Марина Москвина, Юлия Говорова

Ты, главное, пиши о любви

© Марина Москвина, 2015

© Юлия Говорова, 2015

© «Издательство «Лайвбук», 2016

* * *

Предисловие

Марина – Юле

Москва

Юлька, привет! Своими письмами ко мне, звериными фотографиями и дичайшим отшельничеством ты соорудила космодром: пришла пора запускать в небо книгу – космическую ракету. Как говорил Антон Павлович: пока на Руси существуют леса, овраги, летние ночи, пока еще кричат кулики и плачут чибисы, не забудут ни Тургенева, ни Толстого, ни, я добавлю от себя, Юлю Говорову.

И хотя проницательному взгляду ясно, что ты болотная кикимора, я толкаю тебя под локоть, как черт монаха: попробуем собрать твои ко мне письма? Прямо в первозданном виде? Можешь ты только собрать их – и прислать мне?

Юля – Марине

Пушкинские Горы

Дорогая, любимая Марина, письма я давно потихоньку собираю. Об Ирме, о Гамме, о Моне, о гусях. Постараюсь собрать их и прислать, не раздирая.

А у нас сейчас дожди, дожди, дожди. Засыпаем под дождь, просыпаемся от дождя, он стучит по окну, еще в окна стучат синицы. Попугаи слушают дождь и смотрят на птиц в окно. Грязный и мокрый волк, грязный (из-за мокрой земли) лис Вася. Грязный гусь.

Повсюду мокрые понурые листья. Только кленовый – оптимист.

Любим вас – из осенних луж и дождей, среди раскисших полей, но с не поникшими цветами.

Марина – Юле

Начнем с того письма, где Виктор Тоска говорит Весли Джексону: «Ты, главное, пиши о любви…» Вот он – узелок, первый крендель, завиток, из которого Вселенная вырастает. Тут очень главное должно быть. В общем, трагическое что-то. А дальше – как Бетховен Людвиг ван – взрывает все, взмывает к небесам, особенно в кульминации: подъем и накал, край бездны, дальше только просветление…

Так и у тебя: вступление – зима.

Юля – Марине

Сегодня не до работы!

У Вероники с Андреем выходила замуж старшая дочка. Вам, Марин, знакомо это волнение. Когда ехали во Псков в новеньких костюмах и юбках, они вдруг оказались такими взволнованными и беззащитными, мои друзья, что я даже всплакнула, как тенор в «Днях Турбиных» (и вечером, разумеется, выпила, как Мышлаевский).

Из-за хлопот со свадьбой – я на весь зоопарк одна. Вот и в день свадьбы – проводила утром Андрея и Веронику в Псков, и за совок с метлой!

А моя мамочка, по-моему, расстроилась, когда я ей рассказала. Наверно, надеялась тоже на мою свадьбу. Но все-таки для меня Ирма и Вася, и Хиддинк, и птицы, и небо, поля и деревья – пока что вариант…

Марина – Юле

Ладно, со свадьбой я тебя не тороплю, а вот с книгой тянуть не стоит. Как старый друг тебе советую, как старший брат: не жди, когда на тебя обрушится изобилие времени, и ты засядешь, и что-то там свершишь.

Поторапливайся, если не хочешь, чтоб твоя проза мхом поросла!

Я и сама бы ринулась, очертя голову… в Крым, устроилась в тени под кипарисом и написала б, наконец, роман, который в третий раз приходится откладывать на всем скаку – то из-за катастрофического таяния льдов Арктики, то из-за небывалого приближения Луны. Теперь меня снесло лавиной твоих писем.

Юля – Марине

Дорогая, любимая Марина! Сижу с попугаями, разбираю завалы собственных писем. В деревне все время вырубают электричество. А у меня тут такие лабиринты, что правильную и гармоничную картину этого мира и не знаю, удастся ли воссоздать? Вот основной блок сейчас нашла в компе. Письма первых лет (где-то около полутора лет из трех) затерялись. Но основные – здесь. С вашими сохраненными ответами. Я, конечно, хранила переписку, но у меня несколько раз «сгорало» все, и я восстанавливала по разным файлам.

У нас как-то вдруг зима, метель и снег, жесткий ветер. Снег лег ненадолго, это понятно, но его приход был суров. Лицо секло и резало метелью. Хорошо, что успела Ирму утеплить, и Васю. Сегодня разнесла по теплым домам всех аистов. Начали спасательные работы. Потихонечку собираем всех в отапливаемые южные края.

Марина – Юле

Это что, надо снизу вверх читать???

Вверх ногами?

Юля – Марине

Да, все движется от сегодняшнего дня к прошлому!

Распутываю года и времена года, перебрала старые письма, что нашла. Ничего не убирала, но от некоторых остались кусочки, я раскидываю их и приткну потом к каким-нибудь другим, совпадающим по времени года письмам.

Теперь разбираю животных и птиц: фазанов, гусей, павлинов, страусов.

Марина – Юле

Ладно, доделывай, и присылай все.

Только не увязай в мыслях, чувствах, «работе». Письма – в отличие от столбовой прозы – материал неверный и летучий. Они погаснут от сушки, выжимки и утруски. Не усердствуй!

Юля – Марине

Марин, уже около двухсот страниц. Единственное, что я потом добавлю, это вышлю вам кусочки своих черновиков, по безалаберности они от писем не отличаются, а какое-то хорошее и ценное содержимое в них есть: про Алю, про деревенских, они для меня тоже все живые, гармоничные, я не разделяю их с природой и животным миром.

Конечно, в письмах есть недостатки. Мне все-таки важно их подчистить. Ну, как не подчистить-то? Вы бы и сами не дали ничего, не подчистив. Это ж святое дело – подчистить. Одно дело – пишешь конкретному человеку, но читать-то будет весь мир!

Марина – Юле

Да кто тебе сказал, что из этого что-то выгорит?!

Просят тебя – собрать ВСЕ ПИСЬМА в том виде, в каком они уже есть – специально не выстраивая, не отбирая, никаких вводных тем и дополнительной информации, письма, как они есть – пять пудов писем! Заведи файл и сбрось. Будет и хронология, и все, чем ты там дышишь и живешь!

Юля – Марине

Марин, шлю блок деревенских писем, которые близки моей жизни сейчас, и, надеюсь, органично войдут к животным. По заброшенности, уединенности, гармонии. То, что мне дорого, из того, что было у меня до погружения в животных. Это мои родные – Аля, тетя Маша и Алексей. Мои деревенские знакомые, мои соседи.

Единственный, кого я бы хотела избежать, – это Пушкин.

Я хочу пройти это по касательной, просто, да, недалеко заповедник, ну и все, без всех этих выяснений, объяснений. Да, рядом когда-то жил Пушкин, ну и что. Там, где он возникнет, там возникнет. А специально его притягивать за уши не хочу.

Сейчас на подходе письма про птиц (павлинов, фазанов, кур).

У нас темнота ноябрьская. Привезли ослицу молоденькую, назвали Фрося (когда услышали ее голос – в честь Фроси Бурлаковой).

Марина – Юле

Фрося! Чем тебе не угодил Пушкин? Почему ты сбрасываешь его с нашего утлого челна – вместо того, чтобы консультироваться у него по литературным вопросам?

Присланный тобой блок разительно отличается от жанра «писем» – даже твоих. Это у тебя, возвышенно говоря, новеллы. Играются на рояле.

А мы в данном случае свистим на свирели. Переписка – понимаешь? Повесть в письмах. Тут «Стейнвей» не проканает. А ты уже сработала – и уединенность, и заброшенность, и гармонию…

Если органично вплетается в письмо какой-то сюжетец – вплети. Или честно присылай рассказ во «вложении». Чтобы чуть чего – мы могли его сбросить и облегчить корзину монгольфьера.

Юля – Марине

Марин, вы сказали присылать все, я и прислала.

У меня еще остались кусочки из моих дневников – про птиц, про лосей и попугаев. Я вам их пришлю и, наверно, еще Хиддинка. И все. У меня больше никаких писем нет.

Вы извините, если что не так.

Я как-то совсем от всего уже отвыкла: только с животными, и потом в поле, и в лесу…

У нас сумрак, листва, дороги. Темный замшелый лес, озера. Полегшая мокрая трава.

Марина – Юле

Хватит канителить!!!

Юля – Марине

Хорошо, Марин, уложусь в ТРИ ДНЯ. И на живую нитку пришлю этот свиток.

Кусочки про птиц постараюсь расставить среди писем. Что мы вообще даем, помимо писем? Это пишете вы? Мне что-то, кроме писем, надо написать? Что? Свои письма я расставлю, ваши, Марин, выделю и поставлю ориентировочно, потому что вообще ни черта не помню свои даты, а вы все-таки помните свои и подкорректируете нас в общем потоке. Я кидаю почти что все – с наметками чисел и времен года, чтобы сложилось впечатление. Но у меня очень плохо с 2009 и 2010 годом (а до этого и вообще ничего нет). И более-менее цельно 2011 и 2012 с большими провисаниями.

Я прямо встревожилась вся, как Ирма, которая прошлой весной инстинктивно готовилась к щенкам, я ей набила сеном логово, все было чистенько, и по углам – от блох – положила ей веточки полыни. Ирма так волновалась (хотя беременность была ложной), что даже не ходила шесть дней гулять и все ЖДАЛА.

И вот я тоже.

Волнуюсь, и тянет в свое логово.

P.S. Марин, я, конечно, баран: когда вы уплыли на Северный полюс, в каком году? Ловлю время событий разных. Не помню ни фига.

Марина – Юле

Прости, Юль, не сразу тебе отвечаю.

Как старый вегетарианец решила полакомиться колбасой, приобрела два вида – вареную и копченую, и обе оказались лежалые, с душком. Притом я ухитрилась купить в стельку тухлые яйца, и каждое утро – на протяжении недели – они приветливо встречали нас на кухне крепким запахом сероводорода. Теперь, полуживая, валяюсь с отравлением, что вновь меня укрепило в солнечной вегетарианской позиции, но выбило из рабочей колеи. Как продвигается наш проект?

Юля – Марине

Sms: нет света

работаю на аккумуляторах

при свечке ну

просто арина

родионовна

обледенело

все. Надеюсь в

москву добраться

в понедельник

Юля – Марине

Пока не было света, ходили с Ирмой в поля. Четвертая зима с волком, а я не устаю любоваться. Даже подумала, знаете, как закончить свое последнее письмо: выпал снег, мы гуляли с Ирмой, волк счастлив, значит, жизнь моя удалась.

Черт, все даты плывут и месяцы. А у вас с числами строго, вы их сохранили, и я под вас подстроюсь.

Марина – Юле

Экая у нас предполагается напыщенная концовка!

И с чего ты взяла, что я храню числа? Да еще «строго»? Не заморачивайся числами, Время – это всего лишь понятие, умонастроение, его существование невозможно обнаружить. Оно неосязаемо, эфемерно. Это не конкретная вещь, но игра, иллюзия, – придумывай, импровизируй. Правды я от тебя вообще не требую. Но хочу вдохновить и устрашить: если мы и впредь будем тянуть кота за хвост…

Юля – Марине

Марин, а чего страшиться-то, когда перед нами только Млечный путь?

Вот у нас сейчас метели, а у вас?

Все заснеженные, и снег все метет, метет, метет.

Когда есть камин, и за окном метель, и, когда она стихнет, будут звезды…

Главное, чтобы мы все здоровы были…

Марина – Юле

…И жили вечно.

2006 год. Осень – начало зимы

Сосне учись у сосны, бамбуку учись у бамбука. Забудь о своеволии. Когда человек проникает внутрь вещи, она открывается ему до самой малости, порождая чувство, которое тут же становится строфой.

Басё

20 ноября

Юля – Марине

Марина! Вы просили прислать цитаты для интервью.

Берегите себя и друг друга.

Юля.

«Весли Джексон – Виктору Тоска:

– Кто я такой, чтобы писать? Имею ли я право на это? Хочу ли я быть писателем? Хочу ли отличаться от других, и видеть вещи по-своему, и запоминать то, что вижу, и писать обо всем без конца? И как это выйдет у меня: по-серьезному, или я только смешное буду видеть во всем?

– Ты, главное, пиши о любви, – сказал Виктор. – Любовь – это единственная стоящая вещь. Повторяй без конца: «Люблю». Расскажи им, Джексон, ради бога, о любви. Ни о чем другом не говори. Это единственное, о чем стоит рассказывать. Все на свете – ничто, только и есть, что любовь. Так расскажи им о ней!..»

22 декабря

Марина – Юле

Юленьк! О зимнем солнцестоянии, конечно, помню. Когда-то бабушка Фаина, мама Люси, говорила: если переживу солнцеворот – буду жить дальше, дело пойдет на весну.

Она умерла ровным счетом 21 декабря. И, как это ни удивительно, нашей с тобой Люси не стало на рассвете этого же самого дня – начала солнцестояния. Так что прибывшая ко мне на помощь с Украины девушка ЛЮСЯ, у которой дочка МАРИНА, а у той – дочка ЛЮСЯ… – пробыла с нами всю нашу последнюю ночь – вместе.

Теперь нашей Люсе должно быть легко и свободно.

Завтра мы с ней прощаемся. Я приглашаю тебя в 14.30 в маленький уютный ресторанчик на Каширском шоссе за кинотеатром «Мечта», вход справа – на втором этаже.

Потеряешься – позвони.

Обнимаю!

Марина.

26 декабря

Юля – Марине

Дорогая моя Марина. У меня есть фотография Люси. Эту фотографию Люся торжественно преподнесла мне, вручила в тот день, когда мы ходили вместе на вечер Визбора. Они сидят там втроем с космонавтом Иванченковым, мама с сигаретой, Визбор с гитарой, все так, как и должно быть. Вроде все всегда пишут «на память», когда дарят фотографию, но здесь и сейчас эта надпись, сделанная прошедшим летом в июле, для меня очень важна:

«На память Юличке о Люсе, Юре Визборе и космонавте Иванченкове».

Так эти дорогие мне люди, включая космонавта Иванченкова, остались со мной на маленькой фотографии, врученной мне в Александровском саду, когда все цвело, цветы в корзинках висели на фонарях, и мы гуляли вдоль цветников, сидели на лавочке напротив нашего факультета. И Люся рассказывала мне в том числе, как Марина чуть было не провалилась на вступительных экзаменах, гордо отказавшись от пятерки, потому что не захотела ее получить из рук не понравившегося ей преподавателя.

Я всегда этим дорожила.

И когда вы познакомили меня с Юрой Ананьевым, дрессировщиком медведей, и Юра – да, он блаженствовал, когда рассказывал о вас. Я чувствовала, как он вас любит, когда он водил меня по Уголку Дурова, где вы показывали в экскурсии говорящего ворона, и тот ругался как извозчик, и где вы пили портвейн под грушей. Он буквально вернулся тогда в то время!

А когда мы ехали с семинара, и вы показали мне, где раньше стоял ваш дом в Черемушках, – я почувствовала, Марин, что подсела, ухватилась за борт мусоровоза, который проезжал ночью мимо живого того дома в конце романа «Гений безответной любви», и чем наполнен живой этот дом в Люсиной повести.

Моя дорогая Марина! Берегите себя.

Мама читает Тилю Юрия Коваля.

Мама и пес у меня читают хорошую литературу.

Ваша Юля.

2007 год. Зима

Объем прозы зависит от глубины первого вздоха.

Юрий Коваль

2 января

Москва

Юля – Марине

Милое дело, Марин, дня три побыть в Москве, посмотреть на витрины и огни, а я уж хочу темноты и звезд. Одиночества, но не городского, а как Марик наш воронический хорошо сказал: городские огни вторгаются в тебя без приглашения, а огни друзей издалека в соседней деревне приглашают.

Хочется тишины и печки.

Вы понимаете, что там другая тишина?

3 января

Москва

Марина – Юле

У нас был тихий-тихий Новый год. И был бы еще тише, если бы Лёня, решив нас немного развеселить, не нарядился цыганом, не взял мою гитару и не стал играть.

Я говорю:

– Не колоти по струнам, а то расстроишь.

– А то тебе пять лет назад кто-то настроил, – ответил он, – и ты не знаешь, будет ли оказия в ближайшее время?

– Двадцать пять лет назад мне ее настроил Визбор, – сказала я грустно.

– Хорошо, что не Высоцкий, – вздохнул Лёня.

9 января

Москва

Юля – Марине

Почему-то вспомнила: когда копали картошку, многие выставили во дворы «буржуйки», варили на них картошку молодую (ненужную мелкую) коровам, курам. Почти в каждом дворе, в саду или, вообще, у входной калитки – горит печка. Тут же воду грели на печке в ведрах для коров.

И вот идешь вечером по деревне, – везде огни, если дверцы у печек открыты, и дым из низеньких прокопченных труб. О садовых печках кто заботится?

Я это запомнила в одну из осеней, когда уже холодно, печки светятся огнем и углями в темноте, пахнет картошкой, иногда слышно, как выплескивается, кипя, из чугунка вода на печку.

Нашла открытку Михайловского за 1983 год.

Время года – октябрь.

Фамилия фотографа – Листопадов.

11 января

Москва

Марина – Юле

Рано утром к нам на балкон сел сокол.

Лёня разбудил меня, мы сидели на кровати и смотрели на него.

А он – на нас.

12 января

Москва

Юля – Марине

Моя дорогая Марина. Вот я приеду в деревню к Але, буду носить ей воду, а уеду, и она опять один на один с собой, как каждый, и будет на воду топить снег.

Я выставлю вам все целебные бальзамы, наварю хвои, насушу зверобоя и душицы, Але принесу воды, вы только будьте здоровы и берегите себя.

У меня так многих родственников уже нет, что они у меня все в памяти.

И вы уж, Марина с Лёней, здесь держитесь.

14 января

Москва

Марина – Юле

Какого человека я встретила сегодня в метро – угольно-черного в цилиндре! Белая накрахмаленная рубашка, на шее бант, начищенные до зеркального блеска ботинки, выутюженные брюки.

Чернокожий кудесник прошел по вагону летящей походкой, изящно опираясь на трость-зонт, хотя на дворе январь! Один бухой пассажир не смог скрыть своего восторга, вскочил и с криком: «Ой, турки завоеванные!!!» – стал трясти его руку.

Видела бы ты ослепительную улыбку, которой тот его одарил…

23 января

Москва

Марина – Юле

Получила твои рассказы и бессмертники.

Ты хочешь, чтобы мы двигались к бессмертию?

Сделаем!

31 января

Москва

Юля – Марине

Марина, завтра уже февраль. Помимо просто признания этого космического события, я напоминаю, что вы говорили – хорошо бы взять в издательстве «Шамаек» Юрия Коваля с вашим предисловием. Правильно? Я зайду к ним и принесу, да? (Читай «Банановую хижину» – об отношениях Басё с его учениками!)

1 февраля

Москва

Юля – Марине

Слушайте, Марина, ночами у меня дома раскрываются сосновые и еловые шишки. Вот именно почему-то ночью. Стоит такой треск! Они раскрываются очень красиво. Со скрипом. Как коростели. Они похожи на коростелей, потому что коростели тоже всегда в траве, они не летают.

Коростеля никогда не видно, хотя он кричит у нас вдоль Сороти. Алексей называет его еще «дергач». И шишки – коростели.

Еще они скрипят как лягушки, если раскрывается сразу несколько. Смола у них шоколадная с синевой. Мне кажется, что это шишки секвойи. Или сосны лучистой. Там три сосны были рядом.

Есть звучащие чаши, и есть поющие шишки. Они распускаются как розы. Считайте, что я вам подарила букет сосновых роз.

5 февраля

Москва

Марина – Юле

Спасибо за шишки, за стихи, за коростеля.

Хлещу хвойные бальзамы.

Так что – полное спокойствие и растворение в свете.

8 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Привет, Марин! Приехала в деревню. Слушаю музыку. Вообще-то жизнь здесь у каждого замкнутая и уединенная. Не в смысле закрытости от мира, а в естественности пребывания с собой. Вначале какие-то заботы по дому, шорохи. Но – затопил печку, принес воды, переночевал первый раз, вышел утром, – глядишь, и наладилась гармония.

Я вам говорила, что чувствую свое предназначение и назначение в этом месте, причем поняла это с первого своего появления здесь – в двенадцать лет. Ясно, четко и просто, второй раз приехала уже в двадцать один год – и все случилось.

По уговору, за проживание на усадьбе (о чем и мечтать не могла) должна была подметать дорожки, собирать скошенную траву и чистить ряску в прудах уединения.

Каждый день я выходила с граблями в сад, потом к пруду и собирала скошенную траву и ряску. Пасся на лугу Герман. Повсюду сопровождал меня пес Диван.

А напарником моим был садовник, молчаливый молодой человек. Он косил, я за ним убирала сено, – полдня! – и он молчал. Красивый, высокий, черноглазый. Я не выдержала и спросила имя. Хотя бы имя.

Он помолчал еще немного, отложил косу и ответил:

– Одиссей.

(Как потом выяснилось, Одиссей – чемпион Пушкиногорского района по шахматам!)

11 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Зашла к Алексею. Его мама Нина Алексеевна всегда меня ждет.

Мы с Алексеем много бродили, и в этот раз он показал мне горы, что скрыты в лесу. Когда Алексей говорит – он передает мне то, что должно быть передано, продолжено и запомнено. И это, вы знаете, я всегда чувствую рядом с вами.

Мы видели лисьи норы и вообще очень много следов лисы, зайцев, белок, мышей-полевок. Я гуляла по следам зайцев, сворачивая и останавливаясь, где они.

Потом с заячьей тропы переходила на лисью, шла по следам, а потом и лису увидела вдалеке. Она только мелькнула. Черно-бурая. А рыжих, мне Алексей говорит, – зовут огнёвки. След у лисы, как строчка швейной машинки, ровненько в одну линию. А так во всем лесу только я и зайцы.

Ко мне забегала полевка ночью, я вам писала. Она шуршала на «кухне», в ящике. Я вспомнила рассказ Коваля. Как же я этой мышки испугалась, как вслушивалась напряженно в тишину, в ветер на крыше, в окнах.

Приходил заяц ночью. Рядом со мною ходили снегири.

Или я рядом с ними и за ними.

13 февраля

Москва

Марина – Юле

Юлька, мне показалось, от тебя пришло письмо? Что-то улетело.

Если да – пошли снова.

17 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Кололи на дрова старую сливу в прошлом марте. Аля водила меня по саду, говорила: «Здесь посажу культурную вишню». Я понимала, конечно же, что она имеет в виду, что вишня-то будет не дичок. Но ее слова, интонации – «культурная вишня» – звучали гордо и нежно.

Вынесла «стуло» («тебе нужен стуло?»), так Аля назвала пенек. Под топором разлеталась труха. И когда я поставила одно из невзрачных сливовых поленьев на «стуло», то поняла вдруг, что передо мною взгляд. Попался спил, где ствол расходится на две ветки, и основания этих веток – глаза.

Во взгляде сливы было даже что-то совиное.

Я оглянулась, а на меня смотрели все спилы низких пеньков в саду – открыто и удивленно, – они смотрели в небо, как пролетали над садом гуси.

Сейчас поколола дрова и снова встретила «глаза» дерева. На этот раз это была береза. Колола дрова, потом их складывала. Как я научилась складывать: я складываю, складываю, если вся валится поленница – поднимаю и складываю снова.

Бывает, все уже давно протопилось в печке, а сучковатые полешки дымят. Их выложишь на совок, бежишь на улицу и там засыпаешь снегом. Они шипят и трещат. Случалось, несколько человек выскакивали, неся на вытянутых руках, как кузнецы – оранжевые подковы, совки с горящими головешками. Растапливая, присядешь, и если надо бросить бумагу, календарный или газетный лист, то перед этим его еще раз перечитаешь, хотя уж тысячу раз читал, и лишь потом аккуратно положишь в печку.

20 февраля

Москва

Марина – Юле

Кончается февраль. А я еще не на лыжах.

Спасибо, что ты нашла «Чучу». Это чудная Галя Демыкина. В нее когда-то был влюблен папа. Ее очень любила Люся. А со мной она носилась как курица с яйцом. Теперь ее нет на Земле. А я хочу, чтобы ее опять печатали и читали. Вот мы отнесем «Чучу» в одно маленькое издательство. Заодно и твою рукопись покажем.

24 февраля

Калининград

Марина – Юле

Гуляем с Седовым по Кёнигсбергу.

На выступлении пели с ним Шломо Карлебаха, вернее, я пела – без слов, а Серёга подпевал. Но смысл оставался Шломин:

Может быть, наш мир так печален,

потому что мы сами печальны,

мы затопили его своей печалью…

И пели, пели в упоении, как этот празднующий раввин…

26 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Вот и у нас, в Бугрове, разносятся над снегами и над лесами песни раввина Карлебаха.

Слушаю и всегда вспоминаю, как он, поднимаясь по лестнице на свой концерт, выбрал вас из толпы, обнял и поцеловал. А потом вы с Седовым и с Антоновым – пели и танцевали с ним. Эх, жаль – без меня!

Алексей, когда вспоминает о ком-то, говорит: «на сухой лес вспомянутый». И это значит, что вспомнишь о человеке, и человек этот в памяти твоей вспыхнет, как огонь. «…в печке, – добавил потом Алексей, – с хорошей тягой».

27 февраля

Москва

Марина – Юле

Юлька, мы сегодня с Лёней были на киностудии документальных фильмов – я им через помощницу год назад отправляла твою заявку на фильм про Михайловское.

Отыщи-ка эту заявку, надеюсь, ты ее сохранила?

27 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Ой, а я уже весь энтузиазм растеряла. Мне кажется, ни Аля, ни Алексей не согласятся сниматься. Если вдруг до того дойдет. Уговаривать их – сплошная дипломатия и головная боль.

К тому же официальный заповедник – это и территория, у которой есть охрана, директор, администрация, так просто не придешь и не снимешь. Это я пишу сквозь призму своего романтизма, вы сами говорили, что надо превращать воду в вино, а не наоборот, но заповедник как организация и структура, которой, если делать фильм, не минуешь, весьма мрачна.

Еще я вам просто скажу, Марин, да вы это и так знаете, что я могу почувствовать себя тревожно. Когда – не знаю. И тогда уже все непредсказуемо и одно к одному…

28 февраля

Москва

Марина – Юле

Чувствовать себя тревожно, Юлька, нам совсем незачем. Куда лучше – чистым и необъятным простором, по которому плывет себе облако тревоги, но кого это волнует? Как учит нас преподобный Джалал ад-дин Руми:

Если ты хочешь того, что видимая реальность

может дать, ты – наемный работник.

Если хочешь невидимый мир,

то не живешь в истине.

Оба желания нелепы,

но ты будешь прощен за забвение

того, что на самом деле ты хочешь

приводящую в смятение радость любви.

2007 год. Весна

Однажды во время медитации я услышал шум, будто между собой дерутся два буйвола. Однако поблизости не было никаких буйволов. А просто рядом со мной боролись два муравья. Как только я их увидел, шум утих.

Преподобный Шэн-янь

Ночь с 28 февраля на 1 марта

Юля – Марине,

лыжнице и фигуристке, накануне прощания с зимой

Как я понимаю, вы обычно катаетесь на катке в Сокольниках или Парке культуры, и Седов бежит рядом по колдобинам?

А теперь – представьте: искрящийся и звенящий на солнце Маленец с чистым льдом или припорошенный хорошим крупяным снегом. Иногда лунки, но они «зарастают» быстро. Лунок мало. Над лунками разложены еловые ветки, они прикрывают и обозначают жерлицы, поставленные на щук.

На берегу – красивейший куст калины, можно подъехать и поесть. Калина сладкая (все после мороза). Небо синее, бирюзовое и высокое. Освещены солнцем сосны. Иногда две-три вороны в небе, и вы – одна. На огромном и чистом льду на озере (над этим озером в августе барражируют аисты, тренируя свое потомство к перелету).

Главное, переступить закраинку – непосредственно лед у берега. Он иногда трещал, оседал, когда мы ходили. И в детстве Алексей иногда вот именно в этих местах проваливался плашмя. Там неглубоко, но холодно.

По льду Маленца ходил Пушкин. А по льду Петровского озера раньше так вообще – подводы с конями. А вы знаете, что по Сороти до войны ходили пассажирские катерки? Было очень большое движение.

Так что представим картину: бежит кругами Седов, идет Пушкин, и Марина между луночек и лисьих троп на коньках (лисы подбегают смотреть, не оставит ли какой рыболов хлебушек).

Я действительно на льду Маленца о вас подумала. На этом я вас больше попустительски не отвлекаю. Все.

5 марта

Переделкино

Марина – Юле

Я в Переделкине, туман, лес, лыжи под дождем!

11 марта

Бугрово

Юля – Марине

Марина, пью по утрам березовый сок.

«Сок берешь? – все спрашивал меня Алексей. – А есть у тебя знакомая береза?» Ведь здесь у каждого старожила своя береза. А у меня березы знакомой не было, мне посоветовал ее Алексей и дал лоток, сделанный из колышка от палатки, для сбора сока.

Я прихожу за соком утром, а мороз! «У Барсика с мороза усы объиневши», – так мне говорила Аля. Посмотришь – правда: трава вся в инее, травинки – как разбросанные усы…

За ночь набирается бутылка сока, а Алексей: «Это что! Мы за ночь и ведро набирали!»

Земля, Марин, под моей березой спрессована из сухого мха и прошлогоднего чабреца, и догадаться, где идет сок, просто – по лимонницам…

В одно из утр, когда я пришла за соком, сок замерз. Береза, бутылка – все в сосульках. Сосульки свешивались, «текли» по стволу, просвечивало сквозь них солнце. Трудно было поверить, что это сок. Я его отламывала и складывала. Потом он таял.

Все мы напробовались сока, наугощались. Внутри у каждого из нас уже по своей березе, а соберемся и – как березовая роща. А в Алексее еще и немного клена. Он успел попить и кленовый сок.

14 марта

Бугрово

Юля – Марине

Хочу с вами поделиться, пока будете переобувать лыжные ботинки на домашние тапочки.

Один год аисты прилетели рано, еще в начале апреля, а в середине марта, когда я увидела цапель, пошел снег. В саду на подтаявшем снегу одиноко стоял пчелиный улей, очерченный и обозначенный капелью.

Цапли кричали, ветер раскачивал их гнезда в соснах. Снег потихонечку таял, отступал.

И еще, когда они прилетели рано, пожгли траву какие-то дураки, земля вся выжженная была. И вот по этой черной земле, по гари – иногда ступая по снегу – шагал аист.

Черные с белым крылья, красный клюв…

21 марта

Бугрово

Юля – Марине

Читаю старых китайцев. Очень нравится.

Такие, например, строчки:

Летящий гусь отразится на поверхности замерзшего пруда. Улетит гусь, и на льду не останется его тени.

Прежде чем любоваться журавлями и наблюдать за рыбами, сначала обрети в себе покой.

Отрешись от мыслей, обрети покой – и ты будешь плыть вместе с облаками в небе, очищаться от пыли под дождем, радоваться, слушая пение птиц, и прозревать свое естество, созерцая опадающие цветы.

Я вам писала, как в марте (я вам писала!) ветер носил скорлупки вылупившихся птенцов?

В крапинку, голубые. По всем дорогам.

И дворники подметали их.

Легкие хрупкие скорлупки.

20 марта

Москва

Марина – Юле

Да-да! Старые китайцы – то, что нужно – с их журавлями, рыбами, летящими гусями, замерзшими озерами, прозретым естеством и фотографом Листопадовым.

23 марта

Бугрово

Юля – Марине

Ходили с Алексеем на лед, на тот самый лед Маленца, где доверенные люди, кому он откроется, видели Пушкина (а меня он позвал в окно в апреле).

Бревна в доме у Алексея проконопачены мхом и глиной, бревна старые, снаружи набиты гвозди – вешать сумки. Сколько раз я приходила сюда и сумки вешала. И вдруг мне Алексей говорит, что дом их пропитан медом. Три года у него жили пчелы. Залетел рой, поднырнув в щели между бревнами. Рой перелетел через Сороть из соседней деревни Дедовцы, еще Алексей и его соседи отслеживали пчелиный полет: к кому?..

Пчелы поселились – и на первый взгляд ничего: в комнате обшивка, обои, но за стенами и над потолком – жизнь… Они сушат мед, вентилируют, создают потоки теплого воздуха, дом прогревался пчелиным гулом. Дотронешься до стены – жужжат. И Алексей прослушивал свои стены.

Если первые годы жужжание напоминало гудение одинокой лампочки, то потом Алексей и мама могли уже различать голоса: басы… Казалось, что мед уже проступал сквозь стены, как в сухой бане смола от жара. Пьешь чай, и только поддевай ложкой…

Потом случился пчелиный мор. Между черным и белым потолком Алексей набрал тогда ведро вкусного и густого меда. Дом пропитался медом и воском, утеплен им (поэтому Алексей и переманил зимовавших у меня бабочек – медовые бревна слаще и светятся красноватым цветом, как свежий мед, или как настоянные в лужах листья осенью).

А стволы яблонь, лип настолько все обросли лишайниками, что, когда, проходя, похлопываешь по стволам деревья – они мягкие от этого войлока – и кажется, что это спины коней. Корявые, изогнутые стволы, на них – как у птицы или у солдата – жетоны с порядковыми номерами: «507»…

Улетят снегири – прилетят скворцы. Я поеду в деревню еще обязательно в апреле, на весь апрель, и буду рассказывать моей Марине все – от первого аиста и гуся до подснежника. До той минуты и с той минуты, когда начнет звенеть лед на Сороти.

25 марта

Москва

Марина – Юле

Вернулась из лесов, где снова обрела глубокое дыхание.

Знаешь главную заповедь йога? В любой ситуации: сделать вдох. Причем никаких оговорок: скажем, вдруг ты окажешься под водой? Продвинутые народы древних цивилизаций обитали и под водой тоже, имели перепонки и специальный нос – с клапаном!

Двадцать раз прокатилась на лыжах – к всеобщему удивлению.

Ведь снег давно стаял.

Снег был еще,

когда я на гору поднялся.

Но съехать я уже не смог…*

27 марта

Бугрово

Юля – Марине

Представьте, в Михайловском снежное поле, солнце, ветер, снег, кусочки трав из-под снега золотые. И СИНЯЯ[1] -СИНЯЯ река, ну а на ней, Марина, – и это, конечно, божественный подарок! – лебеди. Вначале я увидела трех на льду. Корочка льда очень тонкая, особенно там, где лед соединяется с водой, и я подумала, что по ту сторону льда отражались черные лапы лебедей, как маленькие птичьи ласты.

Лебеди грелись на солнце, нежились. Иногда и ныряли, и уходили под воду, и на воде тогда оставались только пятки. Я успела их снять, но спугнула, и они, разогнавшись (на снимке видно, как летят брызги из-под лап, и они отталкиваются от воды ногами, каждый шаг на воде обозначен воронкой, углублением), – поднялись и опустились уже на озеро, оно как раз соединяется с рекой, а там были другие лебеди, всего двенадцать. На них не хватило батареек. Но все равно, вы представьте: солнце, снег, снежное поле у реки с травой, небо, синяя-синяя река, и на синей воде – лебеди.

28 марта

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Лед

потемнел,

пропитался

водой, но

следы

рыбаков еще

прочитываются…

1 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Ледовую крошку

прибило к берегу,

и она

покачивалась

на волнах

с хрустальным

звоном.

15 апреля

Москва

Марина – Юле

Выступала на чудодейственном фестивале «Преображение» в Сокольниках, где в равных пропорциях были представлены православные старцы, суфии, даосы, киники, учителя всех видов и мастей, ведающие тайны райского блаженства. Раскинули шатер, там наливали молодильный чай. Все молодели прямо на глазах. А какой-то младенец столь вожделенно тянулся к заварочному чайнику, что кто-то крикнул:

– Этому больше не наливать!

Танцевала вокруг фонтана с бандой оголтелых черных барабанщиков, натуральных негров из Центральной Африки. Если бы не собачий холод, праздник удался бы на славу.

А вчера мне звонил из Парижа Лёшка Зайцев, поэт и кулинар. Он так обрадовался, что я ему обрадовалась, хотя мы с ним не общались лет пятнадцать, что сказал:

«Знаешь, у меня полгода будет полдома свободно. Это в двух шагах от Триумфальной арки! Приезжай? Поживи у меня?» А закончил наш разговор волнующей фразой: «Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЖДУ».

Вот и я тебя тоже жду!

Марина.

20 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Зашла к Алексею, а его мама качалась в гамаке из рыболовных сетей, натянутых между березами. За спиной у нее дрова – от ветра. В гамаке Нина Алексеевна качается и зимой. Как она говорит, «над сугробом». А осенью листва упадет, – далеко видно, даже мышкующую внизу по полям лису.

Я ей что-то рассказала (наверно, важное). «Сейчас запишу», – говорит, и стала водить пальцем по ладони.

Нина Алексеевна еще помнит, как ее качал на ноге прадедушка, который мальчиком видел Пушкина в 1825-26 годах. Деду Николаю было тогда сто пять лет, а Нине Алексеевне два года. Деду Николаю говорили и объясняли: «это Нинка», а он, то ли уже плохо слышал, то ли плохо уже произносил, но он говорил вместо «Нинка» всегда «Минка».

Другой ее прадед – по маме – Ефим тоже видел Пушкина. А дочка Ефима, прабабушка Алексея моего, Матрена, помнила сына Пушкина, Григория Александровича, он жил в Михайловском где-то в середине девятнадцатого века.

Сто пять лет прожила и соседка деда Николая Акулина Скоропостижная (это ее фамилия по мужу), дочка знаменитейшего в округе михайловского попа Шкоды, с которым Пушкин любил выпивать и которому заказал службу в церкви за упокой Байрона. О Байроне, увидев его на портрете, поп сказал, что тот «красив, как девка».

А в соседней деревне у нас сейчас живет баба Саша, ей сто лет. Я спросила ее недавно о родителях, и она мне ответила:

– Мама была Анютка, а папа Иван Филиппыч.

Всех соседей своих, а им сейчас по семьдесят и семьдесят пять лет, она вынянчила. А сейчас в теплый день они рядком сидят на одной скамейке.

Это к вашей притче о молодильном чае.

Так и среди этих людей я себя чувствую младенцем.

25 апреля

Ханой

Марина – Юле

Hanoy – skazochney, gigantskie derevyi vishe oblakov. Na dgonke hodily v Kitayskoe more – ostrova skali i tumani…

Obnimayu!

26 апреля

Москва

Юля – Марине

Марина, пока вы во Вьетнаме, в Абхазии решили открыть музей Даура Зантарии.

Помню первую нашу встречу с Дауром. Вы жарили котлету, у Даура была аджика и какие-то гости из Абхазии.

Тогда мне Даур сказал о вас:

– Она не научит тебя ничему конкретному! Она научит тебя улыбаться, как ты уже умеешь, но не знаешь об этом.

Не знаю, по какой вы тропе сейчас идете, наверное, Хо Ши Мина?

28 апреля

Холонг

Марина – Юле

Zholtoe more – zelenoe,

v tumane tonut ostrova, ni solnca, ni luni –

potustoronniy mir.

Nedeliyu tam boltalis.

Obnimayu!

10 мая

Москва

Юля – Марине

Привет, привет – ждала, ждала, дождалась!

Пока вас не было, содрала обои и покрасила стены, даже написала иероглифы (все-таки родственники у меня китаисты), так что интересно было заняться каллиграфией.

Вынесла холодильник, чтобы не думать больше, чем его наполнять. Зато теперь я все быстро ем, это дисциплинирует. А то холодильник – какая-то нагрузка. Отныне ценю все холодное. Что добавляет радости.

12 мая

Норильск

Марина – Юле

Тогда тебя должно порадовать, что сразу после Ханоя с его сорокаградусной жарой я очутилась за Полярным кругом. Пурга, заледенелые дороги, тундра.

От гостиницы до культурного центра, где проходит фестиваль, мимо роддома с надписями на асфальте: «Спасибо за день, спасибо за ночь, спасибо за сына и за дочь!!!» – минут семь пешком, но такой свищет ветер ледяной, что мы заказываем такси.

Секунда! И ты на месте.

Долго летели над тундрой. Снега, снега, редкие деревца… Девушка Инна, организатор фестиваля и музыкант, рассказала мне – вдруг ее поманила Тундра. Внезапно Инна почувствовала ее властный зов. Вызвала такси, выехала за город, вечер, небо ясное, звездное, она в пальтеце, вязаной шапочке. Сказала таксисту – за мной сюда… через час.

– Я здесь подожду, – предложил таксист.

– Нет, – Инна говорит. – Уезжайте. Я хочу побыть одна.

Водитель отъехал и, слава богу, остался в поле зрения.

Стоит она посреди Тундры. Переживание, конечно, мощнейшее.

Через пять минут продрогла, аж вся заиндевела. Кинулась к машине. И они в молчании поехали в Норильск. Ни он, ни она за всю дорогу не проронили ни слова.

2007 год. Лето

Отрешаясь от всего, учитесь медленно дышать. Тогда вы познаете реальность, безграничную в своем источнике, поскольку в ней отсутствуют твердые, абсолютные и независимые сущности, и нет никаких границ и пределов взаимному проникновению вещей.

Басё

7 июня

Бугрово

Юля – Марине

Что я тут делаю, Марин? Очень важное дело! Выкашиваем Савкину горку – с Алексеем, и Алексей мне сказал, что длина лезвия у косы измеряется кулаками. Мы померили. У Алексея коса в восемь кулаков, у меня в шесть.

Кулаки его, а не мои, Марина.

Алексей покосит, и давай играть на губной гармошке (я кошу). А он смотрит на облака, все смотрит, смотрит, смотрит (я кошу).

– Да разве же можно, – он мне расслабленно говорит, – когда плывут облака, работать?

Рыбаки выкашивают протоку.

Всплывают водоросли, их уносит течением, как рубашки лебедей из крапивы в сказке Андерсена.

Недаром Алексей говорит, что у хорошего косаря коса, как щука, ныряет.

Но мы в воде еще не косили.

Пока еще.

25 июня

Уваровка

Марина – Юле

Юлька, привет! Спасибо за подарки и поздравления!

Помнишь, Люся мне говорила:

– Мариночка! Лёва тебя благодарит за кусочек торта, он его растянул на четыре раза. А я тебя очень благодарю за твои кости и кожи рыб!

Вдруг мне в Уваровку прилетел sms:

«S dnem rozhdeniya, dorogaya Marina!

Dalay Lama»

Как говорили в старых романах – кровь бросилась ей в лицо, тектоническая плита ушла из-под ног, сердце учащенно забилось. Я подняла голову и увидела в саду Лёню, лежащего на раскладушке с демонической улыбкой.

И все поняла.

14 июля

Бугрово

Юля – Марине

Иду, Марин, полевой дорогой, а она вся гудящая от пчел.

Радуга за радугой, ветер, солнце, мотыльки синие из-под ног выскальзывают, пух от одуванчиков медленно-медленно летит с горы.

Цветущая у нас сейчас трава овсяница, а она красная (особенно если смотреть издалека), и волны красной травы в полях, Марина.

P.S. А еще мятлик, смолянка, лисохвост, щучка, тимьян блошиный, камнеломка, ястребинка, пырей собачий… Ой-ой-ой! Нашла определитель растений, сейчас читаю.

Привет всем!

5 августа

Бугрово

Юля – Марине

На Савкиной горке Алексей посадил золотые шары, с горы золотые шары тянутся к звездам. На Савкиной горке я впервые увидела звездопад, звезды любят падать на Савкину горку. На Савкиной горке провожает закаты пес Диван.

Все в чабреце, Марин, сейчас здесь один чабрец. Не собираем чабрец, а дышим им.

На аллее старинных лип вечером, на знаменитой аллее Керн, по гравию в тумане ходят аисты.

Аля сегодня рассказала, что жил у них Федя Легковой («А почему легковой? – спросила я. – У него что, легковая машина?» – «Легковой, – она объяснила мне, – потому что он выпивал легко»), и вот этот Федя однажды ударил аиста. А аист – добрая, культурная птица, сказала Аля. И у Феди потом рука болела.

У нас часто можно в полях увидеть аиста.

С аистом пропалывают грядки в огороде.

Идешь в магазин по полю – аист идет с тобой. Идешь обратно – и он шагает обратно же (не из магазина, с поля). И за день это вообще может быть единственный твой попутчик.

11 августа

Бугрово

Юля – Марине

Моя дорогая Марина! Хожу в вашей черной вельветовой куртке, причем, стоит также заметить, – уже десять лет! С третьего курса универа.

Написала три рассказа. Объем, как вы говорите, щадящий…

Ваша Юля.

AT TACHMENT

Бессмертники

Тетя Маша принесла в корзине цыплят-трехдневок, вынимала по одному и выпускала на стол – погреться.

Мы на этом столе чистим рыбу – красноперок и окуней, чистим грибы – подольховики и маслята. Перебираем смородину. Сушим шиповник.

Простой такой стол – из досок, перекошенный, подбитый гвоздями, заросший лопухами и конским щавелем, ну стол как стол.

А цыплята шагали и набирались тепла, желтого, как пух бессмертника.

Комаров

Каждый вечер еду на Сороть на велосипеде. Разгонюсь! Когда гоню по шоссе, со стороны полей у стожков обязательно мелькнут аисты на вечерней охоте. На Сороти уже никто не купается, и никого нет. Слышно только коров, их загоняют домой под вечер. Сосны на Савкиной горке все багряные от заката. И теплая в теплой летней реке вода.

Один раз я купалась под мельницей недалеко от усадьбы (там есть ветряная мельница) и повстречала цыганку. Она курила (такая красная пачка «Примы») и рыбачила. Ни лески, ни поплавков не видно, но разрешила мне искупаться.

А в Зимарях, и я там тоже купаюсь, это старинная деревня, живет такой Сергей Комаров, и я к нему захожу иногда попить воды. Родниковой. Он угощает. А на ведре у него гвоздиком выбито аккуратно: «Комаров».

Ссора

Мы грабили с Алей сено, ворошили, Маша увидела нас на другом конце поля и кричит: «Неправильно грабите!»

Вспыхнул скандал. Поссорились с Машей, и Аля, расстроенная, в сердцах:

– Да я лучше поговорю с помидором!»

А потом они поругались, на каком расстоянии сажать капусту.

– Если на маленьком расстоянии, капуста и будет маленькая – «шамки», – сказала Маша.

– А если на большом, то капуста вымахает и будет «хряпа», – сказала Аля.

– Ты, Маша, уже ничего не помнишь, – сказала Аля. – К тебе приходили, огурцы прорядили, ты и рада была.

– Приходил полухей какой-то, – ответила Маша. – Огурцы после него не росли.

– Огурцы надо сажать, – сказала Маша, – когда зацветет третий венчик у калины. Торкнул семечки в землю – и через грядку поцеловаться, чтобы огурцы были сладкие.

13 августа

Москва

Марина – Юле

Читаю, сердце радуется!

Пиши, пиши – пока хочется, говорил мне Яша Аким.

Первое лето в Уваровке без Люси. А тут все ждет ее, будто она уехала на зиму и вернется, и мы с ней снова будем здесь, как на орбитальной космической станции. Ее ботиночки, галошики, тапочки, сапожки, валенки, плитки электрические – ни одну не выбросила за тридцать лет – величайшая ценность! – состарившиеся запыленные игрушки для маленького Серёжи: малый бильярд, баскетбол в миниатюре, фехтовальные принадлежности, шпаги, серсо, бадминтон, резиновый Чиполлино с котомкой, солдатики, тевтонские рыцари…

Фотографии под стеклом – домашний иконостас, образа, Псалтирь, в который Люсиной рукой, отчетливым почерком красивым, чтобы мы разобрали, вписаны молитвы на сон грядущий, на пробуждение, и молитва святого Франциска: «Господи, удостой меня быть орудием мира Твоего! Чтобы я вносил веру туда, где сомневаются, надежду туда, где отчаиваются, любовь, где ненавидят, свет – во тьму. Удостой утешать, а не ждать утешения, понимать, а не ждать понимания, любить, а не ждать любви…» Плюс еще приписка карандашом: «Раз ты увидишь, что дом мой рушится – ступай и отстрой его. Иисус Христос».

Ночные рубашечки, кофточки, пахнущие ею, шелковое платье в хризантему… Подсвечники из коряг, сделанные руками двоюродного брата – летчика дяди Лёши, настольные лампы ее собственного изобретения, под кроватью высохшие стебли мяты, красивые бутылки из-под наливок, которые нам Лёня приносил со станции в счастливые времена, и мы привечались на славу, рябиновая, клюквенная, брусничная…

И, наконец, записка:

«СКОРО БУДУ».

15 августа

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Закатное

золото на заборе

надо мной, марина

сейчас надо

мной на высоте

дерева в парке

пролетел аист.

И вы

под его

крылом

18 августа

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Спугнула

одновременно

цаплю и аиста.

Как же так?

Вот как они

осторожны

19 августа

Бугрово

Юля – Марине

Марин, мы в плену у яблок. Яблоки окружили нас. Яблоки повсюду: на подоконниках, на крылечках, в лодках. По яблокам мы ходим, яблоками хрустим, яблоки лопаем, что есть сил. Яблоки печем, мочим и сушим. Фёдор Иваныч, муж тети Нины, придумал добавлять сушеное яблочко в табачок – для аромата.

Яблоки осыпаются с деревьев и шлепают, как бобры хвостами, по днищам лодок. Как будто бы деревья сейчас встряхнулись от осенних дождей, и яблоки разметало, как брызги. Яблоки раскалываются на лету и пропитывают яблочным соком землю.

Ели яблоки, и вдруг пришла тетя Маша. От яблок отказалась, села рядышком на ступеньку, говорит: «А у вас ведь яблони перед крыльцом растут!»

Мы встрепенулись, заволновались: «Какие яблони?!» – «Вы яблоки грызете, семечки разбрасываете – вот они и проросли!»

Глядим – и правда…

30 августа

Бугрово

Юля – Марине

Опять мы с лимонницей вдвоем идем по пригретым тропам, я и бабочка. Лимонницы согревают дом, я всегда зимою и осенью об этом помню. И не только лимонницы, но и павлиний глаз. Заберутся меж бревен на зиму, и дом, утепленный бабочками! А весной много видела, как они разлетаются из старых бань, где тоже, по видимости, зимовали. Бани к этому времени уже заросшие одуванчиками по окна, а из дверей навстречу весеннему солнцу, в яблоневые, елки-палки, цветущие сады, – бабочки!

На тропинке задела ежа…

2007 год. Осень – начало зимы

Один человек наелся черешни с червяками, и внутри у него вывелись бабочки. С тех пор, когда он разговаривал, у него изо рта вылетали бабочки, поэтому – что бы он ни говорил – люди попадали под его обаяние.

Но потом у него бабочки кончились, и когда ему предлагали поесть черешни, он спрашивал:

– А она свежая?

– Ну, конечно, свежая, вкусная.

– Не-не, – отвечал он, – я такую не люблю…

Леонид Тишков

5 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Возле реки видела овец. Казалось бы, как обычно. И только потом, приглядевшись, поняла – на спинах у них сидят скворцы. По два, по три скворца на спине, на головах и возле ушей. Скворцы бегали по овечьим спинам, не стеснялись. Но большинство дремали и грелись в овечьей шерсти, как чайки на волнах. Овцы стояли спокойно, неподвижно. Но иногда почему-то срывались с места, скворцы взлетали, делали в небе мягкий круг и к тому времени, когда овцы опять замирали, возвращались.

Пастуха, Марина, не отличить от художника. Сидит на раскладном стульчике и смотрит. Ничем себя не развлекает и не отвлекает, не читает. Если коровы или овцы передвинулись, он пересаживается за ними. Это все. А так – сидит в поле на раскладном стульчике.

…И это одна из профессий, которую мне хотелось бы освоить.

9 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: закат как

большой

осенний лист

над моей

мариной

11 октября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: мама

в савкине

качается в

гамаке ест

яблоки.

в лодке

холодно

15 октября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: дорогая

моя марина!

ОНИ ЛЕТЯТ

видела

сегодня два

клина

17 октября

Москва

Юля – Марине

С Алексеем возвращались с рыбалки. Размыты очертания берегов, туман, холодная и скользкая рыба в садке забьется, чернеет, как Голова из поэмы «Руслан и Людмила», Савкина горка.

Завтра в Москву.

20 октября

Москва

Марина – Юле

Юлька! Спасибо за компанию в день пушкинского Царскосельского и Люсиного лицеев. Ох, как бы понравилось Люсе все, что творилось в ее «Капцовке». Она туда приходила дважды в год – в мае и 19 октября. В прошлом году в День Победы Люся отправилась туда в последний раз. И я впервые сопроводила ее. Она с печалью оглядела пришедших выпускников-ветеранов, их было так мало. Каждый – бриллиант. Взять хотя бы педагога Леонида Мильграма, который так понравился тебе вчера. «Война, репрессии, профиль (пятый пункт), неудавшийся первый брак… за восемьдесят пять лет много чего было», – рассказывал он о себе, влюбленно поглядывая на свою красавицу-жену.

Люся нас познакомила.

– Качественный продукт, – он сказал. – Но у вашей дочери есть один недостаток – это написано на физиономии: моральная устойчивость.

– Пыль в глаза пускает! – мгновенно ответила Люся.

Ты, может быть, уже в пути, – тогда счастливо добраться, обнимаю, благодарю, огромный привет Але, Алексею и всем твоим.

29 октября

Москва

Юля – Марине

Марин, завтра уже уеду в свои поля на просторы к соснам, реке, животным, птицам. И мне хочется вам оставить побольше присутствия своего.

Итак, осенью 2007 года Марина получает в подарок:

бруснику лист – заваривать так же как чернику (залить кипятком и дать настояться в термосе. Полезно очень!)

мед липовый – светлый

мед лесной-луговой – потемнее (с полей и лугов Михайловского) клюкву (уже пересыпанную сахаром) – можно сразу есть, можно добавлять в чай или просто налить кипяток, размешивать – пить и фотографии, чтобы представить осень, которая и дарит Марине эти подарки.

3 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Моя дорогая Марина! Спасибо за нашу прогулку под теплым дождем по Тверскому бульвару, за кофе с мороженным, за крышу дома Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, за Москву, которую нельзя не любить, если на нее смотришь вашими глазами.

А я опять в деревне. Аля принесла с огорода кочаны, выложила на стол из корзины, и тут же запахло дождем, хрустким капустным соком, кочерыжкой. Мы точили ножи для капусты, длинные, с чуть поржавевшими, как от лимонной кислоты, лезвиеми. Готово ли, проверяла Аля, щупая острие указательным пальцем. Из сеней потягивал сквознячок, по углам пылали янтарные тыквы, под яблоней в опустевшем саду были свалены старые, никому не нужные летние доски, осиновый, изогнутый дугою горбыль.

Законопачивали окна на зиму, вставляли вторые рамы. Вдруг Аля выбежала во двор, схватила охапку листьев и разбросала по подоконнику. Для красоты у нас всегда оставляют листья, ветки вереска и багульника, декоративные тыквы (полосатые), оранжевые фонарики от физалиса, листья брусники, мох (чтобы окна в мороз не запотевали). По подоконнику видно, как человек провел лето, чего достиг. И только потом вставляется вторая, зимняя, рама, ее подколачивают гвоздиками.

Маша законопатила оконные щели варежками.

Казалось, будто кто-то изнутри дома приложил ладони к стеклу.

Я говорю с Москвой, Аля и Маша молчат и слушают. Шагающий спутник в небе к нам ближе, чем Москва.

Теперь буду в декабре – приеду к маме на елку!

12 ноября

Ханты-Мансийск

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

Выступаю в Ханты-Мансийске.

За мной перебежками следуют повсюду какие-то сумеречные тетушки из министерства образования, наводят тень на плетень и наступают на горло песне моей про туманные дали, пути-дороги и вечные странствия человека на этой прекрасной Земле.

Они завозят тебя в дальний поселок, откуда не знаешь, как выбраться, если послать их, например, к чертовой матери, берут за горло и требуют подписки, что я не стану соблазнять малых сих рассказами про «заграничные горы» (это о моих путешествиях в Горную Индию и Высокие Гималаи, восхождении на гору Фудзи, мечте о Мак-Кинли, Килиманджаро, Тянь-Шане, Памире, и, не приведи господи, о Кордильерах…).

Я человек жизнерадостный, вольный, и вдруг такая назойливая опека! Так что на сей раз Ханты-Мансийск вышел нахохленный.

То ли дело – лет двадцать тому назад! Когда представители коренных народов жаловались на свою судьбу, я спросила:

– Чем мы, писатели, можем вам помочь?

На что мне серьезно ответили:

– А вы родите нам одного ханта и одного манси!

14 декабря

Москва

Юля – Марине

Марин, привет! Кое-что между нами.

Ездила готовить для мамы подарки, у нее в конце декабря день рождения. Но речь не об этом. Просто хочу вам сказать, что помню наш с вами разговор в декабре прошлого года. Вы тогда еще раз напомнили мне радоваться тому, что на свете есть мама, просто – что она есть – и беречь.

Я, Марина, очень люблю свою маму. И люблю вас.

Об этом, собственно, и письмо.

И это наша мощная тайна.

2008 год. Зима

– О, Тимарх, о чем ты хочешь спросить?

– Обо всем, разве не все удивительно?

Плутарх

2 января

Москва

Марина – Юле

Юлька, радость моя, испеченный тобою хлеб теперь все вспоминают, звонят, изумляются – какой он был вкусный и сиятельный. Не пропало ни крошки!

Диски слушаю, вдыхаю бодрящие пары апельсинового масла.

Согласись, книга про лицей расцвела с воспоминаниями нашей Люси. И как хорошо, что нашлись фотографии ее одноклассников, с выпускного вечера ушедших на войну, которые она приготовила, да не успела отнести.

А главное – мы с тобой выбрали невероятный камень! Теперь вся наша семья подкидывает мне денег, чтобы я могла расплатиться с каменотесами. Я это отмечаю, торжественно объявляю благодарности, воспеваю.

Наконец, отец Лев сказал:

– В общем, на другой стороне памятника давайте увековечим имена вкладчиков и суммы, чтобы Люся знала, кто сколько сдал!

5 января

Москва

Юля – Марине

Марин, я надеюсь, что Лёве Люсин камень понравился, вы все уладили с мастером, и камень благополучно займет свое место на земле.

А мне, в этот пока еще не определившийся с дождем или снегом Новый год захотелось вас порадовать. Это не подражание Басё, а мое ему посвящение. Таких рассказов будет несколько. Уже придумала название для всех: «Внутри каштана».

AT TACHMENT

Шаг

Цветок мокугэ

У дороги лошадь сжевала

Мимоходом.

Басё

Если весной, когда мы только распахивали поле сажать картошку, с нами ходили галки, налетевшие на свежего червячка, то осенью, в конце сентября, когда мы перепахивали картошку, уже выкопанную (просто ходишь и собираешь остатки), на грядки высыпали и безумно носились курицы.

А мы, тетя Нина, Аля и я, медленно бредем взад-вперед, пока перепахивается поле. У каждой из нас по ведру. Заметил картошку, бросил. Пересекаясь, немногословно переговариваемся или обмениваемся простым и понятным для любого уже уставшего человека взглядом: «надоело…».

Так иногда ненадолго поднимешь взгляд на багряные по окраине поля клены. И хочется до них дойти, да нельзя (грядка туда не тянется). Идешь, идешь – и отхлынешь. И как звук, отбивающий такт и ритм нашего движения, шага, прогрохочет в ведре картошка.

С нами конь. Он идет аккуратно, очень мягко. Он украшение и заводила в этом «танце». И если к плугу налипает земля, то конюх сдергивает ее сапогом. Конь ждет. Ручки у плуга гладкие, как у коляски или велосипеда.

А плуг как огромный консервный нож, только сейчас не вскрывал, а, перепахивая, закрывал, приготавливая к зиме, землю.

Кожаные ремни у подпруг скрипят, лошадь шагает ровно и спокойно, и так же спокойно, ритмично, «хрум-хрум» жует траву, которую успевает сорвать, мотнув головой, по краю поля.

Конюх предложил мне походить с плугом. Так, попробовать. Плуг тяжелый, но лошадь все сделает сама, ты только держи эти ручки прямо. Лошадь шагает (и будет шагать) прямо, со мной или без меня, не вдавливая, а как бы даже уравнивая шагом землю.

Когда я взялась за плуг, все как-то оживились, взбодрились. Конюх вышел покурить в сад. Монотонное хождение прерывалось. Я сбивалась с шага, плуг зарывался. Или же проскальзывал по земле, а лошадь шла и шла. Потом обернулась на меня, поискала глазами конюха (на которого не оборачивался вообще, потому что тот был послушен и шагал ровно), и по ее безмолвному решению он вернулся.

Это произошло очень быстро, и про мое вмешательство все забыли. Опять зашагали ровно, еще строже, чем до этого.

А когда мы высыпали картошку сушиться, лошадь, волоча за собою плуг, равнодушно пошла уже на другое поле.

16 января

Москва

Марина – Юле

Ночью позвонил Лев – давление, сердцебиение, я выскочила на улицу, голосую, остановился разболтанный жигуль с затемненными окнами. И мне приветливо распахнуло дверь такое лицо кавказской национальности, что я сразу решила: это заколдованное чудище из «Аленького цветочка». Естественно, так оно и было. Золотой человек, тридцать три несчастья, всю дорогу мы с ним вели задушевный разговор, расставались – даже денег не хотел брать.

Когда Льву стало лучше, он спросил благодушно:

– Как же ты доехала, боже мой? У метро стояли машины с шашечками и зелеными огоньками? А водители курили на улице, и можно было выбрать любого?

– Ну, не любого, – я ответила, спуская его с небес на землю, – но выбор, конечно, был.

Рассказ твой очень хорош – целая поэма! Молодец.

2 февраля

Москва

Юля – Марине

Звонила «Марикам», моим друзьям на Ворониче (Марик с Олей). На Ворониче поля белые. Река немного замерзла у берега, а там, где течение, – нет. Озера замерзли. Но каждую зиму отчаянные рыбаки весело проваливаются по пояс.

Я уже писала, что коты гуляют по льдинам, просят у рыбаков окуньков. Марики глядят из окна на поле. Может, там сейчас бегает лиса. Закат на Ворониче, когда вся гора, весь склон красным освещен солнцем. Мороз. Снегири прилетят наверно (или уже прилетели). Я не спрашивала.

Заборы в снегу и инее. Под снегом и из-под снега листья брусники. Сосны, сосны, так много сосен. Ходить хорошо, но в марте увидела следы кабанов с кабанчиками, а я была глубоко в лесу, кабанов не видно, только следы, такие маленькие, вроде подковок, и какой-то холодок и жар внутри меня пробежал. Сразу адреналин, суета, как будто меня уже едят все.

Хотя лису, мне Алексей говорит, волнения больше, если встретишь. Лисы бегают обычно вдоль Маленца. Один раз я встретила лису на дороге, и мы посмотрели друг на друга. Разошлись.

5 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Марин, помните, я писала про настойку на спирту из сирени для суставов, которую посоветовала Але сделать Тася из Щавелей. Аля сделала, и я ее сейчас растирала. Прихожу и растираю каждый день.

Пол-литровая банка спирта, а в ней грозди белой сирени.

Вначале банку открыла – от спирта дух (деревенская самогонка, самый серьезный вариант). Стала растирать и чувствую, что действительно цветущей сиренью пахнет.

Чистый запах белой сирени. Выхожу от Али, луна, вечер, снег. Руки пахнут сиренью.

А моя Аля мне говорила:

– Приедешь в марте, и тогда еще хрён будем есть с тобой (именно хрён!!!). Хрён тоже полезен!

И я думаю, что «хрён» окончательно решит все мои духовно-интеллектуальные проблемы!

11 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Об Алиных котах и об Але рассказывать можно бесконечно. «Мне с ними – семнадцать лет, – говорит она. – Поругаю их, и помиримся. Зимою с кем мне поговорить? А тут лопочем…»

Зимой коты ложатся перед открытой заслонкой греться. Выходят, входят, приподнимая дверцу погреба, всю ночь. Гремят крышками чугунов на печке. Воруют перья, которыми Аля, нежно водя по тесту, мажет разогретым сливочным маслом пироги. Для этого есть маленькое гусиное перо, а большим пером – почти крылом! – Аля чистит печку, дымоходы.

Печка белая, побелили, и перо белое (после копоти, правда, стало черным). Накидала на печку можжевельника (смолистый дух) и приглашает кошку Катьку ложиться рядом: «А ну-ка, Катька, занимаем с тобой плацкарт!» Легли и выглядывают обе из-за можжевеловых веток, глаза горят.

Аля то отчитывает Катьку: «Как ты дошла до такого вобраза жизни?!», то утешает: «Посыпальница моя!» «Посыпальница» – потому что они спят вместе. За большие зеленые глаза Аля поддразнивает Катьку «стрекозой». «Золотинка», «ведьмовка моя» – о Катьке.

Коты опрокинули ей рассаду перцев, она плакала. Успокоилась и тут же говорит: «Вот умру, и отнесите меня к моим котам, в черемуху…»

С соседкой Ниной смотрят все сериалы: «Кармелиту», «Никогда не говори никогда». Переживают и обсуждают любую новость: «Он к ней, как самовар, присмолился…» (про любовь). Послушный человек – «послухмяный», спокойный – «рахманный». Нина говорит:

– У меня послухмяная кошка Зина, я ей конфету дам.

Котята, родившиеся под зиму, – «листопадники». Ныряют, пролезают в дом, устраиваются лежать у кастрюль, у ведер с водой и в сковородках. И Аля жалеет всех.

Миски приходящим котам – по всему дому. А изначально живут у нее кот Барсик и кошка Катька.

«Мой Барсик», «Барс», как Аля с нежностью его называет, «сынок мой, ай-яй-яй, сынок». Он же у нее и «святой» и «апостол», холеный, толстый. Как говорит уже тетя Маша про него – «поганик». И добавляет свое загадочное – «полухей».

Катька и Барсик ревнуют друг друга к Але. «Поговорю с одним, – недавно она мне рассказывала, – тут же восстание у другого!» «А как погода хорошая, то все в походе».

Когда кормит, Аля им говорит: «Ешьте, волки хмурые мои, генералы!»

15 февраля

Москва

Марина – Юле

Браво, браво, отлично, так держать!

18 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Тогда продолжаю – о котах.

Алексей тоже весь окружен котами. Но только если Аля из-за котов суетится и переживает, чем их накормить и как угодить, то за Алексеем его коты ходят с почтением, уважением и замирают у его ног, когда он сидит на лавочке или на ступеньках крыльца, – как ученики вокруг мастера.

Они идут за ним на рыбалку, и от рыбацкой удачи часто зависит, будет им еда или нет. Размер улова Алексей определяет аппетитом котов: «котам не хватит», значит, наловил мало.

Коты сопровождают Алексея, рядом со следами его огромных валенок маленькие следы котов. И у меня такое чувство, что длина пройденного ими пути – кто докуда Алексея проводил – Пушок до калитки, Фунтик до ивы, Васька до середины – влияет на распределение добычи.

Алексей спускается к Сороти, и коты отсоединяются, как стартовые ступени космического корабля. Последней поворачивает к дому Муська, самая преданная, она ему на рыбалке в холода спину греет.

Но уходит Муська, и Алексей остается один перед открытым пространством Сороти.

Я, приезжая, присоединяюсь к котам. Сидим с Алексеем невдалеке от Савкиной горки, и коты разложены перед нами, как сад камней.

Опаздываю к обеду – Аля укутывает все в одеяло для тепла (про суп, завернутый в телогрейку: «суп одет»). Укроп в супе связан ниткой.

И коты пристраиваются лежать к сверткам.

Укутанная еда вкуснее.

19 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Посылаю вам что-то вроде повести, Марин.

Все недостатки здесь – мои.

Все, что вы найдете здесь хорошего, – ваше.

О моем отношении к вам вы знаете.

Даже без всяких текстов.

Но если я еще и доставлю вам немного радости…

Пока поделила на главы.

Но, в общем, готова к тому, чтобы все шло одним потоком, с мягким водоразделом отступов.

Приветы всем!

Называется «Смородина и аккордеон».

25 февраля

Петропавловск-Камчатск

Марина – Юле

Юлька! Это замечательные вещи, очень насыщенные, ароматные, похожие на тот островок Михайловского, уложенный мне в картонную коробку, – с листьями, мхами, сосновой шишкой, пушкинским сахаром и его же стихами.

Соображения у меня такие: жанр, в котором ты работаешь, – лодка Алексея. Не баржа и не корабль. Он не может вместить того груза, который ты, по художнической щедрости, туда закладываешь. Поэтому – абсолютный шедевр – про котов. Также и с пчелами. И бабочками.

«Дрова» перетяжелила образами. Что они в поленнице «лежат, как святые», – достаточно, не надо потом: «очеловеченные».

Каратэ и кимоно – слишком. К чему сравнивать все со всем, это ж ведь изюминка – метафора. На ней не получится, оттолкнувшись от берега, – пуститься в серьезное плавание, это не паром, а кленовый лист осенний.

Паром или мост – это сюжет. История. Именно рассказывая ИСТОРИЮ, мы – то там, то тут, как бисеринки или блестки – роняем метафору.

История вообще имеет ни с чем несравнимую силу, а звуки, запахи, краски – наша палитра, кисточки, мастихины – инструменты, которыми мы работаем.

Потом: не стоит, сооружая рассказ, простодушно раскрывать карты: мол, вот, у меня в дневнике такие записи. Вворачивай, пускай в дело, к чему «шить белыми нитками», когда это узелки с исподу.

И – воздуха, воздуха! Прореди, как морковку!

Я в городе Петропавловске-Камчатске. И предо мной курится Аввачинский вулкан.

Обнимаю – твой Везувий.

2008 год. Весна

Единственное средство от любви – любить еще больше.

Генри Дэвид Торо

3 марта

Бугрово

Юля – Марине

Алексей, конечно, вскружил мне голову!

Гитара его – завод Перхушково, и струны для нее он сделал сам из проводов немецкого телефонного кабеля (с войны). Вот гитара! Алексей хорошо играет на ней, не то, что я. На стене блесны, латунные, тяжелые, медные. Во дворике на столе кувшин с букетами по временам года: летом – донник.

Перебираем струны и блесны…

Алексей берет гитару, поет:

Помнишь ли, милая,

Ветви тенистые,

Ивы над самым прудом.

Там, где струились

Ручьи серебристые,

Там, где мы были вдвоем…

А Валентин Анатольевич, художник с поляны Поэзии, любит романсы Смольяниновой, как она поет «Троечка мчится…» очень-очень тоненьким голоском. Еще ему нравится песня «Ах, боже мой, что делает любовь…», которую Смольянинова пела так, как ее научили бабушки. Например, она вместо «кусты сирени» произносила «кюсты», и тогда получалась строчка: «среди кюстов сиреневых полей…».

Ты молод был, и я красой сияла,

Я думала, ты вечно будешь мой.

Но все прошло, любовь наша увяла,

Ты разлюбил и стал совсем чужой…

Между этими строчками – моя жизнь.

7 марта

Бугрово

Юля – Марине

Марин! Планирую март пожить здесь – встретить весну. Посмотреть, как уходит лед, ручьи, половодье, оттепель, оттаявшие круги у деревьев.

Немного пугают вечера. Я ведь живу как настоящий отшельник – одна во всем доме. К Але хожу только в гости. А так – слушаю шебуршание котов на чердаке (если это коты, господи).

Очень я любила и люблю ночные прогулки по деревне. Я и из Савкина возвращалась поздно, в темноте. Но когда снег, все видно. Обиде ть меня, вы не волнуйтесь, Марин, тут никто не обидит, ведь я Пушкин (ну или, по крайней мере, Антон Дельвиг – и главное, что барон!). Снег то приходил, то таял. И ночью сегодня – легкий и тихий снег. Тишина абсолютная. Светит луна. Березы. Звезды. Иди себе и иди. И я хожу в безрукавке стеганой. И также иду сейчас, неся всю мою любовь – Марине, которую ждет еще мед, музыка, фотографии и много солнца.

10 марта

Бугрово

Юля – Марине

Чего-то вдруг захотелось, чтобы прозвучал голос нашего Марциса, его интонация. И я решила вам прислать кусочек из старых писем, в них слышится его голос, этого охламона, который все-таки очень, очень сердечно меня расстроил.

Авторская орфография и пунктуация сохранены:

«…Сегодня вечером буду уже в Ливерпуле, сам не уверен где именно это, но буду. Не писал еще за вчерашний день – заснул, предательски заснул.

У моего отца есть лодка, там и весла есть, но я предпочитаю моторчиком, хотя в прошлом году веслами все работал, но моторчиком, как сама понимаешь, быстрее.

Поеду теперь бабушку навестить. Сейчас сяду на отцовский велик и поеду, минут 14 ехать и буду уже у бабушки – через мост, через лес, мимо железнодорожной станции и окажусь прямо у бабушки. Если свернуть на лево, то окажусь в дендрологическом парке, хотя я и не уверен, что слово это пишется именно так».

«…Юля, Ну что Тебе сказать? Что я приехал! Это и так видно из почтовой марки, которая торчит сбоку этого письма. Сегодня я видел сосны, они пробегали вдоль нашей аллеи. Ведь Тебе небезызвестно, что живу я на Березовой аллее и сосны тут редкость.

Бабушка испекла мне всего вкусного. В четверг поеду обратно. Что еще Тебе рассказать?! Пойду-ка почищу зубы, Ты ведь не против? Твой М., город Уогре».

14 марта

Москва

Марина – Юле

Везет нам, Юлька, на удивительных типов, причудливых экземпляров. А что потом тоскуешь по ним, чертям, «всю-ю жизнь, не отходя от две-ери…», так сами виноваты, свистуньи, – потеряли осознанность. В то время как искусство жизни – это воспарить и отпустить. Потому что никто никогда никуда не девается, они – это мы, а мир вокруг – наше собственное творение, как зеркало и отражение, океан и волны.

Помнишь, Дон Хуан у Кастанеды:

«Мы не объекты, а чистое осознание, не имеющее ни плотности, ни границ. Представление о плотном мире лишь облегчает наше путешествие по земле, это описание, созданное нами для удобства, но не более. Однако наш разум забывает об этом, и мы заключаем себя в заколдованный круг, из которого редко вырываемся в течение жизни».

Обнимаем тебя – и я, и Дон Хуан, и наш вероломный Марцис, который нас любит и помнит, сукин сын.

17 марта

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня встретила Алексея, спросила: как рыбалка? И он ответил мне: все уже, опоздала, лед «в рюмку» (то есть начал таять).

А тает лед незаметно, вытягиваясь, как рюмка – почему и «в рюмку» – у стеклодува под водой.

Алексей показывал мне на льдины, говорил: «Здесь ершей ловил, и место зовут – Ерши, а вот любимый залив Сиротка…»

Галки, черные конькобежцы, с криком накручивали в небе круг, а Алексей на озере, пока лед еще не сошел, сидел у лунки.

Галки просверливали в небе круг, а Алексей на озере – лунку.

Лед уходил с Петровского озера в тот день, когда, над озером же, возвращаясь после зимы, летели гуси…

25 марта

Бугрово

Юля – Марине

Марина, я обязательно буду вам писать и присылать сообщения о птицах и подснежниках, о синих печеночницах, белых ветреницах, о ручьях… Мне это очень и очень важно. Я за этим и еду, чтобы писать Марине. Как зацветут ветреницы или печеночницы под тенью леса, под елками, такие будут островки, островки.

Когда я буду греться на скамеечках и на лавочках или на досках сцены на поляне Поэзии, на огромнейшей этой поляне, совсем одна, рядом только пасутся кони, я буду вам писать, под небом с легкими облаками.

Обязательно напишу про березовый сок, уже выложила на полочку колышек от палатки, который я использовала для сока прошлой весной (колышек мне дал Алексей).

Будьте здоровы и не забывайте каждую минуту чувствовать весну.

2 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Видимо, как реакция, Марин, на сумрачные дни, мне сегодня настойчиво и упорно снились сосны. Причем даже не мои, не михайловские. А из сочинского дендрария. Я их запомнила средним кадром – огромную покатую гору, на ней рощу секвойи и лучистых сосен поникших.

Держусь за шишку как за источник солнца. По шишкам скучаю, Марин, даже больше, чем по морю. Я ведь подружилась со многими деревьями в дендрарии. А подружиться с деревом это все равно что с человеком, мы с вами знаем. И я не то чтобы скучаю, а просто с жаром сейчас вспоминаю их.

Но соснам михайловским я не изменила в Сочи. И, обнимая секвойи, была верна всем своим. В комнату нанесла веток сосны, ели. У меня топилась печка. И Марик с Олей, когда пришли ко мне в гости, похвалили, так хорошо у меня в доме пахло. Печкой, дымом сосновым и мокрыми, оттаявшими от мороза, ветками.

Наверное, все это в Москве – мечта.

Большой привет Лёне, Льву Борисовичу, Люсе и ее камню.

И дереву всех деревьев – вашему.

(А мой вариант – конечно, хвойный).

Ну, пока!

9 апреля

Москва

Марина – Юле

О чем ты говоришь! Конечно, мечта!

Недавно Льву соседка Роза, грузинка (их семья продает цветы у метро), принесла прекрасные белые хризантемы. Лев сердечно благодарил, поставил цветы в воду, вдруг очень сильно запахло пластмассой, и мы обнаружили, что они искусственные.

А я как раз собиралась к врачу.

Лев говорит:

– Возьми, подари ему мой букет.

– А если он поймет, что эти цветы неживые до того как я уйду?

– Отвечай: «Вы что, спятили? Сами вы неживые!»

Так что, прими, Юлька, тоже приветы от нашей семейки, которая тебя помнит и любит.

11 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Обедали – в

окно наблюдали

снегирей. Дятел

прилетел, когда уже

пили чай с

бубликами

и медом.

12 апреля

Юля – Марине

Sms: Сижу на

пенечке на

солнце у дома

в безрукавке

и пью чай с

клюквой. Снег

искрится.

21 апреля

Москва

Марина – Юле

А разве снегири еще не улетели в зимние края?..

Юлька! Мне выдали приглашение на обертонное пение тибетских монахов монастыря Гьюдмед в честь Белой Тары, божества долголетия. Я сразу вспомнила, как по дороге к Яше Акиму всегда покупала для него в аптечном киоске «Долголет».

А на обратном пути – для сеттера Лакки – в том же киоске – «Нестарин».

Вот так и ты – со своими букетами бессмертника!..

«Жизнь стоит того, чтобы ее длить!» – говорила Люся.

23 апреля

Москва

Марина – Юле

Да-а, это было мощное бдение. Молебен на полтора часа.

Припоминаю, припоминаю в прошлых жизнях эту компанию в красно-желтом, со всеми их символами вечности, трубами, гребнями, колоколами, их грозный рык клекочущий, хриплый устрашающий рев белых раковин, сырые каменные стены, а в храмовом дверном проеме – жесткая трава, приземистое деревце почти без листьев, горы, небо, орел (как без орла?). И эти слова моления об освобождении от смерти ради бессмертия:

Ом трйамбакам йаджамахе

Сугандхим пушти вардханам

Урварукамива бандханан

Мритйор мукшийа мамритат.

Потом, окрыленная, гуляла по Тверской – одна. Думаю, что это в городе – пустошь? Оказалось – глубокая ночь.

29 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Все солнцем уже обжито, Марина, цветут нарциссы, тюльпаны, одуванчики.

А вечером огни деревень, где живут друзья.

Помните, в «Планете людей» Экзюпери готовился к первому перелету и вместе с другом Анри Гийоме, опытным летчиком, изучал карту маршрута? Гийоме отмечал на карте то, чем пренебрегают обычно составители карт, но что важно для ночного пилота: три апельсиновых дерева на краю поля, затерявшейся в траве ручеек, дом на горе – и окна этого дома всегда готовы помочь летчикам огнями.

Крышу дома Марик покрыл типографскими листами, там набран текст. Листы ему достались случайно. Не выбрасывать же! И он покрыл ими крышу. Листов много.

Так что ночным пилотам, если кто пролетит над домом, будет виден не только свет из окон, но и книги: «Евгений Онегин» Пушкина…

Лети, читай…

30 апреля

Мышкин

Марина – Юле

Уплыла на теплоходе «Александр Грибоедов» в город Мышкин.

1 мая

Бугрово

Юля – Марине

Вы что? Нет такого города. Есть город Шишкин, Пушкин, и Кошкин.

4 мая

Углич Марина – Юле

Есть такой город! Юлька!

Господи, корабль, солнце – майская зелень берегов, Волга, звезды.

Столько замыслов бурлит в организме!

5 мая

Бугрово

Юля – Марине

А я, Марин, пошла гулять и встретила по дороге конюха, он говорит: «садись», я поехала, куда он повез, потому что мне вообще особенно никуда не надо было.

Цветет черемуха, и мы задеваем ее головой с телеги.

Все.

5 мая

Москва

Марина – Юле

Продутая волжскими ветрами, слегла с температурой.

Послезавтра – Таганрог.

7 мая

Таганрог

Марина – Юле

Море плещется предо мной, тихое Азовское море. И супергерой Таганрога Чехов (в ресторане «Три сестры» подают антрекот под названием «Дядя Ваня») с укором глядит на меня: публично призналась, что в детстве терпеть не могла новеллу про Ваньку Жукова…

10 мая

Таганрог

Марина – Юле

С каждого выступления приношу охапки роз.

Всю кровать уставила ведрами роз и делаю вид, что я примадонна. Тем более, у меня в номере на окнах от потолка до пола ниспадают волнами бордовые атласные портьеры.

Правда, из крана течет опресненная морская вода, пить которую строго воспрещается (только сейчас увидела объявление!), а я-то ее глушу вне всякой меры – чай завариваю, кофе, хотя солоноватый привкус и одуванчиковый цвет давно вселяют в меня подозрение.

С Артуром Гиваргизовым гуляем вечерами по набережной, ходили в домик Чехова, обмениваемся твоими sms-ками.

Передаю ему слово.

Артур:

Юля, ты не представляешь, какое удовольствие читать твои заметки! Не представляешь – точно. Это нужен контраст. Можно, конечно, тебе для контраста посмотреть телевизор, но лучше не надо. Хотел написать, что стиль твоих заметок… А потом решил, что о стиле-то не думаешь, не замечаешь, когда читаешь, т. е. когда не замечаешь – высший пилотаж. Мы ведь не думаем с тобой о стиле, когда выходим и идем домой по дороге «под светом луны или звезд или просто по серости, туману». Просто идем. Вот тебе флорентийские велосипеды, они живут своей личной жизнью. Это я в ноябре был во Флоренции. И в Венеции. В Венеции я свалился в канал, в одежде, с рюкзаком. Артур.

13 мая

Бугрово

Юля – Марине

Марина! Вы, флорентийские велосипеды, розы, море и Артур! Какая это живописная картина.

Я жила в доме художников, и когда они уезжали, мне оставляли краски, холсты, этюдник. Я гордилась. Одна деталь: меня никто не принимал за художника – все за электрика! Будто бы иду чинить провода. А этюдник – мой деревянный ящик.

Картины стали приходить сами: мы с Алексеем в лодке осенью на озере, когда летят журавли. Это был журавлиный день, ловить было уже почти невозможно, мы побросали удочки. Один за одним летели клинья. Лодку кружило, леска запутывалась в траве.

Выпутывая ее, мы опускали руки в воду по локоть.

Вода была теплой, а рукава тяжелые.

2008 год. Лето

То, что я понял, – прекрасно, из этого я заключаю, что и остальное, чего я не понял, – тоже прекрасно.

Сократ

1 июня

Москва

Марина – Юле

Последние приготовления, чтобы установить Люсе наш с тобой неимоверный камень. Нигде в мире, клянусь тебе, я не видела такого живого сильного камня: гранатовый, багряный, с золотистыми прожилками, волнистый, с бугорками и впадинами, можно сказать, клубящийся, и это гранит!

Вспомнила, как Люся водила меня на кладбище – присматривать ей памятник. Ходит беззаботно, себе памятник приглядывает, и эпитафию уже сочинила. В стихотворной форме.

Я говорю:

– Учти, я не собираюсь никаких стихотворений туда помещать.

– А тебя никто не спрашивает! – она ответила своевольно. – Все сама сочиню, напишу, нарисую, тебе останется только дату поставить.

Но ничто не задело тогда струн нашего сердца.

А тут мигом возникло притяжение. Хорошо, я была не одна, и ты подтвердила, что камень – тот самый, какой искала Люся – с душой, судьбой, что наша встреча не случайна.

3 июня

Москва

Марина – Юле

…Ни свет ни заря вскочили с Нинкой, наделали бутербродов с колбасой, взяли «пол-литру», картошки, огурцов и – на Ваганьково.

Тучи, того гляди, ливанет. А соловьи заливаются! Ветер сырой, напоенный запахами свежей листвы, температура – семь градусов тепла – вот тебе начало июня! И не прошло четырех-пяти часов, прибыли три богатыря: Дима, Славик и Рома.

Камень, уже с фотографией (Люся в зимнем саду, красавица!) и металлической дощечкой (стихотворением) ребята сняли с машины, положили в красное войлочное одеяло, взялись втроем за углы и понесли.

Мы с Нинкой от волнения то и дело прикладывались к бутылке. Но когда они опустили камень на постамент, то прямо залюбовались все.

Дима, Славик и Рома отказались принять на грудь, они на работе не пьют. Тогда я им выдала сухим пайком – бутерброды, четвертинку, картошку с чесночком и укропом, малосольные огурцы. Мы их проводили, слегка озолотили, а сами допили коньяк и запели победную ликующую песню.

15 июня

Бугрово

Юля – Марине

Слушаю весь день музыку, Марин. Очень-очень старый блюз и старых-старых негров. Какие-то уж совсем архивные записи. С шумом, треском. Марик говорит, этих негров будто бы только-только оторвали от бака, мусорного, в котором или около которого они спали, укрывшись «уолл-стрит джорнал» или «нью-йорк таймс». Там и гитара, и банджо, раздолбанное фортепьяно и губная гармошка. А главное, счастливейшие, хрипатые голоса певцов с такими низкими тембрами, сказывается, ничего не поделаешь, образ жизни – и выпито, и выкурено было немало. Но – сквозь треск старой записи – они обрушивают на нас свое страстное жизнелюбие.

Я понимаю, за что вы их любите, Марин.

21 июня

Бугрово

Юля – Марине

Я вам уже говорила, Марина, что Марик построил дом. До этого они жили на старой турбазе на Ворониче. Когда вы со школой ходили по Сороти и Великой на байдарках, уж точно жили там.

Теперь у Марика есть камин, настоящий, такой, как у золотоискателей и трапперов Старого Света – сложенный им из фактурного шероховатого кирпича. Разжечь его очень просто, два-три полена, немного щепок, одна спичка, и огонь занялся. Тяга! В центре комнаты стоит ясень, подпирает потолок. А крыша покрыта листами из типографии издательства Академии наук в Питере, и там не только Пушкин, но и отрывки из Бхагават-Гиты – это помимо лингвистических, космических, прозорливых философских и просто научных книг, энциклопедий, свидетельств и открытий. Крыша большая, хватит места и Гегелю, и Шопенгауэру, Вернадскому и Капице.

Сидим, слушаем негров, глядя в огонь. Над нами древнейшие тексты из Ригведы, звучит старый добрый блюз под настоянную на ветке дуба или калгане самогонку. Вот это зрелище. Огромнейшая бутыль, и ветка дуба или корень калгана – уже мореные в настоявшейся до красноты водке.

Мы, было, увлеклись этим напитком, и теперь как дубовые бочки изнутри. Такого запаса дуба, калгана; зубровки нет, практически, уже ни в каком человеке. А в нас – есть.

Я немножечко потеряла нить рассказа.

А может быть, оно и верно.

Желаю вам сейчас хорошей тяги и жара кирпичей, потому что, когда ты можешь приложить руку к кирпичу, и он горячий, это прекрасно.

Ну, пока!

7 июля

Москва

Марина – Юле

Я даже опьянела от твоего письма, – таким от него веет благородным духом поддатых трапперов и золотоискателей.

Смотри-ка, наступили теплые деньки, но – ветер треплет, заполаскивает, развеивает меня по миру, и возникает смутное ощущение, что мы и впрямь – чистое бытие и осознанное блаженство, о котором твердит нам Карл Ренц.

А вот и моя новая любовь – Тони Парсонс:

«Эта жизненность – ничто, которое суть все. Это просто жизнь, которая происходит. Она не происходит с кем-то конкретно. Да, случается целый ряд явлений в свободном полете. Но все, что есть, – это жизнь. Все, что есть, – бытие. Нет никого, у кого бы оно было или его не было. Есть лишь одно бытие. Нет ничего другого. Нет никого, кто бы всем этим управлял. Нет никакой судьбы, нет никакого Бога, нет никакого плана, нет никакого сценария, некуда идти, так как существует лишь безвременное бытие. Оно живое и сочное, невероятно привлекательное – та жизненность, которая находится в этом теле прямо сейчас. Чистое бытие, чистая жизненность. Это все. Конец истории. Вы теперь можете идти домой… если, конечно, вы заплатили…:)»

Вот какой у нас с тобой веселый Парсонс.

И какой у нас с тобой бушует ветер.

11 июля

Бугрово

Юля – Марине

Обратила внимание, Марин, на жизнь тазов.

Ночью ветры гудят в тазах, разбросанных в саду, как в поющих чашах.

И такие они живые, что мне захотелось вам о них рассказать.

В общем, слушайте.

ATTACHMENT

Тазы

Ураган.

Слушаю – дождь по тазу стучит.

Ночная тьма.

Басё

Вначале этого эпиграфа не было, и рассказ был просто про одуванчики. Но потом я выследила, уловила меняющуюся по временам года жизнь тазов.

О них спотыкаешься. Они валяются под деревьями, врастают в землю.

В кастрюлях Аля выносит рассаду, из чайников на улице поливает цветы. У Али так разбросано и посеяно уже несколько старых чайников. Дождевая вода в них наберется, почернеет – чайники без крышек. И так же открыто с распахнутыми объятьями лежат под кустом тазы. В них тоже все опадает. Опавшие лепестки пионов летом у Али набирались в таз, подвяливались и становились похожими на очистки белых грибов.

У Марика в тазу остывало одуванчиковое варенье, яркое! В таком же тазу до этого у него лежала глина. В тазиках под вишнею белая, в тазиках под липами красная. Глина повсюду во дворе. Глиняная пыль на столах, сандалии в глине, вы помните, я вам говорила, что Марик художник-керамист.

Осенью, когда в тазы опадали листья, застывали, Марик эту глину с отпечатками листьев обжигал. Листья сгорали, но отпечатывались на глине: рябина, клен… Таким же образом он сохранил и обжег отпечаток ноги своего кота Банзая.

Мягкую, как сметана, глину перед заливкой Марик помешивает суповым половником. И половником же, зачерпнув, разливает по гипсовым формам.

Так рождаются колокольчики.

Чтобы сварить кастрюлю варенья, надо собрать как минимум два килограмма одуванчиков. Встать рано, пока цветки еще не совсем раскрылись. Колени и руки желтые, в пыльце… И желтыми после варенья остаются кастрюли. Он долго потом не сходит, этот цвет, травяной и луговой запах.

Роза, корова Али, любила сочные одуванчики. Даже молоко от них было желтым.

Аля варит мне борщ из ревеня. И постоянно за обедом, начиная с весны (а у нее у первой все всегда поспевает), начинает меня готовить: «Вот, погоди, редис будем есть! Вот, погоди, огурцы, перцы…»

Чай Аля заваривает в кастрюле. Кастрюля черная, прокопченная, хотя была раньше желтой – не от одуванчиков, такой цвет. Травы висят над печкой, и, заваривая, Аля срывает их не глядя.

Снимет с огня кастрюлю, принесет, и когда начнет разливать, то кастрюля подрагивает, как и ее рука. Чай проливается, но руки жара уже не чувствуют, настолько они натружены. И этими руками, когда я уже уехала, Аля приняла от Розы теленка.

Она ждала его весь ноябрь. Как раз было очень холодно. Ночью по нескольку раз вставала, накидывала на халат пальто, выходила проверять, как там Роза.

А вечером грела ноги. Песком, прокаленным на сковородке в печке. Опустит ноги – как будто летом, в июле, в сосновой хвое. Мешок песка на такой случай тут есть у каждого.

Лето переходит из таза в таз, тазы его подхватывают – то лепестки в них, то одуванчиковое варенье, то глина. И так до зимы – когда в тазах, помимо песка, уже хранятся и щепки на растопку.

10 августа

Уваровка

Марина – Юле

Это у тебя ХАЙБУН, Юлька, натуральный ХАЙБУН – помесь прозы и поэзии.

Лёшка Зайцев говорит:

– Больше всего в прозе я люблю поэзию.

Присоединяюсь.

Очень ты меня порадовала своими тазами.

Тут не грех вспомнить Дон Кихота, скачущего с тазом на голове и копьем наперевес.

Отлично, уж ты мне поверь. Это я тебе как первый прозаик на деревне Уваровка говорю: молодец.

23 августа

Бугрово

Юля – Марине

Марин, когда-то, когда мы шли по реке Ковже и дул фордевинд (а это ветер в корму – для сухопутных), старпом Валера, пусть недолго, но разрешал мне стоять у румпеля. И он объяснял, напевая про Стеньку Разина и персидскую княжну: «Ты запомни! Стрежень – это фарватер!»

Я запомнила. И всегда теперь помню о Марине, в чьем фарватере, как маленькая плоскодоночка, держусь.

2008 год. Осень – начало зимы

Невозможно открыть новые земли, не потеряв на долгое время из виду берег.

Андре Жид

3 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Давно вам собиралась рассказать, Марина, про Валентина Анатольевича.

Дело в том, что при Гейченко на поляне Поэзии была почта. Потом почту выселили, но пока не снесли, поселился там Валентин Анатольевич.

У Валентина Анатольевича на поляне Поэзии ночью свет, он выжигает по дереву в мастерской, а из окна – дымок смолистый. Придешь к нему вечером: открытое окно, поляна Поэзии вся в тумане, и в этом тумане тихо, как вечерний холодок от реки, поднимаются, разносятся эхом «Времена года» Чайковского, Вивальди…

Художник Валентин Анатольевич ест салат, в нем листья от одуванчиков, кислица.

Он ест и молодые побеги сосен, и грибы, которые называет «пицица», вообще, их не каждый заметит, а если заметит, то, пожалуй, еще и пнет ногой. Аля их бережно зовет «попрошонки». Как будто бы они даже просят, чтобы их взяли и заметили.

Весной Валентин Анатольевич собирал и сушил черемуху. «Зверобой и тысячелистник – это он мне рассказывал, только зимой завариваю, а черемуховый цвет – храню. Первого марта его достану, заварю, он задышит, расправит листья – за окном метель, дворники устали от снега – а у меня черемуха горячая, и та весна (Марин!!!) переходит в эту…»

Вместо стульев у Валентина Анатольевича – пеньки, стол – срез старой пушкинской ели (она помнила Пушкина), ложки чайные – можжевеловые. Нож сделан из пружины от патефона. Острый.

Как художник он давно отошел от красок. Лишь собирает кору, березовую, ольховую, осиновую.

– Да кора сама по себе, – он говорит, – картина!

Но, Марина, большая ошибка спутать Валентина Анатольевича с Петей Быстровым, еще одним художником заповедника. Кресло для вас мы делаем не с Валентином Анатольевичем, как вы, наверное, подумали, а с Петей Быстровым.

Впрочем, о Пете я расскажу вам завтра, а то умираю – спать хочу.

5 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Если Валентин Анатольевич просто собирает мхи, коряги, лишайники, трутовики и кору старых поваленных деревьев, развешивая это все по дому, то Петя делает из веток мебель, в стиле, как он говорит, «робинзон крузо».

У него из веток кровать (огромная и широкая кровать, из толстых веток), шкафы, столы, этажерки, вешалки (вешалки это самое простое), ручки для дверей и стулья.

Из веток сооружается каркас, а дальше импровизация – спинка кровати, спинка стула. Все это крепится на саморезах. Украшается трутовиками, если что. И корой Валентина Анатольевича. Ценится сам материал – ольха, осина, береза. То есть дерево. Чтоб оно под рукою. Его воздействие на все чувства – осязание, нюх и слух: когда сидишь в кресле, оно поскрипывает. Короче, сказка «Три медведя»: кровать медведя, стол, табуретки, миски…

Петя меня привлекал как мастер. Я очень увлеклась его мебелью, а Петя решил, что им. У нас начался плотницкий роман. Столярные и токарные свидания. Чуть ли не месяц каждый день я ходила к нему в мастерскую, как на работу, а это не близкий путь, и мы делали мебель.

Я поставила себе цель: три стула, два кресла, табуретки. У меня было все по плану. Петю это, конечно, удивляло, но виду не подавал. Вместо цветов дарил мне саморезы (это такие завинчивающиеся гвозди) в кульках – по двести-триста граммов.

Мы целовались – один раз (за все производственное время). Марик с Олей вручили мне молоток с надписью «Юлька, колоти!» Пошли разговоры.

Нас с Петей почти поженили, а я с целеустремленностью самореза делала стулья. И только стулья.

Вот так родилась идея соорудить для вас кресло. Идея фикс. И притащить вам его из леса. Чтобы весь лес (с волками, косулями и зайцами, дождями, грибами, мхом, брусникой) был у вас всегда под рукой. И я.

7 сентября

Москва

Марина – Юле

Юлька! Бабье лето…

Прямо с утра тянет голосить в ванне:

Я кружу напропалую

С самой ветреной из женщин…

Я давно искал такую –

И не больше и не меньше!..

Кстати, Есенин толковый был парень, умный, грустный, глубокий. Читаю его письма, и совсем другой вырисовывается образ. Когда-нибудь и наши с тобой письма кто-то почитает и подумает: какая Юля Говорова все-таки талантливая писательница, а Маринка Москвина – в точности такая балда, как мы и предполагали.

10 сентября

Москва

Марина – Юле

Сегодня на берегу Москва-реки ученица Раджнеша, Захира, устраивала суфийское кружение – с юбками и всеми делами. Седов час кружил без остановки под живые барабаны. И, как говорится, ни в одном глазу.

А я уж потом, когда все отгремело и отбарабанило, робко затопталась на пятачке. И вдруг такое пошло кружение – и с такой радостью. САМО! Пустота и тишина внутри, а снаружи крутился весь этот придуманный мною мир!

Юлька, оказалось, круженье – волшебная штука. Остановиться уже не могла, только покрикивала на Седова, чтобы он от меня ни на шаг и ловил, когда буду падать в реку.

Вот так. Такие новости.

Как продвигается мое кресло?

21 сентября

Бугрово

Юля – Марине

С креслом дела такие. Оно готово.

На ножки, подлокотники и на каркас пошла осина. Сиденье, Марин, задумано широким, чтоб можно было забраться с ногами – тут и чай под рукой, и шерстяные носки висят на ветке. А кора – «картина» Валентина Анатольевича на спинке кресла, любимая им береза. Там и птицы, летящий снег, кибитка, еле-еле видна, далеко-далеко, в метель. Кромка леса и снег. Заборы, калитка, люди вдалеке. Наклоненные ветки зимних лип. Стожки, речная осока. Все это можно увидеть на коре и вообще на стволах деревьев. Журавли в небе (на осине обычно хорошо). Кору – картины Валентина Анатольевича – Петя придумал вешать на спинки кресел. Как будто прислонился к дереву. Сидя в этом кресле, можно вообще исчезнуть. «Уйти» в лес. Сидел-сидел человек на кресле – нет его!

Опора, ствол дерева и место для ночного пилота.

Теперь оставалось вынести его из леса.

Это было нелегко. Я шла, останавливалась, садилась. Шла по лесу, и мое кресло сливалось с лесом. Сидела в кресле из веток среди веток. Диковато конечно, когда я сидела на кресле в просеке в лесу.

Но абсолютно в Петином стиле.

Потому что в такой же глухомани, куда и не каждый грибник зайдет, он поставил памятник поэзии и русскому языку. В лесу. Глушь, лоси и косули ходят. А он припер откуда-то огромный валун, красивую табличку выгравировал, все буквы золотой краской. Падают листья, засыпают этот его валун. Зато памятник – в лесу.

И у себя же в лесу на кордоне он поставил памятник Семёну Гейченко – из веток. У Гейченко в руке скворечник, над ним скворечники, весь он увешан самоварами, подковами, тем, что любил и ценил, все старые вещи, чтоб с историей. В скворечниках, на руке и на голове у Гейченко гнездятся птицы.

Когда я скрылась в чаще с вашим креслом – роман мой, в сущности, закончился, но у меня осталась от этой чудесной истории, тоже на память, табуретка.

25 сентября

Бугрово Юля – Марине

Sms: Во время

дождя, когда

я слушала его

на крыльце,

почему-то

запахло

куриным

супом

26 сентября

Юля – Марине

Sms: Тропинка

забита

яблоками

Вымытые банки

сушились на

ветках яблони,

прозрачные,

и кажется, что

золотые шары –

внутри…

7 октября

Бугрово

Юля – Марине

Вы знаете, Марин, недалеко от Воронича, где живут Марики, раньше проходила железная дорога. Можно было уехать прямо в Псков или в Ленинград (уже на перекладных). Мама Алексея, Нина Алексеевна, ездила. Сядешь в вагон в открытом и чистом поле, где перед тобой только что приземлился аист или, мышкуя, пробежала лиса, – и в Питер.

От дороги осталась насыпь. Там, где были шпалы, – песок. Все заросло чабрецом, бессмертниками. Пропали окружающие деревни (как будто их увез поезд).

Одна из исчезнувших деревень – Коты. О том, что она была, напоминают кусты черемухи и сирени. Людей тех нет, а черемуха цветет, будто приглашая.

В стороне от насыпи и Котов – мастерская Мариков. Ведет к ним дорога полем. Сначала она в одуванчиках, потом в люпинах. Когда люпины цветут, все синее.

Борис Константинович Ганнибал – именно тот Ганнибал из потомков арапа Петра Великого, он ботаник, ездит мимо на велосипеде за молоком, – сказал, что «синих цветов, по правде говоря, очень мало, да и в букетах они быстрее других теряют прелесть, ну а в гербариях выцветают совершенно». Это он про люпины, горечавку синюю и василек.

Вдоль этой дороги весной летят журавли. А на болоте в низине – утки.

Вагоны поезда сейчас скрыты от наших глаз, но я всегда тревожусь за две полузаброшенные деревни на холмах, еще пока не исчезнувшие – Усы и Ульяшки (заберет или не заберет их поезд?).

Там у них свои старожилы.

Один мужичок из Ульяшек мне сказал: «Хитрая ведь у нас деревня!» А почему хитрая, не сказал.

Его звали Ювеналий Евстафьич.

27 октября

Бугрово

Юля – Марине

Что интересно, подруга Мариков – Вероника, орнитолог, с мужем Андреем они держат у нас уголок-зоопарк, – по этой насыпи гуляет с лосями.

Лосят предлагают каждый год. Идет охота, матери гибнут, лосята остаются. Так вырастили Фанечку и Фагота. Они с двух сторон, Вероника в центре, лоси около нее, как собаки. Я этой осенью видела, уже здоровые стали лбы. Насыпь тоже с обеих сторон защищена кустарником, получается такой коридорчик, и по нему идет эта троица.

У нас уже тут знаменитая шутка: «в лес со своим лосем».

10 ноября

Москва

Марина – Юле

Читаю «Моби Дика», Юлька, и поражаюсь, что ж это за текст, кто такой Герман Мелвилл, и откуда такой дьявольский талант? По одной главе – чуть ли не вслух проговаривая каждую фразу. Еще поэт Еременко в нашу единственную встречу воскликнул:

– Что? Ты не читала «Белого кита»? Мою любимую книгу?!

И вдруг ко мне приплыл этот «Белый кит».

Летом очень медленно читала Юрия Домбровского «Хранитель древностей». И тоже поражалась, какой у него сильный свежий стиль, как ветер. И какая трагическая судьба.

Юль, мы сейчас пойдем в Царицыно за медом. Там есть ларек медовый. Я все разведаю, а потом, если ты приедешь, сходим вместе. Теперь я фанат одуванчикового меда, после твоих одуванчиков. Есть ли у них такой?

28 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Моя дорогая Марина!

Примите от меня маленький подарок – из монолога столетней тети Саши:

«Вот когда Пушкин прошел, потом тройки прошли. Сперва тройки прошли, конница проехала, на велосипедах, пешо… – тада мы пошли гулять. Вот как».

А это разговоры у печки поздней осенью: «Лося встретила. Кричу ему во весь рот: «Ах, ты мой зайченька, мой волченька!», а он стоит, такой генерал…»

И тишина, и огонь до следующего собеседника – Таси, по прозвищу Заяц. Из темноты, когда сидим у горящей печки, она скажет: «А я за грибами на коне езжу, наберу телегу и домой…» (а в чугуне, Марин, молодая картошка варится, компот из черноплодной рябины рот вяжет, и ни на каких-нибудь, а именно на суровых нитках у печки сушатся вязанки лука и грибы).

Тут Аля про грибы добавит: «Принесла ведро и карман…».

6 декабря

Красноярск – Москва

Марина – Юле

Юлька! Чуть Богу душу не отдала в Красноярске, уж и не чаяла вернуться. То ли на земле, то ли в небесах – подхватила какую-то заразу. Ночь не спавши, без лекарств, без медпункта в гостинице, температура сорок, озноб, я катастрофически засыпаю, и, похоже, вечным сном – никаких таких знакомых, чтоб сгонять в аптеку. (Не Люсю же Петрушевскую, не Люсю Улицкую…)

Хорошо, выступления были в здании гостиницы. А что? Встал с постели, нарумянил щеки – как моя Люся говорила: «Главное, Мариночка, нарумянить щеки, тогда всем кажется, что ты веселый, потому что грустных румяных не бывает!»

Перед отъездом ходила к Яше Акиму, сидела с ним рядышком, и он смотрел на меня вселенским взглядом.

Гуляли с Седовым в Ботаническом саду. У нас есть знакомые канадские клены – малиновые осенью. Пришли – глядим, все листья облетели, а на самой тонкой и высокой ветке, специально для нас, еще держатся несколько огненных листочков…

10 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Вам надо есть, Марин, огуречную траву. Алексей мне рассказывал про древних римлян, в военных походах они постоянно жевали салаты из огуречной травы и повсюду эту траву выращивали. «Сад без огуречной травы – сердце без мужества» – вот как они говорили.

Алексей и сам эту траву культивирует. Везде. Ее полно в огороде. Все лето меня ей подкармливал (или, скорее, прикармливал). Она немного колючая, в цветочках.

Такой вот у нас тут неприхотливый римлянин.

Зато и характер боевой. Как говорит тетя Маша, «пароходистый».

12 декабря

Москва

Марина – Юле

Тащи сюда свою огуречную траву. Я как раз собираюсь с силами: давно готовлюсь пешком исходить Тайланд, Лаос и по возможности Камбоджу. И вот, посреди зимы, разжившись гонораром за «Роман с Луной» и «Гения…», за «Тропою птиц», за «Люблю тебя восемь дней в неделю», короче, за все про все, – решилась. Еду на полтора месяца – с Колей Шаровым – орнитологом, герпетологом и насекомоведом. Мой старый напарник по турпоходам – зовет и манит меня. Шар норовит забуриться в сердце джунглей в блаженную пору муссонных дождей, «когда все гады повыползут».

18 декабря

Москва

Марина – Юле

Купи в писчебумажном карту мира – следи за моим путем: Москва – Астана – Бангкок – оттуда в Национальный парк Као Яй (что в переводе Большая гора), на две недели засядем в кустах – сторожить и фотографировать редких заморских птиц.

Далее прямиком в Лаос, горы, ущелья и пещеры, храм Хо Пха Кэо, холм Пу Си в Луанг Прабанге на восходе или закате, где в небольшой пагоде хранится отпечаток ступни Будды… Ступим на живую и теплую землю Камбоджи, выйдем к морю, встретимся с дельфинами, попробуем наладить с ними контакт.

Буду писать тебе с дороги.

19 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Марина, я очень волнуюсь за вас.

Что за наполеоновские планы при вашем хилом здоровье?

20 декабря

Бугрово Юля – Марине

Sms: Фонарик!!!

Когда будете

ночью

ходить на

улицу в туалет

чтобы распугивать

«гадов»

26 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Ресницы у

лошадей! Топлю

печку яблонями

и сливой

29 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Мы продавали сувениры в Тригорском, я и Марик. Я приезжала на велосипеде в телогрейке, потому что уже было холодно, октябрь-ноябрь, Марик меня встречал, мы поднимались на холм Тригорского, устраивались сидеть на жердях (забор в Тригорском был не штакетник, а толстые такие перекладины – слеги). К нам подходили не занятые в музее экскурсоводы, подсаживались. За день нас набиралось человек семь. Ничего у нас не покупали, и мы только глядели вдаль и слушали, как падают и падают желуди на крышу кассы.

30 декабря. Вечер

Юля – Марине

Что-то вспомнилось, как перед 200-летием дом Пушкина в Михайловском разобрали. На реставрацию. Стоял дом, стоял – и нет его. Остались только ямы, ямы, лужи и Сороть. И мелкий дождь.

За свою историю он уже не первый раз исчезал, но для меня печаль, Марин, заключалась в том, что исчезнувший дом был домом, который помнил и любил Семёна Гейченко. Как тот говорил: «Взгляните в это окно! У этого окна любил сидеть Пушкин!» Об этом доме писал Довлатов. Дом помнил шаги Паустовского, Шкловского, Лакшина, Тарковского, Эйхенбаума, Олега Даля.

Вообще все стало исчезать, таять. Уехал Валентин Анатольевич на Урал. Свое искусство он называл «филогеистика», и это значит, как он объяснял, «любовь к земле». Валентин Анатольевич был друид, лесной маг. Кору он разглаживал, расправлял в зажиме. Потом делал основу под нее, наклеивал, и получалось то, что вы сейчас видите на спинке вашего кресла. Когда он уехал, от него много осталось таких «картин», стопочкой прислоненных к стенке.

Дом Пушкина, конечно, отстроили.

И, как прежде, водят туристов, говорят: «Взгляните в это окно…»

2009 год. Зима

Полезай на третий ярус и внуши своим соседям, что сегодня мы приедем в оглушительную ясность.

Александр Ерёменко

1 января

Москва

Юля – Марине

Стараюсь радовать маму «елками», как и она меня в детстве. Сегодня она ходила на концерт Гергиева, я ее потом встретила, и мы погуляли по Москве. Мне вдруг захотелось ее встретить, я вспомнила, как в детстве, когда возвращаешься с елки с подарком, а мама тебя ждет.

В городе елки горят. Вышли на Красную площадь, люди катаются на катке, но как-то однообразно и по кругу.

И вы, Марина, знаете, что я обязательно все запомню и помню, где мы с вами были вместе, что я услышала от вас. И Люсин камень, где он сейчас лежит, я помню. И Люсю помню всегда.

Хочу передать немножко музыки, переписала вам «фадо» – уличная испанская песня, пронзительная, немного наивная.

2 января

Москва

Марина – Юле

С этим «фадо» была у меня смешная история. Зав. отделом прозы журнала «Дружбы народов» Лёня Бахнов попросил как-нибудь по-другому означить жанр моего произведения, а то у них там рассказ на рассказе погоняет. Мы давай перебирать жанры, в том числе и музыкальные: блюз – не блюз, свинг – не свинг, фадо – лучше не придумаешь!

– Ладно, – согласился Бахнов.

– Или канте-хондо. «Канте» – «глубокая», «хондо» – «песня»…

– Да, – говорит задумчиво, – лучше канте-хондо…

В результате он все забыл и вообще ничего не подписал, говорит:

– Надо было «рапсодия» назвать, я бы тогда запомнил.

В Коломенском солнце, расплывшееся над горизонтом. Стояла у Храма Вознесения на обрыве, – где, сказала экскурсовод и указала на трон, обращенный к реке, – будет восседать Иисус, когда начнется второе пришествие. теперь нет-нет и поглядываю – не сидит ли? Нет, вроде пока не сидит…

5 января

Москва

Юля – Марине

Марин! Когда вы вернетесь, порадую вас чем-нибудь. Может, будет готово кино.

Ох, не заблудитесь там, в лесу, наблюдая за птицами.

Счастливо!

13 января

Лаос. Тысяча островов

Марина – Юле

Yulka! Lubov moya! Internet na ostrove! Kak you? We have 1000 advenchers. Tomorrow we go along Mekong to many islands to sunset – big red Sun. Milliard stars! Birds – blue, red, yellow, bright green! Mountains and moon… But you will smeyatsya, no u menya 23 January ends my passport (6 mesyacev). So I must leave eti prekrasnie mesta. Inache great shtraf i deportacia.

Shar dvinetsya dalshe.

Kiss you, my darling, everything is so, as it is.

13 января

Москва

Юля – Марине

Вот дела! А как вы доберетесь-то обратно? Билеты и все остальное? Шар вас проводит в Бангкок? А какой там штраф-то? Ну, мы рады будем! Просто сюрприз! Ну их, эти джунгли, кобры, удавы и пираньи. Пусть крокодилы съедят кого-то другого, а не вас. Я даже успокоилась, узнав, что вы скоро домой. Повнимательней, Марина! На вашего Шара надежды никакой, что он там думал?

У нас холодно. Птицы не поют.

И снежок потихоньку падает.

Не унывайте!

Юля.

15 января

Лаос

Марина – Юле

2 000 euro i deportacia.

Never mind.

500 D I paid also in Astana – they changed ticket back. samolet derzhali half an hour, ne znali otsilat menya obratno to Moscow or pustit na 10 dney. Vse dengi spustila. Bez grosha v karmane!! I will try to come back. We v Laose now. Pobili chut-chut v Kambodze.

I shell go to Tayland alone. Sutki free stile in Bangkok and then f y and f y…

Plavali to vodopadi, videli drevesnuyu lyagushku.

Everything is papaya!:)

18 января

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Дым стелется по

дровам поземкой.

От жара качаются

полотенца

в тишине.

19 января. Ночь

Астана

Марина – Юле

Sms: Если бы ты

мог избавиться

от себя хотя

бы раз, тайна

тайн открылась

бы тебе. Лик

непостигаемого,

прячущийся

позади вселенной…

22 января

Бугрово

Юля – Марине

Марин, вы где?

25 января

Москва

Марина – Юле

Дома. Как ты поняла – паспорта моего не хватило на столь длительную экспедицию.

Впрочем, подобные происшествия для меня в порядке вещей. Ничего, я насладилась буддийскими храмами в Бангкоке, изумрудным Буддой, взошла к древнейшему кхмерскому храму, прошитому корнями деревьев ши с благоухающими белыми цветками без листвы, припала к сказочным буддийским ступам, окинула одним глазком райские городки Лаоса, омочила лицо в «кофейной» реке – Меконг. На старой бамбуковой пироге по Меконгу приплыла к четырем тысячам островов, ночевала в бунгало, ночами по потолку надо мной вышагивал упитанный геккон, нежно воркуя: «Току, току…» Такое буйство красок парило и порхало надо мною – в ветвях Мирового Дерева, прямо не верилось, что это тоже птицы, как наши голуби и вороны!

А когда летела над всей Землей в Астану, получила sms от Седова:

«В Сокольниках

залили каток.

Пускают без паспорта».

1 февраля

Москва

Юля – Марине

Жить я хочу в деревне. Хочу работать у Вероники, носить воду, убирать вольеры у кур, выхаживать соек и косуль. Я вам не говорила об этом, но если бы мне предложили выбрать работу, то я бы выбрала подметать сады или колоть дрова. Но одно условие, чтоб красиво.

В Михайловском мне как раз красиво. А здесь, в Москве, все странно мне, и с каждым годом это ощущение крепнет. Хотя я и пытаюсь поддерживать миф, что я что-то пишу, что-то пытаюсь написать. Меня вполне устраивают письма к вам, sms или телефонный разговор.

Марина, я понимаю, что с приездом у вас бурлящая жизнь, но у меня припасено кое-что, и я хочу это вам торжественно вручить, рассказывая о жаворонках, совах, дятле-желне, пускай не удалось мне сохранить запах совенка, а только взгляд и память пальцев о клюве.

Давайте будем встречаться, я буду любоваться вами, как и всегда любуюсь, даже если иду в Михайловском (тем более там!), лосиная шерсть в карманах, жаворонок на вечернем току, аист пролетел, крик цапли – я всегда помню и вижу мою Марину, иду ли по насыпи, с которой открываются луга, холмы, и на самом высоком холме, в одуванчиках (был май), деревня Ульяшки, я вам о ней писала. С холма этой деревни я наблюдала полет ястреба, и, клянусь, он был не хуже (да и здесь не может быть лучше-хуже), чем в ваших Гималаях.

Ждите меня с хлебом-солью (в смысле, все это я вам сама принесу!), и хлеб будет НАСТОЯЩИЙ, из молотой мной муки.

Что еще я могу подарить своему учителю после сердца?

Хлеб, подковы и гнездо певчего дрозда.

5 февраля

Москва

Юля – Марине

Дорогая Марина.

Город не нравится. Хотя отношусь к нему спокойно.

Артур красавец, хорошо, что встретились.

Знаете, иногда на ближнем озере вижу лебедей-кликунов, а кликун очень редкий лебедь, у него длинная и почти несгибаемая шея, гордый вид. Встану и смотрю, как семья кликунов (родители и четыре сына или дочери) величаво (вот уж действительно величаво!) движутся среди тростников. И я подумала, что это и есть Артур, мой друг и товарищ – спокойный, с высоко поднятой шеей, гордый и при этом заботливый, хлопотливый, добытчик, семьи защитник – на озере, живет среди камышей и тростника по соседству с серой цаплей…

7 февраля

Москва

Марина – Юле

Сегодня ночью убедилась, что в снах существует земное притяжение. Я часто летаю во сне, поэтому считала – даже если оно там и присутствует, то в ослабленной форме. Ан нет, у меня в руках была КНИГА, я с трудом удерживала ее на весу, до того она была тяжела.

Лёня сказал: «Ты пишешь так долго и трудно, вот этот вес – отпечатался и отразился во сне».

И правда, в наследство от Люси получены горы ее черновиков какой-то неслыханной книги об отце, которой она собиралась потрясти мир. Я часто думаю: хотя бы тень надежды теплилась в ее душе, что кто-нибудь из нас, ее потомков, станет разглядывать эти бордовые бархатные альбомы с фотографиями, листать блокноты и архивы, перечитывать анкеты, газетные статьи и письма… Выуживать из папок хрупкие страницы, грозящие рассыпаться в прах…

Когда она перебирала свои сокровища и видела, что ей с этим не справиться, но тем не менее выстраивала, складывала, отлично понимая: кто долго собирает и слишком остро оттачивает – терпит поражение[2].

А мне-то что теперь со всем этим делать, мать честная? Мне-то хватит ли сил? А времени? Успею ли я – не то что переплыть, – хотя бы войти в реку, тронуться в путь, попробовать разгадать секрет преодоления смерти, оживить летейские тени?

Смотри, Юлька, если и я здесь оставлю груду своих черновиков, подверженных тленью, то не пугайся и помни: большой путь начинается с одного шага. К тому же закон чудесного подвластен любому человеку, который понял, что сущность творения – это свет.

9 февраля

Москва

Юля – Марине

Случайно у Олеши открыла и прочла: нельзя сказать, что я достиг чего-то или не достиг, это ерунда – главное, что я каждую минуту жил. Та же история – со мной. Но все-таки наслаждаться каждым шагом лучше, когда под ногами земля, песок, чабрец, сосновая хвоя…

Или когда кормишь сойку личинками пчел. Даешь личинку сойке, у ней голубые полосы на крыльях, личинку в клюв запихиваешь, она проглатывает, и это счастье.

Аля, разумеется, меня ждет, но я пока в размышлениях. Может быть, съезжу в феврале, чтоб посмотреть на зиму. Хотя планировала март – встречать весну.

14 февраля

Москва

Юля – Марине

Марина, вы, наверно, в Доме творчества на писательской лыжне?

Мне ребята прислали фотографии нашей михайловской зимы, а Марик написал и про зимующих лебедей, как они взлетают с воды, очень подробное описание их движений. Так что я наблюдаю за ходом зимы своей деревни по фотографиям заснеженных деревьев, родников с незамерзающей вокруг травой, по крупным планам снегирей и свиристелей, по синему на солнце льду и пустующим в таком же синем небе в соснах гнездам цапель.

17 февраля

Москва

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

Утром у нас

чай с солнцем

На ночь

молоко с луной

А в Москве

электричество

с газированной водой

Полюбила Всеволода Некрасова.

Звонил совсем незнакомый священник с Лёниных Уральских гор.

– Если повернется язык, – сказал он, – зовите меня просто отец Димитрий. Так вот, у нас в Нижних Сергах нету храма. Не поможет ли мне, Леонид, воздвигнуть храм?

Вот так – не больше и не меньше.

К нам во двор прилетели тучи свиристелей, склевали всю рябину, в окне от них черно, они мечутся в воздухе с нежными гортанными трелями.

Надо бы начать роман, тот, зреющий с лета, а пишется повесть – вся ожила, замерцала, не бросать же! Все оттого, что трушу – роман-то, брат, – ого-го-го! писать.

19 февраля

Москва

Юля – Марине

Одна из безумных идей, бродивших по заповеднику, была такая: тридцать три вырезанных из пенопласта богатыря крепятся грузом на дно озера, в нужный момент, когда, допустим, идут туристы, канаты рубят, и богатыри, покачиваясь на платформе, взмывают вверх, раскрашенные, с дядькой Черномором.

Но я представляю покачивающуюся бочку на волнах:

Засмолили, покатили

И пустили в Окиян –

Так велел-де царь Салтан…

Тут вам и одиночество, замкнутость, зима, Валентина Ефимовна Терешкова на кордоне.

Кордон – одинокий пустынный дом в лесу. Ни телевизора на кордоне, ни телефона и ни радио. Не было у нее ни колодца, ни огорода. Почему она не вырыла колодец, не знаю.

Воду ей привозили из заповедника в бидонах. Один раз (хорошо, зимой!), забыли и Валентина Ефимовна, не унывая, топила снег – варила снежные щи. А так ходила к нам на деревенский колодец (расстояние километра полтора). Огород, невостребованный, зарос.

Как обычно описывается зимовье в книгах: окно, чтобы посмотреть на закат (закат, Марин, тут делится на две половины – «янтарный» час и «алый»), плитка – вскипятить кофе.

Артур уезжал на полгода в Крым зимой, жил один в маленьком доме из ракушечника. У него была печка и гитара. Приехал он туда в январе, мороз. Бельевые веревки за неутепленным окном замерзли, покрылись сосульками, раскачивались на ветру, треск, метель и где-то там еще вдалеке полоска моря.

У нас на обледеневших веревках осенью качаются птицы, трясогузки. Им нравится раскачиваться на них. Они раскачиваются на этих веревках, как прищепки. И край огорода называется (кстати!) тоже «берегом».

Далекие у этого «моря» берега…

23 февраля

Москва

Марина – Юле

Ходила в ЦДЛ – прощаться с поэтом Романом Сефом.

Вспомнила, как навещали его с Седовым на Пироговке, где он лечился в кардиологии.

Сеф тогда ужасно зарос. Я накинула ему полотенце на плечи, достала ножницы, раз-раз, и его подстригла.

– А теперь, – сказал он, – постриги моего соседа.

Тот лежал угрюмый, уткнувшись в стенку, всклокоченный, как дикобраз. Я его подняла, усадила на стул и подстригла. Он сразу приободрился, помыл голову в раковине, сбрызнулся одеколоном.

– Ну вот, человеком стал! – радовался Роман Семёныч. В палату стали заглядывать другие пациенты…

Короче, мы выбрались из больницы под вечер.

А вчера иду по Тверскому бульвару. Солнце! Снег! А морозец. И вдруг так потянуло к Яше Акиму, пока он здесь еще, на Земле… Приехала, мне налили кагору, я принесла ватрушки, мороженое. Говорю ему: «Так скучаю по вас! Я скучаю по вас!!!»

А он глядит на меня откуда-то издалека-далека, не человек – а мировой космос.

На улице воздух морозный, звезды, и в подземном переходе, на лестнице, на юру, неказистое существо в лохмотьях играет на синтезаторе какую-то щемящую мелодию.

Я стояла около него и плакала. А потом смотрю – иду по дороге к автобусу – такая счастливая!

2009 год. Весна

В каждом событии отражается вся Вселенная.

Чогьям Трунгпа

1 марта

Бугрово

Юля – Марине

Дорогая Марина!

Я завтра уезжаю и наверно опять надолго – встречать весну. Мы не увиделись, но в начале недели вам завезут от меня на Коломенскую подарок, и через него вы взглядом, возможно, окажетесь со мной рядом, увидите Алю, Машу, художника Петю Быстрова (в лесу Петя расставлял свои картины, прислонит к дереву, и кажется, вот-вот с портретов все разойдутся: портреты большие, в полный рост).

Увидите поэта и отшельника Воскресенского.

Я вам когда-то писала, что недалеко от развалин старой усадьбы Воскресенское двоюродного деда Пушкина – Исаака Абрамовича Ганнибала – живет такой Сергей Воскресенский (это он сам себя прозвал), в соседней деревне его прозвали Дикий. За нелюдимость и какую-то оторванность от нормальной жизни.

Он охотник, всю жизнь занимается охотой, держит и любит лошадей. Целыми днями скачет, и никаких забот, только мчаться, как Андрей Ростоцкий – Денис Давыдов в финале «Эскадрона гусар летучих» налегке, даже без седла. Хотя Воскресенский очень ухаживает за лошадью, и все уздечки, седло у него сделаны своими руками и щеголевато, и зарабатывает он обычно тем, что на ярмарках, когда устраиваются гулянья в поселке, выигрывает приз за красоту на лошадиных смотрах.

Его лошадь, а ее зовут Ласка, всегда первая.

Еще он пишет стихи, я вам присылала, помните?

…Если заяц прокричал в ночи

И поутру тетерев ответил,

Значит, все, зима, сдавай ключи,

Есть такой закон на белом свете…

Убирайся и не злись без толку,

Отошла теперь твоя пора…

И за печку верную двустволку

Прячу я до пуха и пера.

О нем рассказывали: заблудились какие-то люди, ночь, луна, они вымотались уже все, устали, человек на холме, они к нему (а это был как раз Воскресенский): «Где мы?!!»

А он спокойно, важно им отвечает: «Да у маво дома».

И ушел.

7 марта

Бугрово

Юля – Марине

Встретилась, Марин, со всеми, как обычно – в автолавке. Автолавка – это синий фургон, список товаров на огромном листе магнитами прикреплен к железной двери. В девять она у нас, потом на Воронич, в Савкино.

Собран народ. Одинаковые у всех кошельки, одинаковые (список товаров один) покупки.

Не утонувшая орбитальная наша станция «Мир» в Михайловском, в заброшенных деревнях-галактиках – Коты, Усы…

И Валентина Ефимовна по прозвищу «Терешкова» (вообще-то ее фамилия Филиппова), всегда приходила на стыковку с этой кочующей автолавкой первой. Теплой порою на тапочки ее налипала хвоя – лунный грунт…

(В тапочках по лесу ходил и Валентин Анатольевич, привычка: зачем переобуваться, раз дом в лесу?)

Я опаздываю, бегу, а Маша и Аля уже катят от автолавки свои тележки, оставляя морозным утром след в снегу.

Валентина Ефимовна ко мне заходила в гости. Принесет бутылочку, угощение. Наполнит стаканы (мне – половину) и, перед тем как выпить, объявит: «Ну, глонемте!»

Гейченко, хотя не пил, говорил: «Семён, Семён, когда на душе пусто, когда телу беда, стакашок опрокинул – и радость…»

11 марта

Бугрово

Юля – Марине

Как идет Аля? Почти согнувшись, но не от возраста, а от страстности самого движения, направленности его.

Приготовить к зиме клубнику, посадить «чёснок» (так и произносится с «ё» и ударением на первом слоге, так же как «хрен»: «хрён!»).

При этом на голове у нее надета вязаная, почти что детская шапка, с резиночками, чтобы не спадала.

Как идет Маша? Да как под воду ныряет: наберет воздуха – и под горку, вынырнет – уже за углом. Ведро воды и то лопухом накроет – от чужих глаз.

Спросишь ее: «Кого идешь? Кого делаешь?» Увиливает от ответа тропинкой. Хоть в ягоды, хоть в грибы – огородами, огородами, петляя.

Маленькая, крепенькая, как желудь.

Я же иду вразвалочку, в кепке-восьмиклинке (мне ее подарил Алексей), и в черном, как морские бушлаты, ватнике. Помните, Марин, у меня был бушлат – настоящий морской бушлат, говорят, из города Бристоля, выменян в кабаке за бутылку водки «Черная смерть», – с морскими пуговицами (на пуговицах якорьки), и на подкладке, где внутренний карман, вышито (видимо, от предыдущего матроса): «матрос Мягкий с острова Мощный». И я всегда ненароком этот бушлат распахивала, не упуская шанс щегольнуть, сходя на берег.

Приятель Алексея, Лёша Матвеев, при встрече (у меня кепочка набок, ватник-«бушлат» распахнут) каждый раз уважительно, очень крепко и долго жмет мне руку.

А когда волны бьются о форштевень, я смотрю на звезды и, конечно, вспоминаю своего учителя.

17 марта

Москва

Марина – Юле

Юлька, вернулась из Египта!

Летела, не отрывая глаз от этого гигантского куска земного шара – с Сирийской пустыней, скалистой Иорданией, затерянными среди холмов озерами, Евфратом, несущим свои воды аж из шумеро-месопотамских мифов, заснеженными Анатолийскими горами, причем повсюду, казалось бы, в полностью безжизненных уголках – лепятся один к другому домишки, теплятся огоньки…

Я думала о бугенвиллиях, суданских розах и тьме египетской, напоенной запахом ночного табака, который так любила Люся, когда мы с ней жили в Кратове.

Свой сад они вырастили на голых камнях, и поливают, поливают, поливают, иначе эти половички травы, расстеленные на камнях, вручную посаженные деревца – мигом засохнут.

Шаг в сторону – и ты проглочен пустыней!

В этом есть что-то символическое.

19 марта

Бугрово

Юля – Марине

Нина Алексеевна, Марин, пушистые побеги на вербе называет – «басенки». На Алексее жилетка как раз из овечьей шерсти и цвета вербы.

Алексей катался весною на льдинах в детстве. На заливных лугах. Там мелко, не страшно. Небо синее. Оттолкнулся от берега: пошел!

Я вслушиваюсь в его слова, всматриваюсь во все, что его окружает.

«У меня был знакомый окунь, – рассказывает, – я, подплывая, щекотал ему бок. Пощекочу один, а он – виль– и другой подставит…»

Он рассматривает чешуинку на боку карася и подсчитывает годовые кольца, как у дерева.

«Щучий сегодня ветер», – он скажет про погоду. Про ненадежного человека: «такой мазепа» (и ведь это из Пушкина, Марин). Про глупого скажет: «ашапурок» (объяснил: «это, что останется от меха, когда сошьют шапку»)…

Я его упрашиваю: «Алексей, ну еще скажи… Что-нибудь!» И он говорит: «Есть на берегу Сороти развилка, называется «березовые штаны».

И еще.

«За мою жизнь река изменилась».

4 апреля

Москва

Марина – Юле

Юлька! Поздравляю тебя с нашим праздником – Всемирным днем писателя, встречающего скворцов!

5 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Да, прилетели!

Поблескивают, как нагуталиненные: черный скворец – желтый клюв.

При хорошей весне они появляются даже в конце марта, и уж точно в начале апреля – когда (обязательно!) земля уже открылась.

Перелиняют, и на кончиках новых перьев на черном крыле и туловище появятся светлые пестринки, крапинки. Скворец весь в золотых точках. Замечали? И это даже отражено в названии. Скворец по-английски starling – то есть «звездчатый» или «в звездочках». Его крапинки – это «звезды» на крыле…

8 апреля

Бугрово

Юля – Марине

А праздники, Марин!

Какие праздники у нас, у карасей, простые – с птицами!

Зиновий-синичник, Герасим-грачевник, Никита-гусепролет, Мефодий-перепелятник, Пётр-и-Павел-рябинники (когда заготавливают для зимующих птиц рябину), поворот солнца на весну. День птиц, отдельно – День перелетных птиц.

Весною, как ни выйдешь на улицу, день жаворонка, щегла, королька, камышевки садовой, горихвостки, пеночки, дубоноса, овсянки обыкновенной и коньков, полевого и лугового, и чечетки, козодоя, пищухи, коростеля.

Да еще каждый год у защитников птиц объявляется годом какой-нибудь очень важной птицы, или редкой, или красивой, исчезающей, с целью обратить внимание людей на птиц, чтобы люди их берегли. Уже на моем веку были годы зимородка, тонкоклювого кроншнепа, чайки, снегиря, совы, лебедя и обыкновенной пустельги…

Марина, я здесь помню о вас всегда, каждый шаг – в сандалии или на босу ногу, среди перелетающих с ветки на ветку желтых трясогузок.

10 апреля

Москва

Марина – Юле

А как насчет Семиурга – бессмертной птицы, которая вьет свое гнездо в ветвях Вселенского Древа? Рада, что ты подышала мартом. Я даже не выбралась в Переделкино.

У нас ведь родился мальчишка – синеглазый и белобрысый!

И мы все танцуем вокруг него.

Илюша.

У меня вышла книжка повестей – называется слегка по-китайски: «О бесконечной любви и быстротечности жизни». Хотя Лёня утверждает: что бы я ни написала, каким бы ни овладела писательским мастерством, самый большой успех имела бы брошюра: «Как правильно сварить украинский борщ»!

15 апреля

Бугрово

Юля – Марине

А у Андрея с Вероникой родился гусь!

Не из инкубатора, а от гусыни.

На улице собачий холод, вылупление идет недружное, поэтому первого гусенка забрали домой. В связи с этим – куча забот и хлопот, а у ребят еще и страусы, и мне, как человеку абсолютно свободному, Вероника предложила поухаживать за гусенком.

Теперь я с у тра пораньше встаю и за три километра ид у – растить гуся. Кормить его, согревать, выгуливать. Три километра – туда (они с зоопарком обитают на окраине Пушкинских Гор), три – обратно.

Аля рассказывала мне, когда она раньше пасла коров, – то пела.

«Кто плачет, – она объясняла мне, – а я пою. Хожу в одну сторону – пою, хожу – в другую…»

18 апреля

Бугрово

Юля – Марине

На всякий случай, Марин, чтобы было понятно.

Холмогоры, как все крупные и тяжелые гуси, несутся рано. Свадьбы начинаются во второй половине февраля-начале марта, как только немного потеплеет.

Потом: чтобы, наконец, «сесть», гусыне еще нужно время «набрать» кладку, а это семь или восемь яиц. Бывает меньше. Тут как получится. То есть, ей еще нужно время их снести. Ну и потом насиживание – месяц. Иногда яйца трескаются от ночных заморозков в марте, но гусыня, если даже у нее уже родился гусенок, будет сидеть до последнего яйца. Пока все вылупятся, гусенок может погибнуть без заботы. Поэтому Хидюша (я назвала своего гуся Хиддинк!), был «отлучен» от мамы и передан, уж так получилось, мне. А больше никто и не вылупился.

Хидька счастливчик.

25 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Вы, конечно, знаете, Марин, – кого новорожденная птица увидит первым, того запомнит навеки и будет считать родной матерью. Гусыня ты или нет – но если тебя гусенок встретил первого, то именно ты, ТЫ и станешь для него ближайшим родственником. Этому есть любопытное название – запечатление (импритинг).

Даже подумать не могла, что у меня когда-нибудь будет гусь. Что я выращу своего гуся – с ладони. Все его детство и юность пройдут на моих глазах.

Поймите меня правильно, Марина: ты был один и вдруг не один, – уже с гусем! Вы связаны путеводной нитью, и надолго. И ведешь, и распутываешь эту ниточку наступившей гусиной жизни – ты.

5 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А на дворе, между прочим, весна!

Вот-вот должна зацвести черника, вылез ландыш. Одуванчиков море. Для молодого гусенка рай! Все теплое после зимы! Вышел с чашечкой кофе, сел на камень, залез на него с ногами, река внизу… Поля одуванчиков с каждым днем желтее. Черные узловатые ветки яблонь и – скворцы.

Белили яблони, водили по стволам щеткой, под деревьями, как будто бы тоже выкрашенные, гуляют гуси. Одуванчики-самураи в рогатых и островерхих шлемах наступают, крадучись, из тумана.

Забыла вам сказать – я переехала к Веронике, поближе к своему гусю. Далековато каждый день туда-сюда, считать километры, не набегаешься.

Отныне мы с Хидей неразлучны.

15 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Первый выход гуся на луг и первый шаг.

Мы не просто шагали в ногу, он сидел на моей ноге, целиком умещаясь на сандалии, как помпон на домашней тапочке. Он устроился на сандалии, и я шла, аккуратно неся его на ноге.

Ходить я его, положим, научу.

А ну как дойдет до полета?

23 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Цветут яблони, по садам в это время жгут костры, дым стелется и согревает деревья вечерами. Соседи несли табуретку в поле, трава огромная, того, кто несет, не видно, одна табуретка плывет в траве цветущей…

По-летнему все насыщено зеленью: лопух – ЛОПУХ, одуванчик – так одуванчик, толстый, сочный.

Первый пух, младенческое перо.

Хиде прощаю все: и съеденные маргаритки, и потоптанные петунии. Что делать, если расцвет гуся совпал с всеобщим цветением. Незабудки, шиповник, ландыш. А черемуха! А настурции, ирисы, люпины! То летел тополиный пух, потом полетели вишневые лепестки, теперь яблоневые. Лепестки осыпаются на землю. И по лужайке среди цветущих пионов гуляет Хиддинк.

Мой мальчик, мой кондор, буревестник…

2009 год. Лето

Жизнь с неизменной добротой преподносит нам уроки. Где бы мы ни были, наш очередной учитель предстает перед нами.

Шарлота Йоко Бэк

5 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Река, простор, и мы плывем дружно вместе, я и Хиддинк. Качаются потревоженные кувшинки и кубышки.

Вода уже теплая, стрекозы синие.

Вначале я купала его в ведре, потом в корыте. Когда он первый раз нырнул, и на речной глади вдруг остались только пятки, красно-оранжевые пятки с перепонками, и они даже не шевелились, а просто качались на воде, такие треугольнички красные, как листья кленовые осенью, я заметалась. Ведь его не было минуту! Смотрю на любимые пятки – чуть не плачу! «Да он не утонет, не утонет!» – успокаивали меня.

Тут он, разумеется, вынырнул – и давай хлопать по воде крыльями! Вышел на берег, встряхнулся и – брызг!!!

С гордостью и восхищением гляжу я на него: каков гусь!..

7 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Дорогая Марина! Жизнь моя переменилась кардинально. Предстоят месяцы самоотверженности и самоотдачи. Дисциплины. Строжайшего распорядка дня. Безумной ответственности и преданности.

Мы с Хиддинком не разлей вода.

Приемный родитель делит с гусями все: их печали и радости. Их первые сердечные увлечения. Обиды.

Ты полностью посвящаешь себя гусю. Без отгулов и выходных. Поддержать и утешить. Подставить плечо-крыло.

Хотя прошло совсем немного времени, но мы уже немало пережили вместе.

Стать опекуном, товарищем и наставником гуся – наконец-то я поняла, для чего я создана.

Всем привет.

15 июня

Москва

Марина – Юле

Юлька! Ты у нас уже совсем брахмачарин, который, согласно священному писанию, Маджужхима-никас, просит малого, доволен, асоциален, энергичен, обладает моральными навыками, сосредоточен, мудр, свободен и обучает всему этому других…

В Уваровке Лёня для меня установил кровать на козлах с панцирной сеткой, бросил матрац, набил сеном подушку. А рядом – поставил скамейку, покрашенную яркой синей краской.

– Как в доме-музее Пермяка, – сказал он, довольный. – Ты будешь здесь лежать, а тут будут сидеть молодые уваровские писатели, читать свои рукописи…

18 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марина, сколь неожиданны повороты Судьбы. Еще вчера я собиралась посвятить свою жизнь гусю, но обстоятельства сложились так, что мне придется посвятить ее без остатка не только гусю, но и волку.

Ирму принесли охотники в начале мая. У нас до сих пор еще отстреливают волков, и охотники получают за это премии, причем неважно – взрослый это убитый волк или волчонок. Но иногда охотники забирают живых волчат – для забавы, для любопытства, ради шика или чтобы натравливать потом на него собак (приучать к охоте). Или же просто чтоб продать. А поскольку мальчик у нас уже был (Разбой), то мы согласились взять девчонку.

Весь май Ирмушка жила за диваном. Это было логово моего волчка. Ведь очень долгое время, до двух месяцев, волчата с волчицей сидят только в логове, в глубокой норе под корнями деревьев. Иногда вылезают, если им разрешит волчица, но в основном инстинктивно прячутся. Я читала у Фарли Моуэта: когда он заглядывал в логово к семье волков, то глаза волчат светились в темноте, и светились встревоженные, взволнованные глаза волчицы.

Но волчица не тронет человека, ради жизни своих детей. У нее, наверно, только взволнованно билось сердце. Поэтому охотники очень часто забирают волчат спокойно. И это совсем несложно. Мать переживает, но в стороне. До того велик этот страх или разрыв, как пропасть, между ней и человеком.

Так к нам попала Ирма. Я надеюсь, что ее родителей не убили, а человек просто забрал щенят, пользуясь своей вседозволенностью и силой.

25 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Моя дорогая Марина!

Я, Хиддинк, лоси и страусы, весь животный мир ликует по случаю вашего рождения.

Про Ирму что-либо определенное сказать сложно, поскольку она, как будто в норе, живет у нас дома за диваном. Никто ее не трогает, потому что волк в детстве всегда неприкосновенен. И мы уважаем это право.

На чужих и даже на своих она огрызается, а детские волчьи зубки очень острые, и безбоязненно достать ее из-под дивана могу только я.

Ирма выбрала меня и доверяет – моей руке, моему запаху. Она меня выбрала, а не я – ее. У меня просто заколотилось сердце, но выбор свой сделал волк.

За диван Ирма таскает все: добыча со стола!

Один раз украла кусок масла, жутко расстроился живот, ее тошнило. Триста грамм сливочного масла, дура, съела, и я везла ее, несла на руках к ветеринару. С трудом откачали, капельницу сделали ей в лапу, и ветеринар, а она привыкла к собакам, сказала, когда кровь Ирмы пошла по вене: какая мощь! Чувствовалось, что это кровь волчья. Густая, сильная, не вмещающаяся в лечебные пробирки.

Ирма-щенок сейчас перед вами – с ворованными кусочками хлеба и сосисок, на ворованном коврике (стащила его с нашего кресла), с лохмотьями от оборванных обоев.

29 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Совсем недолго я продержала ее на молоке, так быстро она перешла на мясо. Кусочки режем мелко, и в чем проявляется волк – в той жадности и бескомпромиссной устремленности, с которой волчонок бросается к мясу. Хотя никто это мясо у нее и не отбирает. Но волк есть волк, особенно в детстве: кто смел, тот и съел, в большой семье не щелкают клювом. Здесь не до дружбы и не до шуток (шутки и игры потом, на сытый живот), а еда процесс основательный, яростный и быстрый.

1 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Мы надели ошейник и начали потихонечку гулять. Ирму я несу на руках, но при виде чужих она забирается мне под рубашку, из-под рубашки выглядывают только ее усы и уши. Так и шествуем: впереди я с волком под рубахой, а за мной – гусь.

Иногда я опускаю ее на землю, и мы учимся ходить на поводке. Земля, трава, запахи, цветы. Потихоньку осваиваем пространство. Нагулявшись, волчик мне кладет голову под ладонь, глаза закроет, вздохнет и спит. Волчья ее голова в моей ладони. А я сижу с книжкой, караулю сон.

По вашей наводке, Марин, читаю и тоже вся в глубоком почтении и потрясении от «Моби Дика». Спасибо, что мне сказали. Ну, прям, моя книга.

Дорогу и свою территорию волчик выучил быстро. Мы все переметили и сейчас регулярно метим. Это тоже очень серьезный и очень ответственный процесс (оговорю сразу – я не вмешиваюсь, но границы наших владений охраняю).

7 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

На прогулках мы обычно встречаем собак, – им любопытно, но и страшно, чувствуют: что-то тут не то. Но жутко интересно: волк! Вот они следуют вдалеке за нами, не отстают. А я с Ирмой – в точности, как моя Аля со своим котом Барсом, когда несла его на руках – защищала от других котов.

Из моих разговоров со столетней бабой Сашей: «Такая липовая аллея (а это аллея Керн, Марин), и мы ходили кругом этой аллеи и гуляли. И домик няни был, и мостик горбатенький. Вот так. Собиралися, пряли. И на вечера ходили, плясали. Кого ж еще? А кого? Теперь уже никого».

– Одно старинное помнит, – говорят о бабе Саше ее подруги.

Очезрители!

21 июля

Москва

Марина – Юле

В Уваровке побыли до середины июля и вернулись в Москву – прихворнул Лев. Стали выяснять – что да как, – оказалось воспаление легких. Отвезли его в больницу в Ясенево. Лечат уже две недели, видимо, еще недельку побудет. Вернуться в Уваровку – и там отрешиться от всего земного, наверно, не получится.

Пишу роман, Юлька, куда войдет мировая история человечества, да все топчусь на берегу, никак не ринусь, очертя голову, в открытый океан.

Купила новые ролики!

23 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Надо вам с Седовым как-нибудь взять меня с собой на роликах, я, как когда-то Люся на коньках, проеду два метра, спою «Ландыши-ландыши» – и успокоюсь на эту тему.

1 августа

Москва

Марина – Юле

Юлька! А ты на обычных коньках-то умеешь? На которых Люся катила и пела «Ландыши»? Ей уже было за восемьдесят, когда она попросила нас с Лёвой сопроводить ее на пустынный каток у «Каширки» – в последний раз.

В молодости она ходила на Петровку. Там играла музыка, горели огни, и, как говорит Лёва, продавали очень вкусные пончики с шоколадной начинкой. Я по сей день катаюсь на ее фигурных коньках – чешские белые «botas», теперь таких не делают. Недавно мы их наточили. Седов сказал: надо обязательно раз в пятьдесят лет точить коньки. Тогда еще пятьдесят можно прокататься.

Перебираю коробки у Льва на балконе – и всякий раз от Люси какие-то новые послания. То пакет с фотографиями, подписанный «Марина – красавица». То ее переписка с Лёвой – из роддома Грауэрмана, куда она угодила одна, а вышла вдвоем со мной. Магнитофонные пленки на катушках, которые в те времена и в эфир-то, поди, не пустили – интервью, например, с Окуджавой.

И письма, письма…

VIVAT MARINA!!!

Поздравляю тебя, ЧЕЛОВЕЧИЩЕ!

Наконец-то ты дотянулся до Луны!

Сегодня 21 июля 1969 г. Давай запомним этот день и имена отважных американских парней – Нейла Армстронга, Эдвина Олдрина и Майкла Коллинза.

А в океане Нептун, осерчавший на великолепную семерку под водительством Тура Хейрдала (того самого, с Кон-Тики), в клочья раскатал папирусное судное «Ра».

А в озере Лох-Несс подводные лодки разыскивают неизвестное животное-гиганта, заочно ласково прозванное Несси. И, между прочим, солидные лорды, выступая в английском парламенте, произносят пламенные речи в защиту чуда-юда.

Интересные дела творятся на шарике, правда, Марин?

Веди себя в спортлагере прилично, пиши стихи, играй на гитаре, читай по-английски, не кадрись.

Целую – мама.

13 августа

Москва

Юля – Марине

Дорогая Марина! Не знаю, где вы, в Уваровке или в каком еще уголке Земли, а я на три дня в Москве.

Но самое главное вы, Марина, знаете, что, пусть даже не видя и не слыша вас, я о вас постоянно помню, и вы мне снитесь даже (особенно часто в пять утра, когда туман над озером, и попугай амазон Марсель принимается распевать пиратские песни).

Будьте счастливы!

Огромный привет Лёне, ребятам, Льву Борисовичу и всем близким вам людям.

Ваша Юля.

14 августа

Москва

Марина – Юле

Приветствую тебя в нашем городке! А чтобы удостовериться, что и у нас тут есть радость и свет – можешь прогуляться на выставку к Лёне, которая так и называется «КРУГОМ СВЕТ». Прошвырнешься, и душой отдохнешь. Она посвящена поэту Всеволоду Некрасову.

На каждую выставку к Лёне Тишкову приходил поэт Всеволод Некрасов, не на открытие, а после, в одиночестве, осматривал экспозицию. Однажды он сочинил большое стихотворение о Лёниной луне. На прошлой выставке отметил «Звездное небо в ботинках из-под обуви» – очень ему понравились черные картонные коробки, пронзенные сияющими звездами.

Пришло время новой выставки. Но не сможет прийти на нее особенный редкий зритель, поэт Всеволод Некрасов, по причине понятной, «нельзя остаться вот тут» на лыжне, надо «увидеться с небом». А все-таки Лёня сделал выставку, на которой поэт Всеволод Некрасов снова будет. Не сможет не быть. Вот его лыжи. Вот его луна, которую Лёня сделал специально к его дню рождения. Вот его свет. Кругом свет, и в центре – маленькая точка: небесный лыжник Сева. А вот его стихи.

Это всё.

Всё и больше ничего.

Всё и больше ничего.

И всё очень хорошо.

И всё очень хорошо.

Всё.

17 августа

Москва

Марина – Юле

Целый вечер ходила с твоей лилией, усыпанной пунцовыми бутонами, которые распускались у меня в руках. И забыла в кафе рюкзак. Так что за мной до метро бежала официантка – в фартуке!

Не сегодня-завтра – в Уваровку – ухватить лето за хвостик.

19 августа

Бугрово

Юля – Марине

Дорогая Марина! Сегодня отмечали в деревне Яблочный Спас, напекли пирогов и выставили длинный огромный стол на улицу, а на нем цветы в кувшинах, яблоки печеные с медом на тарелках, и вдруг поняли, что гармони-то нету! (А у нас еще празднуют с гармонью.)

Тогда Воскресенский вскочил на лошадь и помчался в другую деревню, где – гармонь.

Но особенно красиво он вернулся: гармонь висит на плече, меха из-за скачки растянулись…

21 августа

Бугрово

Юля – Марине

А сегодня у меня был день осенних лодок. Мы пустились (редкий и всегда долгожданный случай!) в путешествие на озеро Вехно, и там обнаружили много красивых лодок. Подтопленные, дно в дубовых листьях, припрятанные в осоке, камышах. Что ценное – деревянные и самодельные весла. Кованые уключины. Мне всегда очень дороги эти лодки, тяжелые и неповоротливые в воде, обязательно вода на дне наберется, и консервной банкой ее вычерпываешь. Поснимала их новым фотоаппаратом.

И еще. В Москве маму сводила в планетарий, смотрели звездное небо в телескоп, я решила прочитать книгу, адаптированную для школьников, «Юный астроном». Не поняла ничего!

Будьте здоровы. Ваша Юля.

25 августа

Бугрово

Марина – Юле

Вы, Марина, не думайте: я усидчиво пишу о Михайловском свою эпопею, не плюю в потолок. Я выхожу к компьютеру и белой странице текста (будущего), как Алексей к реке – каждый день. Закидывая блесну. И если вдруг ничего не клюнет и не цапанет, то и не расстраиваюсь. Это ведь не значит: река – плохая. Тогда я просто сижу, перебирая в памяти струны-блесны.

Обязательно вам пришлю что-то. Хотя вы и так постоянно заняты. Поэтому я и не шлю.

29 августа

Уваровка

Марина – Юле

А, понятно. Во всем виновата я.

Это еще что, молодой писатель Марцис Гасунс недавно звонил мне, ругался:

– Я кое-что написал тут за лето, но даже некому показать: все как раз заболели, а один человек даже умер.

2009 год. Осень – начало зимы

Мировосприятие меняется через осознание себя цветком, готовым распуститься на древе космоса. Пробудитесь к радости бытия, и самые удивительные открытия не замедлят явиться.

Сатпрем

3 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Вы получали письмо про волны красной травы-овсянки и – как будто бы – ныряющую в овраге лису? Когда я переходила реку, и там сидел пастух?

Тогда вот вам еще рассказ.

AT TACHMENT

Про Алексея

Когда мы первый раз встретились – на рысцовской дороге (на рысцовской, потому что раньше там стояла деревня Рысцово, сейчас уже ее нет), первое, что сделал для меня Алексей, это угостил яблоком.

Именно им, тому яблоку и Алексею, я обязана появившимися через какое-то время рассказам «Антоновские рукавицы» и «Яблочный ветер», где главное действующее лицо – яблоки.

Я записывала все, что он говорил, в блокнот. И практически все, о чем я вообще писала, вначале мне рассказывал, показывал, объяснил или научил меня этому Алексей.

Он брал меня с собой на рыбалку (как я радовалась, когда мы выходили на лодке!), и каждый раз объяснял (семь лет!), что новичкам (это я) везет: я ему как рыбаку приношу счастье.

Лодка у него была типа каноэ, и мы скользили на ней мимо роз, так Алексей иногда называл водяные лилии. Все травы знает, все назовет: остролист, сету, сабельник… Рыбу чистит «корчоткой» – специальной щеточкой, и самый пропащий худой карась для него – «сухорёбрик».

Мы пробовали с ним целоваться в сенях. То есть, это он меня вроде целовал, а я, стесняясь и смущаясь до ужаса, но не утратив (а лучше бы утратила!) спасительного писательского интереса, все озиралась по сторонам. И прекрасно запомнила: рыболовные сети и старые болотные сапоги, бамбуковые удилища, консервные банки с крючками, весла – весь этот двор, облепленный рыбьей чешуей, замшелые яблони, скамейку и вырезанный в двери ход, через который протискивался мне навстречу, виляя хвостом, щенок Ричард.

Помимо всего рыболовного, у Алексея на стенах висели косы, двуручные пилы, огромнейший молоток деревянный (он называется «барсик»), грузила от старинных рыболовных сетей и рыжие, изъеденные временем наконечники копий.

А вместо обычных пепельниц – осколки пушечных ядер, времен походов на Псков Батория.

Мы были на всех рыбалках вместе: на осенних, весенних, летних, немножко даже на зимних, на закате и на восходе.

Когда я наконец-то уговорила Алексея на ночную рыбалку, была уже середина осени – октябрь. И это была самая молчаливая из всех рыбалок. Мы покружили по озеру. Потом вытащили лодку на берег. Разожгли костер, но не сильный, а тлеющий. Там лежало бревно – для рыбаков, чтобы не горело, а тлело.

Время от времени к озеру, а это недалеко от усадьбы, выходил ночной сторож и светил фонарем.

Мы не говорили ни слова.

В три часа ночи я сказала, что поеду домой, и так же молча мы переплыли озеро. Уже были туман и ледяная вода, холод. Лодку мы оставили в камышах, и Алексей пошел меня провожать. Мы кружили по ночному Михайловскому, кружили. Кружили так же, как и по озеру. И у нас была причина – кружить.

Я писала о нем рассказы: «Струны и блесны» и «Чабрецовые берега» («Видели бы вы наши чабрецовые берега на косе между озером Кучане и речкой Соротью…»).

Я писала, а он-то, в общем, меня любил.

И все эти рассказы…

Да ни один ему не понравился.

5 сентября

Москва

Марина – Юле

Юлька, сочувствую!))

По собственному опыту знаю: воплотить подобного героя, да еще чтоб он остался доволен – практически невозможно. Как ни старайся, в его глазах ты даже к подножию не приблизишься той человеческой глыбы, которую он являет собой, не говоря о том, чтобы раскрыть глубину этой противоречивой и яркой натуры во всем ее величии!

Я немного хвораю, вернее, на грани. Да еще и на взводе. Тучи с солнцем, дождями и листопадом, особенно радуга – снесли мне крышу, ведь я же в небе живу, и все это великолепие сияет и проносится прямо сквозь сердце мое. Опять же, спросонок, попробовала встать на голову – и… ничего не получилось.

Что это? Неужели старость?

8 сентября

Пушкинские Горы Юля – Марине

Sms: Прозрачность

уже

осенняя

но ничего

золотого и

багряного

пока

только чистый

воздух

9 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Меня

подвез

конюх

виктор иваныч

и лошадь

нежно

расцеловала

все

лицо

Так нравятся

ресницы

у лошади

всегда ношу

хлеб

в кармане

14 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Начинается

золото

синий

горизонт

*** some

text missed

16 сентября

Москва

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

Вчера я впервые за этот год ела арбуз!

Еще я стала большой поклонницей композитора Владимира Мартынова. Тут они с женой Татьяной Гринденко гостили на «Культуре» у бесхитростной Сати Спиваковой, которая все твердила: «Ой, ну какие же вы пессимисты. А вот я с вами поспорю!»

Заговорили о фольклоре. Он сказал, что не переносит Чайковского, вообще композиторы девятнадцатого века перекрыли воздух фольклору.

Гринденко:

– Вот у нас был фольклорный певец настоящий в гостях. И мы попросили его спеть какую-то песню. А он заплакал. «Как же я спою эту песню? – говорил он, утирая слезы. – Ведь сейчас осень… Может быть, потом, летом…»

Опять же Карлуша – сплошь радость – без пробелов!

Только послушай:

«Самое большее: Ты можешь вернуться к Тому, что Ты есть. Причем будучи всем этим. Тогда больше нет частей и нет связей… Потому что Ты просто есть. Потому что Ты и есть все части, все связи, вся разделенность. Все места, времена, все существа. Ты никогда не сможешь быть чем-то кроме Себя. Ты никогда не сможешь воспринять что-то «другое». И никогда не сможешь воспринять самого Себя.

Ни «что» невозможно.

И поэтому Ты есть все и ничто»[3].

Плюс еще очень много интересного, о чем не напишешь в одном коротком письме.

Смотрю на звезды вместе с тобой, не придавая значения эфемерным тучам.

Как дела с твоим фильмом про Михайловское?

17 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Мне бы

хотелось

снимать –

шумит под

ветром

осока падает

падает

лист гуляют

тени от

солнца. Сейчас

на ветке с

красным

шиповником

сидел стриж

23 сентября

Москва

Марина – Юле

Ясный денек поманил меня на Ваганьково, где поверхность земную по щиколотку завалило листвой, мне подарили модные грабли – веером, и я сгребала листьев целые горы – и у Андрюхи Антонова, и у бабушки Груши. Еще купила рыжих хризантем и всем их напоследок – ведь стремительно приближаются заморозки! – посадила.

«Я, конечно, не такой знаток поэзии, как Седов, – говорил мне Андрюха Антонов, – но мне тоже хотелось бы прочитать тебе стихотворение… Иссы.

Видели всё на земле

Мои глаза, но вернулись

К вам – белые хризантемы…»

Да. Надо было белые. Но получились рыжие.

Тоже ничего.

25 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: веду

волка полем

в дождь,

ноги

мокрые но волк

счастлив

5 октября

Каошунь

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

На острове Формоза, что значит «Прекрасный», как назвали Тайвань прибывшие сюда португальцы, в кронах акаций бушует сильнейший ветер с Южно-Китайского моря. Город Каошунь охвачен подготовкой к Празднику Полнолуния. Поэтому из далекой России для лунной церемонии специально был приглашен «Мистер Мун», чей личный месяц должен превратиться в полную Луну – со всеми ее кратерами и вулканами.

Мы возожгли ее в ночь полнолуния на необитаемом острове, на высоченном баньяне, под которым всегда царит прохлада, и только непуганые белые цапли и огромные черепахи обитают там. На озере цветут белые и пурпурные лотосы.

Сам «Мистер Мун» в плаще и шляпе своего отца Александра Ивановича, учителя по физкультуре и географии из уральского городка Нижние Серги, на плоту плыл по озеру с шестом вместо весла – в окружении настоящих золотых рыбок, а из воды торчали головы удивленных черепах.

Все просто шок испытали – и люди и звери, когда над Лёниной личной луной – воссияла – всеобщая.

В парк пришли тысячи тайваньцев, сначала они в полной тишине любовались лунами, но вдруг все разом запели какую-то древнюю лунную песню, и долго пели под перевернутым ковшом Большой Медведицы и грохот волн Южно-Китайского моря.

Тут мне приходит sms:

«Марина!

Есть заказ

сочинить поэму

об одной

московской

75-летней

старушке.

Возьметесь?»

9 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: дорогая

моя марина!

ОНИ ЛЕТЯТ

ваши багряно-золотые

12 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Шлю фотку: мы с Алексеем в лодке посередине озера в журавлиный день – над нами пролетает клин за клином, какой-то массовый перелет.

А это лось Фагот, растущие рога Фагота в юности были похожи на кубки в руках бога вина и веселья Диониса. Фагот – наш Вакх. Теперь, когда его рога скорее смахивают на весла, – гребец. И «веточник», любит ветки. Каждый день мы таскаем ему ветки – малины, ивы. Зимой хвою. И охапками носим Фаготу иван-чай.

14 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Гуси летят

нескончаемым

потоком.

К снегу.

И ночью летят

и днем.

Все небо

в гусях. Клинья

встречаются

в пути. Гусиное

гусиное небо

на Покрове

19 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А ведь для выкармливания, Марин, есть еще и соска. С ней такая морока, ой-ой-ой! Это бесконечное подогрел, покормил, сполоснул, прокипятил. Так мы растили косуленка Лушу, так мы выкармливаем лосенка Ладу.

С Ладой случилась история (я вам писала?): она у меня проглотила соску. Жадно пила молоко и проглотила. А это инородный предмет! Я чуть с ума не сошла.

Стою, на мне лица нет, и среди прочих пришел меня поддержать и утешить наш пьющий помощник Гена, рассказал, как в детстве проглотил металлический шарик – и ничего!

Я пересказала Андрею.

– Видишь, – говорю, – Гена проглотил металлический шарик в детстве, и все нормально.

На что Андрей мне ответил:

– А ты посмотри теперь на Гену. Разве?

Слава богу, обошлось, и сегодня – в День Царскосельского лицея – Лада «выдала» соску нам обратно.

24 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У нас происшествие: Фагот выбил рогами дверь и ушел – жениться (начался гон). Мы искали его целый день – по полям и лесам, столько куч, накопанных кабанами в полях. Золотые липы, вязы и клены. Мы ходили и кричали на все лады: «Фагот! Фагот!» А он вышел уже на трассу на Новгородку – Псков. Шагал по обочине, как хиппи. Мотал головой и голосовал.

Золотая, золотая (!!!), Марина, осень.

И лось на тропе любви.

Он шел, покачивая по пути рогами-веслами. Бродяга с «серьгой» на шее. Был такой наполненный жизнью и счастливый. Так красиво смотрелся в чистом поле, осеннем, залитом солнцем, и с дубами (одинокие дубы в чистом поле).

Шел…

И это, Марина, очень хорошая и счастливая была прогулка.

Вернули его на печенье.

Три килограмма на тридцать километров.

За любовь.

5 ноября

Москва

Юля – Марине

Привет, Марин! Я в Москве.

У нас там повсюду туманы и дожди, ветер, ночью звезды и крик неясыти.

Гусь мой Хиддинк встал!!! елки-палки, на крыло!

Все время сидит на горе, на горках, пусть это даже куча дров – к высоте привыкает. Он бегает уже на одних носочках, как балерина на пуантах, и почти оторвался от земли – все-таки для домашнего гуся и пять сантиметров это взлет и небо.

Волк мой меняет зубы, оставляя молочные мне в ладони.

Не знаю – возвращаться или нет в Москву на зиму, заранее плачу от расставания с моей волчицей (она воет без меня по ночам, да и со мной – тоже). Я там совсем одичала, только волк и гусь мне товарищи.

8 ноября

Москва

Юля – Марине

Мы с вами сейчас не увиделись и, в общем, давно не виделись, но вы обязательно знайте, что, во-первых, у меня все хорошо, во-вторых, я надеюсь, что у вас тоже, и в-третьих, я думаю и помню о вас всегда (особенно когда обнимаю гуся или волка).

Мне нравится там гулять, Марин, – простор, горизонт, у нас же здесь не видна линия горизонта, все дома, дома, а там закат так закат, даль так даль, земля, трава, река, ветер.

Мой гусь Хидька смотрит на вас в лучах солнца внимательно и нежно.

Когда его что-то интересует, он наклоняет набок голову и смотрит на вас одним глазом. Глаза у Хиддинка голубые в оранжевой окаемке, и вот так заинтересованно смотрит он на вас, и я вместе с ним, как вы нас, Марина, научили.

Будем счастливы и не заболеем гриппом!!!!

Ваша Юля.

9 ноября

Москва

Юля – Марине

И еще, Марин, в нашей глухой глуши у меня подруга – бывшая учительница музыки местной школы искусств, столбовая (ну, то есть, настоящая) дворянка – Наталья Михайловна Курманаевская. Ее бабушка с дедушкой после революции махнули в Китай, все было у них отлично. Потом они, бедняги, вернулись и привезли с собой маленьких детей (среди них и маму Натальи Михайловны). Родителей тут же посадили, детей распихали по всем родственникам – дальше череда безрадостных событий, и, в результате, Наталья Михайловна долгое время жила на Ворониче, а сейчас – в Пушкинских Горах.

Ей 75 лет, она молодец, с лыжными палками, помогая себе (больные ноги), каждый день гуляет, делает прекрасную «клюковку» (а это хороший повод с ней подружиться!), варит вкуснейший суп из тыквы, слушает джаз, поет, танцует и, вот, Марина, – сердечный поклонник ваших книг. Все, что у меня было вашего, я ей дала почитать, но ей хочется иметь свое, чтобы всегда под рукой.

Подпишите книгу Наталье Михайловне – и журавлиный клин прокричит ваше имя в небе, и деревья прошумят ваше имя на ветру.

14 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, привет! За окном темень, тишина, черные сосны, пруд, поля, луны нет. На черных ветках в лесу днем вода, все ветки в каплях. Трава в полях полегла. Подтопленные корни осин, ольхи.

Гуляю с волком, он находит в лесу дички и в этом туманном лесу хрустит яблоками.

Темнеет рано, и так живем в полутьме.

Гуся забираю в темноте на ночь. А он едва различим, какое-то смутное пятно мятущееся. Он то сливается с выпавшим снежком, а то и на черной земле не разглядишь.

Мы оба как будто с повязкой на глазах.

И только мелькание крыльев в темноте.

Несу домой, обняв. А гусь прохладный с мороза и с вечера, тяжелый! В глазах отражаются звезды, Млечный путь. Вдохнешь от пера – так пахнет сладко.

16 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А с гусем ведь надо гулять, и каждый день! Хорошо, если солнце. А ливни! Вода повсюду, дождь по затылку течет под рубашку. Греешься у камина, и от влажных штанов – пар. Свитер быстро пропах дождями. Дождь моросящий, затяжной! Земля укрыта листьями намокшими, красные точки только осиновые листочки, а так почернело все, в канавах вода черная, и яблоки качаются на воде, не тонут.

А что гусю дожди? Как с гуся вода! Он будет гулять с еще большим наслаждением. Подставлять грудь и спину ветру. Окрас его становится четче и насыщенней. В солнечную сухую погодку перышки были как будто не очень серы, а тут цвет напитался и загустел от влаги, заиграл.

Так на японских гравюрах «кате-га» (вы знаете, Марина, по-японски это значит «цветы и птицы»), когда художник рисовал тушью, в особой пропорции разведенной на воде: птиц под дождем, на снегу, в тумане.

Недели дождей – гусь только рад!

А каково мне?!

Но зато – сколько ливней вместе, сколько бурь! (А у меня еще простуд и горячего чая с каким-нибудь грогом и вареньем.)

Но именно такие прогулки и сближают. У общего костра, котелка. Под одним плащом. Под днищем перевернутой лодки.

3 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Все синее из-за морозов – небо и поля.

В инее окна и двери, усы и ресницы волка, грудь гуся. Все сверкает, но очень холодно. От мороза трещат деревья. Внутри у стволов трещит. Волка глажу, снимаю льдинки. На черноплодной рябине свиристели.

Дым из труб.

Из Нины Алексеевны:

«Вот был такой случай. Бабушка, уже она была бабушка, уже жила в Савкине и пасла коров вон там за Маленцом, и вдруг, значит, видит: по Маленцу плывет заяц. И бабушка подошла к берегу и этого зайца и взяла. В руки. Почему он бросился с лесистого холма в Маленец, переплыл весь Маленец и прямо бабушке в руки? Вот бабушка его принесла домой, и мне тогда лет шесть, наверно, было…»

7 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Вчера убирали теплолюбивых гусей в тепло. Я несла любимца – нильского гуся Нила. Когда ловила, Нил заехал мне по губе сгибом крыла. Утром сегодня у меня «выросли» над верхней губой синие усы. Синяк с очертанием усов, над верхней губой (на нужном месте). Хожу немного щеголевато, немного скромно (потому что также похоже на крепкий поцелуй). Встречаю с этой синей окантовкой туристов, поправляя ладонью синяк, как гусар ус.

Морозы.

8 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Гуляю с Ирмой. Она становится настоящим волком – с густой зимней шерстью.

Вечером вижу, как она смотрит на окна дома, на движение людей в окнах.

А потом она воет.

Я выхожу к ней, рукой провожу по сетке, она держит мою ладонь во рту, так мы стоим какое-то время, я ухожу, и ладонь еще долго пахнет Ирмой.

Видела сегодня, как с ушились на заборе штаны, семь пар, черные, видимо, ватные. Забор, земля, перепаханные огороды, калитка, вдалеке на веревке, натянутой между яблонями, штаны. И над всей этой картиной вдруг – чирк! – падают три звезды!

По вечерам у нас так свистят окна от ветра, что кажется – это радиопостановка спектакля.

Всем привет.

Будьте счастливы.

Не волнуйтесь, часто писать не буду.

21 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Учусь внимательности у волка. Когда гуляем вдвоем, без игр, она ходит очень внимательно по лесу, очень проницательно. Осторожно.

Ждем мороза. Закаты длинные, во все небо.

Вечером Хиддинка закрываю, а он холодный и влажный от темноты и воды.

Волк уже сильный и красивый. А я все никак не поверю, что у меня друг – волчица.

Марина, придете к Люсе, скажите ей, что я о ней помню.

Вы мне очень дороги.

Ваши гуси-лебеди и серые волки.

21 декабря

Москва

Марина – Юле

Вернулись с Лёней из заснеженного Парижа. Ледяными ночами, старожилы не припомнят таких ночей, Лёня снимал луну в плаще своего заоблачного отца и льняной летней шляпе, зверски простудился, но мужественно отснял двадцать фото, которые еще потрясут этот мир, а меня уже потрясли, поскольку я все время сидела, скрючившись и дрожа, за луной, чтоб она не шлепнулась в Сену, не свалилась с Эйфелевой башни, не покатилась с лестниц на Монмартре и не повредила древние мраморные скульптуры в саду Тюильри.

Посылаю тебе картину импрессиониста Сислея, написанную в начале ХХ века в городке Море-сюр-Луан: старинный храм Нотр-Дам, жемчужина готики. Именно в нем, сумрачной и пустынной, при ангельском песнопении, льющемся неизвестно откуда, мы и зажгли Луну.

Внезапно во время съемки в храм вошел кюре и узрел Чудо.

Особенно когда из-за небесного светила, спустившегося к ногам Девы Марии, чтобы выказать свое почтение в связи с грядущим рождением Христа, вылезла я, замерзшая и испуганная, в старом пуховике!

Ясли уже стояли, волхвы прибыли с дарами, овен и бык заглядывали в окна, но младенца в эти предпраздничные дни в руках у Марии пока что не было.

Приветы от тебя передала – и на этом свете, и на том, все тебя тоже помнят и любят, а я крепко обнимаю тебя и всех твоих без разбору – в пухе, перьях и волчьей шкуре!

22 декабря

Москва

Марина – Юле

Медленно прихожу в себя, солнцеворот, снегопад, неподалеку от Земли открыли новую планету, Лёня простужен, лечу его методами старинной Аюрведы, тайны которой Брахма поведал богу-демиургу Дакше, Дакша – божественным близнецам Ашвинам, те изложили его богу Индре. Индра – Бхарадваджае, одному из семи индийских мудрецов, и так по цепочке эти знания были переданы нашему водителю в Париже – латышу Айнеру, воину иностранного легиона в Африке, полиглоту и специалисту по воскрешению из мертвых, который орал в свой мобильник нерадивому арабскому поставщику наркотиков на французском:

«Что ты за дурь притащил? Это дерьмо, а не дурь! Мой друг выкурил все за два дня, то, что мы с ним выкуривали за две недели, – и всего только три дня не подходил к телефону!!!» Так вот Айнер повел меня в Индийский квартал и показал специальные травяные чаи – для «Согревания Сердца». Естественно, я привезла тебе кое-что из этих панацей.

25 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Рада за вас и Париж, и за луну над Парижем.

Лечитесь, мужайте и летите дальше и выше.

Сейчас, Марина, вышла на улицу, а моя девочка, уже поздно, спит. Ночь звездная, молодой месяц, сильный мороз, она в вольере лежит, свернувшись, и столько беззащитности в этом.

Никогда не видела спящего ночью волка. Утреннего – да, а ночного…

И в этом мир.

Ваши Юля, Ирма, луна и гусь.

(Луна-то у нас, конечно, общая, морозное, звездное небо, иней от луны тоже светится…)

Лёне – скорейшего выздоровления!

31 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Но отдельное удовольствие, Марина, – это гулять с гусем зимой.

Никуда не деваются ни прогулки, ни купание.

Свежий снег, свежий иней, в полях на стеблях сухих – снегири. На гроздьях рябины свиристели. Стучат дятлы. Ветер качает верхушки сосен – звенят ветки. На птичьей ферме кормушки, заборы в инее. Двери, поилки, ведра. Даже сено. Сверкают на дубе листья, не опавшие. Ни следа на снегу пока что, тишина.

Гусь выходит на зимнее солнышко, и тут же ему нужно обязательно приосаниться, потянуться, встать на цыпочки, замахать крыльями, что есть духу, мощно, сильно. Гусь как будто бы обнимает этот день.

И обязательно огласить окрестность звонким криком.

Это выход боярина на двор, купца-красавца. А все остальные куры просто челядь, засуетившаяся, замешкавшаяся, не знающая, как угодить и потрафить молодцу (а то и, не ровен час, бежать от гнева).

Крылья, как полы собольей шубы, нараспашку. И быстрый, с наслаждением, пробег по снегу – вихрем.

Гусь вдыхает и выдыхает морозный воздух – пар из клюва. А в глубоком пышном снегу сидит, как в озере, – будто плывет куда-то.

Умывается снегом, а замерзла вода в поилке, пробьет клювом. Блики солнца, вода в ведре блестит. Взъерошенный гусь, мокрый и счастливый! Пьет, опуская по шею клюв в чистую ледяную воду. Лапы красные от мороза, нос оранжевый. Клюв сунет погреться под крыло.

Следы Хиддинка на снегу – топ-топ.

Трава белая, и только оттаявшие, четкие, ровные следы гуся…

2010 год. Зима

Цена предмета – это количество жизни, которое требуется в обмен на него или в течение долгого времени.

Генри Дэвид Торо

8 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

И вот семь месяцев. Нос по-прежнему снежный, потому что глубоко зарываемся и изучаем снег, вдыхаем его до глубины и мерзлой земли. Живем запахом. На плечи лапы кладем свободно и смотрим на меня очень серьезно, потом – мгновенно – в голову приходит шутка, и у меня исчезает или шарф, или варежка, начинается веселая игра. До сих пор не избавимся пока от детской привычки держать мою ладонь во рту, но осторожно и нежно (для семимесячного волка – нежно!).

Как ваш роман? Продвигается? Судя по кускам, это у вас какой-то космический замысел.

Жаль, что я читаю кусочками, а не целиком.

10 января

Москва

Марина – Юле

Конечно, я посылаю тебе искры и всплески громадной мозаики – с восходящими сквозь поколения, сплетающимися потоками.

Герои мои материализуются, расхаживают по дому, звонят их неведомые никому внучатые племянники, рассказывают разные подробности, порой ошеломляющие, и эти связи и контакты с ушедшими людьми и временами окрашивают сны мои во сне и наяву в такие яркие краски, даже неизвестно, что лучше – держать открытыми глаза или закрытыми?

Невозможно дотронуться ни до чего, чтобы это не отозвалось на всем родословном вселенском Древе. Но надо торопиться. Вот астероид недавно пролетел так близко, что мог бы задеть край Земли…

Ирма – чудо, мы ею любуемся, особенно – где нос в снегу.

11 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Все эти

ночи была

ясная и

полная луна.

Кричала

наша

домашняя

сова Фекла

14 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марина, настоящая снежная и морозная зима! Деревья и небо бирюзовые, сверкает лес. Небо звездное. Ирма спит у меня на сене (волк на сене). На окнах – павлиньи хвосты (это иней).

Появляется солнце, и хвосты «распускаются», окна сияют разноцветным.

Пусть и у вас в окне будет солнце и хвост павлина.

Ваша Юля.

16 января

Томск

Марина – Юле

Юлька, я в Томске, «зажигаю» в детском доме. Один паренек решил меня порадовать – сыграть на трубе «Сурка». И у него это дело не выгорело. Куда-то закосило на третьей строке. Он убежал, забился в уголок.

А я кричу:

– Где он, мой друг дорогой? Дайте обнять его! Это ж моя любимая песня!!! Я просто не уеду отсюда, пока он ее не сыграет, а я не спою!

Он снова – уши красные – трубу к губам приставил, и мы запели с ним, заиграли:

– Из края в край впере-ед иду… И мой суро-ок со мно-ооо-ю!..

Его опять закосило, да и меня вместе с ним, и вдруг откуда-то хор грянул ангелов, божественный хор:

– …И вот я сыт, и вот я рад, и мой суро-ок со мною…

Тогда он выровнялся и гордо закончил свой пассаж.

Наградой трубачу были оглушительные аплодисменты и книга «Моя собака любит джаз»!

3 февраля

Москва

Марина – Юле

Прости, что долго не писала, были суматошные деньки. Вот выдалось спокойное утро, когда я, пропев мантры и попробовав свои силы в Сердечной йоге, двигаясь, как велено, «грациозно и величественно», поощущала себя Царем Терпения, попревращала копья в цветы, поразгоняла тьму, прониклась Безмолвием Небес… И теперь с чистой совестью могу написать тебе о том, что я возвратилась из Сибири, и жизнь меня сразу закрутила-завертела!

У Льва как раз на Крещенье – рождество. Я напекла пирогов с капустой, Нина сутки закручивала что-то ароматное в виноградные листья, готовила долму…

Явилась вся родня. Звонили с целого земного шара. Старик-отец разговаривал растроганно – то по-английски, то по-французски, то на суахили и санскрите…

– Привет вашим родственникам, – он кричал в трубку, – вернее, НАШИМ родственникам…

Так что НЕ родственников у нас уже в этом мире совсем не осталось.

Одновременно Леня забабахал грандиозную выставку «В ПОИСКАХ ЧУДЕСНОГО» в Музее современного искусства на замерзших Патриарших прудах – аж на четыре этажа! – охватывающую собой все миры: хтонический (подземный), срединный – земной и, конечно, небесный: вселенные Даблоидов, Водолазов, Стомаков, Чурок и Живущих в Хоботах, Вязаника, Луны, Звезды, Ладомира…

Богородица из разноцветных пуговиц, светящийся Чемодан Отца, Платье Матери, ведра света, Разговоры с Небесами, маленький лыжник, затерянный в снежных соляных горах, и, конечно, лица нашей заоблачной родни – в клубках из старых махориков, которые ты мотала долгими зимними вечерами.

Надмирность и полет и, в то же время, связанность с миром этими прочнейшими стропами, которые удерживают, объединяют, но и освобождают, когда их отпускаешь.

5 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Такая работа

мне по плечу:

косить

одуванчики,

мотать клубки,

встречать

журавлей

в марте…

7 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет вожаку нашей стаи! Никогда не задумывалась, Марин, над выражением «волчья дрема», пока у меня не появился волк. Это – когда спишь, но бдительно, настороже. Сразу с оттепели, будь то февраль, март, апрель особенно, когда уже пригревает солнце, а даже если туманы, то все равно нет зимних суровых минусов, волчинька мой на прогулках спит – где-нибудь под сосной, на снегу, где накрошена дятлами древесная кора. Идем, идем, и вдруг волк устроится на жестком насте, припорошенном чистыми хлопьями снега. Я сажусь рядом, Ирма жмурит сонно глаза, и под пенье синичек и стук дятла на пятнадцать минут у нас сон.

А я охраняю волчью дрему.

Любим вас, наш вожак. И НЕ ДРЕМЛЕМ!!! на самом-то деле вместе с вами.

8 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У нас вроде потепление. Вчера, Марин, в новостях «Культуры» с утра увидела Лёню, сюжет про открытие выставки. Вот так. Живем здесь, живем, за окном наблюдаем снегирей и свиристелей, и вдруг по телевизору Лёня.

Волк меня по утрам обнюхивает, вылизывает лицо и ладони, ищет блох.

Аня предложила мне печатать у нее в журнале кусочки про Хиддинка. Вас я пока текстом не беспокою, но работа идет.

Будьте здоровы и счастливы. Привет папе, Лёне, Седову и ребятам.

Ваша Юля.

11 февраля

Москва

Марина – Юле

Пиши-пиши, как не писать?

Не остановить хоть на мгновенье мгновенья,

в которых столько любви и красоты?

Я завтра в пять утра лечу в Гавану – книжная ярмарка.

Чувствую – выйду на берег океана, сяду – и…

15 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Наслаждение, Марин, провалиться ненароком в речку Синюю (неглубокую, но с песчаным и чистым дном), попить из нее воды (холодной, чистой), умыться снегом, приехать домой, напиться чаю с коньячком, конечно, выпустить попугаев на плечо, проверить у обезьяны печку, смотреть на звезды…

Оно, конечно, не океан, но в этом омовении по пояс такой кайф – в реке, мимо которой по дороге перебежала лиса с белым кончиком на хвосте.

Снег, оттепель, туманы, капель, Ирмушка, ели…

19 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Первые сосульки и оттепель. Лес светлеет. И воздух, Марина, воздух!

Животные пригреваются на солнце. Хиддинк кричит весенне, Ирма на солнце щурится.

Гуляем с ней по глубокому снегу. Легкая, она скачет «свечкой», «мышкует». Собаки вязнут, идут ледоколами, а она легко взмывает ввысь.

Конечно, еще будут заморозки, но березы уже вдали краснеют, пусть только немного, едва-едва.

Привет Кубе и океану!

Мы ваши.

27 февраля

Москва

Марина – Юле

Когда я прилетела на Кубу – а думала, уж никогда не долечу, – над северными островами с замерзшими озерами под толстым слоем черного льда (Канада? Исландия? Обратный путь лежал аккурат через Бермудский треугольник) – над целым миром, ничего не минуя, хотелось одного: упасть и заснуть, только – с окнами на океан.

Но мне ответили: таких номеров было три, и – я, видимо, не поняла, разговор шел на испанском, – все три оккупировал Евгений Евтушенко…

Ну, захожу в первый попавшийся, слышу, за шторами на балконе что-то шипит и грохочет, стучит в окно. От ужаса я уснула, накрывшись с головой одеялом. Наутро распахиваю шторы, а над балконом вздымается волна! И ветер, февральский ветер – Юлька! – срывает огромные сухие листья с какого-то африканского древа семейства фикусовых и швыряет их в окно.

Это было такое Чувство, что я не обратила внимания ни на открытие ярмарки с бумажными речами, ни на Рауля Кастро, словом, очнулась ночью звездной на площади, вымощенной булыжником, приплывшим в Гавану с Колумбом на корабле «Святая Мария», в окружении причудливых средневековых строений. Там полным ходом шел прием официальных лиц, поили мохито, кормить ничем не кормили – еды нет на Кубе, играл разноцветный оркестр веселых мулатов, и вдруг ОНО стало танцевать во мне, и я – целый час танцевала румбу – одна – под южными созвездьями на этом удивительном пятачке Земли.

А потом до утра прислушивалась, как дышит океан под моим окном: не верила, что у меня такая близость с океаном. Хотя его дыхание волнующее – явственно и ощутимо, даже в полный штиль.

Оказывается, пока меня тут не было, кончилась зима…

2010 год. Весна

– Вы можете творить чудеса?

– Мир сам по себе чудо. Я за пределами чудес – я абсолютно нормален. Со мной все происходит так, как должно происходить. Я не вмешиваюсь в творение. К чему мне мелкие чудеса, если величайшее из чудес происходит каждое мгновение?

Нисаргадатта Махарадж

3 марта

Москва

Юля – Марине

Марина, привет! Пробуду в Москве до понедельника, приехала делать себе прививку от энцефалита и навестить маму перед весной и летом. Если не увидимся с вами, конечно, жаль, но будь что будет, вы как весеннее небо над всеми нами.

Пишу про гуся, к середине весны, то есть к возвращению гусей, закончу.

Будем смотреть в одно небо (но не в одну точку), и ждать птиц. (А я еще – ледохода и разлива, какой в этом году разлив! – предвкушаю…)

Ваш ученик… и другие звери, которым я рассказываю о вас, прости господи, как Франциск Ассизский. И они слушают внимательно, при этом Ирма нежно и аккуратно выела мне карман на брюках, очень ровно. К лету начнет линять, и я привезу вам волчьего пуха (то есть подшерстка), а вообще это большая ценность, его будут собирать птицы в гнезда.

6 марта

Москва

Юля – Марине

И вот, Марина, когда грянул гром (а пока не грянет гром, как известно, никто не перекрестится), и я в печалях собиралась провести вечность, мне привезли павлинов. В коробке. Я их выпустила, они бегают по комнате. Они бегают, бегают. И все так быстро, что мигом пришлось забыть о печали.

В другой раз я забыла о печали, когда мне привезли кроликов. Порода кроликов – французский баран. То есть очень длинные уши. Их было, наверное, восемь штук. До этого они жили только в клетках. А тут квартира. Вот это была ночь! Кролики на компьютере, кролики в кровати, кролики на столе, кролики на шкафу, кролики, кролики, кролики прыгали, играли, веселились и бесились до самого утра! Кто станет грустить в такой компании?!!

Вообще я заметила, что животные меня как-то дисциплинируют. Если перед вами я (с большой горечью) позволяю вести себя ни шатко ни валко, то здесь уж мгновенно подтягиваюсь.

Завтра мы с павлинами уедем.

Всем приветы.

8 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Хиддинк, кажется, стал ОТЦОМ. Во всяком случае, обнаружено яйцо. И я считаю, что папа – Хиддинк, а не его папа (тоже гусь), который собрал вокруг себя по весне целую стаю взволнованных гусынь.

Надо мной все смеются, что, если Хиддинку и суждено стать отцом, то отцом маленького целлофанового пакета. Он так усиленно тренируется над пустыми мешками от зерна, мой малыш, что стыдно уже людям глядеть в глаза, тем более что и к ним (то есть к людям), он тоже обращается со вполне определенными и легко узнаваемыми притязаниями.

Весна чувствуется в курятнике. Все повылезали на воздух. Хидька горланит. По утрам собираю теплые куриные яйца. Эх, Марина, какое же оно теплое, только-только снесенное куриное яйцо!

11 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Есть такая вещь овоскоп, «ovo» – яйцо по латыни, «skopeo» от греческого «глядеть». А на деле простой деревянный ящик с лампочкой. Нужен он для проверки яиц перед инкубацией: что там за скорлупой, есть жизнь? Яйцо опускают в ящик, гасят свет, в самом овоскопе при этом включают лампочку (похоже немного на луч проектора или подводного корабля в глубинах).

Лучом овоскопа ты нащупываешь биение жизни, словно ищет косяк трески рыболовецкий траулер в океане (лунная дорожка, сигнал радара, мерцанье звезд).

Ты как алхимик или средневековый маг глядишь в сердцевину яйца – а в нем века и тысячелетия, зов предков, дыхание и пульсация… Древние египтяне были убеждены, что из гусиного яйца родилось Солнце.

Яйца одни в моей голове, вот так-то.

Ждем подснежников!

Ваш ученик и звери.

13 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: В глазах

Хиддинка

отражается

небо, а

в глазах

Ирмы лес.

На фоне

ольхи она

едва

различима.

14 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Вот только-только, Марин, еще послед не ушел, родились у нас еноты. Сколько, пока не знаем. Мама сурова. Я ждала появления детей, но не угадали со временем, опоздали часа на три, мама родила и спрятала. И я не то чтобы очень рада, а спокойно к этому отношусь. Пока желаю просто выжить малышам, только-только родившимся, и потому о них больше не будем говорить.

Жгу благовонную палочку, дни становятся длиннее, закаты ярче, и солнце днем ослепительней. Наросли сосульки на вольерах, я их сбиваю рукой, и они со звоном сыплются мне под ноги. Много свиристелей, кричат сойки (Андрей говорит: токуют), из деревни мы привезли красивых гусей-гуменников, это дикие гуси, их подобрал и спас один охотник.

Я привезла коробку с павлинами. Вот так, в опахалах павлиньих перьев, и приехали!

А это заметки, Марина, о павлине.

ATTACHMENT

Павлины, павлины, павлины, и павлинами все восхищены. А ты за ним ходишь, убираешь, есть там у нас среди прочих павлинов такой павлин Филипп. И вдруг настает день и такой момент, когда отодвигаешь в стороночку его хвост рукой, потому что мешает убирать. Но это не каждому позволено.

А иногда павлин опускает хвост, и он волочится, как мантия спешащего короля. И ты на цыпочках: вот лишь бы не наступить, не наступить!

На павлина не смотрят сзади. Он работает «лицом», и распускает свой хвост, распускает. И под конец дня, как музыкант, отработавший сольный концерт, уходит, «зачехляя» сияющий хвост, как саксофон.

Когда расслаблен, сидит на присаде одиноко, зажмурит во сне глаза, и на голове качается только хохолочек.

А иногда павлины дерутся. Битвы страшные! Тогда сорвешь хулигана-павлина с присады за ноги, унесешь.

Павлин и летящий снег. Павлин и дождь (как смотрит на дождь из-под навеса). Павлин и цветущие вишни. Ветер.

В тени хвоста своего укрывает он птиц – под навесом. И в дождик все соберутся под опущенный хвост павлина, как под зонт. Под сенью его хвоста растут цыплята. Да он и сам иногда метет вольер – хвостом.

Золотые и багряные листья осенью, и синие на переливчатых изумрудных волнах «глазки» павлина. А когда он летит, «глазки» сверкают, как катафоты на велосипедных колесах в темноте.

12 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Держала тут на днях на руках живого ястреба. Он залетел в вольер и разбил клюв о заграждение. Видела воробьиного сыча, ястреба-перепелятника.

А ведь есть еще и страусы!

Как страусы выбегают на прогулку? Как выпускницы вагановского балетного училища – летя! Перышки развеваются на ветру. Кружево перьев – балетная пачка. Вместо пуантов – пальцы (и огромные!). Девочки в сером, мальчики в черном оперении…

Сначала запоминаешь только распахнутые глаза. Потом ноги, потом – улыбку (у страусов такое строение рта и клюва, что кажется, будто они улыбаются всегда). И шеи, Марина, шеи – извивающиеся, как в индийском танце.

Прилетели аисты. Первыми прилетают парни, готовят гнезда. За день наработаются и стоят в гнезде, замерев, на фоне гаснущего заката.

25 марта

Москва

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

Вчера отправилась на лыжах в Коломенские монастырские яблоневые сады. Кататься на лыжах лучше всего поздней весной, и тепло, и что-то еще под ногами вроде снега… Каждое мгновение – бездна, хочешь – лети, а хочешь – падай! Вот она – свобода воли и выбора. Опять же – очарование ускользающего бытия, как нам это снится, хотя они оба невыносимо пламенеют, и дела им нет до нашей философии и меланхолии.

Весна, весна!..

Да не оставят нас собеседники из иных миров и чистого света!

29 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марина! Услышала о взрыве в метро на нашей ветке!

Немедленно черкните – все ли вы в порядке?

3 апреля

Москва

Марина – Юле

Послание Уэйна Ликермана (Рам-цзы)

Привет, мои дорогие!

Я не тело.

Я не являюсь телом.

И тем не менее Я ЕСТЬ.

Так что же такое тело?

Иллюзия? Средство наслаждения?

Аппарат боли?

Хрупкий сосуд для жизни?

Я лежу в реанимационном отделении,

мой пульс опустился ниже тридцати,

и мне не было страшно умереть…

Однако у меня были планы и желания.

Мне хотелось повидать дочь и внучку,

они через два дня должны были приехать.

Мне хотелось знать, как там моя жена,

ожидалась новая книга Джеки.

Мне хотелось еще поесть вкусной еды,

еще позаниматься любовью.

Снова погрузиться с аквалангом.

Это тело родилось в век технологического колдовства.

Приехали врачи, специальный прибор

подключили к сердцу, и я воскрес.

Удары сердца сильные и стабильные.

Каждый день жизни – чудо,

в котором ОДИН движется как множество.

Я не тело.

И все же Я ЕСТЬ.

С огромной любовью,

Уэйн.

5 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Здравствуй, Марина.

Прилетели жаворонки, поля поют.

И мы появились на земле…

Твои еноты – Марта и Боцман!

9 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Ирма на прогулках носится, накручивает круги, счастливая, дышит землей и корнями, ест листья брусники (витамины), гоняет бабочек, нюхает жаб и лягушек, познает мир, это ее первая осознанная весна.

Мы вас любим.

13 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

…Ирма сейчас зовется прибылый волк, это волк-одногодок, на следующую весну ее переведут в переярки – волки второго года. Она все так же играет, но сейчас нам пришлось умерить блаженство прогулок – боюсь отпускать без поводка. Все-таки ведь и деревни близко, и в мае все чаще по лесу будут ходить люди.

Вчера я отпустила ее в лесу. Сначала волчик шел рядом, потом стал ненадолго отбегать, и вдруг исчез. Я покричала-покричала, села на солнышке и стала ждать. Как пишут в детективах, «жизнь пронеслась передо мной». Ну, думаю, как волка ни корми…

И тут она вернулась, довольная, мокрая, купалась в растаявшем овраге – в ручье.

Все-таки я для нее в этой жизни что-то значу…

15 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Разлив, Марина! Некоторые скамейки стоят в воде, торчат только спинки деревянные. Разлив большой. Как говорит Алексей, давно уж такого не было, лет двадцать. Обычно калитку качает ветер, а здесь – вода.

Забор на околице Михайловского в воде.

Тишина кругом. А на самом деле в лесу поют дрозды, скворцы, синицы, чечетки, поползни…

Хиддинк самоотверженно меня от всех защищает, а я – и это главное – его.

Особенно в драках с вислобрюхой черной вьетнамской свиньей Угольком.

Вот сейчас пишу, а внизу со звуком, как будто мелется кофе в кофемолке, хрюкает и ворчит будущая невеста Уголька – Мазута, тоже вьетнамская свинья.

На прошлой неделе привезли много кроликов: люди немножко подержат для развлечения – и отдадут. Сдают их как в пионерлагерь на летнюю смену: с запасом еды и в клетке. Прощаются у дверей, хозяева плачут. Кого-то привезли даже с тосканским сеном (сено из Италии из Тосканы). Но у нас быстро он станет патриотом – у нас не Тоскана, и тоски нет.

Привет всем нашим.

1 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Хиддинку, Марина, год.

Когда первый раз в его жизни задул ветер, сильный грозовой ветер, штормовой, Хиддинк это почувствовал сразу и носился, распахнув ветру крылья, и кричал.

Суета, суматоха, пыль столбом. Деревья качает. Все только и думают, куда бы укрыться. А он поставил крылья как раз под ветер, и они бились и трепетали на ветру. Сквозь крылья просвечивало солнце.

Пытаюсь до него докричаться: «Хиддинк! Хиддинк!»

Бесполезно! От крыльев и ветра – шум, как от работающего мотора самолета.

Летное поле, гудит пропеллер, маячат восторженные зрители, и летчик в защитных очках и шлеме машет им рукой из кабины.

Отрыв от земли, отрыв – и взлет!

Заблуждение, что домашние гуси не летают. Они летают, просто важно понять одну деталь: не ввысь, а вдоль. Оставаясь в положении взлета. Авиаторы это называют – «колеса в воздухе», что означает: самолет оторвался от земли.

Вот так и Хиддинк.

Ножки тянет, только самыми кончиками пальцев касается земли. На одном дыхании, одном касании. Разгон! Разгон! Горные гуси летят на высоте Килиманджаро! Небо для них стихия, дом родной. А мне, для того, чтобы Хиддинк ко мне спустился с неба, сначала нужно его туда поднять.

Все детство мы посвятили небу и полетам. Тренировка за тренировкой. Учила на собственном примере. Руки по сторонам и бегом, бегом! А он за мной – сбивая пыльцу с травы, отчего ноги его всегда в сплошном цветении: желтые от одуванчиков или укутанные в ивовом пухе, как у посланца богов Гермеса.

С криком, восторженно – на взлет!

Наши тренировки собирали народ. Я и Хиддинк – оба, раскинув руки-крылья. Икар и Дедал. За представление нам предлагали деньги. Мы не брали. В Михайловском на аллеях меня узнавали по гусю.

«Это вы с гусем?» – и почтительно глядели вслед.

Так и вижу – стая гусей срывается с места, как эскадрилья, расправив крылья – от белого, серого, переливчатого рябит и пестрит в глазах! Среди них красавец Хиддинк. Моя любовь. Моя надежда и опора…

Пишу, пишу, Марина, это будет повесть, нет, роман!

1 мая

Москва

Марина – Юле

…Взлетим, Юлька! Обязательно взлетим!!! И пускай мы не легкокрылые горные гуси, а толстопопые холмогоры, «колеса в воздухе», – все равно мы взмоем, вознесемся, мы воспарим над Килиманджаро!!!

20 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, я так горжусь Хидькой и так рада за него! Я вам говорила, что у него личная жизнь не складывалась, то есть он считал себя человеком и счастья искал среди прекрасной половины рода человеческого. Причем не терпел соперников!

Тем временем холмогорка Люся (Марина, это я не придумала, так зовут гусыню) высидела птенцов, и Хиддинк впервые неожиданно почувствовал себя ГУСЕМ!

Он взял под свое покровительство Люсю с птенцами, что вообще-то большая редкость! И обнаружил себя заботливым папашей. Он охраняет их, кормит, от Люси ни на шаг.

Приосанился, повзрослел, ходит по двору – грудь колесом, серьезный, важный. Сменил птенцовый наряд, прибавил в весе (и это добавило шуток, рвущих мне сердце: «Гусь в яблоках…», еще не пора? И где наша «Кулинарная книга?»)

Он стал настоящим холмогором. Высоким, сильным, красивым. Клюв с шишкой (это породный признак), на шее под клювом – «кошелек». Нога тридцать шестого размера (ваши сандалии будут ему как раз!). А ширина плеч! А голос!

Всем видно за версту, что этот парень далеко пойдет.

И я могу отойти в сторонку.

2010 год. Лето

Идет художник по улице и видит – хорошее и плохое, люди целуются, дерутся, ребенок плачет, – самое разное, но обязательно художника задевающее. Он приходит домой и рисует… цветок. И всегда – цветок, и на все – цветок его ответ. Оттого цветы Володины – живые.

Михаил Рогинский о Владимире Яковлеве

3 июня

Москва

Юля – Марине

Приготовила вам фотки на диске и еще музыки.

Сейчас у меня товарищ – какаду. Я думала, ненадолго приеду, и в первый же день купила попугая на специально выделенные для этого субсидии. Мальчик из хорошей семьи. Зовут Рикардо. Он пока стеснительный, молчаливый (что хорошо).

У нас там все начинают голосить с пяти утра. Особенно мои любимчики амазон Марсель и Жакобушка, наш серый жако, алохвостый, – погуляет вдоль окна. Полистает книгу. Поспит. Поест, держа в лапе оранжевую дольку апельсина.

Жакоб ходит и коготками скребет по подоконнику.

«Жакоб! – скажет требовательно и наклонит голову. – Жакобушка!»

Погладишь, и он начнет перебирать клювом одежду на тебе. В одну из зим, когда мы вместе стояли у окна и любовались падающим снегом (а снег шел недели, месяцы), Жакоб изжевал у меня на плече три свитера!

Зима, тишина.

Молчаливый и сосредоточенный профиль Жакоба на фоне зимнего окна.

16 июня

Москва

Юля – Марине

Марин, вот уезжаю сегодня. Лето! Волк мой оберегает вас. И все наши просторы и природа.

Забыла сказать. Вчера в книжном купила вашу книжку «Не наступите на жука». Последнюю! Мама дочитывает и смеется, сегодня увезу ее с собой.

19 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Знакомьтесь! Мой новый воспитанник – Самсон. Он аистенок. Выпал случайно из гнезда, а может, братья вытолкнули, такое бывает иногда, борьба за жизнь. Родители не подбирают обратно, все сурово. Но теперь он со мной и уже щелкает клювом (нам как раз нужно щелкать: так просим есть, да и просто радуемся жизни). Самсон запрокидывает голову и щелкает, мой перкуссионист.

Почему Самсон? Его привезли в коробке из-под коньяка «Самсон», так и назвали.

Самсон – пять звезд, на счастье!

Ирма, как я ни зайду, держит меня за рукав, не отпускает. Летом волки худенькие, подтянутые, шерсти совсем немного, только мускулы выдают волка, ну и зубы.

Хидька растит детей. Погуторили с ним по-взрослому, а так ему некогда болтать – отцовские заботы.

21 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У нас, как и у вас, жара. Хожу на речку. Река глубокая, я прихожу одна, только аисты рядом по мелководью ходят. Появились художники в траве, приехали на летнюю практику. С мольбертами сидят в зарослях огромнейшего морковника в полях. Липы зацвели, гудят пчелы. Плыву – над головой облака.

И босиком, босиком. Пахнет хвоей.

Ирму в жару я купаю водой из шланга, и она подставляет мне бока. Еще купаемся потихоньку в заросшем озере, но без меня Ирма боится глубоко заходить: чувствует, что теряет дно, и на меня косит карим глазом. Я говорю ей: Ирма, ну, я-то с тобой не поплыву (озерцо застоявшееся для человека).

Лицо (у нее) в ряске, ряска на носу и усах. Глотает ряску, пускает из носа пузыри.

У Марика перед домом липы. И когда он вешает косу на дерево, то как будто делит лезвием на ломти медовую гудящую густоту цветущих лип.

25 июня

Москва

Марина – Юле

Странный был у меня день рождения – откуда-то из детства звучали таинственные позывные: «а ты догадайся, Морковка, кто это?..» Жаркий поток давнишней, даже непонятно как сохранившейся любви.

И я – наугад, неведомо кому отвечала: «взаимно!», «душу в объятиях!», «еще бы не узнать!», «как я могу тебя забыть?»…

14 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

О щедрости (история, услышанная на реке)

Купаюсь вчера, Марин, закат и небо! Вечером никого, вода теплая, но бьют родники, прохлада, и слышу разговор (по реке ведь разносится все быстро):

– Возвращаюсь вчера из Пскова вечером, вспоминаю – продуктов-то в доме нет, вроде бы был кефир, дай, думаю, сделаю окрошку. Огурцы нужны, их нет. Иду себе по дороге по Рысцовской. Огурец на дороге, я взяла, потом еще один огурец, «спасибо, Господи!», еще огурец, потом еще, и каждый раз говорю: «спасибо, Боже!». Один огурец нашла раздавленный, кто-то проехал на велосипеде. На пятом хорошем огурце уже сказала: «Достаточно!» Такая вот вечером была окрошка.

Желаю, Марин, вам такой же щедрости и именно в нужную минуту.

Любим вас с Ирмой, Хиддинком, журавликами, Самсоном (и еще появились за это время раненый одноногий аист Федька и птенец осоеда Винни Пух).

17 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: В лугах

выкосили траву

она светится

на закате

золотится

на ней скворцы.

Как вы

живете в

московском

угаре?!!

21 июля

Москва

Марина – Юле

В жару мы, знойные Карменситы, генерируем прохладу!..

Стоило мне вернуться из Уваровки, мое дерево сплошь покрылось бутонами. Я сижу за столом, а оно надо мной шевелит ветвями. У меня в углу – всего двадцать пять градусов, в то время как по всей квартире – тридцать шесть и шесть! Даже в другом конце комнаты!

Вот оно – чудо мирозданья…

29 июля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет! Сегодня печальная история. Гусенку из семьи Хиддинка – они уже подросли и бродят свободно – кто-то из хищников (видимо, лисы), откусил половину клюва! До этого он был безымянным, а теперь появилось имя – от противного.

Догадались?

Ну, в общем – Сирано де Бержерак.

Он особо не переживает, кушает с аппетитом, а я его усиленно опекаю.

Но мы с Сирано де Бержераком НЕ БУДЕМ ВЕШАТЬ НОС!

Учитывая погоду, не с жарким, но с самым сердечным приветом.

Юля.

4 августа

Москва

Марина – Юле

Здравствуй, Юлька!

Чем дальше я углубляюсь в роман, тем очевиднее теряются связи в этом мире – зато герои становятся настолько реальными и живыми, что невольно ощущаешь, как тонка грань, отделяющая нас от них.

Мы вскоре отправляемся в Балаклаву, не знаю только, взлетим ли в густых клубах дыма.

Там, на пирсе, в Балаклавской бухте, где в двадцатые годы местные водолазы по заданию Дзержинского пытались отыскать и поднять со дна британское затонувшее судно «Черный принц», битком набитое золотом и разными другими сокровищами, Лёня собирается установить грандиозный сияющий водолаз-маяк, о котором еще мечтала Вера Мухина…

15 августа

Балаклава

Марина – Юле

Сказано – сделано!

Памятник Водолазу водружен.

Собралась вся Балаклава и пол-Москвы. Лёня в мегафон держал речь на большом ветру в Балаклавской бухте.

Старожилы утирали слезы. Молодежь с окрестных баркасов и яликов подплывали и жали ему руки.

Над морем и горами сгущались сумерки, и чем темнее становилось, тем ярче разгорался внутренний свет водолаза и звезды над его головой, пока все это не слилось в единое и нестерпимое сияние Кассиопеи.

Мы зафрахтовали ялик, вышли в открытое море и наснимали это чудо-юдо оттуда. После чего попрыгали за борт и стали плавать в теплом море, искрящемся планктоном, глядя, как чиркают по небу звезды, и любуясь Млечным путем.

Потом Лёня отправился на праздничный ужин, а я немного поотстала. Вечерняя набережная Балаклавы, конечно, то еще зрелище – пиво льется рекой, жарятся шашлыки, громкая музыка без царя в голове, караоке… И все равно я шла по набережной среди вечерней толпы, счастливая и расслабленная. Внезапно огромный и страшный мужик – наехал и сшиб меня скалоподобным торсом, как автомобиль. Я отлетела и упала на булыжную мостовую.

Меня это скорее удивило, чем огорчило. Я молча лежала на камнях, стараясь понять – не сломано ли чего, и не слишком ли треснулась затылком. А каменный исполин – усы подковой – двинулся дальше, рассекая набережную.

Столпился вокруг перепуганный народ.

Тогда я встала, отряхнулась и произнесла фразу, достойную Рины Зеленой:

– Какие твердые бывают люди…

– Главное, – говорю Лёне, – мне совсем не было больно и не было обидно. Как человека собьет машина, а он вскакивает и идет, будто ни в чем не бывало…

– Только без головы, – добавляет Лёня.

P.S. Посылаю тебе – пускай не прохладу (тут под сорок) – но хотя бы прозрачную крымскую ясность, запах полыни, и конечно, моря, моря, моря.

21 августа

Бугрово

Юля – Марине

Складывала дрова в дровяник, очень темный и низкий. Оглянулась – и увидела, что узкий уличный коридорчик между домом Али и мной весь вдруг освещен солнцем, одним порывом, и, видимо, желая восполнить потери и для рождения новых дров, посыпались семена берез, они забили тропинки.

Марина! Прошу вас, глядите внимательней – где и среди кого вы гуляете!

2010 год. Осень – начало зимы

Я закрываю глаза, чтобы видеть.

Поль Гоген

3 сентября

Москва

Марина – Юле

Юлька, я уплываю на Северный Полюс! Дорогами Амундсена, Нансена и Свердрупа – вокруг Шпицбергена, к Земле Франца-Иосифа, ну, и дальше – во льды.

Британская затея. На месяц.

Плывут художники, ученые и музыканты – по одному из разных стран: американская певица, хореограф, композитор, фотограф, режиссер и другие безумные люди. Будут там творить, по дороге исследуя, что творится с Арктикой, защищая моржей, белых медведей, Ледовитый океан и айсберги.

Позвали Тишкова с Луной, но я умолила взять меня тоже – поскольку за сказочника, ты помнишь, северные поморы плахами бились. Да и потом: как я могу отправить Лёню на Северный полюс в такой сомнительной компании? А вдруг он не станет поддевать кальсоны? Пообещала воспеть это мореплавание в самых возвышенных тонах. И они согласились захватить одну моряцкую жену – в порядке исключения.

Уже съездили в магазин «Экстрим» на «Речной вокзал» – закупаем экипировку для грядущей экспедиции. Теплые сапоги, штаны непродуваемые и непромокаемые, термальное белье.

Продавцы иронично спрашивают:

– Вы, случаем, не на Северный полюс собрались?

А мы отвечаем – с характерной интонацией:

– Вы будете смеяться, таки – да!

4 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, вы что, действительно поплывете на АТОМОХОДЕ к СЕВЕРНОМУ ПОЛЮСУ?! Это экспедиция или ледовый поход, что это, рыболовецкое судно? Это же очень долго. Только по Виктору Конецкому я немножечко представляю северные моря, и, разумеется, очень и очень за вас рада.

А у нас все просто – осень. Тоже после жары вдруг резко ветер, дожди и пасмурно. С Ирмой гуляем по утрам, и я чувствую себя как Фарли Моуэт – то есть в Канаде: те же сосны и ели, мох, лишайники, вереск, папоротники и волк. И в дождь, и в туманы, и когда солнце сквозь туман и сквозь намокшие ветви сосен – я иду в мокрых сандалиях, босиком, в кармане печеньице для Ирмы. Это наши счастливые часы, и волчик летит сквозь рыжие осенние папоротники.

Гуляли тут на болоте торфяном, сухом, красиво!! Все в вереске, вереск цветет, и еще полно багульника. Следы косуль и лосей повсюду.

Читаю японские стихи и еще Левитанского немного.

Вашу книгу про «Жизнь в лесу» Дэвида Торо.

Веду дневник. Ем бруснику.

В лесу тут попала на мух лосиных (ну вы их, наверно, встречали в экспедициях), тоже, конечно, интересно.

А когда на Северный полюс?

Потеплей одевайтесь! Там же холодно!

5 сентября

Москва

Марина – Юле

Какой АТОМОХОД!

Крошечная парусная шхуна с мотором – даже без ледокольного оснащения. Ни Инета, ни мобильной связи. Вот он – этот кораблик в тумане, ему сто лет.

Отплываем со Шпицбергена.

Говорят, что особых морозов не предвидится, еще ведь осень, а осень – она везде осень… (Следующий кадр: швартуемся у Северного полюса – и над нами кружат осенние листья).)

В Норвегию улетаем 9-го.

Ты остаешься за старшего.

Вернемся в октябре.

23 сентября

Бугрово

Юля – Марине

С середины августа, Марин, у нас тренировки. Птицы готовятся лететь на юг. Эскадрильи скворцов с шумом летают в небе, и чувствуешь себя человеком на летном поле, который машет флажком, обозначая посадочную полосу.

Из кустов боярышника и шиповника выглядывают калитки. На них, как у школьников за спиной, висят ранцы – деревенские почтовые ящики. Ранцы охраняют дворняги – Рыжики, Тузики. Громким отчаянным лаем предупреждают хозяев, когда идет почтальон.

Заглянешь внутрь: ни тетрадок, ни писем, только, может, газета, а то и вовсе нет ничего.

Но бабушки ждут, проверяют свои портфели, выходят к калиткам, юные и нарядные, как первоклассницы. Особенно когда покраснеет рябина, пожелтеет кленовый лист.

Дни солнечные, но ветреные. Поля, холмы. С одного холма смотреть на другой, следить за лисой.

И сидеть тихо.

27 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марина! Задули ветра – с вашего Ледовитого океана, осыпались последние клены, гуляю с Ирмой, и, когда светит солнце, дорога вся золотая, огромные листья кленов, листья на шерсти волка. Уже мы начали обрастать к зиме, снова густая шерсть, Ирма красавица.

Ветер, снежинки крупные вчера упали на крышу и растаяли, сегодня град и одна из самых красивых осенних радуг.

Ирме наломала валежника, спит на еловых ветках. Хиддинк все чаще прячет клюв под крыло. Вечер, если нет туч, такие звезды!

Жду вашего возвращения на большую землю.

Привет всем! В конце ноября появлюсь в Москве.

5 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Не оперение на фазане – капли цвета. И пятнышко румян на щеке, и поднятая удивленно, надменно бровь фазана, прочерченная, поддернутая, как ус.

Собираешь бруснику или чернику – в ладони цвет от пера фазана, натираешь морковку, морковный сок – фазан. Каштан подбираешь осенью (когда он поспел и темно-коричневый) – и такой цвет найдется у фазана. Присмотришься, найдешь на фазане все: и цвет апельсина, мандарина. И цветки горечавки синей и бессмертника.

Алмазный и золотой фазан – уже все сказано.

А фазаньи курочки неприметны: цвета земли, травы, воды. Тише воды и ниже травы. Потому что они сидят на гнездах. Но цвет проступает все равно. Через красную и черноплодную рябину, которую мы им носим. Через яблоки, виноград, яйцо (вареное и толченое яйцо), которые тоже носим. И через молодой одуванчик (даем листья). И через хрустящие огурцы (мы их разрезаем вдоль и кладем в кормушки). И через ломтики тыквы – все фазанам!

Золотой фазан гуляет на золотых и багряных листьях осенью.

7 октября

Бугрово

Юля – Марине

Умерла тетя Маша. Вы помните ее по рассказам. Все это тоже нормально. Но с Машей я подружилась раньше, чем с Алей. И многим, конечно же, Маше была обязана.

«На краю живу, как в раю» – любимая Машина поговорка.

Встретив меня с какими-нибудь приятелями, приглашала: «Ну, вы ходите ко мне, ходите…»

Попросила купить ей хлеба. Посидела со мной немного, пошла домой. Спустилась с крыльца, как в черный океан, в ночь (в октябре темнеет рано). Крыльцо, как мостики корабля. Я ей протянула руку – рука крепкая, несмотря на худенькую и сжавшуюся как-то со временем тетю Машу.

9 октября

Бугрово

Юля – Марине

На краю, где тетя Маша жила «в раю», там даже отсветов от окон соседей нет или мерцания телевизора (малинового, если висят занавески). А у Али, когда идешь по деревне, слышно, как работает телевизор, и как кто-нибудь, та же Аля, громко говорит в телефон. Я постучу, она отдернет красную занавеску, долго будет всматриваться в темноту, потом только спросит: «Юленьк, ты?» И я уже вижу у Али тетю Машу.

Все цеплялись за телевизор, даже Гейченко. «Может и мне, – пишет он, – купить?»

Ведь: «За околицей темно, будто за Маленцом уже край света…»

«Что там Волконские и Поджио в Сибири? – ерунда! А вот здесь по вечерам – о, господи!»

Выкипает картошка на печке, и Маша скажет, обязательно скажет, напомнит Але: «Чугун поплыл…» А поглядев на лук (а он развешан над печкой), добавит: «Шулупинка на луке тонкая – к легкой зиме…»

11 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У нас что ни день, то осень – приближается по минуте в сутки.

Аисты улетели незаметно, несколько дней кружили и кружили, проверяли в полете молодежь, сбивались в стаи, а потом разом подхватили чемоданы и на юг, поднимаем головы – пустые гнезда. Остались только свои, которые путевки на юг не получили.

Нанесли опять много аистов, им уже разлетаться, а они наломали крыльев, такая у нас собралась эскадрилья покалеченная. Аистов нам все несут, несут – безбилетников, не достался билет им в Африку, мама с папой забыли взять. Ничего, оставим их на зиму, подкормим, – на будущий год отправим в полет.

Принесли еще цапель. И много сов.

Каждый день нам кого-нибудь приносят.

Всем здоровья.

Остаемся на связи.

Ваши звери, волки и птицы, ученик.

15 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Нина Алексеевна рассказывала: однажды в августе ей не спалось, она увидела свечение в небе, встала, подошла к окну. А это падали звезды, звездный дождь (Нина Алексеевна – метеоролог). Она села на стол перед окном одна в пустом деревенском доме и смотрела.

Осень, дожди, ветер, иногда снег.

Дикие гуси паслись в полях. На ольховых ветках, с дымком, Алексей коптит окуней.

По участку бродят аисты – накануне зимних квартир. А я с ведром еды – кормлю волков, хищных птиц (осоедов и канюков), енотов, енотовидных собак и лис. Аисты, как меня увидят, следуют за мной по пятам – в отдалении, но не отступая ни на шаг. Мои адъютанты, моя свита. Я иду, и только клювы и крылья позади, почти как в почетном карауле. Самые смелые засовывают в ведро красный и длинный клюв. Тонконогие и высокие, им еще не хватает шпаг и мантий. Все подраненные, у кого-то крылья, у кого клюв, но бегут за мной, иногда смешно расставляя ноги, бегут…

18 октября

Бугрово

Юля – Марине

А у нас осень, это правда. Журавли пролетели за это время, гуси. От гусиного пролетного крика я просыпалась по ночам, так много летело ночью.

Пишу и не знаю уже, как давно мы не виделись, точнее, не списывались с последнего письма. Вы были, когда появился лось, точнее, молоденький лосенок? С другого конца Псковской области, оттуда нам позвонили: лосенок вышел в деревню к людям. Родителей, видно, застрелили. И мы везли его, я – на руках. Марина, я полностью вся была в лосиных мухах! Лосенка мы вычистили, он поправился, зовут Лосось.

Про гуся мне приходит по строчке в день (хотя много уже написано), но каждая строчка дорогая. Всему свое время и свой путь. Здесь самое главное – впечатление. Серый журавль в руках (сегодня еще одного привезли, простреленного).

Журавль с неба в руке, Марина! И пусть ты весь в пухоедах, это такие жучки, для человека не опасные, но кто знает, что дикий журавль – весь в них?

У меня много сейчас материала набралось, только бы засесть. Забот много, и заботы все эти настоящие, честные, что очень для меня важно, не напрасно. Сейчас поднимаю журавля с простреленными ногами, взрослого.

Одно дело журавль в хокку, и совсем другое – в пухоедах.

Понимаю, что у вас впечатлений больше.

Гуляю с Ирмой.

Мама сейчас в пансионате лечебном, и я рада.

Люблю вас.

Здоровья всем!

Будьте счастливы.

Ваша Юля.

23 октября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, вы уже вернулись?

Как дела там, на суше, после океана?

Звери, ученик.

24 октября

Москва

Марина – Юле

Юлька, вернулись!

С ледяной планеты – Ио.

Потихоньку прихожу в себя, счастье, что застала теплые золотые дни, все ходила, обнимала деревья, соскучилась по ним.

Не помню – отправляла ли тебе адрес британского сайта, пока плыли – посылали туда тексты, рисунки (Лёня рисовал карикатуры), фотографии… Просторы, просторы… И физиономии, конечно, те еще! Какая живая свежая земля – до нашего варварского «осваивания». Прочти мои «Затертые во льдах»: нас и правда сковало льдами, течением несло на острую подводную скалу, и уже прилетел вертолет – снимать команду с корабля.

А это сухопутный капитан Андрей Волков с винтовкой охраняет нас от белых медведей, повсюду встречали их свежие следы и видели одну дымящуюся кучу! Медведи и сами появлялись не раз. Но мы, конечно, не ранили никого, не убили.

Отчет Волкова начальству был краток: «Все живы».

Ответ был тоже немногословен: «Это главное».

24 октября

Бугрово

Юля – Марине

Марин, привет!!!

Рада и возвращению, и вашей строчке.

А как же вы в качку-то – с вашим мозжечком?

27 октября

Москва

Марина – Юле

Качка – это особая песнь, стоило высунуть нос из фьордов, как начиналась такая болтанка, – стаканы с чаем, перепрыгивая через бортик на столе, валились на пол! С полок сыпались макароны, крупы. Сам ты тремя руками хватался-держался, чтобы не загреметь под фанфары. А уж когда океанологи вздумали приблизиться к Гольфстриму – глянуть, что с ним такое творится!.. Двое суток в открытом океане под парусами кораблик несся на боку, вещи лежали то на нас, то – в обратную сторону – на двери, спать можно было прямо на борту – в хорошую сторону, или падать с верхней шконки – в плохую.

Но теперь этого даже немного не хватает.

5 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

И что? Принимаемся за новую повесть?

8 ноября

Москва

Марина – Юле

Угадала. Засела писать арктическое странствие.

Столько радости и силы получила от Шпицбергена и Ледовитого океана, от людей – у каждого в руках гусли золотые! От камней, излучающих свет, моржей, усатых, с сахарными клыками. Голубых китов – на расстоянии вытянутой руки…

Все это теперь надо бы отмолить и отблагодарить.

Смотри, какой ледник – он по-настоящему голубой.

10 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Мариночка, сегодня у меня на руках, на ладони умер мой попугай Жакоб (серый жако). Я пишу «мой», потому что ко мне он был по-особенному привязан, предлагал руку и сердце, ухаживал, ворковал со мной. Жако всегда выбирают одного. И здесь у меня три глубоких привязанностей: Хиддинк, Ирма, Жакоб.

Птиц умирало много: много аистов, травмированных, простреленных, безнадежных. Умер мой Виничка, осоед. Но Жакобушка – это, Марин, совсем другое. Умер в моей ладони. Я слышала, как остановилась сердце. Он знал несколько слов, и я говорила с ним, мне это казалось важным. Меня многому научила жизнь здесь. И даже тому, что после смерти Жакоба мы его вскрыли, чтобы выяснить причину болезни (вскрывали всех – и осоеда, многих). И мне хватает светлого понимания ума (пока), что это необходимо. У Жакоба, наверное, был туберкулез. Поражение внутренних тканей легких. Он с нами прожил полтора года.

Надеюсь, что и Францизск Ассизкий с этим сталкивался. Не только читал проповеди птицам, но и говорил им последние – и очень важные – слова ухода.

Сейчас эта клетка пуста. Но я люблю и помню мальчика. (Хотя вскрытие показало, что это девочка. Такое бывает иногда – при жизни пол птиц иногда трудно определить, особенно если живут без пары.) Но для меня он мальчик.

Будем счастливы.

В лесу все черные листья, по ночам ливни. Сосны в лишайниках, капли дождя на можжевельниках. Вдруг ударил мороз. Ирме добавила сена. Спит на нем. Вся морда в инее. Воет вечером на мороз и луну.

Все ваши.

13 ноября

Москва

Марина – Юле

Погрусти, и светло помаши ему вслед.

Помнишь птичку Борю в спектакле Резо «Осень моей весны»?

Как в конце душа Бори легко улетала на небо?

А я пакую чемодан, с утра лечу в Архангельск.

Завтра, убегая от папы, оставлю у него для тебя духоподъемную книгу «Радостная мудрость». Была на встрече с автором – само сияние. Книжку потом притаракань. Я ее не читала, но чую, что общение с таким светочем нам пойдет на пользу.

Этого человека пригласили принять участие в исследовании головного мозга при медитации. Его поместили в машину МРТ и командовали:

– Девяносто секунд – «Открытый ум»! Стоп! «Сострадание» – девяносто секунд. Стоп!

Так, поверишь ли, приборы зафиксировали всплески радости на семьсот процентов мощнее, чем у простого смертного! Вот в чьем фарватере мы должны держаться, две плоскодоночки.

Пиши! Дыши!

Обнимаю.

21 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Аля рассказывала мне о танцах, о разнице между «плясать» и «танцевать». Танцы – это фокстрот и «коробочка», а пляски – под гармонь и частушки. Вот такие:

Я любила любоваться

на сирень завитую,

посмотри, мой милый дроля,

на меня забытую!

Аля хорошо танцевала, ее часто приглашали. И когда в Федках жила до переезда в Бугрово (это поближе к заповеднику), тоже бегала на танцы. Через деревню Коноплюшки.

«Все, что не нужно, – жалуется мне Аля на память, – помню. Сто седьмую серию сериала, места клюквенные, куда ходили в Федках – Долгий Мужичок, Лядинка Большая, Лядинка Маленькая. А куда очки положила или пенсионную книжку – никогда!»

«Раньше я издалека любую мусоринку в саду видела, – говорит, – а сейчас?»

«Вот мы с Надей Лапиной дружили. Вместе в баню ходили. Надя все брови красила. Карандашом рисовальным. В восемьдесят лет! «Вот умру, – говорила, – вы брови мне почерните!» А дочка, Инка, не почернила.

И еще мы с ней договаривались (так Надя мне говорила), что кто первый из нас помрет, пусть потом придет и расскажет: как там? Надя умерла, не приходит. А я жду…»

(«Умру – к тебе буду приходить!» – грозит.)

«Приснился мне Тасин муж, – рассказывает Аля. – Что с ним мы в поле пасемся и коровы, как лягухи, в пруду. Я проснулась с криком: «Вишня тонет моя!»

Тася мне на это сказала: «Да ты и во сне работаешь…»

А работала Аля бригадиром в колхозе имени Пушкина (ну, чьего еще имени в наших-то местах? Только колхозы Пушкина, Дельвига, Лицея…).

Рассказывая, она добавляет: «Вот так-то, родителька ты моя, вот так…»

24 ноября

Москва

Марина – Юле

До чего хороши, Юлька, твои заснеженные волчица с журавлем и розами.

А меня вчера вдруг взяли в цирк – «Дю Солей»!

И эта фантасмагория началась фразой:

«Сегодня ночью мне приснились мои похороны».

А в конце оркестранты – с трубами и литаврами, великанами и карликами (ладно, карлики, там были настоящие ВЕЛИКАНЫ) – помахали герою, тихо катящемуся по небу на велосипеде, и он тоже помахал нам сверху, с улыбкой пересекая границу света и тьмы…

Вышли на улицу – а там выпал первый снег.

Дина подарила свой новый роман «Синдром Петрушки»!

25 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Ой, Марина, цирк – это здорово! У нас тоже был снег, растаял. Сейчас только ветер и дожди. Свиристели носятся по окрестностям, едят рябину. Видела щеглов на репейниках. Ирма слушает дятлов. В полях свистят снегири. Еще недавно видели рядом диких гусей, остановились поесть на поле травку.

Хиддинк стал мощным парнем и взял меня под свое крыло. Когда он распахивает крылья, то он как огромная сосна или ель, всех нас, Марина, и защитит и собой укроет.

У меня появился новый воспитанник – Кутузов, по прозванию догадываетесь, что с ним произошло. Это гусенок, очень слабенький; огромный лебедь, сволочь, его побил и дал в глаз. Теперь у меня Кутузов и одновременно адмирал Нельсон.

Журавли так кричат хорошо, Марина. Приезжало псковское телевидение и снимало, как журавлик ест с моих рук, идет на мой голос, как мчится навстречу Андрею лось Лосось.

Утром туманы, иногда иней.

Кстати, что интересно – у меня уже есть новая книга Дины Рубиной. Абсолютно случайно на сельском рынке среди ревущих, гогочущих поросят и гусей, на сельской ярмарке в честь урожая я ее разглядела на прилавке. Купила мед и шерстяные носки.

Купила себе еще тельняшку.

Случайно у Марика с Олей нашла книжку старшего брата Лёни про Канаду.

Пожалуй, все.

Еще. У нас появилась лошадь. Огромная, отказная (из-за лет), выше всех нас намного ростом, ганноверская кобыла Громуша. Черная, как ночь.

Верхом на ней иногда неспешно прогуливаемся.

Любим вас. Тихо идем по лесу.

Мы.

28 ноября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марин! Я вам уже рассказывала, что нам часто привозят больных или найденных животных, подраненных и сбитых машинами, а иногда и просто «отказников».

Из дикой природы много сов, много аистов, а тут недавно отдали нам шиншиллу. Никогда такого зверька не видела и не интересовалась им. Ну, крыса крысой. Серенькая, с большими ушами, толстенькая (то есть он толстый, это мальчик), и ножки худенькие и маленькие. Зовут Шушей. Он сейчас живет в туалете.

Кто, Марина, у нас только не жил в туалете! В туалете перезимовала и выросла косуля.

Марик однажды у нас чуть не умер, когда в унитазе увидел маскового неразлучника, оранжево-красной морфы, который туда случайно упал и ждал, кто же его достанет. В туалете ночевала и практически тоже выросла наша дикая свинья Чуня. Там ночевала вислобрюхая вьетнамская свинья Мазута, будущая жена кабанчика Уголька.

И вот – Шуша. А в туалете стиральная машина. Мы заложили туда белье стирать, и в самый-самый последний момент, когда вода уже стала, как в последних кадрах «Титаника», захлестывать «иллюминатор», показались отчаянные глаза Шуши, растопыренные и прижатые к стеклу уши и ладошки.

Слава богу, все выключили, спасли. А то стал бы в начале подводником, а когда бы машинка завертелась, почувствовал себя Гагариным на старте.

Теперь к его имени прибавилась фамилия:

Шуша Гагарин.

1 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет моей дорогой и любимой Марине – из лесов!

Побыла я в Москве недолго, приезжали меняться птицами, по делам. Привезли красивых, Марина, гусей – казарок, канадских казарок белощеких. Канада, о которой я часто думаю, все ближе. Это дикие гуси, просто разведенные в домашних условиях. Гусь Квебек с гусыней Монреаль.

Какие они голосистые! Если некоторые гуси гогочут, то эти, дорогая моя Марина, трубят. Как оркестр перед началом концерта, когда продувают духовые. Густо, басисто, низко. И еще привезли красавцев – тульских гусей.

Хидька уже мосты наводит.

Ирма встретила меня нежно, но не как собака, они ведь обычно припадают к ногам и бьют хвостом, а просто прижималась ко мне с достоинством и с любовью, подставляла бока.

Приезжаешь и всех обходишь сразу, ведь все, Марина, ждут твоего внимания. Кого ты хоть раз рукой коснулся, все ждут продолжения с надеждой, что ты о них не забыл и сам никуда не делся.

Хидька неожиданно сильно заскучал, ходит за мной, воркует.

В Москве появлюсь в конце декабря – поработать.

Каждый день мне что-то дает здесь – для сердца и для работы.

В декабре приеду вспомнить Люсю (о которой, Марина, помню, и вы знаете).

3 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Марин все

никак не могу

подумать и

поверить что у

меня в жизни

есть настоящий

верный

красивый волк

5 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Решила написать на минутку.

Вернулась от Ирмы с еловых веток в ее вольере, на которых сейчас сидели вместе, Ирма по-новогоднему, из детства пахла елкой. Вылизала мне лицо, разгрызла рукав. Тихо сидели, смотрели в глаза друг другу. А сейчас вспомнила так о вас, о наших встречах на семинаре.

Любим и помним,

Волки.

8 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Чудесная и дорогая моя Марина!

У нас зима, да. Вспомнила почему-то парк Царицынский. Зимний вечер, когда светло от снега. Деревенские огоньки горят. На окнах иней. Попрятали всех животных: аистов, пеликана, журавлей. По снегу гуляют только гуси, лоси, косули.

И мы с Ирмой.

11 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Когда мы познакомились, Валентине Ефимовне было семьдесят. А первая наша встреча, когда я пришла за земляникой! Вокруг кордона Валентины Ефимовны земляники… Я собирала, а она наблюдала из окна в накрахмаленной белой ночной рубашке (было утро).

В заповеднике Терешкова работала музейным смотрителем, и Семён Степанович Гейченко ее ценил. Она собирала для комнаты Пушкина полевые букеты, и ей доверяли украшать кабинет поэта.

Незадолго до расставания Валентина Ефимовна отдала мне все свои фотографии. Знаете, эти стопочки фотографий на резинке, с праздничными открытками, в конвертах?

В деревне они обычно лежат в шкафу, шкаф пахнет мышами, зимой мандариновыми корками, одеколоном.

«Забирай, – говорит, – поскорее, а то выкину!»

Строительство заповедника, как сплавляют бревна по Сороти, Валентина Ефимовна молодая… Некоторые фотографии подписаны. Например, вид на деревню Зимари.

Надпись такая (чернилами, пером, а не ручкой!):

«Ты расти, ленок высокий, синим пламенем гори, река Сороть недалеко и деревня Зимари!»

Валентина Ефимовна сочинила.

Все, что связывало ее с землей, с ее пребыванием на этой земле, собрала, перехватила резинкой и отдала.

Недаром ее прозвали Терешковой – одиночный космический полет: кордон, зима…

А на одной фотографии, как раз зимней, Валентина Ефимовна в телогрейке и в пуховом платке сидит за рабочим столом поэта, в пушкинском кресле, которое все мы знаем по картине художника Ге, где нарисовано, как приехал к Пушкину Пущин, и они читают вдвоем «Горе от ума».

По столу, за которым сидела тогда Валентина Ефимовна, разбросаны рукописи, раскрыта черная пушкинская (для стихов) тетрадь…

Когда-то Алексей позировал в кресле Пушкина.

(«Только что отбыл отсюда художник Бальзамов. Позировал ему Лёнька – сын Александра Петровича из Савкина»).

Но что меня удивило: Валентина Ефимовна не позирует, а очень просто и спокойно сидит. Достойно.

Она заслужила это. Ее космический полет продолжается – в кресле поэта…

И еще, Марин. Обязательно напишу об ожидании.

Ирма иногда увлекается на прогулке, убегает. По следу куда-то в лес. Я жду. Это долгие бывают минуты. Я вслушиваюсь. Как падают капли в туман и дождь, как снег шуршит. Стою, не зову. Думаю только о хорошем (она обычно идет по следу, что-то нюхает, слушает птиц, подняв голову к деревьям).

Когда совсем уж заволнуюсь, она незаметно, неслышно вдруг появится из леса.

Что я могу вам сказать об этом?

Только то, что в общем шорохе леса, шуме ветра и снега слышны все наши шаги.

15 декабря

Москва

Марина – Юле

Я поняла: ты истинный тральфамадорец.

Помнишь (Курт Воннегут «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»), какие у них на планете книги?

Каждая группа знаков содержит краткое и важное сообщение – описание какого-нибудь положения или события. Мы, тральфамадорцы, никогда не читаем их все сразу подряд. Между этими сообщениями нет особой связи, кроме того, что автор тщательно отобрал их так, что в совокупности они дают общую картину жизни, прекрасной, неожиданной, глубокой. Там нет ни начала, ни конца, ни напряженности сюжета, ни морали, ни причин, ни следствий. Мы любим в наших книгах главным образом глубину многих чудесных моментов, увиденных сразу, в одно и то же время…

18 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марина, вы мне сегодня приснились с какими-то саженцами в руках – огромная охапка была, я хотела помочь вам их дотащить, но вы сказали, что к ним нельзя прикасаться, что они предназначены для одного дела. Вот интересно, куда вы их волокли? Настроение у вас при этом было радостное, а вид весьма загадочный.

31 декабря

Москва

Марина – Юле

Посылаю к вам с Пушкиным Маленького Принца, отлитого Лёней в бронзе, и Настоящую Падающую с Неба Звезду – с выставки в домике Чехова, посвященную Экзюпери. Так что загадывай желания! С Новым годом!

31 декабря

Пушкинские Горы

Юля – Марине

В поведении птиц, Марин, есть такой момент, он называется хоминг, и это значит, как вы уже догадались, что птица вернется домой, найдет дорогу из любых странствий.

Так я, Марина, помню о всех вас, мой хоминг в сердце, и как гуси, ориентируясь по звездному небу, вернусь к вам. А вы уж придумайте, если будет на то воля судеб, как нам с вами, пусть ненадолго, – пересечься? Ну, хоть обнять вас в метро.

А что? Встреча знаменитого полярника и юнната!

Обещаю, что отображу этот исторический момент в масле. А то подумаете, что я уже абсолютный волк и гусь (что, в общем, и есть на самом деле).

С Новым годом!

Всегда помню о вас, ВСЕГДА!

И наши родные братья, волки и киты, с нами.

2011 год. Зима

Картина живет своей жизнью.

Я лишь пытаюсь сделать ее видимой.

Джексон Поллок

3 января

Милан

Марина – Юле

Привет тебе, Юлька, из отнюдь не такой уж и солнечной Италии, как об этом пел в моем детстве божественный Робертино Лоретти. (И продолжает петь, хотя давно превратился в толстенького мужичишку с невыразительным бельканто, на его концерт мы случайно угодили с Диной, прогуливаясь в Москве мимо театра Маяковского. Это комическое представление увековечено в ее романе «Синдикат». Блистательно освещена сцена нашего позорного бегства, и как мы с ней в туалете своими силами исполнили на итальянском «Вернись в Сорренто!»)

Правда, в архитектурном смысле, итальянцы не считают Милан Италией – поскольку его разбомбили англичане. Но ведь не до конца, а то, что уцелело…

Я просто ахнула, увидев их Соборище – оно напоминает храм Вознесения у нас в Коломенском, мою любимую ракету, взмывающую в небо. А это – сонм ракет, он весь, как ледяной, завис в тумане и дожде, причудливый и громоздкий.

Чтобы избежать массовки, Лёня встал в пять утра и поснимал его, одинокого, в предрассветных сумерках.

А все-таки нашу скиталицу по миру Луну мы фотографировали около древнейшего мрачноватого аббатства. Опять ночные съемки, зимние, туманные, дождливые, чувствовалось дыхание близких Альп и далекого моря.

Потом открыли выставку, и темпераментные итальянцы, лучистые, восторженные, пили красное вино, обнимались и целовались. «А ки белле!» – восклицали. «Брависсимо!..» И на полном серьезе: «Мама миа!..»

Лёня говорит, теперь надо ехать к Юльке, снимать Луну в заснеженных михайловских лесах – с Ирмой.

Что ты об этом думаешь?

И что об этом думает она?

6 января

Москва

Юля – Марине

Золотая моя Марина! Это, конечно же, честь для нас – такое предложение Лёни, и я Ирме, когда приеду, передам. Но, как великий знаток и экскурсовод Уголка Дурова, вы понимаете, что волки от природы осторожны и признают только природную луну.

Лёнино чудо – при всей нежности этой его работы – ее напугает, безусловно. Каждая новая незнакомая вещь в вольере или что-то увиденное на прогулке подлежит долгому привыканию и обдумыванию, и новый человек тоже…

Я все еще в Москве. Ирма там без меня скучает. Вероника рассказывала: ищет – и глазами, и в лесу по следам. По ночам воет. А меня нет на перекличке. Я бы завыла (это называется – «вабить»), да она не услышит.

9 января

Москва

Марина – Юле

Пришло sms на Рождество:

«Храни тебя бог, марина, ты задержалась уже зима, а тебя все нет. Ждем».

И какой-то неизвестный мне адресат.

15 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марина! Сначала о том, как встретила меня Ирма. Она очень скучала, считала до встречи минуты. А вот я приехала, и встретила меня сдержанно.

Только вечером расслабилась, стала заигрывать и лизать лицо, заглядывать в глаза.

Боцман меня прихватил за воротник, подтянул к себе и обнюхал, но запах Москвы енотам не интересен, так они с Мартой сосредоточились на угощении. Все звери радуются еде, но на лице у Марты всегда такое искреннее, Марина, наслаждение! Боца ест, насыщаясь, он же мальчик. А если и постанывает иногда от удовольствия, это когда ест йогурт. Боца ест его сразу из баночки, а Марта зачерпывает ладошкой и слизывает с нее. А Боца морду в йогурт опустит, и только усы шевелятся и сияют.

Но Марта, Марта – истинная красавица в еде. Когда она ест, пусть замрет весь мир, как и она, получая такое наслаждение. Запихивает ягоды винограда в рот, они там лопаются, сок течет, набьет рот тремя-четырьмя виноградинками, запрокинет голову, чтобы сок по усам не проливался (глаза не жмурит!), и с наслаждением и очень размеренно жует. При этом стоит, покачиваясь (и это от удовольствия, Марин!) на задних лапах. Сок течет, голова запрокинута, лапы шарят по земле и воде в поисках новой ягодки. А ведь есть еще и бананы, огурец, вареная с солью кукуруза!

Здоровья вам и такого же удовольствия от жизни, неподдельного, со струящимся соком и не жмурясь! Наверно, ей нравится просто делиться своим счастьем (но никогда не самой печенькой, нет!!!). Если ты не енот, и уж тем более если енот, сам ищи по жизни свою печеньку.

Ваши все.

16 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

С Ирмой гуляем на поводке. По целине – глубокому, по пояс мне, снегу. Ирма скачет по сугробам, как бабочка, я переваливаюсь, как шмель. Ходим специально, где не хожено, чтоб никого не встретить. Волчик нашел забаву – ехать на животе по оврагу вниз: задние ноги вытянет, передние тоже, и скользит! (У меня так мягко не получается – качусь мешком.) Любит зарываться в снег и дышать снегом. Слушает, как падает снег с веток. Слушает дятлов. Когда идет за мной, а я иду медленно, покусывает меня слегка за ноги, но, в общем, ласкова. И абсолютно убеждена, что я скачу с ней по снегу так же беззаботно, как и она, едва касаясь снега мягкими подушками лап…

18 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У меня сегодня Ирма спасла человека на прогулке. Весь день метель, все дороги заметает, мы с ней пошли гулять на малоисхоженную тропинку, и там увидели человека выпившего, упавшего, снегом его уже хорошо подзанесло.

Ирма, конечно, испугалась и не подходила близко, но почувствовала первой что-то неладное, а это пьяная тетенька уснула, из соседней деревни, Надя. Ирмушка ее знает, мы ее часто встречаем, она ходит через наш с Ирмой лес домой. Вызвала милиционеров. А что еще можно было сделать? До конца неясно, что с ней. Парни отвезли ее в отделение – согреться и протрезветь. Домой в таких случаях милиция уже не отвозит. Зато не замерзнет. А то бы замело.

Метель сейчас красивая такая.

В кои-то веки я стала серьезней относиться именно к внутренней тишине и спокойствию, не всегда мне это, как видно, удается. Вы научили меня письму, а вот уроки внутренней тишины я упустила. Или была невнимательна.

Наверстываю.

19 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Никогда не думала, Марин, что у меня будет такая внутренняя связь с волком. Все время чувствую за ее взглядом гул какого-то великого времени, племени, мудрости, силы. Лукавства, игривости, нежности. Верности. Надежды.

Идем и поднимаем, освобождаем из-под снега прижатые снегом ветки ольхи, березы. И они, вспыхивая, изгибаясь, распрямляются. Ирма-то парит, летит над снегом, а я иду – проваливаясь в собственные, вчерашние следы.

Она лежит, нежится на снегу, подставляет живот, раскидав лапы, и я глажу.

Гладить по животу волчицу – это…

А на фотках был просто солнечный день.

20 января

Переделкино

Марина – Юле

Прочла интересную штуку. В 90-х годах, кажется, в Англии или в Шотландии, в национальном парке выпустили на волю четырнадцать волков, а там сто лет о них не было ни слуху, ни духу, зато очень расплодились олени, сжив со свету местную растительность. Из-за волков олени стали осторожнее, а кое-куда и вовсе перестали соваться. И что ты думаешь? Парк зазеленел, выросли деревья! Появились бобры, давай строить из деревьев плотины, в заводях плещутся ондатры, уток поналетело, водоемы наполнились рыбой. Шакалы поджали хвосты, зато подняли головы зайцы с мышами, что воодушевило ястребов, хорьков и лис. Наконец, созрела малина, а к ней потянулись медведи…

Но самое удивительное, волки изменили течение рек! Деревья укрепили берега, русла выпрямились, поменялась вся география парка.

И все благодаря нескольким волкам, как тебе это нравится?

23 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Да, Ирма может изменить русла рек.

И течение жизни человека.

Любим!

26 января

Переделкино

Марина – Юле:

Юлька, перед отъездом встречалась с Марцисом, он приезжал насчет своей диссертации по санскритологии. Подарил мне санскритский словарь, над которым работал все тридцать лет своей жизни, а теперь сам издал, представляешь? Теперь мы с тобой сможем запросто изъясняться на санскрите. Осыпал подарками: килограммовой коробкой новосибирских шоколадных конфет, вручил медвежий коготь. И угощал в кафе – сам!

Я стала рассказывать про тебя, Ирму, Гамму. Он слушал, молча, внимательно. Не проронил ни звука.

Добыла ли святую воду в этот крещенский мороз?

Всегда у нас Люся – ночь-полночь – отправлялась в Коломенское, а наутро обильно поливала всех без разбору святой водой.

Тут открыла англо-русский словарь, и на форзаце Люсиной рукой написаны три заповеди:

Not to worry[4]

Not to carry[5]

Not to hurry[6]

29 января

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марин! Как там переделкинские сугробы?

Волков не встречали? А то как мы выйдем с Ирмушкой на ваш след! Обнимем и расцелуем. Волки, Мариночка, знаете, как целуются! Не хуже лосей! (После этого с человеком, Марина, ну никак: лося мне подавай, волчицу…)

Я написала Жанне, давно у меня была эта мысль, записаться на радио с рассказами о Михайловском и животных. Пушкин, страусы, гуси (у Пушкина наверняка был Гусь, и звали его Байрон или Гораций).

Если получится, надеюсь вас не посрамить. Может, даже завою, если что. Для звукового разнообразия.

31 января

Москва

Марина – Юле

Валяй. Прильну к радиоприемнику, не сомневайся!

Дюйм за дюймом продвигаю свою «Арктику».

Катались с Лёней в яблоневом Коломенском саду, кумекали над названием. Уже два названия нам подарили монастырские яблони: «Дорога на Аннапурну» и «Небесные тихоходы».

Стали просить у них третье – как назвать?

Вдруг Лёню осенило:

– Понял! По аналогии с песней Кормильцева «Гуд бай, Америка…» – будет «ГУД БАЙ, АРКТИКА!»

Пронзительно, а все-таки поблизости с «прощай» – «всего хорошего».

Снега ложатся на землю. Что-то будет весной? Когда Седов работал дворником, и снег валил, я думала всегда: как же он эти снега будет разгребать своей лопатой?

А до знакомства с Седовым – просто радовалась снегу, как сумасшедшая – и все.

1 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Давно не была в Михайловском, вчера пошла. Дорожки расчищены, идти легко, и нет никого, я одна в парке. Снег, поземка, потом «крупа». На озере рыбаки, озеро в снегу, из-за метели так красиво деревья смотрятся. У сосен смолистые ветки, я натирала руки. Река не замерзла, заснеженные берега и синяя река. На усадьбе на кустах сирени снегири, много снегирей (жаль, не было со мной фотоаппарата). Много соек. А обратно я шла по снегу, через лес, то есть по нехоженой тропе.

Снега выше колена, тяжело, но зато ты один среди деревьев, и следы зайцев, лис. Отдыхала, садилась на поваленные сосны. Иногда небо почти весеннее, проглядывают лучистые просветы.

Привет Льву Борисовичу и Лёне, ребятам, Седову, всем-всем нашим.

3 февраля

Москва

Марина – Юле

Седова не видела несколько месяцев из-за его самобытного характера, совсем он меня променял на старух в Сокольниках, и была рада, что он согласился пойти со мной на день рождения к нашей подружке.

Горели свечи, хозяйка разливала чай в духе чайной японской церемонии, а Седов свой рюкзак (в кои-то веки случился у него иностранный, шикарный рюкзак) поставил на стол со свечами.

Глядь: на столе полыхает костер. Все обмерли, и не сразу я догадалась, что это воспламенился седовский рюкзак (надо заметить, с моими фигурными коньками – мы собирались вечерком на каток).

С трудом потушили огонь. Все как-то обалдели. Седова же это происшествие повергло в ужасную меланхолию.

– Зря я с тобой пошел, – бухтел он на обратном пути. – Что я там забыл? Иногда я думаю – чего у меня в жизни нет? Все есть! Чего ни пожелай – это у меня есть. Вот ты вечно: «консерватория, консерватория»… Зачем мне консерватория? Идти, тратить деньги большие, искать, выбирать – когда радио включил – и вот она музыка – ЛЮБАЯ! И так во всем. В моей жизни нет места желанию, поиску, выбору – все есть, просто ВСЕ. Ну? Что ты молчишь? Ты хоть понимаешь, о чем я говорю???

А что касается Льва Борисовича – тоже хорош: на улице страшный гололед, а его не уговоришь ходить с тростью. Купили ему элегантную шведскую трость из благородной черешни. Но Лев даже слышать не хочет о ней.

– Я вам не старикашка, чтобы ходить с палочкой!!! – он восклицает с видом оскорбленного короля Лира.

Мы всячески убеждаем его, что это не «палочка», а ТРОСТЬ! Шерлок Холмс в расцвете сил расхаживал с такой тростью по Бейкер-стрит.

Ей-богу, так и хочется повторить за Седовым:

ой,

кажется я

единственная надежда этого мира

4 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Закупаем морковку и капусту – подкармливаем лосей, косуль, гусей. Выкатишь им на радость кочан капусты – все сбегутся! Капусту кидаешь, как будто играешь в боулинг: эх! И раскиданная по вольерам и по сугробам – везде! – лежит капуста. Гуси находят и ощипывают – «сто одежек, все без застежек» – листья капусты. Кролики еще подбегут и погрызут.

А вы знаете, как дерутся кролики? В борьбе за территорию самцы кроликов выясняют отношения: они напрыгивают друг друга, и в этом скачке – им нужно хорошенько заехать ногою в бок сопернику! Идешь, и кролики из-под ног в прыжке, в прыжке, в прыжке.

12 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня почти весенний день, как март. С крыш капает, и съезжают лавины снега. Снег мокрый, тяжелый и глубокий. Птицы поют. И солнце. Повылезали из домиков Марта и Боца погреть бока. Ирмушка расплакалась, так попросилась погулять. Сходили с ней – послушать синиц и дятлов. Подышать свежим, считай, весенним снегом.

Ноздреватым, когда Ирма опустит в этот снег свой нос.

14 февраля

Бугрово

Юля – Марине

А еще у нас была игуана – Монтесума (поскольку родом игуаны из Мексики, то и названа она в честь индейского вождя). Ее нам отдали, как и многих наших зверей-«отказников», она зимовала у нас в доме и тоже любила сидеть на подоконнике, но на другом, не вместе с Жакобом (у нас же несколько окон).

И тоже зима, мороз, метель. На подоконнике сидит игуана, коричневато-зеленая, с раздувающимся горловым мешком на шее, он то раздуется, то сдуется, как кислородная подушка в руках врача.

И немигающий взгляд в окно. И зеленый хвост (она им бьет, как хлыстом, когда рассердится). Приземистая, на коротких ножках. На спине топорщится гребень-«ирокез».

А пальцы! На них не хватало лишь бриллианта, она перебирала ими элегантно и как-то нервно. Цок по подоконничку коготками, цок, цок, цок.

Летом она гуляла и замирала на яблонях в цвету, грелась. Поворачивалась к солнцу то одним боком, то другим. Жмурила и закрывала глаза от наслаждения. Ну, и в зависимости от того, каким боком она повернулась к солнцу, она становилась то розовато-лиловой, то голубовато-зеленой. Оранжевой, или красной, или синей.

Весной вегетарианка ела одуванчики. Среди одуванчиков в цвету. Зимой смотрела на подоконнике в окно – метельное. Места-то у нас метельные! Отдышит «глазок» в окне и смотрит, смотрит, смотрит: на протоптанную дорожку в снегу, обледеневший колодец, иней, унылый поздний рассвет, закат, на то, как снег летит, залепляет окна.

Жакоб – и его родина Африка, игуана – из жаркой Мексики.

– И не хватает еще веретена! – говорил Андрей. – Как писал поэт:

Выпьем, добрая подружка,

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу станет веселей!

Желаю вам всего хорошего,

глубокого снега и лыжни.

18 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Сегодня всю ночь мне казалось, что я живу на маяке на мысе Кейп-Код недалеко от Заполярного круга (где жил однажды писатель Генри Бестон: он уехал из города и два года прожил на берегу океана на этом мысе, один, он сам этого хотел и позже написал книгу). А чтобы видеть повсюду море, он чуть ли не со всех сторон в доме поставил окна и видел все. Шторма и приливы и отливы. И естественно, в эти окна дули бури.

И еще у героя одной из моих любимых книг о том, как человек выращивал медвежат в Канаде, был дом на берегу озера, и хозяин-индеец там тоже сделал большое окно на воду.

Хотя расчетливыми другими индейцами это не поощрялось – большое окно, меньше тепла, но он все равно так сделал, чтобы видеть рассветы и закаты, перебегающих через озеро зимой волков, друга, когда тот плывет к нему на лодке.

И у меня такое же окно сейчас. И с видом на озеро, и с ветром. Жутким ветром! Окна трещат. И хлещут замерзшие ветки дикого винограда по окну. Всю ночь. И завывания ветра и присвисты.

А ветки того самого винограда, по которому (вот так же в одну из зим) от нас ушла наша игуана. В Мексику.

25 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Еще, Марин, что у нас есть красивого, это сойки. Мы дикой нашей свинье Чунечке сыплем каждый день желудей на снег. Чунечка поест, отойдет, и слетаются сойки. Много соек. Пока Чуня ест, они терпеливо ждут и сидят на березах, снег, пурга, дорожки и следы заметает везде мгновенно, вроде только прошел, а следов уже нет. Соек тоже всех заметает снегом, лишь одни синие полоски на крыльях сквозь пургу. Как лычки десантников.

Заметенные снегом сойки на березах с синим просветом на крыле и с желудем в клюве.

Всем привет.

27 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Ой, Марин, не знаю пока, на каком расстоянии точно волки способны чувствовать друг друга, но что в досягаемости волчьего воя, это точно. Я места себе не нахожу, когда Ирма воет. Она ведь ищет товарища, то есть отклик. А я не умею выть и подражать не хочу, а просто так вся сразу взовьюсь, растревожусь, выйду на крыльцо, если уж очень поздно, луна, мороз, и чувствую, Ирма слышит, что я вышла.

Она воет, ждет мальчика, или ей просто грустно, одиноко (период мальчика скоро должен закончиться, на днях), да и потом, как я себе это объясняю, – восхищение луной. Она ведь воет в особенно лунные и полнолунные ночи. Или когда еще месяц молодой.

А тут недавно воздух был, что ли, влажный, все деревья во льду, у Ирмы каждый волосок белый, не только усы и ресницы в инее, а вся пелеринка и длинные нити шерсти. Настоящий полярный волк. Пар изо рта, и от дыхания вокруг все белое. Подушечки лап холодные утром, я их грею. Она меня обнимает каждый раз. Ласково ставит мне лапы на плечо.

Мы сейчас снегом отрезаны от мира. Перестали ходить прямые автобусы в Москву.

До апреля или до марта. Я не знаю.

Сижу тут, как Пушкин, в карантине.

28 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У нас ветер, Марина, ветер, ветер. А мне нравится все равно, когда дует ветер в деревне в окна.

На прогулке сегодня с Ирмой видели трех косуль, не наших, не зоопарковских, лесных. Они шли над оврагом, лесом. Грациозные, и эти белые пятна – индивидуальный рисунок – под хвостом. Хорошо, что Ирма была на поводке. О, как она, Марина, преобразилась! Забухтела, волки не лают, а действительно, можно сказать, бухтят, как глухой кашель глубоко в горле. Бух-бух. И взгляд посерьезнел. Дичь!

Мы давно их чуем. Находили их лежки и помет. Я разрешаю Ирме изучать во всех смыслах, то есть и попробовать на вкус, помет косуль, лосей. Ведь витамины!

И как это глупо звучит – в содружестве с волком – «разрешаю».

То, что запрещаю ей валяться в дерьме, вот это да. У меня с этим строго. И она знает. Ну а помет – помет.

Мы с Ирмой на глубине оврага и удаляющиеся косули с белыми пятнами на заднице над нами.

28 февраля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: полчаса

до весны

2011 год. Весна

Как-то раз было получено сообщение

из одного курортного городка,

что медведи, обвиняемые в коварстве и злодеяниях,

медведи, не понятые взрослыми,

были найдены в зарослях,

тайком играющими с детьми.

Серая Сова

«Рассказы опустевшей хижины»

5 марта

Москва

Марина – Юле

Здравствуй, гений эпистолярного жанра!

Сочувствую Ирме, что не даешь поваляться в дерьме. Это такое же блаженство, как нажраться помета.

Ой, сеттер Лакки любил это дело. Но больше всего он любил вываляться в дохлой кошке, после чего – к кому бы ни прикоснулся – все начинали так же благоухать, как и он. Это особый и радостный путь общения. Он искренне недоумевал, чему мы так возмущаемся?

11 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А это, Марин, настоящие дикие гуси Канады – казарки. Канадские белощекие казарки – Канада, Великие озера, Аляска. Пролетные гуси (правда, у нас выведенные в домашних условиях). Но их родители и прародители делают огромные перелеты над белым безмолвием канадских равнин, над океаном и, может быть даже – весной, – над вашим полярным кораблем.

Эти гуси были давнишней моей мечтой.

Как наш серый журавль роднит меня с Японией, так казарки, морские гуси, гордые, мужественные и сильные, с Канадой.

Хотелось бы быть их достойной. Их силы, мощи крыла и благородства.

13 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, СИНЕЕ НЕБО и СОЛНЦЕ, СОЛНЦЕ! Гуляем с Ирмушкой. Вначале идем по тропе, снег ветром надраен ровно и гладко, все блестит, под ногами корочка снега лопается, в полях уже настоящий наст. И следов, следов! Мышей-полевок и зайцев, лис. Все истоптано. На ровном гладком золотом от солнца снегу только тропинки следов зверей и наша тропинка с Ирмой. Ирма засунет и спрячет голову в снег, и дышит, вынюхивает, наверно, полевок из-под снега. Она обожает нюхать снег. И шерсть на солнце вся золотится тоже.

Любимая сейчас игра – «колобок». Это значит надо схватить себя зубами за хвост и в таком положении, то есть колесом, катиться с горки. Скатимся, потом поднимаемся опять. Там снова хватает себя за хвост и снова с горки. Поскольку, в отличие от Ирмы, я не качусь, вы можете представить, сколько раз я так нахаживаю и вверх, и вниз. Но и награда мне очень нежная за это.

Когда волк наиграется, то сделает лежку. Утрамбует и разровняет снег, свернется на нем калачиком, на меня призывно посмотрит, ложись, мол, рядом. И столько теплоты в этом взгляде. Пригретый на солнцепеке волк. Жмурится нежно, томно.

Я немножечко ее тормошу – ведь мы не можем лежать весь день! Тем более что я не лежу, а терпеливо сижу, прислонившись к какой-нибудь березе. И говорю: «Ирма, на нас скоро будет капать сок!» Сегодня она у меня уснула на прогулке, и только рухнувший с ветки дерева снег ее спугнул.

Небо синее, синее, Марина! И волк у ног. И теплота его шерсти. И запах, запах! Мокрая от снега шерсть, ветками пахнет, ожиданием первых проталин – всей весной.

Вы тоже сидите рядом с нами.

Хидька вовсю тут женится, у гусей свадьбы. Крики восторга, наслаждения, плач проигравших соперников-гусаков.

С крыш капель. И улыбка волка.

Ваши звери.

11 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Хочу посоветоваться, Марин. Немного осложнились отношения с Вероникой. Мы ведь тут – как на космической станции, и это естественно. Не знаю, как быть. Обиды на сердце у меня нет. Но – как бы мы ни были все хороши, наверно, придется разойтись. Тем более что сейчас как раз каждый сделал шаг навстречу к миру.

Только боюсь, чтобы мой уход не выглядел мрачной выходкой…

12 марта

Москва

Марина – Юле

Японские самураи решали проблему на протяжении семи вдохов. Если не получалось, значит еще не созрели условия.

А впрочем – полегче забирай. Не так тут все четко нарисованы, попробуй сама стать прозрачней, и сразу увидишь, как дело пойдет на лад.

Мы ничего не можем утратить – и никого, если эти люди по-настоящему наши ребята. Все остается, и только улучшается – при небольшом расставании.

Благостно, с открытым сердцем, легко, ты, никому ничего не объявляя, идешь и снимаешь себе комнату поблизости, или прибейся к какой-нибудь старице, с улыбкой перетаскиваешь пожитки и говоришь – я вас люблю, благодарю, я тут, рядом, только руку протянуть.

Поменьше верь в реальность происходящего.

Но отваливай, как корабль от пристани – с самыми лучшими чувствами, которые обязательно передадутся твоим друзьям. Обнимаю!

14 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Дорогая моя Марина, я бы не стала вам писать, если бы не ждала от вас совета.

Я перейду в Бугрово, в свой забытый скворцовый дом, в мастерскую в яблоневом саду. И поживу одна – будем считать ретритом. А Ирму я буду навещать и ребят тоже.

Возьмем тишину и паузу.

15 марта

Бугрово

Юля – Марине

Вернулась в скворцовый дом, Марина, как вы сказали. Мягко, без лишних слов. Завтра приду к ним – гулять с Ирмой. Видеться будем каждый день и с Вероникой, и с Андреем. Да и мне полезно побыть сейчас одной, я привыкла, что в доме кто-то есть, а тут я абсолютно одна. Сразу начала говорить сама с собой.

Сегодня первая ночь.

По ночам мороз.

16 марта

Москва

Марина – Юле

Благословила, улыбнулась, полетела и приземлилась неподалеку. От небольшого хотя бы пространства любовь становится чуть более высокой и вечной.

Тем более, как мы себя не нахваливай, характер у нас, прямо скажем – не сахар. Можем осточертеть кому угодно.

Уж про себя-то я точно знаю!

17 марта

Бугрово

Юля – Марине

Да, я не грущу, Марин. У нас солнце и солнце, небо синее. С веток падают капли – тает снег. Сегодня нам привезли двух полудиких, весьма вероятно, что брата и сестру, филинов. Гуси мои холмогоры несут яйца. Надеемся, что занесутся казарки. А воздух, какой тут, Марина, у нас, воздух!

С лыжами – вам не хватает волка! Ездового! Я тут на днях упала, так Ирма меня добродушно волокла, и я катилась на животе по снегу и, как Андрей Болконский на поле Аустерлица, наслаждалась небом и верхушками сосен, они мелькали, мелькали на бегу, я еле-еле потом встала на ноги.

Кстати. А вы знаете, Марин, что воет моя девушка Ирма басовито? Мощно и без повизгиваний. Густой сильный вой на низких регистрах.

Смолкает, когда я открываю дверь на крыльце и кричу: «Ирма, елки-палки, два часа ночи! Спать!!!»

21 марта

Бугрово

Юля – Марине

Так, Марина, вдруг захотелось весны, что в этот морозный день посылаю вам привет из апреля, которого, не торопя событий, но все же ждем.

Это, Марин, в лесу, в середине апреля, лес сосновый, все усыпано старой хвоей, листьями после зимы (на солнце они уже подсохли), под елями еще лежит снег, а на склонах, куда попадает солнце, подснежники.

Завтра – Солнцестояние. Скоро брать березовый сок с припека.

И воздух, конечно, весенний воздух, теплый и только в тени прохладный. Но здесь у этих цветов он теплый.

22 марта

Москва

Марина – Юле

Да-а, равноденствие. Экими мы живем всё космическими событиями!

То у меня в окне чуть не полное затмение Солнца…

То тектонические подвижки в литосфере… И бури в стратосфере…

А в океане ученые навострились выискивать звук биения сердца усатого кита – финвала или горбача. Стоит ему разинуть пасть – как на целый мировой океан слышен медленный пульс Левиафана…

Как раз пишу главу о китах – пытаюсь пройти этот путь песенной тропою, стараясь избегнуть мрачнейшей истории людского жестокосердия.

Хотелось бы обогнуть море крови, но непонятно, как это сделать.

После того, как в распахнутом ветрам бушлате случайно я встретила и полюбила поэта Ерёменко (Ерёму), (меня поразило, как он съел пепел от сигареты, со стола на палец прилепил и съел, знаешь, он мне сказал, что «пепел – он стерильный? Любой пепел!»), – я решительно объявила, что моя книга любимая «Моби Дик». А прочитав ее до конца, поняла, отчего на меня все глядели удивленно: столь забубенный «зеленый» – и вдруг такая книга. Короче, ты как хочешь, но от живописнейших картин охоты на китов Мелвилла у меня уже крыша набекрень.

Все мое сердце, Юлька, заполнено льдами Арктики.

А вчера приснился огромный кит, мы с ним свободно плавали рядом, взявшись за плавники. У них плавники – совсем наши руки с пальцами, но короткие и в варежке.

25 марта

Бугрово

Юля – Марине

В Москве, Марин, я вечером смотрела на самолеты, на огоньки самолетов в небе из Домодедова, а здесь-то аэропорта нет, но зато вдалеке – шоссе, где трасса на Псков, и мне видны огоньки машин, они идут, то есть едут, но редко-редко. Местность, где выше, где пониже, и огонек виден (мы на возвышенности) издалека. Вынырнет, занырнет. Или повернет на Пушгоры или к Пскову.

Ходила к Але, не видела ее очень давно. Она даже, когда начала мне про жизнь рассказывать, сказала: «Вот, Юленьк, было это, когда тебя не стало…» Родное «Юленьк», и я виновато: «Аля, ну почему же меня не стало?», хотя, и правда, хожу к ней редко сейчас. Дела. Когда рядом жила в Бугрове, бывала чаще.

Марина душой болеет за китов, а моя Аля, ангел, переживает сейчас за японцев.

Перед телевизором на табурете сидит, а табурет старый, старый, только к Пасхе Аля красит его всегда, то есть каждый год, охристой желтой краской, весь в расщелинах, и табуреточка под ногами. Аля в валенках. Телевизор из-за плохой антенны показывает плохо, рябит, трещит, а она смотрит и молится за Фукусиму.

Угостила меня – давно я не ела щей, именно Алиных щей, с травками, перепоясанными ниткой, с пустыми консервными банками – поставлено долизать котам. С Алиным желанием меня накормить и доставанием варенья и конфет.

А ходит с палкой. В поселок на рынок уже не добирается: повалюсь, говорит, в сугроб, люди смеяться будут.

И ей покойники снятся. Снится, она мне говорит, моя бригада, и что я наряды им выписываю.

– Почему покойники? – я спрашиваю.

– А нет уже никого в живых.

Я тоже ей о себе рассказываю, мол, летом гуляла в Авдашах, красивая, в цветущей сирени вся, деревня.

– Моя деревня, – говорит Аля, – моей бригады. – И взгляд оживает. – Клопы и Ромашки, и Лопатино…

А недавно встретила Алексея, ходили смотреть на «окна», вырезанные во льду на озере – дышать рыбам.

Все стареют.

27 марта

Москва

Марина – Юле

Как за них не переживать-то, за японцев? Шлю японским знакомым письма, звоню, Яско-сан, Юзо-сан, Фуэ-сан, Томоко-сан, всем-всем-всем, если только возможно, – пишу я им, – приезжайте к нам, мы будем счастливы, если Вы к нам приедете и переждете это кошмарное стихийное бедствие в России, которая Вас ждет и любит. Обнимаем, ответьте, отзовитесь, мы очень-очень волнуемся за Вас! – пишу я им.

А они мне отвечают:

«Дорогая Марина-сан! Спасибо за теплое письмо. Землетрясение было на севере главного острова, хотя и в Токио много зданий пострадало, и погибли люди. В Токио поезда и электрички редко едут, так что многие ходят пешком на работу, а потом домой снова пешком. У многих в один конец часа три. У нас в Киото меньше всех пострадало. Древние японцы выбрали для столицы котлован, где мало таких стихийных бедствий. У нас пока все в порядке. Только моя сестра, которая живет около Токио, не смогла добраться домой. Она переночевала в своем институте и только на следующий день днем с трудом вернулась домой. Потом она узнала, что у нее с сыновьями все в порядке, и я успокоилась.

А сегодня час назад я узнала, что жена моего сына была как раз в тот момент в Университете Тохоку в г. Сэндай на конференции – мы ничего не знали, сын не стал беспокоить нас. Она убежала в школу, там переночевала и через префектуру Ямагата вчера вернулась благополучно.

С друзьями мы еще не разговаривали. Сейчас звонить туда не рекомендуется. Мы так мешаем пострадавшим. Там холодно, нет электричества, нет воды, нет продуктов.

Мы все знаем благодаря телевизору, но пострадавшие ничего не знают, что с ними случилось. Все ищут своих родных. Мы впервые узнали, что такое Цунами. Да, да, там действительно как в аду. Мы отсюда ничем не можем помогать. Только стараемся экономить электричество, чтобы там хоть по вечерам был свет.

Аригатоо-гозаимасу – всего доброго,

Яско».

А наш Седов разместил на Фейсбуке объявление:

Сергей подержал Японию в ладонях,

чем заметно снизил напряжение земной коры

и уровень тревожности населения…

29 марта

Бугрово

Юля – Марине

Марин, не знаю, в Москве там у вас слышны ручьи? У нас текут с крыш, текут, текут, и днем и ночью. Звон капели! Сегодня с Ирмой гуляли, она слушала ручей подо льдом.

Как слушает волк? Наклоняет голову то в одну сторону, то в другую, как будто сравнивает – что услышит сейчас одним ухом, что другим. Чувствует, вода подо льдом и, скребет по льду лапами, прогрызает лед. Копает ямы в болотцах, докапывается до замерзшей земли, травы, до корешков каких-то, пахнущих илом, гнилью. И с наслаждением их ест. Вчера поставила мне лапы на плечи, и голову положила на плечо, а я на пеньке сидела рядом с нею.

Казарки трубят очень зычно, глубоко, низко и протяжно. Чудный крик.

Ваши волки и гуси, ученик.

30 марта

Бугрово

Юля – Марине

Sms: голубое небо,

синяя река,

снег, лебеди

такие

весенние

дела,

Марин

2 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Вчера мы с Андреем и Вероникой съездили навестить нашего Марика, Марин.

Это Марик, который жил на Ворониче, а в прошлом году уехал под Новоржев (они с женой Олей развелись, дураки, но речь не об этом, их дело личное). И вот мы выехали, по полям с кротовьими бугорками, с дырками в земле от полевых мышей, и не просто с дырками, а целыми узорами на земле из их туннелей, проходов, траншей, всем, что было скрыто под снегом, а сейчас открылось.

Земля в узорах. Полегшая из-под оттаявшего снега трава. И аисты уже по полям гуляют. Летят гуси, но что поделать – стреляют в них, хотя это зло и нечестно, и мы ждем подранков, но надеемся, что гусиный бог сбережет. Видно по полету гусей, что они напуганы, рассеяны, недостает звеньев в цепи, но они поддерживают друг друга. Сильный ветер. Иногда надувает и дождь, и снег. И они летят. Стыдно за человека перед гусями.

Встретили мужичков хмельных, в телеге на коне Сеньке. Конь малорослый, ну просто пони (хотя не пони), красавец, но не ухожен. Весь в дерьме. Грива спутана, ноги и живот в грязи, живет в хлеву. Мужики пьяные, добродушные, тормознули, спросили покурить. Мы Сеньку печеньицем угостили, пожурили мужиков за коня, а они хмельные везут ворованный шифер, сняли где-нибудь в заброшенном доме в деревне с крыш.

Доехали до Марика, а у него разлилась река. Он живет на улице Старая речка, то есть улица – это старое русло старинной реки Льсты, вот она разлилась и отрезала Марика от мира. Глубоко, воды по пояс и выше, течение и водоворот такой! Он заранее запасся продуктами, то есть знал.

Мы ему кричим через речку: «Марик, Марик!», а расстояние – двадцать шагов, не больше. Он услышал, вышел. И вот мы на одном берегу реки, он на другом. Перекрикиваемся – не виделись с ним год: «Как дела?» И вы знаете, Марин, тот редкий случай, когда река помогла, и разлив себя оправдал. Так, к слову, мы перемолвились и поняли, что все давно уже отошли друг от друга, и про себя это каждый почувствовал и был рад, что вот река разлилась, и нам не встретиться, а просто перекричаться: «Привет! Привет!» Постояли минут пять и уехали. А ехали к нему полтора часа, гуляя.

Не к тому я это рассказываю, что мне жаль, и не к тому, чтобы вас посвятить во всю эту историю, мне просто очень понравилась река, которая нас так красиво разделила. И это хорошее расставание, я считаю. Река и люди, когда-то близкие, по ее берегам. Разлив.

И вся эта история – о реке, о красивых, безмолвствующих разливах, над которыми летят гуси, разреженные дробью, и тем не менее – сильные, весенние, хотя с печалью на крыльях, и утки, и ходят аисты, и сохнут на ветру на земле мышиные трассы и узоры, и уже пробивается трава, хотя земля еще влажная, сырая, и копыто лошади вязнет в ней и оставляет мокрый, глубокий след, иногда даже с чмоканием от грязи.

2 апреля

Москва

Марина – Юле

Это очень сильная проза, Юленьк!

Горжусь тобой, снимаю шляпу.

От Лёни привет, он тоже впечатлен.

Приходим в себя, я вернулась из Новосибирска, Лёня – из Румынии, ездил с выставкой на книжный фестиваль, а на поэтическом слэме победил всех поэтов.

Сидим, друг другу поем былины о своих подвигах, измеряем давление.

Нина тоже у нас. Собирается солить капусту.

Давай-ка ты пошлешь рукопись рассказов на конкурс одного издательства?

Они обещают книгу издать победителям…

5 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Марин, наверно я человек писем, а не рассказов. Я просто пишу вам письма, и этого мне достаточно. Все остальное вводит меня в какой-то ступор. Я не понимаю, кто это будет читать. А вам пишу на одном дыхании. В конце концов, для меня важнее, что я живу, что мои животные рядом, что я вам пишу. Ваше внимание мне дорого и ценно. Пусть у меня будет один читатель – вы. Пусть это будет несколько человек. А я буду писать вам.

Я, конечно, обязательно постараюсь что-то сделать. Но, наверное, я не писатель в каком-то серьезном глобальном смысле, а писатель писем.

6 апреля

Москва

Марина – Юле

Что я тебе скажу, Юлька, – рукопись у тебя, считай, готова. Только придумать другое название. «Весна волчицы» не катит. Название должно быть звучное, привлекательное, немного парадоксальное, был такой фильм «Лев зимой».

Чуешь парадокс?

Текст желательно слегка очистить от фраз, типа «мНЕ, НЕбиологу…» Кстати, впечатление такое, что ты именно биолог, и сейчас будут заметки натуралиста.

А хотелось бы предвкушать писателя.

А где волчонок? Что он тебя выбрал?

Где – что лисенка Васю ты в результате отнесешь в лес и отпустишь? Что всегда неминуемо предстоит расставание? Что исцеленные аисты потом поднимаются и улетают, сделав над тобою прощальный круг?

Где звездное небо над головой, а не только – нравственный закон внутри нас?

В том-то и сложность нашей работы, вечно приходится голову ломать – что сообщить: это или то. И надо ли? А может, обойдется?

Всегда перед нами выбор: что изложить реальное, а что – немного дожать, подкрутить, сконцентрировать, сконструировать хотя бы чуточку, чтоб не было уж совсем-то – «еду вижу…и пою…».

Это я тебе говорю, заслуженный акын Советского Союза.

Чтобы слышался гул судьбы – твоей, животных, от встречи – до взросления, до разлуки, до вечной любви, до Нового года… Да, можно продвигаться рассказами, а в конце устроить Новый год – там соберутся и те, кто ушел в Лес, и кого не стало, и кто, прирученный человеком, поселился в зоопарке, обзавелся семьей. Ведь этот материал есть у тебя, и он уже практически написан.

Теперь. К кому ты обращаешься – к гипотетическому читателю? Какая-то ассоциация с протянутой рукой, но протянутой настолько нерешительно, что не знаешь – пожимать ее в ответ или нет?

Книга! Понимаешь? КНИГА, она подразумевает прозаическое пространство.

Потом начало. Вспомни Мелвилла, Дефо, Свифта, Хэрриота, Даррелла, в конце концов. Герой должен оказаться «выпавшим из гнезда», чтобы начались его приключения.

Если б ты знала мое смешное положение – тебе советую, а у меня самой Лёня весь рассказ разбомбил.

– Острей, смешней, гротескней, интересней, прозрачней, легче, остроумней, в общем, гениальней, – он мне рекомендует. – Надо прорываться к себе сквозь скорлупу обыденности! Люди стоят у реки – спиной к тебе и говорят – нет, туда нельзя, мы все утонем. А кто-то протискивается сквозь их спины и идет по реке – по ней можно пройти, – важно заявляет он. – И там ждет тебя золотой саксофон.

Готовь, готовь рукопись, как говорил кэп Суер-Выер: «Делай, что хочешь, но только доведи наш корабль до острова Истины» – …но доведи свою рукопись до конкурса!

7 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Дорогая Марина!

Не сплю и все проговариваю про себя это письмо, оно меня как-то захватило, поэтому решилась написать его вам. Письмо ленивого, или, можно сказать, самодостаточного или, скорее, самоуединенного Виктора Тоски (где слово «тоска», наверное, тоже имеет место), его лучезарному учителю Весли Джексону.

Иногда я думаю – почему люди пишут книги?

Книгу, мне кажется, надо делать, когда хочешь осчастливить или поддержать чем-то человечество, или ты чувствуешь, что из тебя прет и прет. Может, у меня ипохондрия, не знаю. Я с огромной любовью, на одном дыхании пишу вам – каждый раз, когда чувствую внутри порыв – донести, поделиться, передать эту свечечку. Своими письмами я не даю свечечке погаснуть, в них – мой небогатый дар, моя благодарность вам за все учение и обучение в этой жизни.

А ведь для книги надо что-то большее. Чего-то нагромождать, лепить. Искать какие-то смыслы, сюжетные ходы. Каждый мой день, вроде бы, одно и то же: совки, те же самые животные, и при этом я смотрю на них, я их вижу, я их глажу. Смотрю в глаза Ирмы, ладонью прикоснусь, прогуляюсь в лесу, и это наполненность, что ли, моей жизни. При возможном однообразии я нахожу какие-то затрагивающие меня – всякий день! – разные нюансы и отличия.

Не знаю, для кого писал Сароян, но он мне дорог. Люблю Хэрриота, хохочу с Дарреллом, очень люблю вас. Люблю свои письма, когда передан порыв, оп, и чиркнула спичка, схвачено, как Ирмин след в земле или на снегу. Или как след от лосиного копыта. Вмят, умят. Видно, что оставивший его лось – не первогодок.

А с книгой выходит у меня – как разжигание огня на сырых дровах. Кручу свою палочку, кручу, еле тлеет. Только поднесу огонек к сухой бересте зарождающихся как будто рассказов, и все гаснет. А начну письмо – и огонек, и смолистый треск – разожглось!

В общем, кто о чем, а мне лишь бы вообще ничего не делать. Это шутка, которой я выстилаю грустную правду. Может, я пока не готова к книге. А, может быть, через три дня пойдем с Ирмой на прогулку, или птица какая пролетит, и меня это удивит и затронет, и я напишу вам письмо, и вы, может быть, тихо улыбнетесь или ахнете.

9 апреля

Москва

Марина – Юле

Не знаешь, зачем пишутся книги?

Вот этот стих Марины Бородицкой окольными путями дает ответ на твой вопрос, волнующий каждого писателя, не тебя одну.

Чтобы голос подать, чтобы просто заговорить,

надо прежде связать одиннадцать грубых рубах:

босиком истоптать крапиву, вытянуть нить

и плести как кольчуги, нет, не за совесть – за страх.

Чтобы голос подать и спасти себя от костра,

надо диких одиннадцать птиц обратить в людей,

превратить их обратно в братьев, срок до утра,

и не тает в окошке живой сугроб лебедей.

Чтобы голос подать, чтобы всех – и себя – спасти,

надо крепко забыть два слова: «больно» и «тяжело»,

и топтать, и плести, и тянуть, и плести, плести…

И всегда у младшего вместо руки – крыло.

9 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Да, Марина, это прекрасно. То, что вы написали. Это так.

10 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Очень часто мне стало сниться мое детство. И даже не снится, а просто днем иду, и что-то отчетливо возникает в голове, какие-то странные фрагменты, поток воспоминаний.

Живем в ритме японских хокку. Сегодня по голому, еще без свежей травы полю катила тачку с собранными за своими зверьми какашками. Задул ветер, нашла туча, хлынул град. А я качу свою тележку через поле, которое в одночасье стало белым.

Четверка аистов шагала за мною следом, а я тянула тачку.

Земля в свободных полях вся выжжена, и над опаленной землей летели гуси.

Жаворонки тоже прилетели и стойко поют в полях.

Ирмушка мудрая.

Гуси трубят, кричат.

Заложила гусиные яйца в инкубатор.

12 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня, Марин, гуляли с лошадью. Я вам говорила, что у нас есть лошадь, огромная, ганноверской породы, зовут Гамма, или Громуша. До этого она была у друзей, а сейчас мы ее себе забрали. Черная, высокая, чтобы залезть на нее, надо приступочку (у нас и седло и стремена, все есть), и ходит Громуша спокойно, шагом.

Я сидела в седле уже, почти Конармия.

Но пока мы водим ее в поводу. Идем по лесу. Лес, Марина, сегодня не узнать. Нападало старых иголок с елок и сосны, и снега совсем из-за них не видно и лес весь, дно леса, такое палевое, пестрит. Громуша оставляет в снегу глубокие и огромные следы, а потом по этому лесу, ведь лес-то у нас один на всех, идем мы с Ирмой, и Ирмушка глубоко опускает всю голову в следы, а след, повторяю, такой глубокий, что голова Ирмы уходит туда почти что вся. Ирмуша нюхает каждый след, погружая голову вглубь следа, как в лунку.

14 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Весенний марафон (по аналогии с известным марафоном осенним)! То есть я, как Олег Басилашвили, бегу рядом с Гаммой рысью на поводке, и с гордостью могу вам сказать, что идем с ней вровень. Таким образом, выражение «БЫЛИ когда-то и мы рысаками» – пока не для меня.

Но я учитываю и заслуженный возраст Гаммы, и тяжелое ее ипподромное прошлое. И мы не все время бегаем, гуляем с ней по полям, к реке ходили недавно. Высокая лошадь, статная, красивая. Вот только отвисает губа (нижняя) – ну возраст.

Полдня – с волком, и позже с Гаммой. Совмещаются они, как вы понимаете, с трудом.

Протаяли до земли наши зимние тропы с Ирмой.

Она находит лежки косуль, а я фотографирую помет. Все ведь красиво на земле.

Любящие вас

птицы, волки, звери.

15 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Привет, Марин! Предстоит одно важное событие: Ирме сделали новый вольер через сетку с волком Разбоем, будем устраивать личную и добрососедскую жизнь, а я надеюсь, что получу себе в «зятья» волка и уж стану ему хорошей «тещей», в данном случае, с таким зятем не забалуешь. Но волчьи свадьбы все равно в январе, а пока это знакомство, помолвка – через сетку. Волнуюсь, конечно: Ирма у меня очень нежная трепетная лань, хоть волк.

А я Иван-Царевич на сером волке: кофеек с видом на яблоневый сад, прогулка с Ирмой, потом выезд в поля на лошади, и расслабленно так, ну просто «Женюсь, женюсь», «Соломенная шляпка», Андрей Миронов. Правда, вместо изящного сюртучка и цилиндра – ватничек, свитерок, треух-ушанка…

Чувствую, Пушкин обо мне написал: «В отъезжем поле он гарцует, везде находит свой ночлег…», «Пора, пора, рога трубят, псари в охотничьих уборах чуть свет уж на конях сидят…»

17 апреля

Бугрово

Юля – Марине

И снова, Марина, весенний день. Уже на припеке так тепло, что можно ходить без куртки, в свитере, пригреться. Трава лежит плотно, пружинит под ногами, шуршит. В канавках между травой ручьи. И вот еще что. Заметила, как на разлив смотрят с деревьев галки и сороки. Сидят на деревьях – вороны, сороки, галки, грачи – и тихо наблюдают, какой в этом году разлив. Значит, они тоже умеют любоваться. В тишине. Обычно галдят, а тут затихли. Нашли минутку полюбоваться рекой и скрытыми под водой полями.

Ну, и с волнением сообщаю, что завтра в 16.30 по радио буду я у Жанны.

Я не услышу, здесь ни у кого нет радио, чтобы три кнопки, а на волнах все глушит телевизор, маяк и псковское дорожное радио.

Но главное – услышите вы.

Привет всем весенний.

Ваши звери.

18 апреля

Москва

Марина – Юле

Юлька! Включила три приемника, ловила! И среди космического гула эфира – вдруг стали пробиваться родные модуляции. Тогда я влезла на стул, подняла радиоприемник на вытянутой руке над головой, будто перехожу вброд реку, а одежду с обувкой надо бы сохранить сухими, наладила идеальное звучание, – и в таком противоестественном положении прослушала всю передачу от начала до конца.

А вальсом каким тебя окружила Жанна…

Поздравляю! Сильно прозвучало. Обязательно подарить диск Веронике с Андреем, а то и Марику, чтобы возвращался на круги своя.

18 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Sms: накануне

Родительской

субботы

помним

о светлой

нашей Люсе

ученик

19 апреля

Бугрово

Юля – Марине

А какой был сейчас весенний вечер! Зяблики, скворцы, дрозды, дятлы, лесные голуби вяхири. Гуляли с Вероникой, она только и показывала: летит вальдшнеп, летит бекас – звучит лес.

Сидела потом на поваленной березе среди берез, они там растут негусто, их все освещает солнце, на ольховых сережках уже пыльца. И бабочки летают повсюду, в полях лягушки. Ручьи постепенно входят в землю.

А на реке-то огромнейший разлив! Затопило дороги, все затопило: берега, поля, заборы – причем интересно: заборы с чугунками, с подвешенными на колышки стеклянными банками, чугунки и банки – над водой! Замок на калитке – под водой, в нем торчит ключик! Лавочка тоже под водой – на ней плотва, на закате соберутся подлещики, караси, лещи…

Лодки посрывало с петель, деревянные лодки, старые, их прибивает к пустому берегу. Едешь на машине через деревню, и вдруг вода перерезала дорогу. А велосипедисты идут, как с вашим радиоприемником, в одной руке рубашки и штаны, другой велосипеды катят. Чуть не тонут!

У нас дожди, а на окраинах полей снег испаряется, влажно, дождь, тепло, и над снежными впадинами и окаемками туман, кусочки тумана, влаги.

Ирма у меня – цвета зимней полежалой травы, полей.

Слушали с ней чибисов, зарянок.

Ветер, и трещат окна.

Ваши мы.

11 мая

Москва

Марина – Юле

Так и представляю, как все это теперь залито солнцем, черемуха, и соловьи поют. Гуляла в Коломенском: груши в буйном цвету. Но яблони только приготовились.

Спустилась в «ущелье» – к Девьему камню. Там проводник рассказывал горстке людей, мол, тут волшебное место, камней таких на земле коломенской не было, и быть не могло (а он, этот исполинский камень, ты помнишь – весь обтекаемый, светлый, живой, как будто дышит).

Мы склонились над ним, протянули ладони – и ощутили сильнейшую энергию, даже пальцы закололо.

– Чувствуете восходящий поток? – торжествующе провозгласил умудренный юноша. – Вот и решайте, куда его лучше направить? Денег не надо просить. Но хорошо укреплять союзников.

Так что я посылаю тебе, как союзнику, чудотворную энергию этого сильного и доброго коломенского существа, чтобы ты была здоровенькая и веселая.

14 мая

Москва

Марина – Юле

Здорово, что ты так остро чувствуешь мир, и можешь воспеть его целиком – в коротеньком письме!

А мы тут с одним астрофизиком обсуждали странствие телескопа «Хаббл» в дальние миры. «Хаббл» пристально оглядывал окрестности телескопическим глазом и присылал на Землю снимки.

Однажды ему скомандовали взглянуть туда, где ничего нет. Все астрономы были в этом уверены.

И «Хаббл» взглянул.

И тут на Землю полетели картины звезд и планет, красных гигантов и белых карликов, туманностей – да чего-чего там только не было вместо этого ничего.

«Таинственна ли жизнь еще? Таинственна еще!» Только представь, какой кипучей жизнью живет звезда, чтобы после всех своих преображений и впредь шпарить в таком духе, увеличивая накал в дикое количество раз!

Мы ведь в звезды и превращаемся, да, Юль?

16 мая

Бугрово

Юля – Марине

Спасибо камню и вам за камень – за тепло.

У нас, Марина, грозы! Грозы, как в скромных, простых и великих рассказах Чехова, где дачи, цветущая сирень, мезонины, черемуха, обрывы, соловьи. Все зацвело разом и осыпалось (черемуха осыпается уже). Зацвела сирень, зацвели яблони и вишни. Поплыли туманы над рекой. Соловьи поют и поют – вечером и утром. Потом кукушки. Сирень гроздьями, не до конца еще распустившимися, висит и зреет. Все в лепестках, очень душно, парит и парит днем, а вечером, как на работу, находят тучи, но не темные, не осенние, – тучи, как котлы пара, и этот пар все сгущается, грома нет, а только всполохи во все небо красным – цвета некоторых сейчас цветущих яблонь. Бывают такие яблони, цветущие красными цветами. Сегодня мы с Гаммой попали под ливень – и до нитки. Под ошеломительный, под сильнейший ливень!

Так, Марин. Выехали, все вроде было тихо, я в седле, а потом как включили небо! Лошадь мокрая, грива мокрая, седло! Рубашка набухла от дождя, отяжелела. Едем и еще мокрые ветки задеваем. Очки в дожде, штаны в дожде и кеды в дожде, вода с нас течет вообще ручьями. Гамма горячая и дышит. А я промокла, а в чистом поле – там ветра! Еду и дрожу. А Гамма теплая, и пар идет. Хорошо ехали сквозь дождь, красиво. Прятаться бесполезно, так – идти. Все едем, едем. Сильный, красивый, мощный дождь. Волки вроде бы подружились, и я очень рада за них.

16 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Художники на работу едут утром. На велосипедах. На тех самых велосипедах, которые они катили за рули и спицами колес разрезали воду, вода бурлила и становилась все глубже и глубже – до седла. Но велосипедисты не унывали и тоже уходили под воду, шли по пояс и еще успевали любоваться. Подтопленными, но цветущими деревьями и пыльцою ив, кустами с красными от бегущего по ним сока ветками. И синей водой, и все-таки землей под ногами, которая под водой прощупывалась, и криком выпи, которая уже прилетела, овсянками и желтыми трясогузками. И радовались тому, что не каждый день ты в одежде вот так залезешь в воду, а здесь, погляди – весна, разлив, залез! – и только выше держи рюкзак и нащупывай почву под ногами.

18 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Стали, Марин, потихоньку замечать: исчезают и исчезают деньги! Бесследно! Не десятки, и даже совсем не сотни, – пятисотки! Вначале думали: может быть, завалились за диван? Андрей даже косо какое-то время смотрел на Хиддинка. Мой гусь когда-то чудил – воровал деньги. У меня. (А он гусь из сильной тяжелой породы – холмогоры.) На девушек тратил и на пиво. Причем выбирал всегда только крупную купюру. Ему покажешь их несколько: десять, пятьдесят, сто. И он возьмет только сто. Вытянет сторублевку из кармана, из заднего, чуть подорванного (им же самим – вероломно!) кармана моих джинсов, и – бегом!

Вот только на днях я провела с ним воспитательную работу:

– Вырастила щипача, а не гуся! Покатился по наклонной дорожке, Хиддинк?!

Но деньги продолжали пропадать. И мы уже забили тревогу, и нешуточную! А тут Андрей случайно заглянул к себе в комнату – и что! Косуля Луша с отрешенным и меланхоличным выражением лица (вы вблизи когда-нибудь видели косулью морду?) жевала тысячную купюру. С таким видом, будто пасется на лугу. Десятки, рассыпанные по полу, не замечала. А еще две тысячи (две купюры) сине-зелеными зажеванными комочками смиренно лежали у копыт.

– Попирая копытами деньги! – разгневанно сказал Андрей и потянул из Лушиных (ну прямо акульих челюстей!) банкноту.

Она еще не была доедена, и Андрей вступил в бой. Косули ведь жвачные животные, они челюстями кору с деревьев сгрызают – а тут банкнота. Андрей тянул за бумажный краешек тысячи изо всех сил, но и Луша держала купюру твердо, как купюроприемник.

– Тысячные косуле на ужин, а нам, извините, копейки на обед?! – кричал Андрей.

На этих словах я с трепетом вынула из кармана недавно зажеванную Хиддинком сторублевку и положила на общий стол.

Потом подумала и добавила, уже от себя, еще десятку.

19 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Слушаю дождь, как он идет по земле и стучит в окна.

Земля рядом, и соловьев в окно слышно, и дроздов.

Снимаю с Ирмы клещей.

Хидька расхаживает с гаремом китаянок (китайских гусынь), пока законная его жена Люся сидит на яйцах. Так что парень получился не промах и страшно горд китаянками своими.

Еноты растут. Боцман ловко цепляется за мои штаны, держится цепко коготками, он за одну штанину, Марта – за другую, так и ходим. На каждой штанине по еноту.

Павлины волочат хвосты среди опавших черемуховых лепестков.

Привет Лёне и Льву Борисовичу, ребятам, Жанне, Седову – то есть, нашим всем.

И мы – все ваши.

20 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Что такое гусиное счастье, а, Марин? Это Хиддинк и его китаянка. Всюду вместе. Потеряется она, он ее ищет, зовет. Она иногда залезает в вольер к другим гусыням и тоже китайским парням, так Хиддинк мечется вдоль вольера, истошно кричит. А она выйдет к нему (но чаще всего я ее к нему возвращаю), и он сразу крылья расправит, грудь вперед, и торжествующий уже крик, гордый.

Ходит за ней, как в грузинском танце, расправив крылья, и маховые перья – кинжалы в бурке, и на носочках весь. А жизнь простая: попить из лужи, трава под ногами, небо одно над головой, опадающая черемуха и цветущая сирень. (Аля говорит: «сирень раскололась»!)

Не подумайте плохого: Хиддинк просто влюбчивый. Пока законная жена его Люся добросовестно отсидела на гнезде, он, вот такой шалопай, влюбился. Но к Люсе еще вернется – поговорю с ним.

И еще я радуюсь за моего Кутузова (без глаза, и у нее сломано крыло): я ее выходила, и девочка выросла (я вам говорила, что у гусей сложно понять на определенном этапе, мальчик это или девочка), и Кутузов – она.

21 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А сейчас про удода.

Удод, Марина, очень редкая птица.

Но тут ведь еще история.

Поехали мы за овцами под Бежаницы, а это здесь местная Швейцария. У нас Пушкинские Горы, а уж там, Марина, холмы, пригорки, возвышенности, на склонах камни, валуны, можжевельники (можжевеловые леса!), изогнутые ветрами сосны (и здесь много витиеватых сосен, закрученных, перекрученных, завернутых, с каким-нибудь эдаким изгибом). В речках камни, и речки быстрые, хотя и мелкие. Но водятся раки, хариус. Хариус!

Это Юрий Коваль, Марин!

И вот мы едем через эти красоты, едем. В одну деревню заехали, и там на ветке в яблоневом саду сидит удод. Сам небольшой, с хохолком, с длинным клювом, полосатый. Так вроде бы черно-белый, но грудка красная – каштановая. Или – глинисто-красноватая (в орнитологических определителях). Очень яркая птица. И еще распускает на голове хохол!

Такое вот посвящение Ковалю – такая встреча!

23 мая

Москва

Марина – Юле

И у меня, тоже, Юль, грядет встреча.

Лечу в Сухум, где на всю Абхазию празднуется день рождения нашего с тобой Даура.

Святая Циза, ценитель и поклонник гения Даура Зантарии, открыла, как ты знаешь, его музей, куда я нет-нет, да что-нибудь перешлю – то Люсину машинку «Эрику», на которой он напечатал страницу «Золотого колеса», то Лёнин плащ парижский, в нем Даур мечтал пройтись по Баден-Бадену, то свитер с черными птицами в зеленой траве, связанный мной для Даура.

Жаль, где-то запропастилось зеленое пальто с пелериной, отобранное у Лёни и торжественно переданное Дауру, воспетое в стихах Татьяны Бек и в моем «Гении безответной любви», а также шапочка с деревянным колокольчиком. Это он уж сам потерял.

Книга «Колхидский странник»: Даура – о Дауре, – первая его большая книга, которую он уже, к сожалению, не увидел, там стала очень знаменитой.

Зовут нас с Лёней. И хотя он эту книгу иллюстрировал, макетировал, ваял – но теперь подозрительно спрашивает: в роли кого ему ехать в Абхазию?

Мужа самого близкого друга их национального героя?..

23 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Марин, пожалуйста, поклонитесь от меня Дауру!

Бродит где-то там, между звездами, в своей шапочке с деревянным колокольчиком – конечно же, он нашел ее. Там, говорят, все сразу находится, что здесь потерялось.

2011 год. Лето

Пусть я всегда буду поводом для радости У всех, кто любит жизнь, подобно тому, Как радуют земля, воздух, огонь, Лекарство и деревья леса.

Нагарджуна

5 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Приехали мы в одно хозяйство – за овцами. А там, помимо овец, еще и свиньи. Картина – Гоголь: сад, дом, кусты малины, смородины, амбары, курятник, крытый рекламной крышей, гуляют гуси, между ними ходит такая тетка с прутиком – пасет свиней.

А свиньи, Марина, свиньи, это нечто! Во-первых, они все свободно бегают, без загородки, свиноматки, хряки (хряки молоденькие, но уже на девчонок наседают).

И тут вышла Лола, а Лола, Марина, это ОГРОМНАЯ свинья (не дай бог мне когда-нибудь в жизни еще увидеть такую свиноматку!). Она и по породе гигант. Порода ее – дюрок. С огромнейшими обвислыми ушами (почти как у маленького слона), с закрученным спиралью хвостом (как штопор Пантюгрюэля, если бы он захотел открыть вино). Кирпично-красного цвета. Чудище и громада – и так весело вдруг появилась из загона.

Мы все сжались, а хозяйка говорит: ну-ну, это всего лишь Лола, и у нее добродушный нрав…

Есть еще Смска. Опоросилась – получила двенадцать «сообщений»…

8 июня

Москва

Марина – Юле

Юлька!

Лечу в Рим, потом в Венецию.

Жди известий оттуда.

11 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Счастливо, Марин! А мы вчера опять путешествовали, за Остров, в сторону Старого Изборска. Как человек, часто бывавший в Пскове, вы представляете все эти равнины и холмы, реку Великую. Ехали мы к одним знакомым, они давно покинули Питер, сейчас у нас все такие знакомства – с городскими отшельниками, ищущими тишины и покоя в дебрях леса.

Место себе для жилья нашли – сосновый бор, два озера рядом, деревня и люди в стороне. Они разводят коней. Четыре коня паслись в леваде, статные, охристого цвета. Гривы соломенные по шее. К тому же дождь набежал – и радуга.

За домом из старых бревен – сад. Пионы, розы, рододендроны, можжевельники, акация, лимонники, ирисы, дальневосточная лиана актинидия. И обязательно сад камней с водоемом и кувшинками.

Еще у них пони и осел.

Живут себе десять лет и обо всем забыли. В доме все сделали своими руками, сами сложили печку, понабрали старых вещей – подков, утюгов и чайников, трензелей, цепей. Все ковка. Травы сушатся над столом. Между рамами еще прошлогодняя липа.

Любуются лошадьми…

12 июня

Пушкинские Горы

Юля – Марине

А потом мы заехали уже к их знакомой. У нее деревня в глубинке, но замечательная река. Широкое дно в камнях, по берегам дикие ирисы растут. И синие, и желтые. А когда прибывает после дождей вода, они под водой. Затопленный водой ирис, но цветущий!

Вот у этой тетеньки лама-гуанако. Тетка такая невзрачная, не юная, но веселая и какая-то отчаянно удалая. Работала зоотехником в зоопарке в Питере и пожалела гуанако, списанную на кормокухню из-за дефекта ног. Всю жизнь на нее угрохала. Замуж, смеясь говорит, не вышла – все Маруся.

Марусе пятнадцать лет, у ней подворачивается одна нога. Промаялись они в Питере по задворкам. «А теперь вот Марусе купила и дом, и сад, Маруся моя теперь вся в яблоках».

Вывела нам эту Марусю в поводу. Маруся балованная, плюется. Об этом предупредили сразу (не хозяйка, а наши знакомые). Она, говорят, когда начнет слюну во рту собирать, готовьтесь. И Маруся все время делала такие слюнособирательные движения, что нас немного нервировало, мы старались держаться подальше, а влюбленная в нее беззаботная хозяйка все уговаривала: «Да подходите ближе!»

Маруся терлась о нас. Походка у нее из-за ног вихляющая. Задница очень большая и живот. Но, в общем, конечно, симпатично. Гуанако в яблоневом саду в Псковской области. Хотя неприятно из-за плевков.

Где будете вы на день рождения? В Москве?

Буду в Москве, привезу вам немножко волчьей шерсти. Гусиных перьев…

Вот только как заменить птенцовую, но уже по-взрослому, дробь аиста?

25 июня

Рим

Марина – Юле

Mi v Rime – vistavka Artsound. Tak chto drob aista kak raz k mestu!

Chao!

25 июня

Бугрово

Юля – Марине

Пишу праздничное письмо дорогой Марине – в Рим из псковской глубинки между гроз, когда у нас солнце и дожди, тучи синие, сиреневые, на их фоне – зацвел уже донник и чабрец. Чабрец из-за темного цвета неба фиолетовый, и донник насыщенней цветом и сильней.

У меня появился грач – Геродот-Герасим. Геродот, чтобы рос умным, памятливым, а Герасим – Герасим-грачевник, когда встречают весной грачей. Черный грач на моем плече, рубашка черная. Внимательный черный глаз и взгляд. С Герасимом на плече иду по жизни.

Ирма перелиняла. Такая худенькая! На прогулке снимаю с ее сильных худых ног комаров. Идем – после дождя, от тропинки – пар, и по этой тропинке с нами идет Марина под крылом аиста, окруженная волками и гусями. У них ведь вполне римские корни, и мы всегда рядом. Скажите об этом итальянцам. Пусть помнят волка, вскормившего Ромула и Рема, и гуся.

Привет всем сердечный!

Всегда ваши.

27 June

Terracina

Marina – Yule

Shagayu so vsemi vami po poberegiyu Odisseya – Tirrentskoe more!

27 июня

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня у нас родила ячка. Рожала тяжело. Вероника с Андреем ушли вызывать ветеринара, тут ячка в изнеможении легла, делая потуги, и вдруг показались ножки.

Наша помощница Ирка говорит: «Пошли!!!» А я растерялась, потому что, Мариночка, вообще-то совсем не в курсе не только родов, но и того, что предшествует им. Однако на призыв нашей Ирки, матери двух взрослых детей, отозвалась, не раздумывая. И увидела воочию, как наша Ирка, пропадающая и исчезающая иногда из-за пьянок месяцами, вытянула на свет за передние ноги чудную ячную девчонку.

А день был такой хороший, теплый, именно в этот день надо было родиться, чтобы жить. Мы вытерли малышку свежим сеном (особенно ноздри, чтоб задышала), отдали маме – она ее всю вылизала. И мы разошлись по своим делам. Я – докармливать хищников, кормить скворца, Дусю – мать семерых ежей, сов, кенгуру, обезьян. Выгулять Монреаля, погладить Ирму…

Просто день.

27 июня, ночь

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Марина у нас

белые ночи

светит только

Полярная звезда.

Я хожу по полям

в тумане слышны

лягушки. Туман

то нагоняет меня

то отстает. И

мотыльки

под ногами.

Все.

1 июля

Бугрово

Юля – Марине

Привет, Марин! Вчера у нас тоже была гроза, как и у вас, наверно. Я слышала по новостям: в Италии грозы. Но какая ночью была гроза у нас! Небо сияло. Из моего окна видно озеро. И вдруг вижу – молния бьет прямо в озеро. Белый свет во все небо от грозы. Жесткая дробь по окнам от дождя.

А через полчаса все тихо. Только стекает по водостокам дождь.

15 июля

Москва

Марина – Юле

Прогуливаемся по раскаленному Риму. Я даже четыре часа(!) отстояла в очереди в Ватикан, плача и стеная, но все ж таки понимая, что Лёня должен был глянуть на Лаоокона и его сыновей, которых он помнил с детства в своем уральском городке Нижние Серги в библиотечной потрепанной энциклопедии, ну, и на Рафаэля с Микеланджело Буонаротти тоже грех было бы не обратить взор.

Дальше Венеция, с вокзала Санта Лючия шагнули мы в эту благодать, и закружили по улочкам, зашагали по мосткам, и купили Лёне сандалии!

На гондоле он наотрез отказался прокатиться со мной, и все подшучивал над гондольерами, говоря, что местные матери пугают своих детей:

– Учись, сынок, а то вырастешь – гондольером станешь. По дороге в Милан проезжали Флоренцию, Верону – может, и хорошо, что любовались издалека, а то, говорят, в Вероне бронзовую Джульетту экскурсанты «на счастье» хватают за грудь, так что Люсина подруга Валяба, которой, как известно, Юрий Визбор посвятил песню «Лыжи у печки стоят», гневно бросила толпе туристов с шекспировского балкона:

– Руки прочь от Джульетты!

20 июля

Бугрово

Юля – Марине

Захожу к Але, она мне пересказала разговор. Ей позвонила подруга, вместе раньше они пасли коров, а сейчас подругу забрал к себе сын. Подруга, вы помните, Таська-заяц. О ней все заботятся, ее в семье холят и лелеют, молодцы внуки, сыновья.

И вот она Алю спрашивает:

«А кто тебе в доме убирает?»

И моя Алечка, одинокая, но с каким-то находчивым юным юмором ответила: «А космонавты с неба ко мне прилетают убирать!» И я опять удивилась Але. Ее фантазии, мужеству.

Всегда терпеливо ждет меня с водой, сама за водой уже не ходит.

Собираюсь в поселок, она кричит: «Не забудь деньги в портмонете!»

А как она поссорилась с Машей: «Да я лучше поговорю с помидором!» А как говорит о луне растущей: «вышивать можно» (так светло). А когда тетя Маша и тетя Нина выпытывали у нее, когда же сажать рассаду, ну когда, то она им ответила: «когда луна будет в Рыбе…».

Луна в рыбе!

29 июля

Уваровка

Марина – Юле

Юлька, спроси у Али, как солить огурцы, в Уваровке мне тут надарили огурцов! А я все забыла – процесс и пропорцию!

1 августа

Бугрово

Юля – Марине

Рецепт от Али.

Нужен укроп, хреновый лист, пара листочков смородины и три-четыре дольки чеснока. Потом делается рассол. На один стакан воды чайная ложка соли (на 2 кг огурцов 12 ч. ложек соли). Рассол вскипятить. И кипящим рассолом заливаются огурцы.

Прежде огурцы помыть, жопки отрезать с двух сторон. Сначала на дно кастрюли кладется укроп, листья смородины, «хрён» и «чёснок». Потом огурцы… И заливается все рассолом, чтобы огурцы были покрыты.

На второй день они уже готовы.

У нас все, как в сонной Обломовке, прячутся и стараются укрыться от зноя. Волки (Ирмушка) роют норы, лисы роют, песцы роют. Все лежат кверху пузом. А меня, как ни странно, где-то продуло. Хожу, хриплю. Только чуткая Ирма и Боцман с Мартой еще узнают мой голос (а может, запах?). Я лечусь. Но зато привезли гусей – красавцев! Горных, полярных, магеланновых и белощеких казарок (а так у нас есть канадские казарки и краснозобые). И это не исключая холмогоров, китайских, тульских гусей, Марин!

11 августа

Уваровка

Марина – Юле

Спасибо Але, а то мы тут с Лёней сами стали яблонями и сливами, все нам преподносят огурцы с помидорами,

кабачки с чесноками, красную смородину и ежевику, знают, что мы ничего не сеем и не жнем, а едим только то, что падает нам на голову с неба.

Печница Паша носит суп. Ну как она догадалась, что я именно та женщина, которой можно принести кастрюлю щей? Вот в чем вопрос.

Вчера ночью видели летящие персеиды. Чирк-чирк по небу – во весь купол, оранжевым и лимонным, в звездном небе. На выходные приезжала Вероника с Илюшей на машине – увезли багажник яблок – белый налив. Это культурная яблоня, Лёва посадил. Все остальные у нас корявые доморощенные антоновки.

Посмотрела Анькину «Больше чем любовь» – о Зощенке. «Как я люблю музыку, Господи, как я люблю музыку! Даже больше, чем вас!» – сказал Зощенко, объясняясь в любви.

Выздоравливай…

14 августа

Москва

Юля – Марине

Все время жду этих нескольких дней в Москве, и почти каждый раз они у меня бывают грустными. Дому радуюсь, уходят волнения о животных, на улицу ходить не хочу, но обязательно погуляю с мамой. Прежней радости от города я почти не чувствую, может быть, дней мне дается мало, чтобы ее почувствовать и понять. Четыре дня как в каком-то все безвременье. Перечитала Казакова. Просто сидела в тишине. Думала, что хочу написать о лебедях, есть там такой у нас лебедь Федя (и всегда приговариваю, когда говорю о нем, «съел медведя»). Федя, как и все лебеди у нас, из природы, без крыла.

Написать о нем – как он ходил к нам в душ, купался, воду-то мы ему включали, а дальше любил он быть один. Накупается и выходит, оставляя аромат мокрого лебединого пера и мокрые следы черных лап. И как все лебеди, идет косолапя. Федя – лебедь-кликун с длинной красивой шеей. И лимонный клюв у него. И головой на длинной шее он доставал до высокой ручки душа.

Вот этот Федя три дня у меня здесь перед глазами.

Уезжаю в понедельник, раньше, чем надеялась уехать из Москвы. Погуляла по городу с мамой. Много нежности и ранимости маминой. Трудно это пережила тоже.

Здоровья всем – Юля.

15 августа

Москва

Юля – Марине

Я сейчас в Москве, и у меня новоприобретенный питомец, енот, как некоторые утверждают, «потаскун». Он же, конечно, полоскун и только полоскун, стирает все, полощет. Я сразу дала ему носок, из лап не выпускает.

По паспорту – Моня Барабанов. Привит, чипирован. Возраст около года. Отдали из городской квартиры, разнес все. У меня пока что, до прибытия на место, сидит в клетке, и – ни минуты покоя. Очень живые и пластичные руки, все хватает, до всего дотягивается, катается в клетке по дому. Лапы сильные, цепкие. И аккуратно берет любые предметы пальчиками. Слушаем с ним Кармен-сюиту. Он барабанит в бубен.

Отдал мне его парень – отвязный сноубордист двадцати двух лет – в постоянной эйфории. То ли обкуренный, то ли пьяный, то ли поднабравшийся оптимизма от енота. Переговоры по телефону вел расслабленно, мгновенно перешел на «ты», и начал с того, что «все будет зашибись!», чтоб я не волновалась.

Енота вез в открытой клетке, в метро. По ходу дела Моня хватал и тянул пассажиров за куртки и за сумки. Когда мы встретились, вокруг этого оболтуса с енотом собралась толпа. Взял он зверька где-то под Краснодаром, но устал. И вот сейчас этот чудесный енот-полоскун со мной. Зверь общительный. Руки загребущие.

16 августа

Москва

Юля – Марине

Выпустила Барабанова погулять по квартире. Сразу вцепился мне в штаны. Так мы походили по дому. Когда мне удалось его отодрать, Моня описался и начал бегать на задних лапах. Очень шустро. Но потом все равно вцепился.

Никто еще за меня так крепко не держался, никто так не тянул ко мне рук – с надеждой и верой, что откликнусь. Мы с Моней – как братские народы, жмем постоянно друг другу руки. Когда я рядом, еще цель – содрать очки. И погладить меня по голове.

Завтра уезжаю. Зоопарк в моем багаже. Везу хоря Антона для нашей Хариты. Хороший веселый хорь. Везу Петра, волнистого желтенького попугая. Сидит у меня на голове, кормит из клюва. Тоже отказник.

И апофеоз – у Барабанова на горизонте появилась невеста – Земфира. Богатое приданое, сама, думала, женюсь, если Моня зафордыбачит. И расчески, и заграничные корма (филе лосося), витамины. А клетка! В такую и я помещусь, если понадобится. С отдельной спальней.

Привожу фрагмент нашей переписки с хозяйкой.

«Фира пока что не очень ручная, – пишет она мне, – но девка спокойная! Собачий корм не ест, только все вареное, либо творожки. Ей уже около девяти месяцев! От глистов недавно прогнали, скоро прививки будем! Переноска есть! Предложите цену, и мы это обсудим…»

На цене не сошлись, а жаль.

Завтра на такси попру эта благолепие к автобусу, погрузимся и поедем.

19 августа

Бугрово

Юля – Марине

Вернулась в деревню, но не смогла сразу написать. Со всеми обняться, приголубить. Ирма держит мою ладонь во рту и при этом хочет завыть победно, но с трудом может это совместить. Аисты защелкали клювами, амазон Марсель устроил гостеприимный срач с таким количеством порванных бумажек, опрокинутых стульев, огрызков яблок и с оборванной шторой, что я до сих пор не могу понять, что у него там была за вечеринка.

Хорь Антон, как вцепился страстно в хориную девочку Хариту, так и не отпускает. Таскает ее за шкирку за собой. Холеный и, как говорят зоологи, ярый самец. Мы даже сейчас их разделили.

Горячий привет от Марты с Боцей. Движения их полоскательные, так бабы полощут белье в реке, размашисто, маятником обеими передними лапами туда-сюда. Пальцы у них цепкие, пятки шершавые, ладошки тоже.

Ешь бутерброд, и они настойчиво тянут лапы – поделись. Сами, конечно не поделятся. Сидят, как ребята, свесив ноги, лапы просунув в дырки клетки. Кувыркаются там, валяются, играют.

Старьевщики и барахольщики, игрушки – тряпочки, мой старый лыжный ботинок, акварельная кисточка, гусиное перо. Когда Боца вертит перо, похож на Пушкина, размышляющего над строкой.

Пьет – держит стаканчик сам.

Меня нет, жалобно поскуливает и зовет: «Аоу?»

22 августа

Бугрово

Юля – Марине

Пишу сейчас про енотов, как их не видно в вольере днем, а из окошка их домика торчат только пятки, две пары перекрещенных пяток, нога на ногу. Спят, выставив ноги наружу, как истинные американцы, те – положив ноги расслабленно на стол, а еноты, соответственно, выставив их в окошко. Пишу про то, как они пожимают руки, словно футболисты перед матчем, какие они пронырливые карманники (если подарить пистолетик, они умудрятся выстрелить!), и многое что еще пишу. Кажется, поймала настроение.

Боцман с Мартой усядутся по-турецки и перебирают – что в моей котомке? Ягоды (крыжовник, вишню), печенье, сухарики, это деликатес, обычно мы едим простые полезные продукты – творог, кефирчик, яйца. Спиночки – прямо, и вишенку подносят ко рту, грызут сухарь. Пятки голые черные, хрустят сухарем, задрав головы от удовольствия к небу.

Недавно нажрались краски (дочка у Вероники оставила, не подумав, на улице). Сожрали все, включая и тюбики. Наутро я собирала в совок палитру – зеленые, синие, желтые какашки, лимонные, охра, кобальт, стронций…

Разнообразие в помете, в буднях, в содержимом совка.

27 августа

Бугрово

Юля – Марине

Завтра отдаю Боцмана. Грустно конечно, но надо это сделать. Отдаю Иннокентию Владимировичу, он наш друг, бывший главный ветеринарный врач Питерского зоопарка, помогает нам советом, если что. Сейчас курирует какой-то частный хороший зверинец-зоопарк, тоже в Питере. Попросил енота. Говорит, там Боцману нашли невесту.

Марта с Боцей брат и сестра, и создавать семейную пару им не положено.

А у нас, я надеюсь, подружатся Марта и Барабанов. Тем более, Барабанов отличается роскошным окрасом, сам бог велел, чтоб у такого расписного красавца образовалось потомство. Пора ему остепениться, небось, надоела холостяцкая жизнь.

Марта и Боца у нас уже взрослые, погрустят и переживут.

Хотя сердце, Марин, конечно, не на месте, но как сумеречный самурай я уже приняла решение.

29 августа

Бугрово

Юля – Марине

Не хотела вас огорчать, Марин, но мне просто не с кем поделиться. Вчера я отправила Боцмана в Питерский частный хороший зоопарк, который курирует наш давний друг ветеринарный врач Иннокентий Владимирович. Мы давно уже думали об этом.

Я поснимала Боцу перед отъездом. Он хорошо зашел в переноску. И я была рада за него, потому что там отличные условия. Вот, говорила, Боцман, увидишь райских птиц (а там есть и редкие попугаи, и райские птицы).

Вчера мы отправили Боцу, а сегодня утром позвонил Иннокентий Владимирович и еле-еле сказал: Боцман умер, в дороге у него остановилось сердце.

Я стараюсь даже не думать об этом.

Иннокентий это установил, потому что, когда все случилось, утром сделал вскрытие. Он сам чуть не плачет и очень переживает, а у меня, Мариночка, нету слов. Никто и подумать не мог, что так случится.

Жил в любви. И переезд был задуман для него, ведь Боцу ждала невеста и очень хорошие условия. Иначе не отдала бы ни в какие руки. А я еще обещала Боцману, подбадривая, что он там увидит райских птиц.

И вот он их все-таки увидел.

2011 год. Осень – начало зимы

Мы все постоянно совершаем переход. Если это спокойно осознавать, никаких проблем не будет.

Экхарт Толле

6 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Золотая и дорогая моя Марина! Под синим, синим сентябрьским небом вам пишу. В саду, где падают яблоки с деревьев. Могут попасть и по голове, во всяком случае, кошкам попадают. У нас уже несколько котов (у Али особенно), ударенных яблоками. Котам это придает бодрость, тут же они начинают носиться, будто угорелые, а до удара яблоком спят, пригревшись на солнце.

Наши будни. И слава богу, Мариночка, что мы так живем не каждый день! Мы с Андреем уехали на другой конец нашей области, почти в Гдов – опять лосенок. Трехнедельный малыш, а мама на совести охотников. Везем. И тут звонит Вероника (она оставалась на зоопарке): вышли волки!

Вольеры дикой свиньи и волков разделяет забор, так Чунин (дикой свиньи) жених Монгол выбил доски в их общем с моими волками заборе, и Ирма с Разбоем к ним зашли. Но никого, слава богу, не обидели! Просто пометили, понюхали, посмотрели (свиньи гостеприимно и скромно вжались в уголок). Тут прибежала Вероника, Ирмушка кинулась за ней в свой вольер, а за Ирмой – Разбой.

Кто знал, что дуболом и свинья Монгол пробьет забор, и к диким свиньям «так, осмотреться», зайдут волки. А мы-то с Андреем едем за лосем! А Вероника одна!

Но Ирмушка (это она завела за собой домой Разбоя) очень спокойная и надежная девчонка.

Лосенка решили пока назвать Буслаем.

Завтра я буду учиться доить козу.

8 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня коровы зимаревские (на той стороне реки они пасутся возле деревни Зимари), перешли речку и оказались на нашем берегу. Половина вернулась и переплыла речку обратно сразу, а семь заупрямились и долго гуляли на нашем берегу. Особенно отличилась корова Муза. Бодрой рысью помчалась она в сторону усадьбы, и за ней женщина-пастух с криками: «Музынька, Муза, стой!» А она к дому поэта: «Муза, Муза!»

Ветерок, и осыпается уже первая листва…

Пишу об этом рассказ.

Еще там была корова Эля. Она уходила последней, зашла в речку, заметалась, тетка-пастух за ней ныряет в воду, гоняет, зовет. Я: «Что за Эля?» Оказывается – от Элегии.

Корова Муза на берегу Михайловского. Из Михайловского изгоняют Музу. С простодушными и полными справедливого гнева криками: «Стой, Муза, б…!»

Я помогла им с коровами, тоже залезла в речку, за что с того берега мне поднесли рюмочку на блюдце. Поэтические люди у нас живут.

Гуляем с Ирмой. Осенними утрами, в тумане, когда все в паутине, и роса, и солнце пробивается сквозь деревья. Волчик идет по мху и травам, по желтым листьям. Слушает лес и птиц. Вылизывает мне лицо и уши, а потом раскинет живот: «погладь». И взгляд, этот нежный, серьезный волчий взгляд. Серьезный, и добрый, и игривый.

9 сентября

Румыния

Марина – Юле

Юлька, поднимаясь в горы Валахии, глядя в эти бездны, что удивительно для Карпат, не ожидала от них такого, – думаю: куда нас занесло? И будет ли отдых усталым членам? Съемки после захода солнца на пролысинах карпатских склонов, в ущельях, где браконьеры вырубают сказочные королевские буки. Полюбуйся: отправились на восхождение с тележкой на колесиках, не подозревая, что сейчас перед нами вырастет вертикальная гора на час подъема, мокрая глиняная, после трехдневного ливня.

Вскоре колесики пришлось отбросить, а там и на чистом старинном наречии трансильванском призвать румынский караван поворачивать оглобли, чтобы туда же ночью заехать на внедорожниках.

А вот и они – священные труднодостижимые заповедные исчезающие буковые рощи, которые высветила наша луна в далеких высоких южных Карпатских горах Валахии, где лунный серп являл собой маркер грубого нарушения человеком законов Живой Этики.

Перебираясь из одного медвежьего угла в другой, заглянули в древний городок Санта-Мария Орлия, названном в честь стариннейшей церкви тринадцатого века с полустертыми, но все же сохранившимися настенными фресками, фисгармонией, и – не поверишь: на каменной истоптанной плите – каменный след волка.

11 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Утро, и половина зоопарка еще в тумане. Многие спят. Слышно только, как метелками подметают листья, как бьют крылами по воде лебеди, как проносится эскадрон овец. Кричит журавль. Монреалька (это канадская казарка) машет крыльями. Ругаются соболя. Кричат лисы. И так проходит день за днем. Снимаю маленькие видеосюжеты. В голове крутятся иногда рассказы, но вечером уже нет у меня ежиной бодрости.

(Как здорово, когда можно узнать ежа с его неколючей стороны, Марин.)

Ирма взрослая, сильная, мудрая, большая.

Спасибо от нас за волчий след.

13 сентября

Ровенар

Марина – Юле

Снимали луну на фоне старой угольной фабрики, грохочущей днем и ночью в овражине. Все черным-черно, тучи угля и пыли до небес, а на краю чернейшего провала лепится деревенька – играют дети, сумерничают женщины, усядутся на лавочке и смотрят в клубящуюся падину, собаки, куры, свиньи, – люди, звери и домишки покрыты слоем копоти и сажи.

Нам были рады. Сказали с улыбкой:

– Добро пожаловать в наш ад…

На свет Лёниной луны сбежались местные ребята.

Проехали по горам Трансильвании и Валахии за эти пару недель больше двух тысяч км. А перед возвращением в Бухарест отправились к Живым Камням. Есть такое загадочное место в Южной Румынии, где живут реликтовые камни, похожие то ли на яйца динозавров, то ли на каменные деревья, то ли на сталагмиты – их зовут ТРАВАНТЫ. Страшно древние, говорят, они растут после дождя, самостоятельно передвигаются с места на место и даже размножаются – почкованием! Во всяком случае, они явно теплые наощупь, будто органическая материя – такое впечатление.

Ничего этого не ведая, Леня придумал на снимке поливать их из лейки, якобы он садовник в саду камней, растит камни. Такой вот оказался провидец. И правда, когда он их поливал, эти ребята прямо на глазах начинали шевелиться и вздыматься, как фаллические храмы, в Японии мы видели такие, причем от них исходила настолько могучая энергия, хоть там часами медитируй.

Такие вот, Юленьк, чудеса!

Твои Марина, Луна, Лёня

и священная буковая Роща.

15 сентября

Бугрово

Юля – Марине

Sms: С осенней луной

поздравляю Марину

и всех наших

близких

ваши волки

24 сентября

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Sms: Проскакала на Гамме,

выгуляла волка.

36 лет.

1 октября

Бугрово

Юля – Марине

Я так и не написала вам, как все-таки встретила свой день рождения. А было вот как. Я ведь хотела пойти на лодке, и пошла. Хотя день был вообще-то ветреный, серьезный. Песчаный пляжик, заводь на озере, там лодка. Деревянная обычная лодка, деревенская, из тех, что наполняют водой, пока простаивает, чтобы, во-первых, не украли (кому захочется вычерпывать воду без ковша), и чтобы не рассыхалось дерево.

Я воду вычерпала и села. Самодельные весла деревянные. Отчаливаю, озеро, пока еще ясный день, и – ветер. Порывы ветра, но я гребу, гребу и просто кружу по озеру – на счастье. И никого нет вообще. Лодка, набухшая, мокрая, просела. И тяжелые весла из воды. А потом уж, Марина, началось!

Все почернело вдалеке, над лесом, на кромке озера, и только лимонно-оранжевые на закате верхушки трав, камышей, осоки. И тут же радуга, двойная сочная радуга – на темном небе. А рядом лебеди, шесть штук. Они перед вылетом собирались и ждали друг друга, когда через несколько дней пришла, их было уже двадцать штук! «Табунятся», как мне сказал Алексей, я не поняла, что их двадцать, а Вероника наметанным глазом полевика-орнитолога подсчитала, и они трубили и били по воде крыльями, Марин!

Погода грозовая, понятно, что надо уже скорей бежать домой, но лебеди оставались, и я с ними. А все чернело-чернело впереди. Потом помрачнело окончательно. Вдруг еще одна радуга на черном небе! И цвет насыщенней, сильней! Вот, думаю, сейчас ливанет!

А лебеди оставались, оставались. И солнце село. Сразу стало холодно, и эта набрякшая лодка от воды. И я гребу к берегу скорей, уже тихий дождь всюду. Причаливаю в песок, уже все мокрое, кеды, рюкзак и свитер. Я тут же, конечно, коньячку. И прячу лодку.

Обратно до дома иду пешком, и от дождя, Марина, совсем не прячусь. Стемнело, и так, понимаете ли, хорошо. Слышно, как летят гуси (не лебеди), Марин.

Хороший был день, спокойный, чистый, тихий. Вначале прогулка с Ирмой, потом с Гаммой, потом кружение на лодке, гроза, радуга и лебеди.

По утрам сейчас тоже будят лебеди. Слышны хлопки, носятся по воде и бьют крыльями.

«Гуси летят, а мы остаемся», – сказала моя подружка Оля.

И, наверное, это хорошо.

Надо кому-то оставаться.

13 октября

Бугрово

Юля – Марине

Вообще веду жизнь аристократа. Понимаете ли, прогулка на коне, прогулка с волком, колка дров под осыпающиеся листья, и грохот яблок, падающих в саду, костерок… Собираюсь пойти на лодке с Алексеем.

И еще вам одно наблюдение. Я тут дружу с врачом, зовут Юля, замечательный врач из Питера, зашла к ней в больницу, там висит картина прямо на входе, копия, как Александр Тургенев в санях зимой везет в Святогорский монастырь гроб Пушкина. Такой жизнеутверждающей картиной встречает больница Пушкинских Гор посетителей. Зима, метель, сани, Пушкин, бедолага, в гробу, и замерзший Тургенев.

Сразу понятно, чего пациентам ждать.

Могли бы повесить бал в Петербурге, что ли. А на втором этаже висит дуэль.

Всем привет.

1 ноября

Москва

Марина – Юле

Юлька! Говорят, ты собралась зимовать не просто в чуме, а прямо в ледяной иглу. Добавь каплю рассудка и проведи мониторинг – где можно было бы осесть на зиму, с печкой. Это я тебе как полярник полярнику рекомендую. Ты ведь пока еще не Порфирий Иванов – босой, в трусах и развевающейся на ветру бородой, утверждавший, что у человека есть единственная потребность – в холоде.

Надо отыскать подходящую нору.

Я уже на последней главе. Только доплыть, выплыть! И вернуться к роману. Впустит ли он меня после моего гиперборейского загула?

У Лёни скоро выставка в Берлине. Он уже там – пишет картины. Через неделю лечу к нему – клеить башни из макарон.

Тебя же я попрошу забежать ко Льву – получить с моего плеча куртку Collins, мы любим с тобой такие – в стиле «вестерн».

6 ноября

Москва

Юля – Марине

О зиме. У меня и печка, и обогреватели – все будет. Три пустых дома, все три обжиты. Колодец и сад в японском стиле.

Мама ходит на джаз и духовые оркестры, какой-то фанат духовых оркестров – вам от нее большой привет. Чувствует себя хорошо, в сентябре была в санатории, сейчас запишется наверно на танцы, потому что в санатории лучше всех танцевала, увлеклась.

Эх, жаль, вы не видите меня в вашем пиджаке!

Сейчас буду смотреть «Жил певчий дрозд», купила себе Иоселиани.

P.S. Марин, потом напишу письмо подробней: о яках, у нас же тибетские яки! О гусях, о снеге, о первых заморозках, о том, как с уличных ведер снимаешь утром кружочек льда, он тонкий-тонкий, и не хочется его разбивать, выкладываешь на траву, как линзы.

Будем здоровы и счастливы.

У нас с вами хороший город.

Всегда помню о вас, мой учитель!

По чьей тропе я, как волк, иду. След в след.

12 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Привет из ноябрьских лесов и полей! Вечерами темных, туманных.

Спускаешься в туманное облако. Черные кусты и деревья и вода. И еще если дождик моросит. А все равно красиво. Огоньки домов, лай собак. Чавкающая грязь под ногами, скользко. Собаки лают по деревням, а потом воют. Озеро, деревья, все мокрое, влага. И вдруг лиса выйдет на дорогу, в парке Михайловского, одна, совсем рядом, пробежит мимо тебя по дорожке. Подосиновики стоят под водой в канавах – затопило!

Утки хохочут, и как-то дико разносит эхо этот крик. А утром: яблоневый сад, туман. Старый молоковоз с надписью «Молоко». Коровы. Две коровы встречаются мне всегда на пути и провожают взглядом. Паутинки, как конский волос. Мокрые, в лесу задеваешь – ложатся на лицо. Когда просветы солнца в лесу, красиво. Золотые березки, листья. На спину волка падают листья. Ирма слушает лес. Гамма ест листья с деревьев.

Привет Москве, папе, ребятам, Жанне и нашим всем.

Работаю, слушаю музыку, гуляю, смотрю на звезды, на позднеосенние дни и вечера.

Вчера, Марин, вышла на улицу ночью и услышала опять лебедей. Мгла, тучи, пробивается луна, в саду на траву роняет свет, и за ольховой перегородкой – озеро, на нем лебеди, бьют по воде крыльями в темноте, потом взлетают, и слышно, как работают маховые, как свистят.

13 ноября

Берлин

Марина – Юле

Юлька! Открыли выставку – Лёниных живописных картин!

Нина сшила по его выкройке желто-красный даблоидный костюм, я на протяжении двух недель клеила-возводила башни из макарон до небес, посвященные Фёдорову Николаю и Циолковскому Константину, макаронинка к макаронинке, воздушные и пружинистые, а под ними лично наклеила на пол триста семнадцать Председателей Земного шара, слепленных из хлебного мякиша, черного и белого, и разложила шарики и кубики – так, по словам Циолковского, мы будем выглядеть в будущем, похожими на солнца, когда станем лучистым человечеством.

Летом наша выставка из Берлина переедет в Прагу.

Так что мое странничество незаметно переходит все границы в прямом и переносном смысле, превращаясь в чистой воды бродяжничество.

15 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Зато у нас, Марин, подморозило. Корочка льда на озере, прозрачная, но чувствуется, что вода застыла. Лебеди сделали круг над озером, согреваясь. Рыбаки в лодках – лед, холод. Речная трава по берегам хрустит. Яблони – красные от солнца стволы, а яблок нету. Деревья стоят в лишайниках, и в инее трава.

Я вам рассказывала о бедном гусенке, которому лисы откусили кусочек клюва. И я его назвала Сирано де Бержерак (назло судьбе! Не Карлик же Нос!). Сирано вырос, я его выкормила. А потом приехали «гусиные» люди, они тоже любят и берегут гусей, и я отдала де Бержерака – в хорошие руки.

Теперь Семён навещает нас (они назвали его уже Семёном). Приехал на автомобиле – на переднем сиденье в плетеной корзине и с подстилкой. Хозяин, когда рядом Сёма, вообще забывает обо всем: «Тебе из окна не дует? Семён, тебе музыку включить?» Чуть ли не на коробке передач у него лежит батон хлеба – для Семёна. В общем, Семён к нам приехал как король. Хидька глядел на него с нескрываемой завистью. Живет Сёма в доме вместе с кавказскими овчарками, как сыр в масле катается, и ест из их миски. Они его охраняют. Попробуй теперь кто Семёна тронь!

18 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Вчера (до заморозков) упала в гусиное дерьмо – плашмя. Красиво тоже. Мы пересаживали гусей, одних с другими, и я держала гуся в руках, тяжелого, сильного бойцового тульского гуся с огромным клювом, а из-за дождей грязь, скользко, размокшее дерьмо, я поскользнулась – и с этим гусем грохнулась. Гусь надо мною, вырвался и – дико хохотал. А я на спине – гляжу, мать твою, на небо. Странно я все-таки живу: грязь, дерьмо, небо, гогочущие гуси…

21 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Дороги скользкие, грязные, дожди. Сегодня шли с Гаммой, и дождь ледяной – в лицо, все мокрые. Но все равно, ВСЕ РАВНО, Марин, красиво!

И что еще хорошо, Марина: дорога в даль. Вышел за околицу и иди, иди. Мне нравятся черные дороги, темнота. Но – свет от звезд и от близких. Тут уходила от Вероники с работы вечером в темноте – так Ирма с Разбоем на два голоса… – ведь счастье!

И вы будьте счастливы, здоровы!

Ваша Юля и звери, предзимний дождь.

23 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Иду вдоль Сороти, где совсем недавно ходила босиком, где цвели синие и желтые ирисы, много таволги, и на травах качались трясогузки, дорога теплая-теплая, и все сияло, и было насыщено летним цветом…

Но и сейчас мне река, Марина, нравится. Никого нет, пустые и холодные берега, ветер в лицо, ветер, дождь, я иду в черненьком бушлате по холодной сырой земле, рукою сжав воротник на шее, – и довольна. Такая сильная, очищающая на семи ветрах прогулка. Каждый шаг. А я прошагала много. Где-то бежала, где-то шла.

В Михайловском тоже никого. Только фонари горят в парке. Стемнело, и я иду по окраинной аллее, и тут почему-то стала я плясать. Огромные сосны надо мной, и я тут под ними топчу песок и стучу ботинками, и иду кругами. Остановлюсь – тишина. И воздух бодрящий и холодный.

Подумала, что Пушкин, наверное, тоже здесь плясал, когда оставался один в парке. Так вот – ни с того ни с сего (африканские корни все же. Да и вообще, когда ты один – и простор, и мох, сосны. И река. Запляшешь!

23 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Лошадь дышит, и пар, пар, пар. Силуэт на закатном предзимнем небе черный.

А утром и солнце, и молоденькая тонкая луна.

25 ноября

Бугрово

Юля – Марине

Марин, Артур мне написал. Это целое событие. Хочу с вами поделиться.

«Юль, прочитал твое письмо. Ты потихоньку, потихоньку создаешь небо и землю. Их же надо все время, снова и снова создавать. И даешь имена животным. Ты – Адам. Я улыбаюсь, но ты Адам. И у тебя есть опыт изгнания, поэтому никакого крокодила, вещающего с яблони, ты уже слушать не будешь. А я тебя слушаю, и хочется в михайловские леса и поля. И вспоминаешь осень как самое прекрасное время жизни. И пугаешься, что забыл, отложил на потом. Когда потом?! Так ведь все можно забыть. Спасибо, что напоминаешь. Пишешь, что Вероника сосчитала лебедей. Надеюсь, ваши отношения наладились. Хоть вы там дружно живите! АРТУР».

30 ноября

Москва

Марина – Юле

Забрела на книжную ярмарку, встретила Артура, обняла от нас с тобой, мы в марте с ним летим на Урал. По книжным рядам прогуливался Резо Габриадзе с «Происхождением меланхолии» под мышкой.

А я – с авоськами, из которых вываливались «Самоосознающая Вселенная», «Голографическая Вселенная», «Краткая история головы», «Культура дороги в русской мифоритуальной традиции» и так далее и тому подобное. Еле дотащилась до дому и с наслаждением погрузилась в эти неизведанные миры.

Почерпнула забавный факт. В момент клинической смерти, когда выплываешь из тела навстречу сияющим сущностям, эти ребята иногда сообщают, что время пришло, но все-таки разрешают вернуться обратно в тело, если назовешь уважительную причину.

Так вот одна женщина мотивировала свое желание вернуться тем, что она еще «не натанцевалась». По ее словам, это вызвало приступ громкого смеха (!) у крылатого существа, лучившегося добротой и любовью, и ей было позволено вернуться обратно в мир и физическую жизнь.

У меня отъезд на отъезде – Пенза, Тула, Иваново, – и вдруг в Индию пригласили!

Сами индусы, представляешь? «Хотим, – говорят, – провезти вас по самым красивым историческим местам…» Так Индия зовет, манит, машет издали платком. Как так, думает? Неужели она в этой жизни не полюбуется Тадж-Махалом? Всегда любовалась, а тут почему-то не доехала. Все «Гималаи, Гималаи…», одни Гималаи на уме!

Едем с моим хорошим дружком,

поэтом Серегой Махотиным.

Привет Ирме, лесу, тишине…

Мне ее немножко не хватает.

5 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Бывают такие вечера, Марин, и вы об этом, конечно, знаете, когда сидишь дома или идешь с работы уставший вечером, и все как обычно, а потом посмотришь в окно и – снег. Одна у меня ассоциация на эту тему: кадр, уж вы меня простите, из «Убить Билла», когда после мощнейшей драки Ума Турман выходит на улицу в зимний японский дворик и там снег, замерзший колодец, иней и луна.

Сидела, читала, а вышла на улицу, на крыльцо – и воздух, тишина, и тот же колодец, иней, снег. Все белое, только ветерок с еще новым снегом. Метет. Воздух, яблони, белый сад.

Жду вас – из Индии.

Жду вашей «Арктики».

9 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Сегодня умерла у нас кошка пума, прожила четыре года. Взяли ее из страшных передвижных зверинцев. До полутора лет жила у нас дома, ела борщ из кастрюли.

Было несколько приступов в последние полгода, а три дня назад случился последний. Со всеми успела попрощаться, она и в вольере оставалась ручной.

Мы все ее погладили, попрощались.

Теперь она на вечной свободе.

Берегу Ирму. Знаете, иду по лесу, подбежит и в ладонь носом уткнется, и взгляд, что мы идем вместе.

Всегда держит меня в поле своего взгляда.

12 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Проснулся утром, зашел к Гамме, поставил ведро воды, выдал сена и горсть овса, промытую (но только хорошо, в трех водах!) морковку. Почистил – денник и лошадь. Когда почистил денник, насыпал свежих опилок. Из сосны. Опилки нам часто привозят с лесопилки. И, когда почистил, обязательно вдохнул горсть сосны на ладони. Кусочек дерева! Лошадь почистил, заседлал. Седло у нас старое, пастушье, потертое и, разумеется, скрипит. Вальтрап – из старого детского одеяла (вальтрап, он кладется под седло). А уздечку и недоуздок нам сшил цыган Андрей. Приходил, примерял, обмеривал. И похлопывал Гамму по бокам. Прощупывал и осматривал ей зубы (а они стертые, ей все-таки восемнадцать лет!). Поднимал на колено к себе ее копыто – проверял «стрелку». На копыте у лошади «стрелка», такая галочка. И когда чистят копыта, чистят «стрелку».

Купаем лошадь и растираем ее полотенцем, трем бока. И она, намытая и начищенная, лоснится. И переступает ногами от наслаждения, нетерпенья. И не выдерживает и начинает уже сама – от удовольствия и радости жизни – кататься по снегу. Перекатывается, оставляя на снегу огромные распаренные потом и лошадиной солью вмятины. А смыв ненужное, лишнее, вся встрепенется.

Мне рассказали случайно, как мыть хвост лошади. Берешь ведро с горячей водой, потом шампунь, хвост опускаешь в ведро, стираешь и полощешь…

15 декабря

Москва

Марина – Юле

Страшно рада была услышать твой голос, Юленьк, – хотя и спросонок.

Сто часов лету с посадкой в Арабских Эмиратах, да еще перегревшись у Тадж-Махала, очумев от ароматов, улетных лиц, жары, островов с древнейшими храмами, вырубленными в скалах Шентбандара, Аравийского моря и своих авантюрно развернутых спичей на хинди, урду и других незнакомых мне языках, обращенных к мудрым продвинутым индийским интеллектуалам.

Махотин очень снимал в пути, даже из окна автомобиля. Вот тебе, например, наш поход в Агру, к Тадж-Махалу, который не просто памятник любви, а нечто еще даже большее, как настойчиво втолковывал нам проводник.

И в самом деле, при ближайшем рассмотрении это восьмое – или я не знаю какое – чудо света. Все пространство звенит вокруг и поет. Жара была, долгий путь, толпы народу. Зато возвращаешься по тенистой аллее древних в три обхвата мимоз и других диковинных деревьев – по стволам которых мечутся гималайские полосатые белки, вылитые с виду бурундуки, а на ветках распевают птицы, и только ты могла бы определить, какого они роду-племени. По утрам – золотой свет в тумане и парящие в окне на восемнадцатом этаже орлы; вот что главное там: этот всепроникающий и пронизывающий свет…

16 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Дорогая Марина!

Рада, что Индия по-прежнему ваша и щедро дарит вас своим светом золотым.

А у нас зима, зимой все здесь по-другому, никого нет. И мы – как зимовщики, разбросанные по необитаемому острову, затерянному в океане. У каждого из нас есть свой хит. У Оли на Ворониче – сам Воронич, огромная, сейчас обесснеженная гора, снег выпадает на склоны, но быстро тает из-за туманов, мглы. Внизу пустые сады черные, черные квадраты огородов, опустевшие дачные дома, дом окнами выходит в поле, тоже голое, бесснежное, пустое. В августе на нем собирались аисты перед отлетом, поле пестрело аистами, а сейчас только пожухлая трава. И по-прежнему у нее глина во дворе, дом с крышей и с типографскими листами вместо шифера. Зато – камин, который когда-то построил Марик! Так мы иногда сидим, сидим. Выходим, чернота, ночь, и с Вероникой идем домой по дороге. Под светом луны, или звезд, или просто по серости, туману.

У меня достоинство – пустота. Три пустых дома, дорога – тоже в поля. Рядом озеро. Никаких дорог, они все за спиною дома. Колодец рядом. Огромное деревянное крыльцо.

А у Вероники, конечно, – звери. Привезли краснозобых казарок, гуляют по саду японские фениксы, маленькие, но яркие, огненно-рыже-желто-красные петухи. Все ночуют на деревьях.

Зато общий хит – луна! И на луну воют волки. Это счастье, Марина, услышать вой волков (не в далеком и не в глухом лесу, конечно!). Но благородно, чисто, глубоко. Так возвращаешься с работы – под вой волков и на просвет луны.

И мне не нужен фонарик, чтобы вставить в замок ключ.

21 декабря

Москва

Марина – Юле

А меня, Юль, позвали выступить в музей Булгакова на Садовой. В последний момент предупредили: у них сайт затуманился, поэтому неясно – будет публика или не будет.

– Кот будет, – успокоил меня Лёня. – Остальные – Коровьев, Азазелло, особенно Воланд – точно не придут, им некогда!

Прибегаю, а там полон музей, народ сидит молча, ни шороха, ни скрипа, мне даже не хотелось нарушать тишину.

Так я провела этот странный вечер – на фоне увядших роз в стеклянной вазе на старом пианино, парящий надо мной портрет Булгакова с папиросой в зубах, чернейший кот лысоватый у моих ног. И материализованная из пустоты публика: ни я никого не знаю, ни меня. «Булгаковщина»!

Однако лишь смолкла песнь, зрители повскакали с мест, смели все книги из авоськи моего издателя и растворились в воздухе. Только что червонцы не посыпались с потолка, и то никто бы не удивился.

Посылаю фото, где я уже вот-вот оседлаю метлу, и – поминай как звали!

Снимок огненной полыньи в небе всем разошлю от нас с тобой на Новый год!

25 декабря

Бугрово

Юля – Марине

Марин, выпал снег. И мгновенно все преобразилось. Ресницы у яков, у лосей, косуль. Заснеженные ресницы, спины. У Ирмы тоже реснички заиндевели. Подставляет гладить живот, а там густой мех. Дышит, и от инея, изморози у нее белые усы.

Снегопад и волк.

Все к зиме обросли: бараны, яки. Белые деревья, кусты, поля.

Вчера ездили с Гаммой по снежным полям занесенным. Она сейчас не подкована, поэтому ходили аккуратно. На ходу хватала метелки трав и с наслаждением жевала.

Ветки сосен свешивались над нами – снежные. Краснели ивовые кусты. Когда шли через лес, снег осыпался на бока и спину Гаммы и мне за шиворот, а я воображала себя ковбоем в Небраске или Айове.

А сегодня оттепель, утром проснулась от барабанной дроби. Это растаявший снег тек с крыши. И было ощущение, что повсюду шагают барабанщики, но когда я выглянула и вышла на крыльцо, они прошли. Дороги из-за оттепели развезло, солнца нет, а из-за туч только «бескровные» (бессолнечные), белесые просветы.

Закаты – да, бывают хороши. Насыщенные карминно-лимонно-огненные, с подсветкой – перьевые облака. Небо пылает, и силуэт – пляшущие на этом горячем фоне – черные деревья. Как африканцы. А небо – факел.

Красный фон неба и черный силуэт.

Ивы, осины – африканцы.

Так что Пушкину не приходилось здесь скучать.

31 декабря, ночь

Бугрово

Юля – Марине

Sms: Идешь ботинки

в грязи и лужах,

а поднимешь

голову –

ПЛАНЕТАРИЙ!

2012 год. Зима

Гармония достигается многими попытками.

Виктор Шкловский

11 января

Бугрово

Юля – Марине

Марин, давно не писала, а сейчас вот у нас метель. Шла домой, снег в лицо, в спину, крутит, вертит. Белые, снежные поля, вздымленные. Снег на дорогах лежит косо, как по ветру.

Утром гуляли с Ирмой, – тихий лес. Я вам тогда написала сообщение, но подробно не рассказала, как Ирма ушла за зайцем. Это было после праздников. Мы шли с овчаркой, с Вероникой, и я отпустила Ирму поиграть. Никого нет, лес чистый. И не успела она отойти, из-за дерева тут же сорвался заяц.

Настоящий, Марина, заяц! Крупный!!! И пошел! Ирма за ним, и только пару минут я ее рядом видела. Волк исчез.

Сказать, что я расстроилась и переживала, это ничего не сказать. Охота, азарт! За зайца я не боюсь – уйдет, боюсь за Ирму. А она, вы знаете, так выправилась за те пару минут, что была мне видима, такая сила и целенаправленность – волк в деле!

Я просидела в лесу со слезами час, ее ждала. Вероника ушла с овчаркой ждать Ирму, если она сама придет в вольер, к калитке.

А я сижу, Марина, и вздрагиваю от лая дальних собак. При всей своей мощи Ирма беззащитна, и я, как мать, в такой ситуации не знаю, как укрыть, спасти свою здоровую девицу, с нежными волчьими зубами, дай бог ей здоровья!

Сидела я так, сидела, и, наконец, Ирмушка моя пришла. А я всегда вслушиваюсь в лес, но понять, откуда появится, не выходит – ошибаюсь.

Все хорошо: и зайцы, и волки целы.

Вы поняли – главное в письме: Ирма, заяц, след, снег, погоня, моя тревога, возвращение Ирмы, как жадно она ела снег, живой заяц, живая Ирма, наша любовь к Марине – и лес. Заснеженный, чистый, сосновый, из-под снега мох, брусника и черника.

11 января

Бугрово

Юля – Марине

…Примчалась, и давай поскуливать, может быть, из-за вины передо мной, – понимала, что я волновалась за нее! Облизала лицо мне, руки. А дальше – рассказ в игре. Прыжки, носилась на поводке по кругу. Было видно – довольна! Охота! Погоня! Волку нужно! Но слишком тревожно за нее.

А по следу шла четко, правильно. Мы на следующий день с Вероникой специально прошли по ее следам, смотрели. Заяц ее обманывал, а она понимала все. Просто устала от волнения. Мой волчий ангел.

12 января

Москва

Марина – Юле

Да, Юлька, целое происшествие. Я тебе сопереживала, знаю – как это происходит: вжжух – и нет зверя, скрылся в лесу. Лакки у меня частенько уносился и растворялся в деревьях и ветвях, пролетая над снегами, так что и следов не оставлял. А ты стоишь и не знаешь – увидишь ты его когда-нибудь или уже никогда?

Поздравляю, что Ирма вернулась.

Это огромная радость.

А я в Переделкине – Сережа полетел на книжную ярмарку в Китай. А наш трехлетний Илюша прибыл в Дом творчества и уже сообщил мне, что собирается писать «поему». Откуда ему в голову взбрело? Именно поэму! Видимо, тут что-то витает в воздухе.

15 января

Бугрово

Юля – Марине

Мариночка, вести с метельных полей! У нас намело, так намело! Ходим с Гаммой по свежачку, рыхлим, тревожим снег. Но травы летние еще торчат высоко, и Гамма хватает сухие стебли, жуя на ходу. Снег сыплется ей на спину с елок и, как сказал тут наш окрестный поэт, «морозной пылью серебрится…».

Ирму я с поводка не спускаю, потому что каникулы, и волченька нервничает от всяких встреч. Она катается и играет на снегу. Лицо у меня, бывает, замерзнет от ветра или дождя со снегом, Ирмушка вылижет, согреет. А я глажу волчий, доверчивый, шерстяной живот.

Мы выросли, и на прогулках она по-волчьи серьезно метит территорию, я понимаю, что это суровый закон волков, потому что на присутствие собачьих чужаков мы реагируем загривком, поднимая и настораживая шерсть на спине.

У Ирмы тоже, Марина, была елка, она провозила ее по всему вольеру, оборвала нижние ветки, но, в общем, довольна. Елка валяется у входа в дом-логово.

У Хидьки тоже все хорошо.

Косули, яки – работы много. Аисты мои сейчас в тепле.

Самсон, как ни зайду, перебирает клювом на мне одежду. Каждую пуговицу подержит – своим мощным клювом. Перебирает клювом мои пальцы, шнурки на кедах. Все поправит (воротничок), если что не так. Аккуратист. Внимательные глаза. Любую пылинку видит. И я перед ним, как рядовой солдат в строю, стою навытяжку.

Вечером устану или задумаюсь, выйду на улицу подышать, тихо, луна, снег, следы от моих шагов дневных, и больше ничьих следов, Марина.

19 января

Бугрово

Юля – Марине

Марина, привет Илюше! И всем, всем, всем. Покажите ему на картинке волка – доброго! – и скажите, что у вас – у нас – есть знакомый волк, и пусть Илюша никого не боится, мы свою стаю защитим!

И еще, если увидите там, на лыжах, снежное поле с торчащими травами, холмы, холмы, косогоры, снежный лес, и по полю, а потом и по лесу, идет лошадь, вихляя немного задом на рытвинах, снежных кочках, и ее всадника тоже заносит снегом, то знайте, что это мы.

А вечером при ясной луне и звездном небе, если услышите волков – Марина, вы вообще слышали волков, в Уголке Дурова они выли? – не сравнить с собаками! – такая, Марина, сила здесь, прямо чувствуешь, как она, волчица моя, поднимает голову, и звук идет и идет по ее шее. Такая тут густота, которую с чем и сравнить не знаю.

Тягучий, мощный вой, такая вдруг Элла Фитцжеральд и Луи Армстронг, только не «Саммертайм», а «Go down Moses».

Помню, впервые оказалась рядом с воющей Ирмой. И подыгрывать ей, подвывать не стала (и никогда вообще в жизни так не делала, это все равно как повторить полет журавля или гусиный пробег, когда один разлет и взмах крыльев ого-го, и еще тебе гусь наподдаст крылом). Ирма воет, а я сижу с ней, и самое сокровенное – могу приложить ладонь к ее шее и почувствовать эту вибрацию и мощь.

Это ведь глубинное чувство, природное древнее звучание – волчий вой. Как треск огня, гул ветра, шум деревьев, крик журавлей – одно из настоящих звуковых таинств. Очень цельных и корневых. Хотя если бы я услышала вой чужих волков, я бы, конечно, испугалась. Это не шуточная вещь.

И вот, когда вы услышите вдруг волчий вой, вдруг это случится ночью или вечером, когда Лёня на плече понесет свою луну, то знайте, что вам подпевает волк, потому что он тоже любит джаз.

23 января

Бугрово

Юля – Марине

Марина, у нас снег, снег, снег. С Гаммой идем по лесу и собираем «лавины» снега с веток. Сосновые, еловые ветки, срывают «шапки» при виде нас, как крестьяне при встрече с барином.

Сегодня выходной день.

У животных и у меня выходной.

Я так много на улице остальные дни, что выходной вот так и просиживаю дома, у окна. Пишу, читаю, слушаю музыку.

Белый снег, белый рис (остывает в миске), белый лист.

25 января

Бугрово

Юля – Марине

На градуснике – минус двадцать семь! Ночью от мороза трещали доски в доме. Небо, я выходила полюбоваться на крыльцо, звездное. Утро сияющее. Иду, как бог, по золотому снегу с травами. Перед окном кормушка для птиц, смотрю, как отряд синиц и поползней подкармливается. Вода в колодце замерзла! Я разбивала лед. Вода со льдом! Не хватает, конечно, виски или бренди! Во все окна сияющий свет. Золотое сияющее поле со снегом, золотые, сверкающие от инея деревья. Лед на ветках. Письмо с золотым зимним светом и с серебряной печатью инея.

1 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Дорогая и любимая, нами, пушкинскими волками, Марина!

У нас морозы. Всех нежных и теплолюбивых попрятали, на улице, помимо хищников и копытных, только гуси. Под моим наблюдением. Гуси, как снегоуборочные машины, когда нет воды, едят снег, усаживаются в линеечку и едят, но я выношу им теплой водички обязательно.

Ирма в периоде сватовства, правда, не вижу рвения со стороны Разбоя. Разбой – увалень, хотя и бугай. Или девочка у меня получилась застенчивая очень.

В перспективе я тоже жду волчьих внуков. Мне кажется, это естественный путь, в природе такую девчонку бы не пропустили. Я надеюсь, что она будет счастлива с семьей, волки очень порядочные семьянины. А за волчатами, если они все-таки будут, я буду как «бабушка» следить, хотя Ирма вполне сейчас самостоятельна, и наши отношения держатся на глубокой сердечной дружбе, потому что волки друг друга не бросают.

3 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Пока Ирма ведет себя хорошо, но через несколько дней прекратим прогулки, чтобы не создавать излишний переполох в мужской части волчьего общества. А то я уже представляю себе картину, как нас подкарауливают с предложением руки и сердца волки. Надеюсь, они меня не сочтут свадебным обедом…

6 февраля

Бугрово

Юля – Марине

Привет, Марина! Вы, наверно, опять на Кубе у океана, а мы с Ирмой в заснеженных лесах. Правда, морозы уже немного спали. Ирма в расцвете сватовства (гон длится долго, долгий подготовительный период, ухаживание, потом самые важные для зачатья щенков дни). Я за волками не подглядываю, поэтому и не знаю, ждать мне чего-нибудь через месяца три или не ждать. Разбой юноша строгий, Ирма нежная.

У гусей тоже вовсю любовь. Хидька королем ходит. Забот много, но выхожу в Михайловское. Токуют дятлы. Небо звездное. Каждый день на лошади. Иногда в гости на Воронич, к камину. Там пианино, горячее вино, глина. Собираюсь на днях в Москву. Недавно вытаскивала запутавшегося в вольерной сетке ястреба, «волка» неба.

12 февраля

Москва

Юля – Марине

Как только немного потеплело, лес запел, повылезали все птички, рябчики. С Ирмой пока не гуляю, у нас романтика, под забором у вольера собраны женихи, и она от страсти грызет доски. Разбой, видимо, так и не понял ничего. Надеюсь, что к середине февраля мы сможем возобновить прогулки. А со щенками… Как бог волчий решит, пусть так и будет.

18 февраля

Москва

Юля – Марине

Пока я здесь, к нам в Пушкинские Горы приезжал режиссер Месхиев. Он снимает фильм времен войны 1812 года, в Псковской области, про партизанку, не помню, как ее звали, Агафья или Лукерья, предводительница крестьянского партизанского отряда, Денис Давыдов в юбке.

Присмотрел нашего ворона Яшу. Зачем ворон? Он говорит, но не по-французски. Днем люди проходят перед вольером и на разные лады повторяют: «Яша! Яша! Яша!» И Яша на это все смотрит и молчит. За день перед ним пройдет таких «яш» миллионы. Вечером Яша остается наедине с собой, сидит на жердочке и повторяет свое имя «Яша, Яша, Яша». С разными интонациями: вопросительной, утвердительной. Печально-вздыхающей и задумчиво-грустной: «Яшка-а-а». Причем это «а» очень протяжно и долго тянется. И вообще в одиноком вороне, когда он сам с собой разговаривает в вольере, просто в одиночестве, без посетителей, когда все ушли, есть что-то уже говорящее о тебе самом. Слушаешь его, а думаешь о себе.

Месхиев предложил мне (заочно) сняться в роли француза с Ирмой. Сцена: русский волк перегрызает горло французу, потому что он русский и патриот своего леса. Моя версия.

А Яшу – на финальный кадр: ворон прилетает клевать растерзанного волком француза.

Мы с Ирмой думаем.

Конечно, над гонораром.

Моя чудная Анни Жирардо с хвостом за косточку сниматься не будет!

22 февраля

Москва

Юля – Марине

Работаю, Марин, пишу.

Моня Барабанов жрет все черновики, не читая.

Из последнего юмора. Объявление в отделе «Отдам бесплатно»: Иркутская область, королевская анаконда, шесть метров, мальчик, кастрированный, бровястый… Здесь самое изумительное: ест все подряд и, главное, гадит где попало. Очень эффектно.

Предполагаю, что будет много желающих купить.

Моня трескает виноград, а кожурками, избалованная скотина, плюется.

2012 год. Весна

Маггид был любимым учеником Учителя. Однажды Учитель сказал ему: «Я нуждаюсь в тебе. Благословен источник или нет, зависит от человека, черпающего из него».

Эли Визель

5 марта

Москва

Марина – Юле

Юлька, привет!

Мы грандиозно слетали на Урал. Я потихоньку выкарабкивалась из ангины, Артур в день отъезда загрипповал, один Седов держался молодцом, вылетели ночью, прилетели в пять утра, и в предрассветных сумерках три часа по заснеженным уральским дорогам – в городок Лесной. Там Артур окончательно слег, но наутро восстал из праха, и мы ударно выступали – два белых клоуна и один рыжий.

Нас принимали так бережно и нежно, будто каких-нибудь редких тропических птиц. При этом – всю дорогу Артур лечился голоданием, Седов находился в астрале, и я – что-то среднее между тем и этим.

На обратном пути – мы расслабились, закайфовали. В аэропорту Кольцово Артур после долгих сомнений отведал тыквенного пирога. Седов отважился на сырники с чаем, который обычно ему, он считает, не по карману, а тут, видимо, решил: гулять – так гулять! Я хлопнула здоровенную бадью капучино – и… едва долетела до дома, оказалось, все это взбитое по-уральски молоко с корицей на дух не переносит мой стомак! По трапу я поднималась в обморочном состоянии, только взлетели – кинулась в гальюн, как раз мы угодили в зону турбулентности столь устрашающей силы, что я, верхом на унитазе, чувствовала себя ковбоем, скачущим на необъезженном мустанге по прериям!

Автобус, метро – все это проплыло в тумане, в маршрутке я уронила в грязь кошелек с гонораром, мне его догонял-отдавал паренек, на пороге родного дома я упала на руки Лёни, ночь металась в жару, а наутро получила привет от Артура.

Он писал:

«Сейчас ты проснешься, и я сыграю тебе на лютне».

8 марта

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марина!

Все вспоминаю, как вы – уже на подножке трамвая, конспективно – рассказывали мне о прозрачности этого мира и разных полях реальности.

Езжу на Гамме, любуемся с ней полями. Пока все в прогулках, но вот пишу вам письмо и понемногу записываю что-то в тетрадку.

Ходила в деревню Березино. Дом, где жил Довлатов, когда работал в заповеднике, сохранился (в повести – «деревня Сосново»). Пока еще сохранился. Хозяйка дома Вера Сергеевна – рискуя жизнью! (не молодой уже человек, под восемьдесят) – там сохранила ВСЕ.

Она смотрится в зеркало, в которое он смотрелся. Спит на его кровати. Также опасно навис потолок, подпертый балками.

«Окна выходят на юг? – На самый юг…»

Полы накренились, покосились. Стены обклеены газетами. Живо окно, в которое Довлатов глядел: с занавеской, пустым горшком. Вот вам в подарок довлатовское окно, обитое черным рубероидом…

8 марта

Москва

Марина – Юле

Жму руку Моне Барабанову.

И поздравляю Ирму с Женским днем!

14 марта

Москва

Юля – Марине

Вы знаете, Марин, Ирмуша мой Моби Дик, в смысле глубины, важности, таинства какого-то, что ли. Вот мы сейчас гуляем с ней, идем по рыхлому и тяжелому снегу, и проваливаемся, и мне тяжело, и ей тоже иногда – снег по уши, а потом сядем (или ляжем), Ирма положит голову мне на ботинки или под руку, и я глажу волчицу по волчьей голове. Так мы сидим в снегу, я глажу волка. И мы молчим вдвоем в весеннем лесу.

Вот это, Марина, очень ценно.

Ирмуша мой Моби Дик.

1 апреля

Москва

Марина – Юле

Ах, Юлька, и что б мы делали без тебя – в день представления «Гудбай, Арктики»? Уверена, что теперь она будет спасена, после привлечения к ней столь пристального внимания общественности! И мы еще сохраним с тобой эту планету от Апокалипсиса.

А я, очутившись на пересменке, пишу «Танец мотыльков над сухой землей» – маленькие истории, некие корпускулы света, сборник анекдотов из настоящей нашей жизни, где все до боли знакомые герои, монологи, случайно услышанные, о жизни, о смерти, о судьбе, вроде бы, абсурдные, нелепые, но в сплаве реплик и голосов, кажется, зазвучала… ну, я не знаю, – фуга Баха.

Я как над златом – над своими дневниками, разворошила пчелиный улей, и он загудел, зашевелился.

Солнца хочется! Больше музыки, легкости, радости, цветения, любви. А все ОНО в нас, Юлька, – только бы учуять, где конкретно – и ринуться туда, очертя голову.

10 апреля

Москва

Юля – Марине

Вчера с Вероникой гуляли в поле, нашли заброшенный шалаш пастухов и забытый ими на траве большой энциклопедический словарь. Разложенный, и страницы листает ветер. Старый пустой шалаш, поле, синее небо, вдали березы, и на земле лежит энциклопедический словарь – в поле, недалеко от захудалой деревни Свинухи.

Вероника щупает Ирме живот, говорит, что, может быть, Разбой упустил свой шанс. Но время на ожидание еще есть. Если и не получится, я тоже буду рада. Ей меньше забот и беспокойств, и нам – волнений о малышах, их устройстве.

Там уже зимняя трава в полях. Ручьи. Солнце. Лимонницы. Разливы.

Любящие вас звери.

12 апреля

Бугрово

Юля – Марине

Марин, привет!

У нас чудесные дни. Тепло, солнце, деревья молодые, поют дрозды, летают кулички, бекасы, вальдшнепы. Мать-и-мачеха только началась. В лесу много-много следов лосей. Много помета. Обгрызенные стволы повалившихся за зиму осин. Кора вся сгрызена, видно резцы и зубы лосей. На поле и в тростниках нарытые кабанами ямы.

В мелких овражках вода – гнездятся утки. Токуют лесные голуби-вяхири. На опушках среди молоденьких елей помет рябчиков.

Видели, как цветет волчье лыко. Видели, как плывет по озеру лодка, раздвигая веслом остатки льда. Ирма купается в лесных ручьях и болотцах. Аистам приношу лягушек. Ирма лягушек тоже нюхает. Монька ловит лягушку и полощет, бедолагу, в поилке, держа за ногу.

Барабанов танцует перед Мартой, кружится на одном месте на задних лапах и курлычет. Марта обнюхивает его, но пока дистанцию держит и фырчит.

Поменялись местами, изучают вольеры друг друга.

Хоть это хорошо.

А так – хожу, дышу, впитываю весну, как Ирма кончиками лап землю, всей шерстью своей весенней, когда вдохнешь – и теплая, нагретая солнцем шерсть волка, с запахом земли, травы, смолы, немного, разумеется, падали (если найдется, в чем поваляться), и топких луж.

Мы вас, Марина, очень любим.

15 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Ирма сегодня в болотце нашла гнездо вальдшнепа. Посередине болота было деревце, а внизу под ним на кочке травы гнездо. Ирма утащила яйцо, аккуратно, не раздавив зубами. Но выронила по дороге в воду, яйцо упало не глубоко, Ирма пыталась достать, но только пузыри из воды пускала носом. Я ее не ругала, молодец, что нашла гнездо. А потом попали под дождь, промокли, в другом болотце погоняли лягушек.

Все никак не могу понять с ее щенками, глажу живот, а непонятно, что в нем (кроме еды).

22 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Грустная новость. У нас, Мариночка, умер лось Фагот. Я о нем уже вам писала в своей «вечной» рукописи («вечной» – это в смысле ее неокончаемости). У него были проблемы с суставами, он с детства плохо ходил, сейчас ему было полных шесть лет, и серьезно встал вопрос с копытами. Они у него очень сильно отросли – в природе копыта, как и у лошадей, стачиваются. Год назад мы ему их обрезали, отвлекая печеньем, но это все было очень сложно.

Фаготушка был недотрога, да и залепить копытом от волнения и страха тоже мог, а копыта жизненно важно было ему обрезать, он из-за них с трудом ходил. Обрезали копыта под наркозом, а вводить лосей в наркоз (и главное, выводить) очень тяжело.

В процессе остановилось сердце и дыхание. Откачали. Практически прыгали на ребрах (лось лежал на боку), чтобы завести сердце. Мы делали, что могли. Сердечные поддерживающие уколы. Но в четыре часа утра, через сутки после наркоза, – с красивыми и ухоженными копытами, – он умер.

Был дождь, он шел и упал.

Вот такая история.

И фотография вам Фагота с Вероникой.

Зато принесли подраненного лисенка. Мать, видимо, подстрелили. Месяц. Назвали Вася. Отпаиваем его молоком.

25 апреля

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Привет, Марина! Я вам писала, что у меня появился благородный попугай, ростом больше жако, а все равно малыш. Летает еще неуклюже, зато ползает по мне, как большая зеленая гусеница – весь зеленый, только под крыльями синяя-синяя оторочка.

Петя заревновал. Он научился говорить свое имя, вообще попугай серьезный, вдумчивый, бормочет что-то, рассуждает, но я пока не все сказанное им понимаю.

Малыша выкармливаю специальной смесью. Он разевает варежку, кричит: «Иа!», и я запускаю из шприца корм.

Обоим ставлю «Моя собака любит джаз», где вы читаете. После «Алисы в стране чудес» у Пети (а он слушает много сказок, и на английском тоже, чтоб подтянул язык) – все равно ваш голос для нас на первом месте.

3 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

У Ирмуши скорее всего ложная беременность. Она все приготовила – логово, гнездо, а щенят нет. Притом настроение у нее уже как у волчьей мамы. Когда угнездилась, пустила меня в логово. Жаль, не было с собой фотоаппарата. У Ирмы такой домик, я могу влезть в него на корточках или ползком, и я залезла. И мы вдвоем с ней глядели из окна, я и Ирма.

Написано в статье о волках, что постепенно она поймет, что у нее в этом году никто не родился, придет в себя.

Но мы еще с ней родим богатыря!

15 мая

Пушкинские Горы

Юля – Марине

Читаю ваше письмо с двумя попугаями на шее. Малыш, моя благородная зеленая попугайная ворона, научился летать и четко планирует, когда я выпускаю его из клетки, мне на голову или на плечо. Это, конечно, очень приятно – побыть Флинтом, но рукава обосраны, воротник рубашки изгрызен. Петя меня утешает и поддерживает. Тая отгрызет пуговицы или оборвет занавеску, а Петя над ухом у меня: «Все хорошо!» Выгораживает своих… Я ему говорю: «Пётр, не так все и хорошо, как тебе кажется», – особенно когда утром надеваю штаны, а пуговиц нет, а Петя настаивает: «Все хорошо».

Внизу у нас живет отказник жако Умка, он долго просидел в Москве на Птичке, общипанный из-за постоянного стресса и поэтому никому не нужный, и мы взяли. Умка наслушался там всего, теперь ухает, охает, окает, а самое главное свистит, как дети обычно изображают полет снаряда, и мы живем под непрекращающиеся звуки артподготовки, под перекрестным огнем – свист снаряда летящего, без взрыва.

Петя чуть не утонул в чашке кофе, эклектус – это название благородного попугая по латыни (я его зову просто Лексус) полюбил кагор, а Петя – коньяк: научила попугаев прекрасному.

В Пете обнаружился нарциссизм, смотрится в зеркальце и бормочет: «Петя красивый, Петя хороший…» А ведь я ему ставлю джаз! И русскую классику – Льва Толстого «Казаки»! Хоть бы слово!!!

Вечерами аудиокниги – Агата Кристи, Жорж Сименон… Попугаи слушают, а я и в комнату заходить уже боюсь. Вечер – и у них крадется убийца…

20 мая

Москва

Марина – Юле

Юлька! Если уж такой отшельник вроде меня вышел на демонстрацию протеста – то не устоять никакому режиму. Это было прекрасное шествие, многих повидала замечательных людей, встретила Седова, Бахнова.

А главное – свою школьную учительницу по литературе Эллу Эдуардовну! Так что вместо тумаков получила большое удовольствие. Я, конечно, опоздала, и явилась туда, где должно было все закончиться, на Чистые пруды. Не обнаружив толп демонстрантов, я поинтересовалась у полисмена с дубиной:

– Вы не подскажете, где митинг оппозиции, сэр?

– Ну, вы и демонстрантка! – покачал он укоризненно головой.

Оказывается, шествие начиналось от Пушкинской площади!

Я – туда, и едва успела влиться в самый конец хвоста…

Вас с Ирмой, Моней и Хидей – нам очень не хватало.

21 мая

Москва

Юля – Марине

Мариночка, если бы на митинг пришли мы с Ирмой, к вам не подошел бы ни один омоновец! Волк – он и для и железной омоновской маски волк. А если бы еще захватили и Разбоя!

Хотя чистым волкам не надо знать людские ссоры, у них все справедливей. И нашему жизненному укладу еще до волков расти.

Ребеночка у нас с Ирмой не получилось, зато появился барсучок (его выкармливает козьим молоком Вероника), а у меня Василёк – хороший, веселый мальчуган. Лапу вылечили, от блох отмыли. Совсем малыш, но от молока мы уже отказались, грызем мясо.

Андрей сделал детский вольер для малышей – Васи, барсучка, енотовидной собаки Жучки. Все они, привыкшие беситься у нас дома, вдруг присмирели, вытянулись, уселись перед сеткой вольера на лисьих-барсучьих задницах, поджав, у кого есть, хвосты, и смотрят, смотрят, когда за ними придут «родители».

Я к Васе прихожу первой, он: «мама, мама моя идет» (ну, что-то вроде), я его на поводок и на ручки, он победоносно взглянет на оставшихся, и на маминых руках, голову мне на плечо (ой, мамка-мамка), отправляется домой.

У Васи смешная особенность: увидев, что я к нему иду, он сосредоточенно и очень серьезно писает, и я терпеливо жду, потом пристегиваю к ошейнику поводок, и мы идем на прогулку.

Потом забирают барсучка, ему тоже хочется домой. Остается, сиротинушка, одна Жучка, потому что у нее своего персонального потрепывателя и поглаживателя нет, но и нам с Васями, Петями не разорваться, пусть радуется, что накормлена, ухожена, жива.

Пошли гулять с Васильком, он уснул на прогулке, положив голову, очень мягко, мне в ладонь. Пригрелся на сосновом пригорочке. Зажмурился, живот солнцу подставил, и голову мне в ладонь.

А я его сон караулю и думаю: в тридцать семь лет (мне скоро будет, Марин) – это счастье?

31 мая

Москва

Марина – Юле

Что я хочу тебе сказать, Юленьк. Я уезжаю.

Куда, на сколько – не спрашивай.

Учитель мой, Элла Эдуардовна, готовится совершить экспедицию на Кольский полуостров: до Апатит, а там десять или пятнадцать километров пёхом продираться сквозь бурелом к сакральному озеру Сейд, соединенному энергической дугой с тибетским магическим озером Манасаровар в сердце Шамбалы.

И я, конечно, радостно откликнулась.

Манасаровар – древнейшее на свете озеро, о нем рассказывается в священных книгах о сотворении мира – в сущности, очевидцами этой мистерии.

Так что Сейд-озеро, видимо, и правда, связанное с Манасароваром, поскольку его питает какой-то загадочный, в любую жару не пересыхающий источник, таит в себе колоссальную энергию, спасительную и созидательную одновременно.

Учитель мой задумал вступить в контакт с этой космической энергией, направив ее на оздоровление Земли, а также на удобрение и вразумление человечества.

Не знаю – смогу ли я тебе писать с дороги.

Но ты мне все равно пиши.

Не забывай.

Марина.

Лето, осень, зима…

– Когда ты уходишь, никогда не забывай сказать: «Я люблю тебя!»

– Я люблю тебя.

– И я люблю тебя.

Феликс Леклер

Юля – Марине

Пушкинские Горы

Имя нашей Люси сейчас звучит на Ворониче над Соротью, там, где Пушкин поминал еще Байрона, поминает священник из монастыря. В третий день, в Духов день. Ну, с Богом!

У нас дожди, грозы, но тепло. Сирень отцвела, зацвел шиповник. Уже купалась в реке, вода теплая. Хожу в легких штанах, в рубашке, в сандалиях на босу ногу, загорела. Готовятся зацвести пионы, вечерами – каприфоль, душистый и сладкий запах. Как саморезы, вечером в полях скрипят коростели, будто в столярной мастерской. У реки много рыбаков. Покупаем рыбу для пеликана, и руки потом пахнут щукой, а недавно вообще был линь, очень гладкая и сладкая рыба…

Так захотелось мне вам писать сейчас: писать, писать… Как слушаем с попугаями романсы – «Однозвучно звенит колокольчик» в исполнении Валентины Пономаревой из «Жестокого романса». Лексус и Пётр сидят у меня на плече, Лексусу песни очень нравятся, и он подпевает: ночь темна, за окном… и что там такое… все поют соловьи… Не уходи, побудь со мною… Он говорил мне, страстью сгорая… Айду, шатрица, раду житку…

По ночам – мы как в палате у вас в интернате: все по кроватям, и Лексус нам с Петей рассказывает о чем-то, рассказывает. Время от времени ему надо поддакивать, что мы не уснули, откликаться. Многое непонятно, однако чувствуется, речь о насущном. Лексус не такой попугай, чтобы разбрасываться словами!

Принесли совенка, длиннохвостую неясыть, нам их привозят каждый год, когда в лесу пилят и падают деревья со старыми дуплами, в них гнездятся совы. Дунешь – и облачко пуха, совенок. А к нему благородные дачники, горожане из Питера, присовокупили крошечных пищевых мышей в стеклянной банке. Сердобольные Андрей с Вероникой мышей сове не отдали, а, наоборот, поставили на довольствие. Теперь, встав друг другу на плечи, они выкарабкиваются из банки и носятся по коридору. Мы ловим, пересчитываем (хотя я бы давно им скрутила шеи), и возвращаем в банку.

Марина, у нас сумасшедший дом! Прибыли дикобразы, трещат своими иголками… На голове попугаи, внизу, в общих комнатах, по нам скачет рысенок, еноты в ожидании еды, завидев меня на расстоянии, начинают вместе раскачиваться вдоль сетки вольера из стороны в сторону, как увлеченные игрой пианисты: их передние лапы синхронно движутся вправо-влево.

А белые ночи и белые дни летят. Солнечные, суматошные, цветущие. Лето, состоящее из клеток, поддонов, совков, меняющихся мисок. Ирмушка нежится на солнцепеке и разомлевшими лапами толкает меня, мол, «погладь, погладь». Знает, что мне приятно гладить прогретого на солнце – с солнечными, светящимися усами – волка.

Давно уже, очень давно хотела вам написать про голубянок. Я их много встречала на пути, на проселочных полевых дорогах. Шагнешь, а из-под ног – голубянки, шагнешь – и ворох бабочек из-под сандалий! А рядом и другие бабочки – красные. Кирпично-красные и черные с красными точками. Да какие красивые названия у них! Червонец пламенный, червонец огненный, малинница, березовый зефир. Они садятся на обувь и на руки, над каждой ногой – вихрь бабочек. Я вам об этом писала раньше.

А сколько я их вытряхивала из брюк, только представьте, этих же голубянок! Искупнешься, штаны наденешь, и так, вытряхивая бабочек из штанов, идешь. Но главное, главное ведь, Марина, не в этом! Вечером в полях тишина, солнце уже садится, жара спадает, и бабочки спят на верхушках трав. Заденешь рукой траву, и тысячи бабочек вьются и оставляют за тобой трепещущий васильковый след.

Вы спрашивали, ощущаю ли я, как у нас внутри – растворены друг в друге пространство и время, детство, старость, рожденье и вспышка сверхновой, солнце и расширяющаяся вселенная, как все это заливает невыносимый ослепительный свет ЛЮБВИ? И что – не только анатомия, но и астрономия описывает нас?

Не знаю, пошли тут гулять с Вероникой, недалеко большое озеро, но в нем никто не купается, илистое дно, ямы. Я вам уже писала о нем, мы осенью видели над ним стаю диких гусей. А сейчас шли с другой стороны, где раньше не были, там тоже высокий берег и, знаете, Марин, любимая наша северо-западная земля – плотный слой мха и лишайника (именно плотный, на песке), с разводами, где у лишайников и мхов разный цвет, и все в чабреце и в низкорослых песчаных травах, сухие уже под соснами маслята и сладчайшая полевая клубника (сладчайшая!). Земля на ощупь сухая – песок, чабрец, мох потрескивает под ногами. Берег и синяя, синяя вода. Вероника собирала грибы, а я сидела. На земле, на песке, на чабреце. И это был очень хороший вечер. Когда под ногами, под сандалиями – чабрец, чабрец, чабрец, богородская трава, так его еще называют.

Мне кажется, может, я ошибаюсь? Но в тот момент я почувствовала – о чем вы спросили у меня, о чем вы и в книжках своих говорите, и в письмах, и просто когда мы гуляли, на миг – а почувствовала.

Теперь о Любви. Про любовь к нашему зоопарку психоневрологических и наркологических диспансеров я писала, но есть и еще одна любовь: сегодня (и это не первый раз) принимали слепых и слабовидящих. Слепые нас тоже любят. А мы даем им – ощупью – представить-потрогать лося, косулю, волка.

Проносится лето, только с высоты Гаммы или рядышком с Ирмой и успеваю замечать. С Гаммы вижу васильки и ромашки, с Ирмой – лисички и овраги. Дни летят, а я никогда не думала, что буду жить в зоопарке. Так день за днем. Утро вроде бы одинаковое, те же заботы, но животные ждут и откликаются. Это, конечно, утешает. Все-таки осенью мне тридцать семь. Но какие-то успехи есть: я вырастила волчицу (большая часть моей жизни), аиста, гуся, осоеда, ращу лисенка. Ненамного отстала от Экзюпери (с лисенком), от Фарли Моуэта (с волком) и от Конрада Лоренца (с гусем).

При этом отдаю себе отчет, что так же важно для меня быть рядом с животными, как все-таки о них и написать. Давно я вам ничего не присылала, Марин. Но какая-то неведомая никому работа шла во мне. Купила себе новый простой, хороший фотоаппарат, а то прежние разгрызла Ирма.

Впечатлений много, но ведь я ношусь здесь со всеми зверями, как дикобраз, гремя иголками. Иногда нет сил и книжку открыть – сплю. А встаю рано – с петухами! (Черт бы их побрал!) Помощники, все очень много пьющие, перенимают у Вероники с Андреем звериный сленг. Так, собираясь к стоматологу, наша помощница Света сказала, вот, мол, иду лечить бивни.

А у нас осень, осень, осень. День разделен, как зебра, полосами: полоса солнца – дождь. Облака, синие могучие тучи, радуга, небо в ожидании журавлей. Вася (лис) – подосиновик, яркий, мягкий, освещенный солнцем на закате. Мышкует, копает личинки муравьев, пытается налету ловить стрекоз, роет норы, обожает их рыть, ловит бабочек, кузнечиков, мотыльков. Из травы (а трава высокая) скачет и тянет голову в мою сторону: где я? Понимаю, что четырехмесячному лисенку я не товарищ – годы мои уже не те. Не могу так скакать и прыгать. Падаю на прогулках с Ирмой, и тогда – нежный, встревоженно-внимательный взгляд волка над моей головой.

Вчера летели первые гуси: клин, клин, клин. Летели мощно, во всю ширь неба, вечером. Дни сейчас в основном туманные, и мгла. Темнеет рано, темное небо и по нему широкой такой дугой летели гуси поздно. Почти каждый день дожди. В лесу все в листьях. Ночью дождь стучит по окну, и ветки тоже. Хочется, как гусь, спрятать голову под крыло и думать. В дождливую погоду все гуси так сидят, упрятав клюв под крыло, как волки кончики хвоста к носу.

По выходным толпы школьников и вообще народу съезжаются на остатки осени. Васенька устает, все-таки он у меня не публичный, а осторожно-скрытный к чужим людям, и на прогулке по лесу он шел, шел, шел, присаживался и задумывался, смотрел на листья, а потом просто лег на дороге, свернулся клубочком и задремал. Я его на руки подняла погладить, он мне голову на плечо положил и спит. Прижался и даже немного обвис во сне. Такое со мной впервые, и я о многом подумала тогда, когда шла со спящим осенним лисом на руках.

Ну? Что вам дать послушать теперь? Как стекает дождь с елей, и как пахнет мокрая сосна? На реке нападали листья, в листьях скачет и играет плотва. Мы с Алексеем рассуждаем: сколько за эту осень поймали щук, не мало ли насолили груздей, хорошо ли цвел вереск, и главное – почему до сих пор не съездили за раками на Великую. Люблю смотреть, как он катит лодку по склону вниз к реке – лодка на специальной тачке с колесиками, – их тени, лодки и Алексея, отражает Савкина горка на закате.

Зашла в пустой и тихий музей, посмотрела на кресло Пушкина.

Все-таки удивительный у нас здесь мир – присутствие гения Пушкина все чувствуется! То у пастухов в поле найдем большой энциклопедический словарь, а то пошли за грибами с Вероникой и в окопе в лесу нашли машинку, вросшую в землю, в листьях, в мхе. Вот она, литературная тропинка – в глухом лесу в овраге, заросшем опятами осенними.

Отдымили, отгорели картофельные костры. Морозный, настоянный на листьях воздух остался от осени. В следующем письме, боюсь, уже будет время, когда вода начнет замерзать в следах Гаммы. Выпадет снег. Как в детстве Люся выводила вас ночью гулять по парку, смотреть на заснеженные деревья, улицы. И мы встанем, Господи, в конце концов, на лыжню…

Солнечный день, небо синее, мороз, в соснах я видела клеста.

Хидька «крутит» с китаянкой, китайской гусыней, и он счастлив. К вечеру снег подтаял: лед, и сверху вода. Гусь катается по воде на льду. Скользит на лапах. Так же, скользя, шлю новогоднюю весточку Марине. Я как язычник праздную только солнцестояние, поворот солнца на весну. К новому году спокойно отношусь, но с пониманием. Погуляла сегодня всех своих зверей. Ирмушке пожелала здоровья, и чтобы судьба ее волчья сама распорядилась и решила: будут у Ирмы щенки в этом году или нет. Не будет, и ладно. А будут – я девочку свою поддержу всегда. Может быть, Васеньку, лиса, весной, когда повзрослеет, отпустим в лес. Людей он боится, значит, есть шанс – освоиться и найти себе девчонку-лисичку по душе. Моня и все еноты угощены на славу. Лексус получил маленького пластмассового Деда Мороза, наш подарок с Петей. Уже его грызет.

Стекла заиндевели от мороза, в окно ничего не видно из-за инея, иней, подсвеченный от настольной лампы, сияет, как огоньки на елке. Мои бумажки, черновики, блокноты, карандаши – все пожевано и разгрызено, так Лексус познает мир.

И вот мы сидим и слушаем старинные песни, времен Антиоха Кантемира (попугаи у меня на плече!):

Наша жизнь коротка,

Все уносит с собой,

Наша юность, друзья,

Пронесется стрелой!

И тут уж включаемся мы все – Ирма и попугаи, Хиддинк, Василий, даже Моня с Мартой:

Проведемте ж, друзья, эту ночь веселей,

И пусть наша семья соберется тесней!

И пусть наша семья соберется тесней!

Налей, налей бокалы полней!

И пусть наша семья соберется тесней!

А дальше – нежно и со страстью:

Лю-бовью будем жарки,

Примемся все за чарки…

У мамочки дома елка, мы наряжали вместе. А подарок у меня был – она сходила на премьеру Фоменок «Моряки и шлюхи», где все танцуют, спектакль основан на танцах, и сестры Кутеповы, и Мадлен Джибраилова. Накупила ей абонементов на духовые оркестры.

Уезжала – мама дала фотографию женщины – Раисы Рык с многообещающей и почти что цыганской надписью: «ЗАРЯЖЕНО! На любовь и удачу! Плюс – гарантированная сохранность овощей!» (Сбылось!)

…И весна

Этой весной В моей хижине Нет ничего, есть все.

Содэ

Юля – Марине

С чего начинается мое утро? Иду к Ирме, отбиваю примерзшие какашки.

Метельная весна, следы заметает очень быстро. Погуляю с Ирмой, через час еду на Гамме – следов наших с Ирмушкой нет. А до метели синее небо, солнце.

Я только болтаюсь по окрестностям, то с птицами, с животными на участке, то на прогулках (теперь уж сам бог велел!). Но вы знаете, Марин, не жалею. Все равно пишу потихоньку, и потом сама эта жизнь уже наполняет меня настолько, что, даже если устанешь от говна, – когда уберешь его и посмотришь в глаза животному, ей-богу, ныряешь в глуби и хляби небесные.

У нас звездные ночи, очень звездные. Во время оттепели Фрося (это ослица, как вы помните) стоит на размякшем льду возле кучки навоза, греясь на солнце, – Левитаном. Еноты – Моня Барабанов придумал! – подставляют ладошки под капель. Моня, холеный барин, спит в вольере под потолком, позевывая и свесив ноги. Лексусу с Петей я ставлю Пастернака в авторском исполнении и Ахматову. Хидька красавец белоснежный. По-весеннему кричат гуси. Гусыни уже сидят на кладках.

А сейчас наша главная новость: Ирма ВОЗМОЖНО к маю или к началу лета станет мамой (Разбой сейчас не сводит с нее глаз). И я очень волнуюсь за нее, чтобы она была здорова и оберегаема волчьими ангелами-хранителями!

Ирмушка моя королева (так и Вероника говорит). Крепкая, мощная – и благородство. Целует меня величественно в нос. Пора отпускать ее во взрослую жизнь, но когда мы одни, вдвоем, это какие-то внутренние наши часы.

О них я даже не знаю, как сказать. Скажу только одно: взгляд волка. И я как смотрю на Ирму.

На этом все.

У нас, Марина, затанцевал журавль. Вырос!

Я вас очень люблю.

Ваши Юля, Ирма, Хиддинк,

Пётр, Василёк, Самсон, Лексус,

журавлики, чайки, пеликан, ворона, сосны, ели, дятлы, синицы, поползни,

Небо и Моня Барабанов.

Март 2013.

Написано гусиным пером, пером своего гуся

Сноски

1

Стих Лёни Тишкова.

2

Лао Цзы «Книга о пути и силе».

3

Карл Ренц «Просто глоток кофе».

4

Не печалиться.

5

Не таскать тяжести.

6

Не спешить.

Content

Марина Москвина, Юлия Говорова
Ты, главное, пиши о любви

Предисловие

2006 год. Осень – начало зимы

2007 год. Зима

2007 год. Весна

2007 год. Лето

2007 год. Осень – начало зимы

2008 год. Зима

Шаг

2008 год. Весна

2008 год. Лето

Тазы

2008 год. Осень – начало зимы

2009 год. Зима

2009 год. Весна

2009 год. Лето

2009 год. Осень – начало зимы

2010 год. Зима

2010 год. Весна

2010 год. Лето

2010 год. Осень – начало зимы

2011 год. Зима

2011 год. Весна

2011 год. Лето

2011 год. Осень – начало зимы

2012 год. Зима

2012 год. Весна

Привет, Марина!

Лето, осень, зима…

…И весна

Сноски