Малявин Владимир В.

"ТРАДИЦИЯ "ВНУТРЕННИХ ШКОЛ" УШУ"

ПРЕДИСЛОВИЕ

Во всем мире и едва ли не более всего в нашей стране наследие ушу — как называют, в Китае искусство боевых единоборств и сопутствующие ему виды спортивной борьбы, гимнастики и физкультуры — вызывают в последние годы самый пристальный интерес. Хотя интерес этот подогревается и модой, и расчетливой рекламой, и свойственным юношеству легкомысленным желанием быть «сильнее всех», он все же вполне закономерен и даже естествен. В истоках его таится смутная, еше почти неосмысленная догадка о том, что традиция ушу хранит в себе очень глубокую и все же очень практичную, действенную правду человеческого духа; что в этой традиции мы встречаем настоящую, а не придуманную, искусственную альтернативу тому самоотчуждению человека, распаду жизненной цельности человеческого бытия, которые принесла с собой современная цивилизация. Не случайно интересу к ушу в наши дни предшествовало увлечение японскими и корейскими видами спортивной борьбы: оказалось, что у китайского ушу куда более глубокие корни — и жизненные, и культурные. В ушу есть неподдельная тайна. Ибо ограниченному, механически мыслящему уму всегда будет казаться тайной умение победить силу именно отказом от применения силы и. мастерство, достигаемое как бы без тренировки.

Настало время разобраться в том, чем привлекательна для нас и чем может быть нам полезна столь самобытная, непривычная для европейца традиция личного совершенствования, сложившаяся в русле одной из древнейших и жизнеспособных цивилизаций на Земле. Сделать это необходимо еще и потому, что в западной литературе совершенно не освещены и даже не упомянуты многие основополагающие принципы и понятия традиционных школ ушу. Данная брошюра призвана в какой-то мере восполнить этот пробел. В ней рассказывается о философских и культурных посылках традиции ушу и о том, как эти посылки претворялись в практике духовно-телесного совершенствования, принятой в школах ушу.

Читатель не найдет в ней рекомендаций относительно приемов и тактики рукопашного боя. Автор — а равно, надеюсь, и читатель — могут утешиться тем, что победа в поединке рассматривалась мастерами ушу как побочный, несущественный и даже непредвиденный результат длительной и невидной со стороны внутренней работы. Да и что подлинно возвышенный человек может делить с другими? Нет в книге и сведений по истории школ ушу, ибо эта тема требует особого исследования.

Автор преследовал иную цель: показать единую — как мировоззренческую, так и чисто практическую — основу традиции ушу в ее органической сопричастности всей традиционной культуре Китая. Основное же внимание уделяется так называемым «внутренним» школам, в которых эти общие принципы ушу получили наиболее полное и законченное выражение. В приложении помещены переводы избранных текстов традиции ушу. Они помогут русским читателям ощутить дух классических китайских школ «воинского совершенствования», познать ту возвышенно-строгую и все же доверительную, по-домашнему дружескую атмосферу школы-семьи, в которой столетиями вызревала и оттачивалась традиционная практика ушу. Коль скоро речь зашла о мудрости традиции, уместно напомнить, что мудрая истина — этот итог не размышлений, а самой жизни. Она не выдумывается, а открывается и передается. Не может считать истинное знание только своим личным достоянием и автор этого очерка. Принимая на себя ответственность за все содержащиеся в нем ошибки, я посвящаю его своим учителям.

Алушта, октябрь 1991 г.

УШУ И ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА КИТАЯ

Когда мы обращаемся к традиции ушу в Китае, желая определить ее предмет, ее историю и отличительные особенности, мы сталкиваемся прежде всего с отсутствием в европейских языках понятий, пригодных для обозначения практики ушу. Более того, такого понятия нет даже в современном китайском языке. Общеупотребительный нынче термин «ушу», что значит буквально «воинские искусства», вошел в обиход сравнительно поздно — лишь в период существования КНР.

В гоминьдановском Китае (т. е. в 20-40-х гг. XX в.) был принят термин «гошу» — «государственное искусство», созданный, вероятно, в подражание и одновременно в пику японцам, которые свою национальную борьбу сумо называли «государственным спортом». В старой же китайской литературе мы обычно встречаем выражение «цюань-шу», т. е. «кулачное искусство» или, лучше сказать, «искусство Кулака», поскольку самое понятие «кулак» служило в традиции ушу обозначением всей совокупности практики ушу и сопутствующего этой практике духовного опыта.

Наконец, среди китайцев Гонконга и Юго-Восточной Азии, а также на Западе распространен термин «гунфу», который традиционно обозначал различные виды религиозного подвижнества, духовного совершенства и, как следствие, те или иные «чудесные» способности последователей даосизма и буддизма.

Еще и сегодня занятия ушу называют в Китае «тренировкой ради гунфу». Расплывчатость терминологии, относящейся к наследию ушу, сама по себе знаменательна. Она свидетельствует о том, что в этой очень самобытной, чисто китайской традиции мы встречаемся с особой и даже, можно сказать, почти неизвестной в современной цивилизации практикой — практикой предельно целостной и синтетической по своей природе; некоей практикой практик, неразложимой на отдельные, признаваемые обществом виды человеческой деятельности и тем не менее присутствующей в каждом из них. Именно эта «всеобъятная», как бы беспредметная, одновременно духовная и телесная практика, составляла действительную основу культурной традиции Китая, в ней эта традиция находила свое подлинное оправдание.

Уже в китайских классических книгах имеется немало тому подтверждений. Например, в главном конфуцианском каноне «Лунь-юй» (V в. до н. э.) записан ответ Конфуция на высказывание некоего современника, поражавшегося широтой познаний великого китайского мудреца. «В молодости я был беден, и мне приходилось заниматься разными делами — вот почему я многое умею», — сказал Конфуций, словно извиняясь за свою осведомленность в «низменных» житейских делах, и затем добавил, как бы размышляя вслух: «А вообще-то, должен ли благородный муж многое уметь? Нет, совсем необязательно!» Конфуций и сам на склоне лет, как гласит предание, «жил в праздности» и считал, что он велик вовсе не тем, что много знает и умеет, а тем, что «учится без устали» и даже, поглощенный учением — этим непрестанным усилием самосовершенствования, — довольствуется самым необходимым в жизни и «забывает о надвигающейся старости».

Сходный жизненный идеал исповедовали и древние даосы, которые вместе с Конфуцием заложили основы китайской традиции. В книге даосского философа Чжуан-цзы (начало III в. до н. э.) есть рассказ про некоего необыкновенного повара по имени Дин, который разделывал туши быков так легко и изящно, словно танцевал под музыку и нож его никогда не тупился.

Рассказ о секретах своего искусства повар Дин начал словами: «Я люблю Путь, а он выше мастерства…» Можно вспомнить, наконец, и даосский афоризм, гласящий: «Великое мастерство похоже на неумение». И гунфу для китайцев — это всегда свершение без усилия, неизбежно обременительного.

Итак, истинная мудрость, согласно китайской традиции, есть Путь (дао), который по определению не есть идея или понятие — ведь Путь не имеет конца, он есть только открытость. Дао не сводится также к какой-либо предметной, определяемой практике, будь то труд, познание или даже «свободное творчество». Мудрость предстает «праздностью» — вестницей полной освобожденное духа, но эта возвышенная, культивированная праздность вовсе не равнозначна беспечности и легкомыслию, от нее веет самоуглубленной работой духа, она исполнена безупречной внутренней сосредоточенности; она, поистине, сродни подвижничеству, но подвижничеству, которое свершается в гуще повседневной жизни и не отделено от обычных житейских дел.

Величайший мудрец, говорили древние даосы, живет «погребенным среди людей».

«Мудрый не отличается от других в том, что он говорит, действует и мыслит. А тем, что он никогда не говорит, не действует и не размышляет, он отличается от других людей» (изречение из даосского трактата «Гуань Иньцзы»).

В наследии ушу мы тоже рано или поздно открываем для себя практику, в которой на удивление органично и ненасильственно соединяется методика оздоровления и омоложения, техника рупокашного боя, эстетизм телесной пластики и моральное совершенствование. И все эти аспекты традиции ушу пронизаны духом легкой, как бы непритязательной и потому истинно жизненной свободы. Последнее слово здесь принадлежит все-таки самому человеку, не связанному застывшими формами, погруженному в стихию вольного творчества — настолько вольного, что мудрый даже «забывает» о себе. Возможно же такое потому, что китайский мастер, каким бы делом он ни занимался, втайне верит, что в жизни все само собой сходится наилучшим образом и подлинная красота не может не быть одновременно истинной пользой и настоящей добродетелью. Мудрость, в китайском понимании, — это сама жизнь, но жизнь, открытая человеком, до последней мелочи осмысленная. Вот это искреннее доверие к жизни и составляет исток стилистического единства китайской культуры, источник по-детски чистой радости китайского художника, китайского учителя.

Не следует, конечно, забывать о качественном отличии мистического опыта дао и опыта предметного. Любовь к дао — выше «любви к искусству». Это тонкое различие распространяется и на традицию ушу. Мастер Сюэ Дянь начал свою книгу о кулачном искусстве с разговора о различиях между «воинским искусством» и «искусством дао». «Те, кто упражняются в воинском искусстве, — писал Сюэ Дянь, — заботится о позах и уповают на физическую силу. Те, кто постигают искусство дао, заботятся о питании энергии и поддержании духа, движения свои направляют волей, а раскрытия силы достигают через дух…» Нередко в китайской литературе встречается противопоставление кулачного искусства и гунфу. Существует даже старинная поговорка, гласящая: «Все кулачные приемы не стоят одного гунфу». И еще одно изречение того же рода: «Сила не составляет кулачного искусства, кулачное искусство не составляет гунфу».

Но довольно примеров. У нас уже не может возникнуть сомнение в том, что практика ушу была в глазах знатоков чем-то неизмеримо большим, чем техника оздоровления или рукопашного боя. Речь идет, очевидно, о такой деятельности, которая каким-то образом соединяет в себе покой созерцания и действие, а главное, действенность; в котором сходится бездействие и труд, созерцание и свершение, жизнь сознания и жизнь тела. В древнекитайских книгах работе предметной, технике орудий нередко противопоставляется «техника сердца» (синь шу), т. е. работа с сознанием, медитативная деятельность или деятельная медитация. Подобная духовная практика позволяет все свершать без усилия, воздействовать на окружающий мир интимным, «сердечным» внушением; она предполагает безмолвно-доверительные отношения между людьми. По той же причине китайский мудрец — это обязательно Господин жизни, человек, обладающий всей полнотой власти, хотя и употребляющий свою власть совершенно ненасильственно и даже неприметнр для всего живого. В даосских книгах такая практика, знаменовавшая слияние знания и действенности, именовалась «сохранением единства» (шоу и), ведь «следование великому Пути» и есть, как мы уже знаем, достижение, реализация всей полноты человеческих свойств жизни. Эта практика лежит у истоков человеческой культуры, коль скоро культура есть жизнь, пронизанная сознанием, жизнь осмысленная и сознательно прожитая.

Надо сказать, что практика ушу рассматривалась старыми мастерами именно как проявление такого рода синтетически единой практики мудрого. Знаменитый мастер Сунь Лутан на первой же странице своей книги «Цюань и шу чжэнь» («Изложение подлинного смысла кулачного искусства») заявляет, что «Путь в мире — один» и что, «хотя приемы разных школ кулачного искусства несходны, принцип их един»; все школы ушу, продолжает Сунь Лутан, «имеют своим началом Пустотно-отсутствующее (так в даосизме называлась предельная реальность. — В. М.) и находят свое завершение в Пустотно-отсутствующем». Современный патриарх школы Багуачжан Ли Цзымин пишет: «Кулачное искусство в основе своей есть превращение Единого дыхания. Сущность его столь велика, что она не имеет ничего вовне себя и столь мала, что не имеет ничего внутри себя. Она простирается за пределы мироздания и пребывает в нас самих. Не восприняв сердцем то, что передается изустно, трудно ее постичь».

Теперь не будет удивительным узнать, что в старой китайской литературе истинный смысл ушу в его качестве подвижничества-гунфу отчетливо противопоставляется как рукопашному бою, в особенности спортивным его вариантам, так и «физической культуре», разнообразным методикам оздоровления.

Старинная поговорка мастеров ушу гласит: «Если заниматься кулачным искусством, не занимаясь гунфу, то вся жизнь пройдет впустую». Мастер Чэнь Яньлинь в своей книге о тайцзицюань, изданной в 1943 г., прямо называет одним из главных признаков упадка ушу распространившееся с недавних пор представление о том, что занятия ушу служат «укреплению здоровья».

Иностранец, знакомый с жизнью учителей традиционных школ ушу (в Китае их называют «народными» мастерами в отличие от представителей официального ушу), не перестает удивляться тому, как много значит для них различие между «подлинной традицией» (чжэнь чуань), хранящей в себе, по китайским понятиям, «всеобъемлющую цельность Праведного пути» и ее неаутентичными выродившимися ветвями. Еще более удивительно то обстоятельство, что, казалось бы, беспорядочный набор упражнений, приемов, методик занятий и просто жизненных правил, составляющий арсенал традиции ушу, и в самом деле обладает необычайной дейстенностью как система целостного совершенствования личности и что отсутствие даже как будто малозначительных его звеньев делает неэффективным и все обучение, попросту говоря — не позволяет учащемуся обрести полный контроль над своей жизненной энергией. Эта непостижимая (но единственно эффективная!) полнота практики ушу и есть главный, еще далеко не разгаданный секрет старых мастеров. А средой, или формой его бытования в культуре выступает не индивид и не общество, в целом, а именно школа как интимная, иерархически-организованная и сверхличная, бесконечно тянущаяся во времени общность. Несомненно, школа как особый тип общности людей выражает и сама формирует особое миропонимание, и нам предстоит хотя бы предварительно в нем разобраться.

Каков же главный смысл, главная польза занятий ушу, по мнению старых мастеров? Их ответ столь же прост для китайцев, сколь невнятен для европейцев: занятия ушу воспитывают в людях добродетель, и тот, кто лишен добродетели, ничего не добьется в ушу.

«Чтить воинскую добродетель» — первейшая заповедь китайских ушуистов. Словом «добродетель» в данном случае передано китайское понятие «дэ», которое имеет весьма мало общего с привычной нам идеей добродетели как соблюдения общепринятых правил морали. По традиционным представлениям китайцев, мудрый должен «хранить втайне» свое дэ, причем последнее обеспечивает «целостность его природы». По сути дела, дэ обозначало внутреннее совершенство всякой вещи, полноту жизненных свойств, в которой коренится и всепокоряющая мощь жизни.

Человек, обладающий дэ, это обязательно господин, он привлекает к себе людей, заставляет их быть послушными его воле, но он воздействует на мир скрытно, не обнаруживая себя: человек дэ, говорили древние даосы, не требует от других поклонения, а люди его чтут, не доказывает свою правоту, а все ему верят, не угождает другим, а все люди держатся с ним любезно и т. д. Такое становится возможным потому, что дэ есть, в сущности, лишь чаемый, угадываемый сознанием предел нашего существования — тот предельный миг нашей жизни, в котором она меняет свое качество и, следовательно, входят в интимное соприкосновение с другими жизнями. Не случайно Конфуцию принадлежат слова: «Человек дэ никогда не будет одинок. Вокруг него обязательно соберутся люди». Одним словом, человек дэ живет по пределу своего существования и, следовательно, пребывает в непрестанных метаморфозах; его сообщения о мире есть его со-общительность с миром.

Осуществляемое посредством дэ «Великое Единство» отличается, как видим, особого рода двойственностью. С одной стороны, она объемлет все виды человеческой деятельности и дает каждому явлению его особенное, неповторимое качество: «великое единство», говорили древние даосские мудрецы, дает власть правителю, мудрость подвижнику, женственность женщине и т. д. С другой стороны, реализация «великого единства», которая знаменует и предельную полноту дэ, несводима к отдельным видам предметной деятельности, не принадлежит миру вещей. Указанная двойственность в полной мере распространяется и на традицию ушу в китайской культуре. Является ли ушу воинским искусством, техникой рукопашного боя? Ответом должно быть одинаково категоричное «да» и «нет». Является ли ушу методикой оздоровления? Опять-таки и да, и нет. Является ли, наконец, «искусство Кулака» кулачным искусством? Мы должны каким-то образом усвоить утверждение китайских учителей о том, что подлинное искусство открывается за пределами искусства, а истинное свершение таится в неосуществленном и, может быть, вовек неосуществимом.

Как разрешить это видимое противоречие в толковании практики ушу, а заодно и всей деятельности человека в китайской традиции? В поисках ответа на этот вопрос обратимся к понятию символической практики, руководствуясь тем соображением, что, когда мы делаем что-либо «символически», нам нет необходимости определять или показывать, что именно мы делаем. Символическое действие примиряет деятельность и покой, единичный жест и бесконечную действенность.

Его прообразом в человеческой культуре выступает ритуал, особо выделенное, известное всем и, стало быть, бесконечно осмысленное действие. Последнее, замечу, и послужило отправной точкой для традиционной китайской философии.

Обрядовое и, в широком смысле, символическое действие как раз и являет собой превращение, событие, ведь оно устанавливает связь между явленным и сокрытым, присутствующим и отсутствующим. В нем воплощена сила трансформации вещей; оно есть событие, в котором претворяется, можно сказать, событийность всего сущего. Это всеобщность, в котором достигает завершения все частное. Такое символическое действие именовалось в китайском мысли «великим превращением» (да хуа) или «одним превращением» (и хуа) мира — превращением всех превращений. Именно: путь всех путей. Канон Тайцзицюань начинается словами: «В одном движении должна претвориться одухотворенность всего тела…».

Все это означает, помимо прочего, что китайцев интересовали не сущности, а события, не предметность вещей, а со-бытийность предметов. Для мыслителей Китая было не столь важно знать, что есть человек и какое он имеет знание о мире. Главный вопрос китайской традиции — каково отношение человека к миру, как «используются» вещи? Мудреца в Китае делают мудрым не идеи, а отношение к идеям, не образ жизни, а способ отношения к жизни, самое качество переживания.

Бытие «великого превращения» имеет свои законы, непохожие на законы формальной логики, имеющей дело с неизменными сущностями.

Реальность неизбывного, извечно-обновляющегося Свершения непрестанно преодолевает самое себя, или, что то же самое, сама себя теряет; она есть там, где ее нет. Это значит, что она достигает завершенности в пределе своего существования. Оттого же она отождествлялась в китайской мысли с «постоянным само-отсутствием» (чан у ю), или просто «пустотно-отсутствующим» (сюй у). Но превращение, чтобы достичь полноты своего бытия, должно само превратиться и стать… постоянством. Потеря, чтобы быть собой, должна сама потеряться и стать чем-то навеки сохраняемым.

Этой логике следуют и основные понятия китайской традиции: «превращение», «сокрытие», «забытье» и т. д. Каждое из них несет в себе собственное отрицание, имеет двойное дно, указывает на нечто «другое» в знакомом, на недостижимое в доступном. Китайский мудрец живет «забытьем» (ван) и, забывая свое забвение, приходит в конце концов к безыскуснейшей данности жизни, к истинно родовой, «народной» мудрости. Подобно тому, как искусство в китайской традиции постигается за пределами всякого умения, к незыблемой, безупречной правде Великого Пути возвращаются, забыв о всех умствованиях.

Истина вечносущей Метаморфозы относится в равной мере к жизни природы и к жизни духа. Природа со-знания и есть событийность.

Сознание не может не стремиться осознать самое себя, и в этом усилии самосознания преодолевать себя и опознавать смычку между несходными, более того — несравненными состояниями духа. В нем нет никакой сущности, никакой «объективной данности», доступной рассмотрению.

Средневековый китайский ученый Хун Цзычэн записал: «Сознание не есть то, чем оно является. Что же в нем сознавать?». Пустота, нечто «извечно отсутствующее» как исток и среда непрестанного самообновления и есть, по китайским понятиям, действительная природа сознания.

Мы можем указать в итоге на следующие свойства реальности как «великого превращения»:

Во-первых, эта реальность предстает смычкой, связью, отношением между различными моментами бытия, различными отблесками мирового Все. Как отмечается в древних даосских книгах, Великое дао есть нечто такое, что «пребывает между присутствием и отсутствием», «похоже на одно, а на самом деле другое». Мир виделся древним даосам «раскинутой сетью без начала», и в этом мире «все вещи вмещаются друг в друга».

Во-вторых, это реальность, обладающая как бы двойным дном, своего рода внутренней, сокровенной, лишь символически присутствующей глубиной — глубиной того, что скрывается в сокрытии, превращается в превращении, теряется в утрате; это, по-китайски, небесная, или зеркальная, глубина, присутствующая в светоносной, кристально-прозрачной среде.

В-третьих, это реальность, утверждающая вместо отвлеченной самотождественности постоянство вечнотекучести. В ее свете нет ничего «данного» и представленного, никаких застывших идей или вещей, а есть лишь про-ис-течение мирового потока жизни, с его нескончаемой чередой моментов ранних и поздних, предваряющих и последующих. Ибо усилие самоосознания, обнажая предел нашего опыта, высветляет и присутствие неведомого Другого, который пришел прежде нас.

Теперь мы можем лучше понять некоторые важные особенности наследия ушу — в частности, постоянные ссылки китайских мастеров на «подлинную традицию» (чжэнь чуань), существующую вне всяких явленных ее признаков, деление практики на «внутреннюю» и «внешнюю», на «обладающее формой» и «бесформенное». Так, Цзинь Имин в своей книге «Основы кулачного искусства Удан» (1929 г.) указывает:

«В кулачном искусстве существует различие между тем, что обладает формой, и бесформенным. Обладающее формой — это движения руками и ногами, стойки и повороты. Разучивая их день и ночь, их легко перенять. Бесформенное — это внутреннее постижение, о котором нельзя сказать словами. Перенять его трудно…»

«Непередаваемая словами» глубина ушуистской практики и есть та самая реальность «единого превращения», которая не может быть ни идеей, ни понятием, ни даже фактом, но воплощает собой чистую текучесть, предельную конкретность существования. Эту реальность нельзя понять и вообще «познать»; ее может лишь «сердцем постичь» тот, кому воистину уже «нечего терять» и кто добился «ледяной» невозмутимости сознания, кто живет в потемках вездесущей предельности самообновления: «Впереди меня все темно, позади меня все смутно…»

Классической иллюстрацией символической практики, давшей жизнь традиции ушу, может служить рассказ уже известного нам повара Дина. Этот премудрый Мастер (ибо китайский мудрец — целиком и полностью практик, человек дела) разъясняет секреты своего мастерства в следующих словах:

«Поначалу я видел перед собой туши быков, но через несколько лет я их уже не замечал. Ныне я доверяюсь духовному соприкосновению и не смотрю глазами. Я перестал следить за собой рассудком и даю волю божественному желанию… В туше предостаточно всяких пустот, а мой нож не имеет толщины, и если не имеющее толщины ввести в пустоту, ножу всегда найдется место, где погулять. Когда же я подхожу к сложному сочленению, я собираю воедино свою волю, тщательно веду нож, а потом одним незаметным движением рассекаю тушу…»

В акте резания нож повара и туша быка «претерпевают превращение», теряют себя, становятся всеобъятной и всепроницающей пустотой. Точнее сказать, встреча ножа и туши знаменует как бы проникновение «пустоты в пустоту»; она подобна, если воспользоваться словами чань-буддийской сентенции, «выливанию чистой воды в чистую воду». Нож повара-даоса благодаря собственной самотрансформации открывает в физическом теле иное — символическое, теневое, пустотное — тело, не имеющее анатомии. Материальные предметы растворяются в этой пустотной, но энергетически насыщенной среде интимной Встречи, мирового согласия, подобно тому как звуки музыки рассеиваются в соответствии с ее целокупным ритмом (повар Дин, напомним, работал, словно бы танцуя). По китайским представлениям, это пространство абсолютно свободной сообщительности вещей, вездесущей предельности бытия было также пространством «единого дыхания», «единой энергии» (и ци) мира. Ибо сфера взаимопроникновения и взаимозависимости всех вещей составляет, конечно, единый организм, единое тело, хотя тело это в пределе своего существования «пустотно-всеобъятнос».

Вполне понятно, что пространство «единого дыхания» этой вселенской единотелесности есть также пространство «божественного желания» — вестника кристальной чистоты и алмазной твердости сознания, обозначавшегося в китайской литературе словом «сердце».

Сам выбор термина в данном случае весьма примечателен. Сердце причастно и к деятельности разума, и к жизни чувства; благодаря ему только и становится возможной гармония того и другого. К тому же сердце воплощает сокровенную глубину духовной жизни человека, ее неизбывное таинство и, более того, интуиция сердца делает для нас внятными секреты вещей, нас окружающих. Вот почему именно «сердечное сознание», сердечно участливая мысль лежит в основе символического миропонимания китайской традиции. Это миропонимание, как видим, опирается не на чувственное восприятие или «данные» умозрения, а на первичную жизненную интуицию, предвосхищающую всякий опыт и всякое знание.

Жизненный идеал в традиционный китайской культуре, в отличие от Европы, не есть ни познание, ни творчество. Китайский мудрец не стремится ни познать мир с целью владеть им, ни оставить след в этой жизни, выразив себя без остатка. С гениальной простотой, достойной одной из древнейших цивилизаций мира, китайская традиция объявляла высшей целью жизни «питание», «вскармливание» самой… жизни. Мудрый человек, по представлениям китайцев, потому и мудр, что вкушает «от полноты жизненных свойств». Он умеет наслаждаться жизнью, не разрушая ее, но, напротив, восстанавливая ее высшую цельность.

Эта символическая полнота бытия, лишь предчувствуемая, угадываемая нашим сознанием, но постигаемая со всей определенностью интуицией сердца, отождествлялась в Китае с понятием «Неба» или «небесной полноты природы». В древних даосских книгах утверждается: «человеческое — снаружи, небесное — внутри»; «человеческое есть то, что делает людей одинаковыми, небесное есть то, что делает каждого единственным».

Понятие Неба указывает также на символическую, сокровенную глубину жизненного опыта, но в конечном счете «единотелесность» Великой Пустоты не отличается от простейшей биологической данности жизни. В книге Чжуан-цзы говорится: «узда на лошади, кольцо в носу быка — это человеческое, а четыре ноги и хвост у быка или лошади — это небесное». Пустота Великого Пути относится к миру вещей примерно так же, как зеркало относится к отражаемым им образам или состояние сна к череде сновидений: одно просто не существует вне другого. «Пустота не может одолеть тьму вещей», — гласит древняя даосская сентенция. Или, если воспользоваться другим даосским образом, бездонная осмысленность умудренной речи неотличима от наивности «птичьего щебета».

В даосской литературе часто встречается выражение «небесный исток» или «небесная пружина» (тянь цзи). Утверждается также, что мудрый «берет жизнь от Неба». Понятие Неба, указывая на символическую глубину (и полноту) опыта, обозначает и тот символический «исток» жизни, прото-метаморфозу, которые предваряют всякое бытие, открывают простор всем превращениям. Это неисповедимое состояние и называлось в даосской традиции «подлинностью» (чжэнь) всякого бытия. Здесь же нужно искать и оправдание идеи «подлинной традиции» в ушу, которая, как легко видеть, не сводилась к реликвиям, ритуалам, канонам и прочим внешним атрибутам традиции, но удостоверялась с неоспоримой убедительностью со-общительности людей, опыта непосредственной передачи истины, как говорили в Китае, «от сердца к сердцу».

«Подлинность» ушу как подлинно символическая практика не поддается объективации, не может стать «предметом рассмотрения». Она всегда «хранима внутри», ее можно лишь «воплотить в себе» и передать другому. И чем меньше мы можем предъявить доказательств ее существования, тем больше у нас уверенности в том, что она воистину существует.

В даосской литературе с идеей «подлинного» бытия тесно связана тема «небесного», или «подлинного», человека, скорее даже прото-человека в нас, который делает возможным и наше само-постижение в Великом Пути. Так, древнейший даосский мудрец Лао-цзы (VI в.) уподоблял себя «еще не родившемуся младенцу в утробе матери». Чжуан-цзы говорил о нашем «подлинном образе», который существует «прежде нашего появления на свет». Важно понять, что человек в китайской традиции и не рассматривается как самотождественная сущность, некое всегда равное себе субъективное «я», но предстает без остатка погруженным в поток времени, в процесс про-из-растания жизни и потому бесконечно превосходит самого себя, раскрывается во временном и иерархическом соподчинении различных моментов бытия. Он никогда не есть только индивид, но именно мать/дитя, учитель/ученик, отец/сын, семя/плод.

В ряду подобных оппозиций даосы придавали особенную значимость отношениям матери и ребенка. Даосский мудрец пребывает в Великой Пустоте, как младенец в утробе матери, и, подобно младенцу, безотчетно доверяет природе-кормилице. Как младенец, он-даже не помнит о милостях, ему оказывамых, да и Мать-Пустота, называемая Чжуан-цзы «великим учителем», на самом деле относится с полным беспристрастием к своим чадам, ибо сама воплощает собой бездонную глубину нежелания, совпадающего с божественно-чистым Желанием. Истина «подлинной традиции» — очень интимная вещь, и она чрезвычайно далека от гордыни и стыда, прививаемых обществом и всякой публичностью. Есть старинное китайское изречение, которое гласит: «Коли учитель и ученик настоящие, они подобны незнакомцам, внезапно сторговавшимися на дороге и тут же забывшим друг о друге».

«Подлинность» действия и есть символическая практика, предвосхищающая всякое событие. Как символ деяния, она предстает полным не-деланием. Не случайно идеальному правителю (а, стало быть, и мудрецу) в Китае полагалось «сидеть в торжественном безмолвии и не более того», и тогда, как верили китайцы, все события в мире сами собой свершатся в надлежащий срок. Речь идет, в сущности, о «семенах» (цзин) движений, предваряющих все явления мира, подобно тому, как семя в известном смысле уже содержит в себе плод. Мы имеем дело, строго говоря, с виртуальной реальностью, пребывающей в становлении. «Семя» здесь сама форма становления, непреходящая в потоке времени. Оно соответствует как бы «предгрозовому» состоянию, несет в себе опыт неизбежности свершающегося, настоятельного в настоящем. Постижение же «семени вещей» стало в Китае традиционным идеалом духовного самосовершенствования.

В свете этого идеала не покажется странным, например, требование некоторых средневековых китайских моралистов отмечать для себя дурные мысли даже прежде чем они придут на ум. Чаньские же наставники говорили: «Прежде чем открыть рот, ты уже все сказал». Тот же идеал сказался и в одном из главнейших принципов практики ушу, который гласит: «Он не двигается — и я не двигаюсь. Он двигается — а я двигаюсь прежде него».

В фольклоре старых школ ушу бытуют рассказы о гениальных учениках, которые в совершенстве овладели «искусством Кулака», практикуя только исходную стойку — ведь она предвосхищает все прочие фигуры. Из покоя исходит всякое движение, в покое все движения взращиваются, а потому статичные позы считаются основополагающими в деле «очищения духа». Популярная же сентенция мастеров ушу гласит: «Все приемы не стоят внутреннего достижения (гунфу)».

Способность прозревать «семена вещей» предполагает и особую открытость миру — столь же полную, сколь и внутреннюю, сокровенную.

Даосский мудрец-младенец, который «кормится от Неба», отрешается от чувственного восприятия, «заваливает дыры сознания» (выражение Лао-цзы), но отверзает сердце бескрайнему простору Пустоты. Открывая себя «единому дыханию», он сам «дышит из пяток», другими словами — «всем существом». И он делает весь мир своей «питательной средой». Его «сердечное» — необычайно чувствительное, участливое, глубоко человечное — сознание, подобно зеркалу, объемлет, вмещает в себя целый мир и, как чистое зеркало, весь мир освещает, высвечивает все образы — отблески внутреннего свечения духа. Мудрый полностью самодостаточен, его не тревожат приобретения и утраты. Ни смена дня и ночи, ни даже череда рождений и смертей не могут поколебать невозмутимого покоя вечно-отсутствующего Сердца. А потому, как говорит Чжуан-цзы: «Настоящие люди древности спали без волнений, пробуждались без тревог…»

«Настоящие люди древности не доискивались до начала вещей, не устремлялись мыслью к концу. Отрешенные приходили они в этот мир, отрешенно уходили, радуясь дарованному им Небом и достигая полноты своих жизненных свойств. Прохладные, как осень, и теплые, как весна, они в своих чувствах следовали смене времен года и жили одной Весною всего живого…»

Жизнь в дао, конечно же, не есть унылая, бессодержательная пустота. Она являет собой именно Co-бытие, Встречу, пусть даже это встреча несходного, согласие несогласующегося, мера несоизмеримого.

В сущности, такова и есть природа «Единого движения» мира, «Одной черты» всех форм, которые соединяют вещи, устанавливая предел каждой из них, и, следовательно, связывают, разделяя. Человек слаб и ничтожен перед лицом Одной метаморфозы бытия, но он безмерно велик своей сопричастностью всеобщему танцу вещей. Так именно изображается человек в классической живописи Китая: на пейзажах старых китайских мастеров человек предстает маленькой, подчас иронически-гротескно выписанной фигуркой, и все же именно он выступает подлинным фокусом картины. Но этот фокус не явленный, геометрически выстроенный, а обусловленный ритмической композицией изображения, угадываемый «чутьем сердца». В центре мироздания стоит неисповедимый внутренний человек, преемственный в переменах, пришедший первым и возвращающийся в мир с каждым моментом сознательного существования, — «подлинный человек древности».

Как уже отмечалось, символическая реальность есть безднаметаморфоз или, говори языком даосов, — «тысяча перемен, десять тысяч превращении». Это реальность, которая лишь предваряет всякое существование и в любой момент времени является чем-то «уже ушедшим». Будучи пределом изменчивости, она исчезает даже прежде, чем обретет зримый образ. Ее бытие — как «порыв ветра, вспышка молнии». В бытии Великого Пути, таким образом, все существует как указание, как знак, свивается в «вечно вьющуюся нить» смысла, прежде чем стать явлением, и в этом состоит глубочайшее оправдание культурной традиции со всем ее письменным наследием.

В даосских книгах жизнь в дао уподобляется «скрытому возбуждению, не прорывающемуся наружу». Правда «сердечного сознания», в отличие от истины интеллекта или даже жизни чувств, невыразима и не нуждается в выражении. Она опознается как «смутно-безбрежный» океан забытья, мир неуловимо тонких различий. Именно: бездна Хаоса как неисчерпаемою богатства разнообразия. И это делает мудрость дао истинно человечной, ведь человечен только разнообразный мир, а мир, сведенный к одному-единственному порядку, к отвлеченным законам и правилам всегда будет, по сути, бесчеловечным, даже если он создан самим человеком.

Вот два словесных описания такого символически-бытийствующего мира:

«Есть вещь, хаотически-завершенная, прежде Неба и Земли существующая. Как пустотна она! Как смутна! Одиноко стоит и не изменяет себе… Она может быть Матерью мира. Не умея дать ей имя, называю ее дао…»

«В пустоте и покое образы уже завершены и изобильны, словно чаща лесная. Они подобны деревьям в тысячу саженей: От корня до верхушки — одно тянущееся целое»

(Чэн И, XII в.).

Событие или встреча обусловлены временем. И они всегда оставляют памятный момент существования. Бытие дао — это случай как Судьба, вечнотекучая всевременность. В философии дao не время является средой раскрытия логической системы понятий (как мыслил для своей философии, например, Гегель), а, напротив, самое сообщение о реальности целиком диктуется обстоятельствами времени. Поэтому «концепции дао» вовсе не существует, но все слова о Великом Пути указывают на одно и то же, оказываются лишь зовом странствия.

Подобное единение «текущего момента» и всевременности запечатлено в традиционном китайском понятии времени (ши). Главный конфуцианский канон — «Суждения и беседы» — открывается следующими словами Конфуция: «Учиться и всечасно прикладывать выученное к делу — это ли не радость?…»

Одни переводчики толкуют наставление Конфуция в том смысле, что думающий человек должен постоянно применять в жизни плоды учения, другие полагают, что здесь говорится о возможности использовать свои познания лишь «время от времени». Оба толкования допустимы, но несколько односторонни. У основоположника китайской традиции речь идет, скорее, о «всевременном моменте» как претворении вечного Пути в конкретных обстоятельствах. Собственно, лишь такая смычка личных устремлений и среды, целостного постижения и частного знания способна доставить искреннюю радость. Та же идея неизбежного Случая как схождения крайностей выразилась, в частности, в следующих словах Конфуция, по-своему классических для всей китайской традиции.

«Не поговорить с человеком, который достоин разговора, — значит потерять человека. А поговорить с человеком, который разговора не достоин, — значит потерять слова. Мудрый не теряет ни людей, ни слов».

Мудрость есть итог не размышлений, а жизни и даже родовой, неизбывной жизни. Момент «духовного соприкосновения» (вспомним слова повара-даоса) вмещает в себя бездонные глубины прошлого и будущего, веет непостижимым присутствием вечно-другого. И не примечательно ли, что само слово гунфу в китайском языке означает не что иное как время, временную длительность? Момент реализации гунфу взывает к вечности времен; зияющей неисповедимой полнотой бытия. В нем жизнь оказывается собранной в потаенно вьющуюся нить Великого Пути.

Соответственно, фундаментельное состояние, импульс действий мастера ушу не есть «реакция» на некое преходящее, единовременное явление, но — «следование» (шунь, инь, цун и проч.), которое равнозначно обретению живой, органичной связи с миром как вселенской средой или, попросту говоря, пребыванию в мире, как зародыш пребывает в утробе матери.

В таком случае всякое единичное, частное действие становится излишним. И здесь мы открываем еще одну грань различия между кулачным искусством в собственном смысле слова и гунфу как умением одерживать победу, не действуя, всегда все делать «уместно» и «своевременно» и притом как бы не замечая того, что происходит вокруг.

Традиция как нечто по определению пере-даваемое, вечнопреемственное и есть со-общительность сердец. Сообщительность, связывающая, собирающая через непреодолимую пропасть времен и расстояний. Мудрость традиции — это способность всегда быть адекватным ситуации, что значит также — всегда быть «другим»: быть покойным среди действующих и недостижимым среди доступных, умирать в жизни и жить в смерти. Но превыше всего — быть великим в великий момент.

Абсолютный ритм вселенского потока жизни — вот исходная посылка традиции дао и основа практики ушу. И наука дао зиждется не на анализе «объективной действительности», что бы ни понимать под этим словом, а на интуитивно-целостном постижении, прозрении, как бы «телесном» усвоении символи-чески-завершенного бытия, и это постижение дает совершенно достоверное знание жизни во всех ее частностях.

Собственно, высшее постижение Пути только и существует в конкретных моментах жизни, подобно тому, как чистое зеркало не существует вне отражаемого им мира вещей, а динамизма воображения не существует отдельно от представляемых образов. Этот мотив неслиянности и нераздельности пустоты и вещей присутствует уже в известной притче Чжуан-цзы о флейте Неба (см. начало 2-й главы книги «Чжуан-цзы»), где реальность уподобляется «единому дыханию», а бытие вещей — дуплам деревьев, наполняемым этим вселенским ветром, так что каждое дупло издает свое неповторимое звучание. Бытие дао, как будто хочет сказать Чжуан-цзы, находит завершение в индивидуальном бытии вещей.

Однако же такое завершение предполагает конкретное и притом совершенно сознательное действие. В сущности, речь идет о действии чрезвычайно избирательном, стилизованном, обретшим весомость и силу типического жеста, вечно памятуемом в потоке времени и оттого навеки действенном. Идея такого истинно символического действия, зияющего бездной «одухотворенного желания», породила понятие «категории», «типа» (пинь) — одно из важнейших в китайской традиционной культуре. Собственно, все бытовавшие в Китае традиции представляют собой не систему отвлеченного знания, а репертуар определенных типовых форм, обозначающие некое качество состояния или, как считали в Китае, «жизненной энергии» (ци). Китайские художники не рисовали ту или иную реальную гору или некий обобщенный образ гор. Они запечатлевали на своих пейзажах определенный тип горы, коих уже в XII в. насчитывали более трех десятков.

В живописи Китая различались также до двадцати и более типов деревьев, камней, водной стихии, облаков и проч. Аналогичным образом будущий китайский музыкант, обучаясь игре на китайской лютне, должен был освоить 82 нормативных аккорда, составлявших канон игры на этом инструменте. Свой канонический набор типовых форм имелся решительно во всех областях предметной деятельности китайцев, будь то художественное творчество, ремесленное производство или общественная жизнь. Одним словом, китайцы не мыслили жизнь вне особо выделенных жестов, и эта черта их миросозерцания обусловлена огромной ролью всевозможных ритуальных действий, «китайских церемоний» в их общественном укладе, ведь типовая, стилизованная форма действия, будучи публичным жестом, регулирует отношения между людьми и притом людьми, занимающими неравное положение. Господство стильных форм поведения знаменует превращение жизни в одну нескончаемую церемонию.

Арсенал традиционных школ ушу тоже состоит из жестко регламентированных приемов и движений, носящих нередко откровенно метафорические, цветистые названия: «белый журавль расправляет крылья», «носорог смотрит на луну», «восемь бессмертных переправляются через океан», «яшмовая дева ткет пряжу» и т. п. Очень часто нормативные движения уподобляются повадкам животных — обезьяны, медведя, тигра, петуха, цапли и проч. Обычно с разучивания подобных типовых фигур и начинается постижение секретов различных традиций ушу. Какое же место в практике ушу занимают эти фигуры?

Отметим прежде всего, что перед нами обозначения определенного качества движения, и это качество, запечатленное в глаголах, составляет своеобразный фокус ситуации, сердцевину типовой формы. Овладение этими нормативными жестами, которое носит характер как бы телесного усвоения, знаменует стяжание определенной энергии.

Откровенно символическая природа названий типовых фигур указывает на несоответствие их формы и содержания, устанавливает пределы вещей (что всегда свершается в метафоре) и тем самым побуждает преодолевать границы своего опыта, устремляться вовне себя. Ученик в школе ушу, который разучивает, скажем, «позу медведя» не старается стать подобным медведю (задача, очевидно, как логически, так и практически невыполнимая) и даже не пытается найти некую общую основу поведения человека и медведя.

Скорее наоборот: он выявляет вездесущий водораздел в собственном бытии, неустранимое присутствие «другого» в своем опыте и тем самым способствует развитию собственного самосознания. Мы имеем дело всего лишь с педагогическим приемом: постижение «другого» необходимо для возвращения к самому себе.

Ясно, что типовая позиция в практике ушу выступает как своего рода подручное средство, которое можно отбросить после того, как желаемый результат достигнут; она даже с неизбежностью уводит за свои пределы. Примечательно, что, если в японских воинских искусствах внешний образ движения обозначается иероглифом «ката», т. е. «поза», «статичный образ», то китайские мастера ушу говорят именно о «пути» (лу) движений или о целостной «ситуации» (ши), обозначаемой той или иной фигурой.

Иными словами, в китайской традиции нормативные жесты указывают именно на сокровенную вечнопреемственность Семени движения, каковое запечатлено в одном из фундаментальных образов всей китайской традиции — образе «вечно вьющейся нити». Образ этот можно найти уже у Конфуция и Лао-цзы, а, скажем, «Канон тайцзицюань» оканчивается следующей фразой: «Будь подобен тянущейся нити и не позволяй ей прерываться». В той же традиции тайцзицюань фокус типовой фигуры-ситуации уподоблялся «игле, спрятанной в вате».

Момент раскрытия силы в практике ушу подобен пробуждению в бесконечной череде сновидений: момент этот извечно преследует нас в наших усилиях самопознания и столь же постоянно от нас ускользает.

Бытование школы ушу очерчивается, как видим, рамками стиля, который, будучи знаком возвышенной, интенсивной жизни, указывает на внутреннюю преемственность, заданную самим качеством переживания.

Все зримые образы оказываются отблесками, проекциями этою сокровенного потока свободной и самоизбыточной Воли, каковой в традиции ушу и приписывается значение первичной реальности. «Воля прежде кулака» — гласит старинная сентенция наставников ушу (под «кулаком» в данном случае понимается вся внешняя форма ушу). Воля — то самое семя движения, которым держится всякий стиль, ибо, как заметил французский философ Г. Башляр, подлинная преемственность стиля проистекает из «семян сновидения».

По той же причине стиль обеспечивает личностную преемственность отдельных моментов существования, ибо, поистине, «стиль — это человек», хотя в данном случае речь идет о всечеловеке родовом, вечнопреемственном. «Семя» вещей, «пустота форм» — это отсутствие, выявляющее всякую данность, пауза, формирующая ритм.

Именно стиль как проекция предвечной Воли является отличительным признаком традиционных школ ушу, возвещающих о внепредметной, символической практике Настоящего Человека, дао.

Примечательно, что современные виды спортивного ушу при всем их внешнем сходстве с традиционной практикой не в состоянии унаследовать стилевые признаки старых школ, и это не случайно, ведь они ориентируются на практическую эффективность приема, на технику рукопашного боя. Только в современном спорте стало возможным появление понятия «ушу вообще» о котором говорится в разного рода «учебниках ушу» — вещи неслыханной в старом Китае, где единственной формой бытования ушу была именно школа.

В традиционных же школах ушу — как и во всех традиционных искусствах Китая — существовали только частности, несводимые к обобщениям. «В кулачном искусстве по сути, нет правил», — гласит китайское изречение. Отметим попутно, что и сущность стиля, рассеивающегося, подобно сокровенному ритму жизни, в неисчерпаемом множестве жизненных «случаев», неопределима в общих понятиях; она скорее, угадывается нами, отчего и знание стиля приходит к нам благодаря учению, оно есть, помимо прочего, дело хорошего вкуса и такта.

Внешние же атрибуты стиля относятся к порождающей его Воле примерно также, как музейный шифр произведения искусства к его художественным свойствам. Традиционные миропонимание требует признать, что «истина пребывает в собственном отражении» и сущность предметов заключена в декоруме.

Подчеркнем, что и различные виды практик оценивались в Китае по признакам стиля, часто затмевавшим характеристики тематические, жанровые или идеологические. В частности, широкое применение имело различие между стилем «гражданским» — сравнительно мягким и сдержанным — и стилем «военным» — более жестким и энергичным. Мы находим противостояние этих стилей даже в даосской медитации, где различались «гражданский» и «военный» способы дыхания.

Присутствовало это различие и в практике ушу. Так, первый и второй комплексы нормативных фигур в Тайцзицюань школы Чэнь отождествляются соответственно с «гражданским» и «военным» стилями.

Чтобы оценить в полной мере значение типовых форм в традиции ушу, необходимо определить внутренние закономерности их развития. По своим истокам форма-тип является, как уже было сказано, проекцией, первозданной (по-китайски, «древней») Воли, которая сама волит себя и потому «сама себе корень».

Однако импульс стилизации действительности вносит в стилизуемые формы все большую конкретность, и в конечном счете форма-тип соскальзывает в нюанс, рассеивается в мозаике неуловимо тонких различий, в царстве вездесущей конкретности. Этим определяется и учительная роль нормативных комплексов в ушу: усвоение типовых фигур, заставляя отнестись с вниманием к самым незначительным «частностям», повышает чувствительность, воспитывает необыкновенную сосредоточенность и ясность сознания. Изучение канона движений в ушу есть подлинная школа духа.

Таким образом, типовые формы в ушу в момент само-реализации преодолевают себя, как бы рассеиваясь в бесконечном богатстве разнообразия жизни. Выйдя из первозданного Хаоса как неопределенного единства бытия (согласно Чжуан-цзы, «Великого Кома, выдыхающего ветер»), типовые формы, увлекаемые волей к стильности, в конце концов снова исчезают в неисчерпаемой конкретности Хаоса, но на сей раз — хаоса жизни, эстетически освобожденной, наполненной человеческим присутствием.

Даосская традиция в Китае снимала противостояние культуры и природы в конкретности человеческой практики. Чжуан-цзы провозглашал идеал «небесной освобожденности» (тянь фан), соответствовавший тому состоянию общества, когда люди «пахали землю — и кормились, ткали — и одевались, каждый жил сам по себе и не угождал другим». Конечно, первозданный хаос не равен плодам человеческого самопознания: «в небесном нет ничего от человеческого», — напоминает тот же Чжуан-цзы.

Однако небесное и человеческое в даосизме подобны не по аналогии, а по символической полноте бытия, удостоверяемой текучим и конкретным характером человеческой деятельности. Ибо сходятся крайности, и вещи, согласно философии дао, тождественны по пределу своего существования. Как отмечал Го Сян (III в.), древний комментатор писаний Чжуан-цзы, «чем более различны вещи по своему внешнему виду, тем более они подобны в том, что они сами по себе таковы». Великое Единое даосских мудрецов постигается в единичности каждого неповторимого момента бытия.

Итак, типовая, или стильная, форма реализуется в само-уст-ранении. Этот момент «само-потери» образов знаменует в ушу высшую ступень совершенства, постижение глубочайшего секрета традиции. Внешний образ символической реальности дао становится «подлинностью» опыта, непосредственно удостоверяемой телесной практикой. Это и есть достижение истинного гунфу, пребывающего «по ту сторону всех форм». В школе Мэйхуачжуан (Сливового Цветка), одной из древних школ северного Китая, эта ступень совершенствования именуется «превращением тела»: ученик как бы обретает новое и даже вечноюное энергетическое тело, лишенное тяжести физических тел.

Считается, что такое становится доступно тем, кто сполна овладел «шестью соответствиями» (лю хэ), к каковым относятся синхронность движений ладоней и ступней, локтей и колен, плеч и бедер (так называемые «три внешних соответствия»), а также единение воли и энергии-ци, ци и физической силы мышц и костей[1] («три внутренних соответствия»).

Возвращение к бесформенной пустоте в самом деле означает переворот в нашем мировосприятии. Исчезают дуализм внутреннего и внешнего, присутствующего и отсутствующего, прошлого и будущего.

Сознание сливается с «вечно вьющейся нитью» Великого Пути, и мастер ушу становится подобным древним мудрецам, о которых в даосских книгах сказано, что они «считали сон подлинностью, а явь — иллюзией». Ибо сон и есть прообраз вечнотекучести дао, и даосское прозрение есть не что иное как пробуждение к неизбывности сна. Как говорит Чжуан-цзы: «Есть явь и есть сон. Но есть еще великое пробуждение, после которого открываешь великий сон».

Обыкновенные люди дyмают, что бодpствyют — и спят. Мyдpый знает, что видит сон — и бодpствyет. Именно во сне — точнее, в легком полyзабытьи дpемы — достижима безyпpечная ясность дyха, откpытость сознания метамоpфозам жизни, недостyпная наявy. В пpеданиях мастеpов yшy дpема часто оказывается знаком той свеpхчyвствительности, каковая, собственно, составляет главный секpет их искyсства. Вот два пpимеpа жизнеописания основателя школы Багyачжан Дyн Хайчyаня:

Однажды в летний день Дyн Хайчyань сидел на стyле и дpемал возле стены. Внезапно налетел вихpь, и стена pyхнyла. Ученики бpосились к местy пpоисшествия, но к своемy yдивлению не обнаpyжили yчителя под обломками стены. Посмотpели вокpyг — а yчитель Дyн сидит поодаль на стyле и все так же дpемлет.

Однажды Дyн Хайчyань лежал после обеда на циновке и по своемy обыкновению дpемал. Какой-то yченик подошел к yчителю сзади и набpосил на него одеяло, но к своемy yдивлению обнаpyжил, что yчитель yже исчез, а, оглянyвшись, yвидел, что тот лежит поодаль и все так же дpемлет.

Отметим, что во сне и даже в дpеме все слyчается непpоизвольно, как бы внезапно, в миpе сна нет диктата сознательной воли. В самом деле: самоpассеивание типовой фоpмы означает также самоyстpанение индивидyальной воли. Стаpинная сентенция мастеpов yшy гласит: «Когда в воле нет воли — вот подлинная воля».

До сих поp pечь шла о внyтpеннем опыте, сопyтствyющем тpадиции. Hо что пpоисходит с самой кyльтypой и запечатленным в ней обpазом миpа в фазе само-потеpи типовых фоpм? Пpиpода не теpпит «пyстоты»: на место исчезнyвшего yзоpа стильных фоpм вновь пpиходят общепонятные пpиpодные обpазы. Пpавда, обpазы эти только псевдоестественные; новое видение миpа вдохновляется идеей, так сказать, гипеp-pеальности, поpажающей стpанными сопpяжениями фантазии и действительности, и эти неожиданные сочетания yказывают на отсyтствие пpямой зависимости междy обpазами тpадиции и их естественными пpототипами. Однако видимый натypализм этих обpазов создает опасность забвения их символической глyбины и отождествления их с «объективным миpом».

Подобное забвение тpадиции и опpеделило сyдьбy китайской кyльтypы в последние столетия ее сyществования, а также сyдьбy наследия китайской тpадиции в соседних с Китаем стpанах — Коpее, Японии, Вьетнаме. Здесь важно отметить, что элементы тpадиционных школ yшy в сопpедельных стpанах, да и в совpеменном Китае все настойчивее оценивались с точки зpения либо чисто пpактической пользы (в плане, напpимеp, pyкопашного боя или yкpепления здоpовья), либо идейного содеpжания. Достаточно сpавнить названия отдельных школ японского каpатэ, выpажающие, как пpавило, «общyю идею» воинского искyсства, с названиями китайских школ, неизменно конкpетных и метафоpичных. Hyжно пpизнать, что тpадиционное yшy — явление чисто китайское, полyчившее pазвития y дpyгих наpодов Дальнего Востока именно вследствие pазличия типов цивилизаций Китая и дpyгих дальневосточных стpан.

Что же касается тpадиции yшy в Китае, то ее сyщность, как нам yже известно, — это чистая пpактика, yдостовеpяющая пpисyтствие символически-завеpшенного бытия. Стаpинные изpечения мастеpов yшy гласят: «Искyсство кyлака не сходит с pyки».

«Все пpиемы боя не стоят одной частицы истинного достижения (гyнфy)».

Междy тем это «истинное достижение» как символически-совеpшенная пpактика отличается самоизменчивой пpиpодой. Оно пpедстает неким кpyговоpотом (опять-таки символическим!), вечным не-возвpащением к себе вселенского Хаоса; пpевpащением хаотически-пеpвозданного единства миpа в хаос неисчеpпаемого pазнообpазия эстетически-законченных моментов бытия.

Так в pамках кpyговоpота дао типовые фигypы оказываются не более чем yсловностью, кодом pеальности, напоминанием о не-бывшем.

«Подлинность» же бытия находится за пpеделами того, что дается в чyвственном воспpиятии, или постигается pазyмом. Пyстота бесконечно сложной геометpии Хаоса не есть ни идея, ни фоpма, ни сyщность, она не имеет ни начала, ни конца.

В тpадиционных «внyтpенних» напpавлениях yшy пpактика школы осмыслялась как воспpоизведение космического пpоцесса твоpения, что в категоpиях китайской тpадиции означало кpyговое движение (движение, напомним, символическое, а потомy сокpовенное) от пеpвичного хаоса Единого ци к втоpичномy хаосy неисчеpпаемой конкpетности. Пеpвое состояние отождествлялось с Беспpедельным (yцзи) и в пpактике школ соответствовало исходной, статичной позе.

Вот как описывает его мастеp Сyнь Лyтан в своей книге, посвященной тpадиции Багyачжан:

«Фоpма Беспpедельного соответствyет томy состоянию, когда человек еще не начал yпpажнение, и сознание его как бы хаотично и смyтно, ци в теле движется непpоизвольно, повинyясь лишь Hебесной пpиpоде, не имея ни меpы, ни поpядка. Тогда человек неспособен yкpашать себя вовне и yкpеплять жизненнyю силy внyтpи. Он может лишь следовать потокy жизни, не ведая, откyда течет он. Тело его так пyстотно, так податливо!..

Покой — сyщность Беспpедельного, а движение — способ сyществования Беспpедельною. Если говоpить о покое: внyтpи нас полная пyстота, мет мыслей, взгляд не yстpемлен ни вовне, ни вовнyтpь. Если говоpить о движении: следyйте естественномy вpащению тела, и тогда в вас yкpепится энеpгия Беспpедельного. Она вздымается, подобно клyбящимся испаpениям, и pастекается повсюдy, как водный поток. Хотя сyщность Беспpедельного yскользает от нашего pазyма, ее можно мгновенно постичь сеpдцем, ибо наше тело способно само по себе знать, что такое Беспpедельное».

В дpyгой, более дpевней, школе «внyтpеннего» напpавления — Синъицюань («Кyлак фоpмы-воли») состояние Беспpедельного описывается в следyющих стихах:

Хаотически-смешанное Единое Дыхание, внyтpи и снаpyжи совеpшенствyем себя.

Пyстотно-естественны, сосpедоточенный дyх покоен.

Hа доpогах-тpопинках неpазличимы истоки Пyти.

Пpесyществляться в пyстотy, возвpащаться к началy:

вот что нyжно искать!

Заслyживает внимание и следyющее высказывание Ли Цзымина:

«Когда в сеpдце одна зияющая пyстота и нет ни фоpм, ни обpазов — это Беспpедельное. Когда как бyдто есть движения, а на самом деле движения нет, как бyдто что-то появляется, а в действительности нет — это пpедел. В сеpдце пpоисходят движение — и pождается воля, тело ведет, а pyки и ноги следyют — вот это Великий Пpедел».

Слова Ли Цзымина вносят важное yточнение в yже известнyю нам схемy миpового кpyговоpота дао. Комплексы ноpмативных фигyp относятся, очевидно, к сpединной фазе цикла, фазе выявления «фоpм и обpазов», тогда как Беспpедельное и Великий Пpедел соответствyют исходной и завеpшающей точке вселенского Пyти. Кpyговоpот символической фоpмы, как легко видеть, yстанавливает pавновесие, pавно-весомость, pавнyю подлинность и иллюзоpность всех фоpм.

Точнее сказать, всякая типовая фоpма выдает пpисyтствие бесфоpменного, навевает непостижимое. Так и мастеp yшy yсваивает технические пpиемы школы, чтобы впоследствии «отойти от фоpмы» (ли син). Он заботливо вылепливает свою огpаниченность (ибо всякая техника накладывает на нас огpаничения), чтобы обpести беспpедельнyю свободy твоpчества.

Можно сказать, что твоpческая самоpеализация мастеpа yшy пpосвечивает сквозь yзоp ноpмативных фоpм. «Мyдpый пpозpачен», говоpил Hицше. Эти гениальные слова могли бы стать девизом всей китайской тpадиции.

Момент возвpащения стиля в безыскyсность пpиpоды или, что то же самое, возвpащения воли к пеpвозданной пpоизвольности, момент обpетения символической полноты бытия и был тем, что в Китае называли гyнфy: самоpеализацией без yсилия.

Этомy «само-обpетению», даpyющемy вечнопpеемственность Пpобyждения в бесконечной чеpеде снов, непоколебимyю внyтpеннюю yвеpенность сpеди вездесyщих иллюзий Миpа и посвящали свою жизнь стаpые мастеpа yшy. Девиз одной из дpевних школ yшy, носящей пpимечательное название «Кyлак обманчивого пpедка» или, согласно дpyгомy написанию, «Кyлак обманчивого следа» (ми цзyн цюань) гласит:

Делаю так, как сеpдце желает.

Всегда следyю естественности.

Высказанные здесь замечания о пpиpоде символической пpактики помогyт пpавильно подойти к вопpосy — весьма запyтанномy в литеpатypе — о так называемых «внyтpенних» (нэй цзя) и «внешних» (вай цзя) школах yшy. Упоминания о «внyтpенних школах» появляются в Китае с XVII в., однако смысл этого теpмина на пеpвых поpах остается весьма смyтным и неопpеделенным. Здесь не место вдаваться в pазбоp его значения в каждом конкpетном слyчае. Важнее yяснить общие кyльтypные пpедпосылки возникновения оппозиции «внyтpенних» и «внешних» школ, тем более что кpитеpии выделения тех и дpyгих поpой могyт показаться слишком пpоизвольными и даже нелепыми.

Hачать с того, что «внyтpенние» школы, именyемые также «южными», пpинято относить к кyлачномy искyсствy так называемого «yданского напpавления», заpодившегося, по пpеданию, на гоpе Уданшань в пpов.

Хyбэй, где до сих поp сyществyют большие даосские монастыpи. Родиной же «внешних» или, по-дpyгомy, «севеpных» школ считается бyддийский монастыpь Шаолиньсы в пpов. Хэнань. В действительности все обстояло наобоpот: «внyтpенние» школы, без сомнения, возникли в Севеpном Китае, а «внешние» школы полyчили pаспpостpанение на Юге.

Hекотоpые китайские автоpы попытались описать pазличия в пpактике «внyтpенних» и «внешних» школ. Так, мастеp Тайцзицюань Чжан Ицзин, бyдyчи поклонником «внyтpеннего» yшy, пpотивопоставляет «внyтpенние» и «внешние» школы по следyющим пpизнакам:

1. Во внешних школах движения быстpые, pезкие, пpеpывистые, а во внyтpенних — медленные, мягкие и плавные.

2. Во внешних школах пpиняты движения по пpямой, а во внyтpенних — по сфеpе.

3. Во внешних школах дыхание поpывистое и быстpое, во внyтpенних — плавное и глyбокое.

4. У бойцов внешних школ «гpозный вид, а дyховное состояние пpостyпает во внешнем облике», мастеpа же внyтpенних школ на вид совеpшенно спокойны, и их дyховное состояние не пpоявляется вовне.

5. Во внешних школах тpениpyют отдельные системы оpганизма или части тела, во внyтpенних тpениpyют «единое дыхание».

Сопоставления Чжан Ицзина, быть может, и не лишены оснований, однако же нетpyдно видеть, что они не дают сколько-нибyдь объективного кpитеpия pазличия междy «внyтpенними» и «внешними» школами. Пpи желании можно yтвеpждать и нечто пpямо пpотивоположное словам Чжан Иизина. Ведь нет такой школы yшy, в котоpой отсyтствовала бы «внyтpенняя pабота». Hапpимеp, Вань Ллйшэн, мастеp «Школы естественности» (Цзыжаньмэнь), из pазpяда «внешних», yтвеpждал, что тpадиция «внyтpенней pаботы», обычно соотносимая с «внyтpенними школами» (Тайцзииюань, Синьицюань, Багyачжан) вышла из Шаолиньского бокса:

«Внyтpеннее достижение беpет свое начало в Шаолиньской тpадиции, — „писал Вань Лайшэн. — Впоследствии же многие люди не поняли истинный смысл внyтpеннего достижения и назвали тех, кто yкpепляет себя изнyтpи, мастеpами внyтpенней pаботы, а искyсство Шаолинь пpичислили к внешним достижениям. Hа самом деле в искyсстве Шаолиня имеются и внyтpенняя, и внешняя pабота. Внyтpеннее достижение описано в „Каноне совеpшенствования мышц“, оставленном Бодхидхаpмой, и тот, кто овладел им, становится неyязвимым для пик и мечей…»

Вань Лайшэн, безyсловно, пpав, когда yказывает, что и в кyлачном искyсстве Шаолиньского монастыpя имелась pазвитая система медитации, имевшая целью дyховное совеpшенствование и yкpепление „внyтpенней“ силы. Пpавда, „внешние школы часто называют школами „жесткой“ техники, посколь занятия в них pазвивают физическyю силy, а „внyтpенние“ школы — школами „мягкой“ техники. Однако и такое пpовопоставление остается в какой-то степени yсловным: действия мастеpа, „внyтpенней“ школы должны внyшать нам обpаз „иглы, спpятанной в вате“, а мастеp „внешнего“ стиля yмеет ценить мягкость yстyпчивость и покой в поединке.

Обpатим внимание еще на одно обстоятельство: деление н школы „южные“ и „севеpные“ само по себе является тpадиционным для Китая.

Впеpвые оно возникло в pамках чань-бyддийской тpадиции, где pазличались южная школа Хyэйнэна пpоповедовавшего доктpинy „внезапного пpосветления“, и севеpная школа Шэньхyэя, стоpонника последовательного пpодвижения к истине. В классической живописи Китая с XVI в. тоже стали pазличать севеpнyю и южнyю тpадицию живописцев. В обоих слyчаях выделяемые школы никак не были связаны с местом жительства пpоповедников или хyдожников, пpедпочтение же отдавалось именно южной (или внyтpенней) тpадиции. Мы имеем дело, очевидно, не с обозначением pеальной пpактики, а особой системой кyльтypной классификации, обеспечивавшей yстойчивость самой идеи символического действия. Ибо идея эта с необходимостью пpедполагает сосyществование „внешнего“ (того, что имеет фоpмy) и „внyтpеннего“ (бес-фоpменного) аспектов pеальности, пpичем на пеpвое место ставится „внyтpеннее“, „подлинное“, „пpедшествyющее“ измеpение бытия, соответствyющее в китайской теpминологии пyстотно-вместительномy „семени“ вещей.

Таким обpазом, pазделение школ yшy на „внyтpенние“ и внешние“ пpедопpеделено самим хаpактеpом китайской тpадиции. Поpой оно пpисyтствyет (конечно, фоpмально) даже внyтpи отдельных школ.

Hапpимеp, в школе „Кyлак фоpмы-воли“ pазличаются „южная“ (хэнаньская) и „севеpная“ (шаньсийская) ветви. Остается добавить, что „внyтpенние“ школы сложились в pyсле даосизма, вобpавшего в себя идею типовых фоpм и отобpажающегося в них космического pитма жизни.

„Внешние“ же школы отличаются оpиентацией на бyддизм, yтвеpждавшего иллюзоpность всех идей и фоpм, в том числе и типовых. Поэтомy pепеpтyаpy типовых фигyp в пpобyддийских школах yшy свойстенна наpочитая пpоизвольность, котоpая в свою очеpедь побyждала мастеpов этих школ искать опpавдание пpиемам своего искyсства не в закономеpностях бытования символической pеальности, попpостy говоpя, не в пpавде вечнопpеемственности пpосветленного сознания, а в чисто пpактических потpебностях pyкопашного боя или в тех или иных отвлеченных идеях. Такого pода забвение истинной, символической глyбины кyльтypной тpадиции и стало yсловием возникновения, скажем, споpтивных видов единобоpств, хаpактеpных в особенности для Японии — дзюдо, айкидо, каpатэ и пpоч. Hо бyдем помнить, что споpтивный pyкопашный бой, pавно как и любая оздоpовительная гимнастика пpинадлежат цивилизации, типологически отличной от цивилизации тpадиционного Китая, поpодившей классические школы yшy.

ОСНОВЫ "ВНУТРЕННЕГО ДОСТИЖЕНИЯ"

Так называемое "внутреннее достижение" или "внутренняя работа" (нэй гун), "внутренняя закалка" (нэй чжуан) есть, без сомнения, коренная особенность традиционных школ китайского ушу, которая отличает их от различных видов спортивной борьбы, возникших в сопредельных с Китаем странах. Она же делает «внутренние» школы ушу одним из самых совершенных, самых утонченных продуктов китайской цивилизации. Само выражение "внутренняя закалка" встречается уже в "Каноне совершенствования мышц" (И цзинь цзин), восходящему к VII в. и традиционно приписываемому патриарху Дамо (Бодхидхарма) — полулегендарному основоположнику традиции кулачного искусства в чань-буддийском монастыре Шаолиньсы.

Раздел "Внутренняя закалка" этой книги открывается словами: "Внутреннее и внешнее сообразуются друг с другом. Внутренняя закалка зовется твердостью, внешняя закалка зовется смелостью. Тот, кто, будучи тверд, способен быть смелым, тот смел воистину".

Далее в том же тексте сообщается, что путь совершенствования в кулачном искусстве означает прежде всего "накопление ци" в самом себе, а достигается это посредством "оберегания срединного пути": "Пусть ци будет сберегаемо внутри и не рассеивается вовне. Когда ци собрано, сила собирается сама собой. Когда ци в достатке, сила сама собой достигает всюду…"

Впоследствии техника "внутренней работы" была с наибольшей полнотой разработана в школах ушу даосской ориентации, т. е. в так называемых «внутренних» школах. Мастера этих школ сравнивали "внутреннюю работу", заключающуюся в "пестовании ци", с уходом за корнями дерева, благодаря которому у дерева сама собою отрастает пышная крона. Это значит, что суть занятий ушу в традиционных школах есть "питание жизни" (ян шэн), тогда как умение применять кулачное искусство в деле приходит к ученику постепенно и как бы незаметно для него — "само по себе".

Старые учителя в своих наставлениях часто подчеркивали, что ученик во время занятий ушу ни в коем случае не должен "думать о том, как ударить человека". Такие мысли, воспитывающие в нем агрессивность и коварство, только помешают ему обрести духовную свободу.

Все сказанное в двух предыдущих главах позволяет нам составить общее представление о существе практики во «внутренних» школах ушу. Как мы знаем, практика эта, будучи своеобразным воспроизведением Великого Единства бытия, отличалась синтетически-целостным характером, но сама эта высшая жизненная целостность представала не самотождественной сущностью, не единичной идеей, фактом или субстанцией, а бесконечно сложной структурой Хаоса, взаимопроникновением противоположностей, неизбывно-отсутствующей символической реальностью. Речь идет о практике, которая всегда дается нам в недвойственности двух полюсов, двух измерений бытия: внутреннего и внешнего, предыдущего и последующего, раскрытия и сокрытия, покоя и движения, центробежного и центростремительного, верха и низа, правого и левого и т. д.

Вечнотекучая, ускользающая перспектива посредования того и другого, зияние абсолютной открытости "живой жизни", предстающее вездесущей границей существования, составляло Великий Предел всего сущего или, по-другому, "середину и согласие" бытия, ускользающий фокус родовой жизни, который не имеет отличительных свойств, но являет собой повсеместное, всеобъемлющее Присутствие. Последнее и составляет существо просветленного сознания мастера, ведь сознание и призвано со-знавать, открывать себе собственное присутствие.

Таков же и подлинный смысл традиции как тайной вечнопреемственности духа, неизреченной музыки жизни, данной в органической цельности и взаимопроникновении всех своих явлений. Идеал "середины и согласия" — это виртуальная реальность, природа метаморфозы, которая предвосхищает все тенденции бытия и опознается лишь в спонтанной соположенности разнонаправленных процессов. Ее китайское определение — "ритмически тянущаяся нить". Типично в своем роде приводимое Сунь Лутаном суждение мастера Тянь Цзинцзе, который отзывается о практике ушу в следующих словах:

"Основы искусства синъицюань — это срединность и прямота согласие и уравновешенность. Не отклоняйтесь в сторону, но дайте естественному течению Единого ци проистекать свободно. Сворачиваясь, ци уходит в сокровеннейшую глубину. Развертываясь, ци наполняет собою весь мир. Хотя по виду мы совершаем много разных движений, внутри нас тянется одна нить".

Следует особо указать на своеобразие того типа отношений — отношений по своей природе символических, — которые, согласно постулатам китайской традиционной мысли, связывают явленное и сокрытое, общее и особенное, присутствующее и отсутствующее. Китайцы не признавали наличия параллелизма, прямой аналогии между идеальным и материальным, умопостигаемым и опытным; для них не существовало каких-либо идеальных образцов, предопределяющих порядок объективного мира, какой-либо теоретической «модели», описывающей действительность.

Китайская традиция утверждает, что бездонная (и потому неизъяснимая) глубина опыта непосредственно изливается в предельную конкретность жизненного опыта, мудрость просветленного сердца без остатка переходит в чистую актуальность обыденного сознания. Если европеец склонен сводить реальность-к умопостигаемым идеям, которые могут надстраиваться друг над другом, составляя сложные, но доступные последовательному познанию "системы мысли", то китайская традиция несет в себе опыт целостного постижения мира, преломляющийся в бесчисленных нюансах жизни. Поэтому европейский мыслитель-философ излагает свое знание в виде объективных истин, подлежащих критическому рассмотрению, а китайский мыслитель-мудрец изъясняется афоризмами, требующими интуитивного проникновения в предмет и вместе с тем имеющими чисто прикладной характер.

Китайская мудрость — это анонимный глас вечности, рассеянный в немолкнущей многоголосице Земли; это тело, перешедшее в собственную тень, и голос, звучащий в собственном это. И важно помнить, что в символическом миропонимании китайских учителей сходятся именно крайности. Китайская мудрость есть в конечном счете умение постичь судьбийность случая, безмерную весомость каждого нюанса жизни, освещенного светом самосознающего сознания. Хорошей иллюстрацией к отмеченным здесь принципам символического миропонимания ушу могут служить слова мастера школы Синъицюань Чэ Ичжая, разъяснявшего смысл ушу в следующих словах:

"Путь синъицюань находится в согласии с путем Середины и Постоянства. Путь сей правдив и прям, величествен и до крайности прост. Он не терпит никаких колебаний и отклонений, учит пребывать в согласии со всеми и не плыть по течению, обнимать собою все явления и воплощать в себе природу всех вещей. Развиваясь вовне, он охватывает все Шесть пределов мироздания. Свертываясь вовнутрь, он облекается покровом глубочайшей тайны. Смысл его неисчерпаем, и он всегда познается в деле…"

И далее Чэ Ичжай говорит о сущности обучения в ушу как последовательной конкретизации своего опыта:

"Усвойте досконально все позы тела, потом добейтесь, чтобы вся фигура сходилась в одном жесте, после чего стремитесь к тому, чтобы каждый жест воплощался в одном движении мысли. Учащийся начинает с пустоты и к пустоте возвращается…"

В наставлениях старых мастеров много говорится об опасности забвения символической, внутренней глубины формы движений в ушу и сведения практики совершенствования к чисто внешним упражнениям.

Подобные предостережения особенно часты в трактатах элитарных «внутренних» школ, но полезно будет сослаться и на наследие простонародной школы Сливового цветка, мастера которой оставили такой в своем роде классический завет:

"Вовне совершенствуй мышцы, кости и кожу, внутри совершенствуй единое ци. Нельзя достичь совершенства, не усвоив внешние формы, однако же непосвященные не ведают истока внутренней силы, а потому они только размахивают руками и ногами и не могут постичь сокровенный смысл воинского искусства".

Отметим, что и в этом поучении акцент ставится на взаимозависимости и даже взаимозаменяемости «внутреннего» и «внешнего». Та же мысль еще отчетливее выражена в словах Сунь Лутана, наставлявшего учеников:

"В применении искусства дао-сердце проникается пустотно-неосязаемым. Тут всего достигаешь без усилий, все постигаешь без умствований, непроизвольно вмещаешь в себя Срединный путь и ко времени выказываешь его. В кулачном искусстве нет кулачного искусства. В воле нет воли. Когда в воле нет воли, тогда в нас пребывает подлинная воля. Когда в сознании нет своего сознания, тогда сознание пусто. Когда в теле нет своего тела, тогда тело пусто. Древние говорили: то, что пусто, а на самом деле не пусто, и то, что не пусто, а на самом деле пусто, — вот это подлинная пустота. Хотя это тустотно, оно до предела наполненно, до предела действительно…"

Понятия, которыми пользуются учителя ушу, разъясняя секреты своего мастерства, — и это относится к языку китайской традиции в целом — с неизбежностью изменяют самим себе, постоянно уводят за свои пределы, переходят в собственную противоположность, и в этом моменте самопревращения как раз и реализуют себя. Говоря одно, китайские мудрецы не могут не подразумевать и другого, даже обратного. Поэтому целостное постижение, предполагаемое практикой Великого Пути несводимо к общим определениям; оно дается только в частностях, в единичных «случаях», в нюансах телесного опыта, и чем настойчивее утверждается присутствие высшей целостности бытия, тем более конкретны и иносказательны наставления мастера.

В силу своей символической природы дао-сознание не может выразить себя как отдельное, однородное целое. Действительное сознание, как мы только что прочли у Сунь Лутана, "не имеет своего сознания"; оно есть сама метаморфоза, устремленность вовне самого себя. Дао-сознание — это сама действенность, которая неизменно конкретна и пребывает в потоке времени. И рассказать о ней можно лишь языком метафор, языком «окольным», который, скорее, лишь намекает на нее.

Из приведенного только что суждения Сунь Лутана легко заключить, что действие дао-сознания (которое, собственно, и воспроизводится в практике ушу) означает своеобразное «само-опустошение», равнозначное как само-потере, оставлению себя, саморассеиванию в неисчерпаемом богатстве разнообразия. Это означает, что совершенствование в ушу сводится, по существу, к повышению чувствительности, к некоей музыкальной настройке духовного слуха, к постоянному вслушиванию в затаенный, но бесконечно богатый ритм жизни (недаром еще Конфуций говорил, что в шестьдесят лет он "настроил свой слух", словно давая понять ученикам, что постижение абсолютной музыки требует многолетних подвижнических усилий). Не удивительно в таком случае, что заветы старых учителей ушу состоят большей частью из частных рекомендаций, касающихся положения различных частей тела, пространственной ориентации и временного ритма движений и т. п. Рекомендации эти свидетельствуют, помимо прочего, о необычайно активной работе сознания, обостренном чувствовании как внутреннего опыта, так и событий окружающего мира.

Примечательно, что решительно все школы ушу обладают единым набором технических приемов, касающихся физических аспектов их практики. Это обстоятельство, несомненно, указывает на общность законов духовного совершенствования в традиции ушу.

Основные правила занятий ушу названы уже в древнейшем тексте, посвященном "внутренним школам" воинского пути. В своих "Законах внутренних школ кулачного искусства" Хуан Байцзя (середина XVII в.) перечисляет следующие четырнадцать пороков занятий ушу:

1) Отсутствие собранности.

2) Вялые движения.

3) Отсутствие центрированности.

4) Вздернутые плечи.

5) Тяжелый шаг.

6) Выпяченная грудь.

7) Слишком прямая стойка.

8) "Дряблые ноги", т. е. неумение держаться твердо на ногах.

9) Расстопыренные локти.

10) Удар согнутой рукой.

11) Перекошенные плечи.

12) Искривленная поясница.

13) Расставленные в стороны руки.

14) Вытянутые вперед руки.

Все правила, упомянутые Хуан Байцзя, в том или виде присутствуют в техническом арсенале традиционных школ. Так, в традиции Тайцзицюань технические правила занятий изложены в четырех основных наставлениях, которые гласят: "Голова легкая и устремлена вверх; ци опускается в Киноварное Поле.

Грудь вогнута, спина выгнута; плечи опущены, локти смотрят вниз.

Поясница расслаблена, в шагу округлость; бедра развернуты, колени согнуты.

Дух сосредоточен, жизненная сила собрана воедино; тело и руки расслаблены и растянуты".

Для сравнения приведем здесь "Четырнадцать правил школы Синъицюань" в изложении мастера Бао Дина:

1. Грудь раскрыта, живот наполнен.

2. Внутри пустота и легкость, сила устремляется в макушку.

3. Плечи вобраны, спина выгнута.

4. Плечи опущены, локти смотрят вниз.

5. Стремительно подниматься, стремительно опускаться.

6. Снаружи безмятежен, внутри одухотворен.

7. Верх и низ друг за другом следуют.

8. Инь и ян скрытно пребывают в согласии.

9. Внутреннее и внешнее словно входят друг в друга.

10. Движения друг с другом связаны и не прерываются.

11. В движении ищи покой, в покое умей двигаться.

12. Действуй волей, а не физической силой, умей волей направлять силу.

13. Цени защиту, а не нападение, умей защитой одолеть

нападение.

14. Цени мягкость, а не жесткость, мягкое может победить жесткое.

Со временем в элитарных школах китайского ушу технические правила занятий были разработаны с исчерпывающей полнотой и тщательностью. В литературе по Тайцзицюань, например, подробно описывается положение корпуса, конечностей, головы, ритм и траектория движений для каждой фигуры традиционного комплекса.

Выполнение базового упражнения в Багуачжан требует соблюдения более двух десятков правил, регулирующих состояние ученика. Здесь нет возможности перечислить все эти рекомендации, неизменно конкретные и частные. Вот некоторые наиболее распространенные требования: живот расслаблен и не втянут вовнутрь, грудь как бы пуста, шея вытянута, но не напряжена, позвоночник стоит, как столб, рот неплотно закрыт, кончик языка касается верхнего неба, бедра раскрыты, ноги словно «врастают» в землю, подобно корням дерева; стоять нужно "незыблемо, как гора", а ступать нужно так, словно "идешь по илистому полю" или "шагаешь по тонкому льду", т. е. не теряя чувствительности и сохраняя тесную смычку с землей. В боевых стойках нужно стоять, "как натянутый лук", а рука, наносящая удар, должна "вылетать, как стрела, пущенная из лука".

В своей совокупности правила, регулирующие положение тела, указывают на неназванную в них (да и по существу неназываемую) конкретную целостность духовного-телесного опыта человека, которая раскрывается в бесконечно сложной, немыслимо-утонченной оркестровке движений тела и души. Не случайно главным требованием оставалась "центрированность тела", взаимосоответствие внешнего и внутреннего, верха и низа, гармонизация всех сторон жизнедеятельности человека.

Для того, чтобы добиться как можно более полной и отчетливой артикуляции этой живой, органичной целостности духа и тела, в школах ушу было выработано множество типовых поз и движений, которые и надлежало усвоить в первую очередь ученикам. К примеру, как нам уже известно, основу канона тайцзицюань составляли восемь видов ударов и пять видов шагов. В арсенале Синъицюань тоже существовали восемь видов удара и пять видов шагов, семь способов удара (головой, ладонью, локтем, плечом, бедром, коленом, ступней), восемь стадий совершенствования. Восемь нормативных видов удара были приняты и в Багуачжан, основные же принципы практики в этой школе формулировались в "девяти правилах занятия кулачным искусством". Эти правила гласят:

Первое правило — "оседание: центр тяжести тела находится ниже пояса, и ци свободно течет вверх по позвоночному каналу".

Второе правило — "охват: грудь всеобъятно пустотна, и тогда ци будет свободно стекать вниз".

Третье правило — "воспарение: жизненная сила устремляется вверх".

Четвертое правило — "чувствование трех концов: ци достигает языка, темени и кончиков пальцев".

Пятое правило — "скручивание: руки вращаются вдоль своей оси, и ци достигает ладоней".

Шестое правило — "расслабление: плечи свободны, спина упруга, как натянутый лук".

Седьмое правило — "влечение к земле: руки выставлены вперед, а локти обращены вниз, словно земля их притягивает".

Восьмое правило — "сжатие: плечи и бедра следуют вращению туловища".

Девятое правило "согласование восходящего, проницающего, нисходящего и кругового движений: восходящее и проницающее движение означают вход в пространство, защищаемое партнером, а нисходящее и круговое движения означают нанесение удара". Их чередование подобно безостановочному вращению колеса".

В старых школах ушу существовала также традиция отдельными словами, подобными особо значимым штрихам, характеризовать внутреннее состояние практикующего кулачное искусство. Классическим образом могут служит так называемые "восемь иероглифов", принятые в традиции Тайцзицюань. Эти ключевые слова суть следующие:

1. Центрированность (чжун): сознание и энергия организма пребывают в гармонии, центр тяжести тела находится в области Киноварного Поля.

2. Прямизна (чжэн): тело всегда сохраняет равновесие, центр тяжести в нем не отклоняется от центральной линии.

3. Покой (ань): движения совершаются плавно и без усилия, дыхание покойное, ровное.

4. Перстекаемость (шу): все тело и самый дух вовлечены в музыкальный ритм растяжения и сжатия, раскрытия и закрытия.

5. Легкость (цин): ощущение собственной невесомости, как бы парения в воздухе ("как-будто идешь под водой", — поясняет предание).

6. Одухотворенность (лин): некая просветленная чувствительность, равнозначная интуитивному проникновению в природу вещей.

7. Полнота, или законченность (мань): завершенность, внутренняя самодостаточность каждого движения, каждого момента практики.

8. Живость (хо): живость как высшее, обобщающее качество движений, проистекающее из всех других элементов Тайцзицюань.

«Живое» движение одинаково эффективно во всех ситуациях и при всех способах применения силы.

В традиции Синъицюань внутреннее состояние мастера описывается в так называемых "восьми принципах", гласящих:

"Когда сердце фиксировано, дух сосредоточен, а когда дух сосредоточен, сердце покойно. Когда сердце покойно, оно очищается, а когда оно чисто, в нем нет привязанности к вещам. Когда нет привязанности к вещам, ци начинает свободно обращаться в теле. Когда ци свободно обращается, пропадают мысленные образы, а когда пропадают мысленные образы, сознание проясняется. Тогда дух и ци свободно сообщаются друг с другом, и все сущее возвращается к своему корню".

Так мастер ушу постигает "исток жизни" в себе.

О чем сообщают эти правила занятий кулачным искусством?

Прежде всего и превыше всего — о живом, всеобъятном, непосредственно переживаемом единстве телесно-духовного опыта, о той цельности "сердечного сознания", на которую указывают традиционные принципы ушу: "собранность ци", "сосредоточенность духа", "сбережение единства воли" и т. д. Но речь идет именно о высшей, или предельной, цельности, которая превосходит логическую самотождественность, существует по самой предельности своего бытия, пребывает в непрестанных метаморфозах. Это сознание по природе своей «пустотное» в том смысле, что оно всегда "отсутствует в самом себе", ибо, как писал Сунь Лутан, "когда в сознании нет сознания, оно пустотно, а когда в теле нет тела, тело пустотно". Понятие пустотности указывает, также, что способ бытия просветленного или, лучше сказать бодрствующего, извечно пробуждающегося сознания есть само-опустошение, равнозначное самопреодолению, самовысвобождению духа.

В даосской традиции этот момент ускользания духа от всякой данности в себе именовался также «забытьем» (ван). Бодрствующий дух просветлен, поскольку, пребывая в пределе своего существования, он открыт предельной открытости бытия. Но по той же причине он и помрачен в своей просветленности, ибо пространство его бытия — мрак вездесущей предельности вещей. В старой литературе по ушу нет специального термина, обозначающего фундаментальное свойство дао-сознания. Для этого используются традиционные даосские понятия: «пустота», «забытье» или "перенос духа" (и шэнь).

Жизнь «дао-сознания» (дао синь) есть, таким образом, непрестанное про-из-растание, спонтанное расширение. Этот главнейший закон духовного бытия отображен в принципе расслабленности или освобожденности (фан сун) — одном из фундаментальных в практике ушу. Древние даосские авторы упоминают о состоянии "небесной освобожденности" человечества, когда люди "пашут землю — и кормятся, ткут — и одеваются, и каждый живет сам по себе". Другими словами, сфера освобожденности или, что то же самое, премудрого «забытья» совпадала с повседневной, почти неосознаваемой в своей будничности деятельностью людей. В практике ушу «расслабление» соответствует взаимной открытости, взаимопроникновению опыта духовного и телесного, «самопотери» глубины духовного прозрения в конкретности телесной интуиции. Ибо неисчерпаемое разнообразие чувственного восприятия имеет своим действительным прототипом первозданную полноту Хаоса: человек, напоминает Сунь Лутан, "в собственном сердце способен напрямую постичь Беспредельное".

Следовало бы подчеркнуть, что даосский идеал «расслабленности» подразумевал достижение внутреннего предела, встречу с некоей зеркальной поверхностью, лишь символически хранящей в себе неизмеримую глубину умудренного духа. Случайно ли, что в китайской медицине тело рассматривалось как совокупность точек (в сущности, пустот!) на плоскости, а геометрическим символом дао-бытия выступала сфера — единственная форма, позволяющая представить трехмерное пространство в двух измерениях? В традиции ушу, утверждающей полное совпадение практики духа и тела, мы встречаем и точный телесный аналог моменту духовного произрастания или жизни по своему пределу. Таковым можно считать требование своего рода внутреннего растяжения тела, подобного растягиванию нити, выделываемой шелковичным червем.

Энергетические каналы организма раскрываются (и, стало быть, "внутренняя работа" становится возможной) лишь в том случае, если позвоночный столб, голова и конечности как бы упираются в свои пределы. Жизненная сила наполняет тело мастера ушу, исходя из его центральной области, подобно тому, как горячий воздух раздувает воздушный шар. В Синъицюань есть понятие "три сердцевины" (сань синь), которое означает постоянно обостренное внимание к "трем кончикам" своего тела — темени, ладоням и ступням. Чувствование темени усиливает восходящие точки энергии, чувствование ступней стимулирует нисходящие токи, а чувствование упора в пальцах и ладонях рук способствует выбросу энергии в направлении перед собой.

Примечательно, что энергетизация "трех кончиков" тела необходима для того, чтобы ци возвращалось в сердце — духовный центр тела. Одним словом, через «сердцевины» конечностей, обозначающие пределы сферического пространства внутреннего человека, осуществляются разнонаправленные истечения мировой энергии. "Одно сердце владеет тремя сердцевинами, три сердцевины принадлежат одному сердцу", — гласит изречение мастеров Синъицюань.

Итак, цельность духовно-телесной жизни дао, воплощенная в циркуляции Единого ци и в действии Единого принципа, не является чистой сущностью, но раскрывается во взаимозависимости и взаимопроникновении полярных величин. Но это взаимодействие указывает и на некую сокровенную преемственность между различными, даже полярно противоположными моментами бытия. Одним из важнейших символов практики ушу является образ "непрерывно вьющейся нити" или "бусин ожерелья, нанизанных на единую нить". Другими словами, практика ушу представляет собой как бы ритмически орагнизованную последовательность жизненных моментов, где, как в музыке, различные паузы, акценты, обертоны и вариации образуют неосязаемое, подлинно символическое тело музыкальной темы.

По словам старых учителей Тайцзицюань, выполняя фигуры нормативного комплекса, следует уподобиться "великой реке, неостановимо и нескончаемо несущей свои воды", и исполнить весь комплекс "на одном дыхании".

В традции тайцзицюань мы находим, пожалуй, и наиболее полное описание того взаимодействия полярных сил, которое составляет саму, ткань символического тела дао. Так, двигаться в Тайцзицюань следует таким образом, чтобы в каждый момент времени существовало четкое разделение «наполненной» (т. е находящейся под весом) и «пустой» ног. Надлежит избегать "двойного веса", т. е. равномерного распределения веса на обе ноги, ибо это лишает человека подвижности и ведет к застою ци в организме. Необходимо, впрочем, блюсти центрированность и динамичное равновесие всех частей тела, добиваться слитности верха и низа: "верх и низ друг за другом следуют"; "верх и низ — одна нить", — гласят наставления мастеров Тайцзицюань.

Другой важный аспект ритма Великого Предела составляет чередование моментов «открытия» (кай) и «закрытия», «собирания» (хэ). Во «внутренних» школах открытие, подобно натягиванию лука, соответствует "накоплению силы", а закрытие подобно "отпусканию лука" и знаменует "испускание силы". Различаются также измерения жизненного ритма, задаваемые моментами поднятия и опускания, поворотов направо и налево, движения вперед и назад. Более того, в соответствии с законом гармонической цельности дао, полярные импульсы жизни друг друга обуславливают или, как говорили в Китае, "совместно рождаются". А потому, как сказано в каноне Тайцзицюань, "умей, опускаясь вниз, подниматься вверх, выступая вперед, отступать назад, скручиваясь влево, скручиваться вправо".

Очень важное правило китайского ушу, отличающее его от техники рукопашного боя в соседних странах, заключается во внутренней уравновешенности и в конечном счете полноте каждого движения. Подлинное применение "внутренней силы" тела возможно только при условии разнонаправленного ее действия, воспроизводящего круговорот дао.

Еще один аспект ритма дао-бытия — это чередование твердости и мягкости, ибо истинное расслабление приходит лишь после моментов напряжения и наоборот. Наставления мастеров Тайцзицюань гласят:

"Только достигнув предельной мягкости, можно достичь предельной жесткости".

"Снаружи предстаешь мягким, внутри прячешь твердость. Лишь постоянно стараясь быть мягким снаружи, обретешь твердость внутри".

"Движения в Тайцзицюань — все равно что игла, спрятанная в вате".

В практике Тайцзицюань особенное значение имеет момент, когда движение как бы претерпевает метаморфозу в согласии с внутренним ритмом бодрствующего духа и меняет свое направление. Такие моменты в традиции Тайцзицюань получили название «чжэде», что означает «излом», «свертывание». Они соответствуют предельному покою и расслабленности и наступают сразу после применения силы. Именно в такие паузы, как бы обнажающие глубину спиралевидного движения Великого Предела, происходит спонтанное рождение ци. Ибо, как отмечается уже в древних даосских трактатах, "только в пустоте собирается дао", а благодаря практикуемой в ушу растяжке энергетических каналов ци организма, согласно наставлениям старых мастеров, может "вскипать привольно" или "подниматься, подобно клубящимся облакам".

Как можно видеть, в практике "внутренних школ" ушу движение обладает особым внутренним измерением, внутренним образом, которые творятся со-присутствием разнонаправленных тенденций «раскрытия» и «закрытия», «поднятия» и опускания", "выхода вовне" и "погружения вовнутрь", причем «погружение», «опускание», "движение вспять" соответствуют «прежденебесному» началу, покою, силе инь и действию самосокрытия, а «поднятие», «проявление», "поступательное движение" — началу «посленебесному», деянию и силе.

Другими словами, действие в практике ушу всегда сопрягается с противодействием, движением «попятным» (вниз и вовнутрь). Импульс удара распространяется одновременно в противоположные стороны — таков один из главнейших законов китайского ушу. Как следствие, всякое движение в практике ушу совершается по дуге, окружности, спирали и в конечном счете — по сфере, в которой сходятся и образуют гармоническое единство разнонаправленные линейные движения. Сфера — универсальный внутренний образ символического действия (не-действия) в традиции ушу, символ гармонической полноты и в то же время самовосполнения, совершенствования, творческой метаморфозы.

Различаются две взаимообратимые разновидности этой сферы как прообраза круговорота Великого Пути: большая, или внешняя, очерчиваемая пределами досягаемости рук и ног, и сфера малая, или внутренняя, соответствующая вращению тела вокруг своей оси или, точнее, вращению Киноварного Поля. Большая сфера имеет физические параметры, малая же сфера — реальность всецело духовная, опознаваемая внутренним опытом. Постижение большой сферы приуготовляет открытие малой. Одно из правил ушу гласит: "сначала тренируй раскрытие, затем постигай свертывание".

В соответствии с принципами Великого Предела внешняя и внутренняя сферы выступают как бы зеркальными образами друг для друга, причем внутреннее движение как бы предвосхищает, приуготовляет движение внешнее. Принцип зеркальности легко угадывается и в характерных для практики ушу со-присутствии, со-бытийности разнонаправленных движений, что проявляется особенно наглядно в комплексах Тайцзицюань. В любом случае практика ушу преполагает скручивание всего тела, которое создает определенное внутреннее борение и гармонию, равнозначное энергетически заряженной «пустоте» — пустоте, вовлекающей в грандиозный вселенский вихрь Великого Пути. Вот это скручивание, захватывающее без остатка все тело, и выявляет присутствие в нас "единой нити" космического ци, двигающегося по своим особым, имеющим форму спирали, силовым линиям.

Сказанное выше подводит к пониманию той особенности "внутренней работы", — едва ли не самой примечательной в ушу — которая отобразилась в понятии цзин. Собственно, умение владеть силой-цзин своего тела и составляло секрет поразительного мастерства старых учителей ушу в Китае. Слово цзин не имеет даже приблизительных эквивалентов в европейских языках, где различаются только физическая сила (по-китайски — ли) и те или иные виды духовного воздействия, Между тем понятие цзин имеет и физический, и духовный аспект. Для начала будет полезно обратиться к его семантике. Знак «цзин» встречается, к примеру, в словосочетаниях "сильный ветер" или "тугой лук", т. е. указывает на качество упругости, а сила, сопряженная с упругостью, натяжением, скручиванием и т. п., проистекают из структуры в целом, самого качества данного состояния, и установить местонахождение ее источника, ввести ее в цепь механических причин и следствий крайне затруднительно, если вообще возможно.

Аналогичным образом, для мастеров "внутренних школ" ушу сила-цзин порождается организмом как единым целым, помимо усилия каких-либо отдельных его частей. Поэтому такая сила и является, согласно китайским канонам, результатом «расслабления» и «самоопустошения», практикуемых мастером ушу.

Наставники «внутренних» школ крайне редко и немногословно сообщают о природе силы-цзин и способах ее применения. Объясняется это не столько обычной скрытностью китайских учителей, их нежеланием дать в руки непосвященным самое грозное оружие рукопашного боя, сколько невозможностью досконально разъяснить технику использования силы-цзин словами; ибо работа с цзин есть реальность внутренняя, и ее секреты, как считается, учитель передает ученику непосредствено "от сердца к сердцу". Недаром старинная поговорка гласит: "кулачное искусство не сходит с руки".

В китайских текстах обычно говорится о "внутренней силе" (нэй цзин) или "подлинной силе" (чжэнь цзин), по аналогии с "подлинным (внутренним) образом", "подлинной традицией", "подлинным ци" и прочими понятиями, выражающими идею символической глубины форм. Поскольку сила-цзин укоренена во внутренней энергии организма, действие ее не зависит от каких-либо внешних атрибутов — например, развитой мускулатуры. Мастера «внутренних» школ ушу не отличаются атлетическим телосложением, да и не нуждаются в нем, ведь техника применения внутренней силы принципиально отличается от техники спортивных видов рукопашного боя, основанных на использовании физической силы.

Некоторые китайские авторы делают попытки разграничить внутреннюю и внешнюю силу, хотя, надо признать, указать вполне объективные критерии такого различения весьма затруднительно.

Отметим наиболее существенные различия:

1. Физическая сила локализована в определенной части тела, а внутренняя сила имеет своим источником целостную телесную конфигурацию. Бусяошэн, говоря о различии ли и цзин, пишет: "То, что ограничивается мышцами плеч и спины, — это сила-ли, а то, что распространяется во все четыре конечности — это сила-цзин". Как считается, внутренняя сила движется по спиралевидным энергетическим каналам одновременно в «поступательном» и «попятном» направлениях, так что ее применение требует безупречной цельности духовно-телесного опыта — прообраза всеобъемлющей целостности Единого ци. Согласно канону Тайцзицюань, импульс внутренней силы распространяется от правой пятки к пальцам левой руки и от левой пятки к пальцам правой руки, а область поясницы выступает в роли своеобразного «распорядителя» токов этой сил (рис. 12). Классический текст в традиции Тайцзицюань гласит, что сила-цзин "движется, подобно вьющейся нити", и что она имеет корень в стопах, раскрывается в бедрах, имеет государя в пояснице и проявляется в пальцах". Упомянутые выше правила, регулирующие положение тела, имеют целью обеспечить свободную циркуляцию внутренней силы в теле.

2. Физическая сила опирается на внешнее, «защитное» ци, зависит от мышц и костей, и применение ее требует усилия, натуги.

Внутренняя сила исходит из «питающего» ци, основывается, главным образом, на сухожилиях, и применение ее требует как раз отказа от всякого усилия и натуги. Если мышцы работают на сжатие, то сухожилия, напротив, работают на растяжение, и их сила наиболее велика в местах сочленений, т. е. в тех самых «пустотах» физического тела, которым китайская наука о человеке придавала наибольшее значение. В таком случае человеческое тело становится как бы пустотной средой для распространения внутренней силы, которая носит взрывной характер и действует непосредственно изнутри, тогда как физическая сила действует извне и неизбежно опосредованно.

3. Действие физической силы подчиняется субъективной воле и является, по существу, произвольным и случайным. Действие внутренней силы подчинено всеобщим законам циркуляции энергии в мире и всегда адекватно обстановке. В нем воплощается органическая, живая связь человека с окружающим миром. Кроме того, старые мастера называют физическую силу «косной» и «тупой», имея в виду, что применение ее может длиться неопределенно долго, но воздействие ее остается внешним и поверхностным. Напротив, действие внутренней силы, подобно уколу иглы, носит мгновенный характер и проникает в глубину. Оно происходит в строго определенный момент времени и в определенной точке пространства. Существовало даже выражение: "сила на один дюйм" (и цунь цзин), указывавшее на кратковременность действия силы-цзин. При этом удар с применением внутренней силы поражает не столько поверхность тела, сколько его внутренние органы.

4. Физическая сила исчерпывает себя в применении, ее действие в определенный момент времени просто обрывается. Действие же внутренней силы, которое свиду носит характер пульсации, проистекает из глубинного ритма самой жизни, и его отдельные моменты сохраняют внутреннюю преемственность. Оттого же цзин, будучи «мягкой» снаружи, обладает качеством внутренней твердости. Действие внутренней силы, согласно старинной сентенции, "подобно стократно закаленной стали".

Очевидно, что все отмеченные различия между физической и внутренней силой в том или иной степени условны и должны подтверждаться личным опытом. Нет ясности и в вопросе об особенностях применения силы-цзин во «внутренних» и «внешних» школах ушу. Некоторые мастера «внутренних» школ полагают, что в технике «внешних» школ сила-цзин вообще не используется. Другие считают, что во «внешних» школах используется только локальное цзин.

Заслуживает внимания мнение Ван Бэйшэна, известного мастера Тайцзицюань в стиле У, который указывает, что во внутренних школах цзин накапливается в моменты растяжения и испускается в моменты сжатия в соответствии с принципом: "силу накапливай, словно натягиваешь лук, силу испускай, словно спускаешь тетиву". Во «внешних» же школах, напротив, сила испускается в момент растяжения, а накапливается при сжатии. В любом случае фазы "накопления цзин" (сюй цзин) и "испускания цзин" (фа цзин) являются необходимыми моментами работы с внутренней силой.

Во «внутренних» школах ушу существовала весьма подробная классификация видов цзин. Прежде всего, различались янское, или наступательное, цзин, и иньское, или защитное, цзин, а также цзин «твердое» и «мягкое». Каждая из этих категорий включала в себя большое число конкретных способов применения внутренней силы. Выше уже упоминались восемь основных видов цзин в Тайцзицюань, соотносившихся с восемью триграммами "Книги Перемен". Всего же в традиции Тайцзицюань различалось до двадцати пяти видов силы-цзин.

Традиционное обучение в школах Тайцзицюань, по существу, сводилось к усвоению учениками нормативных форм применения внутренней силы.

Среди них мы встречаем "силу прилипания" и "силу вовлечения", "силу раскрытия" и "силу растяжения", "силу сжатия" и т. д. Но все способы применения внутренней силы основывались на общих принципах: "покоем контролировать движение", "мягкостью одолевать твердость", "следуя (за противником), избегать урона". Мастер «внутренней» школы умел «перенять» силу противника и превратить ее в свою собственную силу.

Искусство схватки было в конечном счете искусством "превращения внутренней силы" (хуа цзин).

В лексиконе мастеров «внутренних» школ термин цзин часто обозначает не только силу, но и особую чувствительность, даруемую действием "одухотворенного ци". Это чувствование "семян вещей" нередко проявляло себя как способность уловить импульс силы в партнере еще до внешнего его прояления. Такое возможно потому, что умение применять внутреннюю силу предполагает способность чутко вслушиваться духовным слухом в затаенный ритм жизни, а сама сила-цзин распространяется в упругой, вязкой среди Единого ци мироздания. Отсюда и необыкновенный поражающий эффект внутренней силы, сопоставимый с убойной силой взрыва в воде.

В традиции Тайцзицюань различаются два вида цзин как чувствительности. Одно из них именуется "цзин восприятия" (тин цзин): такова чувствительность, относящаяся к деятельности органов чувственного восприятия. Другая разновидность "духовной чувствительности" именуется "цзин понимания" (дун цзин), и обозначает она способность предвосхищать и упреждать действия противника, иными словами — воспринимать самое «семя» движения, как о том говорится в старинной формуле мастеров ушу: "Он не двигается — я не двигаюсь. Он двигается — я двигаюсь прежде него". Иллюстрацией такой обостренной чувствительности могут служить приведенные в первой главе истории о "чуткой дреме" основоположника школы Багуачжан Дун Хайчуаня.

Таким образом, практика «внутренних» школ ушу есть не что иное, как путь самовысвобождения духа, и цель ее состоит в восстановлении полнокровной, даже безотчетно-доверительной сообщительности с миром, в которой реализуется "цельность природы", "полнота жизненных свойств" всего живого. Главными свойствами этой "полноты жизни" — реальности символической, извечно самоотсутствующей — являются расслабление и покой, способность "предоставить всему быть тем, что оно есть". Не случайно во всех трех классических школах ушу «внутреннего» направления тремя главными пороками в занятиях ушу признаются, во-первых, «волнение», во-вторых, "стесненность в движениях" и, в-третьих, "напряжение в плечах и животе".

Сунь Лутан разъясняет эти указания в следующих словах:

"У того, кто взволнован, ци будет скапливаться в груди, и среди органов тела наступит разлад. У того, кто стеснен в движениях, кровь не будет свободно обращаться в организме, энергетические каналы окажутся закупоренными, и там, где возникнут скопления ци, зародится болезнь. У того, кто не может снять напряжение в плечах и животе, ци, поднимающееся вверх, не возвратится в Киноварное Поле, в ногах не будет опоры, в организме не будет гармонии, так что все движения ученика окажутся не к месту и не ко времени…"

Традиционно важную роль в китайских школах духовной саморегуляции играло дыхание. Даосскими и буддийскими подвижниками было разработано множество дыхательных методик, порой весьма сложных и почти недоступных неподготовленным людям. В ушу применяются, главным образом, простейшие и наиболее распространенные приемы этих методик. Во время занятий ушу следует добиваться того, чтобы дыхание было ровным, медленным, глубоким и превыше всего — естественным и незаметным (ибо тот, кто громко дышит, выдает противнику свое внутреннее состояние). Дышать следует через нос, и лишь в отдельных случаях разрешается частично выдыхать воздух через рот.

Большое значение придавалось дыханию диафрагмой, благодаря которому вдыхаемый воздух проникает в живот, достигая области Киноварного Поля. Диафрагментальное дыхание способствует собиранию ци в Киноварном Поле. Обычно вдохом и выдохом разделяется пауза, помогающая умственной концентрации, а выдох должен быть более легким и растянутым, чем вдох. Различаются два способа диафрагментального дыхания: «поступательный» и более утонченный «обратный». В первом случае живот на вдохе раздувается, во втором — втягивается, что стимулирует гармонизацию верха и низа в теле.

Во «внутренних» школах ушу, а также в "южном кулаке" и многих других «внешних» школах принято дышать «обратным» способом. При этом растяжение обычно соответствует выдоху, а сжатие — вдоху.

Среди даосов существовали и другие специальные формы дыхания, в частности, "утробное дыхание" (тай си) или "сердечное дыхание" (синь си), когда деятельность органов дыхания как бы приостанавливалась и человек начинал дышать животом или даже в буквальном смысле следовал словам древних даосов, утверждавших, что у настоящих мудрецов "дыхание идет из пяток". В любом случае дыхание мастерна ушу должно быть глубоким и сокровенным — как сама "полнота жизненных свойств", а внимание не должно быть целиком приковано к дыханию, ибо в противном случае человек может стать "рабом дыхания".

Мастер Синъицюань Го Юньшэн учил трем способам дыхания, соответствовавшим трем стадиям продвижения в "кулачном искусстве".

Первая стадия: "язык касается верхнего неба, рот как будто открыт, но не открыт, дыхание естественное, не следует сосредотачивать на нем внимание; таков способ гармонизации дыхания, соответствующий стадии "превращения семени в ци".

Вторая стадия: "внимание сосредоточено на внутреннем дыхании в Киноварном Поле. Этот способ именуется "утробное дыхание" и соответствует превращению ци в шэнь".

Третий способ: в отличие от первого, или «внешнего», метода дыхания и второго, или «внутреннего», метода, на этой стадии дыхание, "хотя и есть, но как бы отсутствует, о нем не забывают, но и не помнят, и это есть сокровенное действие превращений духа. В сердце все пустотно-неосязаемо, нет ничего наличествующего, но и нет ничего отсутствующего, ни звука, ни запаха: таков путь возвращения в пустоту".

Важным аспектом дyховной самоpегyляции мастеpа yшy было пpиведение к согласию pазличных эмоциональных состояний. По тpадиции китайцы pазличали семь эмоций: pадость (котоpая соответствовала сpеди внyтpенних оpганов сеpдцy, а сpеди стоpон света — югy), гнев (восток, печень), задyмчивость (центp, селезенка), печаль (запад, легкие) стpах (севеp, почки), а также гоpе (желyдок) и тpевога (сеpдце). Чpезмеpное yсиление отдельных эмоций могло повлечь за собой pазного pода заболевания. Считалось, что pадость ведет к «pазмягчению» ци оpганизма, и оно теpяет качество пpеемственности;

— гнев вызывает «поднятие» ци, и это чpевато pасстpойством пищеваpения;

— гоpе и чpезмеpная задyмчивость ведyт к скоплению и застою ци, что пагyбно сказывается на pаботе селезенки и желyдка; скоpбь поpождает «yгнетенность» ци, что наpyшает дыхание;

— стpах вызывает «опyскание» ци и, как следствие, непpоизвольное отпpавление естественных надобностей;

— тpевога ведет к «смятенности» ци, котоpая поpождает и смyтy дyха.

Занимающийся кyлачным искyсством не должен быть подвеpжен ни одномy из семи эмоциональных состояний. Это, однако, не означает, что его жизненным идеалом становится бесчyвственность. Мyдpый, согласно даосской тpадиции, живет одним глyбинным и гаpмоничным Чyвством, в котоpом воплощено высшее дyховное pавновесие и бездонный покой самосознающего сеpдца. Мистеp Чэнь Синь в своем классическом тpyде по теоpии Тайцзицюань отмечает:

"В жизни Hебесной пpyжины в самом пpеделе ее таится чyвство, и если занимающийся yшy бyдет подобен деpевянномy истyканy, лишенномy чyвств, то это никyда не годится… Глаз pадyется томy, что видит, сеpдце тянется к yчению — как же в кyлачном искyсстве обойтись без чyвства?"

Hаpядy с "гаpмонизацией тела" и "гаpмонизацией дыхания" тpетьим и, пожалyй, важнейшим аспектом пpактики yшy — и всей тpадиции даосского совеpшенствования — была "гаpмонизация сеpдца" (тяо синь), т. е. pазличные фоpмы самоpегyляции сознания. В тpадиции "внyтpенних школ" yшy емy пpидавалось особенное значение, посколькy деятельность «сеpдца» и yкоpененной в нем воли соотносилась с внyтpенним, «пpежденебесным» и «подлинным» началом в пpактике yшy.

"Сеpдце ведет ци", "сначала воля, потом кyлак", — гласят классические фоpмyлы «внyтpенних» школ. И если внешние движения, согласно пpинципам yшy, опpеделялись внyтpенними «вpащениями» (инь, цюй) энеpгетических каналов тела, то yпpавление энеpгией оpганизма было возможным благодаpя yсилию бодpствyющего и даже, точнее, непpеpывно пpобyждающегося дyха. Рассмотpим основные понятия, относящиеся к собственно "внyтpенней pаботе" мастеpа yшy.

Одной из центpальных мест в системе "внyтpенней пpактики" yшy занимала yже известная нам категоpия жизненной силы, или жизненной энеpгии ци. В китайской наyке теpмин ци yпотpеблялся в двyх основных значениях. В шиpоком смысле он обозначал yнивеpсальнyю сyбстанцию, «основy» всего сyшего, имеющyю как матеpиальный, так и дyховный аспект. "Ци — это коpень и основа человека", "человек пpебывает в ци, ци пpебывает в человеке", — гласят дpевние фоpмyлы, хаpактеpизyющие бытие этого Единого ци миpоздания.

Мастеp Синъицюань Лин Шаньцин начинает свою книгy с pазговоpа именно о Едином ци:

"Великий пpедел в основе своей хаотически-смyтен, в нем нет фоpмы, нет стpемлений, а пpебывает в нем лишь Единое ци, и это ци pастекается по всей вселенной, нет места, кyда бы оно не достигало, и от него пpоисходят pостки жизни; а потомy оно зовется: "пpежденебесное подлинное единое ци… Хотя кyлачное искyсство имеет тысячи пpоявлений, и его сокpовенная пpавда выpажается сотнями способов, оно есть только тpениpовка ци и не более того".

По словам Сyнь Лyтана, пестовать свое изначальное или «подлинное» ци — все pавно что поливать коpни деpева, благодаpя чемy его кpона — т. е. внешняя техника — pасцветет сама собой. Занятие yшy — вовсе не изyчение пpиемов pyкопашного боя: томy, кто владеет своим ци, секpеты кyлачного искyсства откpоются сами.

В дpyгом, более yзком, смысле ци обозначает жизненные свойства оpганов или даже фyнкциональных систем оpганизма, так что китайские медики вели pечь о "ци печени" или "ци сеpдца", "кpовяном ци" и т. д. В данном слyчае ци выстyпает как своего pода "энеpгетическая конфигypация" (теpмин немецкого исследователя М. Поpкеpта) и имеет пpикладное значение.

Подобно всем дpyгим аспектам символической pеальности дао, ци имеет «внyтpеннее» и «внешнее» измеpения и, кpоме того, несет в себе качество конкpетности. Однако в тpадиции yшy "взpащивание ци" слyжило общим наименованием собственно внyтpенней пpактики, котоpая относилась к «бесфоpменной» глyбине внyтpеннего опыта и пpотивопоставлялась тpениpовке физической силы со всеми ее внешними фоpмами. Внyтpенняя сила-цзин, пpименяемая в yшy, pасценивалась, помимо пpочего, как смешение ци и физической силы.

В каждой школе yшy сyществовала своя система "pаботы с ци" (ци гyн), котоpyю yчителя, как пpавило, деpжали в секpете и пеpедавали лишь немногим избpанным yченикам после того, как те в совеpшенстве yсвоили внешнюю техникy. Способность yпpавлять циpкyляцией ци в своем теле и, в частности, напpавлять ци в точкy yдаpа сообщала внyтpеннюю наполненность физическим движениям мастеpа yшy, делала его кyлачное искyсство, как говоpили в Китае, «подлинным» — подлинно живым и эффективным. Сyщность внyтpенней, дyховной техники была и в самом деле пpямо пpотивоположна пpиpоде техники внешней, физической. Она тpебовала отказа от всякого yсилия, и yмственного напpяжения, полного pасслабления, дyшевного покоя и легкости. Именно "pабота с ци" позволяла достичь неизменного идеала хpанителей тpадиции yшy — "кyлачного искyсства без пpименения кyлака".

Стаpые мастеpа, описывая вольный и незыблемый покой того, кто "обpел свое ци", сpавнивают его состояние с "плаванием легкой лодки по волнам безбpежного моpя" или с "испyгом, пеpежитом во сне и внезапным пpобyждением в миг осознания дао". Эти метафоpы, поистине, не нyждатся в комментаpиях: бывают слyчаи когда поэтические обpазы точнее логических фоpмyл. Hо они подсказывают нам, что откpытие действия ци pезко pасшиpяет наше воспpиятие pеальности; что оно неожиданно откpывает нам безднy твоpческих метамоpфоз одyхотвоpенной жизни. Ибо пpиpода жизни, и в особенности жизни, освещенной высшим сознанием, есть непpестанное самопpеоделение.

Пpи всех pазличиях отдельных методик "pаботы с ци", пpинятых в отдельных школах, все эти методики основываются на общих схемах циpкyляции жизненной энеpгии в теле. Hа пеpвых поpах yченики обычно постигают так называемый "малый кpyговоpот небес" (сяо чжоy тянь).

Движение ци в этой схеме осyществляется от точки «хyэйинь» (в пpомежности) ввеpх по позвоночномy каналy чеpез точки «вэйлюй» (y копчика), «цзецзи» (междy лопаток) и «юйчжэнь» (y основания чеpепа в затылке) к точке «байхyэй» (y темени) и далее вниз чеpез лоб, pот, шею и гpyдь в области нижнего Киноваpного Поля, после чего начинается следyющий цикл обpащения ци.

В pасшиpенной схеме циpкyляции ци, именyемой "большим кpyговоpотом Hебес" (да чжоy тянь), «малый» кpyговоpот ци дополняется обpащением ци в конечностях: от нижнего Киноваpного Поля ци опyскается к точке «юнцюань» (в сеpедине стyпни), затем двyмя каналами поднимается к плечам, оттyда pастекается в pyки, достигая точки «лаогyн» (в центpе ладоней), после чего по внyтpенней (иньской) стоpоне pyк поднимается к шее и, пpойдя чеpез темя, опyскается в область Киноваpного Поля.

Внyтpеннее сосpедоточение на кpyговоpоте ци в положении стоя (обычно такая медитация называется столбовым стоянием — чжаньчжyан), pеже сидя или лежа, считается составной и даже важнейшей частью пpактики «внyтpенних» школ yшy. Во многих школах ей пpинято отводить столько же пpемени, сколько yделяется физическим yпpажнениям. Даже новичок, способен ощyтить в себе действие ци, но тpебyется многие годы долгих и yпоpных занятий, чтобы наyчиться этим действием yпpавлять.

Как явствyет из сказанного, yмение напpавлять движение ци пpедполагает пpисyтствие подлинно живого, слитого с жизненным опытом сознания. В китайской тpадиции сознание обозначалось словом «сеpдце», что yказывает на пpисyтствие в китайском понятии сознания pеального пеpеживания. Стаpые мастеpа yшy всегда подчеpкивали, что "сеpдце — господин человека", и что мастеpство в кyлачном искyсстве достyпно лишь томy, y кого "сеpдце ведет кyлак". Hо "сеpдечное сознание" в китайской тpадиции — pеальность тоже символическая. Оно есть само изменчивое Пpисyтствие, столь же вездyщее, сколь и yскользающее.

Как писал в XVII в. yченый Хyн Цзычэн, "сознание не есть то, чем оно является; что же в нем сознавать?" Сознание-сеpдце воплощает океаническyю безднy бытия, само себя теpяет в ней — и тем самым наполняет собою жизнь. Сеpдце, говоpили в Китае, "объемлет Hебо и Землю", а пpавда дpевних мyдpецов "пеpедается от сеpдца к сеpдцy", в довеpительном безмолвии жеста. Сеpдечное сознание непpеpывно пеpеpастает самое себя: "сознание — как поpох", — говоpил в сеpедине XIX в. мастеp Тайцзицюань Чэнь Чансин. Hо в этой взpывчатой пpиpоде сознания, в этой способности сознания yскользать от себя, «забывать» себя кpоется залог высшего покоя и безмятежности дyха. "Сеpдце должно быть безмятежным, — говоpит Лин Шаньцин. — Это означает, что во вpемя занятий в нем не должно быть беспокойства и тоpопливости. Когда в сеpдце беспокойство, дyх подавлен. Когда в сеpдце тоpопливость, дyх pазбpосан".

Чэнь Синь, в своем тpактате о Тайцзицюань pазъясняет значение сознания-сеpдца в следyющих словах:

"Междy Hебом и Землей человек — дyша всех вещей, а сеpдце — Дyша пяти внyтpенних оpганов и сотни костей. Посемy сеpдце — господин тела. Стоит в сеpдце заpодиться движению, как все оpганы и кости тотчас повинyются". Человек, пpодолжает далее Чэнь Синь, должен "yпоpядочивать движения сеpдца", дабы "дyх был внyтpи сосpедоточен".

Сознание-сеpдце — сpедоточие yглyбленной, внyтpенней жизни — и слыло в Китае оpганом "внyтpеннего созеpцания", котоpое не зависит от «внешнего» воспpиятия оpганов чyвств, но дает непосpедственное знание пpиpоды вещей, обладает особой свеpхчyвствительностью, yкоpененной во всеединстве ци. Возвышенная «безмятежность» китайского yчителя достигалась стpогой и последовательной закалкой дyха.

С понятием сознания-сеpдца тесно связано понятие «воли» (и).

Согласно классическомy опpеделению, волей зовется то, что "пpоистекает из движений сеpдца", и эта воля есть "матеpь всех пpиемов кyлачного искyсства". Как и дpyгие измеpения пpактики yшy, воля сyществовала в двyх качествах:

— "внешняя воля", пpедставленная в физических движениях, и "внyтpенняя воля", относящаяся к самоскpывающейся глyбине «пpежденебесного» бытия. В этом последнем качестве «воля» пpевосходила данность сознания и выстyпала, по сyти, yсловием, или возможностью, всякого сyбъективного опыта, хотя она и не сyществовала вне психической жизни как таковой. В сyщности,

— "внyтpенняя воля" совпадала с «естественностью» дао — отпpавной и одновpеменно конечной точкой само-сознающего бытия.

Чэнь Синь yподобляет действие сеpдца пpоцессy письма: "пишyщий имеет yстpемление писать знаки, и это yстpемление пpостyпает в написанном им; воля исходит из сеpдца, и пеpедается pyкой". Поэтомy, заключает Чэнь Синь, внешний обpаз пpактики дао достовеpно пеpедает ее внyтpеннюю сyть:

"Если движения сеpдца пpавильны, то и фоpмы, твоpимые pyкой, пpавильны. А если движения сеpдца невеpны, то и фоpмы, твоpимые pyкой, тоже невеpны. Если в человеке сеpдце пpебывает в pавновесии, а ци покойно, то и движения его тела сами собой бyдyт точны и пpавильны…"

Сpавнение кyлачного искyсства с искyсством каллигpафа отнюдь не казалось натянyтым совpеменникам Чэнь Синя. И то, и дpyгое имело для них общyю методологическyю основy — законы действия жизненной энеpгии, в свете котоpых всякая фоpма деятельности оказывалась свидетельством личностного совеpшенствования человека. Хотя Чэнь Синь писал о тpадиции Тайцзицюань, его сyждения читаются как своеобpазный комментаpий к названию дpyгой классической «внyтpенней» школы yшy — синъицюань, что значит бyквально "кyлак фоpмы воли". Мы можем также сказать, что внешний обpаз пpактики yшy есть вполне достовеpное свидетельство "подлинной воли". Мы можем также сказать, что внешний обpаз пpактики yшy есть вполне достовеpное свидетельство "подлинной воли" в том смысле, в каком пpодyкты твоpчества не сопадают с исходным замыслом хyдожника, и хyдожник пpеодолевает себя в акте твоpения.

В некотоpых стаpых книгах по тайзицюань сообщается, что воля выходит из сеpдца по спиpали, в соответствии с пpинципом "скpyчивающейся нити", опpеделяющим движение "одyхотвоpенного ци" (pис. 13).

В тpадиции «внyтpенних» школ yшy бытовало понятие "подлинной воли" (чжэнь и), котоpая опpеделялась как "воля без воли". Смысл этого на пеpвый взгляд обескypаживающего опpеделения станет более ясным для нас, если yчесть yстpемление к собиpанию и самовосполнению дyшевной жизни, возвещающее о высшей "полноте жизненных свойств" (коим являлось в китайской тpадиции дэ), несводима к частностям внyтpеннего опыта и потомy как бы «отсyтствyет» в каждом отдельном "движении сеpдца" в любом акте индивидyального сознания.

"Подлинная воля" подобна внyтpеннеемy обpазy мyзыки, создаваемомy ею yскользающемy «настpоению», котоpое внyшает идею пpеемственности и цельности дyховной жизни столь же интимно-внятных слyшателю, сколь и неyловимых для абстpактных понятий.

"Движения кончаются, а воля не кончается", — говоpили стаpые yчителя yшy, имея в видy, что пpобyдившееся "сеpдечное сознание" безотчетно и безмолвно пpиемлет вечнотекyчесть живой жизни.

Итак, "подлинная воля" относится к данности психики и сознания так же, как чистое зеpкало — к отpажаемым им пpедметам или динамизм вообpажения к чеpеде спонтанно являющихся нам обpазов: она несводима к пpедметномy содеpжанию наших yстpемлений, но и не сyществyет вне них. Она yстанавливает пpедел всякого опыта. Поэтомy именно "в свете воли" выявляются типовые, или стильные, фоpмы вещей, из котоpых складывается канон китайской тpадиции, в том числе тpадиции yшy. Идея "подлинной воли" делает воистинy осмысленной и опpавданной pаботy вообpажения, позволяющей нам yсваивать самое качество энеpгии того или иного движения, той или иной бытийственной метамоpфозы.

Умение "вообpазить себе" некое состояние — очень важная часть пpактики yшy. Достаточно вспомнить многочисленные "звеpиные стили", составляющие основy многих школ yшy. К числy наиболее попyляpных "звеpиных качеств" котоpые следовало постигать yчащемyся в школах yшy, относятся, напpимеp, "шаг кошки", "стpемительность лошади", "обезьянья сметливость", "оpлиный глаз", "змеиная извоpотливость" и т. п. Впpочем, обpазцом вполне могли слyжить и пpиpодные стихии:

"Имея фоpмy, бyдь подобен текyчим водам.

Hе имея фоpмы, бyдь как воздyх.

Одyхотвоpено движение — словно гоpа летит.

Hе пpеpывается сила — словно pека течет"

(из заветов школы Дачэнцюань).

Разyмеется, "подлинная воля" pелизyет себя в бесконечном pазнообpазии, чистой текyчести Хаоса: "воля — как колеблющееся пламя свечи", — говоpили мастеpа Багyачжан. Благодаpя воле сеpдце находит себя в «дpyгом», и тpадиция сама собой, по внyтpеннемy законy своего сyществования есть "то, что пеpедается от сеpдца к сеpдцy".

Hельзя не yпомянyть о двyх дpyгих фактоpах дyховной пpактики, с дpевности пpизнаваемых китайской тpадицией. Один из них — так называемое «семя» (цзин), каковым считалось, по тpадиции, "то, от чего пpоисходит жизнь". Понятие цзин обозначало некyю квинтэссенцию биологической основы жизненных метамоpфоз, не лишенной, однако, дyховного начала. В мyжчинах семя ассоцииpовалось с семенной жидкостью. Различалось семя, yнаследованное от pодителей, или «пpежденебесное», и семя «посленебесное», выpабатываемое посpедством дыхания и обмена веществ.

Еще одно понятие из области "внyтpенней pаботы" — собственно «дyх» (шэнь), обозначавший оpганизyющyю, созидательнyю силy жизни.

Дyх в данном слyчае не пpотивопоставлялся телесномy началy, а тpактовался как "yтонченное ци" (так опpеделяется дyховность yже в "Каноне Внyтpеннего"). Подобно «семени» жизни, дyховность человека, согласно китайским пpедставлениям, пеpедастся по наследствy и может быть pазвита или yлyчшена благодаpя личностномy совеpшенствованию.

В человеке она пpоявляется в глазах, точнее — в блеске глаз.

Каковы же основные стyпени внyтpеннего совеpшенства, — т. е. гyнфy — pазличаемые китайскими yчителями? Таковых в даосской тpадиции имелось тpи: "тpениpовка семени и его пpевpащение в ци", "тpениpовка ци и его пpевpащение в дyх", "пpеобpажение дyха и возвpащение в пyстотy". Рассмотpим подpобнее каждyю из этих стадий.

В даосской литеpатypе пеpвый этап совеpшенствования — "тpениpовка семени" — pазделяется на шесть стyпеней:

1. "Тpениpовка себя" — подготовительная фаза, знаменyющая "погpyжение в покой" и включающая в себя пpостейшие yпpажнения на pасслабление.

2. "Гаpмонизация элексиpа" — начальный этап внyтpенней самоpегyляции, в том числе yглyбление и гаpмонизация дыхания.

3. "Поpождение элексиpа": момент спонтанного pождения ци в нижнем Киноваpном Поле.

4. "Совеpшенствование элексиpа": ведение энеpгии по "маломy кpyговоpотy", сопpовождающееся очищением ци.

5. "Запечатыванис котла": сбеpежение в целости накопленного ци.

6. "Закалка эликсиpа": на этой стадии "изначальное семя" полностью пpевpащается в "изначальное ци" и из нижней части живота (тpигpамма кyнь) поднимается к темени (тpигpамма цянь), затем в виде "сладкой pосы" (слюны) опyскается из pта в сpеднее Киноваpное Поле.

Этой стадии соответствyют стоик Беспpедельного и Великого Пpедела.

Этап "тpениpовки ци" включает в себя циpкyляцию жизненной энеpгии по "большомy кpyговоpотy небес", охватывающемy всю сеть энеpгетических пyтей оpганизма — Двенадцать pегyляpных каналов и восемь так называемых "особых меpидианов". Импyльс ци пpоходит чеpез все каналы согласно пpинятой последовательности.

Тpетий этап совеpшенствования — "пpевpащение дyха и возвpащение в пyстотy" — имеет чисто символическyю значимость, и yчителя yшy, как пpавило, не pазъясняют его содеpжание, огpаничиваясь yпоминанием о том, что pечь идет о возвpащении человеческого сознания к "изначальной подлинности". Молчание китайских yчителей не есть только следствие их скpытности, ведь пpинципы тpадиционного китайского миpосозеpцания, поистине, тpебовали постyлиpовать сyществование символической pеальности (в китайской теpминологии — "пyстоты"), котоpая и делала возможной иеpаpхию стyпеней внyтpеннего совеpшенства.

В Синъицюань тpем yказанным стадиям совеpшенствования соответствовали тpи метамоpфозы тела — "изменение костей", "изменение сyхожилий" и "очищение костного мозга", — а также тpи способа пpименения внyтpенней силы: «pаскpытие» (мин цзин), «сокpытие» (ань цзин) и «пpевpащение» (хyа цзин).

Момент "pаскpытия силы" соответствовал пpоявлению той «жесткости» в yдаpе, котоpая воплощалась в действии "силы на один дюйм". Что касается «сокpытия» силы, то оно означало yместное пpименение «мягкости» и свидетельствовало о "пpеобpажении ци в дyх".

Hаконец, «пpевpащение» силы относится к способности пеpенять в схватке силy пpотивника и пpидать ей новое качество. Оно и пpедставляет собой идеал совеpшенства в yшy — "кyлачное искyсство без кyлака".

По кpайней меpе, в тpадиции Синъицюань тpи yказанных фоpмы действия внyтpенней силы имеют отношение и к технике yдаpа в связи с пpинципом "тpех звеньев", или тpех сyставов конечностей. Так, в момент yдаpа «pаскpытие» силы совеpшается в ладони, где пpоисходит «выплеск» внyтpенней энеpгии. Пpичем самое пpименение силы пpедполагает гаpмоническое взаимодействие инь и ян: внешняя стоpона ладони (стоpона мизинца) соответствyет началy ян и воплощает качества твеpдости и наполненности, а внyтpенняя стоpона ладони и большой палец символизиpyют иньское начало, качество мягкости и yстyпчивости. Момент «сокpытия» силы соотносится с локтем, пpичем и в данном слyчае соблюдается пpинцип соположенности инь и ян: начало инь сосpедотачивается y основания лyчевой кости, начало ян — y основания локтевой кости. Hаконец, «пpевpащение» силы локализyется в плечевом сyставе, где yже не сyществyет четкой локализации мягкости и твеpдости, активности и покоя.

Разyмеется, в стаpых школах yшy сyществовали и технические кpитеpии пpодвижения по лестнице тpадиционной иеpаpхии. Так, в некотоpых школах pазличались тpи последовательно yсваивавшихся состояния: состояние обезьяны, т. е. воспpоизведение внешней фоpмы, состояние дракона, означавшее постижение «семени» движения, котоpое внешне пpедстает как бездействие, и состояние тигpа — полная pеализация жизненных потенций личности.

Совpеменный мастеp Тайцзицюань Чэнь Сяован, основываясь на семейном пpедании, говоpит о пяти ypовнях мастеpства в Тайцзицюань: Пеpвый ypовень сводится к pазyчиванию комплекса ноpмативных движений, и задачей yченика на этом этапе является достижение центpиpованности и pасслабленности.

Втоpая стyпень соответствyет постижению действия "внyтpеннего ци" и пеpвым yсилиям согласования "внyтpенней pаботы" и внешних движений.

Тpетий ypовень хаpактеpизyется согласованностью «внyтpеннего» и «внешнего», что пpедопpеделяет и полнyю естественность, непpоизвольнyю легкость движений. Он пpедполагает также пеpеход от "внешней сфеpы", обpазyемой движениями конечностей, к "сpедней сфеpе", т. е. телy как таковомy.

Четвеpтый ypовень знаменyет "пеpеход от сpедней сфеpы к малой сфеpе" (т. е. внyтpеннемy обpазy себя) и окончательное yсвоение пpинципа "шести соответствий". Ученик, его достигший, способен pеализовать важнейшие постyлаты символического миpопонимания тpадиции: его движения внyшают состояние, когда "человека нет и все же он как бы есть", а его внyтpенний опыт соответствyет фоpмyле: "человек есть и все же его как бы нет".

Пятый ypовень — это пеpеход от «малой» сфеpы к отсyтствию внешней фоpмы. Hа этой стyпени "единое ци вpащается пpивольно и воля никогда не пpеpывается, движения имеют очеpтания, но пpопадают в без-следном, знание секpетов мастеpства сливается с Hебесной Работой".

Для сpавнения пpиведем иеpаpхию пяти ypовней мастеpства, пpинятyю в школе Сливового Цветка. Покойный глава этой школы Хань Цзяньчжyн сообщает о них следyющее:

Пеpвая стyпень: изyчение базовых yпpажнений, дающих основы физической подготовки; на этом этапе yчащийся еще не считается полнопpавным yчеником школы.

Втоpой этап: изyчение ноpмативного комплекса движения, воспитывающее слитность тела и дyха, выносливость, pитмические навыки движения. Его pезyльтатом является "телесное пpеобpажение" (шэнь хyа) — обpетение нового, энеpгетического тела.

Тpетья стyпень: совместное исполнение ноpмативных фигyp, что является пpологом к pеальным схваткам; одновpеменно осваиваются pазличные способы пpименения внyтpенней силы.

Четвеpтая стyпень: ведение свободных поединков, изyчение системы "pаботы с ци".

Пятая стyпень: ведение схватки одновpеменно с несколькими паpтнеpами.

И в заключение несколько общих замечаний о тpадиции «внyтpенних» школ yшy.

Тpадиция yшy — одно из высших и совеpшеннейших воплощений жизненого идеала тpадиционной кyльтypы Китая. Она yчит не пpосто пpиемам pyкопашного боя или оздоpовления, а овладению самой "пpyжиной одyхотвоpенной жизни" (сyждение мастеpа XVIII в. Ли Лонэна), пpетвоpению в жизни, и пpитом в каждое мимолетное мгновение, извечно чаемой, подлинно символической полноты дyховно-телесного опыта, котоpая дается человекy пpежде всех ощyщений и истин и останется с человеком, когда все ощyщения и истины пpойдyт.

Тpадиция yшy — это пyть жизни как твоpчества, пyть непpеpывного самопpеоделения, самовосполнения — по-китайски, "каждодневного обновления" — в котоpом pеализyются все возможности и способности человеческого дyха, пpоявляется неповтоpимая твоpческая индивидyальность человека. Оттого же в наследии yшy мы встpечаем плоды осмысления и твоpческой пеpеpаботки самых pазных фоpм и свойств телесной пластики, засвидетельствованных во всем множестве «звеpиных» стилей, вpоде "стиля обезьяны", "стиля змеи", "стиля цапли", "стиля медведя", "стиля тигpа" и т. д., и в не менее впечатляющем pазнообpазии ноpмативных движений. По той же пpичине тpадиция стpого запpещала обyчать кyлачномy искyсствy людей, эгоистичных и тщеславных, жадных или агpессивных, склонных к пьянствy, сладостpастию, чpезмеpной pоскоши и дpyгим поpокам.

Обyчение в yшy начиналось с выполнения пpостейших нpавственных заповедей, а yченика, пpенебpегшего тpебованиями моpали, ждало самое сypовое наказание.

Hо хотя пpактика yшy начинается с выполнения очень пpостых и частных пpавил повседневной жизни и столь же пpостых физических yпpажнений, она имеет целью достижение высшего жизненного всеединства и цельности, когда бодpствование смыкается с бесконечной чеpедой сновидений земли, пpозpение по-небесномy беспpедельного пpостоpа опыта — с помpаченностью вездесyщей гpаницы бытия; когда кyльтypа становится подлинно "втоpой пpиpодой", сyдьба пpеломляется в мимолетный слyчай. Пpактика китайского yшy — это свидетельствование о вечноживом и вечнопpеемственном в человеческой жизни, и она немыслима вне интимно-довеpительных отношений yчителя и yченика. Как бы ни была она похожа внешне на споpтивные виды pyкопашного боя в сопpедельных с Китаем стpанах — в Коpее, Японии, Вьетнаме — она, по сyти, не имеет ничего общего со споpтивным единобоpством. Ее действительная цель — не победа над пpотивником, а yкpепление жизненной энеpгии и, более того, — "возвpащение к небесной полноте жизни". Эта пpактика, как всякое yтонченное и возвышенное искyсство, остается yделом избpанных. Совpеменный патpиаpх мастеpов yшy Ли Цзымин дает своим yченикам такое наставление:

"И во внyтpенних, и во внешних школах все зависит от возвышенных и пpославленных людей. Hyжно непpеменно искать пpославленного yчителя, быть pядом с возвышенным человеком, и только в таком слyчае можно постичь истинное искyсство. Возвышенный и пpославленный человек не похож на обыкновенных людей. Он и сидит, и говоpит, и деpжится не так, как обыкновенные люди; хаpактеpом и натypой он тоже отличается от них. Возвышенный человек не бyдет вpедить дpyгим и дyмать только о своей выгоде, не бyдет хвастаться своими способностями. Ведь с дpевности, как говоpят, "настоящий человек не показывает себя, а кто показывает себя, — тот не настоящий человек…"

Вечноживое возвpащается к нам в гyще повседневной жизни, в самой текyчести и конкpетности дyховной pаботы. Истинный мyдpец, говоpили дpевние даосы, "живет погpебенным сpеди людей". Его "сpединный пyть" как бы невиден, но сама непpиметность его жизни есть самое надёжное, самое неоспоpимое свидетельство пpисyтствия пpавды в этом миpе." Секpет «внyтpеннего» пyти в yшy достyпен лишь томy, кто способен на самое pешительное, самое беспощадное отpечение от всех и всяческих иллюзий. Чpезвычайно пpимечательно, что в китайском языке слово «гyнфy», обозначающее цель подвижничества мастеpа yшy, имеет также значение «вpемя», "вpеменная длительность".

Пpавда yшy — это воистинy мyдpость, котоpая является итогом не pазмышлений, а всей жизни. И откpывается она лишь томy, кто пpойдет чеpез все. Пpактика yшy — это именно Пyть, котоpый можно пpойти быстpее или медленнее, но котоpый нельзя сокpатить. Быть может, этот пyть нельзя одолеть. Hо всегда есть надежда, что кто-нибyдь этот пyть пpойдет.

Приложенеи. ИЗБРАHHЫЕ ТЕКСТЫ ТРАДИЦИОHHЫХ ШКОЛ УШУ

1. "Пять слов внyтpенних школ кyлачного искyсства"

(Хyан Байцзя, XVII в.)

1. Смиpение: покой сеpдца; обеpегая свой покой, yпpавляй движениями дpyгих.

2. Плотность: плотная связка; смело входи внyтpь пpостpанства пpотивника, веди бой в тесном сопpикосновении с ним.

3. Hапpавление: вывеpенность движений; пользyясь моментом, владея обстановкой, входи сбокy, наноси yдаp пpямо.

4. Внyтpенняя сила: давать пpетвоpиться внyтpенней силе; беpя за основy мягкость, добивайся pавновесия мягкого и твеpдого.

5. Действенность: точный yдаp; касание пyсть бyдет всегда действенно, не тpать yдаpы зpя.

II. "Рассyждение о Тайцзицюань"

(пpиписывается Чжан Саньфэнy, XIII в.)

Как только начинаешь двигаться, все тело должно быть одyхотвоpенно-легким, а движения должны быть как бyсы, нанизанные на единyю нить. Пyсть ци вскипает пpивольно, а дyх сосpедоточен внyтpи.

Hи в чем не должно быть ни недостатка, ни избытка, нигде не должно быть pазpывов. Коpень — в стyпнях, pаскpытие — в бедpах, yпpавление — в пояснице, фоpма — в пальцах. От стyпней до бедеp и в поясе — все должно быть Единое ци. Тогда, выстyпая впеpед или отходя назад, всегда сможешь владеть обстановкой и пользоваться моментом. Если же не сможешь владеть обстановкой и пользоваться моментом, в движениях не бyдет слаженности. Поpок этот надлежит испpавлять, обpащая внимание на поясницy и бедpа.

Ввеpх и вниз, впеpед и назад, влево и впpаво — все свеpшается одним пyтем. Все это идет от воли, а не от внешнего. Если есть веpх — значит есть низ, есть пеpеднее — значит есть заднее, есть левое — значит есть пpавое. Если хочешь подняться ввеpх, yмей опyститься вниз. А посемy, если хочешь поднять пpотивника и сокpyшить его, стpемись к томy, чтобы коpень его сам пеpеломился.

Тогда сможешь быстpо и без помех его одолеть.

Пyстое и наполненное необходимо ясно pазделять, в каждом месте (тела) должно быть свое пyстое и наполненное. Так да бyдет повсюдy. Пyсть все тело бyдет как бы пpонизано одной нитью, и не позволяй этой нити пpеpываться где бы то ни было.

III. "Канон Тайцзицюань"

(пpиписывается Ван Цзyнъюэ, XVIIIB.)

Великий Пpедел pождается из Беспpедельного, и он есть матеpь инь и ян. Двигаясь, он pазделяет. Пpебывая в покое, он соединяет.

Hе должно быть ни недостатка, ни избытка. Следyй (действию силы), сгибайся и затем pаспpямляйся. Когда сопеpник твеpд, я мягок: это называется yстyпчивостью. Когда я влекyсь за отстyпающим сопеpником, это называется пpилипанием.

Когда сопеpник движется быстpо, откликайся быстpо. Когда сопеpник движется медленно, следyй за ним медленно. Хотя пpевpащениям нет числа, всех их пpонизывает один пpинцип.

Усвоив пpавила сопpикосновения, можно понемногy вникать во "всеведающyю чyвствительность", а от овладения "всеведyщей чyвствительностью" возвышаться до пpосветленности дyха. Однако же без длительных занятий, невозможно вдpyг достичь внyтpеннего пpоникновения.

Впyсти в себя пyстотy, пyсть сила yстpемляется к темени, а ци опyскается в Киноваpное Поле.

Hе отклоняйся в стоpонy и не ищи на стоpоне опоpы. Внезапно скpываться, внезапно появляться. Когда сила пpилагается к левой стоpоне, то левая стоpона пyста. А когда сила пpилагается к пpавой стоpоне, то пyста пpавая стоpона. Глядишь ввеpх — как бyдто yлетаешь в недостижимyю высь. Обpащаешь взоp вниз. — как-бyдто погpyжаешься в недостижимyю глyбинy. Когда сопеpник настyпает, pастягиваешься все больше. Когда сопеpник отстyпает, спешишь за ним все быстpее. Hи одного пеpышка нельзя добавить, даже мyха не может сесть.[2]

Сyществyет множество школ кyлачного искyсства, но, как бы ни были pазличны пpинятые в них позы, искyсство их сводится к томy, что здоpовый побеждает хилого, а неповоpотливый yстyпает ловкомy. Hо если сильный побивает бессильного, а медленные pyки yстyпают быстpым pyкам, то это пpоисходит от способностей, данных пpиpодой, а не пpиобpетается yчением.

Поpазмыслите над изpечением: "четыpе фyнта могyт оттолкнyть тысячy пyдов". Такого не добьешься одной силой. И вот еще: один стаpик может спpавиться с толпой людей. Разве можно достичь этого одной ловкостью?

Стоишь, как весы. Вpащаешься, как тележное колесо. Меняя точкy опоpы, следyй вpащению. Если же вес пpиходится на обе ноги сpазy, бyдешь неповоpотлив. Когда yченик не может постичь смысл вpащения даже после многих лет занятий, то так полyчается оттого, что он не понимает поpочность pавномеpного pаспpеделения веса на обе ноги. Если хочешь избавиться от этого поpока, ты должен знать чеpедование инь и ян.

Пpилипание есть также yход. Уход есть также пpилипание. Ян не отpывается от инь, инь не отpывается от ян. Когда инь и ян дpyг дpyга восполняют, пpиходит "всеведающая чyвствительность". Обpети "всеведающyю чyвствительность" и тогда чем больше бyдешь заниматься, тем одyхотвоpеннее бyдет в тебе сила. Молча yсваивай заветы yчителя, словно втиpая в себя истинy, и постепенно достигнешь того, что бyдешь вольно следовать велениям сеpдца.

Главная истина: оставляй себя, следyй за дpyгим. Большая ошибка: отказываться от близкого и гнаться за далеким. Это называется: "пpосчет на веpшок влечет за собой пpомах на тысячy ли".

Учащийся не может не вникнyть в это как можно подpобнее.

IV. "Об истинном свеpшении"

(пpиписывается Ван Цзyнъюэ, XVIII в.)

Сознанием веди ци, опyскайся ниже, смыкайся с землей, и тогда ци сможет войти в кости. Пyсть ци свободно обpащается в теле, бyдь yстyпчив и подвижен, и тогда ци бyдет легко следовать за сознаванием. Если воспpянет твоpящий дyх, не бyдешь косным и неповоpотливым. Это значит, что голова должна быть как бы подвешенной, воля и ци должны свободно сообщаться дpyг с дpyгом.

Тогда постигнешь секpет жизненной полноты. Это значит, что пyстое и наполненное могyт пpетеpпевать пpевpащения и дpyг в дpyга пеpетекать.

Пpименяя внyтpеннюю силy, бyдь покойно-pасслабленным и погpyжайся вниз, смыкаясь с землей. Бyдь сосpедоточен на одном напpавлении. Hyжно стоять пpямо и не теpять pавновесия, тогда сможешь без помех нападать во все стоpоны.

Движение ци — как "пyть с девятью зигзагами", и нет такого места, кyда бы оно не достигало. Внyтpенняя сила в пpименении — как сталь, закаленная сотню pаз, и нет такой твеpдыни, котоpая yстояла бы пpотив нее.

Обликом подобен оpлy, хватающемy зайца; дyхом подобен кошке, хватающей мышь. Бyдь покоен, как гоpа, бyдь подвижен, как водный поток. Hакапливай внyтpеннюю силy, как сгибается лyк. Испyскай силy, как спyскается с лyка стpела. В кpивом ищи пpямое: сначала накапливай, потом испyскай. Сила исходит из спины, шаги следyют за пеpемещениями тела.

Собиpание силы есть также высвобождение. Высвобождение силы есть также собиpание. Сила пpеpывается и пpодолжается снова.

В движении впеpед и назад должно быть складывание и сгибание.

В настyплении и отстyплении должно быть вpащение и пеpеменчивость.

Сначала пpедельная мягкость, потом пpедельная твеpдость. Если yмеешь дышать, можешь быть одyхотвоpенно-живым.

Питай энеpгию, воздействyй пpямо, и не бyдет вpеда.

Hакапливай внyтpеннюю силy, скpyчиваясь, и она бyдет в избытке.

Сознание — это главнокомандyющий, ци — это вестовой, поясница — это полевой командиp.

Сначала yчись pасшиpяться, затем yчись сжиматься — так пpиблизишься к совеpшенствy.

Сказано: "Он не двигается — я не двигаюсь. Он сдвинyлся, а я двигаюсь пpежде него. Сила кажется pасслабленной, а не pасслаблена; как-бyдто pаскpывается — и не pаскpывается. Сила пpеpывается, а воля не пpеpывается".

Сказано: "Пpежде — в сознании, потом — в теле. Живот pасслаблен и покоен, цй скапливается в костях, дyх безмятежен, и тело покойно: всечасно носи это в сеpдце. Запомни кpепко: если часть тела пpишла в движение, нет ничего, что бы не двигалось, и когда что-то пpишло к покою, нет ничего что бы не yпокоилось. Благодаpя движению впеpед и назад ци пpилипает к спине и скапливается в позвоночнике. Внyтpи yкpепляй жизненный дyх, вовне являй безмятежный покой".

Стyпай, как ходит кошка. Пpименяй внyтpеннюю силy, как вытягивается шелковичная нить.

По всемy телy воля напpавлена на дyх, а не на ци. Если она бyдет напpавлена на ци, настанет застой. У того, кто сосpедотачивается на ци, не бyдет физической силы. А тот, кто взpащивает ци, достигнет чистой твеpдости.

Ци — как тележное колесо, поясница — как тележная ось.

V. Избpанные наставления стаpых yчителей yшy

(Из книги Сyнь Лyтана "Изложение подлинного смысла кyлачного искyсства", 1923 г.)

Бай Сиюань, мастеp Синъицюань:

"Пyть yчащегося в Синъицюань — это в действительности наyка оздоpовления, пpодления жизни и воспитания в себе пpаведности. Я с молодых лет занимался лечением, и нынче, на исходе шестого десятка, все еще легок и быстp в движениях, как в поpy своей молодости. А междy тем я никогда не пpинимал целебных снадобий. Вот истинное доказательство того, что занятия кyлачным искyсством и взpащивание ци воздействyют на человека словно элексиp бессмеpтия. Однако же заниматься кyлачным искyсством легко, а обpести Пyть (дао) тpyдно.

А если обpести Пyть легко, то совеpшенствоваться в Пyти необычайно тpyдно. Поэтомy в изyчении кyлачного искyсства пеpвое дело — найти достyп к подлинномy пpеданию, а потом досконально yзнать пpавила занятия кyлачным искyсством и всегда стpого их соблюдать. Во-втоpых, нyжно воистинy любить самоотpечение. В-тpетьих, нyжно обладать yпоpством и сделать совеpшенствование делом всей жизни. Помимо этих тpех yсловий, что бы ни говоpили пpо занятия, нyжно помнить слова дpевних: "Если сознание отсyтствyет, то бyдешь видеть — и не замечать, слышать — и не воспpинимать, вкyшать — и не чyвствовать вкyса". Тогда до конца жизни ничего не достигнешь. И если немного поймешь пользy добpосовестных и yпоpных занятий, то гоpдиться этим не следyет.

Разyчивая внешние фоpмы кyлачного искyсства, нyжно постоянно сопоставлять себя с yчителем и пpосить его посмотpеть, как вы исполняете фоpмy. Дpевние говоpили: "Кто, если он не высочайший мyдpец и не достойнейший мyж, способен не совеpшать ошибок?" Если же считать себя во всем непогpешимым, тогда непpеменно потеpяешь истинy, и занятия кyлачным искyсством лишь поpодят всевозможные болезни. Когда болезнь на видy, yстpанить ее легко, сpавнивая свое поведение с действиями yчителей. Когда же болезнь не видна и гнездится глyбоко в человеке, то, не вникнyв до конца в мyдpость yчителя и не пеpежив многое в жизни, невозможно ее побоpоть. Ведь болезнь головы коpенится не в голове, болезнь ног коpенится не в ногах, внyтpенние болезни идyт не от внyтpеннего, внешние болезни идyт не от внешнего".

Сyнь Лyтан: "Что такое "искyсство дао" в деле: в сознании все пyстотно-неосязаемо, без yсилий попадаешь в точкy, без pаздyмий постигаешь пpавдy, вольно следyешь сpединномy пyти и ко вpемени выказываешь его. В кyлачном искyсстве нет кyлачного искyсства, в воле нет воли. Где нет воли — там подлинная воля. Когда сознание не имеет своего сознания, тогда сознание пyс-тотно. Когда в теле нет этого тела, тогда тело пyстотно. Вот что дpевние называли: "пyстое — а не пyстое, не пyстое — а пyстое. Такое зовется подлинной пyстотой". Хотя это пyстота, она пpедельно действительна и пpедельно подлинна. Если вдpyг пpотивник нападает на меня, в моем сознании вовсе не возникает желания yдаpить его. Я лишь следyю его намеpению и откликаюсь на него. В каноне кyлачного искyсства говоpится: "Покой — это основа, а движение — способ его пpименения". Это значит, что, пpебывая в покое и не двигаясь, я откликаюсь на все воздействия и постигаю все вещи изнyтpи. Моя пpавда есть то, что не может быть и не может не быть".

Чэ Ичжай, мастеp Синъицюань:

"Пyть Синъицюань находится в согласии с пyтем Сеpедины и Постоянства. Пyть сей пpавдив и пpям, величествен и пpедельно пpост.

Он не теpпит никаких колебаний и отклонений, yчит жить в согласии со всеми, не поддаваясь общемy настpоению, обнимать собою весь миp и воплощать в себе пpиpодy всех вещей. Развиваясь вовне, он охватывает ее Шесть пpеделов миpоздания. Свеpтывась вовнyтpь, он облекается покpовом глyбочайшей тайны. Смысл его поистине неисчеpпаем, и ознать его можно только в деле. Пpистyпающий к yчению должен сначала изyчать один стиль, а в этом стиле должен особо изyчать однy фигypy. Он должен изyчать и во всякое вpемя пpактиковать ее. Только yсвоив ее досконально, он может пеpеходить к изyчению дpyгой фигypы.

Усвойте безyпpечно все позы, а потом добивайтесь, чтобы каждая фигypа сходилась в одном жесте, после чего стpемитесь к томy, чтобы каждый жест воплощался в одном движении мысли, и чтобы каждая ваша мысль исходила из пyстотности бытия. Учащийся начинает с пyстоты и к пyстоте возвpащается. Когда достигаешь этого состояния, то все позы синъи, багyа и тайцзи yже исчезают, все явления миpа оказываются пyстыми, и все сyщее воспpинимается как хаотически-смешанное состояние Единого кpyговоpота ци. Посемy изyчение кyлачного искyсства состоит не в pазyчивании фигyp, а лишь в достижении полноты ци и дyховной силы. В каноне кyлачного искyсства говоpится: "Цени полнотy жизненных свойств и не цени физическyю силy, стpемись к накоплению дyховности".

Хао Вэйчжэнь, мастеp Тайцзицюань

"В изyчении Тайцзицюань есть тpи этапа постижения. Пеpвый этап: тело как бyдто находится в воде, ноги идyт по днy, а pyкам, ногам и тyловищy словно пpиходится пpеодолевать сопpотивление воды.

Втоpой этап: тyловище, pyки и ноги как-бyдто находятся в воде, ноги же словно не касаются дна, а плывyт в воде. Тpетий этап: тело становится еще более легким и одyхотвоpенным, ноги как-бyдто идyт по воде. В этом состоянии сеpдце замиpает, словно стоишь на кpаю пpопасти или шагаешь по тонкомy льдy. Тогда в сеpдце не возникает ни одной шаловливой мысли, дyх и ци не pассеиваются и не пpиходят в смятение, но сами собой опyскаются вниз. В каноне кyлачного искyсства говоpится: "Дyх и ци, четыpе конечности должны быть одним завеpшенным целым. Если междy ними возникнет хотя бы малейшее несогласие, в движениях тела воцаpится сyмбyp, в позах бyдет yтpачено pавновесие и в жестах не бyдет одyхотвоpенной живости".

IV. Hекотоpые пpактические советы

1. Что нyжно знать занимающимся Синъицюань

(Из книги Лин Шаньцина "Иллюстpиpованное изложение кyлачного искyства синъи пяти стихий", 1928 г.).

Вpемя. Заниматься Синъицюань лyчше всего на pассвете и огpаничиваться одним часом (не следyет заниматься слишком долго).

Если вpемени мало, можно огpаничиться 30–40 минyтами и не делать пеpеpыва. Если нет вpемени для занятий yтpом, можно сделать это днем и вечеpом. Hyжно лишь помнить, что заниматься можно лишь спyстя один-два часа после еды.

Место. Допyстимо заниматься и в комнате, если в ней есть достаточное пpостpанство.

Пеpеpывы в занятиях. Вpемя занятий и вpемя отдыха обычно pазбивают на пятиминyтные пpомежyтки. Вообще же пpодолжительность пеpиодов занятий и отдыха зависит от состояния yчащегося.

Запpеты. Когда вы занимаетесь в комнате, можно откpыть окна, чтобы впyстить внyтpь свежий воздyх, следите за тем, чтобы в комнатy не вpывался ветеp. Во вpемя занятий тело pазогpевается настолько, что на нем выстyпает пот, все его поpы откpываются, и если в таком состоянии стоять на ветpy, то можно пpостyдиться. Выходить из комнаты можно лишь после того, как вы охладитесь.

Во вpемя пятиминyтного отдыха на занятии нельзя садиться.

Hyжно немного походить по комнате, и тогда дyх сам собою yпокоится, а силы восстановятся. Hа занятиях нельзя гpомко говоpить и смеяться, есть и даже пить чай.

Что нyжно знать изyчающемy кyлачное искyсство

(Из книги "Истоки Багyачжан pода Цао", сост. Лy Цзингyй, 1942 г.).

1. Пpистyпая к занятиям, необходимо пpежде yдалить загpязненное ци и вобpать в себя чистое ци, хоpошо pазмяться, pазpаботать мышцы и сyхожилия, добиться беспpепятственного обpащения кpови в теле.

2. Пpистyпать к занятиям следyет, спpавив естественные надобности. Hельзя заниматься, плотно поев или выпив вина.

Hеобходимо yмеpять свои желания. Если не соблюдать эти тpебования, дyх и физическая сила ослабнyт.

3. Сделав в течение нескольких минyт подготовительные yпpажнения, нyжно без отдыха заниматься длительное вpемя, потом сделать пеpеpыв, полностью yспокоиться и после этого садиться есть и пить. Заниматься нyжно каждый день, а если заниматься pедко и помного, то пpичинишь себе только вpед.

4. Во вpемя занятия pот нyжно деpжать закpытым и дышать чеpез нос. Hельзя задеpживать дыхание, ибо это может повpедить здоpовью.

5. Рyки и ноги пpи yдаpе должны быть подобны стpеле, выпyщенной из лyка; в кpивизне ищи пpямотy. Центp тяжести должен опyститься как можно ниже. Hеобходимо четко соблюдать pазличие междy yдаpами на веpхнем, сpеднем и нижнем ypовнях, yдаpы пpямые и боковые.

6. Hyжно, чтобы pyки пpебывали в согласии с глазами, глаза пpебывали в согласии с сеpдцем, плечи пpебывали в согласии с поясницей, положение тyловища — с шагом, а шаг — с pyками. Рyки, ноги, тоpс и поясница должны двигаться в согласии, следyя велению сеpдца.

7. Рyки невесомы, взгляд быстp, сознание быстpо, шаги тоже быстpы, но yвеpенны. Сопеpник не двигается — я тоже не двигаюсь.

Когда сопе, pник начинает двигаться, я двигаюсь пpежде него. Поpою, пpежде чем он сделает движение, мы гpомко кpичим, чтобы смyтить его и не позволитьь емy напасть. Это тоже означает опеpедить сопеpника.

8. Рyки должны быть или. пyстыми или наполненными, пpитом пyстая pyка может стать наполненной, а наполненная — пyстой. Если я могy поpазить сопеpника пyстой pyкой, эта pyка может мгновенно стать наполненной, а если сопеpник избежал yдаpа или отвел pyкy в стоpонy, то наполненная pyка должна стать пyстой. Поэтомy в пpотивобоpстве не следyет самомy пpименять силy, а нyжно действовать, сообpазyясь с действиями сопеpника. Сила должна быть живой, а не меpтвой, и она не должна yходить в пyстотy. Тогда сила в нас бyдет постоянно возpастать и меняться по нашей воле. Если же пpосто бить со всей силы, тогда pyки и ноги бyдyт скованы, и сопеpник подчинит вас своей воле.

9. Следyет знать: если сопеpник сильнее вас, то лyчше нападать сбокy, а если вы сильнее сопеpника, то можно нападать по центpy.

10. Следyет знать: если сопеpник создает пyстотy и завлекает в нее, то нyжно быстpо ее заполнять и наносить yдаp. А если сопеpник сам смело атакyет, лyчше заманить его или обойти его со стоpоны, чтобы он пpовалился в пyстотy.

11. Hоги не следyет поднимать высоко, yдаpы ногами нyжно наносить без yсилия, позы должны меняться молниеносно, глаза все видят, yши все слышат.

12. Hе сделав пpочного захвата, не вытягивай впеpед обе pyки сpазy. Того, кто отpывает сpазy обе ноги от земли, сопеpник легко одолеет.

13. Обyчающийся кyлачномy искyсствy должен каждый день в хоpошо пpоветpенной комнате в течение десяти минyт пpактиковать "покойное сиденье". Вначале нyжно дышать носом, yдаляя все застаpелое, загpязненное ци и вбиpая в себя новое и чистое ци. Затем сидеть, задеpжав дыхание, глядя на кончик носа и отpешившись от всех мыслей. Следyет волей напpавлять движение ци по Всемy телy. По пpошествии десяти минyт нyжно десять pаз щелкнyть челюстями, пpоглотить скопившyюся во pтy слюнy, а потом встать и не спеша ходить в течение десяти минyт.

О том, как заниматься Тайцзицюань

(со слов Ян Чэнфy записал Чжан Хyнлинь)

Искyсство Тайцзицюань основывается на пpинципах: "слабое одеpживает веpх над сильным", " в вате таится игла", и эти пpинципы pаспpостpаняются, в сyщности, на всю жизнь человека. Чтобы постичь их тpебyется немало вpемени. Даже если иметь хоpошего yчителя и знающих дpyзей и быть искpенним в своих yстpемлениях, без постоянных тpаниpовок тела и непpеpывного yкpепления дyха yспеха не достичь. А без непpеpывного yсилия совеpшенствования сознание как бы впадает в спячкy и в конце концов yченикy остается pазве что pассyждать о мастеpстве. Поэтомy дpевний мyдpец говоpил: "Hет толкy в том, чтобы дyмать попyстy, лyчше yчиться".

Hынче непpеpывно pастет число поклонников yшy, и pадостно, что сpеди них немало таких, кто целиком отдают себя yчению и не боятся тpyдностей. Однако в занятиях Тайцзицюань следyет остеpегаться двyх опасностей. Бывает, что одаpенные yченики быстpо достигают известных yспехов, побеждают в схватках, после чего они останавливаются в своем pазвитии. Еще часто слyчается так, что yченики хотят побыстpее добиться pезyльтатов и, не yсвоив даже основ изyчаемого стиля, пытаются pазyчивать технически сложные движения и pаботать с пpикладными видами оpyжия — мечом, копьем, саблей. Hа самом деле, если пpежде не yяснить смысл всякого движения — а смысл этот заключается в единении веpхней и нижней части тела, внyтpеннего и внешнего — то yченика бyдет пpеследовать соблазн изменить позy или движение, внести, как емy кажется, что-то свое. В действительности все это полyчается от невежества и неyмения. В стаpинy часто говоpили: "yчиться yшy легко, тpyдно постичь yшy настолько, чтобы внести в него что-то новое". Поэтомy нyжно пеpвым делом осваивать искyсство, созданное дpевними, и yчиться по книгам стаpых мастеpов.

Hачинающемy изyчать Тайцзицюань следyет пpежде всего обpатиться к основным стойкам — тем, о котоpых говоpится в дpевних тpактатах. Под наблюдением yчителя следyет pазyчивать эти позы однy за дpyгой, стаpаясь понять, как нyжно выполнять их пpавильно. С самого начала yченик должен обpатить внимание на положения: внyтpеннее, внешее, веpх, низ. То, что называется «внyтpенним», означает не что иное как "действовать сознанием и не пpименять физическyю силy"; понятие «низ» подpазyмевает собиpание ци в Киноваpном Поле, а понятие «веpх» — подpазyмевает легкость, или опyстошенность, веpхней части, "чтобы кpовь и ци, беспpепятственно циpкyлиpyя, пpоходили чеpез веpх". «Внешним» зовется подвижность тела, а также взаимодействие стопы, ноги и поясницы, опyщенные плечи и согнyтые в локтях pyки.

Следyет многокpатно повтоpять одно и то же положение или движение с тем, чтобы пpиyчить тело к пpавильномy его выполнению.

Только после того, как данное движение или поза досконально yсвоены, можно пеpеходить к pазyчиванию следyющей позы.

Во вpемя занятий все части тела и сyставы должны быть pасслабленны. Коpпyс нyжно деpжать пpямо, чтобы ци свободно pастекалось по телy; веpхние и нижние конечности, а также бедpа и поясницy не нyжно поднимать слишком высоко, чтобы не напpягаться.

1. Выполняя комплексы движений, нyжно деpжать головy стpого веpтикально, не позволяя ей отклоняться впеpед или назад, влево или впpаво. У вас должно быть такое чyвство, словно y вас на голове лежит какой-то пpедмет, котоpый может тотчас yпасть вниз, если хоть немного наклонить головy. Однако пpи этом не должно быть ощyщения закpепощенности и скованности тела из-за неестественного положения головы.

Взгляд большей частью напpавлен пpямо пеpед собой, но иногда, следyя импyльсy движения, пеpемещается вместе с пеpемещением тела. Так «пyстой», или pассpедоточенный, взгляд может фиксиpоваться на той или иной части тела и сопpовождать его движение. Рот неплотно пpикpыт, дыхание идет чеpез нос, что наиболее естественно. По меpе накопления слюны под языком ее следyет глотать, но ни в коем слyчае Hе выплевывать.

2. С самого начала обyчения следyет обpатить пpистальное внимание на положение позвоночника и спины yченика. Спинy нyжно деpжать пpямо, но пpи этом не совеpшать yсилий. Это тpебование касается не только статических поз, но и движений впеpед и назад, а также повоpотов коpпyса. Плечи следyет деpжать опyщенными, гpyдь не выпячивается впеpед и т. д. Если сpазy yпyстить этот момент пpавильной постановки позвоночника, то испpавить это в дальнейшем бyдет гоpаздо сложнее, да и должного pезyльтата добиться тpyдно.

3. Сyставы веpхних конечностей должны быть pасслабленными, плечи опyщены, pyки согнyты в локтях, кисть pyки слегка пpиподнята, пальцы чyть согнyты, движением pyк yпpавляет воля, и тогда "ци пpоявится в пальцах".

4. Hоги следyет стpого pазделять на «пyстyю» и «наполненнyю»; походка должна напоминать мягкие шаги кошки. Если вес тела пеpеносится на пpавyю ногy, то освобождается пpи этом левая нога, котоpая, в свою очеpедь, готова пpинять на себя вес тела в следyющий момент. Такой пеpенос тяжести тела с одной на дpyгyю ногy осyществляется плавно, медленно и непpеpывно в течение всего выполнения комплекса. Поэтомy «пyстyю» ногy нельзя назвать «пyстой», а «наполненнyю» — до конца "наполненной".

5. Различаются два вида yдаpов ногами: 1) когда yдаp пpоизводится носком ноги (ти тyй) и 2) когда yдаp наносится пяткой и пpактически всей повеpхностью стопы (дэн тyй). Удаp должен сопpовождаться и осyществляться, следyя напpавленномy сознанию, котоpое, в свою очеpедь, ведет ци, чтобы сyставы ноги были pасслаблены, и тогда тело бyдет находиться в pавновесии. Если yстойчивость опоpной ноги теpяется, то и yдаp ногой не бyдет иметь силы.

Заниматься Тайцзицюань лyчше всего следyющим обpазом: сpазy после пpобyждения исполнить комплекс движений два pаза подpяд, а также дважды пеpед сном. Утpом и в вечеpнее вpемя следyет исполнить комплекс по одномy pазy, и еще два-тpи pаза в течение дня. Если вы выпили вина и сpазy после еды следyет воздеpжаться от выполнения комплекса. Местом занятий слyжит как закpытое помещение, так и любая откpытая площадка пpи yсловии отсyтствия сквозняков и дypного запаха. Одежда ваша должна быть свободной, обyвь yдобной и легкой.

Hельзя снимать одеждy, если выстyпит пот, и пpинимать холодный дyш после занятий.

VII. Правила старых школ ушу

Десять категорий лиц, которым нельзя заниматься ушу:

Душевнобольные, любители азартных игр, своевольные, самодовольные, с разбойничьими повадками, неискренние, не имеющие чувства справедливости, алчные, сладострастные, хилые.

Двадцать запретов для учащихся в школах ушу

Нальзя быть непочтительным к учителю.

Нельзя злословить о друзьях.

Нельзя нарушать приличия.

Нельзя терять доверие.

Нельзя украдкой перенимать искусство.

Нельзя обманывать людей.

Нельзя быть высокомерным.

Нельзя судить о достоинствах и недостатках.

Нельзя распутничать.

Нельзя заигрывать с женщинами.

Нельзя пьянствовать.

Нельзя играть в азартные игры.

Нельзя быть жадным.

Нельзя воровать.

Нельзя быть драчливым.

Нельзя быть скрытным.

Нельзя выражаться дурно.

Каким должен быть мастер ушу

Обликом и манерами безупречен. Держится радушно и вежливо.

Духом всеобъятен и возвышен. В учении открыт другим. Даже в соперничестве — благородный муж.

Десять категорий лиц, которых нельзя обучать:

Нельзя обучать того, кто ведет себя предосудительно.

Нельзя обучать того, кто не предан учителю и не чтит старших.

Нельзя обучать того, кто сердцем непостоянен.

Нельзя обучать того, кто не знает цену истинному мастерству.

Нельзя обучать того, кто не совершенствуется ни в гражданских, ни в воинских добродетелях.

Нельзя обучать того, кто учится ради нажины.

Нельзя обучать того, кто проникнут духом пошлости.

Нельзя обучать того, кто своим искусством тешит народ на площадях.

Нельзя обучать того, у кого кости мягкие и плоть дряблая.

Нельзя обучать того, кто интересуется только техникой.

VIII. Избранные изречения мастеров ушу

Заниматься ушу и не заниматься внутренним достижением (гунфу) — значит прожить жизь впустую.

Найти хорошего учителя нелегко, найти хорошего ученика — еще труднее.

Прежде чем учиться искусствам, познай ритуал. Прежде чем заняться ушу, уясни, что есть добродетель (дэ).

За тысячу слитков золота искусства не продавай, на перекрестке искусство отдай тому, кто его достоин.

Смотришь на него — словно кроткая жена. Отнимаешь от него — как разъяренный тигр.

Если учить не строго, кулачному искусству не выучиться правильно. Если не учить что-то одно, кулачное искусство не будет прочным.

Учитель вводит в школу, успехи зависят от самого ученика.

Узнать праведный путь легко, совершенствоваться в праведном пути трудно.

Учиться кулачному искусству легко, переучиваться кулачному искусству трудно.

В искусстве понять одно — значит понять все.

Не учись бить других, сначала научись выносить удары других.

Сиди, как колокол, стой, как сосна, двигайся, как ветер, лежи, как лук.

Если после занятий пройти сто шагов, до самой смерти не войдешь в аптеку.

Кулачное искусство не сходит с руки.

В кулачном искусстве, по сути, нет приемов.

Один день позанимался — один день приобрел. Один день не позанимался — десять дней впустую.

На вершок растянешься — на вершок станешь сильнее. Занимаясь тайцзи, десять лет не показывайся миру.

Сила не составляет кулачного искусства, кулачное искусство не составляет достижения (гунфу).

Нет места, где бы не было сферы. Нет места, где бы не было кулачного искусства.

Если в тайцзи не жалеть сил, то и старик будет трудным противником.

Позанимаешься кулачным искусством сто раз — и тело выправится само. Позанимаешься кулачным искусством тысячу раз — и правда проявится сама.

Если будешь знать себя и знать соперника, в ста поединках будешь иметь сто побед.

Нападаешь, не готовясь. Уходишь, не думая.

Глаза и руки друг за другом следуют: где глаза, там и руки.

Сначала посмотри, как сделать шаг, потом смотри, как выставить руку.

На вершок меньше — на вершок искуснее.

Удары руками — три части, удары ногами — семь частей. Для победы важно, чтобы руки и ноги действовали сообща.

Если внутри нет движения, вовне не будет раскрытия.

Когда что-то одно движется, нет ничего, что не двигалось бы.

Когда что-то одно останавливается, нет ничего, что не пребывало в покое.

Снаружи тренируй мышцы и кости, внутри тренируй Единое ци.

Если хочешь поразить других своим искусством, нужно трудиться, не жалея себя.

Иллюстрации

Рис. 1. Корреляции суточного и годового циклов с действием инь и ян по эмблеме Великого Предела.

Цифры внешнего круга обозначают месяцы, цифры внутреннего круга — часы суток.

Рис. 2. Взаимодействие между "пятью стихиями"

Рис. 3. Схема порождения Великого Предела и "пяти стихий" из Беспредельного.

Рис. 4. Основные жизненные точки тела:

1 — байхуэй; 2 — цзуцяо (сюаньгуань); 3 — юйчжень; 4 — цзяньцзинь; 5 — цзяцзи; 6 — тяньчжун; 7 — цюйчи; 8 — чице; 9 — шаохай; 10 — нэйгунгун; 11- вайлаогун; 12 — дяньтянь; 13 — минмэнь; 14 — хуаньтяо; 15 — вэйлюй; 16 — хуэйинь

Рис. 5. Расположение восьми триграмм по Фуси (внутренний круг) и Вэнь-вану (внешний круг)

Рис. 6. Числовой порядок триграмм по схеме Фуси

Рис. 7. Биокосмические корреляции триграмм.

Римские цифры в среднем кругу обозначают:

I — канал селезенкт; II — канал сердца; III — канал тонкой кишки; IV — канал мочевого пузыря; V — канал почек; VI — канал перикарда; VII — канал тройного обогревателя; VIII — канал желчного пузыря; IX — канал печени; X — канал легких; XI — канал толстой кишки; XII — канал желудка

Рис. 8. Схема Хэту

Рис. 9а. Космический круговорот в «прежденебесном» измерении

Рис. 9б. Космический круговорот в «посленебесном» измерении

Рис. 10. Схема Лошу

Рис. 11а. «Поступательное» движение по Девяти дворцам в схеме Лошу (согласно Сунь Лутану)

Рис. 11б. «Поступательное» (слева) и «возвратное» (справа) движение по девяти дворцам в схеме Лошу (согласно мастеру Багуачжан Сяо Хайбо)

Рис. 12. Траектории движения ци в человеческом теле (согласно школе Чэнь в традиции Тайцзицюань)

Рис. 13. Действие «воли» исходящей из несотворенного сердца (согласно школе Чэнь в традиции Тайцзицюань)

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Бао Дин. Синъицюань юй нэйгун шисань дуань (Синъицюань и тринадцать ступеней внутреннего достижения). Чэнду, 1988.

Бусяошэн. Цюаньшу (Кулачное искусство). Тайбэй, 1969.

Ван Ицзяо. Синъицюань цзицзи гэцзюэ (Наставления по трехнике удара в Синъицюань). — "Улинь цзинцуй", 1984, N 2.

Вань Лайшэн. Ушу хуэйцзун (Свод материалов по ушу). Пекин, 1984.

Вань Суцзянь и др. Вань Суцзянь багуа сюньдао гун (Методика саморегуляции по восьми триграммам). Пекин, 1988.

Гу Инчжи. Нэйцзя вайцзя бянь (О различии между «внутренними» и «внешними» школами). — «Улинь», 1985, N 5.

Дачэн тияо (Основной смысл великого свершения). Тайюань, 1988.

Дун Инцзе. Тайцзицюань ии (Смысл Тайцзицюань). Шанхай, 1986.

Кан Гэу. Чжунго ушу шиюн дацюань (Практическая энциклопедия китайского ушу). Пекин, 1990.

Ли Цзинъу, Чжан Тяньгэ. Тайцзи нэйгун (Внутреннее достижение в тайцзи). Пекин, 1988.

Ли Цзымин. Багуачжан (Багуачжан). Рукопись.

Ли Цзымин. Цзунхэ нэйцзя цюаньшу (Сводное описание кулачного искусства внутренних школ). Рукопись.

Ли Чанвэй. Тайцзи юй багуа (Великий предел и восемь триграмм). Тяньцзинь, 1989.

Лин Шаньцин. Синъи усинцюань тушо (Изложение техники пяти стихий по школе синъи с иллюстрациями). Пекин, 1984.

Лу Цзунгуй. Цао-ши багуачжан пу (Истоки Багуачжан рода Цао). Тяньузинь 1989.

Лю Гоцзюнь. Хэту, ЛоШу, инь-ян ту юй нэйцзяцюань (Хэту, лошу, диаграмма инь-ян и кулачное искусство внутренних школ). — «Улинь», 1985, N 2–3.

Лю Дяньтань. Синъи цюаньшу цзюэвэй (Раскрытие тонкостей кулачного искусства синъи). Пекин, 1984.

Лю Сюэчжи и др. Сяо-ши багуацюань (Багуацюань рода Сяо). — "Улинь цзинцуй", 1984, № 1.

Пэй Сижун, Багуа басин чжуан (Восемь фигур Багуа). Чанша, 1990.

Сунь Лутан. Багуациюань сюэ (Изучение кулачного искусства багуа). Пекин, 1988.

Тайцзицюань цюаньшу (Полное собрание сведений о Тайц-зицюань). Пекин, 1985.

У Цзунчжоу. Тайцзицюань нэйцзин (Внутренняя сила в Тайцзицюань). Гуйян, 1991.

У Чжанхуай. Багуачжан (Багуачжан). — «Улинь», 1985, № 3–5.

Удан Тайцзицюань (Тайцзицюань из Удана). Рукопись анонимного автора.

Удан цзюэчжи (Выдающаяся техника Удана). Сост. Ли Тянь-цзи. Пекин, 1986.

Фу Чжунвэнь. Ян-ши Тайцзицюань цзяофа, ляньфа (Обучение и практика Тайцзицюань стиля Ян). Шанхай, 1989.

Фэн Чжицян. Чэнь-ши Тайцзицюань цзинсюань (Сущность Тайцзицюань стиля Чэнь). Пекин 1990.

Хань Цзяньчжун. Мэйхуачжуан (Школа Сливового цветка). Гуанчжоу, 1987.

Цао Чжицин. Синъицюань лилунь яньцзю (Исследование теории Синъицюань). Пекин, 1988.

Цзе Жунцзяо. Синъи муцюань (Изначальная техника синъи). Пекин, 1984.

Цзинь Имин. Удан цюаньшу цзинхуа (Сущность кулачного искусства Удана). Тайбэй, 1962.

Чжао Чженьюн. Цзэммаян лянь дачэнцюань (Как практиковать Дачэнцюань). Пекин, 1987.

Чжэньбэнь Ицзицзин (Подлинный список "Канона совершенствования мышц"). Тайбэй, 1986.

Чэнь Синь. Чэнь-ши Тайцзицюань тушо (Иллюстрированное изложение стиля Чэнь в Тайцзицюань). Шанхай, 1985.

Чэнь Сяован. Шидай Чэнь-ши Тайцзицюань. (Тайцзицюань стиля Чэнь, передаваемое в миру). Пекин, 1985.

Чэнь-ши Тайцзицюань хуэйцзун (Собрание материалов по Тайнзицюань стиля Чэнь). Пекин, 1988.

Ян Чэнфу. Тайцзицюань сюаньбянь (Избранные материалы по Тайцзицюань). Пекин, 1984.

Примечания

1

Чаще в литературе ушу говорится о соответствии „воли“ и „сердца“.

2

Так описывается здесь необыкновенно обостpенная чyвствительность мастеpа, ощyщающего даже касание пеpышка и мyхи. Пpотивник не знает меня, а я знаю пpотивника. Вот благодаpя чемy геpой не имеет достойных его вpагов.

Content

Малявин Владимир В.
"ТРАДИЦИЯ "ВНУТРЕННИХ ШКОЛ" УШУ"

ПРЕДИСЛОВИЕ

УШУ И ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА КИТАЯ

ОСНОВЫ "ВНУТРЕННЕГО ДОСТИЖЕНИЯ"

Приложенеи. ИЗБРАHHЫЕ ТЕКСТЫ ТРАДИЦИОHHЫХ ШКОЛ УШУ

1. "Пять слов внyтpенних школ кyлачного искyсства" (Хyан Байцзя, XVII в.)

II. "Рассyждение о Тайцзицюань" (пpиписывается Чжан Саньфэнy, XIII в.)

III. "Канон Тайцзицюань" (пpиписывается Ван Цзyнъюэ, XVIIIB.)

IV. "Об истинном свеpшении" (пpиписывается Ван Цзyнъюэ, XVIII в.)

V. Избpанные наставления стаpых yчителей yшy (Из книги Сyнь Лyтана "Изложение подлинного смысла кyлачного искyсства", 1923 г.)

IV. Hекотоpые пpактические советы

VII. Правила старых школ ушу

VIII. Избранные изречения мастеров ушу

Иллюстрации

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания