знал, негодяй, в чем дело! — Нет, вы на него полюбуйтесь: отхватил сестру вождя, десятую часть добычи и еще недоволен! Мне бы так жить! Растак его братом назвал. Жена у него с чистой анкетой, не то что моя — у нее дед в диссидентах…

Против ожидания, Витюня лишь спросил:

— Не знаешь, через сколько времени пропавший без вести человек считается умершим?

— У нас — не знаю. В Японии — через семь лет.

Витюня долго молчал, качая головой.

— Ну ни хрена же себе, — молвил он наконец. — Откуда ты знаешь, как в Японии?

— Кобо Абэ.

— А по-русски?

— Писатель Кобо Абэ, — пояснил Юрик. — Роман «Женщина в песках».

— Не говори мне о женщинах! — рявкнул Витюня.

— А что? — полюбопытствовал Юрик.

— Договоришься у меня… — Витюня покряхтел и решил уйти от скользкой темы. — Гхм… Как в Японии, он знает, а как у нас — нет. Умник…

— А зачем мне было знать? — резонно возразил Юрик. — Я что, юрист? Или хоть раз собирался пропадать без вести?

— Пропал же.

— А это с какой стороны посмотреть. Может, не мы с тобой пропали, батыр, а наш прежний мир пропал. Разве плохо? Нет, ну ты скажи: чего тебе здесь не хватает? Прораба, что ли? Шпаны уличной? Ментов?

— Пиво плохое…

— Зато много. И еды от пуза. Растак говорит, что голода в этом году не будет. А по-моему, его тут вообще никогда не будет. Еще что?

Витюня нагнал на лоб морщины. Думал.

— Телевизора нет.

— По рекламе памперсов соскучился? Ню-ню.

— А футбол?

— Местных научишь.

— Я не играть, а смотреть люблю.

— Вот и будешь смотреть. Хочешь, зрителем будь, хочешь, судьей, тьфу, да хоть штангой! Разрешается. Что еще тебя не устраивает?

— Воевать надо.

— И там от этого никто не застрахован. Зато здесь ты Вит-Юн, несокрушимый, понимаешь, богатырь, а там — червяк, молекула…

Витюня засопел. Было немного обидно.

— Я там ваучер не успел вложить, — сознался он наконец. — Э, ты чего смеешься? Ты не смейся…

Держась за живот, Юрик гнулся пополам.

— «Волгу» захотел? Угу… Разинь ширше… Ты Растаку только скажи — тебя тут в носилках таскать станут, и рулить не надо. Опять же, покажи мне здесь хоть одного гаишника. Тьфу! За честь почтут в сортир тебя носить!

— Ага, в сортир, — пожаловался Витюня. — Там кабинки нет…

— Какой еще кабинки?

— Теплой кабинки. С унитазом.

Юрик всхохотнул.

— В твоей родной деревне у тебя была кабинка?

— Так то в деревне… — начал было Витюня, но Юрик не дал ему закончить:

— Зато канализацию не прорвет. Слушай, Вить, — заговорил он проникновенно, — ну ты что, в самом деле считаешь, что там лучше, чем здесь? Ты глаза-то разуй. Мне вот хуже: в этом мире еще тысяч этак пять лет с парашютом не прыгнешь. И ничего, терплю до времени. Интересно же!

Нахохлившийся Витюня издал невнятное рычание. Дыхание со свистом вырывалось из его рта через новоприобретенную прореху в зубах. Размеренно пульсировала струя пара. Витюня походил то ли на кита, пускающего фонтан, то ли на клокочущий перед извержением гейзер.

— Я так думаю, что до весны не стоит и рыпаться, — отважно рубанул Юрик, бдительно следя за реакцией собеседника и гадая, стоит ли сказать ему, что седловина Двуглавой горы, прячущая лаз, который местные называют Дверью, позавчера по приказу вождя была превращена сотней лесорубов в непроходимую засеку, и решил умолчать. — А весной… весной чего-нибудь придумаем…

— Если доживем, — резанул Витюня правду-матку.

Глава 27

Хвалили все размеров красоту

И мастера затейную работу…

А.К. Толстой

Нет, лукавил Витюня, неумело, но лукавил! На самом деле он давно свыкся со своей участью и даже стал находить жизнь среди дикарей не лишенной приятности. Даже к остервенелым ночным наскокам истосковавшейся без мужчины Хары он успел притерпеться и принимал их почти как должное, а что местные еще не изобрели баню и зимой практически не моются — так какой же спортсмен боится запаха пота, тем более что вечно висящий в землянке дым перебьет любой запах? Вшивости и грибка нет, ну и ладно. А главное, ушел куда-то и больше не возвращался потаенный страх перед женщинами. Уж всяко лучше жить под одной крышей с этой, чем делить коммунальную землянку с рыжим балабоном, воображающим, что он здесь самый умный…

Растак сдержал слово насчет доли в добыче: после похода на Беркутов Витюня получил целый ворох украшенных жемчугом и каменьями праздничных нарядов (ни одна одежка не пришлась ему впору, все пришлось отдать супруге) и, главное, золотое блюдо, выкованное, похоже, из цельного самородка. Блюдо было старое, помятое, полусбитая чеканка на нем изображала то ли батальную сцену, то ли облавную охоту на зверя, классифицировать которого не взялся бы и Линней. Да что там чеканка — был бы вес! Блюдо тянуло килограмма на полтора, никак не меньше. Витюня догадывался, что стал вторым в племени богачом после вождя. По счастью, угнанный у побежденных скот исстари считался у местных общим достоянием — иначе Витюня просто не знал бы, что делать с блеющим и хрюкающим стадом. Разве что сразу, поборов отвращение, поубивать ломом всех скотов — так до весны столько не съесть, как ни обжирайся, а весной давись солониной, если не желаешь воротить нос от тухлятины…

Слов двести из местного наречия он уже знал и мог без помощи жестов потребовать еды или пива. Если супруга досталась хозяйственная и не любит зря болтать, большего и не надо. А Хара зря болтать не любила! Витюня смутно догадывался: сестра вождя не унизит себя до того, чтобы почесать язык с соседками, пока мужа нет дома. За вошедшую в привычку важную молчаливость Витюня был ей только благодарен. А нападет хандра, захочется слов и мигрени — до Юрика идти недалеко.

Отросшую черную бороду он не стриг, длинные волосы, сменившие прежний короткий ежик, расчесывал деревянным гребнем на две стороны и по местной моде прихватывал узорчатой налобной фенечкой. Не раз и не два он ловил на себе взгляды молодок, да и девок тоже. Ну первый парень на деревне, как есть! Кажется, Харе завидовали все женщины племени, от отягощенных кучей детей дебелых матрон до малолетних сопливок включительно. Нет, был бы на его месте предприимчивый Юрик — поколение спустя в племени преобладала бы рыжая масть!

Иногда между походами мучило безделье. Один раз Витюня добровольно отправился на заготовку дров, в поте лица полдня водил тупой медной пилой, разнимая стволы на поленья, и, изумив туземцев, развалил с одного удара необъятную плаху и каменный колун, но в деревне поймал неодобрительный взгляд Растака, а дома вдобавок получил внушение от супруги: младшему брату вождя и великому воину не следует увлекаться работой, приличествующей лишь рабам, в крайнем случае рядовым, ничем не выдающимся соплеменникам.

Оставалось скучать. Странное дело: с женитьбой быт пошел на лад, а приступы скуки участились. И уже пугающе тянуло куда-нибудь в поход — размяться, погреть кровь… Но Растак медлил, выжидая неизвестно чего.

Так или иначе, на третий день после визита к «дантисту» (за лечение и моральный ущерб Ер-Нан нахально потребовал золотое блюдо, но в конце концов согласился на рубин средней величины) Витюня, посвистывая сквозь прореху в зубах, вышел из дому, имея под мышкой верный лом, и направился к кузне. Там, дождавшись, когда пожилой одноглазый кузнец Свагги закончит проковку очередного наконечника копья, отобрал у молотобойца медный молот, с неудовольствием покачал в руке — легковат, зараза! — и молча сунул лом в пасть горна.

Кузнец и прочие мастеровые, обалдев, попятились на несколько шагов, наблюдали молча. Вероятно, в их головах никак не помещалась мысль: волшебное оружие, на котором, как рассказывают, однажды плясал небесный огонь, — совать в обыкновенный земной горн?! А потом кощунственно бить по нему заурядным молотом?!! Одно было им ясно: несокрушимый богатырь явно собрался увеличить и без того громадную силу своей волшебной палки из неизвестного металла. На это стоило посмотреть — но издали.

Откуда-то взялся Юрик, всегда ухитрявшийся быть там, где затевалось что-то интересное. Тоже остался в стороне, привалившись к столбу навеса, ухмылялся и, видно, изобретал в уме какую-нибудь подколку на данный случай. Витюня одарил его неласковым взглядом и принялся качать мехи. Пламя загудело, завыло, обдало жаром. Железо, как ему и подобает, стало сначала вишнево-красным, потом зарделось алым, напомнив щеки полнокровной Хары на морозе, и мало-помалу начало менять колер на изжелта-белый. Мучительно и напрасно пытаясь вспомнить лекции доцента Колобанова, вернее, ту единственную лекцию, на которой он случайно присутствовал, Витюня впал было в уныние, но махнул рукой и решил действовать не по теории, а по наитию.

Дождавшись, когда железо засияет нестерпимо белым огнем, Витюня длинными клещами вытянул лом из пламени, бросил на медную наковальню, ударил на пробу молотом, удовлетворенно гукнул и застучал размеренно и хлестко. Огорчали промахи, из-за которых стальная полоса получалась неровной, с неприглядными нашлепками по краям. Ну да первый блин всегда комом, сейчас еще раз нагреем и прокуем сызнова…

— Это что ж такое будет, а? — наконец подал голос Юрик. — Кладенец, что ли?

— Ну, — неласково отозвался Витюня, качая мехи.

— Зря. Лом тебе больше шел. А как назовешь изделие?

— В смысле? — Свободной рукой Витюня почесал затылок под треухом. — Меч, он и есть меч.

— У рыцарей мечи имели имя собственное. Ну, Дюрандаль там, Эскалибур или что-нибудь вроде. Ты уже фигура фольклора, о тебе песни поют, так что соответствуй, батыр. Пусть будет Дитя Лома, например. Погоди, он у тебя будет двуручный?

— Ну?

— Тогда Двурушник. Хорошее имя, право слово. Дарю.

— Шел бы ты отсюда, — угрюмо посоветовал Витюня.

— Куда это я пойду? — изумился рыжий надоеда. — А если я посмотреть хочу? Повысить, так сказать, квалификацию? За это, между прочим, еще стипендию платят!

— Щас я тебе заплачу… — пригрозил Витюня. — Сейчас я тебе так заплачу!.. Достал! В общем, так: или уматывай, или помогай.

Как ни странно, помочь Юрик не отказался, наверное, сам изнывал от скуки. Понятно, как от молотобойца толку от него никакого не ожидалось, поэтому Витюня сразу вручил ему медные клещи и велел держать полосу на наковальне. Сам же стряхнул с плеч доху, взялся за молот обеими руками и, щурясь от окалины, принялся избивать заготовку мощными, с оттяжкой ударами. Очень скоро узкая стальная полоса расплющилась чуть ли не на всю ширину наковальни. Витюня бросил молот и сконфуженно почесал в затылке.

— Кажется, перестарались, — хихикнул Юрик.

В ответ послышалось неопределенное междометие.

— Думай живее, батыр, люди смотрят. Может, согнуть ее вдвое и снова проковать? Я где-то читал, что лучшие мечи так и делались. Попробуем, а?

Попробовали и убедились, что теперь будущий клинок имеет приемлемую ширину, зато длина раза в полтора превосходит рост Витюни.

— Зубилом лишнее отрубить, — без уверенности в голосе советовал Юрик. — Еще короткий меч сделаешь… засапожный. То есть заваленочный…

— Мне и этот-то легок.

— Тогда давай опять сложим вдвое, но уже по длине… Вот так, понемногу, последовательными приближениями, понял?.. Должно получиться.

Часа через два последовательных приближений взмокшие и растрепанные Витюня и Юрик имели перед собой ту же полосу металла, неровную, гнутую пропеллером и всюду разной толщины. Становиться лезвием меча лом ни в какую не желал. О том, что неплохо бы выковать еще и рукоятку с поперечиной, оба металлурга избегали говорить вслух.

Нет, ну это было совсем уже ни на что не похоже! Почти отчаявшись, чуть не плача, Витюня попытался вернуть неудавшемуся мечу форму лома и через полчаса остервенелой работы понял, что это еще труднее, чем выковать меч. То, что получилось, устрашало своей формой и, может быть, взяло бы приз на конкурсе абстракционистов, но нимало не напоминало ни меч, ни лом. С последним ожесточенным ударом черенок молота с треском переломился, рикошет медной болванки заставил пригнуться любопытствующих мастеровых.

— Может, на топор переделаем? — спросил Витюня, страдая хуже, чем от зубной боли.

— Ага, — отозвался Юрик. — На орало еще. Хотя нет, не надо…

— Почему? — заморгал Витюня, не успевший спросить, что такое орало.

— Потому что орежа и так хватит. Когда Растак узнает.

Без сил упали на корытоподобную скамейку, затравленно озираясь по сторонам. Зрителей вокруг кузни собралось уже немало. Никто пока не смеялся. Слава местным богам, начальства в лице Растака, Хуккана или кого-нибудь из вождей-союзников поблизости не наблюдалось, но оба понимали, что это лишь до времени.

— Еще хорошо, что я вчера нашему пахану два лозунга подкинул: «В единстве наша сила» и «Миру — мир», — тяжело дыша, сообщил Юрик. — Ему понравилось, велел Ер-Нану запомнить. Может, не убьет нас сразу.

— Кто кого еще убьет, — пробормотал Витюня.

— Он нас. Думаешь, пахан дурак? Не понимает, что как тактическая единица мы с тобой не стоим и десятка умелых аборигенов? Обломись. Ты и твой лом для него прежде всего пропагандистский жупел, а уже потом…

— Сам ты… этот… как ты сказал?

— И я тоже, будь спок. Но главное — ты.

Витюня тоскливо сплюнул сквозь прореху в зубах.

— Удачное ты нашел время поиграть в «сделай сам», — осудил Юрик. — Прямо как нарочно выбирал…

— А что? — насторожился Витюня.

— Новый поход скоро, вот что. На этих… которые на западе. Вожди решили весны не ждать.

Бывший студент-металлург неслышно матерился. Как никогда хотелось водки — забыться. Вина и пива тоже хотелось.

— По-моему, оно полегче стало, — печально пробасил он, качая в руках сработанную стальную абстракцию и не решаясь говорить о ней в мужском роде. — Сколько металла в окалину ушло…

— Вижу только один выход, — вздохнул Юрик, и Витюня встрепенулся с надеждой. Он-то, честно признаться, не видел ни одного. — В общем, так: я поговорю со Свагги, пусть он докует, а закалишь потом сам. Будем надеяться, что Свагги решится. Идет, нет? Я почему спрашиваю: вдруг ты хочешь еще разок попробовать?..

Не дожидаясь ответа, Юрик направился к кузнецу, долго объяснял ему что-то, закатывая глаза и жестикулируя, а потом начал рисовать пальцем на снегу. Вернулся он довольный, с привычной ухмылочкой. С последней надеждой утопающего Витюня подался ему навстречу:

— Договорился?

— А то.

— Дорого? — спросил Витюня, чувствуя, как с плеч падает гора.

— Бесплатно. Сейчас начнет, только молот починит. Я сказал, что ему доверена великая честь, ну и объяснил, что и как надо сделать. А что мы тут с тобой с железом наколбасили, так это неспроста, запомни. Все для того, чтобы волшебное оружие не убивало своих. — Пытаясь не захихикать, Юрик состроил страдальческое лицо. — А то оно как кинется…

Глава 28

Сомкнем же наши мы сердца…

А.К. Толстой

В просторной землянке Ур-Гара горел очаг; жарко пылали кедровые корневища, багровые отблески плясали на бородатых лицах. Мяги щепотку за щепоткой подбрасывал в огонь порошок сушеных кореньев и трав, ведомых только кудесникам, редких драгоценных трав, собираемых в новолуние без огня, ощупью, тайных трав, благосклонно принимаемых духами очага и отпугивающих злых духов и демонов, умеющих подкрасться незамеченными и подслушать разговор. Чуть кружащий голову дым плавал над сидящими возле очага на разостланных шкурах, копился у потолка и лениво вытекал через застрехи. Над крышей землянки высился почерневший от дыма шест с оскаленной волчьей мордой, и воины племени Волка, не говоря уже о женщинах и детях, спеша по делам, далеко обходили жилище вождя, зная, что сегодня в его стенах, обороненных магией от всякого зла, говорят о тайном, что пока не полагается знать даже старейшинам, только вождям и чародеям, но что, может быть, Ур-Гар и Мяги вскоре объявят всему племени как решение, угодное богам, мудрым предкам и самому Отцу-Волку. Вдобавок во всех проулках, ведущих к дому вождя, скрипя снегом, переминались с ноги на ногу часовые из самых могучих и испытанных воинов.

Вряд ли когда-нибудь жилище вождя Волков вмещало сразу столько народу: восемнадцать человек сидели вкруг очага в два ряда, касаясь плечами друг друга. Пятнадцать из них были гостями из других племен этого и иных миров, двое — хозяевами, один — изгоем. Хозяева и изгой сидели в первом ряду, протянув к огню руки. Две жены и трое детей Ур-Гара, заночевав этой ночью в чужих домах, сейчас и подавно не смели показаться на глаза.

По уговору с вождем начать должен был Мяги, но он медлил. Иногда слово подобно хмельному меду: чем дольше держишь его взаперти, тем оно крепче. Кроша в пламя очага щепотку за щепоткой, Мяги исподволь наблюдал за гостями.

Туул, Хап и Свиагр, вожди племен Вепря, Медведя и Горностая, ближние гости. Все трое озабочены, даже толстяк Свиагр, хотя земли его племени лежат дальше к закату и никаким боком не граничат с новыми владениями Растака. Свиагр неглуп и, в отличие от двух других вождей, способен предвидеть не только сегодняшний день. Все трое явились по первому зову, никого не пришлось уговаривать. Еще бы! Самое время начать думать с перепугу. А вот к Лосям послать опоздали…

Остальные не вожди, а чужие кудесники, прошедшие Дверью, старые и молодые, умелые и не очень. Шанги, Золт, Армас, Уни-Крам, Ханни, Порх, Орви, Гунигур… Восемнадцать человек из пяти миров. Почти никто не отверг приглашение, и никто из явившихся не мог припомнить, чтобы на совет когда-нибудь собиралось столько могущественных людей. А все Скарр!..

Пламя освещало дряхлого изгоя. За осень Скарр поправился, встал на ноги и неутомимо ходил вместе с Мяги из мира в мир, ведя беседы с чародеями и вождями. Пожалуй, одному ему теперь поддалась бы не всякая Дверь, а уж держать ее подолгу он и вовсе не мог. Старик по-прежнему волочил правую ногу, тряс головой, лицо его потемнело и сморщилось, как древесная кора, на черепе не осталось ни одной волосинки. Мяги ясно видел, что старик угасает. Иной маг, почуяв зов предков из высшего мира, давно лег бы в землянке и умер — Скарр борол смерть уже не телом, но духом. Нет, ему рано умирать!

Кто-то заерзал во втором ряду, принимая позу поудобнее. Ур-Гар шумно втянул в себя воздух. Пора начинать. И можно не тратить слов на пустые приветствия и обязательные в иной обстановке преувеличенные славословия гостям — вожди уже получили свою порцию этого добра, а отлучившиеся из родного племени чародеи умеют ценить свое время.

— Нарушен Договор, — заговорил Мяги звучным голосом, впервые открыто взглянув на собравшихся. — Растак, вождь племени Земли, принял в племя двух воинов, извергнутых Запретным миром. Впав в безумие, он даже породнился с одним из них, а другого сделал ближайшим советником и грозил смертью мудрому чародею, пытавшемуся остановить безумца. Так Договор был нарушен дважды и трижды. С помощью свирепых чужаков, больше похожих на демонов, нежели на воинов, он напал на соседей и уже успел подгрести под себя племена Соболя, Выдры, Лосося, Беркута и Лося. Так Договор был нарушен четырежды. Более того, Растак приказал сделать недоступными Двери в захваченных долинах. Так Договор был попран в пятый раз. Что сказано о том, кто нарушил Договор хотя бы единожды?

— Пусть демоны поселятся в его печени, пусть голодные духи болота выгрызут его мозг… — наизусть начал из-за спин первого ряда кто-то из молодых да ранних.

— Пусть боги отвернутся от него, пусть люди умертвят его худшей из смертей и не дадут покоя его душе, — торжественно продолжил Ханни, почти такой же старый, как Скарр. — Пусть тело его исчезнет, и пусть вместе с ним умрут его близкие. Перед предками, завещавшими нам Договор, слово наше твердо: преступнику — смерть!

— Смерть! — провозгласил Шанги.

— Смерть! — кивнул Ур-Гар.

— Смерть! — тряся головой, прошамкал Скарр.

— Смерть!.. Смерть!.. Смерть!.. — ветром пронеслось по землянке.

— С погребением по обряду? — спросил кто-то.

— Без погребения!

— Душу зазря мучить — не круто ли будет? — усомнился тот же голос. — Может, простим на первый случай, похороним?

— И сами нарушим Договор? — усмехнулся Мяги. — Кто такой смелый?

Других сомневающихся не нашлось. Один лишь Свиагр, подозревая, очевидно, что вынесением приговора все и закончится, вздел над головой мясистую пятерню, требуя тишины.

— Смерть, конечно, я согласен, — заговорил он. — Кто бы не согласился? Меня лишь интересует один вопрос: КАК? Наверно, этот вопрос мучает меня не так сильно, как собравшихся здесь трех могучих вождей, но все-таки он меня мучает. Как бы далеко на закат ни лежали границы долины, принадлежащей моему народу, Растак доберется до них, если захватит земли Медведей или Вепрей. А захватывать он, как мы знаем, умеет. Племя Горностая готово прислать воинов для защиты и твоих земель, Ур-Гар, хоть мы с тобой не всегда жили в мире. О плате договоримся. Но прежде всего я хочу знать: какими силами обрушится на нас Растак, как только светлая богиня Лат растопит снег?

Мяги подавил в себе мимолетный гнев, его взгляд остался бесстрастным. Итак, Свиагр пока почуял опасность только умом, не поджилками — иначе не упомянул бы о плате за помощь. Но и это уже хорошо. Когда враг ломит нахрапом, подмога лишней не бывает. Лучше отдать союзникам часть, нежели врагам — все.

Зато Туул и Хап вряд ли станут торговаться. Особенно вождь Вепрей Туул, не без оснований ждущий мести Растака и знающий не понаслышке, каковы в бою исчадья Запретного мира. Понимает и Хап: какое бы племя из трех пограничных ни выбрал Растак в качестве следующей жертвы, отбиваться поодиночке — все равно что пытаться заломать голыми руками зимнего шатуна-стервятника. Сожрет и облизнется.

— Вряд ли Растак станет ждать весны, — веско произнес Мяги, отвечая Свиагру. — Скорее всего, он ударит раньше, когда будет думать, что мы его не ждем. К тому же весной он станет слабее, чем сейчас. Ему нужны победы и добыча, победы и добыча, и так без конца, иначе ему не удержать в повиновении покоренные племена. Он мог бы остановиться, покорив одно племя, но не пять. Не надо обманывать себя, Растак ударит еще до весны, очень скоро. Может быть, уже через десять дней. Может быть, через пять. Может быть, завтра. Такого войска, как у него, никогда еще не имел ни один вождь. Такого не помнят даже наши деды.

— Сколько? — беспокойно заворочался Свиагр.

— От пяти до семи сотен воинов, — ответил Ур-Гар, перехватывая инициативу, как было условлено заранее. Мяги хорошо начал, теперь он должен на время отступить в тень, чтобы не подумали вожди, будто Ур-Гар ослаб духом и телом. — Кроме того, двое из Запретного мира, и каждый из них, по слухам, стоит сотни. Сколько воинов можем выставить мы, если выступим вместе?

— Сперва скажи, скольких выставишь ты, — осклабился Свиагр.

— Всех. Двадцать два десятка только бойцов. Можешь на них посмотреть, это сильные воины. В крайнем случае я могу вооружить подростков, даже женщин. А сколько воинов можешь прислать ты, Свиагр?

Туул и Хап переглянулись: от века такого не бывало, чтобы вождь, не хитря, прямо называл боевую силу своего племени. Да, времена нынче пошли не те…

Свиагр немного помолчал, явно обдумывая открывшиеся возможности.

— Можешь рассчитывать на пятнадцать десятков, — сказал он наконец. — Воины Горностая не хуже воинов Волка. А вы? — Он грузно повернулся к Туулу и Хапу. — Скольких приведете? И пусть кто-нибудь сочтет, сколько всего, я не силен в счете…

— Я приведу восемнадцать десятков, — решился Туул. — Это если нападут на кого-нибудь из вас. Если на меня — вооружу всех, как Ур-Гар, и будет больше.

— И не оставишь никого охранять свои границы? — насмешливо спросил Свиагр. — Неужели после битвы на Двуглавой горе у Вепрей не наберется и двухсот воинов?

Туул посверкал глазами, но смолчал.

— Двадцать пять десятков, — веско бухнул Хап.

Мяги считал. Камешек означал десять воинов, палочка — сотню. Подняв веером восемь палочек, чародей Волков продемонстрировал их собравшимся. Восемьсот.

Кто-то облегченно перевел дух.

На мгновение окуная ладони в пламя и отирая ими лицо, вожди клялись духами очага в верности союзу. Затем, коснувшись кто волчьего черепа, кто медвежьего когтя на шнурке, кто клыка матерого секача, кто горностаевой шкурки, каждый из четырех вождей поклялся покровителем своего племени забыть старые счеты, стоять за союз до последнего издыхания, прийти на помощь по первому зову соседа, не считаться границами и не покушаться на земли союзников. Каждый раз Мяги бросал в тлеющие угли щепотку особого порошка — вспыхивало желтое пламя, пахло серой. Духи-покровители незримо присутствовали здесь. Духи были свидетелями клятвы. Предки четырех племен смотрели с небес на своих потомков, одобряя, соглашаясь с необходимостью. Быть союзу!

Мяги знал, чего стоят клятвы вождей и сколь непрочны такие союзы. Какое-то время действовать вместе против общей опасности — да, только на это и хватит продиктованного страхом желания. Едва угроза перестанет быть сиюминутной, жди распада союза, а то и удара в спину. Какой союз некогда был заключен против крысохвостых, какие силы удалось собрать! А чем кончилось? Отбили у них охоту воевать чужие земли, и только. Перегрызлись между собой, когда оставалось лишь добить врага!

Но как иначе? Вожди никогда не согласятся подчиняться кому-то одному даже на время войны, их можно лишь принудить к этому силой… как сделал Растак.

Да, можно это сделать… Теперь Мяги был уверен в этом. Однако без нарушения Договора при этом не обойтись… Какой смысл защищать свой мир, ломая его?

И вновь Мяги заговорил, едва Ур-Гар сделал ему неприметный знак:

— Я вижу радость на лицах вождей храбрых Вепрей, отважных Медведей и доблестных Горностаев и хотел бы радоваться вместе с ними. Пусть даже правда то, что каждый из воинов Запретного мира стоит сотни наших — все равно, казалось бы, у нас равные силы. К тому же воинам Растака придется вязнуть в снегу в чужих для них долинах, тогда как мы будем у себя дома. От перебежчика из племени Соболя нам известно, как воюют люди Земли, — что ж, заманим их в леса, где они не сумеют сохранить строй, изнурим малыми стычками и уничтожим. Волки и Вепри сильны в открытом бою, Медведи упорны и вдобавок изощренны в умении устраивать ловушки, и во всем горном поясе не найти лучников искуснее Горностаев. Конечно, многие скажут, что мы должны победить… — Мяги сделал паузу, обведя глазами собравшихся, — но я так не скажу. Напротив, мы проиграем.

Кудесники по-прежнему молчали. Зато три вождя-гостя недовольно заворочались, толкая плечами соседей. Колыхнулся потревоженный дым над головами. Даже Ур-Гар, заранее обсудивший с Мяги все повороты его речи, счел уместным поднять бровь в знак удивления.

— Мы проиграем по трем причинам, — как ни в чем не бывало продолжал чародей. — Первая: Растак нападет внезапно и первым делом уничтожит Дверь, чтобы подвергшееся нападению племя не получило помощи по Договору. Мы даже не успеем собрать все свои силы, как уже потеряем одного союзника. Вторая причина: мы собираемся обороняться, а не нападать. В лучшем случае мы лишь отбросим Растака, но не вырвем угрозу с корнем. Выждав, Растак может усилиться за счет племен Филина, Змеи или Зубра, не примкнувших пока ни к нему, ни к нам, и повторить нападение с большим успехом. — Мяги вновь выдержал эффектную паузу. — Разумеется, мы могли бы изрядно досадить Растаку, вторгаясь в его сильно растянутые владения одновременно с разных сторон, но этому помешает третья причина: мы напрочь забыли о крысохвостых, которые граничат с Медведями, Горностаями и нами. Мы, Волки, иногда убиваем их лазутчиков, но чаще встречаем лишь их следы. Этой осенью не было обычного набега — значит, они готовят что-то похуже. Едва мы ввяжемся в войну с Растаком, как по нам ударят с другой стороны. Поэтому мы никогда не сможем бросить в бой все наши силы, особенно вдали от границы с крысохвостыми. Смотрите, у меня в руке восемь палочек. Сколько из них я должен отложить, чтобы мы не боялись удара в спину? Две? Три?

Мяги перевел дух. Вожди слушали его с напряженным вниманием, Хап даже приоткрыл рот. Один Свиагр, кажется, уже догадался, для чего в землянку Ур-Гара приглашено столько кудесников.

— Мы получим помощь по Договору! — крикнул Хап.

— Она окажется недостаточной и вдобавок опоздает, — отмахнулся Мяги. — Я спрашиваю, есть ли у нас выход — или наши народы повторят судьбу Соболей или Беркутов? — Голос его вновь загремел: — И отвечаю: выход есть! Пусть скажет Скарр, старейший и мудрейший из собравшихся здесь чародеев, по злой воле Растака превратившийся в изгоя!

Многие вытянули шеи, чтобы разглядеть скорчившуюся тщедушную фигурку. Голова старейшего и мудрейшего тряслась, как заведенная, блики огня играли на голом черепе, тонкая струйка слюны из впалого рта проложила путь к последним волосинкам бороды. Скарр не собирался скрывать, как мал тот путь, что ему остался на этой земле. И голос его был тих и надтреснут:

— Прошу об одном: убейте Растака, убейте исчадий Запретного мира и столько воинов Земли, сколько нужно для победы, остальным же заблудшим оставьте их долину и Дверь. Если может просить о чем-то тот, кто виноват в непростительной для чародея ошибке, то я прошу вас об этом… — Тусклые глаза дряхлого старца неожиданно блеснули влагой, и слезинка, выкатившись из-под века, затерялась в морщинах. — Об остальном же пусть расскажет вождям Шанги.

Кудесник племени Рыси, до сего момента не издавший ни звука, охотно кивнул, и Мяги подумал, что не только они с Ур-Гаром заранее сговорились распределить роли. Что ж, тем лучше. Шанги дальний гость — тем убедительнее прозвучат его слова.

— Пока еще никто не вспомнил здесь о племенах иных миров, связанных Договором, — голос чародея был слегка ироничен, — как будто то, что происходит в одном мире, не касается остальных! А я скажу прямо: касается! Нам известны тридцать девять миров, из них лишь в тридцати одном чтут Договор. Растак победит — их останется тридцать. Кого-то это, может быть, не обеспокоит, но по мирам, граничащим с вашим миром, ударит чувствительно. Мы знаем: когда приходила большая, очень большая беда, не одно племя просило помощи в двух, а то и трех мирах разом. Просило и получало! — Шанги возвысил голос. — Двенадцать поколений назад соплеменники Ханни не выстояли бы в войне, если бы не помощь сразу четырех миров! Мой мир крайний и граничит не с семью, а всего лишь с пятью мирами. Дикий мир всегда был бесполезен — вот уже не пять, а четыре. Растак растоптал Договор, и мы, понятно, отказались иметь с ним дело — вот уже осталось три мира, откуда мое племя может ждать помощи. А если там голод, мор или тоже нашествие врагов — что тогда?!

Шанги помолчал, давая собравшимся уразуметь его слова. В сущности, уразуметь оставалось только вождям, ибо кудесники слышали это не в первый раз.

— Тогда, несмотря на Договор, мы останемся с врагом один на один и можем исчезнуть, как исчезло в вашем мире племя Куницы. Или как племя Беркута, потому что и в нашем мире может появиться свой Растак… А потом где-нибудь появится еще один, и еще… Их будет тем больше, чем больше кудесников и вождей решат, что их дело сторона, что незачем поставлять воинов тем, кто не связан Дверью с твоей родной долиной. А я скажу так: Договор ничего не говорит об этом, а значит, не будет нарушен. В этом нет позора, в этом — слава, добыча, благосклонность предков! Вождь моего народа поручил мне сказать: племя Рыси будет защищать владения Волка, Вепря, Медведя и Горностая как свои собственные. Мы дадим свободный проход через свою землю всем, кто думает так же, как мы, и в свою очередь просим о проходе соседей. Отряд готов выступить уже сейчас, не дожидаясь нападения Растака. Я, Шанги, сказал. Что скажете вы? — Он обвел глазами собравшихся.

— Да, — кивнул старый Ханни. — Мы присоединяемся. Вы, Рыси, можете пройти через наш мир, у нас давняя дружба с соседями с заката. Нас пропустят. Не правда ли, Золт?

Молодой парнишка, выглянув из-за спин более пожилых, следовательно, более почетных гостей, важно кивнул:

— Пропустим. И присоединяемся. Мой вождь согласен.

Мяги подавил улыбку: многим было известно, что этот молодой да ранний чародей успешно правит племенем через старого недалекого пьяницу, по недоразумению именуемого вождем. К Золту следовало приглядеться повнимательней: со временем из него могло получиться что-нибудь похуже Растака.

«Присоединяемся…», «Присоединяемся…», «И мое племя тоже…», «И мы…» — гости задвигались. Заплясали языки пламени в очаге, заходила волнами пелена дыма под потолком. Скарр тряс головой сильнее прежнего. Туул и Хап сидели с разинутыми ртами. Если не считать Мяги и Скарра — двенадцать чародеев, двенадцать племен! Это сколько же выйдет воинов?..

Несогласных не нашлось. Да и как могло быть иначе, если с каждым чародеем загодя велись долгие беседы? Несогласных просто не пригласили сюда, а колеблющиеся сочли благом выждать, отклонив приглашение.

— А если Дверь Волков будет захвачена? — спросил Мяги.

— Тогда помощь придет через Двери Медведей, Горностаев или Вепрей. — Шанги потрогал ссадину на щеке и улыбнулся. — Быть может, это будет к лучшему: у вас, Волков, очень неудобная Дверь…

Мяги тоже улыбнулся, показывая, что оценил шутку. Через эту Дверь некогда проник незваный гость из Запретного мира. Говорят, катился по осыпи до самой воды. Зря не утоп.

— Растаку конец! — захохотал Хап. — Мы обрушимся на него таким войском, какого не было от начала веков! Его союзники станут нашими рабами, мы поделим их земли!

— Нет, — сказал Шанги, и Мяги кивнул, подтверждая. — Договор позволяет нам защитить вас, но не захватывать вместе с вами чужие земли. Мы поднялись против нарушителей Договора и не станем нарушителями сами. Растака побьем вместе, а дальше уж вы сами думайте… — Шанги продолжал улыбаться. — Как-никак восемьсот воинов — сила немалая…

— Ага, — озадаченно проговорил Хап и, сообразив, захохотал снова, раскачиваясь и толкая соседей. — У нас восемьсот… ну пусть после битвы чуть меньше, все равно много, да? А вы нас прикроете со стороны крысохвостых! А Растаку не поможет никто, ха!..

Теперь улыбались все.

Глава 29

Не дай мне, Феб, быть генералом,

Не дай безвинно поглупеть!

А.К. Толстой

Хуже всех приходилось тропильщикам, топчущим в глубоком снегу — искали, где снег хотя бы не по пояс! — извилистую стежку для растянувшегося шагов на тысячу войска. С десяток воинов Беркута, помилованных Растаком, истово зарабатывали жизнь и маячащую вдали свободу своим женам, матерям, детям. Будь благословен вождь людей Земли, оставивший тлеть искорки бывшего гордого и сильного племени, — мог бы и затоптать!

Никто не подгонял тропильщиков, в том не было нужды. Двое передовых, привязав к ступням ивовые плетенки, похожие на те, что употребляются охотниками на болотистых берегах Матери Рек, с хрустом ломая наст, топтали и топтали снежную целину. Двое идущих за ними уминали снег плетенками поменьше. И наконец остальные притаптывали тропу уже обыкновенными чеботами. Выбившись из сил, передовые тропильщики менялись местами с задними, и тогда гигантская человеческая змея, наткнувшись на препятствие, минуту-другую тормозилась головой и толстела, подтягивая хвост.

Пять с половиной сотен воинов, хорошо отдохнувших, сытых, залечивших старые раны, вооруженных лучшим оружием, — кто устоит перед этакой силищей? И пусть последние седмицы зимы, как всегда многоснежные, не самое удобное время для похода, пусть люди забыли, кто и когда воевал встарь в такое неподходящее время, пусть о стремительном броске нечего и думать — тем лучше! Кто ждет большой войны в такое время, когда человек не высунет без дела носа на улицу? Кто решится напасть?

Никто. А значит, можно, ослабив обычные дозоры на границах, кинуть в поход почти всех, чтобы Волки, получив первый ошеломительный удар, крепко подумали, прежде чем подставлять лоб под второй. Меч не пробьет щита, но тяжелая булава крушит его в щепки. Большая рыба пожирает маленькую рыбку. Матерый секач одним своим видом устрашит нахального подсвинка. Большое привычно торжествует над малым. Пусть первый же урок пойдет Волкам на пользу, если окажется, что участь Беркутов ничему их не научила. Конечно, их чародею незачем жить, да и вождя придется заменить кем-нибудь — слишком уж горд Ур-Гар, чтобы быть послушным. Хорошо бы догадался пасть в бою от случайного меча — не хочется сразу ославить себя убийцей в глазах нового племени союза.

И пусть думают соседи, что первый удар Растак нанесет детям Вепря, — нет, удар обрушится на Волков! Как ни хочется поквитаться с Туулом, остудить местью гнев, — Вепри подождут. Глупый рад упиться местью — умный и месть заставит служить себе.

Растак с десятком отборных воинов держался в середине человеческой змеи. Чуть впереди, окруженный своими соплеменниками, не по-людски косолапо переваливался Култ, раз за разом выдыхая целые облака пара из бочкообразной груди. Опытный Хуккан во главе передового отряда шел следом за тропильщиками, указывая направление; менее искушенный в набегах Риар командовал замыкающим отрядом.

По подсчетам Юрика, шел февраль. Дни становились длиннее, а сумерки короче. В полдень солнце размягчило наст, и человеческая змея потекла тяжелее, словно разморившись. Снег на тропе, растоптанный в грязную кашу сотнями ног, кашей и оставался, злорадно чавкая и нипочем не желая утаптываться в фирн.

Где-то между серединой и хвостом змеи, то есть, по местным понятиям, в самом безопасном месте, имелся небольшой разрыв. В нем, оберегаемые привычным уважением от понуканий и толчков в спину, держались трое. Первый, детина среднего роста, чрезвычайно широкий в плечах и поясе, был облачен все в ту же частично бронированную телогрейку и облысевший треух с медным налобьем, имел на ногах валенки, обшитые вокруг ступней чьей-то волосатой шкурой, за плечами — небольшой кожаный вещмешок, на левом плече — доху, свернутую на манер шинели, а на правом — небывалой длины меч с темным лезвием, без ножен. Рукоять меча Витюня придерживал рукой в новой меховой рукавице, реквизированной, кажется, у Беркутов и давно заменившей негреющее брезентовое непотребство, выданное некогда Луноходом и разошедшееся по гнилому шву на второй день после выдачи.

Что до Юрика, то он не изменил своему оранжевому комбинезону (принявшему стараниями супруги более приличный вид), но поверх надел тулупчик из овчины мехом внутрь. Вооружением богатырь Юр-Рик не слишком отличался от большинства воинов: круглый щит с бляхами, длинное копье в руке, топор и длинноватый, в полтора локтя, меч за поясом. Единственное отличие не бросалось в глаза: и меч, и топор, и наконечник копья были специально для него сработаны кузнецами из того, что Растак называл «лучшей медью с добавками» и в чем Юрик подозревал бронзу. Во всяком случае, его меч оставлял зарубку на обыкновенном медном клинке.

Третьей шла Юмми. Если бы воля вождя не погнала ее в этот поход, как и во все предыдущие, она пошла бы сама. Как можно отпустить мужа одного, когда войско идет на такого противника, каковы Волки? В бою он совсем не следит за собой, прикрывая непобедимого Вит-Юна… а кто прикроет его самого? Как все воины, Юмми несла большой щит, копье и меч. Вещевой мешок, с виду такой же, как у мужа, весил поболе: если уж женщины участвуют в походе, им выпадает нести тяжести — иначе как усталые мужчины сумеют дать отпор врагу, напади тот неожиданно? И — страшно подумать — вдруг любимый Юр-Рик не успеет вовремя поднять щит, услыхав за кустами стук тетивы о рукавицу?

Поначалу чесали языки, и Витюня, страдая от подколок Юрика, оборачивался, а так как заплывшая буграми мышц шея штангиста мешала как следует повернуться голове, он поворачивался корпусом и ковылял боком, как краб. Потом рыжий надоеда сообщил, что надо бы подкинуть аборигенам идею лыж, и примолк — то ли у него кончились слова (что вряд ли), то ли решил беречь дыхание. Хотя, конечно, этот переход ничуть не напоминал прежние марафонские кроссы: знай себе топай — и дотопаешь вместе со всеми. На руках для скорости не понесут.

Путь был знаком: мимо Двуглавой, затем поворот на юг и долгий подъем на гряду, далее то на запад, то опять на юг по волнистому гребню Змеиной гряды. В одном месте Юрик нарушил молчание:

— Слышь, батыр! А ведь это тут мы с тобой под грозу попали. Помнишь? Тогда еще на твоем ломе огонь зажегся…

— Ну? — буркнул Витюня, не оборачиваясь.

— Да нет, я ничего… Может, повторишь для поднятия боевого духа?

И фыркнул. С полминуты Витюня шел крабьим ходом, но так и не придумал, что ответить. Зато Юрик, споткнувшись о выперший из-под снега валун, зашипел и несколько шагов скакал на одной ноге.

— Это ты повторяешь, — удовлетворенно прогудел Витюня и даже просветлел лицом. — Помнишь, как тогда хромал?

— Сравнил! Тогда я с дерева прыгал! Слушай, а вот что интересно: висит там еще мой парашют или увели?

— А я откуда знаю? Увели, наверное.

— После того, как мы побили крысохвостых? Может, они приняли нас за посланцев богов или там за духов каких-нибудь. Тогда, я думаю, оставили парашют на лиственнице и молятся на него. Спорим?

— Крысиных хвостов к нему напришивали, — неожиданно съязвил Витюня и хрюкнул басом.

Юрик замолчал и до привала не подавал голоса. Привал на границе владений племени Земли был короток: очевидно, Растак не считал, что воины устали, без отдыха прочавкав полдня по снежной каше. Только и успели, что наскоро перекусить вяленым мясом и мерзлыми лепешками. Далее путь войска лежал все по тому же гребню Змеиной гряды, разделявшей земли Волков и Медведей. Зимой это был, пожалуй, единственный путь. Сунься в долину — и люди будут проваливаться в снег не по колено, а по пояс. Кроме того, пусть враг, даже обнаружив войско, как можно дольше остается в неведении цели похода. Волки? Медведи? Еще не поздно свернуть и к Вепрям. А может, миновав по гребню недлинное пограничье между двумя соседними племенами, Растак собрался обрушиться на крысохвостых?

Пусть думают. Чем дольше будут думать, тем глубже успеет войско вклиниться в чужие земли. Юрику был понятен замысел вождя. Волки успешнее других племен скрывали местонахождение своей Двери — теперь о нем знает Вит-Юн. Угольным пунктиром по берестяной карте проложен путь войска: еще километров десять по гряде, затем спуск по лесистому отрогу к реке — и вдоль реки до блуждающей над береговым обрывом Двери. Ее легко захватить и удерживать. Если Ур-Гар и после этого заупрямится, подобно другим, — расплатится кровью своего народа!

Жаль, но к приметной лиственнице не попасть и, что сталось с парашютом, не увидеть.

Теперь в человечьей змее не было никакого разрыва: на чужой территории воины страховались от случайностей, готовые чуть что прикрыть собою Вит-Юна и Юр-Рика. Гряда мало-помалу понижалась. Чаще попадались глубокие распадки, засыпанные снегом едва ли не по грудь, а сосны, гнутые на вершине гряды жестокими ветрами, скрученные в корявые жгуты, выпрямились и толпились все теснее. Войско втягивалось в лес. Вовремя подвернувшаяся кабанья тропа облегчила путь. Кабан прет дуром, и снег ему нипочем, матерый секач пробивает дорогу не хуже десятка тропильщиков.

Шли куда осторожнее, чем прежде, и все-таки не убереглись: дзенькнула тетива, и передовой тропильщик, вскрикнув, опрокинулся навзничь с толстой стрелой, засевшей в груди по самое оперение, харкнул кровью, подтянул к животу колени и замер. Поиски не выявили стрелка. Найденная в снегу тонкая жилка привела к самострелу — мощному луку с легко выдергивающейся распоркой, с большим искусством изноровленному в чаще. Следов, кроме кабаньих, не нашли. В следующие полчаса отряд Хуккана обнаружил и обезвредил еще четыре самострела и потерял одного воина, битого в шею через щит, а войско не продвинулось и на тысячу шагов. Опытные охотники, прикидывая прицел, качали головами: не на кабанов была поставлена хитрая охотничья снасть — на двуногую дичь! Притом, судя по силе удара стрелы, небывало тугие луки были натянуты совсем недавно…

И никаких следов!

Теперь передовые не опускали щитов, ковыряли перед собою снег остриями копий. В ожидании засады десятки воинов держали стрелы на тетиве, каждый проверил, легко ли выхватывается меч либо топор. До сумерек еще восемь раз грозно щелкала тетива, и еще два воина остались лежать на окровавленном снегу, а одному стрела пришила щит к руке, пробила тулуп и затупилась о медную бляху на кожане.

Сосновое редколесье сменилось старым кедровником. Высоченные деревья тянулись к людям тяжелыми заснеженными лапами. Внезапная беличья возня в ветвях заставляла вздрагивать самых храбрых. Когда-то здесь пронесся крутящийся воздушный дух — смерч — и, поломав часть деревьев, воздвиг завалы, удобные для засад. В надвигающихся сумерках лес казался страшным местом, пристанищем злых духов болота, покинувших свои замерзшие хляби ради злобной потехи над копошащимися в снегу человечишками. Без команды люди старались сплотиться теснее, змея подтянула хвост. Ощетинившись копьями, прикрывшись щитами, войско не шло — ползло.

Секунда, не больше, требуется человеку, чтобы осознать, что протяжный скрип означает губительный крен падающего лесного великана, — и именно этой секунды не хватило передовым, чтобы попытаться спастись, нырнув с тропы в глубокий снег. Два громадных кедра — справа и слева — разом покачнулись, накренились, оглушили треском лопающейся древесины и с ужасающим шумом, заглушившим крики обреченных людей, рухнули на тропу. Кедровые лапы еще качались, а чудом уцелевший Хуккан уже распоряжался одним занять круговую оборону, другим рубить ветви и выручать тех, кто стонал, придавленный, но живой. Таких оказалось более десятка, но лишь трое из них могли продолжать поход. Задавленных же насмерть насчитали четырнадцать человек. Иные из уцелевших без команды метали стрелы в невидимого врага, прячущегося то ли среди стволов, то ли в ветвях. Понимали: сколь ни подпиливай трехобхватное дерево, его не свалишь, задев за привязанную к стволу жилку! Будь так, лесные великаны давно уже рухнули бы от слабого дуновения ветерка.

На этот раз следы возле пней нашлись — но только старые, отвердевшие, в лучшем случае третьеводняшние. Лучшие охотники пяти племен, проваливаясь в снег по пояс, прочесали лес на сто шагов вокруг ловушки и нигде не встретили свежего следа. Но не по воздуху же прилетели те, кто толкнул подпиленные деревья! И не могли же враги трое суток сидеть сиднем в ветвях, не спускаясь на снег, — замерзли бы!

Вдоль застывшей без движения человеческой змеи полз шепоток о неведомом чародействе. Хуккан кусал губы: в прежние времена Волки не считались искусниками по части ловушек. Стало быть, нашли умелых учителей… И по-прежнему неясно: обнаружено ли уже войско врагами, нет ли?

Будь его воля — он поворотил бы войско вспять. Пусть в неудаче нет чести — зато не будет и мучительного ощущения добровольного вползания в неведомую гигантскую ловушку, словно в отверстую жадную пасть…

Подошел Растак, смотрел исподлобья, как будто именно Хуккан и никто иной был виноват в случившемся. Ер-Нан ползал на карачках вокруг двух гигантских пней, вынюхивал злую магическую силу, читал заклинания, обещая добрым духам леса и камня большую жертву за помощь против козней. Приложил ухо к пню и, просветлев лицом, объявил: духи услышали!

Кое-кто из своих даже не потрудился спрятать усмешку. Будь на месте нынешнего чародея Скарр — тогда, конечно, другое дело, а что может знать о духах этот неумеха и дурак?! Воины же других племен, плохо знающие чародея детей Земли, напротив, слегка приободрились. Походу — продолжаться!..

На ночлег пришлось остановиться уже шагов через тысячу, как только непролазные дебри вновь сменились редколесьем. Костров не разжигали: какой охотник не сумеет заночевать в лесу без огня! Утоптал снег, а то и выкопал пещерку в сугробе, настелил лапника, завернулся с головой в мягкий заячий полог — и спи себе до утра, коли не боишься волков. Но какие волки опасны целому войску? Разве что двуногие…

Этой ночью Растак почти не спал. Обходил лагерь, высматривая в свете луны, что не так, проверял необычайно густо расставленных часовых, одному неумному сменил пост, убрав его с залитой лунным светом полянки под сень еловых лап, и спящих на посту не нашел. Не только он — все чувствовали опасность. Притом попробуй усни прямо на снегу — сам не заметишь, как замерзнешь насмерть. Ночь выдалась ясная и морозная, обещая назавтра солнечный день.

Где-то очень далеко и впрямь выла стая. Растак предпочел бы, чтобы она выла поближе: это значило бы, что никто не бродит вокруг лагеря, нет поблизости чужих людей. Серые умны. Редко выпадает столь голодное время, что они теряют всякую осторожность, — уж во всяком случае, этой зимой в лесу достаточно копытных им на прокорм.

Дважды он проверял, каково спится богатырям Вит-Юну и Юр-Рику — не замерзли ли? Уж кто не умеет спать в лесу, так это они. Наверное, в Запретном мире вообще не бывает зимы…

Для Вит-Юна воины выкопали настоящую берлогу под огромнейшей корягой, еще и сверху накидали снегу. Из узкого — впору пролезть ползком — лаза доносился трехголосый храп и ползло облачко пара — внутри, согревая непобедимого богатыря с боков, навалив на себя все, что можно, спали на лапнике Култ, вождь племени Лося и сам Вит-Юн. Юр-Рик со своей отставной колдуньей накрылись пологом неподалеку от берлоги. Полог шевелился, супругам не спалось. Растак ухмыльнулся: дело молодое. Хотя воинам до окончания похода любиться с женщинами ну никак не полагается, так заведено от века… Но нынче — пусть. Не выспится, но и не замерзнет. С какой стороны ни глянь, получается, что заветы предков людей Земли для него пустой звук, он потомок совсем других предков…

Медленно-медленно ползла луна, звезды-овцы водили свой вечный хоровод вокруг звезды-пастуха. Поворачивался небесный круг. Бык пятился на закат, его преследовал Звездный Воин. Продрогшие часовые, отстояв положенный срок, шли будить сменщиков. Хрустел наст под ногами, и прямо-таки оглушительно скрипел утоптанный снег.

Хуккан проснулся сам, коснулся плеча вождя, молча предлагая сменить. Растак покачал головой. Все равно не уснуть, нечего и пытаться. Он прекрасно знал, о чем хочет и не решается сказать ближайший подручный. С некоторых пор Хуккану кажется, что уже достаточно завоеваний, оттого он стал чересчур боязлив. Да, начало похода трудно назвать удачным, прошли меньше, чем ожидали, но ведь мало кто на совете надеялся дойти до Двери Волков за один день. Потери? Войны без потерь не бывает. А что потери безответные, так тем лучше: воины только и ждут увидеть живого врага, сделать его мертвым и забыть о страхе перед лесными ловушками. Судьба племени Волка решится завтра.

Растак не обманывал себя: скорее всего, вторжение не осталось незамеченным, и Волки готовятся принять безнадежный для них бой. Возможно, и помощь по Договору они выпросят заблаговременно, не дожидаясь, когда их Дверь окажется в опасности. Сколько там той помощи!.. В худшем случае у него будет двойной перевес над Волками и их союзниками, и войско его не чета иным: оно привыкло побеждать, оно не уйдет без победы…

Но откуда свежие ловушки? Вывод мог быть только один: враг заранее знал о походе, его лазутчики оказались ловчее. А может быть, кто-то из вождей покоренных племен тайком сносится с непокорными соседями?

Возможно. Жаль, что вожди пока нужны. Со временем, конечно, придется избавиться от Култа, Пуны и остальных. Мелких вождей заменят верные подручные, вроде Хуккана. Вождь должен быть один.

Белая от холода луна тускнела и желтела, валясь на закат. Звезды на восходе погасли. Издалека, из-за Матери Рек и еще дальше, из-за края самой Земли вставал рассвет нового дня. Глаза уже различали предметы в ста шагах, и видно было, кто как устроился на ночевку на противоположном конце лагеря. Хорошо устроились, умело. Раненых, которым с утра ковылять назад по пробитой тропе, здоровые греют собой. Помороженных, кажется, не будет.

Скрипнул снег под чьей-то ногой в лесу? Растак встрепенулся, весь обратившись в слух. Звук не повторился. Нет, наверное, это кто-то из часовых… Зябко стоять без движения, вот и переминаются с ноги на ногу. Конечно, рассвет — самое удобное время для внезапного нападения, но какое войско сможет незаметно для сторожей подобраться по скрипящему снегу? Разве что несколько особо умелых охотников с луками… конечно, и они могут наделать дел, так что не мешало бы приказать сторожам отодвинуться от лагеря подальше. Да и вообще пора поднимать людей. Уже почти светло, а впереди еще немалый путь — вниз по отрогу к реке, а потом еще вдоль ре…

Свист первой стрелы в морозном воздухе, прервавший мысли вождя, прозвучал едва ли не оглушительно.

Глава 30

Пропадай же, жизнь — баба старая!

А.К. Толстой

Растак уцелел только потому, что, не раздумывая, бросился ничком в снег, едва запели первые стрелы, и уже оттуда услышал хриплые вскрики раненых. Извернувшись, вскочил, заорал: «Вставай, оружайся!», увидел, как бегут к лагерю и падают под стрелами немногие уцелевшие часовые, подхватил чей-то щит, и вовремя: едва успев прикрыться, почувствовал удар. Наконечник стрелы кольнул запястье.

Стрелы. Стрелы. Стрелы.

Отовсюду.

И бестолково мечущиеся орущие люди. Стадо. Люди, спросонья не разобравшиеся в том, что произошло, вообразившие, что опасность вдесятеро грознее, чем она есть, воины, еще не успевшие вспомнить, что они воины…

Никто не слушал команд. Кто-то пытался бежать, не зная куда, кто-то хватался за оружие, кто-то никак не мог выпутаться из полога, кто-то корчился на запятнанном снегу, пытаясь вырвать стрелу…

Между деревьями показались люди. Много. Несколько десятков, не меньше. Обутые в плетенки, они легко передвигались по насту и даже не очень прятались, торопясь выпустить как можно больше стрел, пока противник не пришел в себя.

Выбив фонтан снега, из берлоги под гигантской корягой, подобно разъяренному медведю, с ревом выскочил Култ, вращая над головой каменной палицей. Стрела ударила его в плечо — он, кажется, и не заметил. Возле него, как по волшебству, оказалось с десяток воинов Выдры. Следом за Култом из развороченной берлоги на четвереньках выбирался сам непобедимый Вит-Юн.

— В кру-у-уг!!! — ревел Хуккан. — Щитами прикрывайся! Луки готовь!..

Порядок все-таки понемногу восстанавливался. Отчаянно, как всегда на морозе, заскрипели и застонали натягиваемые луки, смазанные бараньим жиром. Свистнули первые ответные стрелы. Видно было, как один из вражеских лучников согнулся пополам, упал и пополз по насту.

Остальные повели себя осторожнее. Заведомо уступая войску Растака в числе, они и не думали сходиться для ближнего боя — предпочитали засыпать стрелами издали, укрываясь за стволами деревьев, за снежными куполами, хранящими в себе то ли валуны, то ли муравейники, в буреломе. Поздно было жалеть о том, что для ночлега выбрали почитай открытое место. Лучники били отовсюду — спереди, сзади, с боков. Стрел не берегли.

Кое-как удалось составить оборонительный круг. Кто-то еще метался, не вдруг найдя в себе твердость сердца, кто-то искал потерянное в суматохе оружие, кто-то корчился и выл, схватившись обеими руками за торчащую из живота стрелу, и уже лежало на алом снегу немало неподвижных тел, — но все больше своих лучников вступало в перестрелку, посылая стрелы поверх тесно сомкнутых щитов оборонительного круга. Отряды перемешались: воин Земли прикрывал бок воину Лося, его самого прикрывал щитом Соболь, а позади воин Выдры накладывал на тетиву новую стрелу и выцеливал живую мишень. Смертельная опасность сроднила всех.

По сигналу вождя разом кинулись туда, откуда гуще всего летели стрелы, надеясь сломить врага в ближнем бою, и ничего не добились — стрелки успели отступить. Среди буреломов оказалось невозможно держать хотя бы подобие строя — валили, как встарь, нестройной толпой, вязли и барахтались в снегу, подставляя себя под выстрелы. Хрусткий утренний наст легко ломался под ногами. Кто владел снегоступными плетенками, не имел времени привязать их к ступням. Ни умелый Хуккан, ни могучий Култ, ни еще более могучий Вит-Юн не смогли ничего сделать.

Лучников отогнали, на подступах к лагерю оставили отряды стрелков, но радости от того было немного: враг находился где-то рядом. До пяти десятков воинов остались лежать на снегу мертвыми, умирающими, раненными слишком тяжело, чтобы продолжать поход. Эти были обречены, если немедленно не повернуть вспять. Немало воинов получили раны, позволяющие до времени остаться в строю, и среди них богатырь Юр-Рик.

Убитого врага нашли всего одного. Говорили, что Волки утащили не меньше десятка тел своих, но Растак не очень-то верил этому. А хоть бы и десяток — против пятидесяти-то! Неравноценный, гибельный обмен. Горстка врагов напала на целое войско и нанесла чувствительный урон. Если так воевать дальше, Волкам не понадобится и помощь из смежных миров.

Тело убитого лучника притащили в лагерь. При виде его одежды и особенно амулета Растак смолчал, взглядом велев воинам отойти. Зато красный, тяжело дышащий Култ, не обративший ни малейшего внимания на раненое плечо, сразу брякнул без обиняков:

— Он не из племени Волка, как и остальные. Это люди Горностая, клянусь своим народом! Мой дед воевал с ними в союзе с Вепрями. Плохие бойцы в сече, но других таких стрелков я не знаю. Это они, вождь.

— Тогда где же Волки? — сквозь зубы процедил Растак.

— Не знаю, но будь уверен: они готовятся напасть. — Култ выдохнул облако пара и оскалился. — Будем биться. Еще, вождь, скажу тебе прямо: ловушки на тропе, скорее всего, поставлены Медведями. Против нас не одно племя — союз. Хорошо, если только из трех племен.

Скрипя снегом, подошел Хуккан. Стрела разорвала ему ухо, он унимал кровь пригоршней снега. Ближайший и лучший подручный Растака молчал, и взгляд его был красноречивее любых слов. Но Култ молчать не захотел.

— Поворачивай войско, вождь, — резанул он прямо.

Растак, хоть и ждал такого поворота, напрягся.

— Мы идем дальше, — сказал он. — До Двери Волков осталось немного, мы увидим и уничтожим ее еще до полудня. Мы убьем тех, кто выступит против нас, а если Волки заупрямятся, мы сожжем их селение и заставим беглецов искать пристанища в лесах. Через три дня они прибегут умолять о милости. Как бывало раньше, так будет и сейчас.

Кажется, даже верный Хуккан покачал головой? Нет, показалось… Вот Култ — тот и не подумал прятать злобную усмешку:

— Хорошо ли ты подумал, вождь? Против нас три племени, и воинов у них не меньше, чем у нас. Они истощат нас наскоками, а когда соберут силы, нападут там, где им удобнее, и уничтожат. На равнине мы раздавили бы их строем — в лесу раздавят нас. Вряд ли нам поможет твой непобедимый Вит-Юн… — Култ сделал паузу, будто бы ожидая возражений, и продолжал с жаром: — Уже сейчас я не уверен, что нам удастся вернуться без больших потерь. Клянусь, Выдры будут драться. Помогут духи — вырвемся из западни. Пошли назад, вождь, — и весной мы повторим поход…

Сильнее всего Растака раздражало это «мы» Култа — неужели вождь покоренного и силой присоединенного к союзу племени воображает, что может разговаривать с ним, Растаком, на равных, словно с Пуной или иным каким-нибудь вождем? Нет, он будет говорить, лишь когда ему позволят, и будет делать то, что скажет настоящий, единственный вождь! Как будто Растак не понимает: до весны еще многое может измениться, на это Култ и надеется. И Пуна тоже, и вождь Лосей Тум-Тай — все они надеются, что Растак погибнет или ослабнет настолько, что каждый из них сможет по-прежнему управлять крошечным народцем, ютящимся в тесной долине, и, как всегда, то воевать по своей прихоти друг с другом, то мириться, то враждовать снова, и так без конца…

Конечно, можно втайне признаться самому себе: первая ошибка уже совершена, этого похода лучше было не начинать вовсе, но, раз уж он начат, повернуть войско вспять будет стократ худшей ошибкой. Кто задумал великое дело: прекратить бессмысленное прозябанье людей одного языка, собрать десятки племен горного пояса и западных лесов в один народ, управляемый мудрым вождем, — тому ошибки стоят дорого. Присоединенные племена покорны ему лишь до тех пор, пока его войско победоносно. Отступи сейчас — и к весне будешь не завоевывать, а обороняться сразу от всех. В первую очередь от тех, кто склоняется перед тобою сегодня.

Но Култ — особенный даже среди них. Чересчур дерзок и впрямь похож на дикого лесного куля, своего предка, которого можно прогнать или убить, но не приручить…

— Мы не пойдем назад, — спокойно и веско, как о решенном бесповоротно, сказал Растак. — Мы пойдем вперед. К Двери.

Култ осклабился еще шире и гаже.

— Выдры пойдут назад.

Улыбаясь, он поигрывал своей знаменитой боевой палицей — каменным шаром, надетым на крепчайшую рукоять мореного дерева. Как бы невзначай Растак положил ладонь на рукоять меча. Понятливый Хуккан, не дожидаясь взгляда вождя, повторил его жест и сделал шаг за спину Култу.

— Выдры пойдут вперед вместе со всеми. И ты пойдешь.

— Выдры пойдут назад, — продолжая улыбаться, возразил Култ. — И если злые духи не отняли у тебя разум, вождь, ты уведешь обратно все войско, пока Волки не изглодали его косточки.

Растак заранее знал, как ответить. И знал, что придется сделать на страх остальным, если Култ заупрямится. Беда племени, коли его вождь умом недалеко ушел от своего предка куля. Если бы вождь Выдр, вместо того чтобы сразу рубить сплеча, пошушукался с другими союзными вождями — пришлось бы уступить. Всем — да. Но не одному.

— Что ж, мы повернем назад, — сказал Растак. — Нам придется это сделать, как только мы перебьем малодушных союзников, потому что после этого у нас не хватит воинов для победы. Но перебить трусов — хватит. — Он возвысил голос, позволив зазвучать распиравшему его гневу: — Клянусь Матерью-Землей, мы это сделаем прямо сейчас!

Несколько долгих мгновений Култ боролся с собой, явно размышляя, что сейчас благоразумнее: дать ярости взять верх и попытаться проломить Растаку голову — или подчиниться, надеясь на благополучный исход душой и не веря в него разумом? Наконец он кивнул и перестал играть палицей:

— Выдры пойдут вперед.

* * *

Растак ошибся: Юрик не любился с супругой под пологом, а стучал зубами и пытался устроиться так, чтобы к утру не превратиться в продукт глубокой заморозки. Днем во время марша вспотел на солнышке — и вот на тебе! Мокрая подкладка чертова комбинезона упорно стремилась превратить его в ледяную сосульку. Одно дело вывалиться в этом самом комбинезоне из распахнутой дюралевой дверцы, лечь на поток и пятью минутами позже уже тащить парашют на укладку — совсем другой коленкор пытаться спать в криогенных условиях. Овчинный тулупчик, надетый поверх синтетической оранжевой дряни, помогал слабо. От полога был толк только в том смысле, что небольшой запас воздуха под ним, нисколько не согревшись, нестерпимо провонял кислой овчиной.

Сначала все же удалось поспать самую малость. Потом начала кусать блоха, неведомо как перебравшаяся с тулупа под комбинезон. В конце концов насекомое удалось уничтожить, а может быть, оно само отстало, поужинав. Вот тут-то и навалился холод. О том, чтобы двигаться, со сна было страшно и подумать; лежать без движения оказалось невозможно. По деревенеющей коже словно водили в нескольких местах кусками антарктического льда — медленно, с садистским наслаждением. Пытаясь сохранить в себе хоть немного тепла, Юрик скорчился вроде эмбриона и поместил коленки за ушами. Это помогло ненадолго. К середине ночи его колотило с такой амплитудой, что проснулась Юмми.

Нежные объятия не согрели мужа. Оказывается, любимый человек совсем не умел ночевать в зимнем лесу! Эта его странная одежда… Кто ж не знает: зимой надо надевать меха на голое тело, а если уж спать вдвоем на снегу, так только голыми под двойной овчиной, грея друг друга! Неужели в Запретном мире не ведают таких простых вещей?..

— В-в-вв-в-в… — тянул безостановочно Юр-Рик и дребезжал зубами.

Попытку раздеть его он принял так, словно его как минимум собирались оскопить. Глотая слезы обиды, Юмми обняла мужа со спины, прижалась к нему всем телом, досадуя на себя за то, что она такая маленькая и худая. Растак ни за что не позволит развести костер, нечего и просить. Любимый не послушал ее увещеваний и до утра будет мучиться, но уж замерзнуть насмерть она ему не даст…

И Юрик промучился весь остаток ночи — рассвет же оказался еще хуже, но уже в ином роде. Когда вокруг внезапно заорали, затопали, захрустели задубевшими на морозе шкурами и кто-то тяжелый, хрипящий повалился прямо на полог, Юрик, уже решивший было, что ни за что не встанет, пусть убивают, против воли был вынужден выползать из-под рухнувшего сверху тела. Сотрясаемый крупной дрожью, он еще не успел ни увидеть чужих стрелков, ни понять, отчего поднялась такая суматоха и что орет Растак, как его правая рука ощутила удар между локтем и запястьем. Серое гусиное оперение дошло до самого рукава, толстое же древко с тяжелым наконечником вышло насквозь и окрасилось под цвет комбинезона.

Во-первых, Юрик удивился. Такую толстую деревянную дрянь ему еще ни разу сквозь руку не просовывали. Сделано это было кем-то весьма навострившимся в подобных упражнениях. Во-вторых, было больно, и чем дальше, тем становилось больнее. В-третьих, что уже совсем не понравилось Юрику, вдоль древка стрелы брызнул алый фонтанчик, помедлил и забил безостановочно.

В вылазке богатырь Юр-Рик, понятно, участия не принимал, а обессиленно сидел на запачканном снегу и подвергался врачеванию. Юмми отломила наконечник и вытащила стрелу, отчего Юрик зашипел и заругался не по-здешнему, а фонтанчик крови забил сильнее. От таких ран самые сильные мужчины истекают кровью в считаные минуты. Торопясь, Юмми через голову стащила с мужа тулуп, одним махом ножа распорола рукав странной нездешней одежды, показала, где надо временно пережать главную кровяную жилу. В одну минуту хороший, совсем новый заплечный мешок лишился лямки, и кожаный ремешок туго обвил пробитую руку выше локтя. Теперь уже можно было не так спешить, но Юмми не могла и не хотела передохнуть. Муж мерзнет! Все, что было в мешке, полетело на снег как попало. И только когда рану любимого сдавила лыковая повязка с жевком ивовой коры и пучком сухих трав, собранных знахарками еще летом, когда был отрезан пропитанный кровью рукав и муж с великими предосторожностями был вновь облачен в тулуп, Юмми перевела дыхание. И сейчас же вновь засуетилась, собирая в мешок дорожные пожитки, счищая со съестных припасов обильно политый кровью снег, упрашивая мужа хоть что-нибудь поесть…

Дрожь не прекращалась, но веки тяжелели — Юрика начало клонить в сон. «Литр, наверно, крови потерял, а то и больше, — отстраненно думал он, через силу жуя навязанную ему благоверной мерзлую лепешку и кусок резинового мяса. — Ну и ладно… Только уж я никуда отсюда не пойду, присылайте за мной вертолет…» В эту минуту он парадоксальным образом верил, что вертолет непременно где-нибудь найдется, что аборигены в общем-то нормальные люди, разыгрывающие для своего удовольствия какой-то затянувшийся спектакль. Ну не вертолет, так хотя бы снегоход…

Косолапо проминая снег, явился Витюня с двуручным кладенцом на плече, потоптался, покряхтел и, сообщив, что вождь велел выступать, хамским образом вернул к реальности. Юрик хотел обругать его, но сумел только застонать жалобнее, чем обычно, и, зажмурившись изо всех сил, попытался встать. Кружилась голова — но получилось. И по-прежнему не унималась дрожь.

Растак и сейчас не позволил развести костры — нет времени! С убитых снимали обереги — позже они лягут в могильный курган вместо тел. Иной из безнадежных раненых сам просил не оставлять его умирать на снегу, а милостиво добить топором или палицей и сохранить оберег, чтобы не стать отлетевшей душе обиженным бесприютным духом. Под бормотанье Ер-Нана, взывающего к духам, под хриплую величальную песнь тех, кто подошел проститься, палица Култа разила безотказно. Раненным легко предстояло продолжать поход своими ногами — без охраны их теперь назад не отправишь. Для неспособных идти, но раненных несмертельно, наскоро вязали волокуши — еще жила надежда, что их не придется бросить. Что ж, был один неудачный бой, вернее, даже стычка, — была и осталась в прошлом. Кто вспомнит о ней, когда племя будет славить войско, вернувшееся с победой? Дверь Волков близка! Впер-р-ред!..

* * *

Из дымки, затянувшей гребень Змеиной горы, давно уже поднялся в небо медно-красный диск, скудно окрасил верхушки елей и пропал в набежавшей хмари. Приметы обманули. Низкая нескончаемая туча висела над миром, ветер проносил в вышине растрепанные свинцовые клочья, временами швырял в лицо пригоршни снежной крупы. Дважды вдали явственно прогрохотал гром. Воины постарше говорили, что надвигается буря, и невольно удлиняли шаг.

Покинув коварную тропу, войско двигалось уже не одной цепочкой людей, а тремя, готовое мгновенно дать отпор врагу, откуда бы тот ни атаковал. Теперь-то уже никто из имеющих ивовые плетенки не поленился надеть их на ноги! В срединной, самой многочисленной цепочке держались резервные отряды испытанных воинов, вожди, раненые на волокушах и раненые, ковыляющие пешком, оба богатыря из Запретного мира и кудесник Ер-Нан — боковые же крылья войска Растак составил поровну из стрелков и копейщиков с большими щитами, способными прикрыть сразу двоих. Сторожкий шаг, стрелы на тетивах… Передовой дозор для бережения от засад — десяток искушенных в набегах отчаянных голов под командой Риара — выдвинулся вперед шагов на сто: и много, и мало.

Свернув у реки, двинулись, понятно, лесистым берегом, не спускаясь на лед — то-то было бы радости чужим лучникам! Временами попадались недавние, еще не заметенные поземкой следы людей, обутых в снегоступы, но сами враги не показывались. Звериные следы исчезли совсем. Враг был где-то рядом, выжидал чего-то, и каждый, кто хотя бы мельком видел убитого стрелка племени Горностая, понимал, что это значит: Волки ждут подхода новых союзных отрядов. Неужели же без боя отдадут Дверь? Вот уже и Вит-Юн делает понятный жест: Дверь совсем близко, может быть, за ближайшей излучиной…

Все гуще валил снег. Над замерзшей рекой остервенелый ветер гнал нешуточную пургу. В серо-белой мешанине качались и скрипели сосны, над гранитными лбами валунов, вмороженных в лед на замерзших перекатах, метались крутящиеся столбы обезумевшего снега. Разом потемнело, противоположный берег заштриховало и смыло окончательно. Буря разразилась в полную силу.

Растак не сразу понял, что означают яростные крики, пробивающиеся сквозь вой ветра и жалобный скрип качающихся деревьев, но следующим звуком, который он услышал, был звон оружия, тот самый звон меди о медь, который не спутать ни с чем ни в тихий летний день, ни в зимнюю снежную круговерть, когда ничего не видно в пяти шагах. В следующее мгновение вождь, осознав, что враг сумел внезапно напасть всей силой, уже сам кричал что-то, тщетно стараясь перебороть голосом вой бури и рев завязавшегося сражения и понимая, что его команд никто не слышит и не слушает, что исход этого боя, столь не схожего с другими, будет решен не небывалым военным искусством, принесенным из Запретного мира, и даже не пугающе грозным натиском разъяренного Вит-Юна, а единственно числом воинов и крепостью их духа.

Еще мгновение — и в бестолковой, воющей, рубящей, режущей, грызущей зубами толчее Растак уже ничем не отличался от простого воина. Никто не позаботился прикрыть вождя, и вряд ли воины понимали, что рядом с ними сражается вождь. Не имея щита, он, как немногие, рубился топором и мечом, зная, что мало найдется таких, кто и со щитом в руке способен ему противостоять. Свирепый Пур, бог войны и смерти, получит сегодня богатую жертву!..

Юмми недолго сумела бы оберегать в этой дикой битве жизнь потерявшего ко всему интерес, замерзающего на ходу мужа, только чудом да еще беспрерывными понуканиями державшегося на нетвердых ногах. Она сама давно выбилась из сил под грузом двух заплечных мешков и понимала, что долго ей не выдержать. А уж когда из снежного вихря прямо на нее выскочил кто-то орущий, сослепу ткнувший копьем не в нее, а в заплечный мешок, и она, заслонив любимого, яростно отбивалась его мечом, пришло мгновенное ясное понимание: надо уходить, иначе любимый умрет.

Вокруг нее рубились, кололи, метали в упор новые тяжелые дротики с наконечниками, как длинные шипы, пробивающие человека вместе со щитом; орали, хрипели, плевались кровью. Потерявшие голову отмахивались наугад, равно поражая чужих и своих. Юмми потеряла мужа. Кто-то толкал ее в человечьей свалке, кто-то облепленный снегом с головы до пят с воем корчился под ногами — она не обращала внимания ни на кого. Вновь найдя Юр-Рика, заставила встать, плача, потащила прочь от битвы — через кусты, через сугробы… Береговой откос оказался ближе, чем она думала, — оба покатились вниз, в воющий снежный хаос.

В реве бури утонул шум битвы. Где-то наверху сражались и умирали люди, решая, осуществится или нет великая мечта Растака, — Юмми было все равно. Весь облепленный снегом Юр-Рик слабо шевелился, пытаясь прикрыть лицо от укусов пурги. Долго ли еще он будет шевелиться и жить? Не убили наверху — замерзнет здесь.

Не стало сил плакать. Но были еще силы заслонить мужа от бури, обнять его и дожидаться смерти, все-таки надеясь на чудо. И что-то невидимое и неожиданное таилось поблизости в пурге, что-то, вызвавшее хорошо знакомые ощущения: тепло и озноб, радость и страх. «Нет, — подумала Юмми, чувствуя, как негаданная надежда вливает в нее силы. — Нет, так не бывает!..»

Она чувствовала Дверь. Та была рядом, лишь чуточку выше по береговому откосу! Они долго шли к ней… и они дошли, дошли!

С трудом она могла вспомнить потом, сколько сил и времени понадобилось ей, чтобы втащить Юр-Рика на уровень Двери. Дважды он соскальзывал вниз, и Юмми, боясь, что ей не хватит сил открыть Дверь, начинала сначала, ломала ногти, мертвой хваткой цепляясь за мужнин тулуп, отвоевывая пядь за пядью у откоса и пурги, и были мгновения, когда она ненавидела и мужа, и себя… Зачем помнить то, что лучше забыть?

Сил все-таки хватило. В распахнутую Дверь с воем рванулся плотный снежный заряд — и вернулся назад брызгами дождя. Дохнуло теплом. В глаза брызнуло солнце, и глупая пестрая бабочка, вынесенная из того, другого мира в этот, закрутилась и пропала в снежном вихре.

За Дверью было лето.

Глава 31

Не навсегда моя остыла кровь…

А.К. Толстой

Кто рассердился всерьез, так это Витюня. Мало того, что он плохо выспался, что ноги устали месить снег и настроение резко упало, отчего уже заранее хотелось кого-нибудь пришибить, мало того, что проглядел все гляделки, пытаясь угадать, та излучина или не та, — так какой-то подлец устроил еще и буран! А уж когда из бурана прямо на Витюню выбежали неопознанные олухи, которым он ничего худого не сделал и один из которых без лишних слов попытался насадить его на пику, Витюня рассвирепел окончательно и одним широким взмахом перерубил пику вместе с ее владельцем. И поделом! А ну, кто еще хочет?..

Желающие, конечно, нашлись, и во множестве. То ли враг попался какой-то особенный, то ли ополоумевший снег мешал воинам с волчьими харями вместо шапок вовремя разобрать, на какого противника вывели их зловредные духи, но только нападали они с маниакальным бесстрашием. «Как обкурившиеся», — пришло Витюне на ум, когда третий противник развалился пополам. Бывший лом, а ныне меч Двурушник с внушительным свистом рассекал и снег, и воздух, и всех, кто с большого ума совался под грозное лезвие, воображая, что сумеет принять удар на щит или отразить его мечом. Меч длиною в человеческий рост с легкостью кромсал щиты, а коротких медных клинков попросту не замечал. Мешал снег, залепляя глаза, и мешали деревья.

Последующие события плохо отложились в памяти Витюни. Помнилось, что начала уставать правая кисть и пришлось взяться за Двурушник обеими руками. Помнилось еще, что очередной взмах меча перерубил чахоточную сосенку и та не нашла иного места свалиться, как прямо на голову, и помнилось, что какое-то время после этого пришлось наносить удары вслепую, причем было не исключено, что под убийственный размах металла попадали не только враги, но и свои…

— Ушибу-у-у!.. — вращая мечом, ревел Витюня, забыв, что уже никого не может ушибить бывшим ломом, а может лишь рассечь.

Потом как-то вдруг обнаружилось, что завывания ветра стали тише и сквозь мутную снежную пелену уже шагов за двадцать удается отличить дерево от человека. Буран оказался свирепым, но недолгим. Зато выяснилось, что людей вокруг Витюни имеется значительно больше, чем деревьев, что живых среди них больше, чем трупов, и живые эти люди, решительно незнакомые, по-прежнему одержимы стремлением убить его или причинить иной вред. Своих в пределах видимости — ни одного…

Всякий другой прислонился бы спиной к сосне, продляя свои последние минуты, — Витюня же с рыком «Разойдись, придурки, убью!» прыгнул вперед и крутанул мечом, затем с отчаянной целеустремленностью торпедоносца, атакующего линкор, рванул вбок, туда, откуда слышался лязг и вопль отползавшей в сторону битвы, ударил еще и еще раз, отбил дротик, крутнулся волчком, послав меч по широкому кругу, и втоптал валенками в снег какого-то окончательного отморозка, нырнувшего под меч и самым подлым образом пытавшегося кольнуть под телогрейку, в пах. Расшвыривая и прореживая вопящее кольцо окружения, Витюня отступал к своим, пока не наткнулся на ворочащуюся, орущую, стучащую медью о медь толпу и в случайном просвете не увидел Хуккана с залитым кровью лицом, отбивающегося топором от троих, а то и четверых противников.

Тогда он понял, что поредевшее войско Растака, теснимое с трех сторон бесчисленными полчищами врагов, сгрудилось в кучу у берегового откоса, что враг по-прежнему ломит с небывалой силой, стараясь выпихнуть из леса эту плотную человеческую массу и покончить с нею на льду замерзшей реки, а в середине кучи кричит Растак и, без сомнения, велит отходить, отходить, отходить…

Вернее — прорываться. Назад. Тем же путем.

* * *

Юрик очнулся на чем-то мягком, приятно и неопасно шелестящем при малейшем движении, и понял, что это трава, густая и сочная. Заливной луг. Припекало солнце, теплый воздух был наполнен влажными испарениями. Звенели и кусались комары, и с низким гуденьем крутился вокруг головы толстый наглый слепень. Пахло водой. Где-то невдалеке надрывался лягушачий хор.

Юрик поморщился и сел. Кружилась голова, и немного знобило. Болела и дергала распухшая рука. Повязка на ней осталась прежняя, а жгут с предплечья давно куда-то делся. Исчез и тулуп. Комбинезон же с отрезанным рукавом был, как глазурью, покрыт подсыхающей коркой грязи, начисто изменил цвет и неприятно пованивал. Не с парашютом сигать в таком комбинезоне и не красоваться среди туземцев — лежать и дальше в луже, что миргородская свинья.

Да, а где та лужа? Откуда грязь? Ничего не понятно…

Трава сбоку зашевелилась, и Юрик увидел жену-туземку. Расположившись в позе пластуна как раз на его тулупе, она прикладывала палец к губам и делала другой рукой понятные знаки: пригни бестолковку, не высовывайся! Юрик покрутил головой и обмер.

Он действительно лежал на заливном лугу, шагах в ста несла свои воды широченная река с лесистыми островами, и по ее берегу неспешно шествовал лохматый, как мочалка или хиппи, рыжий слон с горбом и загнутыми в бублик бивнями. Ну, натуральный мамонт шел, и никто иной! Не шел даже — шествовал в полном сознании своего палеолитического достоинства. Как есть, пахан местной фауны. Обозвать его горой мяса не поворачивался язык.

Сперва Юрик отвалил челюсть, затем, сказавши «во, блин!», нырнул в траву, однако спустя недолгое время голову все-таки выставил, притянутый зрелищем. Мамонт жрал разнотравье, наматывая его на хобот, и временами подцеплял что-то из реки, наверное кувшинки. Родственников его поблизости видно не было. Зверь пасся один. Если он и заметил людей в траве, то чихать на них хотел со своей колокольни. Прошло не меньше получаса, пока он удалился настолько, что Юмми нашла возможным приподняться и выговорить мужу за легкомысленную неосторожность.

— Ну, а что? — оправдывался Юрик, баюкая потревоженную руку. Он мучился нервной икотой и от полной иррациональности происходящего мешал туземные слова с русскими. — Зверь… ик!.. как зверь, мирный. Мамонтенок Дима — ик! — только большой…

— Благодари духов, что не верещишь сейчас под его ногой, — отрезала Юмми и, спохватившись, захлопотала вокруг мужа. При смене повязки выступила кровь, но до фонтана из перебитой артерии дело на сей раз не дошло. Рука выглядела неважно и явно находилась в размышлении: постепенно зажить или отмочить какую-нибудь пакость вроде гангрены. Тем более пальцы Юмми, накладывающие повязку, были покрыты той же грязью, что и Юриков комбинезон.

— Это ты — ик! — меня измазала? — поинтересовался Юрик. — А на кой?

Из ответа следовало, что жена больше всего печется о незаметности. Так, ясно… Защитная мимикрия. При опасности — нырнуть в плавни и квакать.

— Здесь не только звери, которых нет у нас, — пояснила Юмми почему-то шепотом. — Здесь и люди.

— Погоди, погоди, — забормотал Юрик, начиная прозревать. Икоту вмиг рукой сняло. — Так это что — опять новый мир? Ты открыла Дверь Волков?

Юмми кивнула. Не следовало говорить мужу прямо, что она спасла его от уже нависшей над ним гибели. Мужья не любят, когда их спасают жены, и, бывает, не прощают им этого до самой смерти.

— А… остальные?

— Остались там.

Здоровой, но несколько дрожащей рукой Юрик почесал в затылке.

— Во дела… Так мы здесь с тобой вдвоем, что ли?

Юмми снова кивнула. Увы, она ничего не могла сказать мужу о том, чем кончилась великая битва. Ей самой хотелось бы это знать. Дверь была рядом, медленно ползла в каких-нибудь пяти шагах, Юмми хорошо ее чувствовала. Открыть на миг, взглянуть… Но было страшно.

— Ну ладно, — с нервным смешком согласился Юрик. — Вдвоем так вдвоем. И мир тут, вижу, ничего, теплый. Жить можно. Да. Погоди, какое, ты говоришь, тут живет племя? Сыны Мамонта какие-нибудь?

Юмми покачала головой. Наигранная веселость мужа ей не нравилась. Все-таки любимый был чересчур легкомыслен. Но ничего, веселость сейчас пройдет…

— Я не знаю, как они себя называют, — печально призналась она. — И никто не знает. Они не такие, как мы, с ними не может быть мира. Они не знают ни металла, ни закона, ни Договора. Они люди, но похожи на зверей и хуже всяких зверей. Мы в Диком мире, муж мой…

Юрик выразился вслух, благо жена все равно не поймет. Потребовал объяснений, и таковые были даны. Оказалось, что он проспал на травке битых полдня и даже не почувствовал, как Юмми освобождала его руку от жгута, как она сняла с него тулуп и бронированный медными бляхами кожан и как мазала красный комбинезон болотным илом. Оба мешка с провизией и кое-какой одежкой были потеряны еще там, в буране и битве, в чем, конечно, ее, Юмми, вина… Мотоциклетный шлем также пропал. Из всего оружия остались боевой топорик да нож. Негусто…

— А… обратно?

— Попозже, — уклонилась Юмми. И вдруг призналась: — Мне страшно, любимый.

— Ничего, — сквозь зубы утешил Юрик. — С голоду не помрем. Лес рядом, река. Ягоды, рыба. В крайнем случае лягушек наловим.

— Ты их будешь есть? — Юмми передернуло от отвращения.

— Ну да. Мы раз пикничок на природе устроили, я ел. Лапки — очень вкусно. Только надо зеленых лягушек брать, а то коричневые горчат…

— Это не пища для человека, — отрезала Юмми с гадливой иронией. — Пусть дикие охотятся на квакающую дичь. Говорят, они и червей едят, и друг друга…

— Да ладно тебе, — буркнул Юрик. — Ну, не хочешь, ну, попробую тогда добыть чего-нибудь. Попозже. — Он ухмыльнулся углом рта. — Только мамонта не проси, тяжелый, зараза. Что-нибудь полегче…

— Ты ранен. Я добуду сама.

Грело солнце, но уже клонилось к закату. В травах, не истоптанных пока ни мамонтами, ни какими-нибудь, прости господи, шерстистыми носорогами, надрываясь, верещали насекомые. Над рекой кружились чайки и с переворотом через крыло, как «юнкерсы», по очереди валились на косяк рыбьей мелочи. На длинном острове паслось небольшое стадо пятнистых оленей, по-видимому переплывшее туда с берега.

Экое благолепие…

Угу. До первого махайрода…

Вслед за мыслью о доисторических хищниках другая мысль пришла Юрику на ум, и он немедленно спросил:

— Река не та, верно?

— Не та. — Юмми поняла мгновенно и старательно подбирала слова, объясняя мужу простейшие, но неведомые ему вещи. — Часто Дверь выводит в то же самое место иного мира — но не всегда. Много-много поколений назад, когда еще не было самого племени Земли, а были лишь три рода, давшие ему начало, великие и малые боги перессорились между собой. Тогда любая Дверь в любом мире вела в точно такое же место любого из семи смежных миров, и был порядок во всех мирах. Но все кончилось, когда злые духи и демоны перестали подчиняться богам, слишком занятым ссорой между собой. Всем чародеям и сильнейшим из воинов пришлось тогда бороть нечисть сообща. Злой дух Шайгун-Уур, преследуемый из мира в мир великим охотником Хуккой, в надежде спастись нарочно перепутал немало Дверей, и с тех самых пор…

— Короче, — зевнул Юрик, — заметал следы, уносил ноги. Вроде нас. Я понял. А почему ты выбрала именно Дикий мир? Чтобы я в другом мире с обрыва не покатился, что ли?

Юмми вздохнула. Все-таки люди из Запретного мира — странные… И, наверно, несчастные. Как они живут там, не зная того, что понимает любой ребенок?

— Потому что в Диком мире Двери не охраняются. Дикие не понимают, что такое Двери, у них нет чародеев, они вне Договора. — Помолчав, она тихо добавила: — Наше счастье, что среди смежных миров есть один Дикий…

* * *

Счастье, впрочем, оказалось сомнительным: едва только отползли (Юмми настояла на пластунском способе передвижения) с луга в лес, как наткнулись на недавнее кострище посреди крошечной полянки. Вокруг выгоревшей проплешины в удручающем изобилии валялись осколки костей, старательно разбитых каким-то первобытным гурманом, добиравшимся до мозга. Хуже того: в примятом багульнике обнаружилась кость сложной формы, и Юрик, подцепив ее сучком и потревожив пирующих мух, сейчас же скривился и скинул находку обратно, а сучок выбросил. Недообглоданная людьми и мухами кость оказалась с глазницами и вдобавок с надбровным валиком.

— Во блин… — только и промолвил Юрик, морща взыскательный нос. — Они что тут, все из себя неандертальцы, что ли?

Что такое неандертальцы, Юмми не знала. Зато, поворошив чуть теплый пепел, уверенно объявила, что костер горел всю ночь и погас утром.

— Тут что, нормальных людей совсем нет?

Юмми покачала головой:

— Только дикие.

В ответ Юрик как стоял, так и сел в примятый багульник, на котором, может быть, разделывали человечину, и принялся облегчать душу русскими витиеватыми оборотами. Юмми виновато развела руками:

— Не понимаю…

— Еще не хватало!.. А нас они случаем не заметили?

— Нет. Ушли еще до нас. Если бы заметили, нас с тобой уже не было бы в живых, любимый…

Утешительное объяснение.

— А это? — Юрик покачал в руке медный топор.

— У диких только дубинки и острые камни. Но когда диких много, им хватит и камней.

— Приятно слышать, — ядовито отозвался Юрик. — Мир без кроманьонцев, надо же! Съели их всех, что ли, или их тут вовсе не было? — Внезапно его мысль совершила скачок в сторону и вернулась с новым вопросом: — Слушай, а почему ваши не завоюют этот мир? Вот Растак, к примеру, а?.. Или опять запрещено?

Кажется, Юмми и раздражала, и одновременно забавляла редкостная непонятливость мужа.

— Совсем не запрещено. Но кто же согласится жить и в конце концов умереть здесь, если предки ждут его в своем мире, не в этом? — Она передернула плечами, как от холода. — Я не пожелала бы своей душе такой участи. И потом… зачем нужно завоевывать этот мир? Разве в нашем мире людям настолько тесно, что не хватает пастбищ и охота уже не приносит удачи?

— А избыток населения уничтожается в постоянных войнах, — моментально сообразил Юрик, чувствуя, что наконец-то прозревает. — Ну-ну… А если Растак подгребет под себя все окрестные племена, что тогда будет? Самое большее два поколения без усобиц и эпидемий — и, наверно, в вашем горном поясе станет тесновато, а?

— Есть еще лесные племена нашего языка, — не очень уверенно напомнила Юмми. — Те, что живут на закат от гор.

— Завоюете и их, расселитесь шире, размножитесь, дальше что? — выпытывал Юрик. — Ломанетесь сюда, начнете отвоевывать этот мир у неандер… у диких?

— Нет. — Юмми решительно помотала головой. — Нет.

— Ага. — Юрик почесал в затылке. — Ну ладно. Допустим. И вообще это дело нескорое. Сейчас-то мы с тобой что делать будем?

— То, что ты велишь, муж мой.

Чтобы не травмировать слух жены, Юрик облегчил душу по-русски.

— Кто из нас умеет открывать Дверь — я или ты?

— Я. Но ты муж, а я лишь жена.

— Тогда я велю тебе дать совет.

По-видимому, Юмми нисколько не удивилась.

— Я советую спрятаться до темноты. В лесу мы еще можем остаться незамеченными, на лугу — нет. А с темнотой я открою Дверь.

— Почему не прямо сейчас? В случае чего успели бы нырнуть и закрыть за собой. Думаешь, наши Волков не побили?

— Разве ты ничего не помнишь? — спросила Юмми.

Юрик промолчал. Кое-что он, конечно, помнил и, подумав, признал опасения жены не лишенными оснований. Что ж, можно и поскучать несколько часов в лесу возле неведомо какой реки — не то Енисея, не то Маккензи. И комаров можно покормить. И даже потерпеть голод. Немного обидно дрожать перед неандертальцами — ан приласкает тебя волосатый дядя дубинкой по уху, мало не будет. А потом тобою же и поужинает.

— Ладно, — кивнул он, соглашаясь, — так и сделаем.

До сумерек просидели в подлеске, объедая спелую чернику, и сумели кое-как обмануть голод. Рука продолжала дергать и ныть. Один раз шагах в пятидесяти неспешно протрусило семейство лосей самого обыкновенного вида, но никакие неандертальцы не показывались. Спокойный пересвист птиц в ветвях усыплял бдительность. Неистово жрали комары. Перед закатом начал донимать мельчайший гнус и очень скоро остервенил Юрика до полного забвения страха перед волосатыми каннибалами.

— Пошли, что ли?

Юмми, ничуть не меньше мужа страдавшая от кровососов, умоляюще замотала головой:

— Еще светло.

— Ну как хочешь, — и Юрик выпрямился во весь рост. — А я рискну. Как бы там у нас Дверь не завалили, пока мы тут с тобой сидим…

— Там нельзя завалить, — возразила Юмми. — Там обрыв.

— Ну, не знаю, что уж там Растак придумает, — со злостью заявил Юрик, яростно отмахивая гнус здоровой рукой, — а только Дверь он Волкам не оставит. Что, скажешь, не так?

И двинулся, шурша кустами, вон из леса.

— Не делай этого, любимый! — чуть не плача, крикнула Юмми.

— А, — махнул рукой муж, извлекая из-за пояса топорик, и добавил с угрозой: — Пусть сунутся, я им надбровные-то дуги пообтешу…

Забыв страх, Юмми кинулась следом. Муж умен и отважен, он настоящий воин, и не ей спорить с ним. Она, глупая, уже совершила невозможное, выторговав себе в мужья непобедимого воина из Запретного мира, — чего же больше? Неужели ей этого мало и она еще и волей его хочет владеть?

Нет, не мало.

Она сразу нашла Дверь — уже шагах в тридцати от нее по позвоночнику пробежала знакомая теплая дрожь. Скарр мог бы гордиться своей ученицей.

Две фигуры четко прорисовывались на фоне пламенеющего заката. Юмми понимала: вторая попытка может оказаться невозможной. Но она может оказаться и ненужной…

Ох, как этого хотелось!..

Поднятые вверх, чуть расставленные в стороны руки… дрожание воздуха…

Порыв ледяного ветра — в лицо. Снег, снег… Белым-бело.

И воины.

Трое. Нет, уже четверо… У каждого — волчья шкура на плечах и оскаленная морда серого хищника вместо шапки.

Где Растак?!

Крики. Короткое свистящее шипение выхватываемых из ножен мечей. Крайний справа — стрелок — уже гнет лук, а стрела была наложена на тетиву заранее… Он мерз без правой рукавицы, дышал на пальцы, но терпел, чтобы не потерять мгновения в нужный момент…

С ударом тетивы Юмми резко опустила руки. Зимний день погас в дрожащем круге. Что-то несильно стукнуло Юрика в грудь, повисело, зацепившись за комбинезон, и упало к ногам.

Наконечник стрелы. Медный, тяжелый, хорошо отточенный, насаженный на коротенькую, в полпальца, ровную деревяшку. Часть стрелы, сумевшая просунуться в этот мир.

— Успела, — виновато улыбнулась Юмми. — Прости, любимый, это я виновата… он так неожиданно пустил стрелу… Ишь, как ее обрезало Дверью… — Она вздохнула. — Жаль, что этот убийца не сунулся в Дверь сам.

Юрик потрогал грудь и хмыкнул. Да уж…

— Может, выждем денек-другой и попробуем еще раз? — предложил он.

Юмми покачала головой:

— Нас не пропустят ни завтра, ни послезавтра, никогда. У Двери всегда стоит часовой, а теперь их, должно быть, десять человек. В следующий раз они могут оказаться более проворными.

— А сюда они не сунутся? — с беспокойством спросил Юрик.

— Могут, но я не думаю, что они попытаются. Я ведь могу оказаться сильнее, чем их маг, и разрублю кого-нибудь Дверью. Зачем им это? Дикий мир опасен, рано или поздно он убьет нас, и они это знают. Им проще подождать, они ведь убеждены, что заперли нас, что идти нам некуда…

Отчего-то запершило в горле. Юрик прокашлялся.

— А… это так и есть?

Юмми печально кивнула:

— Да. Это так и есть.

Глава 32

Стрелок, на той поляне

Кто поздно так бежит?..

А.К. Толстой

Если Витюня лукавил, уже только по привычке требуя возвращения в «нормальный» мир, то Юрик лукавил и подавно: он-то собирался вернуться всерьез и куда лучше тупого штангиста понимал, насколько это непросто. Во-первых, гипотеза насчет того, что Растак отпустит гостей из Запретного мира, чуть только в них отпадет надобность, с самого начала годилась только для умственно ослабленных, и то до женитьбы. Раскатал губу — закатай обратно, чтобы не шлепала на ветру. Ясен пень, вождь не отпустит! Не кретин. Использует на всю катушку, а потом либо прикажет ненароком пристрелить на охоте, либо, если он уж очень рачительный хозяин, оставит при себе на всякий случай. Во-вторых, и вследствие этого единственный шанс вернуться в цивилизованный мир — удрать, подкараулив случай. В том, что случай представится не слишком скоро, Юрик не сомневался, следовательно, оставалось одно: быть мудрым змеем, терпеливо ждать и не щелкать клювом, когда придет время.

Сейчас он подозревал, что такое время пришло… ну, то есть не совсем еще пришло, но уж явно на подходе. Наверняка. И вообще, если лоточник, хотя бы и бывший, не понимает таких вещей и не видит мига, когда мимо него, сонно усмехаясь, плывет удача, то быть ему не лоточником и предпринимателем в перспективе и даже не советником туземного вождя, а инженером на агонизирующем заводе, больше он ни на что не годен.

Информация! — вот что сейчас было важнее всего. И Юрик, до поры разумно избегавший надоедать супруге расспросами о каналах проникновения из мира в мир, теперь при каждом удобном случае переводил разговор на Двери и в том преуспел. По-видимому, доверие жены-туземки было безграничным, во всяком случае, она охотно пускалась в объяснения и сердилась разве что на непонятливость мужа.

— Ну как ты не понимаешь, — старалась растолковать она и в помощь словам пыталась показать на пальцах сложные картины. — Двери же связаны между собой! Вот так, как будто они соединены ниточками, видишь? Они неразлучные сестры, и каждая отзывается на движение другой. Когда кудесник открывает Дверь в один из доступных ему миров, он одновременно тревожит и другие Двери, одни сильнее, другие совсем слабо. Другой какой-нибудь чародей, стоя у своей Двери, может почувствовать, что где-то открылась Дверь… конечно, если он сильный чародей, а не неумеха. Ну вот, понял?.. Кроме того, одна и та же Дверь открывается в разные миры с разным усилием. Куда-то можно попасть легко, а бывает и так, что у слабого мага не хватает сил, чтобы открыть и уж тем более удерживать Дверь в какой-нибудь неудобный мир. Тогда некоторые из них загодя вдыхают конопляный дым, другие едят сушеные мухоморы… Иногда помогает. Конечно, опыт и осторожность — главное. Сильный, но неопытный чародей может сгоряча рвануть Дверь так, что одновременно распахнет настежь и несколько других Дверей, иногда сам этого не заметив…

— А твой дед заметил? — вставил Юрик слово.

Юмми вздохнула.

— Если бы он не заметил и не почувствовал, как кто-то посторонний вошел в наш мир, мы бы с тобой никогда не встретились, муж мой…

— А если бы на вас тогда не напали крысохвостые… — с ядом начал Юрик, но, одумавшись, махнул рукой: — Ладно уж, замнем… Слушай, а что ты чувствуешь, когда открываешь Дверь?

— Тяжесть. Что чувствует человек, когда поднимает над головой камень или бревно? — Юмми пожала плечами. — С Дверью то же самое, только тяжесть бывает разная. У нас когда-то легче всего было открыть Дверь в мир Солнца, труднее всего — в мир Выхухоли.

— А в мир Рыси? — полюбопытствовал Юрик. — Ведь твой дед просил тогда помощи у этого… у Шанги?

— В мир Рыси — не очень тяжело, — неохотно призналась Юмми. — Понимаешь, дедушка устал и очень спешил…

— Поспешишь — людей порешишь, — пробормотал Юрик.

— Что?

— Ничего, я так… А как ты заставляешь Дверь открыться именно в нужный мир, а не в какой-нибудь другой?

Этого Юмми объяснить не сумела, и пальцы не помогли. Точно так же не поддавалось объяснению словами, как чародей вообще чует присутствие Двери там, где любой другой не видит ничего необыкновенного. Объяснить нельзя, Дверь просто чувствуют, и все. Как описать словами густую синь вечернего неба тому, кто слеп от рождения? И надо ли? Мало кто из людей умеет ощутить кожей присутствие Двери, и еще меньше тех оберегаемых от всякой напасти счастливцев, из кого годы учения могут сделать сильного кудесника, опору и защиту племени перед сильнейшим врагом. Муж не чувствует Двери, это видно сразу. Он великий воин и мудрый советник вождя, но не чародей.

И все-таки Юмми расстроилась. Впрочем, она сумела объяснить мужу многое другое, и муж не гневался. Причину очевидного поражения Растака он понял с полуслова: одно союзное войско напоролось на другое, сильнейшее. Сговор магов решил дело — иначе откуда бы Волки взяли столько воинов?

— Дурь какая, — только и пробормотал Юрик, скребя затылок. — Полный атас… Слышь, это что же выходит, вас вообще нельзя завоевать, так, что ли?

— Плосколицые недавно попытались, — Юмми уклонилась от прямого ответа.

— А всякие там южане? Ты же говорила, что там целые эти… империи. — Значение последнего слова Юрик тщился объяснить супруге минут пять, остро ощущая ущербность местного лексикона, помогал себе жестикуляцией, чертил прутиком в золе и даже пытался сложить из еловых шишек иерархическую пирамиду. — Неужто ни разу не сунулись?

Кажется, Юмми поняла.

— Двенадцать поколений назад вождь полуденных народов, считавший себя величайшим из воителей, победил степные племена, истребив непокорных, как степной пожар истребляет траву, и привел к границам наших гор и лесов неисчислимые полчища воинов, — заговорила она нараспев, как бы начиная очередное старинное сказание, и усмехнулась. — Узнав, что ему придется иметь дело с ариями, он без боя повернул обратно, как поворачивали все его предшественники, познавшие на себе силу Договора…

— С кем, с кем дело иметь? — Юрик как сидел, так и подпрыгнул, вроде мины-лягушки. Челюсть отпала, кожа на лбу смялась гармошкой, уши зашевелились.

— С ариями. Так называют нас полуденные племена… Что с тобой, любимый?

— Ничего, — сказал Юрик по-русски и гулко икнул. — Во блин…

Больше он к этой теме не возвращался. Да и не очень-то актуальна она была, по правде говоря. Разве что рассказать прикол штангисту? Так ему, небось, еще придется объяснять разницу между ариями и истинными арийцами с нордическим характером… И вообще не в коня корм.

Четыре дня они прожили в лесу, не удаляясь далеко от заливного луга. То ли под действием часто сменяемых повязок с лечебной кашицей, то ли по своей собственной склонности рука Юрика раздумала чернеть, сбросила опухоль и понемногу подживала. Пищи, как ни странно, хватало, и не только черники, на которую к концу второго дня уже не хотелось смотреть. Юмми смастерила силки и не осталась без добычи. На вторую ночь рискнули запалить в самой гуще чащобы неяркий костерок и испечь в золе тетерева, обмазанного глиной. Днем огня не разводили и, опухая от гнуса, предпочитали не слоняться без нужды по лесу, а если уж приходилось это делать, старались красться неслышно и каждый раз другим путем, чтобы не набить тропинок. За водой к реке Юмми пробиралась в сумерках и только ползком, стараясь остаться незамеченной и в то же время не расплескать ни капли из берестяного туеска.

В преимуществах брака с туземкой Юрик теперь убеждался на практике. С темнотой Юмми в несколько мгновений добывала огонь, быстро вращая лучком ровную сухую палочку в отверстии другой, побольше, а Юрик шепотом ругался, обмазывая речной глиной задавленную силком птицу, сам себе напоминая сумасшедшего скульптора, вздумавшего изваять какой-то несуразный бурдюк. А впрочем, когда дичь испечется и отшибешь глину — м-м-м!.. Слюнки текли заранее.

Этой ночью, выплевывая в костер крупные кости истекающего соком рябчика, а мелкие размалывая не знающими кариеса зубами в костную муку, Юрик занимался тем же, чем весь минувший день: обмозговывал свое положение и, вопреки мнению туземки-жены, находил его хотя и неприятным, однако же не безвыходным.

Итак, Дикий мир. Один из трех известных аборигенам миров, где обезьяна почему-то не пожелала произвести на свет человека нормального, за что мартышке особое мерси — еще неизвестно, как сложились бы отношения с людьми, хоть сколько-нибудь испорченными цивилизацией. Неприятность: этот Дикий мир — крайний, из-за чего он имеет в соседях не семь, а только пять миров. Далее. С одним из этих пяти миров все ясно: оттуда пришлось удрать, там ждут беглецов с особым нетерпением. Второй мир — мир Рыси, как его называла жена, — тоже отпал еще позавчера: караул там был выставлен не меньший и столь же бдительный. Значит, не пройти и там…

Что остается? Как назло: Мертвый мир, Пустой мир и — самое большое разочарование — родной, Запретный мир. Мертвым миром Юрик пренебрег, Пустой мир, неохотно показанный женой сквозь Дверь, являл собой песчаную пустыню с барханами и столовыми горами на горизонте, был, по-видимому, начисто лишен всякой жизни, а равно и кислорода; что же до Запретного мира, то Юмми двое суток наотрез отказывалась даже помыслить о том, чтобы приоткрыть туда Дверь, наконец вчера сдалась и продемонстрировала свинцовое море с одиноко плавающей льдиной и сидящим на льдине белым медведем. И ничего вокруг, ни берега, ни парохода… Сволочная Дверь выводила отсюда домой — но выводила в Арктику!

Юмми нервничала — ей казалось, что чьи-то внимательные глаза следят за ними из темноты. А Юрик мыслил. Если бы Дверь вывела в Дикий мир в том же самом месте, у берегового откоса порожистой реки, — тогда да, шанс спастись просматривался бы явственно. Миры похожи. Проделать за сутки путь до другой известной Двери — и привет, добыча улизнула. Не беда, что Двери в долинах племени Земли и союзников давно уже непригодны к употреблению, — кто туда вообще стремится? Жена-туземка — да. Ну и пусть ее. Зато велика вероятность, что и в Запретном мире за другой Дверью окажется Урал, а не океан, Сахара или, допустим, жерло Этны. Если уговорить туземку еще раз открыть Дверь и неожиданно в нее кинуться…

Эту мысль как крайнюю Юрик оставил в резерве. Чего уж там, можно попытаться сманить с собой и девчонку, раз уж она все равно нарушила местное табу. Маловероятно, что она отпустит мужа в его родной мир — девчонка влюбилась до безумия, будто и не жена еще, приросла, как моллюск…

Жаль, но незачем об этом думать… Предложение поискать иную Дверь ощупью Юмми отвергла с грустной улыбкой. Юрик понимал и сам: можно без толку блуждать в поисках целые месяцы. Выходит, иди туда — не знаю куда? Дверь не кричит на всю округу о своем присутствии, шанс найти ее раньше, чем оказаться съеденным, — один к ста. Мамонты — еще полбеды, но вдруг тут в самом деле махайроды водятся? И встретиться во время странствий с палеолитическими жителями что-то не шибко хочется…

Ладно. Оставим и этот вариант в запасе. Что еще можно придумать? В принципе, можно попытаться прожить здесь недели две-три… в общем, сколько надо, пока на той стороне не решат, что беглецы рискнули уйти или погибли и не снимут с Двери усиленный караул. Вероятно, предварительно сунув нос в этот мир и убедившись, что беглецы не маячат поблизости. Стоило бы найти поодаль какую-нибудь берлогу и отсидеться, а перед Дверью оставить фиктивные следы последнего боя с местными волосатыми ребятами… Вариант? Вариант. Правда, связанный с риском встретить волосатых громил задолго до истечения необходимого срока…

Дожевывая рябчика, Юрик пытался вспомнить все, что когда-либо читал о троглодитах, и очень скоро обнаружил, что багаж его знаний состоит большей частью из картинки, изображающей рахитичного дитятю из пещеры Тешик-Таш в реконструкции Герасимова, памяти о ручных рубилах в музейной витрине и одной фразы из читанной в младшем школьном возрасте потрепанной книжки: «Треснули кости — кзамм мертвым упал на землю». Угу. Упал. Вроде бы там еще искали огонь Нао… гм… ну да, этакий пещерный добрый молодец… со сподвижниками Ням-Нямом и Гав-Гавом, кажется. И даже нашли.

Что-то еще ценное было в той книжке… Юрик долго морщил лоб и наконец вспомнил: охотничьи отряды! Ну да, точно. Троглодиты выедали всю дичь вокруг пещеры и поневоле занимались многодневным пешим туризмом. Вероятно, именно такая тургруппа волосатиков из племени Угого прошла здесь и остановилась, чтобы закусить подвернувшимся под руку недругом из племени Быгыгу. А то и соплеменником, который чем-то не угодил или попросту погиб, пытаясь забодать бизона надбровными дугами… А между прочим, дичь-то в лесу не очень пуганая! Стало быть, волосатые всееды появляются в нем от случая к случаю и ожидание сравнительно безопасно?

Похоже, что так…

Придя к такому умозаключению, Юрик повеселел и подмигнул расширившей отчего-то глаза жене: проживем! — а в следующее мгновение, чудом среагировав на шорох листвы, уже уворачивался от дубины, сокрушающей мелкие ветки на пути к голове. Завизжала Юмми.

Недооценка троглодитов чревата трансформацией в бифштекс — эту истину Юрик сформулировал немного позднее и тогда же содрогнулся, представив себе, как косматый дядя копался бы немытой лапой в его разваленном надвое черепе, выскребая извилину за извилиной (в которых так много всего!), чавкая и причмокивая. В момент же нападения думать о не сиюминутном было некогда. Тяжелый на подъем Витюня, быть может, и раскачивался бы некоторое время, из-за чего непременно огреб бы дубиной по бестолковке и тем закончил знакомство с Диким миром, несмотря на бронированный треух, — но то штангист, куда ему по части проворства до лоточника… Ужом ускользнув от варварского оружия, Юрик наугад ответил ногой, отбил ступню не иначе о чьи-то гениталии — некое широкое приземистое тело опрокинулось в кусты, оглашая лес страшнейшим воем, — здоровой рукой подхватил с кучи хвороста топорик, и тут на него кинулись.

Первого, сутулого громилу, схожего силуэтом с Витюней, Юрик, матерясь и подпрыгивая, сшиб подножкой в костер, отчего вой удвоился и в воздухе запахло паленой шерстью, и временно вывел из строя, но остальные оказались не столь просты. Хоть и были они вооружены всего-навсего дубинами, копьями без наконечников и заостренными камнями, но наседали рьяно, подбадривая друг друга какими-то хрюкающими звуками, и явно считали подвернувшуюся сладкую парочку подарком своей неандертальской судьбы. Впрочем, напавшие вполне могли быть и питекантропами — сейчас Юрику было не до антропологических тонкостей.

Треск кустов. Рык. Вой. Костяной наконечник, скользнув впритирку к телу, со змеиным шипением вспорол комбинезон. Плясали, метались по листве уродливые тени, верещал по-поросячьи реликтовый гоминоид, наступивший босой ногой на уголья из разворошенного костра… Отмахиваясь топориком, Юрик видел боковым зрением, как на Юмми насел какой-то недоразвитый Кинг-Конг, подмял под себя и силится вырвать нож, а Юмми, извернув руку, кромсает его запястье. Вот черт, придется защищать еще и ее…

— К Двери! — хрипло выкрикнул он, в неожиданном прыжке опуская оружие на загривок прямоходящего примата. Тот дернулся и замер. С неженской силой Юмми оттолкнула мертвое тело. Вскочив, она была готова принять бой спина к спине с мужем, заслонить его собой от пущенного в упор копья — тяжелого неошкуренного дрына с обожженным на костре острием… Совсем свихнулась — кто ж тогда Дверь-то откроет?!

— К Двери, дура! — заорал Юрик по-русски, и на этот раз Юмми поняла. Уж лучше арктическая льдина. Совместный рывок вышел что надо — пытавшееся преградить дорогу косматое чучело, получив обушком промеж глаз, удивленно ухнуло и повалилось в подлесок.

Столбы сосен. Шатры елей. Кусты можжевельника. Ветки хлестали по лицу. Позади топотали, гугукали, хрустели сучьями. Зацепился за что-то и с треском порвался рукав. Один раз Юрик споткнулся о нечто большое и рыхлое, вероятно о муравейник, совершил кувырок через голову, пребольно ушиб раненую руку и потерял топорик. Искать было некогда. Только чудо да еще с трудом пробивающийся сквозь листву свет ущербной луны не допустили, чтобы он с разгону впечатался в сосновый ствол или влетел в непролазный березовый подрост и там завяз. Судя по наваливающемуся сзади топоту и иным явственным звукам погони (в числе которых Юрику мерещилось клацанье челюстей), местные Ням-Нямы и Гав-Гавы куда увереннее ориентировались в ночном лесу, нежели он, да, по правде сказать, и Юмми.

Задыхаясь, выскочили на луг, когда Юрик уже не сомневался в том, что взяли неверное направление, и здесь дела пошли лучше. Свистела под ногами вспарываемая росистая трава, а преследователи за спиной, кажется, начинали отставать, и вслед беглецам не летело ни камней, ни заостренного дреколья. По-видимому, палеолитические жители, уверенные, что беглецы все равно никуда от них не денутся, предпочитали спринту стайерский бег. Что они знают о Двери, козлы безоаровые?!

Все равно мал отрыв!..

Река? Переплыть на остров, пересидеть? Да ведь девчонка не умеет плавать, как почти все ее соплеменники, а бросить ее нельзя!

Обрывки мыслей суматошно проносились в голове, в то время как ноги работали на пределе. Теперь Юрик понимал, как бегуны рвут связки. Ни к селу ни к городу вспомнилась читанная когда-то история о том, как казаки Куропаткина с гиканьем гнали верхами вспугнутого из секрета японца и столь долго не могли настичь косоглазого супостата, что, настигнув-таки и подивившись на немереную прыть, раздумали рубить бедолагу. Не-ет, эти — не раздумают… И вся надежда только на то, что задыхающаяся от сумасшедшего бега Юмми сумеет найти и открыть Дверь в те несколько секунд, что точно так же отделяют беглецов от преследователей, как отделяют они жизнь от смерти. Или — или.

Глава 33

…и мерзостного гада

Еще страшней явился страшный рост.

А.К. Толстой

Тонкая струйка дыма, хорошо заметная из деревни, поднималась над Змеиной горой с утра. Как вчера, как третьего дня. И уж подавно с близкого расстояния не заметил бы ее только слепой — но слепым нечего делать возле границы, где по воле Растака дозорные пускали в небо сигнальный дым, вызывая Волков на переговоры. По заведенному в незапамятные времена обычаю, ответом должен был стать такой же дымок с той стороны границы. Тогда в условленном месте встречались дозорные двух племен и договаривались о том, где и когда будут говорить друг с другом старейшины, а то и вожди.

Ответа не было. Третий день сигналили впустую — как, впрочем, и до похода. Вот и сегодня: прибежал на исходе дня гонец, мальчишка Друл, покашлял перед дверью, развел руками в ответ на немой вопрос и выглядел столь виноватым, будто Ур-Гар молчит исключительно по его недосмотру. И только один вопрос рискнул задать, маясь:

— Завтра опять сигналить?

— Да. Иди.

Что может быть хуже, чем не похоронить павших по законам предков, не положить в курган хотя бы обереги, если не тела? Во время битвы в буране было не до оберегов… почитай по половине павших нельзя справить честь честью похоронный обряд! Отказ отдать соседям за выкуп обереги их убитых сородичей — дело небывалое, неслыханное. Это война не на жизнь, а на смерть, без пощады. Нет большего преступления перед мертвыми — соплеменниками и союзниками! Поступать так позволительно лишь с пришлыми врагами, вроде плосколицых. Страшна будет месть людей союза Волкам и их приспешникам!

Вождь постарел за последние дни: в бороде засеребрилось, на переносице резче обозначилась вертикальная складка. В том, что война с западными племенами начнется вновь, чуть только по долинам стает снег, Растак не сомневался ни на мгновение. Знал и то, что подгонять воинов не придется — как бы не пришлось их сдерживать, когда они увидят Волков! Каждый будет драться за двоих. Беда только в том, что один воин, сколь бы ни кипел он жаждой мщения, никаким чудом не сможет находиться одновременно в двух разных местах непомерно растянутых владений союза…

Все равно — война до конца! Что сделано, того уже не поправить. Кто прыгнул в озеро с утеса, тот не вернется на утес сухим.

И сразу же после ошеломительно неудачного похода, и позднее, когда буря чувств уступила место голосу рассудка, Растак отдавал себе отчет: если бы не Вит-Юн, он не вывел бы из владений Волков и той половины первоначального числа людей, которую все-таки удалось вывести. Никому: ни Риару, хваставшему, будто сразил в битве пятерых врагов, ни Хуккану, сразившему никак не меньше и получившему за то множество мелких ран, ни даже могучему Култу, бойцу редкой силы и свирепости, не удалось бы нагнать такого страха на преследователей. Те постоянно мелькали между деревьями, дерзко приближались, вынуждая лучников тратить последние стрелы в никчемной перестрелке и замедляя движение сильно укоротившейся человеческой змеи, и без того ползущей по заметенной бураном тропе куда медленнее, чем хотелось бы. Не раз на хвост змеи пытались наступить небольшие отряды — без сомнения, для того, чтобы втянуть в бой все войско Растака и задержать его, насколько возможно, пока основные силы Волков, Вепрей, Медведей, Горностаев и прочих племен, достойных отныне лишь истребления от мала до велика, продвигаются по известным только им тропам, чтобы отрезать, окружить и уничтожить отступающие остатки войска.

Вит-Юн одним своим видом отгонял этих жалящих ос. Более того: Растак молчаливо признавал, что не будь Вит-Юна — и еще неизвестно, удался ли бы окруженному с трех сторон, прижатому к реке войску прорыв. Ха! Теперь западные племена будут помнить непобедимого воина из Запретного мира, теперь они его ни с кем не спутают!

Вырвались! Опасения вождя не оправдались: глубокого вторжения чужих отрядов во владения племени Земли на плечах отступающих не случилось, враги прекратили преследование вскоре после границы. Быть может, среди их вождей возникли разногласия или даже ссора из-за еще не поделенной и даже не взятой добычи? Очень возможно — и в этом спасение! Союзы племен недолговечны, если над ними нет одного, настоящего вождя.

Тем более — союзы племен разных миров, кое-как скрепленные колдунами! И в бою, и во время преследования среди врагов мелькали рысьи накидки соплеменников Шанги и медные круги на шапках детей Солнца. Попадались на глаза и вовсе чудно одетые воины, каких доселе не встречал никто из людей Земли. И то сказать: разве сумели бы Волки едва-едва не уничтожить полутысячное войско без помощи племен не только этого мира, но и соседних? Сколько воинов они кинули в битву — десять сотен? Пятнадцать? Да еще, наверное, не успели собрать все отряды в кулак, да против крысохвостых оставили заслон… Но и десяти сотен хватило бы Волкам для победы — не в поле, в лесу! Хвала богам земных стихий, вовремя пославшим снежную бурю, что помешала небывало огромным силам врага навалиться разом, спихнуть на лед реки, окружить и добить, не выпустив из ловушки.

Удалось, удалось избежать окончательного разгрома и гибели! Боги получат богатые жертвы. Конечно, нельзя забыть и духов, благосклонных к племени, и живых героев. Вит-Юну будет воздана высокая честь, но незачем внушать ему мысль, будто без него все погибло бы. Тем более незачем внушать эту мысль соплеменникам и союзникам. А потому сказители по слову вождя прославят не только Вит-Юна, но и Хуккана, и Риара, и, конечно, Култа. Несмотря на непослушание, пока еще нет смысла обвинять вождя Выдр в измене — главный предатель, виновник неудачи похода хорошо известен: Скарр! Вот кто украл славную победу, вот из-за кого пришлось оставить на верную смерть не способных идти раненых — из-за Скарра! Его будут проклинать жены, потерявшие мужей, матери с выплаканными по мертвым детям глазами, дети, оставшиеся сиротами. Его проклянут и предки за невозможность похоронить павших по обряду. Его, а вовсе не вождя!

И все-таки Растак знал то, в чем никогда не признался бы даже Хуккану: он совершил ошибку. Нет, не в том, что выбрал для похода неудачное время, — его войско и зимой сокрушило бы любое из соседних племен. Он умудрился сделать даже две ошибки: одну еще летом, когда сдержал клятву оставить в живых старого колдуна, и другую — позже, когда, замыслив побить и присоединить западных соседей, не принял Скарра во внимание. А он вон каких дел натворил! И ведь не успокоится, пока не сокрушит всех нарушителей Договора или не помрет сам!

Значит, помрет. Давно пора старому негодяю увидеть предков — пусть их суд вразумит его, что полезно детям Земли, а что нет.

Но за Култом, Пуной, да и за другими мелкими вождями, теперь, конечно, нужен глаз да глаз. И дело даже не в том дротике, что попытался пустить в него, вождя вождей, мальчишка-Соболь, оказавшийся сыном давно убитого тамошнего колдуна! Попытался — и почти сумел! Спас случай да еще горячность мальчишки. Разумеется, Пуна не стал вымаливать прощение соплеменнику и не отвернулся, когда единодушное решение войска бросило преступного сопляка на Священный камень под нож Ер-Нана, еще не оправившегося от ужасов похода и оттого вдребезги пьяного! Кажется, вождь Соболей даже кивал головой с видом полного одобрения, но все же, все же…

Глупо обманывать себя: насильно присоединенные союзники, почти сородичи, в близком будущем неотличимые от людей Земли, ненавидят присоединителей. И в первую очередь ненавидят Растака. Пусть в скоротечных войнах с ними удалось избежать большой крови — это не более чем еще один повод для ненависти. Наверное, истребленные на три четверти, вроде Беркутов, они стали бы послушней. Но откуда тогда взять воинов не только для новых завоеваний, но и для обороны?

В эти дни соплеменники почти не видели вождя. Выселив двух жен с детьми в один из соседних пустующих домов, оставив при себе для ведения хозяйства новую жену из племени Лося (неизбежный залог союза), Растак редко выходил из своего дома, допуская к себе лишь избранных, но и тех было немного. Риар увел небольшой отряд беречь границы на юге, где владения союза охватывали гигантской дугой долины непокорных племен. Однорукий Арпат, сделанный старейшиной за боевой опыт и безграничную веру в вождя, нес со своими сторожевую службу у Выдр и Лососей. От Вит-Юна как от советника толку было немного, а от Ер-Нана тем более. Оставался едва ковыляющий Хуккан с воспалившимися ранами, двое-трое молодых толковых воинов, на которых Растак положил глаз как на возможных помощников в будущем, да еще союзные вожди, ежедневно надоедающие просьбами отпустить их вместе с уцелевшими в походе воинами по домам хотя бы до весны.

Вождей можно и отпустить. Их воинов — нет, разве что раненых и лишь на необходимое время. Пусть Лососи и Выдры охраняют границы племен Беркута и Лося далеко на юге, пусть воины полуденных племен будут заняты на севере, и пусть те и другие находятся под неусыпным присмотром доверенных людей. Поверишь тому же Пуне — долго ждать мятежа не придется. Засыпанную Дверь можно и раскопать…

Мысль глупца скачет, как ошалевшая весенняя белка, — думы вождя могут течь медленно, но укладываются в единый узор, подобный сложным линиям на берестяных картах, которые столь искусно рисовал пропавший Юр-Рик… Хорошо, кстати, если он только убит, — а если взят Волками живым вместе с женой-колдуньей? Рабом его, конечно, не сделают, и выкупа, сколь бы ни был он велик, не примут. Что бы сделал ты, вождь, на месте Ур-Гара и Мяги, заполучив такого пленника? Позволил бы ему жить? Теперь, после сговора кудесников из разных миров, — ни в коем случае. Но убил бы не сразу, велел бы нарезать ремней из его кожи, заставил бы заплатить за желанную смерть подробнейшим рассказом обо всем, что видел, что слышал у Растака, что замышляет преступный вождь.

Потерян не только Юр-Рик — потеряна и его колдунья-жена. Тут даже трудно сразу понять, следует ли сожалеть о потере. Конечно, она находит чужие Двери куда лучше Ер-Нана — зато невозможно забыть, чья она внучка! Вроде вела себя тихо, но… без нее спокойнее дышится. А главное, рано или поздно неизбежно настанет день, когда вождю уже не понадобятся никакие искатели Дверей, потому что никаких Дверей не останется!

Ни одной. Даже единственная Дверь в соседний мир — смертельная угроза, опасный нарыв, который следует выжечь, чтобы он не отравил все тело. Людей одного языка можно собрать воедино лишь тогда, когда у них не останется иного выхода.

Так будет. И если вождь хоть на миг усомнится в этом, ему не следует оставаться вождем.

Что ж… неудача отбросила назад, но и только. Предстоит нелегкий год, но только малодушный усомнится в победе. Если Ур-Гар, Туул и Хап воображают, что потерявший половину войска Растак будет озабочен лишь обороной завоеванного, они глупцы. Он будет нападать, разить без промаха, бить соседей поодиночке, и он не повторит своих ошибок! Он пополнит войско. Отныне в племенах союза нет пахарей, охотников, углежогов — все воины! Сопливым мальчишкам пора взрослеть, а белобородым старикам время вспомнить молодость. В несокрушимой стене боевого строя слабые телом и духом станут сильнее лучших бойцов. Пригодятся хромые, однорукие и горбатые. Медеплавильщики и кузнецы, дивные мастера во главе с неоценимым Свагги — и те пойдут на войну. Громоздкий союз западных племен развалится, когда его растреплют по частям.

Потерян Юр-Рик, но остался Вит-Юн. Он один стоит десятерых в бою — и всей сотни, если взять в расчет страх врагов перед несокрушимым воином. Он стоит двух сотен, если присовокупить сюда же воодушевление своих, идущих в битву в одном строю с ним!

И еще… Если вождь считает, что ему еще рано задумываться о преемнике, то когда-нибудь станет слишком поздно. Нет, никто ни в коем случае не оспорит право соплеменников самим назвать имя нового вождя, так заведено от предков, — но лишь глупец не поможет им сделать правильный выбор. Взгляд того, кому боги не послали сыновей, не будет замутнен отцовской любовью. Поистине самой Землей-Матерью была внушена мысль породниться с Вит-Юном через вдовую сестру!

Сам Вит-Юн — вождь? Нет, ни в коем случае. Тем более что он чужак. Пусть остается верным оружием в умелых руках. Но если Хара родит ему сына… то очень возможно, что она родит будущего вождя племени Земли и всех племен одного языка, населяющих как горный пояс, так и леса за его пределами. По крови он будет наполовину не такой, как все, — именно поэтому его примут легче, чем своего или чужака. Когда племянник подрастет, все эти земли, все эти вечно грызущиеся друг с другом народцы должны давно находиться в одних крепких руках!

Но предстоящий год будет трудным…

И жаль, жаль Юр-Рика! Жаль легенды о неуязвимости сказочных воинов из Запретного мира!

Безответный дымок над Змеиной горой стал, кажется, еще гуще. Словно в ответ, за спиной вождя из очага взлетело облачко пепла — неумеха-жена раздувала угли, собираясь варить обед. Растак поморщился. Следовало бы рявкнуть, нагнать страху — не хотелось отворачиваться от оконца. Тем более что по улице, по оттепельной снежной слякоти к дому вождя рысцой торопился Гал, воин из отряда Риара. Новости с юга?

Гонец не стал топтаться и скрестись у двери — откинув занавеску из медвежьей шкуры, влетел без промедления, как полагается тому, кто несет важную весть. Раскраснелся, глаза выпучены, с бороды капает… Как видно, всю дорогу бежал без отдыха.

— Можешь сесть, — разрешил Растак. — Говори.

Вторжение? Мятеж?

Не похоже.

Гал разевал рот, отплевывался, махал руками. Говорить он не мог. Пришлось приказать жене поднести ему пива — вылив полный кувшин пополам в пасть и на себя, гонец обрел дар голоса.

— Риар шлет тебе привет и почтение, вождь. Послал сказать: вчера мы схватили лазутчика Волков… еще живого. Пришлось ткнуть его копьем, чтобы взять, и тащить из него жилы, чтобы заставить говорить. Прежде чем умереть, он сказал: Ур-Гар не собирается начинать войну до весны. Еще он сказал: ни Юр-Рик, ни внучка Скарра не попадались Волкам живыми, не были они найдены и среди мертвых. Он ничего не знает о том, где их искать… — Гал перевел дух.

— Еще пива, — бросил Растак жене. Гонец застыл, боясь моргнуть под его взглядом. — Это все?

— Сказал еще, что караул у Двери усилен…

— Больше ничего?

— Ничего. — В подтверждение Гал замотал головой.

— Отдыхай, — велел Растак. — Ешь, пей. Потом назад. Передашь Риару, что я им доволен.

— Разреши навестить жену, вождь…

Растак кивнул. Торопливо поклонившись, Гал выскочил из дома и одновременно исчез из мыслей вождя. Теперь Растак глядел в очаг, где под котлом наконец-то заплясал огонь, и временами чему-то улыбался.

* * *

— Думай как хочешь, а это был бетонный мост, — говорил Юрик на ходу, удивляясь, отчего жена не требует объяснить ей значение прилагательного «бетонный», и продолжал: — Только он в речку упал… от старости, наверное, сам собой.

— Сгнил? — сквозь зубы спросила Юмми. Здесь она вела себя пугливо, потешно шарахалась от всех непонятных ей предметов и, кажется, даже дышать старалась через раз и понемногу.

— Вроде того. А может, и не сам он упал. Может, и уронили. Видала, как бык покосился? Десять кило пластита — делов-то…

— Уйдем скорее отсюда, — попросила Юмми.

— Куда уж скорее. Напоремся еще на кого-нибудь… А я топор потерял.

— Здесь нет людей, — по-прежнему сквозь зубы возразила Юмми, отчего в ее слова вплелось шипение. — Здесь нет жизни. Это Мертвый мир. Посмотри: здесь нет ни комаров, ни слепней, им некого кусать. В этом мире нет ни богов, ни духов, они ушли отсюда. Здесь плохой воздух. Здесь смерть.

Что верно, то верно: никто не кусался, не жужжал над ухом, в глаза не лез, до исступления не доводил. Правда, в отличие от середины лета Дикого мира, здесь стояла непоздняя осень: солнце грело вполсилы, лиственные деревья начинали желтеть, из лесной подстилки в изобилии торчали шляпки грибов.

Шоссе заросло толстым мхом, сосны взломали дорожное покрытие. Если бы не руины моста, Юрику и в голову не пришло бы, что здесь когда-то проходила дорога. Однако под слоем мха и прелого лесного сора оказался именно асфальт — приподнятый корнями, разломанный, частично раскрошившийся в прах, но все-таки асфальт и ничто иное. Знакомое, ласково-шершавое прикосновение к коже. Асфальтовая болезнь — ностальгия…

А главное — в этом мире Дверь открывалась там же, где у Волков, по-над береговым откосом точно такой же, если не считать притонувшего пролета моста, речки! Стоило сидеть сиднем в Диком мире четыре дня, пялиться на мамонтов и дожидаться нападения первобытных отморозков! Не жена — чудо в перьях… Впрочем, и сам хорош: сдуру решил, что Мертвый мир похож на Пустой, только хуже, не заставил жену показать… Ну и поделом дураку! Будь счастлив, что унес ноги — дуракам, говорят, везет…

— Пойдем скорее, — торопила Юмми. — Это Мертвый мир.

— Могла бы не напоминать…

Поддев ногой сыроежку, Юрик осторожно потянул ноздрями воздух, прислушался к ощущениям. Воздух как воздух, ничего особенного. Дышать можно, и даже приятно. Опять супруга чудит, мерещится шаманке всякое…

— А куда мы идем?

— До Змеиной горы — и в нашу долину. То есть в ту долину, где в нашем мире живут люди Земли. Потом через Плешивую гору — туда, где в нашем мире живут Выдры. До их Двери.

Некоторое время Юрик двигался молча, удивленный тем, что жена решила все сама, не спросив его мнения. Не в ее обычае было принимать решения за мужа… все-таки что ни говори, а воспитание у местных женщин правильное. Потом он сообразил, что девчонка рискнула решить за него по единственной причине: иного решения попросту нет! Конечно, она его не видит, для нее все так просто! Выскочишь в привычном ей мире где-нибудь вне владений Растака — тут же получишь в брюхо стрелу либо копье, отчего произойдет несварение. Во владениях Растака вообще хрен выскочишь — Двери засыпаны. Кроме одной…

Ну да, верно, у Выдр был помост! Тот самый, чьи столбы штангист ковырял ломом, прежде чем огонь пожрал и столбы, и настил, и частокол. Дверь Выдр особенная: она блуждает над склоном холма, чаще всего оставаясь на высоте трех-пяти метров, и тем похожа на Дверь Волков — та вообще над крутым откосом. Кстати, почему Волки обходятся безо всякого помоста? Наверно, их Дверь стоит на месте, как приклеенная, и правильно говорит девчонка, что нет двух одинаковых Дверей… Ну ладно.

Стало быть, придется сигать с высоты. Ничего: мягко, снег… Если, конечно, Растак не велел набить в том месте острых кольев. А что, очень может быть. Что с того, что, объявись у Выдр новый колдун, он смог бы открыть Дверь и воззвать о помощи против Растака только со стремянки, чего, конечно, не допустят? Пахан — мужик осторожный…

Да, но чтобы добраться до Двери с этой стороны, тоже придется иметь какую-нибудь подставку! А впрочем, что тут невозможного? Есть нож и есть четыре руки, из них, правда, две женских и одна продырявленная… Все равно смастрячим что-нибудь!..

— А в Запретный мир отсюда есть выход? — спросил Юрик как можно простодушнее.

На этот раз Юмми ответила не сразу, а сперва долго вглядывалась в лицо мужа, как будто ища в нем ответ на мучившую ее загадку.

— Прямого пути туда нет. Только через наш мир.

Юрик неслышно выматерился. Потом облегчил душу вслух — все равно туземка не поймет.

— Ты хотел бы вернуться туда, муж мой? — полувопрос-полуутверждение.

Преувеличенная правда — лучшая ложь.

— Только вместе с тобой, — солгал Юрик по наитию. — А что? Почему бы нет? Боишься? Хоть бы разок попросила меня рассказать о моем мире…

— Запретное — запретно.

— То-то я до сих пор жив…

— Молчи! — крикнула Юмми. — Умоляю, муж мой, молчи! Не нам с тобой…

— А кому? — ухмыляясь, перебил Юрик. — Растаку, что ли? Так он клал на ваш Договор. Может, колдунам всяким? Так он и на них клал, да и ты тоже. — Он осклабился шире. — А ни богов ваших, ни духов здесь нет, сама говорила…

Юмми не ответила, и он решил не продолжать. На первый раз достаточно. Непривычные мысли нельзя внушать туземкам сразу и помногу, это плохо на них влияет. Но начало положено…

Одному не уйти, это ясно. Значит, придется уходить с девчонкой. А уж там она либо приспособится, либо одумается и нырнет обратно. Но в любом случае о «муже» пусть забудет и думать. Нашла женатика!

— Нам надо идти быстрее, — сказала Юмми. — Нельзя долго оставаться в Мертвом мире.

— Здесь же никого нет…

— Потому никого и нет, что этот мир убивает. А мне… мне теперь надо думать не только о твоей и своей жизни. — Юмми погладила себя по животу.

Юрик помотал головой, как лошадь, которую одолевают мухи. Потом остановился.

— Правда, что ли?

— Правда. — Юмми рассмеялась и тряхнула копной волос. — Я не хотела тебе говорить, боялась, что ты прикажешь мне сидеть дома. Вождь тебя послушал бы, а меня нет. Но пойдем, любимый, пойдем… до Двери далеко, а нам нельзя терять времени… Скажи, ты рад?

Юрик затравленно кивнул. Под нечистой и всклокоченной рыжей бородкой судорожно дернулся кадык. Слова почему-то застряли в горле и дальше не пошли.

Глава 34

И сам себя еще я вопрошал:

К чему мог быть тот памятник воздвигнут?

А.К. Толстой

Трудно было сказать, когда отсюда ушла жизнь, — сто или тысячу лет назад. Но в том, что ушла она бесповоротно, сомневаться не приходилось. Во всяком случае, фауна. Зато не поедаемая никем флора разрослась непомерно, нахально захватывая листвой любой свободный клочок неба. Громадные сосны, кедры, ели смыкались над головой. В лесных сумерках тщедушные березки напрасно тянулись вверх чахлыми пучками бледной листвы на тощих хлыстах.

Не кричали птицы, не шуршали мыши в лесной подстилке, белки не шелушили шишки в кедровых кронах, в солнечных пятнах редких прогалин не грелись на замшелых валунах зеленые ящерки, не толкалась перед лицом мошкара, не липла паутина к лицу, гусеницы не грызли листья. Слабый шелест ветра в верхушках деревьев, шорох собственных шагов да еще иногда треск сухого сучка под ногой — вот и все звуки. И воздух… Может быть, сказалось внушение, но даже Юрик стал ощущать, что воздух в Мертвом мире какой-то не такой, как надо. То ли чего-то нужного в нем не хватало, то ли, наоборот, чего-то ненужного имелось в переизбытке.

Не радовала и вода. Реку Юмми сразу объявила мертвой и наотрез отказалась даже подойти к воде поближе, с гадливостью перепрыгивала через лесные ручейки, сторонилась лужиц, оставленных, как видно, недавним дождем, наотрез запретила утолить жажду из чистого на вид родника и пришла в неистовство, увидев, что Юрик отправил в рот алую каплю брусники.

Пришлось сплюнуть и смириться с мыслью ничего не пить и не пробовать на зуб в этом дохлом мире. Причину непотребно дерзкого по туземным меркам поведения жены Юрик понял очень хорошо: девчонка спасает его, считая, что ей лучше видна опасность. И впредь будет спасать мужа-недотепу от любой напасти, в особенности от него самого.

Шли напрямик. Не по гребню Змеиной горы, как совсем недавно с войском Растака, и не так, как возвращались когда-то к своим с Хукканом и Витюней, то есть скрадом по самым что ни на есть лесным неудобьям, а потом опять-таки по гребню, — шли по самой сердцевине владений Волков, которых не было и не могло быть в этом мире. Там — расчищенная долина, пастбища, поля, большое селение сильного племени; здесь — только лес, пышные сосновые боры на холмах, непролазные осинники во влажных низинах да еще иногда странные каменистые пустоши без единой былинки, без корочки лишайника на граните.

Почему-то эти голые плеши беспокоили Юмми настолько, что, увидев впереди просвет между деревьями, она резко сворачивала в сторону и старалась обойти очередную лысину в лесу по возможно большему кругу. На вопросы Юрика она отвечала однообразным «не надо туда ходить», произносимым с величайшим отвращением, и лишь один раз снизошла до более развернутого ответа:

— Я не знаю, что это такое. И не хочу знать.

Никакой другой информации Юрик не добился и в конце концов прекратил расспросы. Какая бы катастрофа, ядерная, генетическая или вообще неизвестная науке, тут ни разразилась, ему самому тоже что-то не улыбалась мысль сунуться туда, где и мох не хочет расти. Тут все ясно. Если жена-экстрасенс, колдунья внештатная, что-то чует — смири гордыню и не лезь поперек, дольше проживешь.

Шоссе давно куда-то делось. Кратчайший путь на поверку оказался вовсе не кратчайшим — помимо пустошей, приходилось огибать и непроходимые буреломы. Затем начался тягун — подъем на гребень Змеиной горы. Странные пустоши исчезли, зато стали попадаться скалы, вынуждавшие карабкаться на них или опять-таки тратить время на обход. Заметно вечерело. Когда путники достигли гребня, красный солнечный диск уже иззубрил нижний край о щеточку леса на дальних сопках.

— Ух ты… — не выдержал Юрик, осмотрев горизонт. — Мама мия!

— Нам надо торопиться, — устало сказала Юмми.

— Нет, ты туда глянь!.. — Юрик тыкал пальцем на полудень и приплясывал на месте от возбуждения. Видно было, что он борется со счастливой улыбкой, но та расползается по лицу все шире. И эта улыбка мужа совсем не обрадовала Юмми. — Знаешь, что это такое? Знаешь?

— Нет, и знать не хочу. Это Мертвый мир, здесь нельзя оставаться. Пойдем, любимый. До темноты мы должны успеть спуститься в долину.

— Да отвянь ты со своей долиной! — рявкнул Юрик, заставив Юмми отшатнуться и пробудив сложное эхо. — Заладила одно и то же: Мертвый мир, Мертвый мир… Сам вижу, что Мертвый. Ну что на меня смотришь? Ты туда смотри, туда! Что это, по-твоему, а? Так я тебе скажу, что: это дымовая труба! Стоит еще, зараза, не упала! Завод там, значит… был. Или электростанция… Жаль, далеко. А здорова дура — метров четыреста высоты, ей-ей!..

— Это сделали люди? — спросила Юмми с величайшей брезгливостью.

— Блин!.. Ну не ежики же!

— А кто убил людей? И ежиков?

— Не я, — окрысился Юрик. — Сами себя, небось, и убили. Финал цивилизации, понятно? У людей с этим делом просто, сама знаешь…

Все с той же гримасой брезгливости на лице Юмми покачала головой.

— Какое племя истребит само себя? Зачем? Мы убиваем врагов.

— Ну, эти, может, тоже убивали врагов, — легко предположил Юрик. — А враги — их…

— У нас мало времени, — напомнила Юмми.

До самой темноты они не разговаривали. Лишь когда Змеиная гряда осталась позади и путники вновь вступили в лес, Юмми разжала плотно сомкнутые губы:

— Не знаю, кому нужна такая война… По-моему, здесь пахнет не войной — просто смертью. — И, помолчав, добавила с презрительной уверенностью: — Они, которые здесь жили, были глупцами. Все как один.

— С чего ты взяла? — пробурчал Юрик, стараясь не оступиться впотьмах.

— Есть смерть от старости, от голода, от болезни. Иногда зверь убивает охотника, а иная женщина умирает от родов. Случается, люди гибнут от наводнения, от молнии, от лесного пожара, от вывернувшегося из-под ноги камня на круче. Есть славная смерть в бою с врагами племени, и предки радуются ей не меньше, чем победе. Я не чувствую в этом мире ничьих предков — они закрылись, пристыженные. Здесь пахнет смертью, но не славной смертью. Пойми, любимый: они погибли, как глупцы, не достойные ни хвалы, ни сожаления. Как погибает трава после заморозков. Мне не жаль этих людей.

* * *

Костер разгорелся вовсю — в этом лесу не от кого было прятаться. Сил еще хватило, чтобы наломать лапника, повалиться на него, подставив лицо теплу, и, вытянув гудящие ноги, предаться наслаждению. Опасностей — никаких, сухих сосновых дров — завались, и никакой лесник не выбредет на огонек вымогать мзду на тот предмет, что костер-де не окопан канавой, и не притарахтят на мотоциклах пьяные гопники из ближайшей деревни. Если бы еще шашлычка… граммов четыреста бараньей вырезки, но вполне сойдет и нежирная свинина, а на самый худой конец — говядина, выдержанная с лучком и пряностями в кислом вине, можно с колечками лимона — только никакого уксуса! — и нанизанная на шампур вперемежку с тем же лучком колечками и помидорами, да под сухое виноградное винцо…

Рот моментально наполнился слюной, густой, как оконная замазка. Какой там шашлычок, какое винцо! Воды из родника — и то не дают выпить. Козленочком станешь. Хотя… вдруг девчонка права насчет воды? Не проверишь без риска переселиться в иной мир, уже окончательный. До первого дозиметра соплеменникам жены развиваться еще… охренеть, сколько лет. А вдруг шаманка действительно что-то чует?..

Никаких иных мыслей у Юрика не было. Хотелось пить, есть и спать — именно в такой последовательности. Но даже поспать как следует не удалось: за полночь, чуть только над лесом завис желтый банан ущербной луны, Юмми потребовала продолжать путь.

Как она ориентировалась в ночном лесу, когда кроны, смыкаясь над головой, подолгу оставляли путников в полной темноте, осталось загадкой. Очень скоро Юрик расшиб нос о дерево, некстати произросшее на пути, исцарапал лицо и дальше двигался с вытянутыми вперед руками, как лунатик. Под ногами хрустели то ли сучья, то ли чьи-то хрупкие кости. Воображение дорисовывало картины, в сравнении с которыми верещагинский «Апофеоз войны» выглядел не страшнее натюрморта. Все время чудилось, что сейчас кто-то кинется сверху на плечи и перекусит шею. К рассвету Юрик был измучен и вздрагивал от каждого шороха листьев.

— Это Мертвый мир, — в сотый раз напомнила Юмми. — Нам надо идти быстрее. Здесь некого бояться, кроме самого этого мира… Что это?!

В начавшем бледнеть куске неба, случайно открывшемся над головой, среди неподвижных звезд с запада на восток ползла тусклая точка.

Юмми была неподдельно испугана. Зато Юрик, задрав голову, провожал бродячее светило с нескрываемым умилением.

— Спутник, — снисходительно объяснил он. — Надо же, некоторые еще летают. Видишь, яркость меняет, кувыркается, значит… Не боись, это не злой дух.

— Здесь нет злых духов. Даже Хуур-Уш не заглядывает в Мертвый мир. Это… тоже сделали люди?

— Угу. Делов-то… У нас тоже так умеют.

— Умеют делать бродячие звезды?

Юмми передернуло.

— Идем…

Лишь когда совсем рассвело и звезды, как неподвижные, так и бродячие, исчезли, она добавила:

— Когда вернемся, нам придется очиститься по большому обряду. Огнем, водой и дымом. И принести жертву Матери-Земле.

— Огнем — это как? — обеспокоенно спросил Юрик.

— Перепрыгнешь голым через костер, только и всего.

— Тьфу! Я-то думал…

Настроение мало-помалу улучшалось, несмотря даже на голод и жажду. Оно не испортилось и после того, как Юрик, споткнувшись о незаметный под опавшей листвой корень, ласточкой нырнул вперед, ушиб раненую руку и набрал полную пазуху лесной трухи.

— …!

— Люди из Запретного мира не умеют ходить, — скучно констатировала Юмми.

— Зато мы много чего другого умеем, — возразил Юрик, ощупывая ноющую руку.

— Другого нам сейчас не надо…

— Много ты понимаешь, — буркнул Юрик по-русски. — О! — и брови его поползли вверх, а нога заелозила вправо-влево, расшвыривая прелую листву. — Ты сюда глянь! Это ж не корень, это я о рельс споткнулся! Ха!.. Тут железная дорога, сечешь?

Ничего туземка не секла, разумеется. Для нее обыкновенный ржавый рельс был очередным опасным предметом из Мертвого мира, только и всего. Где ей понять ностальгию культурного человека по заурядной ржавчине, раз она ее вообще никогда в глаза не видела — штангист и тот свое оружие время от времени песочком драит и бараньим салом смазывает. Вони хватает, а ржавчины нет и пятнышка.

— Пойдем туда, — решил Юрик, прикинув направление. — По железке выйдет быстрее.

Юмми не воспротивилась — как всегда, когда муж не испытывал колебаний, — но ни за что не соглашалась ступить ногой на рельс и, судя по ее настороженному виду, ежесекундно ждала подвоха. А Юрик с удовольствием отметил, что идти по железнодорожной однопутке все-таки проще, чем трещать буреломами в лесу, хоть и заросла она безобразно: тут и кусты, и целые деревья, сумевшие пустить корни поверх щебеночной отсыпки, — зато и шпалы вросли в грунт так, что не споткнешься!

А главное — и туземка это видит — вон там, после поворота, дорога свернет точнехонько к Плешивой горе! И если там не окажется туннеля — значит, очень не повезет…

Лишь однажды, когда колея пересекла уже хорошо знакомую голую пустошь, Юмми потребовала обойти опасное место, и Юрик, ворча, подчинился. Впрочем, пустошь не была такой уж пустой: рядом с однопуткой одиноко лежал на боку ржавый насквозь локомотив без состава, неведомо какой силой спихнутый под низкий откос. Одно из стекол кабины машиниста было цело.

Больше до самого подножья горы не встретилось ничего примечательного. Когда-то железная дорога и вправду уходила в туннель, но, увы, теперь его пасть была завалена многотонным обвалом. Меж гранитных глыб Юрик не нашел ни единой щели, в которую можно было бы протиснуться.

— Гадство, — резюмировал он, оставив поиски. — Опять, блин, переться через верх. Давай отдохнем немного, что ли?

Впервые Юрик заметил, что жена-туземка выглядит уставшей. Но Юмми решительно помотала головой:

— Нельзя, любимый. Надо идти. Надо идти быстро. Это…

— Знаю и без тебя. Мертвый мир.

Глава 35

Когда б вы знали, что теперь вас ждет,

Вас проняло бы ужасом и дрожью!

А.К. Толстой

Что такое дом для человека? Место, куда можно вернуться после долгих дней отсутствия, поклониться очагу и возблагодарить духов за тепло и крышу над головой? Да. Но не только. Друг и верный слуга? Этого тоже мало. Дом — сам часть человека, он недолго просуществует без хозяина. Если человеку без дома плохо, то дому без человека — невозможно. Сгниет и провалится крыша, дожди и плесень иструхлявят стены, и дом умрет. Лишь неглубокая прямоугольная яма, заполненная талой водой по весне и дающая приют семействам грибов по осени, отметит место, где некогда стояло человеческое жилище. Строя дом-землянку, человек делится с ним частью своей души, искоркой, неспособной подолгу жить без человека. Весь опыт жизни Скарра говорил: иначе не должно и не может быть.

Однако здесь это было. Дома в Мертвом мире никогда не имели души. Давно истлела плоть их хозяев, и немногие уцелевшие человеческие скелеты готовы рассыпаться в прах, стоит лишь до них дотронуться, — а жилища целы. Вернее, они мертвы, но так, как мертва скала, покинутая духами камня. Как ствол мертвого дерева, затонувший в омуте и пролежавший на дне сотни лет, иногда не сгнивает, а становится каменно-твердым — но разве живым? Эти дома сами скелеты. Они ими родились, они были скелетами всегда.

Скарр лежал на плоской крыше такого вот скелета, устланной прелой листвой, поросшей мохом и плесенью. Со своего места он видел еще четыре полускрытых сосняком дома: два с островерхими крышами, один с полукруглой и еще один — тоже с плоской, но сильно просевшей, заросшей кустарником. Прямоугольные окна пугающей величины чернели, как зевы пещер. Лес не впервые заглатывал мертвое селение — иные стены еще хранили на себе следы лесного пожара, случившегося, судя по возрасту старейших деревьев, полторы-две сотни зим назад. И возможно, тот пожар не был первым. С треском лопались разрываемые собственным соком стволы берез, красавицы сосны вспыхивали свечками, корчась, плача вскипающей смолой, — стены домов лишь чернели в пламени и лишь на то время, какое нужно дождям, чтобы смыть копоть. Кто ж не знает: мертвое долговечнее живого.

Но живое сильнее…

Дверь была рядом, Скарр ясно ощущал ее присутствие. За те несколько часов, что он провел в ожидании, она не ушла за пределы крыши. Иначе пришлось бы как-то спускаться… вон по той сосне, пожалуй, что, как нарочно, пустила над крышей толстый сук и узловата настолько, что полумертвый старик с трясущейся головой может попытаться одолеть спуск по стволу и останется жив.

На время.

На то время, которое живой человек может провести здесь, пока не умрет. Два, возможно, три дня. Если не есть и не пить ничего здешнего, то, пожалуй, и всю седмицу. Потом Мертвый мир неминуемо скрутит самого крепкого человека, будь он сильнейшим из воинов или терпеливейшей из женщин. Он хорошо умеет делать живое мертвым, этот мир.

Тем лучше.

Он, Скарр, ходячий полутруп, совсем не собирается ждать столько времени. Он будет пить местную воду и мять беззубыми деснами местные ягоды, что видом и вкусом так похожи на ягоды живых миров. Он будет глотать ядрышки кедровых орешков, раздробив камешком скорлупу. А то и кольнет жилковатое запястье кончиком стрелы — почему бы нет? Но только не сейчас, ибо время умирать ему еще не пришло.

Жаль, что нет способа уничтожить эту Дверь — что тут может сделать дряхлый старик! Лишь Растак, чье имя навеки проклято, может, громоздя преступление на преступление, заставить побежденных похоронить собственную Дверь под курганом — в одиночку и он бесился бы от бессилия. Что толку лелеять пустые мечты?

Но одиночка способен на многое другое… Даже такой одиночка, которому осталось жить не больше двух дней, который давно бы уже ушел к предкам по своей воле… если бы имел право уйти.

Нет оберегов. Все они, сколько их было, оставлены Волкам, в том числе главный оберег, второе прибежище души. Ур-Гар и Мяги позаботятся о том, чтобы душа старого чародея соединилась с предками по обряду людей Земли. В Мертвом мире обереги ни к чему.

Скарр пожевал лепешку, отхлебнул воды из малого бурдючка. Скромный запас, но большего и не надо. Вечно дрожащие пальцы нащупали колчан. Пять тонких, совсем не боевых стрел. Пять отравленных жал. И рядом детский лук, пригодный разве что для развлечения несмышленышей да для охоты на уток. Старику нипочем не согнуть настоящего боевого лука, да и с детским, по правде сказать, будет непросто управиться. Мать-Земля, к тебе взываю я, сын сынов твоих! Поддержи меня в нужный миг, просветли зрение, укрепи руку, не дай промахнуться!

Щедр подарок людей Выхухоли — пять стрел! А что дарители не раскрыли тайну своего знаменитого яда, то это их право. Но видели все, кто не слеп: раб, провинившийся неведомой, но, несомненно, серьезнейшей виной, будучи слегка уколот такой вот стрелой, через несколько мгновений закатил глаза, начал хватать ртом воздух, посинел, подергался и умер. Пять стрел! Пять смертей. А нужны-то всего две…

Как жаль, что люди Земли не владеют секретом быстрого яда, умерщвляющего жертву раньше, чем будет применено противоядие — если оно вообще существует! Будь так, он, Скарр, возможно, не доверил бы убить чужаков Хуур-Ушу, а послал бы им скорую, беспощадную и, в общем, милосердную смерть от яда. И пепел двух сожженных дотла трупов уже давным-давно был бы развеян по ветру или утоплен в любом болоте за Матерью Рек…

Хрустнула ветка?

Нет, показалось… Когда долго-долго прислушиваешься, начинаешь слышать и то, чего нет. Тогда кажется, что этот лес, поглотивший вымершее селение, в великой тайне сохранил в себе что-то более живое, нежели деревья, мох и грибы. Отчего людям так часто мерещится то, чего нет и не может быть?

Снова хрустнуло?..

Теперь — да. Нет сомнений.

Идут. Двое. Шорох шагов. Вольно идут, хотя и устало. Не берегутся.

А кого им беречься? Какой самоубийца, спрашивается, станет караулить их тут, в Мертвом мире? Кому жизнь не дорога?

Скарр прилип к крыше. Приготовленная заранее кучка мха и прелых листьев казалась ему сейчас никудышным укрытием, каковым и являлась. Но если не шевелиться… да, если лежать не шевелясь, подобно мертвому, то первый из двоих, кто бы он ни был, раньше перелезет с корявой сосны на крышу, чем заметит его, а второй в это время будет карабкаться по сосне и вряд ли успеет что-то сделать за короткое время, необходимое, чтобы наложить на тетиву новую стрелу. Мать-Земля, помоги!

Шаги. Все ближе.

Разговор…

— Она там. — Знакомый, но уже не детский голос. Голос женщины. — Над этим… жилищем.

— Зря боишься. — Тоже знакомый, ненавистный голос с ужасающим выговором. — Дом как дом. Не укусит. Смотри, я его трогаю. Ну и? Это просто… (непонятное слово)… поселок. Ну, в общем, такое место, куда люди летом приезжали отдыхать из… (непонятное слово)…из большого селения, в общем. А что, место красивое, неровное только…

— Мертвое. — Голос Юмми. — И дом этот — мертвый.

— А тебе живой нужен? На ножках? Чтобы убежал? — и смешок. — Скажи спасибо, что он тут оказался, а то намаялись бы мастрячить лестницу. Да еще без топора! А сидеть на склоне, как два пня, и ждать, когда твоя Дверь соизволит проплыть мимо — тоже удовольствие маленькое… О! Дерево видишь? По-моему, как раз для нас посажено. Скажи теперь, что твои духи нам не помогают!

— Здесь нет духов… Осторожнее, любимый!

— Ты-то не тормози, лезь давай!..

Легонько закачались иглы сосны. Чужак, сопя, карабкался туда, куда любой мальчишка взлетел бы белкой, не запыхавшись и без шума. Он не воин, этот Юр-Рик. Не настоящий воин. Он — исчадье, выкидыш Запретного мира, навсегда отнявший у старика самое дорогое: правнучку-ученицу. Отнявший на пару со своим тупоумным дружком веру в мощь Договора, отнявший смысл жизни и желание жить!

Мать-Земля, помоги!

Стрела надежно лежит прорезью на тетиве. Выждать несколько мгновений, подняться рывком на колено — и всадить убийственный гостинец в лицо негодяя. Как прежде, в никем не сосчитанных — чего там считать! — боях и стычках полузабытой молодости.

Первая стрела — ему. Вторая — ей.

Внученьке.

Не шевелиться до времени!

Вот только сердце отчего-то ноет сильнее, чем всегда, и оглушительно стучит, стучит, стучит кровь в висках, и мутное марево качается перед глазами, и дрожат руки…

Мать-Земля! Услышь, помоги!

Шуршанье шагов уже на крыше. Пора!

Мать-Земля!..

Может быть, не так проворно и ловко, как давным-давно, когда он был полон сил, — но Скарр взметнул непослушное тело на одно колено, одновременно рванув до уха тетиву, готовый пустить смертельную — сомнений нет — стрелу. И тотчас нечто невидимое, подкравшись изнутри, так же, как он, выждав нужный момент, мягко толкнуло его в затылок, низвергнув во тьму.

Не услышала Мать-Земля…

И не послала смерть неудачливому сыну, избавив от позора на то недолгое время, что осталось прожить умирающему старику.

Скарр открыл глаза. Прежнее мутное марево, а чернота исчезла. И в мареве — тот. Живой. Прошла ли мимо стрела? И удалось ли вообще выстрелить?

Грязные рыжие волосы. Виденные всего один раз — но не спутать ни с чем. Ступня, придавившая запястье. Колено, навалившееся на грудь, не дающее дышать. Ухмылка — и знакомый голос:

— Ха, кого я вижу! Со встречей! Не настрелялся еще, дед? Жена, лезь скорее, гля, кого я поймал!

— Дедушка! — вскрик.

— Убивец твой дедушка. Киллер.

— Отпусти его!

— Угу. Может, и лук ему вернуть? Этот твой родственничек как меня видит, так и стреляет. Два раза уже стрелял — о третьем мечтаешь? Это у него в привычку вошло. Облысел, как пятка, а все туда же…

— Отпусти… Ну пожалуйста!..

— Думаешь? А ладно, хрен с ним. — И дышать стало легко. — Ты, дед, больше не трепыхайся, понял? А то обижу всерьез.

Проворные пальцы пробежали по складкам балахона.

— Теперь порядок. Другого оружия у него нет.

Мутное марево понемногу рассеивалось. Скарр поворочался, подогнул под себя ноги и с усилием сел. За что? Светлые боги, ну за что?!

— Дедушка! Ты… узнаешь меня?

Юмми. Внученька. Преступница…

— Интересно знать, он тут один окопался? — проговорил Юр-Рик, оглядываясь по сторонам.

Не ответив, Юмми всхлипнула.

— Я спрашиваю: он тут один? — Юр-Рик повысил голос, как и подобает мужу, не получившему от жены ответа на вопрос. Но глупому мужу, ибо вопрос глуп.

— Скажи своему трусу, чтобы он не дрожал, — неожиданно твердым, однако не лишенным презрения голосом заявил Скарр. — Я один. Кто бы согласился пройти вместе со мной через Запретный мир? Кто осмелится заглянуть сюда, в Мертвый мир?

Юмми охнула.

— Ты… ты…

— Из нашего мира в мир Выхухоли, — бесстрастно пояснил старик. Теперь ему было все равно. — Оттуда той же Дверью в Запретный мир, а из него в мир Зубра. Там от Двери до Двери четверть дня пути даже для моих ног. Когда стало ясно, что вы покинули Дикий мир, мне не пришлось долго раздумывать, где вас искать. К сожалению, я не мог перехватить вас иначе, чем через Запретный мир.

— О! — неизвестно чему обрадовался Юр-Рик. — Ты и у нас побывал? Ну и как там?

Старик обнажил десны в гадливой улыбке.

— Ты лучше меня знаешь, как там, незваный пришелец. А скоро там станет так же, как здесь.

Юр-Рик фыркнул. Как видно, роль воина и советника вождя до сих пор не научила его сохранять спокойное достоинство. И как Растак его терпит?

— Очень скоро? — И летит вверх подброшенная иронией рыжая бровь.

— Тебе лучше знать, чужак. Ты видел Мертвый мир. Когда-то при наших пращурах он тоже был Запретным. Мы не знаем, как он погиб и от чего, но он мертв. Теперь навсегда мертв.

— Ты еще скажи, что это оттого, что там не соблюдали твой… (непонятное слово)… Договор!

Он не поверит, понял Скарр. А она? Она — должна поверить, узнав всю правду до конца! Правду, которая пока не известна ни ей, ни Ер-Нану, чародею только по имени. Без веры в которую нет настоящего чародея — и этой верой, а вовсе не бубном и дикими плясками отличен он от шаманов убогих народцев севера и могущественных, но опасных лишь для своих соплеменников жрецов далекого юга.

— Да. Там не соблюдали Договор. Там не знали его. Или же там перестали рождаться кудесники, способные найти Дверь. А может быть, там, на беду всем живущим, родился великий воитель… каким видит себя Растак. Это было очень давно, так давно, что никто из кудесников не знает, когда это было. Двести, а может быть, и триста поколений назад…

— Дед, я с тебя шизею, — заявил Юр-Рик. — Ты что сказать-то хочешь: наплюем на этот ваш Договор — и всем хана, что ли?

Мучительно подбирались слова. Скарр обращался к Юмми и только к ней. Так не утопающий хватается за соломинку, нет. Так боец в последнем судорожном усилии хватается за клинок, вошедший ему в живот.

— Мир, отринувший Договор, становится Запретным. Запретный мир становится Мертвым. Рано или поздно.

Ладонь внучки гладит лицо — и дрожит. Щекотно. И дрожит ее голос:

— Почему, дедушка, ну почему? Разве Растак хочет плохого? Если свершится то, что задумано, люди отвыкнут от набегов, не станет войн между людьми одного языка! Многие ли мужчины доживают у нас до старости? А женщины? Есть ли в каком племени седая мать, не выплакавшая глаза по убитым на войне детям? Я проклинаю Договор! Растак воюет, чтобы не было войн между своими!

— А что будет потом, если он добьется своего?

— Мир. Тишина. Счастье. Изобилие.

Неужели она вправду верит в это?..

— Ну а потом? Через несколько поколений? Так я тебе скажу. Я знаю это, потому что такое уже было в четырех мирах, а все миры похожи друг на друга. Ты знаешь, о каких четырех мирах я говорю. Так слушай: там нашлись вожди, сумевшие собрать ариев воедино…

Он видел: Юмми насторожилась. Неужели все-таки думала об этом сама? Внученька…

— Вот только изобилие оказалось недолгим: всего лишь два-три поколения спустя людям стало тесно и в горном поясе, и в лесах равнинного заката. Не растерявшие боевой дух, слишком многочисленные для своих владений, арии начали завоевывать и заселять земли, лежащие на полудень, — степи, леса, горы. Мало кто мог им противостоять. Они расселились так широко, как никакой народ до них. И они же оказались теми, кто по странной прихоти богов сумел изменить лицо мира. В трех мирах это случилось раньше — теперь они мертвы, и в одном из них мы находимся. Четвертый мир, Запретный, пока еще не мертв, но скоро погибнет, как погибли три других. Иначе не было в мертвых мирах, иначе не будет и в Запретном.

Юр-Рик стал серьезен, насколько это было для него возможно. Чесал пятерней за ухом, морщился.

— Допустим, дед. А что же без ариев-то не обошлось? Другие такие глупые, да?

— Наоборот.

— Ха. Тебя послушать… Ладно, еще раз допустим. Ну а я-то тут при чем? И Вит-Юн? Хотели прозябать — ну и прозябали бы себе на здоровье, кто против? Отпустить-то нас обратно можно было, нет?

— Чтобы в Запретном мире узнали путь к нам? Ты еще глупее, чем я думал, чужак!

— Сам козел! — Юр-Рик снова осклабился. — Значит, убить, да? Выжечь на корню заразу? А вот не выгорело у тебя, дед! Растак-то поумнее тебя оказался!

Скарр не ответил. Нет смысла тратить слова на того, кто не способен их понять.

Что ж… Что можно было сделать — сделано. Пусть не так, как хотелось. Пусть то главное, ради чего зажился на свете старый колдун, оказалось ему не по силам. Умирать не стыдно — просто горько.

— Пойдем с нами, дедушка! — воскликнула Юмми. — Я умолю вождя! Он же не злой, он поймет!..

Не усмешка в ответ — улыбка. Прощальная.

— Я стал преступником однажды, когда впустил в наш мир двух чужаков. Я стал им дважды, когда не сумел их уничтожить. Теперь я сам побывал в Запретном мире. Неужели ты думаешь, что трижды преступнику есть место среди живых? — Лишь теперь бескровные губы старика искривились в усмешке. — Я останусь здесь. Мертвый мир убивает в несколько дней, он не заставит меня жить дольше, чем я хочу теперь, когда не сумел убить вас обоих!

— Дедушка!..

— Иди, — сказал Скарр. — Мне жаль, что моей ученицей стала именно ты. Лучше бы ты умерла тогда, во время черного мора. Так было бы полезнее для всех. Не стану гадать, может быть, ты сможешь жить с тем, что знаешь теперь. Если сможешь — забудь меня и живи. Открой Дверь, пока она еще над крышей, уходи и уводи своего мужа. Рожай ему детей, сопровождай его в походах, сберегай для Растака. И не думай о том, что когда-нибудь у нас станет еще одним мертвым миром больше. Нашим миром. Это случится еще не скоро, через сотни поколений. Не думай о том, что когда-нибудь предки в высшем мире не увидят на земле своих потомков!

— Дедушка! — Юмми всхлипнула. — Мы возьмем тебя с собой! Я не могу бросить тебя здесь, не могу!..

С собой? К Растаку? Глупенькая. А ведь она и впрямь способна уговорить мужа не бросать дряхлого дедушку на верную смерть. Но какая разница, ГДЕ умирать? Есть разница — КАК.

Хуже того: если Растак сумеет смирить первый гнев, он вполне способен сообразить, что живой Скарр полезнее мертвого — лютейший враг раскаялся, сдался на милость преданного им племени! Пусть даже раскаявшийся проживет недолго и вскоре угаснет по воле предков, давно ожидающих изменника для справедливого суда! Растак гневлив, но вовсе не глуп.

Ничего-то ты не понимаешь, внученька…

Пора. Пока слезы застилают ей глаза, пока скребет пятерней в клочковатой бороде ее муж, которого удалось все-таки озадачить — вряд ли надолго… Лук отброшен далеко, до него не добраться. Зато колчан с четырьмя оставшимися стрелами — вот он, в двух шагах. Сил должно хватить.

Если бы их хватило на два броска! Тогда можно было бы еще попытаться… Но нет, незачем мечтать о несбыточном. Двух бросков не осилить. Один — можно попробовать…

Нужно!

Не бросок — неловкое падение. Но и этого достаточно. Вот оно, древко стрелы, легкой стрелы, пригодной разве что для охоты на пушного зверя и мелкую дичь.

— Не-е-ет!..

Он успел уколоть себя. Затем стрелу вырвали из его пальцев, но это уже ничего не могло изменить.

Боли не было, но отчего-то стало трудно дышать. Несколько долгих мгновений Скарр еще жил и ловил угасающим сознанием отчаянный, режущий крик Юмми:

— Де-е-еду-у-у-ушка-а-а-а-а-а!!!

Глава 36

…А как тресну булавою,

Так еще не слаб!

А.К. Толстой

Сколько Витюня себя помнил, кто-нибудь всегда мешал ему выспаться. В детстве его без всяких церемоний будила поднявшаяся спозаранку мать и раздраженно звенела над ухом насчет того, что пора, мол, собираться в школу. Позднее его минимум трижды в неделю будил похмельный Шурка Подойников, сосед по комнатушке в общаге, с жалобными матюками собирающийся в институт к первой паре — при том, что раньше двух часов ночи никогда не ложился, извращенец. И, наконец, последние месяцы в ТОМ мире Витюню сгонял с постели механический будильник, громомерзко дребезжащий агрегат, специально поставленный творить свое подлое дело вне пределов досягаемости, дабы не вводить хозяина в соблазн спросонья убить его ударом ладони. Ненавидяще рыча, Витюня сваливался с кровати, атакующим танком устремлялся к мучителю через всю комнату и по пути успевал понять, что и на этот раз будильник останется жив, а вот его, Витюни, судьба немедленно облиться водой, одеться, швырнуть в рот что-нибудь питательное и постараться добраться до стройки без опоздания. Заказчик торопил, «новые русские», жилищно стесненные наследием проклятого прошлого, жаждали дома, и выходные случались редко.

Зато теперь!..

Кто помешает выспаться всласть? Ну не жена же, правильно воспитанная туземка! Само собой, она встала раньше мужа и, судя по дразнящим обоняние запахам, озаботилась приготовить мужу сытный завтрак. Могут, конечно, прийти от Растака, позвать на совет… что-то давно не звали, между прочим. Ну и правильно, пусть они там себе мудрят, мудрецы, а наше дело простое…

Ну, иной раз ЧП какое-нибудь случится спозаранку… Так это редко. Прибежал недавно гонец с высунутым языком, переполошил всех и вся: во владения Лососей вторглись какие-то уроды, сбили заслон и пограбили селение. Можно было и не просыпаться: все равно Растак побил уродов своими силами, решив не тревожить непобедимого богатыря марш-бросками по весенней снежной каше. С одной стороны, немного жаль, что не довелось помахать Двурушником, руки уже соскучились, а с другой стороны, где еще найдешь такое разумное и заботливое начальство? Больше нигде, и нечего искать добра от добра.

Повезло, что и говорить. И десятина с добычи идет исправно, и со двора слышен стук — подаренный Растаком раб истово колет дрова, не ленится. Хорошо…

— Хара! — воззвал Витюня, распахнув веки. Сил дрыхнуть дольше уже не было никаких. — Иди сюда!

Подошла, села. В глазах — спокойствие и довольство. Хорошая жена. А уж как насытила вдовий голод по мужику — совсем золото. Расцвела, похорошела. Не ревнивая и не шлюха. А главное, дала понять мужу, что он мужчина ого-го! Куда до нее бабам из ТОГО мира!

Витюня провел ладонью по округлому животу жены и, наверно, не удержался бы от того, чтобы затащить ее под лисье одеяло, если бы, отдернув шкуру, на земляном пороге не появился Юрик. Все такой же — шустрый, рыжий, и рот до ушей, а по глазам видно, что без подколок и на этот раз не обойдется. Как будто он не исчезал никуда, не шлялся по черт знает каким мирам со своей колдуньей и не вернулся только чудом. С гуся вода.

— Все валяешься? Пролежни будут.

Поклонившись гостю, Хара степенно вышла — не след женщине мешать разговорам мужчин. В свою очередь, Витюня лишь издал невнятное междометие. Специальных слов можно было не произносить: сейчас это трепло расскажет обо всем, что видело и слышало. И даже больше, чем хотелось бы знать.

— У Лосей неспокойно, — сообщил Юрик. — Риар вроде приказал там кого-то придушить, ну они и взвились. Придушенный у них в авторитете был, оказывается. Растак туда подкрепление шлет.

Витюня грузно привскочил на лежанке.

— Надо подсобить, а?

Юрик пренебрежительно махнул рукой:

— Ну иди попросись. Мухоморами тебя не покормить? Берсерк.

— А что? — Витюня насупился.

— Остынь. Растак не позволит. Лосям и без тебя рога пообломают. Кто они такие, чтобы против них слать самого Вит-Юна, непобедимого и легендарного? Много чести. Ничо, поучат их немного, будут как шелковые. И без нас поучат. А ты что, батыр, во вкус вошел?

Витюня с хрустом потянулся всем телом.

— Да нет… скучно просто.

— Еще поскучай. Или сходи к Свагги, пусть он тебе штангу скует. Медную. Чтобы брюхо не росло. Пока весь снег по лесам не растает, серьезной войны не будет, это точно.

Юрик прошелся по землянке взад-вперед, повертел головой, заглянув во все углы, одобрительно прищелкнул языком перед стенкой с оружием и словно бы только сейчас обратил внимание:

— А твоя Хара ничего… Хозяйственная женщина.

— А твоя?

— Спрашиваешь! Переживает вот только… Дед-то ее отбросил коньки у нее на глазах. Она и Дверь после этого не сразу смогла открыть, наорать даже пришлось… Сначала ревела, теперь вроде успокоилась, за живот боится. Твоей когда рожать?

— Летом, в конце.

— А моей в начале. Ну ладно, лежи дальше. Услышу что интересное — свистну.

С тем и ушел. Витюня ощупью дотянулся до кувшина, хлебнул из горлышка и, жмурясь, заворчал от удовольствия. Прекрасное свежее пиво, не какая-нибудь заграничная моча в жестянке и даже не любимое прежде «Славянское». Гораздо лучше. И чего это поначалу мнилось, будто оно плохое?

Нет, жизнь хороша, а недолгую скуку можно и перетерпеть. Наконец-то все наладилось, и иного не надо. Чего не хватает: Лунохода-Мамыкина, что ли? Агапыча? Доцента Колобанова? Век бы их рож не видать. Светка? Да ну ее. Хара лучше уже тем, что не лезет с заумью и не подковыривает, когда у нее, видите ли, интеллект свербит. И вообще народ тут правильный, все как один мировые мужики, без заскоков. Опять же, уважают силу и заслуги — кроме разве что рыжего парашютиста, но без него, как ни крути, было бы скучновато. И с какой болезни еще недавно казалось, что жить тут хреново?..

А вот вам всем! Как раз наоборот!

* * *

Мысли. Горькие, как яд. И бессильные.

Бессонными ночами под мирное похрапыванье мужа выплаканы слезы. Короткий нож с острием, как жало, всегда под рукой.

Вот чего хотел дедушка… Вот о чем он мечтал, роняя перед смертью будто бы бессильные, а на деле точно рассчитанные слова.

Перехитрить судьбу, словчить, затаиться. И ударить наверняка. Может быть, еще не поздно…

Сначала — Вит-Юна. И Хару, носящую под сердцем плод, чтобы не осталось ничего живого, принадлежащего Запретному миру.

Потом — мужа.

А сделав дело, спокойно, но и не мешкая, чтобы извечная человеческая воля к жизни не успела сломить ее, Юмми, волю, надо поднести к шее тот же медный клинок, напившийся крови любимого, и быстро чиркнуть там, где пульсирует главная жилка, связывающая просящуюся к предкам душу с остающимся на Земле телом.

Юмми знала: сначала будет боль, совсем несильная. И все-таки настигнет, ослепит напоследок вспышка бессильной жалости к себе и маленькому, что уже начинает возиться в округлившемся животе. Потом с неба низринется темнота, и станет покойно и хорошо. Совсем хорошо.

Так что же ты?!

Не медли!

Сегодня же ночью!!

Нет. Опускается рука, и страшно колотится сердце, и всякий раз после того, как подумаешь, что могло бы случиться непоправимое, маленький в животе начинает протестовать и толкаться.

Ты тоже любил когда-то, дедушка. Скажи, убил бы ты свою Ильму для пользы племени? Себя — да. Можно не спрашивать. А ее? А своего еще не рожденного ребенка? А если убийство пойдет на пользу не племени Земли, а его врагам?

Ответь мне, дедушка!

И скажи заодно, какое мне дело до потомков, что родятся через сотни поколений, если племя может лишиться своего продолжения в будущем уже сейчас, как только вожди покоренных племен решат, что Растак утратил свою удачу и помощь добрых духов? Ты ни слова не сказал о том, что племя Земли оставят в покое соседи, позволят ему зализать раны. Спасибо, что не солгал, дедушка!

И еще: ты забыл, что удел женщины — дарить жизнь, а не отнимать ее. Наверно, поэтому женщины-кудесницы столь редки и ни одна из них не рожала детей. Ты забыл, что женщина никогда не отдаст ни свое дитя, ни своего любимого. Разве можно требовать от реки, чтобы она остановилась и потекла в гору?

Муж переворачивается на спину. Теперь он храпит сильнее и смешно приоткрыл рот. Затем несколько раз дергает лицом. Наверное, ему снится что-то, может быть, его родной Запретный мир, куда он больше не хочет возвращаться. Так сказал он сам. И еще впервые сказал, что любит. Разве есть на свете большее счастье?

Есть. Родить ему ребенка. А потом еще. И у детей тоже когда-нибудь будут дети, а у тех свои дети, и ниточка будет тянуться еще долго-долго…

Я люблю тебя, дедушка. Но никогда не сделаю по-твоему. Пожалуйста, не мучь меня, отпусти…

Пожалуйста…

* * *

Влажный, недавно отдавший весеннему солнцу остатки снега лес долго не желал загораться, несмотря на высокие костры из валежника, сложенные почитай у каждого ствола на опушке, казавшегося посуше других и политого топленым бараньим жиром — не принесенным с собой, нет, но спешно добытым из заколотых животных небольшого стада, что пастухи Медведей не успели угнать в горы. Лес чадил. По-змеиному шипели переполненные весенним соком стройные стволы, обугливались и лопались, мучительно умирали, но и мертвые сопротивлялись огню.

До поры. Ибо кто не знает: всякое сопротивление имеет предел. И вообще все на свете имеет предел. Конечно, кроме мудрости вождя, силы духа его войска, отведавшего новых побед и почти забывшего о единственной неудаче, крепости боевого строя и мощи несокрушимого Вит-Юна.

И огонь пересилил воду. В трех местах разом вспыхнули факелами дремучие ели, пламя загудело, заюлило в крутящемся дыму, воровато облизало соседние кроны — и пошло разрастаться вширь, а главное, вглубь, как раз туда, где оно было сейчас нужнее всего, куда гнал его несильный, но вполне достаточный ветерок солнечного весеннего полдня.

На потрепанное и отогнанное, но еще не разбитое войско Медведей, ждущее в знакомой вдоль и поперек лесной чаще отнюдь не огня — глупых воинов Растака, легко попадающих в западни, хитро устроенные непревзойденными во всем горном поясе мастерами лесных ловушек! А с ними — на остатки войска племени Вепря и, может быть, некоторое количество их пособников из смежных миров, неразумно надеющихся когда-нибудь вернуться к родным очагам. Как будто тот, кого не позднее следующего лета признают вождем все племена горного пояса, может позволить себе роскошь совершить одну и ту же ошибку дважды!

Хочешь биться? Выходи на поле и бейся, если чувствуешь себя сильнее. Если нет, вспомни, охотник: самую хитрую и осторожную лисицу можно выкурить из норы.

Лишь необходимость сохранять достоинство удерживала Растака от нетерпеливого притоптыванья ногой. Долго еще соседи-враги намереваются унижать себя, глотая дым?

Без сомнения, биться они станут отчаянно — и Медведи, и Вепри, и особенно пришельцы из смежных миров, кстати, лучшие рабы, которым некуда бежать. Но те, кто позвал их на помощь, должны надломиться раньше — и потому, что в душе они уже не верят в победу, и еще потому, что знают: чем раньше они сложат оружие к ногам победителя, тем на более легких условиях получат его обратно, уже союзниками. Известно всем: Растак не какой-нибудь вождь крысохвостых, ему не нужна лишняя кровь людей одного с ним языка. Недоверчивый Туул, вождь Вепрей, напрасно думает, что в брошенном им селении и уцелевшей горсткой его воинов Растак упился местью, — нет, он лишь позволил своим попользоваться имуществом побежденных, но не тронул тех, кто не оказал ненужного сопротивления, и приказал не бесчестить женщин. Что совсем нетрудно исправить в случае дальнейшей несговорчивости упрямца: великодушие великодушием, но всему же должен быть предел!

Но этой битвы все-таки не избежать…

Зато после славной победы, надо думать, кое-какие народцы присоединятся к союзу добровольно. Хотя бы те, что называют себя детьми Филина и детьми Зубра. А там, глядишь, и хитрый Свиагр, вождь Горностаев, сообразит, что выгоднее сохранить жизнь, поступившись частью свободы, нежели потерять свободу вместе с жизнью. То-то он в этот раз не пришел на помощь ни Медведям, ни Вепрям!

Но с Ур-Гаром и Мяги разговор будет особый.

Не месть, нет. Недостойная вождя многих племен злоба давно выдохлась. Приползи Ур-Гар на брюхе, заливаясь покаянными слезами, — пришлось бы великодушно простить отважного противника и со временем позволить ему найти славную смерть в бою, как нашел ее Култ, чересчур могучий для вождя, чья верность сомнительна. Разумеется, боевой топор, перерубивший ему шейные позвонки, держала рука врага, тому есть свидетели, а что удар упал сзади, так в кровавой свалке случается и не такое…

Растак подавил в зародыше ненужную усмешку, загнал ее внутрь. Не время и не место. Величавое спокойствие — вот каков должен быть вождь перед воинами, замершими в напряженном ожидании.

Кстати уж, о крысохвостых… Вовремя они ударили на Волков, ничего не скажешь. Как нарочно. Разумеется, Растак тут ни при чем: ну кто хоть раз вел с крысохвостыми переговоры? Кто способен понять их несусветный язык? А то, что среди рабов упрямого племени Беркута оказалась одна старуха, много-много лет назад взятая в набеге на долину богопротивных соседей, — чистая случайность, не более. Как случайность и то, что две седмицы назад старуха исчезла куда-то вместе с Риаром, а спустя несколько дней вернулся один Риар и целый день о чем-то совещался с вождем. Ну разумеется, это случайность, кто может думать иначе? Счастливая случайность, благодаря которой Ур-Гар пока не прислал на помощь Медведям и Вепрям ни одного человека!

Теперь уже и не пришлет.

На этот раз усмешка на миг искривила угол рта и спряталась. Все равно очень скоро придется истребить и упрямых Волков, и диких крысохвостых с их тошнотворными обычаями — вот пусть-ка возьмут пока на себя часть этой работы! Пришло время жать урожай, придет время и собирать колоски за жнецами.

Ну скоро ли они там?!

Пора бы. Чего тянуть. Все равно у врагов нет иного выхода, кроме как попытаться геройски отбить свою драгоценную Дверь… Или они собираются изжариться?

Ну то-то! Растак удовлетворенно хмыкнул, когда перестрелах в пяти из еще не охваченной огнем части леса повалило чужое войско. А немало их там… Пожалуй, эти упрямцы заставят-таки попотеть…

Крику Хуккана с правого крыла развернутого к лесу строя вторил крик Риара с левого крыла. Правое крыло двинулось вперед, левое же попятилось. Медленно и неуклюже, но все же грозно на вид, строй разворачивался лицом к противнику.

— Держи равнение! Ты куда вылез, морда? Шаг назад! — это уже Юр-Рик. С центра, как всегда. Рядом же с ним несокрушимый Вит-Юн. Там, где эти двое, поджилки у врагов трясутся заранее.

Строй замер. Ощетинился. Не два неполных ряда, как когда-то, а целых три. Да еще отряды лучников, да позади строя малый — большого не нужно — заслон у захваченной Двери, чтобы никакая собака из соседнего мира не укусила в спину. Тамошние тоже упрямы не в меру: никак не свыкнутся с мыслью, что теряют этот мир, и теряют навсегда. А придется свыкнуться…

О! Враг тоже строится перед боем? Это что-то новенькое.

На правом плече Юрика лежало копье воина из второго ряда. Мешало, а что поделаешь? — надо. Когда стенка столкнется со стенкой, лишний ряд длинных копий никак не помешает. Но еще до столкновения третий ряд метнет поверх первого и второго рядов дротики — особые, с небывало длинными шиловидными наконечниками, глубоко вонзающимися в щиты, не позволяющими обрубить древко. Проверено практикой: каждый воин третьего ряда успеет угостить врага минимум тремя дротиками, а лучшие метальщики — четырьмя.

— Что скажешь? — спросил Витюня, боданьем головы указывая на неприятельские ряды.

— А чего тут говорить, — отозвался Юрик. — Плагиат типичный. Бездарное подражание. Спорим, они развалят строй еще до удара? Притом у них вон два ряда всего, а у нас три. И стрелков больше. Не-е, мы им холку намнем! Ты, главное, батыр, кладенцом своим шинкуй с разбором…

— А что?

— А то. Надоело уже уворачиваться.

— Так не подсовывайся под руку, и все дела.

— Ага! А кто тебе бок прикрывать будет? Это ж ты у нас танк, а я так, десант на броне…

Витюня наморщил лоб, отчего из-под ушанки выкатилась и задрожала на кончике носа крупная капля грязноватого пота.

— Давно бы уже слинял, — посоветовал он, помолчав. — Сам же говорил: весной, мол. Так вот она, весна, и до этой ихней Двери рукой подать.

— А сам чего же?

— А мне и тут хорошо. Не то что некоторым.

— Это мне-то плохо? — хмыкнул Юрик.

— А что, нет?

— Да как тебе сказать… Не фонтан, в общем. Только вот в чем дело, батыр: ты Мертвого мира не видел, а я по нему пешком ходил. Он от нашего прежнего мира недалеко ушел, это я тебе говорю. Была бы там не железная дорога, а какой-нибудь супер-пупер-антиграв — тогда, конечно, другое дело. Или был бы мертвым всего один мир, а не три — тогда еще можно было бы усомниться… Сечешь, фельдмаршал, о чем я?

— Ну? — Витюня захлопал глазами.

— Тормоз. Ну, допустим, вернусь я назад, и что мне — подыхать не от старости, а неизвестно от чего? Вместе со всеми остальными? Щас! Знал бы наверняка, что впереди еще лет сто, — тогда да, рванул бы когти. Старый тот пень правду сказал: там осталось недолго. А здесь впереди еще минимум двести поколений. — Юрик хрюкнул. — Мне хватит. От этих небось еще какие-нибудь древние греки произойдут, ну и кельты там, славяне, викинги всякие…

Витюня кряхтел и сопел, рожая в муках ответную реплику.

— Ты здесь-то доживи до старости… — родил.

— И доживу. Еще одна, ну две такие потасовки — и хана сепаратистам, живи и наслаждайся. Только в политику лезь с умом, а то организуют тебе здесь местный вариант автомобильной катастрофы… Как Култу.

— Делать мне нечего — лезть в политику.

— Ню-ню. Вольному воля. Ты чего, батыр, вертишься? Стой спокойно, щас эти уроды на нас полезут.

И вправду: несокрушимый богатырь и топтался, и поводил необъятными плечами, совершенно явно и притом с могучими усилиями таща из глубин сознания тревожащую мысль.

— Дык… это… опять небось какой-нить колдун убить попытается? — сумрачно прогудел он.

— А где ты видел колдунов? — спросил Юрик с интересом. — Ер-Нан, что ли? Так он дурак, а не колдун, и перед паханом стелется.

— Твоя жена.

— Пф! Моя телка в порядке, это я тебе точно говорю. Вот дед ее — тот да, спал и видел, как бы нас с тобой поскорей уконтрапупить. А знаешь почему? Мы с тобой вроде вирусов — внедрились, нашли слабое место и заразили. Идиоты они, местные чародеи. Запретный мир для них запретен! Да я бы на их месте туда экскурсии водил, из кустов поглядеть на цивилизацию! А после него в Мертвый мир, чтобы дошло до каждого… Испугались, наверное, что не все их соплеменники такие святые, как они. Система-то у них при Договоре была крепкая, но потенциально неустойчивая: один вирус — и привет. А тут целых два. Скарр, видишь ли, хотел послужить фильтром, только он не понял, что мы с тобой, батыр, фильтрующиеся вирусы. Ящура, наверное, — и Юрик фыркнул. — Вот инфильтрат и просочился, куда ему не следовало…

— Сам ты вирус!

— А я что говорю? Тебе обидно, что ли? Уговорил, будешь вибрионом. Или спирохетой. Соглашайся, Носолом, это повышение.

Витюня задышал чаще.

— Нарочно меня заводишь, да?

— А как же! Самое время. Вон, глянь, те уроды уже двинулись. Сейчас порезвимся. Ату, вибрион!

Витюня взрыкнул в ответ и, ощущая в плечах знакомый зуд, стал смотреть на неровный, приближающийся шагом строй врагов.

1999 г.

Content

Александр Громов
Запретный мир

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36