Юрий Яковлев

Самая высокая лестница

От автора

Ненастной ночью, когда воет ветер и круговерть метели бушует за окном, я думаю о часовых.

Мне кажется, что я сам только что вернулся оттуда — замёрзший, усталый, с обожжённым от ветра подбородком, с негнущимися руками. Я снял в прихожей заснеженный караульный тулуп и едва добрался до постели. Думал, как лягу — сразу усну. Но не сплю, а думаю о тех, кто сменил меня и сейчас стоит на морозе, на ветру один среди вьюжной ночи.

На самом деле я сменился с поста давно. Пришёл разводящий со сменой. «Пост сдал!» — «Пост принял!» — и всё. Кончилась война.

Кончилась война, но часовые остались. Они и сейчас стоят на своих постах. Днём и ночью. Тихие, незаметные, готовые к бою. Их трудная служба понятна только тем, кто сам когда-то был часовым.

Я не сплю. Прислушиваюсь к ветру, и мне кажется, что слышу далёкий охрипший шершавый голос:

— Стой! Кто идёт?

Разные на свете есть посты. Разные часовые. Я оглядываюсь назад и вижу у моста фигурку мальчика. Он не может покинуть свой пост. Он должен сообщить нашим воинам о том, что, отступая, фашисты заминировали мост. И вот показались танки, машины с воинами. Мальчик кричит, машет руками, хочет остановить их. Но его голос теряется в рокоте моторов. Тогда он вбегает на заминированный мост. И мост взлетает на воздух, но ни один советский воин не погиб. Только маленький часовой…

Гудит ветер. Быстрее вертится снежная карусель. И я вижу белорусскую девочку Лиду. Её пост — пост юной разведчицы партизан — среди врагов, в логове фашистов. Лида жила как на вулкане. А под кроватью у неё хранились партизанские мины. Лида мужественно выполняла свой долг, пока фашисты не схватили её. Смерть сняла с поста юного часового.

Пост. Часовой. Многие думают, что это чисто военные слова. Но они вечные, и звучат они не только в расположении воинской части и не только на войне. Пост появляется там, где надо проявить мужество и благородство. На улице, в школе, в пионерском лагере.

Наступает момент, когда человек должен решить: выстоять или отступить, прийти на помощь другу или трусливо уйти в кусты. И в этот решительный момент перед ним как бы возникает взметнувшаяся ввысь самая высокая лестница. И надо взбираться, крепко держась за перекладины, и не оглядываться, чтобы не смалодушничать. Только ввысь, только вперёд.

…И надо стрелять с открытыми глазами, потому что, когда зажмуришься, можешь попасть в друга…

В Ленинграде в доме № 12 по Таллинской улице в музее дворового клуба «Буревестник» вместе с другими реликвиями хранится обыкновенный школьный табель. Он принадлежал ученице седьмого класса Нине Стотик. В этом табеле одни пятёрки, и за весь год девочка пропустила всего четыре дня.

Подумаешь, табель отличницы! Разве это такая уж доблесть, чтобы выставлять его в музее? У нас сотни ребят учатся на круглые пятёрки. Но если вы внимательно присмотритесь к пожелтевшему листку, то прочтёте на нём дату — «1942 год», и слово — «Ленинград».

Нина Стотик была отличницей в окружённом врагами городе, где ежедневно от голода и бомб умирали тысячи людей. Не было ни света, ни огня, и на человека полагался кусочек хлеба — один ломтик на целый день. Самодельная коптилка давала слабый свет, чернила застывали, пальцы не слушались, глаза слипались. Но девочка занималась. Она занималась на пятёрки — и это был подвиг. Она шла в школу, как идут на передний край. Не боясь осколков снарядов. Едва передвигала ноги от голода. Но она не сдавалась, и её пятёрки были подтверждением того, что она не сдаётся. И простой школьный табель превратился в свидетельство о подвиге и хранится в музее.

Дети всегда мечтают стать героями, совершить что-то значительное и яркое, нужное людям. Эта мечта неотступно следует за ребятами, завладевает их жизнью, проникает в их сны. Что это? Игра воображения или детская болезнь, которой человек должен переболеть в детстве, как корью или свинкой?

Но взрослые герои тоже когда-то были мальчишками и тоже мечтали о подвигах. И может быть, они отличаются от остальных людей тем, что до конца остались верными своей детской мечте.

А Витя Золотухин мечтал стать учёным. Он любил природу, любил зверей. Но больше всего его интересовали… змеи. Витя знал, что змеи приносят огромную пользу человеку, они необходимы в природе. Почему же человек, встречая змею, хватается за палку? Мальчика возмутила эта несправедливость, и он решил посвятить свою жизнь науке, чтобы доказать людям пользу змей, чтобы остановить бессмысленное и жестокое истребление. Виктор стал наблюдать за змеями, изучать их повадки. Ему впервые удалось сделать полное систематизированное описание змей рудного Урала.

Окончив школу, Виктор отправился в Ташкент — в Институт зоологии и паразитологии Академии наук Узбекской ССР. Теперь его работа становится более сложной и опасной. Он участвует в трудных и опасных экспедициях. Он отлавливает ядовитых змей. Каждый его день становится опасным, рискованным. Ради чего Виктор идёт на это? Ради мечты! Несколько раз змеи кусали его. Может быть, пора бросить это опасное занятие? Но в письме к матери Виктор пишет: «После укуса змеи все думали, что я перестану заниматься этой охотой, но я ещё только сильнее убедился в том, что стану ловцом ядовитых змей».

Он погиб на посту. От смертельного укуса кобры. В лаборатории, во время опыта. Специальным самолётом доставили из Индии сыворотку. Но было поздно…

Гибель юноши Виктора Золотухина стоит в одном ряду с гибелью учёных, которые ради науки, а вернее, ради людей прививали себе смертельные болезни и до последнего дыхания вели записи…

Я рассказываю об этих ребятах, непридуманных ребятах, для того, чтобы вы, дорогие читатели, знали, куда уходят корни этой книги. Обо всех героях я ещё не написал. Перед многими ещё в долгу. Но они живут в моём сердце. Они ждут своего часа. Ради них я живу и работаю. Ради них и ради вас, потому что героем может стать каждый человек, который по-настоящему любит свою Родину.

Я не видел его когтей, потому что он никогда не выпускал их. Но рассказывали, что каждый коготь у него, как кривой нож. А клыки я видел, когда он зевал. Не так уж они велики. Зато на лбу у него, на высоком светлом лбу, тёмные конопушки. Такие домашние, располагающие. Как у рыжего мальчишки по весне. Главное же у моего друга — глаза. Большие, умные, проницательные. Когда я видел их, то сразу забывал о клыках и когтях. Глаза смотрели на меня то вопросительно, то строго. Они радовались и печалились, удерживали, не отпускали… Из-за этих глаз я теперь не могу представить себе Кинга зверем.

Он был берберийским львом — самым редким, самым крупным, самым красивым. Слово «зверь» не подходило к нему. Казалось, его род берёт начало от сказочных грифонов. Кинг не был ни укрощённым, ни дрессированным, ни ручным. Он был домашним, очеловеченным, а в семье Берберовых — младшим по возрасту. Младше маленького Ромки. И вместе с тем привязанность к людям не лишала его чувства собственного достоинства. Его нельзя было позвать, как собаку, и запросто погладить, как кошку. Лев оставался львом. Он не терпел панибратства. Но никогда не огрызался, просто поворачивался и уходил, если ему что-то не нравилось. Весь его величественный облик устанавливал определённую дистанцию между ним и гостем. Только по мере зарождения дружбы эта дистанция уменьшалась. И наконец пропадала. В последний раз я уже кормил льва с руки. Это были счастливые минуты. Я ждал их несколько лет.

Обыватели усмехались: «Лев? В квартире? Зачем? А если все заведут львов, что тогда будет?» Напрасно волновались. Никто больше не завёл. Нет в мире ни одного льва, который живёт в городе под одной крышей с человеком. И которому человек доверил бы самое дорогое — своих детей.

Неизвестно, как сложилась бы судьба львёнка, если бы у Берберовых неожиданно не появилось множество единомышленников, добровольных помощников, друзей. Люди разных возрастов, разных профессий потянулись к Кингу, загорелись идеей спасти его, сделать другом.

Некоторые люди связывают любовь к животным с сентиментальностью, с ущербностью, с чудачеством. Я же связываю любовь к нашим меньшим братьям с мужеством. У мужества есть две стороны — либо жестокость, либо гуманизм. Я слышал, как наши солдаты под Кенигсбергом нашли раненого, умирающего бегемота. Покидая город, фашисты расстреливали питомцев зоологического парка. Раненый бегемот сумел уйти из города. Советские воины залечили ему раны, выходили. Определили в зоологический сад. Они не были ни чудаками, ни сентиментальными. Просто в сердце советского солдата мужество и гуманизм неразрывны.

Кинг спал в одной комнате с детьми Берберовых. Комната маленькая, но высокая. Льву устроили антресоли. Он поднимался туда по лестнице. Там было его логово, похожее на гнездо.

Кинг понимал много человеческих слов, по крайней мере не меньше любого домашнего животного. Но были в семье Берберовых и особые слова, понятные только Кингу. Вот несколько слов из русско-львиного словаря: «ат» — «нельзя», «ассарафа» — «категорически нельзя», «тис-тис» — «осторожно», «фыс-фыс» — «не играй с чужим дядей, он боится». Было у него много ласкательных имён: Кингуля, Тосик, Симба, Мальчик… Он тёрся о колени близких, лизал руку большим шершавым языком. Был на редкость ласковым и внимательным. В семье Берберовых, где так трогательно любят детей, хватило любви и на льва.

А перед этим Кинг побывал у меня в гостях, на Красной Пахре. Мы ходили с ним в гости к пионерам, и он, вызывая восторг ребят, расхаживал перед ними. Потом Кинг сам принимал гостей, лёжа под дубом возле дома. Ко льву приходили дети, приходили учёные, врачи, государственные деятели, писатели. Именно ко льву!

Кинг расхаживал под ветвями берёз и клёнов не как экзотический зверь, а как земляк. Он сидел на крыльце, как добрый сосед, заглянувший на огонёк. Потом, утомившись, улёгся в траву под молодым дубом. Дул ветерок. С включённым моторчиком кружила пчела. Собаки не лаяли. Люди ходили на цыпочках. И оттого, что лев был рядом, был так доверчив и доступен, на душе у людей возникал праздник. Люди испытывали то удивительное гордое обновление, которое наступало, когда в полёт отправлялся новый космический корабль, а над волнами океана появлялся парус бесстрашного «Кон-Тики».

И ни у кого не возникал вопрос, зачем нужен лев, почему он живёт в городе в одной комнате с двумя ребятишками.

Повесть «Сердце льва», которая помещена в этой книге, как бы писалась с натуры — с Кинга. И когда была закончена первая часть, я решил почитать её самому герою — льву Кингу. Он лежал на диване, положив тяжёлую голову на лапу, и слушал. Иногда он вздыхал. Может быть, ему было скучно слушать меня, а может быть, мне удалось растрогать моего друга. Никогда в жизни у меня не было такого прекрасного слушателя.

И живёт у меня в сердце лев, с которым мне довелось подружиться. Умные проницательные глаза, конопушки, как у рыжего мальчишки. И потому, что у меня был такой друг, я чувствую себя сильнее и жизнь мне кажется интересней.

Подвиг велосипедиста

В детстве я мучительно мечтал о настоящем двухколёсном велосипеде. Я закрывал глаза, и передо мной возникал руль, изогнутый, как рога барана, ослепительная чашечка звонка, звук которого был для меня самой прекрасной музыкой, резиновые шины, которые так приятно подкачивать цокающим насосом. Я чувствовал запах шин, не имеющий ничего общего с запахом резиновых галош, и запах кожаного седла, которое упруго поскрипывало на двух сильных конусообразных пружинах. Мысленно ставил ногу на педаль, разбегался… и вот уже сухо потрескивает стальная змейка передачи, а спицы от движения сливаются в два серебристых диска, как пропеллеры летящего самолёта.

В моём представлении велосипед никогда не был связан с обычным катанием по двору, с поездками в булочную за хлебом. Мчаться за соперником по хрустящей дорожке трека, преследовать, спешить на помощь — вот назначение велосипедиста! Для меня велосипед был существом одушевлённым, вроде коня или верной собаки. Как бы я ухаживал за ним, смазывал, подтягивал, чистил, если бы у меня был велосипед. Но велосипеда у меня не было. В дни моего детства в стране больше заботились о тракторах и танках. Велосипедов выпускали мало, и стоили они дорого. Правда, велосипед можно было выиграть по лотерейному билету.

Я регулярно покупал лотерейные билеты Осоавиахима и с тайной надеждой ждал выигрышей. И вот появилась таблица, и я водил пальцем по колонке цифр, затаив дыхание искал свой номер. Палец приближался к моему номеру — к велосипеду. Сердце стучало. Глаза сужались, словно прицеливались. Но в самое последнее мгновение оказывалось, что не хватает единички. Одной единички не хватало до велосипеда… Однажды в газете поместили фотографию мальчика, который выиграл велосипед. До сих пор помню этого счастливца. Несмотря на маленький рост, он был похож на настоящего гонщика: полосатая футболка, кепка с большим козырьком, чёлка, широкие скулы, подбородок гордо поднят: ещё бы — выиграл велосипед! Правая рука царственно лежала на седле, левая — сжимала руль. Как я завидовал ему! Как сердился на лотерею Осоавиахнма. Сердился — и шёл покупать новый билет…

Помню, как в нашем классе появился счастливый обладатель велосипеда. Он был добрым малым и согласился научить меня кататься. Он оказался терпеливым учителем, а я — малоспособным учеником: подчинять машину своей воле так и не научился. Велосипед не слушался меня, ехал куда ему вздумается. А однажды понёс меня прямо на стену дома. Ребята тревожно закричали:

— Сворачивай влево! Сворачивай вправо!

Я впился руками в руль, но не смог сдвинуть его с места. Стена приближалась. Мой добровольный тренер закричал:

— Тормози!

Я знал, что для торможения надо нажать на педаль в обратную сторону, но от волнения нажал не назад, а вперёд. Велосипед покатил ещё быстрее… к стене дома. Единственно, что я успел сделать — поймал пальцем рычажок звонка. Раздался тревожный звонок. Дом не пожелал посторониться. Удар! Мы оба очутились на земле: я разбил локоть, велосипед искривил переднее колесо.

Теперь, вспоминая детские годы, я испытываю чувство неловкости за своё позорное крушение. Передо мной возникает полутёмная, пахнущая керосином мастерская, куда я на своих плечах, прихрамывая, принёс пострадавший велосипед, хмурый мастер, который пробурчал слово «восьмёрка!» и взял сверкающую трепетную машину в чёрные от копоти руки… И всё же восторженное, таинственное чувство к велосипеду не покидает меня и теперь. И когда среди уличного шума вдруг весело задребезжит знакомый серебряный сигнал и на солнце сверкнут два трепещущих диска, я испытываю радостный толчок и сразу переношусь в далёкое время, когда велосипед занимал в моих мечтах место рядом с рыцарскими турнирами, гонками ковбоев и атаками красной конницы.

Неудивительно, что теперь, встретив в школьном музее велосипедный руль, я потянулся к нему, как к старому знакомому. Меня поразило, что руль лежал среди старых штыков, солдатских котелков, «рубашек» от гранат, противогазных коробок, автоматных дисков и прочих реликвий войны, собранных пионерами. Кроме того, руль не сверкал весёлым никелем, а был тёмным, шершавым и только уцелевшие искорки никеля поблёскивали на нём. У звонка была потеряна верхняя чашечка, и весь нехитрый механизм — пружина и молоточек — был ничем не защищён.

Я спросил ребят:

— Откуда взялся этот руль?

— Нашли на дне реки, — ответили они.

— Зачем же вы принесли его в военный музей?

— Он и есть военный… Наверное, на дне лежат рама, колёса, седло… Вы слышали о велосипедисте?

О велосипедисте?! Я слышал о многих велосипедистах. О шоссейных и о трековых гонщиках. Кем из них был тот, чей руль, поржавевший и безжизненный, лежит в школьном музее?

— На какой дистанции он прославился?

Ребята непонимающе переглянулись.

— Мы не знаем, какая у него была… дистанция.

— Чем же он знаменит, ваш велосипедист?

— До войны его в нашем городе знали все. Он был единственным мальчиком, у которого был свой двухколёсный велосипед. Выиграл его по лотерейному билету Осоавиахима.

— По лотерейному билету?.. Везучий!

Это восклицание как бы донеслось из моего детства. Перед моими глазами сразу возникла фотография, на которой был изображён мальчишка в полосатой футболке и в кепке с большим козырьком. Одна рука сжимала руль, другая царственно лежала на седле. Везучий!

— Нет, — возразили мне, — он не был везучим. В день, когда наш город освободили от фашистов, он подорвался на мине вместе со своим велосипедом.

Странная связь возникла между мной и «везучим» велосипедистом. Словно мы с ним были когда-то знакомы, ещё до войны, в детстве, когда он на самом деле был везучим, а я так и не стал обладателем велосипеда. Даже не научился сидеть в седле. Я почему-то вспомнил полутёмную, пахнущую керосином мастерскую и закоптелые руки, словно вынутые из огня руки мастера… «А потом он подорвался вместе со своим велосипедом».

Я узнал, что велосипедист действительно мечтал стать гонщиком, и его каждый день видели на дорогах, он даже ездил по первому снегу. Но когда началась война и город заняли фашисты, он завернул свою машину в промасленную тряпку и зарыл её в землю. Но жители города всё равно продолжали его звать Велосипедистом.

Он появился на своём велосипеде в день, когда фашисты, боясь окружения, сами оставили город. Он мчался по пустым улицам города, как вестник освобождения, и был так счастлив, словно только что выиграл велосипед по лотерейному билету. За годы оккупации он вытянулся, и, чтобы коленки не упирались в руль, ему приходилось отставлять их в сторону. А это очень смешно, когда рослый едет на маленьком велосипеде. Есть даже такой номер в цирке. Он не разучился кататься и не расстался с мечтой стать гонщиком. Может быть, в этот первый день свободы он выехал на свою первую тренировку. И его появление на улицах жители города восприняли как возвращение доброго времени.

Люди выглядывали из окон и кричали ему:

— Эй, Велосипедист, давай жми на всю железку!

И он жал, словно хотел накататься разом за все долгие дни, когда велосипед лежал в земле. Он ловко объезжал воронки от снарядов, горящие дома дышали ему в лицо упругим жаром. Женщины, глядя ему вслед, плакали. Нет, они не знали, что он подорвётся на мине, — они плакали от радости, что вернулась свобода.

К вечеру в городе появились наши танки. Они шли плотной колонной, окутанные тяжёлым облаком пыли, и от их поступи дома вздрагивали, как от подземных толчков. Танки спешили за отступающим врагом, им некогда было делать остановку в освобождённом городе.

И вот тогда за танками увязался Велосипедист. Рядом с тяжёлыми боевыми машинами велосипед казался забавным насекомым, вроде долгоногого водяного комара. Он не катился, а прыгал по разбитой дороге, скрывался в клубах пыли и появлялся снова. Танки прижимали его к обочине и каждую минуту могли случайно зацепить гусеницей и раздавить. Но Велосипедист недаром собирался стать гонщиком, машина слушалась его, уносила от опасности. И он снова мчался вдоль колонны, словно участвовал в необычных гонках велосипедистов и танкового полка…

Я смотрел на почерневший руль, и мне казалось, что это не ржавчина, а окалина от огня. Велосипед стал таким не на дне реки, а в трудном бою, где он сражался наравне с настоящими, боевыми машинами. Моё детское мечтательное представление о велосипеде неожиданно вернулось ко мне. Приблизило меня к маленькому Велосипедисту, и я вдруг понял: нет, не мог он погибнуть случайно!

Мне удалось найти его довоенную ученическую тетрадь: толстую, клеёнчатую, в клеточку. Она была исписана задачами. Две трубы наполняют один бассейн. Из города А в город Б одновременно вышли два поезда… О чём может рассказать тетрадь по математике? Но это была тетрадь Велосипедиста. Я терпеливо листал её, словно в обычных школьных задачках искал разгадку тайны. И вдруг в середине задачки о трёх пешеходах

я прочёл совсем не к месту написанное слово «банк». Через две страницы обнаружил ещё одно чужеродное слово «училище». Третье слово — оно было написано торопливо, крупнее остальных — «мост». Мост?! Так ведь всё произошло па мосту! Мост был минирован. Значит, Велосипедист знал об этом и внёс в число объектов, которые фашисты, отступая, заминировали, мост. Он не сидел без дела, этот счастливец, выигравший по лотерейному билету велосипед, он боролся с врагом как мог! Стал добровольцем-разведчиком.

Потом я бродил по городу, всё пытался найти улицу, по которой шёл танковый полк и наперегонки с ним мчался Велосипедист. Мне вдруг показалось, что я слышу, как где-то близко сухо потрескивает стальная змейка передачи и мелькают спицы, как пропеллеры летящего самолёта, превращаясь в серебристые диски. Я увидел Велосипедиста в полосатой футболке, выросшего из своего велосипеда и спешно отводящего коленки, чтобы они не упирались в руль. Вот он мчится вдоль стальной колонны танкового полка, увёртываясь от сверкающих траков. Он обгоняет танк за танком, чтобы первым домчаться до моста. Он стал боевым охранением танкового полка и должен спасти танкистов от тайного удара удравших фашистов. Он мчится в бой, а танкисты думают, что мальчишка обалдел от радости, они смеются, машут ему рукой. Не слышат его крика: «Мост заминирован!»

Ему удаётся обогнать все танки. И он, наглотавшись пыли, первым вырывается к реке и снова кричит и машет рукой… Танки не останавливаются, не понимают его сигнала, не слышат.

— Мост заминирован!

Головной танк приближается. Командир высунулся из люка, стреляет в воздух:

— С дороги!

И Велосипедист понимает, что ему не остановить танк. Он в последний раз оглядывается. Велосипед от малого хода уже теряет равновесие. Тогда Велосипедист прижимается грудью к рулю, изо всех сил нажимает ногой на педаль и раньше танка въезжает на заминированный мост…

На деревьях вырастают листья

Эта маленькая девочка прибилась ко мне в пути. Я шёл по берегу, и она шла по берегу. Потом она поравнялась со мной и густым голосом сказала:

— У меня есть гребёнка. Хочешь причесаться?

— Спасибо, — отозвался я, — только мне нечего причёсывать.

— Волосы, — сказала девочка.

— Волос-то у меня почти нет.

Девочка недоверчиво покосилась на меня и на мою шляпу.

— Куда же они девались?

— Они опали, — сказал я. — Знаешь, как осенью опадают листья?

— Не знаю.

Она, видимо, пережила так немного осеней, что не запомнила, как опадают листья, и мне пришлось объяснять ей:

— Осенью листья желтеют и падают на землю. А весной вырастают новые, зелёные.

— Что же у тебя не вырастут новые, ведь уже весна?

На меня выжидательно смотрели два больших серых глаза, смотрели и требовали ответа на вопрос. Они, эти глаза, были уверены, что взрослый человек может ответить на любой вопрос, на то он и взрослый. А пока я молчал, обдумывал ответ, девочка спросила:

— У меня тоже опадут волосы… и не вырастут?

— Нет, нет! Ни один волосок не упадёт с твоей головы. А когда ты станешь старенькой, волосы побелеют.

— Как сырокваша?

— Сырокваша?!

— Я её не люблю, но ем. Заставляют.

Тут только я сообразил, что речь идёт о простокваше. Я засмеялся. Девочка тоже засмеялась, и я понял, что она знает, как правильно сказать, но привыкла вместо «простокваша» говорить «сырокваша».

Мы шли по берегу, по непросохшему и зыбкому дёрну, который пружинил под нашими шагами, как матрац. А рядом бурлила мутная, высокая вода и от неё пахло снегом и льдом — остатками зимы. Набирающее силу апрельское солнце пригревало и с непривычки пощипывало лицо. Это было одинаково приятно мне и моей спутнице.

Я снял шляпу и надел шутки ради на девочку. Она поправила её так, чтобы шляпа не закрывала глаза, и вдруг спросила меня:

— Ты чей?

Никто, как дети, не умеет так ловко ставить человека в тупик своими вопросами. Чей я? Когда-то очень давно, когда была жива мама, я был мамин. А чей я теперь?

— Ничей, — грустно ответил я.

Два больших серых глаза внимательно смотрели на меня.

— Так не бывает! Ты чей-нибудь!

— Ничей! — повторил я и почувствовал, как от глаз моей спутницы исходит тепло. Я повеселел от этого тепла и сказал:

— Хочешь, я буду твоим?

Я ждал утвердительного ответа. Но девочка остановилась, наклонила голову и задумалась. Я понял, что она не просто думает, а решает множество житейских вопросов. Например, куда меня деть, что со мной делать, чем меня кормить и куда прибить гвоздик для моего пиджака. А я стоял перед ней большой, загадочный и чем-то не похожий на знакомых ей взрослых.

Моя маленькая спутница не поняла шутки и про себя, вероятно, прикидывала, что я за человек. Может быть, я не мою руки перед едой, и у меня после гулянья всегда мокрые ноги, и я ем конфеты тайком, чтобы ни с кем не делиться? Мы как бы поменялись с ней ролями, и она, наверное, впервые в жизни почувствовала себя взрослой, вынужденной принимать решения, и у неё впервые прорезалось чувство ответственности: «Хочешь, я буду твоим?» Она не торопилась ответить «хочу», но и не сказала «нет».

Неожиданно девочка спросила:

— Ты не куришь по ночам?

Этот внезапный, как вспышка, вопрос сразу разрушил мои предположения о ходе её мыслей. Какие там мокрые ноги и немытые руки!

— Нет! Я не курю. Ни днём, ни ночью… — ответил я, — Почему ты спросила об этом?

Девочка сдвинула шляпу на затылок и очень естественно ответила:

— Я слышу дым во сне. Я кашляю от дыма!

Она кашлянула для убедительности. И задала новый вопрос:

— Ты не просишь всё время деньги?

— Деньги? Зачем мне просить деньги?

— Не знаю…

Глаза девочки потемнели и на мгновенье показались мне взрослыми.

— Что ты! Я не прошу денег, я зарабатываю их. Сам. Понимаешь? Я же взрослый.

— Ну и что ж, что взрослый? Взрослые тоже просят.

Она не сводила с меня глаз. Ей очень хотелось поверить, что я не курю ночью и не прошу денег, но ею владела насторожённость, и она продолжала задавать мне вопросы:

— Ваську не выгонишь из комнаты?

— Я люблю Васек, Мурок, Барсиков!

— Васька — это собака. Он разноухий: одно ухо белое, другое — чёрное.

— Я люблю… разноухих! — воскликнул я и сжал её маленькую руку.

Мы снова шли по берегу, и высокая бурная вода чуть ли не касалась наших ног. А моя маленькая спутница продолжала расспрашивать меня: не завожу ли я ночью пластинки и не ругаюсь ли из-за этого с соседями, не валяюсь ли по воскресеньям весь день в постели и не кричу ли из-за неглаженых брюк. Из этих вопросов, словно из мокрой серой глины, она вылепила тусклого человека, который не способен радоваться, что рядом с ним живёт, растёт, изобретает слова такое прекрасное большеглазое существо. Он — этот глиняный — сделал её насторожённой, не доверяющей играм.

Берег стал выше. Вместо зыбкого прошлогоднего дёрна теперь под ногами хлюпала глина. И её резкий земляной запах вытеснил прощальный аромат льда и снега. А может, это бил в нос запах серой глины, из которой девочка вылепила портрет, вероятно, своего отца?

Я искоса смотрел на девчурку, на её спутанные ветром и низкими ветками волосы, на мочки маленьких ушей, на синее платьице с аккуратной, почти незаметной заплаткой, на коленки, забрызганные глиной от беготни по лужам.

«Я буду любить тебя… Не буду курить по ночам, кричать на маму и выгонять за дверь разноухого Ваську… И когда придёт новая весна, у меня вырастут волосы… Пусть зелёные…»

Ничего этого я, конечно, не сказал своей спутнице. Я вздохнул и надвинул ей свою большую шляпу на самые глаза… Мы шли по непросохшей глине, ноги у нас разъезжались, и несколько раз мы чуть было не растянулись, но в последнюю минуту удерживали друг друга. То ли от этого скольжения, то ли оттого, что один из нас с трудом лепил, а другой с неприязнью рассматривал серого человека, мы оба очень устали. Девочка первая почувствовала это и сказала:

— А я умею писать воскричательный знак!

Она тут же пальцем на глине нарисовала палочку и точку.

— Зачем этот знак? — спросил я, делая вид, что не разгадал её словечка.

— Чтоб все слышали… когда очень надо, — ответила она.

И мы стали кричать «кто громче», чтобы испытать действие «воскричательного» знака.

Простились мы у глубокой лужи. Девочка присела на корточки и стала мыть коленки. Вода была холодной, но девочка тёрла коленки до тех пор, пока они не стали красными. Она распрямилась, вытерла руки о платье и протянула мне шляпу.

— Приходи на речку, — сказала она мне, как своему давнему приятелю, и побежала.

А я надел ещё тёплую шляпу и подумал, что от этого тепла и в самом деле могут снова вырасти волосы, как на деревьях вырастают листья…

Ранний гость

Наша компания ведёт свою историю с довоенных лет. Когда-то все мы учились в одном классе. В тридцать второй школе в Чернышевском переулке. С тех пор многое изменилось: и школы нашей не существует, и переулок стал называться улицей. Да и сама компания постарела, поредела, утратила былую лёгкость на подъём. Но случается, что кто-нибудь протрубит сбор, и весь доблестный девятый «А» соберётся на встречу Нового года у Нонны Гурьевой или у Тамары Шамониной, хотя Тамара — теперь весьма солидная тётя — училась на класс младше и попала в нашу компанию в порядке исключения.

На встречу Нового года обычно спешат как на поезд. Собираются торопливо, что-то обязательно не успевают, поглядывают на часы и подгоняют друг друга. Большинство гостей появляется в последние минуты. Едва успеют раздеться, облобызаться, а уже бьёт полночь.

Но не все люди бегут вдоль состава, сгибаясь под тяжестью багажа, не все прыгают на ходу в первый попавшийся вагон. Некоторые приходят за полчаса до отхода поезда. К таким людям относился наш однокашник Боря Максимов. Он ещё в школе отличался точностью: ни разу не опоздал на урок, за что учителя ставили его в пример, а ребята звали Хронометром.

Над ним, бедным, постоянно подтрунивали. О нём сочиняли разные небылицы. Говорили, что он на свиданье приходит за час до назначенного времени. И многое другое…

Странным человеком был этот Боря Максимов. Мы долго считали его недотёпой и увальнем. И вдруг он ошеломил нас. Это случилось в первые дни войны.

Мы не знали, что сделать для Родины в свои семнадцать допризывных лет. Строили планы, спорили, а Боря Максимов — куда ему спорить! — молчал. Но однажды он предстал перед нами в военной форме — гимнастёрка топорщится под ремнём, сапоги с непривычки гремят и шаркают, звёздочка над левой бровью. Он пришёл и говорит:

— Ребята, я ухожу на фронт. Отпустили из части проститься.

Вся наша компания так и ахнула. Получилось, что наш Хронометр поспел вовремя, а мы все опоздали. Мы рассматривали его как старшего, щупали гимнастёрку, трогали остроконечную звёздочку с алой эмалью. Спрашивали:

— Как тебе удалось?

Оказывается, пока мы чесали языки, он ежедневно ходил в военкомат и так всем надоел, что его наконец призвали.

Потом мы тоже попали на фронт. А Боря Максимов к тому времени уже командовал взводом управления на зенитной батарее. Пять сбитых самолётов… Он и с войны вернулся первым. Правда, в санитарном поезде, с осколочным ранением.

И вот теперь, на встречу Нового года, Боря Максимов опять пришёл раньше всех — в десять часов. Дверь ему открыл хозяйский сын — Эдик. Никто не ждал так рано гостей, никто даже не выглянул. Эдик открыл ему дверь и долго рассматривал раннего гостя.

— Вы кто? — спросил он, уверенный, что незнакомец ошибся адресом.

— Я — дядя Боря, — ответил Боря Максимов, — А ты Эдик?

То, что незнакомец знал его имя, внушило Эдику доверие: значит, не чужой.

— Я — Эдик, — подтвердил мальчик и тут же доверительно сообщил: — А гости ещё не пришли.

— Что же делать? Буду… первым гостем.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Эдик и впустил Борю Максимова в дом.

Гость не спеша снял тяжёлое пальто, припорошённое снегом. Стянул с головы нерповую шапку и долго вытирал о половичок ботинки, словно расшаркивался перед хозяином. Потом он наклонился к зеркалу, поправил галстук и пригладил волосы. На Боре Максимове был строгий чёрный костюм, какие в наше время носят уже немногие. Гость одёрнул пиджак. Но приглашения пройти в комнаты так и не получил.

— Где твои старики? — спросил Боря Максимов, стоя под вешалкой.

— Мама — на кухне. У неё пироги горят, — доложил Эдик. — А папа залез в ванну.

— Что же, он другого времени не нашёл? — спросил дядя Боря.

Эдик посмотрел на него строго, укоризненно, как на рядового, обсуждающего действия начальника. Но ничего не сказал. И в комнату не пригласил.

— А ты чего не спишь-то? — спросил гость.

— Так ведь Новый год! Мне до полпервого разрешили… Дядя Боря, а вы почему раньше всех пришли? Боялись опоздать?

— Боялся. Я, брат, всегда боюсь опоздать.

— А я не боюсь, — признался Эдик. — Я однажды даже школу проспал. Не верите?

Дядя Боря поверил. И тогда мальчик спросил:

— А почему вы боитесь?

— Сам не знаю, — пожал плечами бывший Хронометр. — Таким уродился. Всё мне кажется, промедлю: приду, а поезд ушёл.

— Какой поезд? — удивился мальчик.

— Обыкновенный. Паровоз с вагонами.

Мальчик удивлённо посмотрел на гостя, обдумывая что-то своё. Потом он сказал:

— Мама тоже приходит раньше на поезд, чтобы занять получше местечко.

— Получше местечко?..

Дядя Боря тихо засмеялся. И Эдик смеялся, но в комнату гостя не приглашал. Так они и стояли в коридоре.

— Дядя Боря, а верно, что вы в танке горели? — неожиданно спросил мальчик.

— Нет, — ответил гость, — в танке я не горел. Я в телятнике горел…

— В телятнике… — разочарованно протянул Эдик, и губы его вытянулись трубочкой. — А я думал, в танке.

— Так ведь огонь один — что в телятнике, что в танке, — усмехнулся гость, но этот довод не подействовал на маленького хозяина.

Однако он спросил:

— А как вы в телятник попали?

— Шёл мимо. Смотрю, горит. Телята плачут. Мне жалко стало…

— Случайно попали, — уточнил Эдик.

— Случайно… Это было после войны. Я в пионерском лагере

физруком работал.

— Физруком? — Это заинтересовало Эдика. Он сказал: — Попробуйте, — и согнул руку в локте, чтобы физрук попробовал его мускулы.

Дядя Боря потрогал. И сказал:

— Железные!

Эдик порозовел от удовольствия. И доверительно сказал:

— В комнате не убрано. Мама не успела. А папа залез в ванну.

— Может быть, помочь маме? — предложил гость, но мальчику, видимо, не хотелось отдавать дядю Борю взрослым. Здесь, в прихожей, гость был полностью в его распоряжении, принадлежал ему.

— Не надо. Мама не любит, когда ходят на кухню, — сказал Эдик. — У неё пироги горят. Она сердится.

При этом мальчик повёл носом, желая уловить запах горелого.

— Пахнет, — подтвердил дядя Боря. — Останемся мы, брат, без пирогов.

Мальчик замотал головой и утешил гостя:

— У неё всегда горят, но не до конца.

— Ну, тогда всё в порядке.

— Может, принести кусочек? — с готовностью предложил Эдик.

— Подождём, — сказал дядя Боря.

— Подождём, — согласился Эдик. И, чувствуя всю полноту доверия, которое установилось между ним и гостем, спросил: — Дядя Боря, верно, вас в школе Хронометром звали?

— Сплетники! — с напускной сердитостью сказал Боря Максимов.

— Кто… сплетники?

— Твои старики!

Эдик засмеялся. И опять спросил:

— А почему?

— Потому что я никакой не хронометр. Просто никогда не опаздываю.

— В кино приходили за час до начала?

Вот чертёнок! Всё он знал. В подробностях.

— Я закурю, — сказал гость, — ты не возражаешь?

— Курите, дядя Боря.

И пока гость закуривал, маленький хозяин готовил новый вопрос, потому что дети не могут жить без вопросов.

— Дядя Боря, а что вы теперь делаете… раньше всех?

— Да ничего я раньше всех не делаю, садовая твоя голова! Это твои старики наплели на меня. Они ещё в школе плели… Я просто делаю то, что надо делать, как и все. И делаю… не раньше всех, а вовремя… Мы тут недавно нефть открыли…

— Раньше всех пришли? — обрадовался Эдик. — А другие опоздали.

— До меня в том месте побывало множество людей.

— Значит, вы не раньше всех?

— Подвёл хронометр. Да? — Гость засмеялся и одёрнул свой чёрный пиджак. — Нет, брат, я пришёл в своё время. И стал бурить. Некоторые посмеивались… Вроде твоих стариков. А пришёл бы я позже, нашли бы другие. Но нельзя всё перекладывать на других. Надо самому…

— В своё время? — вставил Эдик.

— Верно!.. Вот и сегодня, ты думаешь, я пришёл раньше времени. А я пришёл в самый раз. Пришёл бы позже, собрался бы весь неистребимый девятый «А», мы бы с тобой посмотрели друг на друга, и всё. А теперь мы — друзья. Правда?

— Друзья, — отозвался мальчик и зарделся от гордости.

Время стало быстро-быстро приближаться к двенадцати. Папа вышел из ванной. Мама нарезала уцелевший пирог и навела неземную красоту. Стали приходить гости. Едва успели рассесться за столом, как начали бить куранты. Все подняли бокалы. И Эдик поднял свою газированную воду. И они чокнулись с дядей Борей, как чокаются друзья, которые встретились не раньше и не позже, а в самый раз.

Аист

В молодости мой дядя увлекался стрельбой «по тарелочкам», а я был его бессменным оруженосцем. Обычно по утрам дядя набивал карманы патронами и прихватывал две-три грубых фаянсовых тарелочки, которые, взлетая в небо, заменяли уток, рябчиков, бекасов и прочую дичь. Ружьё поручалось нести мне. Я собственноручно снимал его с гвоздя и с независимым видом надевал на плечо.

Ружьё было тяжёлым, но эта тяжесть была мне приятна: она приобщала меня к таинственной, тревожной жизни. Брезентовый ремень крепко давил на плечо, деревянный приклад бил на ходу под коленку, а от ствола, который покачивался над затылком, тянуло особым ружейным духом. И всё это поднимало меня и превращало в солдата, идущего навстречу подвигу.

Хорошо помню, как мы сворачиваем с дороги и направляемся к заливным лугам. От росы они мокрые, словно вода только что сошла с них. А вдалеке ровной полосой тумана обозначалась река. Мой дядя всего на четыре года старше меня. Но мне он кажется взрослым и самостоятельным. Он посвистывает, и я тоже посвистываю.

По траве, чуть поодаль от нас, шагает аист. Он напоминает

мне моего городского приятеля Шурика — такой же сутулый,

тонконогий и носатый. Мне кажется, что Шурик ради игры надел

на руки самодельные крылья, машет ими, а взлететь не может.

И походка у аиста как у Шурика — осторожная, опасливая,

словно ему непривычно ходить босиком и он боится наколоть ногу…

Мы идём мимо аиста, спускаемся в ложбину, заросшую незабудками, снова поднимаемся и выходим к реке. Река такая спокойная и неподвижная, что кажется сухой. Вот тут мы начинаем стрельбу «по тарелочкам».

По дядиной команде я подбрасываю мишень — выпускаю «утку», «рябчика» или «бекаса», а он вскидывает ружьё и бьёт влёт. Если дядя попадает, тарелочка разлетается на черепки. Но это случается редко. Мой молодой дядя стреляет плохо. И в своих неудачах он обвиняет меня: я боюсь выстрелов и заранее закрываю глаза, поэтому тарелочка летит не так, как хотелось бы дяде (можно подумать, что настоящие птицы будут лететь как ему хочется!). Дядя стреляет, тарелочка, целая и невредимая, мягко шлёпается в траву. Дядя разламывает ружьё, выбрасывает стреляную гильзу и вставляет новый заряд.

— Кидай ровнее и выше, — наставляет он меня. — И не закрывай глаза. Не маленький.

— Не маленький, — обиженно соглашаюсь я и тут же закрываю глаза.

Я жду выстрела. Но вместо оглушительного хлопка звучит дядин голос:

— Ты что, спишь?

Иногда мой молодой дядя попадал в тарелочку, тогда он, как маленький, прыгал от радости:

— Когда ты кидаешь правильно, всё получается!

Иногда, видя дядино отчаяние, я тайком разбивал тарелочку

о камень и приносил ему черепки. Дядя сразу наполнялся светом, словно где-то внутри него загоралась лампочка.

— А я думал, мимо! Скажи на милость, есть порох в пороховнице!

Но вот наступает минута, которую я жду с нетерпением и страхом, — дядя протягивает ружьё мне:

— Стреляй!

Я боюсь, но мне так хочется стрелять, что я напрягаюсь и беру ружьё. С закрытыми глазами невозможно попасть в цель — дядя и с открытыми редко попадает! — поэтому я до боли выкатываю глаза и начинаю целиться в небо. Ружьё становится вдвое тяжелей. А мушка, неподвижно сидящая на конце ствола, как бы оживает, срывается с места и начинает метаться по небу. Садится на облако, перелетает на дерево, опускается на куст. И у меня в руках нет силы, чтобы удержать эту бешеную мушку. А дядя уже кричит:

— Готов? — И, не дождавшись ответа, нетерпеливо кричит: — Пускаю!

Тарелочка взмывает в небо, мушка летит в другую сторону, глаза сами закрываются, палец давит на спусковой крючок… И тут следует удар в плечо, и свет пропадает. Я ничего не вижу и не слышу. Только острый дух выстрела вливается в меня вместе с дыханием.

Из оцепенения меня выводит дядин голос:

— Подбери тарелочку!

Сколько в этих словах иронии и презрения! Я подбираю целую и невредимую тарелочку и плетусь за своим молодым дядей. Я уже не замечаю ни голубых незабудок с жёлтой сердцевинкой, ни ватных волокон тумана, ни одинокого аиста, похожего на Шурика.

Вечером дядя садится за работу: набивает патроны для завтрашних стрельб. Откуда только у него берутся запасы пороха и дроби!..

Я хорошо помню, что в этот день дядя сбил две тарелочки. Он держал на ладони свежие черепки, любовался ими, нюхал.

— Ну, а теперь стреляй ты! — воскликнул он и протянул мне заряженное ружьё. — Сегодня удачный день. Надеюсь, и тебе повезёт!

Я вскинул ружьё и изо всех сил прижал его к плечу, чтобы оно обрело устойчивость. Мушка, почувствовав мою твёрдую руку, не металась по небу, а как привязанная делала маленькие круги.

— Готов?

Тарелочка слетела с дядиной руки и с сухим шорохом стала набирать высоту. И тут произошло нечто странное: маленькая тарелочка стала увеличиваться, расти, у неё появились крылья, она закрыла небо и юркая мушка не смогла вырваться за её пределы. Я зажмурился и… выстрелил. Когда же открыл глаза, то ясно увидел большую падающую птицу. От радости у меня перехватило дыхание. Что ты скажешь, дядя? Это тебе не черепки от тарелки! Я бросился к месту падения птицы. Дядя что-то крикнул мне вслед…

Моя радость сразу погасла, стала чёрной и холодной: передо мной в траве лежал аист. Он лежал без движения, неловко подмяв под себя одно крыло и широким веером распахнув другое. Голова его скатилась набок, а погасший глаз подёрнулся мутной плёнкой. Красные, словно окоченевшие, лапы были слегка поджаты…

Мне показалось, что передо мной лежит не птица, а мой городской приятель Шурик, который взлетел на своих самодельных крыльях, а я выстрелил. Мне захотелось объяснить Шурику, что я попал случайно, что стрелял я с закрытыми глазами. Но сам Шурик как бы исчез, осталось только беспомощное тело птицы. Ветер легонько перебирал нежный пушок, но это была не жизнь, а видимость жизни.

— Что ты наделал! — сказал мой дядя и швырнул в траву драгоценные черепки.

Они сразу потеряли свою цену. И всё вокруг потеряло свою цену, свой цвет, запах, вкус. Всё как бы стало ненастоящим, бумажным, лишённым жизни, как пернатое тело аиста, распростёртое на земле.

Молча, не глядя друг другу в глаза, мы закопали аиста в землю. Но в моём сознании аист ещё долго продолжал жить. Он то шагал осторожной походкой босоногого, то путался в больших крыльях и не мог оторваться от земли, то, задрав голову, отчаянно трещал клювом… Иногда аист превращался в самого Шурика. И мой городской друг одиноко бродил по заливным лугам, за чем-то наклонялся, что-то искал в высокой росистой траве… А потом аист и Шурик пропадали, и оставалось холодное чёрное пятно.

Я думал, что если мне снова придётся стрелять, я не выдержу, закрою глаза и убью ещё одного аиста. Я решил навсегда забыть о ружье. Не стрелять никогда в жизни. Ведь множество людей на свете совсем не стреляют, обходятся без ружей и тарелочек. Но через некоторое время я вспомнил, сколько нестреляющих людей ушло на войну. И там они стреляли, чтобы защитить самое дорогое…

Несколько дней мы с дядей избегали друг друга. А при встрече не вспоминали о происшедшем. Мой молодой дядя тоже переживал. Может быть, аист напоминал и ему кого-то, как мне Шурика.

Но однажды я пришёл к дяде и сказал:

— Идём!

Он удивлённо посмотрел на меня, не понимая, куда я его зову.

— Идём стрелять. Бери патроны. И тарелочки!

— А как же аист?

— Я хочу научиться стрелять с открытыми глазами. Потому что, когда стреляешь вслепую, можешь попасть в друга.

Молодой дядя ничего не сказал в ответ. Он набил карманы патронами, достал фаянсовую тарелочку и протянул мне ружьё.

Струна от лиры

Сегодня я проснулась рано. Меня разбудили скворцы. Над самым ухом они щёлкали языком, дули в бузиновые дудки и свистели, как милиционеры. Я открыла один глаз, потом второй и увидела тебя. Ты смотрел на меня из рамки, как будто уже давно ждал, когда я проснусь. Солнце освещало твоё лицо. И мне показалось, что твои глаза говорят: «Доброе утро!» И я тихо, чтобы слышал только ты, ответила: «Доброе утро!»

Почему у всех ребят дедушки седые, сгорбленные, бородатые, а ты у меня молодой, прямой, без морщинок? Ты даже моложе папы. Когда я показываю твою фотографию ребятам, они не верят, говорят, что дедушки такими не бывают. Но я-то знаю, что ты — мой дедушка.

Иногда бабушка берёт меня за плечи, притягивает к себе и долго смотрит мне в лицо. А потом говорит, что я похожа на дедушку, то есть на тебя. Разве похожа? У тебя волосы подстрижены под машинку и на голове пирожком сидит пилотка. А у меня косы. Я их со сна ещё не расчесала, и они шершавые, словно в них набилась костра от соломы. Глаза у тебя большие, удивлённые — чему они удивляются? — а мои глаза со сна как две щёлочки. Я смотрю в зеркало и стараюсь открыть их пошире, чтобы стали как у тебя. Мне даже больно делается, но ничего не выходит. Щёлочки. Вот если надеть твою пилотку и гимнастёрку с петличками, я, наверно, стану похожей на тебя. Только у меня нет ни пилотки, ни гимнастёрки. Платья да сарафаны.

На петличках у тебя почему-то не пушки и не танки, а маленький знак, похожий на коровьи рога. Что это за знак? Бабушка говорит — лира. И это значит, что ты военный музыкант. У нас в клубе большой оркестр — трубы, скрипки, балалайки, пианино. А лиры нет. Я спросила в клубе про лиру. Они пожали плечами и говорят: «На лире играли только в древние времена». Много они в клубе понимают! Лира — военный инструмент. На ней играют, когда война. И струны у лиры специальные, крепкие, чтобы не лопались от взрывов.

Если бы ты был со мной, мы бы ходили вместе в лес, на озеро и на болото за брусникой. А то папе всегда некогда, и он устаёт, потому что он же старше тебя, дедушка. Я бы привела тебя в поле слушать, как поёт рожь. Ветер колышет стебли, и над полем поднимается тихий, чистый звон. Как будто вокруг не стебли, а струны. Слушаешь их, и сердце начинает колотиться часто-часто. Наверное, так поют струны той военной лиры: вполголоса, чтобы враги не слышали, а у своих бы колотилось сердце.

Бабушка говорит, что ты раньше играл на баяне и она полюбила тебя за музыку. В нашем селе все любили тебя за музыку, потому что никто так хорошо не играл на баяне, как ты. Ни один праздник не обходился без тебя. Старики помнят. Они тогда были молодыми, как ты… Я играю на твоём баяне. Вернее, только учусь. Баян огромный, тяжёлый, неповоротливый, всё время съезжает с коленок. А чтобы он дышал, его надо растягивать, а потом сжимать изо всех сил. Я уже играю полечку. Только очень медленно. И когда сыграю, устаю, словно без передышки бежала до леса.

А тебе тяжело было играть на баяне? Тяжелее, чем на лире?

Когда я была маленькой, то всё спрашивала бабушку: где мой дедушка? Она не говорила. Но как-то раз ответила: «Твой дедушка лежит в сырой земле под тремя берёзами». Я тогда ничего не поняла, стала допытываться: почему в сырой земле и где эти три берёзы? А бабушка молчала. Она до сих пор молчит. Когда я вырасту, то найду твои берёзы и посажу возле них незабудки.

На фотографии у тебя значок — зубчатое колёсико. На колёсике буквы — ГТО: «Готов к труду и обороне». Значит, ты был готов, раз тебе выдали такой значок, и ты пошёл на войну. А что было после войны, ты уже не знаешь.

Ты даже не знаешь, что у тебя есть внучка Наташа. Что ходит она в школу во второй класс и что у неё в четверти две пятёрки, одна четвёрка и одна тройка. Тройка по математике. Я же не виновата, что путаю деление с умножением, я и левую руку путаю с правой. Никак не могу привыкнуть.

Я люблю ходить в лес наблюдать за живой природой. Когда дятел изо всех сил бьёт клювом по дереву, я боюсь, что к вечеру у него разболится голова. Однажды на снегу я нашла засохший листок. Он был похож на замёрзшего мышонка с хвостиком. Ещё я знаю высокую осину с дуплом. Если весной прижаться ухом к зелёному стволу, то услышишь, как в глубине пищат птенцы. А мне кажется, что это музыка.

Ты, дедушка, не знаешь, что у тебя, кроме значка ГТО, есть орден. Настоящий, боевой. Отечественной войны 2-й степени. Ты не успел его получить. Орден отдали бабушке. Я приметила местечко, где бабушка его прячет. И когда никого нет дома, достаю твой орден и смотрю. Он тяжёлый, а когда прижимаешь его к щеке, холодит щёку. Если бы ты вернулся домой, носил бы его на пиджаке. Очень красиво.

Дедушка, в последнем бою ты стрелял из винтовки или играл на лире? Этого не знает даже бабушка. А я думаю, что винтовка висела у тебя за спиной: ты шёл впереди всех и играл на лире, чтобы им легче было воевать. А когда ты упал… им опять стало трудно.

У нас в лесу за болотом тоже когда-то шли бои. Мальчишки ходят туда за ржавыми остатками. Собирают их, как грибы. И приносят домой позеленевшие патроны, штыки и каски, похожие на пустую скорлупу… Я тоже хожу в военный лес. Но мне не нужны осколки и патроны. Я ищу струну от твоей лиры. Ищу под деревьями, в траве, в зарослях малины, в ржаном поле. Иногда она сверкнёт на солнце паутинкой и исчезнет. Иногда я слышу её. Она звучит где-то совсем близко — то ли в поющей ржи, то ли в глубине осинового ствола, то ли во мне самой.

Самая высокая лестница

У него было удивительное пристрастие — карабкаться вверх. На своём пути он не пропускал ни одной лестницы. Будь то расшатанная стремянка, которая ходила ходуном и в любую минуту могла рухнуть на землю, или железная пожарная лестница, прикреплённая к наружной стене дома, — он ставил ногу на перекладину и лез. Он лазил также по деревьям и строительным лесам, забирался на лыжные трамплины и вышки для ныряния. И если бы существовала лестница от Земли до Луны, он не колеблясь отправился бы по ней в далёкое путешествие.

Все истории, в какие только ни попадал Верхолаз, были связаны с его жаждой забраться как можно выше. Однажды в осенний день он бродил по пустому парку. Светило прохладное солнце. По асфальтовым дорожкам с сухим шорохом носились маленькие смерчи, закручивая штопором опавшие листья. Посетителей почти не было. Аттракционы не работали. И вот тут Верхолаз набрёл на «чёртово колесо». Он запрокинул голову, но не испугался, напротив, его потянуло в вышину. Он взялся за холодные переборки металлической фермы и полез. Он лез спокойно, а внизу, у подножия колеса, метался подоспевший сторож.

— Слазь! Тебе говорят, слазь!.. Я тебя в милицию… Я тебя…

Куда там! Все угрозы оставались на земле. Верхолаз остановился, только достигнув вершины «чёртова колеса». Там, внизу, сторож оцепенел от страха за него. Он уже не ругался, а закусил кулак, чтобы не закричать и криком не спугнуть маленького безумца. За годы службы сторожа никто ещё не поднимался на такую высоту. Даже когда чинили аттракцион, держались ближе земли. Сторож был уверен, что случится несчастье: у малого закружится голова и он потеряет равновесие. Ничего подобного! Верхолаз посидел верхом на колесе и нехотя стал спускаться.

Когда же он очутился на земле, сторож не произнёс ни слова. Только замахал на мальчика руками: уходи с глаз долой, от греха подальше! Верхолаз отбежал в сторону и оглянулся. Ажурное «чёртово колесо» показалось ему частью гигантского велосипеда, потерпевшего аварию: одно колесо безжизненно застыло, другое укатилось куда-то.

В тот же день он залез по пожарной лестнице на крышу и лежал на солнышке, наблюдая за полётом голубей и медленным движением облаков. Он не понимал людей, которых приводила в ужас высота. На верхотуре он чувствовал себя в родной стихии — у него не кружилась голова и не слабели коленки. Видимо, создавая его, природа добавила что-то полагающееся не людям, а птицам.

Шёл первый месяц учебного года. После вольного летнего разлива ребята с трудом входили в строгое русло школьной жизни — парты казались им тесными, а уроки длинными: нянечка забыла позвонить. И Верхолаз как бы смирился с жизнью первого этажа. Когда с утра до вечера барабанит дождь и окно расчерчено кривыми бороздками, не тянет ввысь. Её даже трудно представить себе, когда вокруг низкие дымные тучи.

В воскресенье Верхолаз вместе со своим классом попал в Цирк. Он шёл туда без всякого подъёма: все идут — и я иду. И поначалу смотрел на арену скучными глазами. Напрасно старался цирковой оркестр — весёлые марши и галопы не достигали цели. Верхолаз был хмурым и смотрел на представление с таким равнодушием, словно каждый день видел, как подбрасывают тарелки и засовывают головы в пасть льва.

Только когда действие перенеслось под купол цирка, Верхолаз как бы очнулся от оцепенения. Глаза его загорелись. Он услышал музыку, увидел цветные огни и, наконец, зажил цирковой жизнью. Выступали воздушные эквилибристы. Они кувыркались в воздухе и выделывали трюки на качающихся трапециях. Казалось, они летают как птицы и просто снизу не видно их сильных крыльев. Если бы Верхолаз попал туда и расставил руки в стороны, он бы тоже полетел над цирком. Знакомый зуд пробудился в груди Верхолаза. Его потянуло ввысь. И пока шло представление, две силы боролись в нём: одна удерживала его на месте, другая, как пружина, толкала на манеж.

Кончилось представление. Все устремились к выходу. Стали галдеть, толкать друг друга, наступать на пятки. Верхолаз сидел на месте и смотрел в одну точку: две силы продолжали бороться.

К нему подошла учительница Нина Михайловна и, потормошив за плечо, сказала:

— Что ты сидишь?

— Иду! — ответил Верхолаз и продолжал смотреть, как заворожённый, в одну точку.

Нина Михайловна не заметила, что взгляд Верхолаза был прикован к узкой верёвочной лестнице, которая начиналась в центре манежа и пропадала где-то наверху, в тёмной сфере купола. Сейчас или никогда!

Никто не обратил внимания, как Верхолаз поднялся с места и, расталкивая ребят, устремился вниз. Он перешагнул через барьер манежа и подошёл к лестнице. Спокойно взялся за круглую деревянную перекладину, поставил ногу и оторвался от земли. Лестница была непривычно мягкой, пружинила под ногами и слегка раскачивалась из стороны в сторону. На ней было как-то жутковато. Но это не остановило Верхолаза. Легко перебирая руками гладкие перекладины, он устремился ввысь.

И тут его заметили.

Кто-то указал на него Нине Михайловне, и она закричала:

— Сейчас же вернись! Что ты делаешь?

Но было поздно. Верхолаз почувствовал близость родной стихии и, быстро перебирая деревянные перекладины, удалялся от земли.

Внизу царило смятение. Нина Михайловна выбежала на манеж и кричала:

— Вернись! Сейчас же вернись!

Но он не слышал её голоса. Не видел, как учительница машет ему рукой: вернись! Он двигался по ячейкам верёвочной лестницы к своей цели. Нина Михайловна смотрела ему вслед. С каждым шагом мальчик становился всё меньше, и казалось, что скоро он совсем исчезнет, навсегда перейдёт из земной стихии в стихию облаков, птиц и воздушных змеев.

И тут произошло неожиданное: Нина Михайловна, маленькая, седая женщина, ухватилась за перекладину лестницы и полезла вверх за своим учеником. Зрители, не успевшие уйти, замерли на полдороге: два человека лезут по верёвочной лестнице, чтобы под куполом цирка показать непредусмотренный программой номер. Почему же не светят прожектора и весёлый цирковой оркестр не играет галоп? В цирке установилась напряжённая тишина, как перед исполнением самого трудного номера…

Верхолаз не оглядывался и не видел, что следом за ним взбирается учительница. Только чувствовал, как вздрагивает лестница — самая высокая в его жизни. А учительница спешила. Тяжело дыша, стараясь не смотреть вниз, она поднималась всё выше и выше, не отставая от маленькой фигурки Верхолаза. Она не думала об опасности и не рассчитывала свои силы. Ею двигало одно чувство: догнать, заслонить собой, обезопасить. Так они карабкались по верёвочной лестнице — ловко и решительно каждый к своей цели.

В это время в напряжённой тишине раздался спокойный мужской голос:

— Эй, на лестнице, держись крепче!

И лестница стала медленно опускаться. Она как бы превратилась в лифт, который с заоблачного этажа плавно спускался вниз. Круги кресел плыли навстречу. Стали различимы лица людей. Учительница закрыла глаза, из последних сил держась за шершавые верёвки. А Верхолазу казалось, что над ним не круглый свод цирка, а огромный купол парашюта, и он держался за верёвки, как за стропы. Верхолаз воспринимал всё сквозь какой-то вязкий туман: голоса людей слились в один голос. Он и не запомнил слов, которые наперебой звучали над его ухом. Только понял, что Нина Михайловна тоже зачем-то лазила под купол цирка. В памяти ещё осталось ржание лошади, которое донеслось из цирковой конюшни, и крепкая рука, которая сжала его руку и повела сквозь толпу любопытных. Потом оказалось, что это была рука Нины Михайловны.

Они шли рядом по мокрой дорожке бульвара, на которой рябили припечатанные дождём жёлтые листья. Учительница всё ещё держала Верхолаза за руку, словно боялась, что, если отпустит, он снова рванётся ввысь. Рука была крепкой, но слегка дрожала. Они шли молча, и дождь мочил им плечи. Они прошли полбульвара, прежде чем Нина Михайловна заговорила:

— Я в детстве собиралась стать артисткой цирка.

Верхолаз резко повернулся к своей спутнице и выкатил на неё глаза.

— Честное слово, — сказала она, — я училась в цирковом училище. Но один раз оступилась и… упала.

Через несколько шагов она сказала:

— Вот стала учительницей. Тоже хорошая работа.

— Сломали ногу? — спросил Верхолаз.

— Нет, — учительница покачала головой, — хуже. Я стала бояться высоты.

Всё, что говорила Нина Михайловна, никак не укладывалось в голове Верхолаза. Но последние слова поразили его ещё больше. Он вдруг представил себе учительницу на узкой верёвочной лестнице, которая раскачивается под куполом цирка.

— Как же вы полезли сегодня?!

— Когда боишься за другого, забываешь о собственном страхе.

— Вы боялись, что я сломаю ногу?

Учительница внимательно посмотрела на своего ученика и покачала головой.

— Я волновалась: вдруг ты испугаешься и станешь бояться высоты.

Память

После урока в пустом классе сидела черноголовая девочка и рисовала. Она подпёрла щёку кулачком, отчего один глаз превратился в щёлочку, и старательно водила кисточкой по листу бумаги. Время от времени девочка отправляла кисточку в рот, и на губах виднелись следы всех красок её небогатой палитры. За этим занятием её и застала завуч Антонина Ивановна.

— Тебя оставили после уроков? — спросила строгая наставница, и в пустом классе её голос прозвучал гулко и раскатисто.

— Нет, — отозвалась девочка и нехотя встала. — Я рисую.

— Почему не идёшь домой?

— У меня скоро кружок. — Девочка по привычке отправила кисточку в рот. — Я хожу в танцевальный.

Антонина Ивановна собралась было уходить, но девочка остановила её неожиданным вопросом:

— Вы Лиду помните?

— Какую Лиду? — Мало ли на своём веку завуч знавала Лид вроде этой черноголовой. — Какую Лиду?

— Лиду Демеш.

— Из какого класса? — почти механически спросила завуч.

— Она не из класса, — ответила девочка, — Она из Орши.

Слова «из Орши» почему-то заставили Антонину Ивановну задержаться. Учительница опустилась на краешек парты, задумалась.

— Она спала на минах, помните?

— На минах?

— Она спала на минах. Одна в холодной сараюшке. Мины могли взорваться. Вы приходили к Лиде за минами. Помните?

Черноголовая как бы взяла за руку пожилую учительницу и привела её в покосившийся сарай с крышей из ржавого, отслужившего железа. Дверь открывалась со скрипом. Внутри было темно, пахло дровами и прелью. А в дальнем углу стояла койка на кривых ногах.

— Вспомнила, — с облегчением сказала Антонина Ивановна, и её голос прозвучал задумчиво, приглушённо, словно донёсся из Лидиной сараюшки. — Мины лежали под койкой в груде битого кирпича.

— Верно, — подтвердила девочка.

Со стороны разговор завуча и девочки выглядел очень странным. Девочка вспоминала то, чего она в силу своего возраста не могла помнить, и ещё задавала учительнице наводящие вопросы.

— А помните, как Лида торговала яйцами?

— Какими яйцами?

Антонина Ивановна слегка покраснела — уж слишком много получалось наводящих вопросов.

— Обыкновенными яйцами, — пояснила девочка. — Лида выносила на станцию полную корзину. А вы в это время подкладывали под состав мину.

— Верно! Немцы бежали от вагонов к Лиде, совали ей засаленные марки, а я делала своё дело… Что ты ещё помнишь о Лиде?

Антонина Ивановна и не заметила, как вместо «знаешь», сказала «помнишь». На какое-то мгновенье ей показалось, что обо всём, что в годы войны происходило в Орше, она впервые узнаёт со слов своей ученицы. И оттого, что маленькая ученица так уверенно ориентируется в её военном прошлом, пожилая учительница почувствовала себя защищённой от разрушительной силы забвенья. Теперь она настойчиво прокладывала дорогу в своё прошлое, благо в этом трудном занятии у неё оказалась прекрасная помощница.

— Что ты ещё помнишь о Лиде?

— Накануне праздников Лида всегда стирала свой пионерский галстук. Она же не носила его?

— Не носила. Но стирка галстука напоминала ей мирное время. Хотя мыло было на вес золота.

— На вес золота? Мыло? — удивилась черноголовая и тут же продолжала свой рассказ: — Однажды Лиду застал полицай…

— Она мне об этом не рассказывала, — нерешительно сказала завуч.

— Застал, — уверенно повторила девочка. — Но Лида не растерялась — выплеснула воду на кирпичи. Красный галстук слился с кирпичами.

В это время дверь отворилась, и в класс, очень невысоко от пола, просунулась стриженая голова. Тонкий голосок, заикаясь, произнёс:

— Вв-вас директор зз-зовёт!

Голова исчезла. Антонина Ивановна, однако, не спешила уходить.

— Ты откуда знаешь про Лиду? — спросила она.

— Знаю. — Девочка внимательно смотрела на завуча, при этом облизывала кисточку. — Я и про вас знаю… Юная партизанка Тоня Кулакова…

— Тоня Кулакова, — подтвердила Антонина Ивановна и посмотрела на свою маленькую собеседницу как бы издалека. — Я ведь тоже была девчонкой. На два года старше Лиды.

— Лида всё время толкалась на станции. Среди фашистов. Считала вагоны. Заглядывала внутрь. И запоминала.

— А я доставляла эти сведения партизанам.

Теперь разговор строгой наставницы и ученицы напоминал встречу двух бывалых людей, когда один помогает вспоминать другому и две человеческие памяти сливаются в одну.

— Лида не только хранила мины, она собирала их, — говорила девочка. Она была ловкой и осторожной. Ни одна мина не взорвалась в её руках.

— Мина не взорвалась, — подтвердила Антонина Ивановна и опустила голову, — но Лида погибла…

Две собеседницы замолчали, как бы сделали привал на своем трудном пути. Первой заговорила девочка:

— Дедушка говорит, что всё равно, от чего погибать — от

мины или от пули.

— Это верно, — согласилась Антонина Ивановна, — вопрос —

кому погибать.

Теперь девочка опустила голову. Она как бы затерялась на далёких сложных перекрёстках прошлого и напряжённо искала верную дорогу. На мгновенье она утратила уверенность. Кому погибать? Как ответить на этот бесконечно трудный вопрос? Тем более, что погибнуть должна была Тоня, Антонина Ивановна.

Вместо привала наступил самый трудный участок пути. Девочка вдруг подняла голову на учительницу и, как бы рассуждая сама с собой, заговорила:

— Лида спала на минах и приносила на станцию яйца… в корзине. И передавала вам сведения для партизан. Но на этот раз вы не пришли…

— Я не пришла! В том-то и дело!

— Вы не пришли. Лида сама понесла сведения к партизанам. И попала в засаду…

В класс снова заглянула стриженая голова. И тонкий голосок, заикаясь, повторил:

— Вв-вас директор зз-зовёт!

Завуч не услышала голоса и не увидела стриженой головы, она как бы покинула класс и перенеслась в далёкое тяжёлое время, когда взрывались эшелоны врага, а тринадцатилетние девочки погибали наравне со взрослыми бойцами.

Девочка тоже не заметила посланца директора. Она продолжала отвечать на трудный вопрос:

— Вы не пришли, потому что были ранены. Раненые не могут ходить… Вы были ранены…

Антонина Ивановна молчала. Тогда девочка дотронулась до руки учительницы.

— Вы же были… были!..

Девочке казалось, что завуч никак не может вспомнить, была ли она ранена накануне того дня, когда схватили Лиду. Силится и никак не может вспомнить. И, чтобы помочь ей, девочка спросила:

— У вас болит плечо?

Антонина Ивановна как-то механически погладила левое плечо правой рукой.

— Болит временами, по погоде…

— Вот видите, болит по погоде! — обрадовалась черноголовая: наконец-то ей удалось убедить Антонину Ивановну, что она была ранена.

— Теперь, когда заболит старая рана, вспоминаешь не о войне, а о поликлинике, — рассеянно сказала учительница.

А девочка уже двигалась дальше:

— Когда Лиду вели на расстрел, она крикнула: «Передайте маме, что меня ведут на расстрел!»

Эти слова так непривычно прозвучали в пустом классе, что Антонине Ивановне показалось, будто она слышит голос своей маленькой боевой подруги — пионерки Лиды Демеш. И сама Лида стоит рядом: беленькое лицо, ровные, низкие брови, внимательные серые глаза, глядящие чуть исподлобья…

И голос, удивительно похожий на Лидин, произнёс:

— Мне пора на кружок… Я хожу в танцевальный…

«Лида тоже ходила в танцевальный», — подумала бывшая

партизанка Тоня Кулакова.

Дверь тихо затворилась. Теперь уже в пустом классе сидела не девочка, которая, когда рисует, облизывает кисточку, а строгая наставница. Антонина Ивановна всё же решилась поднять глаза, чтобы не обнаружить, что Лиды Демеш нет рядом. Она продолжала оставаться в том трудном и бесконечно дорогом времени, куда её неожиданно привела черноголовая девочка и откуда, заглушая все звуки жизни, долетали слова:

«Передайте маме, что меня ведут на расстрел!»

От автора.

В этом рассказе очень мало вымышленного. И всё, что связано с маленькой белорусской пионеркой — героиней Лидией Демеш, — правда.

Лиде Демеш было всего тринадцать лет, когда она была активным бойцом Оршанского подполья. Пусть этот рассказ напоминает о Лиде тем, кто её забыл, и познакомит с ней тех, кто её не знал.

>Командир роты

Когда Корзинкин прибыл в редакцию армейской газеты, он был похож на большого растерянного птенца, который залетел не в своё гнездо.

Сходство с птенцом ему придавали маленькие живые глаза, длинная худая шея и не по росту короткая шинель — рябенькая, отдающая в рыжину. В редакцию он приехал прямо из дома с Малой Дмитровки, и от него ещё пахло московской квартирой. Даже шинель и грубые кирзовые сапоги не могли скрыть в нём глубоко гражданского человека. Вместо «есть» он говорил «хорошо», вместо «здравия желаю» — «доброе утро», поворачивался через правое плечо, а честь отдавал растопыренной пятернёй. Товарищи по редакции подтрунивали над ним, хотя эта не выстуженная и не выжженная войной домовитость будила в них какое-то родное, щемящее чувство.

Но не только внешность напоминала в Корзинкине птенца. Была в нём какая-то неотвратимая, птичья жажда действия. Он, казалось, только ждал удобного случая, чтобы оторваться от насеста и полететь. А там что получится!..

В разгар боёв под Москвой редактор послал Корзинкина на передний край за материалом.

— Будьте осторожны! — напутствовал он нового сотрудника. — Пуля — дура, она может не разобраться, что вы не строевой капитан, а интендант третьего ранга.

— Хорошо, — ответил Корзинкин и, вместо того чтобы откозырять, протянул редактору руку для прощания.

Редактор криво усмехнулся, но руку Корзинкину пожал.

Три редакционных вагончика, над которыми длинными вымпелами бились три серых дымка, исчезли за лапастыми елями, и в лицо корреспонденту пахнуло ледяным духом промерзшего леса.

За свою корреспондентскую жизнь Корзинкин часто уходил в неведомые края. Его жгло солнце, заедал гнус, до косточки мочили дожди, на зубах хрустел песок. И ко всему этому он относился спокойно, безропотно и вспоминал даже с некоторой теплотой. Что ждало его сегодня там, где шла какая-то таинственная и страшная работа, с огнём и ударами, с грохотом и криками раненых?.. Близкий гул артиллерийской подготовки толчками отдавался в груди. И казалось, что небо гудит и трескается, и в низких пепельных тучах возникали и гасли тревожные всполохи. И всё это приближалось, нарастало, становилось реальностью, но не отпугивало, а тянуло к себе Корзинкина, как человека, очутившегося на вышке, начинает мучительно тянуть вниз. На пути корреспондента вырастали остовы сожжённых машин, чёрные от копоти танки, огневые позиции тяжёлых батарей. Всё это как-то странно перемежалось с вымершими подмосковными дачными посёлками.

Корзинкин шёл по местам своего детства, по трассам комсомольских лыжных кроссов, по полям подшефных колхозов. И какое-то незнакомое горькое чувство подступало к горлу.

Корзинкин ушёл на рассвете, а вечером его, раненного, принесли в редакционный вагончик на шинели… Но это был уже совсем другой Корзинкин. Его лицо было бескровным, и он никак не мог справиться с колотящим ознобом. Его положили на топчан. Спросили, сильно ли болит. Он ответил одним словом:

— Холодно!

Корзинкина накрыли двумя тулупами. Подбросили угля в маленькую «буржуйку», которая и без того была раскалена и излучала малиновое мерцание. Он никак не мог согреться. Видимо, холод исходил не от ледяного ветра, колкого снега и промёрзшей глины, откуда его принесли, а рождался где-то внутри его самого. Он был ранен в плечо. Потерял много крови.

И пережил нечто такое, после чего в человеке рушатся все его привычные представления о жизни и смерти.

В редакции было тихо. Только из соседнего вагончика доносилось ритмичное уханье «американки», которая, как блины, пекла листовки. Хлоп, хлоп, хлоп! То, что Корзинкин вернулся с переднего края раненый, не смогло нарушить обычную жизнь редакции: газета есть газета, её надо выпускать, что бы ни случилось. По-прежнему дверь в вагончик открывалась и закрывалась. У печки на спинке стула, как выстиранное бельё, сушились мокрые оттиски полос. Пахло горящим углем и типографской краской. Правда, все говорили вполголоса и бросали сочувственные взгляды в сторону топчана, где лежал раненый товарищ. И каждый невольно думал, что и с ним может случиться такое, а может быть, и похуже…

Газету задерживала первая полоса. Ждали какого-то приказа. Несколько раз Корзинкин подзывал товарищей, просил записать его материал, несвязно бормотал насчет какого-то Волчьего лога… Товарищи успокаивали его — номер почти готов; завтра, на свежую голову, он продиктует свои сто строк, а пока надо лежать спокойно, врач скоро прибудет.

Вот он и лежал спокойно. И только память его металась, лихорадочно работала, возвращала к Волчьему логу, и перед ним возникал носастый майор в разодранном тулупе, с автоматом па шее. Он попался Корзинкину на пути в штаб полка и грубо остановил его:

— Из какой части?

— Я из редакции… Здравствуйте.

— Тьфу, чёрт! — Майор выругался, сплюнул на снег и хотел было идти дальше, но, что-то прикинув в уме, сказал: — Понимаешь какое дело, интендант, рота осталась без командира!

— Понимаю, — отозвался Корзинкин, — очень жаль…

Носастый майор поморщился и снова сплюнул в снег и вдруг — хитрый чёрт! — по-приятельски ткнул Корзинкина в плечо:

— Выручи, а? В роте-то всего семь человек. Соглашайся, редакция!

Корзинкин молчал. Потом наклонился к майору и доверительно сказал:

— Я… понимаете… никогда этим делом…

Майор не дал ему договорить:

— Не имеет значения! — сказал он. — Когда с бойцами командир, они чувствуют себя увереннее. А что делать, они сами знают. Ребята стреляные. Да вот они, посмотри. Богатыри!

Корзинкин огляделся и увидел роту.

Бойцы стояли на снегу усталые, серые, с ввалившимися глазами. Шинели были местами прожжены огнём, к сапогам тёмными наростами намёрзла окаменевшая глина. Строй был какой-то жидкий, неровный, лишённый всякого ранжира, но на лицах бойцов было можно прочитать, что они переболели всеми страхами войны и их уже ничем не возьмёшь.

— Соглашайся! Нет времени на раздумье!

— Понимаете… я с удовольствием… не знаю, что получится, — бормотал Корзинкин, потирая свою худую, цыплячью шею.

— Получится! — отрезал майор. — Здесь немцы не должны пройти. И всё!

Корзинкин махнул рукой и отвернулся: не отвяжешься от этого носастого! Про себя он подумал: «Хорошо, что рота маленькая!» Тогда ему и в голову не пришло, отчего рота маленькая.

Майор вскочил на подножку «эмки», измазанной белой краской, и умчался в сторону леса. Только оставшись с этими незнакомыми людьми наедине, Корзинкин понял, какую ответственность он принял на себя. Если бы он оставался просто бойцом, даром что на петлицах медное колёсико и шпала интенданта третьего класса! Корзинкин опасливо поднял глаза. На него испытующе смотрели все семеро красноармейцев. И ему показалось, что у всех у них одинаковые глаза. Их было семеро, но они были ротой, и у них был свой не отделённый, не взводный, а ротный командир — Корзинкин. Это солдатское чувство передавалось Корзинкину, и ему захотелось, подражая настоящим командирам, гаркнуть: «Равняйсь! Смирно!» Но он молчал, потому что это пока было для него недосягаемым.

В это время длинный, худой боец со впалыми щеками подошёл к Корзинкину:

— Будем рыть щели, товарищ командир?

— Да-да, — поспешно согласился Корзинкин и с благодарностью посмотрел на бойца: — Как ваша фамилия?

— Ткаченко, — представился боец и крикнул: — Пошли, ребята!

Семь лопат со звоном застучало по промёрзшей земле.

Этот стук со звоном сейчас отдавался в ушах раненого Корзинкина. Он доносился совсем из другой жизни, не имеющей отношения к редакционному вагончику с «буржуйкой», мокрыми оттисками полос и запахом типографской краски.

Ещё до начала боя, когда «большие сапёрные» вгрызались в каменистую землю, Корзинкин сделал для себя удивительное открытие: он хорошо знал это место, жил неподалёку на даче с бабушкой и в таком же логе играл с ребятами в «казаки- разбойники». Тогда в склонах лога ребята рыли пещеры, в которых даже в жару тянуло пронизывающим холодом… Теперь они тоже роют — только не пещеры, а узкие щели, чтобы спастись от гусениц немецких танков. Откровенно говоря, Корзинкин не очень-то представлял себе реальности появления танков. И не очень-то верил, что тихий Волчий лог — место его детских игр — может стать грозным полем боя с грохотом выстрелов, с кровью на снегу.

— Товарищ командир, может быть, один окопчик вынести вперёд? — вдруг предложил невысокий, плотный боец с чёрными бровями, сросшимися на переносице. И, чтобы пояснить свою мысль, добавил: — Если пойдут танки, чтобы пропустить, а потом бросить бутылку в моторную группу…

— Правильно, — согласился Корзинкин, — будьте любезны…

Это мирное «будьте любезны» вдруг резануло самого Корзинкина, и он, собравши всю строгость, на какую только был способен, сказал:

— Рыть… впереди…

— Есть!

— Как ваша фамилия?

— Прокофьев.

Корзинкин спрашивал фамилию бойцов скорее по своей корреспондентской привычке, чем по обязанности командира знать бойцов своей роты. «Надо будет записать», — подумал Корзинкин, но тут же почувствовал, что неловко вынимать блокнот и записывать.

— Мы с Мишей Спировым на пару, — сказал Прокофьев.

— Да, да, — согласился Корзинкин.

Стуча зубами от непроходящего озноба, Корзинкин лежал под двумя тулупами и мучительно думал, как он опишет свой первый бой. Получалась какая-то невнятная картина, совсем не похожая на то, как описывают бои в книгах и в корреспонденциях. В самом появлении врагов не было ничего похожего на войну. Просто по дороге шло человек двадцать в белых халатах. Они шли не в ногу, как-то растянуто. Это могли быть и наши… И вдруг за спиной Корзинкина мальчишеский голос произнёс:

— Немцы!

Корзинкин оглянулся и увидел голубоглазого бойца, которого все в роте называли Володечкой. В его глазах не было ни испуга, ни удивления, только какая-то насторожённость.

И тогда Корзинкин, командир роты Корзинкин, сказал, потому что не умел командовать:

— В окопы… будем стрелять…

И вынул из кобуры тяжёлый, чёрный пистолет «ТТ». И то, что в его руке впервые появилось оружие, простое, гражданское слово обрело силу грозной военной команды.

Потом раздалась пулемётная очередь, и строй как-то надломился, сжался, стал ниже. И вдруг белые халаты обрушили на роту прерывистые, грохочущие огни. И Корзинкин услышал совсем рядом какой-то совсем детский вскрик Володечки:

— Мамочка моя!..

От этого крика что-то на мгновенье оборвалось в сердце Корзинкина. Но потом сердце сразу почерствело. Корзинкин прицелился в бегущего немца и выстрелил. Немец сломался и завалился на бок.

— Мамочка моя, — повторил Корзинкин последние слова Володечки и снова выстрелил. — Мамочка моя…

Белых халатов становилось всё меньше. Они падали и сливались со снежной целиной, как бы растворяясь в ней. Враг стал отходить. Утихли выстрелы. Послышался стон раненного в ногу Прокофьева. Под отвесной стеной лога, как спящий, с закрытыми глазами лежал Володечка. Над ним ссутулился худой Ткаченко.

— Товарищ командир, — сказал он, — если будете писать в газету про Володечку, напишите, что у него были золотые кудри. Как у Есенина. Но их состригли под машинку.

Хмурый боец со шрамом на щеке надрывно произнёс:

— Поставили нас на верную смерть…

И тогда Корзинкин, тихий Корзинкин с Малой Дмитровки, заорал:

— Молчать!

Он не узнал своего голоса. Ему даже показалось, что это не он, а решительный носастый майор в рваном полушубке заорал: «Молчать!»

Вот и всё, что мог Корзинкин рассказать самому себе о первом бое.

Это было бесконечно мало по сравнению с тем, что он пережил. И Корзинкин вдруг подумал, что всю жизнь люди рассказывали ему, корреспонденту, тоже бесконечно мало. И сколько бы он ни преувеличивал их дел в своих очерках, всё равно было мало!

Немцы ещё дважды атаковали Волчий лог. От осколка гранаты погиб молчаливый Каханов. Был ранен в голову Ильин. Вот тебе и «казаки-разбойники»! Носастый майор не появлялся, не приводил подкрепления, не приносил боеприпасов, не подбрасывал ведро с пшённой кашей. Может быть, он сам погиб в бою? А кроме него, никто не знает, что есть такой Волчий лог и что его обороняет рота. Маленькая рота. Можно сказать, крохотная. Но если её сомнут, откроется дорога на Москву, на Малую Дмитровку, где в жёлтом двухэтажном доме живут мама, тётя Лиза и сестра Люлька.

Самый страшный бой был впереди. Разве можно спокойно лежать на топчане и не написать о нём в газету? Сейчас же! Левой рукой, раз правой не пошевельнуть. Корзинкину подумалось, что он не сотрудник газеты, а собственный корреспондент роты, послан своими ребятами в редакцию, чтобы написать о погибших. Нельзя же, чтобы человек погибал бесславно!

Корзинкину вдруг стало жарко. Он приподнялся на локте и сбросил на пол тяжёлые тулупы. Вычитывающий полосу сотрудник подбежал к нему:

— Что с вами?

— Ничего, — хрипло сказал Корзинкин. — Надо продиктовать материал… В номер… Волчий лог… В бою геройски погибли… Пишите, пишите, пожалуйста…

Корзинкин, обессиленный, упал на топчан. Он не слышал, как его накрыли тулупом, предложили воды, посоветовали уснуть. Он снова был там. Он услышал звук, непрерывный, нарастающий, как грохот камнедробилки. Он почувствовал запах, похожий на запах примуса. И в шершавых нитях снега блеснул круглый свет фары. Круглый, как шаровая молния, что ли… Он услышал знакомый голос Ткаченко: «Танки». Теперь в памяти время как бы растягивалось и можно было подумать и рассудить. Корзинкин вспомнил, как в начале дня, когда ещё рыли щели, хмурый боец со шрамом, не видя его поблизости, сказал: «Командир-то у нас липовый!» Тогда Володечка заткнул ему рот рукавицей: «Молчи!» А Корзинкин слышал, и горячий липкий стыд обволок его. Ещё, когда появились танки, он вспомнил носастого майора, который уговаривал его принять командование ротой: «Соглашайся! Нет времени на раздумье». Да, он, Корзинкин, всю жизнь был репортёром, мотался по белу свету с блокнотом, но так и не научился командовать. И сейчас, когда камнедробилка приближалась и шаровая молния плясала над белой дорогой, он не знал, какую команду надо подать своим бойцам, своей роте. И подал команду самому себе: встать, прижаться к отвесной стене Волчьего лога, пропустить первый танк и потом — бутылки… в моторную группу…

Рота укрылась в щелях. И когда танк был совсем близко, худой Ткаченко поднялся и достал из брезентовой сумки две бутылки с горючей смесью, но Корзинкин крикнул:

— Стой! — и с силой — откуда только явилась сила! — сбил солдата с ног. — Я сам!..

И, сжав две бутылки с горючей смесью, прижался спиной к отвесной стене лога. Танк приближался. Он поднимал тучу морозной пыли, и от него пахло примусом. Жёлтая фара ударила в глаза, на мгновенье ослепила, сковала движения. Корзинкин сильнее прижался спиной к стене. И ему показалось, что он прирос к ней лопатками и не сможет оторваться, а танк пройдёт мимо и больше никто его не остановит до самой Малой Дмитровки, до двухэтажного жёлтого дома. Ядовитый выхлоп ударил Корзинкину в нос. На снегу блеснули две вафельные ленты — след от гусениц. И тут Корзинкин оторвался от стены, сделал несколько прыжков вслед за танком и одну за другой швырнул две бутылки с горючей жидкостью. Потом обо что-то споткнулся и упал. Но, падая, увидел, как лог осветило пламя горящего танка. Оно плясало по броне, соскальзывало и снова забиралось, обволакивая танк чадящим жаром…

Второй танк дал пулемётную очередь. Корзинкину обожгло плечо. И он затих на комьях глины у свежевырытого окопа… Очнулся же от крика Ткаченко:

— Наши танки подходят! Слышите, командир!.. Вы что, ранены?

Дальше он ничего не помнил. Только бесконечный, удивительно радостный грохот наших танков. Он замирал и нарастал с новой силой, и в этом родном захватывающем звучании не было ничего похожего на немецкий, бессмысленный звук камнедробилки. Танковый рокот тянулся ласковым бинтом. Он клал виток за витком на рану Корзинкина, грел окоченевшие руки, пальцы ног и длинную, цыплячью шею. Корзинкин собрался с силами и встал, но земля сразу начала проваливаться, и он упал бы снова, если бы его не поддержали Ткаченко и Миша Спиров… И вот он лежит на топчане в редакционном вагончике и старается уловить этот звук… Но вместо радостного танкового рокота слышит размеренное уханье «американки».

Потом Корзинкин услышал знакомые шаркающие шаги. Приоткрыл глаза. Перед ним стоял редактор в высоких валенках, которые, как голенища ботфортов, закрывали колени.

— Корзинкин, как вы?

— Хорошо, — пересохшими губами ответил раненый корреспондент.

— Вы ничего не знаете о Волчьем логе?

— Я был там…

— Что же вы молчали! Звонили из политотдела. Приказано дать материал о героях Волчьего лога… Рассказывайте, рассказывайте! Там, говорят, одна рота…

— Одна, — тихо подтвердил Корзинкин, — семь бойцов.

— Может быть, вы что-нибудь путаете? — Редактор наклонился к Корзинкину: — Рота — семь бойцов?

— Я не путаю, — твёрдо сказал Корзинкин. — Сделайте одолжение, записывайте… Подбито два танка… Уничтожено пятьдесят гитлеровцев… Рубеж удержали до подхода наших танков…

— Вооружение? — спросил редактор.

— Какое там вооружение! — отозвался Корзинкин. — Бутылки с горючей смесью. Гранаты. Был ручной пулемёт, да патроны скоро кончились. Запишите фамилии бойцов: Ткаченко, Миша Спиров, Ильин, Прокофьев, Каханов. Ещё там был Володечка… его так все звали. Голубоглазый, кудри остригли…

— Какие кудри? — спросил редактор. — Фамилия его?

— У него не было фамилии. И ещё один боец. Хмурый. Я с ним не успел познакомиться. Трое погибло в бою. Двое ранено… Двое остались в строю…

— Хорошо, — сказал редактор, — мы дадим заметку в номер. Политотдел требует. Как фамилия командира роты?

Корзинкин шире открыл глаза и посмотрел на редактора:

— Я не знаю его фамилии.

— Не запомнили? Надо записывать, — проворчал редактор. — Всех бойцов запомнили, а командира… В следующий раз сразу записывайте фамилию командира.

— Хорошо, — сказал Корзинкин. — Учту.

«Как это я в самом деле забыл спросить у ребят фамилию командира роты?» — с укором подумал Корзинкин.

В вагончике было тихо. Только сквозь тонкую стенку было слышно, как в походной типографии ритмично ухает «американка». А за лесом в такт ей ухали орудия наступающей армии.

Вратарь

Когда зимним вечером вы пройдёте по Большой Кирпичной, то обязательно услышите отдалённый гул, который то замирает, то вспыхивает с новой силой. Кажется, где-то за домами бушует маленькое незамерзающее море: гудит штормовой ветер и на берег накатываются тяжёлые волны. Если вас заинтересует это странное зимнее море, то дойдите до Новосельской и сверните в арку углового дома. Перед вами откроются огни полярного сияния и клубы мутного пара, которые обычно поднимаются над тёплым течением.

Только присмотревшись, вы обнаружите, что никакого моря нет. Есть ледяное поле, где гудят голоса маленьких любителей хоккея, звенят коньки и сломанные клюшки отлетают, как обломки кораблей. И если вы зайдёте сюда, вам обязательно расскажут о Саньке Красавине.

Надо было видеть, как он стоял в воротах. Колени согнуты, голова опущена, подбородок упёрся в грудь, острые, чуть прищуренные глаза смотрят вперёд. Санька видит насквозь атакующих противников со всеми их хитростями и приёмами. Такой уж у него дар — за мгновенье до щелчка знать, в какой угол полетит шайба. Он редко ошибался. Яростный бросок вперёд — и даже самые внимательные болельщики не успевают оглянуться, как шайба оказывается в «ловушке».

Случалось, что после победы восторженные поклонники уносили Саньку на руках. И он плыл над маленьким ледяным морем, размахивая клюшкой, как веслом. Что было, то было!

Но однажды субботним вечером произошло событие, которое перевернуло всю дальнейшую Санькину жизнь, разрушило его планы, нависло угрозой над главной его мечтой. Витька Чернов из соседнего дома прорвался к воротам. Он сделал обманное движение — замахнулся и чуть промедлил с ударом, — а Санька, опытный Санька, попался на его хитрость: рванулся в правый угол. Шайба же покатилась в левый. Спасая положение, Санька выбросил ногу влево и задержал шайбу! Когда же попробовал встать, острая боль пронзила ногу, и Санька снова очутился на льду.

Доктор сказал:

— Перелом лодыжки… Нехороший перелом.

— Играть смогу? — в упор спросил Санька Красавин.

Доктор покачал головой.

Теперь вместо клюшки в руках лучшего хоккейного вратаря с Большой Кирпичной появился костыль, а вместо ботинка с коньком ногу сковал гипс. И сам он стал тяжёлым и неповоротливым. Выходя из дома, Санька старался быстрее проковылять к арке, чтобы не слышать похожий на морской прибой шум голосов. А когда до слуха долетал пронзительный клич «Шайбу!», морщился, словно кто-то специально дразнил его.

Когда товарищи по команде спрашивали Саньку Красавина, скоро ли он вернётся в строй, раненый вратарь отвечал: «Недельки через две встану в ворота». А через две недели он говорил: «Скоро… Уже почти не болит. Осталась ерунда».

На что он надеялся? На счастливый случай? Ведь врач ничего не обещал ему. А когда наконец снял гипс, то сказал:

— Будь осторожен. Перелом может повториться. О хоккее забудь.

Но как забыть о хоккее? Как вычеркнуть из жизни стремительный вихрь атак, звон коньков, свист летящей шайбы и приятную тяжесть доспехов, в которых чувствуешь себя водолазом? Как оторвёшь от сердца маленькое ледяное море, которое в момент игры оживает, становится тёплым и бурным, сбивает с ног и поднимает на гребень счастливой волны? Врачу легко рассуждать, он и клюшки-то небось не держал в руках. А что скажет Санька своим товарищам по команде? Ведь они ждут его. Надеются. Сейчас он придёт во двор и ребята спросят: «Скоро, Сань?» Неужели у него повернётся язык ответить: «Никогда!» И он ответил:

— Скоро! Вот уже сняли гипс. Нога окрепнет и…

Санька обманывал товарищей и самого себя. Он сознавал, что никогда не сможет надеть коньки и выйти на лёд с клюшкой, но смириться с этой мыслью тоже не мог. Он мучился, проклинал свои хрупкие, ни на что не годные кости.

Однажды ранним утром, задолго до школы, Санька оделся и тихо вышел из дому. В руках он держал клюшку, перчатки и щитки для ног. Что задумал отвоевавшийся боец? Встать на лёд или навсегда закопать свои ставшие ненужными доспехи?

У подъезда Саньку ждал невысокий плотный паренёк. Шапка на затылке, руки в карманах, нос уточкой.

— Женька! — окликнул Санька паренька. — Идём!

На хоккейном поле было пустынно. Лёгкий сухой снег слегка припорошил лёд, и от коньков оставались чёткие бороздки.

— Одевайся! — скомандовал Санька и протянул Женьке всё своё спортивное снаряжение.

Санька разговаривал сухо, отрывисто, с какой-то непонятной ему самому злобинкой, но Женька безропотно выполнял его распоряжения. И через несколько минут он уже в шлеме, в перчатках, в щитках, с огромной клюшкой в руке стоял на том месте, где обычно до злосчастного дня стоял сам Санька. Сейчас Санька ревностно осматривал своего маленького преемника, и ему казалось, что у того всё не так: и стойка неверная, и клюшку держит как палку.

— Подними голову! Или боишься шайбы?!

— Не боюсь. Бей!

Он ещё не боится? Санька рассердился и поднял клюшку. Но ударил не со всей силой, чуть сдерживая свой замах. Шайба наткнулась на нос конька и откатилась в сторону, кружась на льду маленьким волчком.

— Молодец, — сказал Санька, хотя новый вратарь был тут ни при чём, шайба случайно наткнулась на конёк. — Молодец! Внимательно следи за моей клюшкой.

И снова последовал удар. На этот раз посильней. Вратарь долго искал глазами шайбу, а она притаилась в сетке ворот, как пойманный карась.

— Пропустил! — вздохнул Женька.

— Ничего! — покровительственно сказал Санька. — Я тоже сначала пропускал.

Санька остался доволен первым уроком. Хотя новичок часто раздражал его и Саньку подмывало самому надеть коньки — хоть на минутку! — и показать ему, как это делается.

— До завтра! — сказал, вернее, скомандовал Санька.

— До завтра, — отозвался Женька, вытирая со лба пот и возвращая своему тренеру его снаряжение.

В подъезде Санька столкнулся с Филей, защитником дворовой команды.

— Тренируешься? — спросил Филя.

— А как же!

— Один?

— Скоро сыграем, — уклончиво ответил Санька и стал подниматься по лестнице. Он прижимал к себе тяжёлые, пахнущие снегом доспехи. От этой приятной тяжести, от зимнего запаха Саньке казалось, что он сам только что стоял на льду на коньках, с клюшкой. Теперь ему не терпелось дождаться следующего утра, чтобы выйти во двор, где у подъезда, как па часах, будет стоять Женька, нетерпеливо постукивая коньками.

— Пошли!

И начиналась тайная тренировка: удары, броски, снова удары. И надо было случиться, чтобы однажды Санька ударил по шайбе, а Женька растерялся и не сумел увернуться. Шайба оставила на лбу ссадину. Новый вратарь заплакал.

— Не плачь, Женька, — утешал его Санька, прижимая к рассечённому лбу горсть снега. — Бывает и такое.

Санька посмотрел на снег, зажатый в руке, — в нём, как искра, теплилась капелька крови. Санька сильнее сжал пальцы, чтобы погасить эту искру, и набрал свежего снега.

Женька вырывался и ревел:

— Не буду больше играть… Ну его, хоккей…

— Ты же обещал. Дал слово… Хочешь, я куплю тебе мороженого?

— Не надо мне твоего мороженого!

— Да не реви ты! Не реви, а то стукну…

Ни уговоры, ни угрозы — ничего не действовало. Женька уходил с поля, бросая на лёд вратарские перчатки, шлем, щитки. Санька молча шёл за ним и подбирал брошенное снаряжение.

На другой день Санька, как обычно, поднялся очень рано и вышел во двор. Женьки не было. Санька, прихрамывая, бегал по пустому двору, свистел под Женькиными окнами. Женька так и не пришёл.

Не пришёл он ни на второй день, ни на третий…

А Санька каждое утро выходил во двор. На четвёртый день Женька пришёл. На лбу у него был здоровый синяк.

— Пошли! — как ни в чём не бывало скомандовал Санька и зашагал к хоккейному полю.

И снова в ранний час, когда дворовые хоккеисты ещё досматривали сны, на катке звучали щелчки, слышался Санькин голос:

— Следи за моей рукой… Смелее выходи на шайбу… Крепче держи клюшку…

Надвигался ответственный матч. На этот раз противником хоккеистов дома с аркой была команда, которая на другом конце города славилась как непобедимая. Ребята готовились к бою. Они верили, что Санька Красавин встанет в ворота.

Как-то сам собой разнёсся слух, что впервые после болезни на лёд выйдет Санька Красавин. Эта весть облетела все близлежащие улицы. Ледяное поле окружило плотное кольцо зрителей. Горели лампочки. От дыхания поднималось тёплое облако. Команды вышли на лёд для разминки. А Санька Красавин не появлялся. Может быть, подвела нога? Или он раздумал играть? И вдруг по кольцу зрителей пронёсся рокот:

— Идёт! Санька идёт!

Санька не спеша шёл к хоккейному полю без шлема, без большой вратарской клюшки и без перчаток. И вообще на ногах у него были валенки. Зато следом, в полном вратарском облачении, семенил Женька. Зрители и команды наблюдали за этой картиной. Никто ничего не понимал. Санька подошёл к ребятам и, положив руку на плечо своему преемнику, сказал:

— Он встанет в ворота!

Санька произнёс эти слова так твёрдо, что никто не решился с ним спорить. Да и выбора у команды уже не было. Пора было начинать игру. Женька вразвалочку подъехал к воротам и клюшкой, как ладошкой, сгрёб снег с вратарской площадки. Он был маленьким и в снаряжении напоминал гриб. Зрители встретили его появление в воротах смешком.

Когда же в начале игры Женька пропустил в ворота первую шайбу, все стали ругать и его и Саньку, который вместо себя «подсунул такого». Но очень скоро противнику пришлось убедиться, что загнать шайбу в Женькины ворота не так-то просто. Он ловко выставлял руку, и шайба как бы сама ныряла в «ловушку», он на лету парировал удары клюшкой, и шайба отлетала, как мяч от лапты. Несколько раз, спасая ворота, Женька смело бросался в ноги нападающих, и болельщики устраивали ему овацию.

И вскоре игроки и болельщики забыли, что в воротах стоит не Санька Красавин, а его маленький друг. Слишком много в нём было Санькиного: зоркий глаз, ловкость, бесстрашие в самые критически минуты. И крепко стиснутому толпой болельщиков Саньке порой казалось, что в воротах стоит он сам, только совсем здоровый.

— Правильно!.. Хорошо!.. Давай-давай!.. — шептал Санька, и его суровое мальчишеское сердце наполнялось нежностью к этому маленькому человечку. Санька жил его победами, его удачами, а когда Женьке доставалось, вместе с ним испытывал боль.

Матч закончился победой команды с Большой Кирпичной. Ребята на радостях подняли вратаря на руки и понесли его через двор. А Санька остался на опустевшем ледяном поле… Нет, он не испытывал обиды.

В это время к Саньке подошёл какой-то малыш и спросил:

— Ты инвалид?

Санька очнулся от своей радости и почувствовал глухую боль в ноге, но с другого конца двора донёсся знакомый голос:

— Санька!

И сразу множество голосов повторило:

— Санька!.. Санька!..

И он увидел, как, вырвавшись из рук своих почитателей, к нему по глубокому снегу бежал Женька, а за ним вся непобедимая дворовая команда.

Ребята окружили Саньку, трясли ему руки, толкали, тискали его. И каждый испытывал чувство гордости за своего мужественного Саньку.

…Когда зимним вечером пойдёте по Большой Кирпичной, то обязательно услышите отдалённый гул, который то замирает, то вспыхивает с новой силой. Кажется, где-то за домами бушует маленькое незамерзающее море.

Продавец ёлок

Если вам будут рассказывать, что под Новый год на фронте бойцы приносили в землянку ёлочку и, за неимением шаров и хлопушек, украшали её стреляными гильзами, — не верьте. Новогодняя ёлка с весёлыми мирными огоньками была слишком далека от нас. Как бы на другой планете. Она могла сверкнуть на мгновенье в памяти и сразу погаснуть, как падающая звезда.

Иногда у порога землянки набрасывали еловые ветки, чтобы очищать налипший к валенкам снег. От этих веток веяло таким родным ёлочным духом, словно ветер донёс его прямо из дома.

Горьковатый запах хвои всегда притягивает меня, волнует. Я не могу пройти мимо ёлочного базара без того, чтобы не задержаться и не подышать хвойным ароматом. Так случилось и в этот вечер.

Я останавливаюсь на пустыре, где продаются ёлки. Снег густо усеян хвоей. Ёлок же почти нет: все хорошие раскупили, остались одни жидкие, худосочные, с прозрачными ветками. Ёлки-палки. Рядом прохаживается продавец — худой, длинный, костистый, вроде своих ёлок. Я подхожу к нему. Он пытается прикурить и, не глядя на меня, сердито говорит:

— Продажа кончена!

— Почём ёлочки-то? — спрашиваю я, хотя ёлка не нужна мне: я живу среди ёлок.

— Продажа кончена! — сердится продавец, но добавляет: — Ёлки продаются на метры.

Вижу, продавец устал, намёрзся, намаялся. Руки не слушаются. Ветер гасит спичку. Никак не совладать продавцу с этим ветром. Он и сердится. Я достаю из кармана зажигалку — щёлк! — и подношу ему огонёк. И пока он прикуривает, рассматриваю его лицо. Нескольких секунд оказывается достаточно, чтобы я признал в продавце ёлок моего фронтового друга. Володя Ткаченко!

Не знаю, что удерживает меня от крика: то ли неуверенность — вдруг обознался, — то ли то, что сам Володя Ткаченко не узнаёт меня. Я молчу и продолжаю разглядывать его. Он совсем не изменился. То же вытянутое лицо, маленькие глаза, впалые щёки. Только что-то в нём потускнело. Словно в юности его освещало солнце, а теперь он предстал передо мной в лунном свете.

Продавец ёлок не обращает на меня внимания. Даже смотрит в другую сторону. Он глубоко затягивается, словно глотает дым. И греет окоченевшие руки о скупой огонёк сигареты. Я замечаю, что пальцы у него по-прежнему длинные и худые. Только слегка огрубели и от мороза красные. Большой палец подогнут, не виден. Окоченел, наверное…

Неожиданно он говорит:

— Ладно, дам тебе хорошую ёлочку. У меня припрятана…

— Спасибо, — отвечаю, — только мне ёлка не нужна. Я живу за городом.

— Что же тебя сюда принесло? — резонно спрашивает он и поворачивается ко мне.

Я пялю глаза на Володю Ткаченко: смотри — вот он я! Не узнаёт меня старый товарищ. Но и отпускать не хочет. Ёлочку предлагает. Может быть, я ему просто понравился? Ничего не требую, ёлки не ругаю, даю прикурить. А может быть, он о чём- то смутно догадывается, но не спешит признаться. Он стоит среди своих жиденьких ёлок, и мне кажется, что старшина послал его за ёлками для маскировки огневой позиции, а он вместо ёлок нарубил чёрт знает что, и ему всыпали, и ему не до меня…

А может быть, я сам сильно изменился, стал неузнаваемым? Отросшая борода, морщины, тени под глазами и заострившийся нос замаскировали меня, молодого, под старого? И не сбросишь эту маскировку, как ёлочки с огневой позиции.

Я задумываюсь, и мне на глаза снова попадаются длинные пальцы Володи Ткаченко. Пальцы музыканта. Да он и был музыкантом, скрипачом. Всю войну таскал с собой маленькую скрипку. Мечтал после войны поступить в Консерваторию… После войны я всё присматривался к афишам, думал, встречу имя Володи Ткаченко. Не попадалась мне афиша с его именем. Видимо, ничего не вышло. Что-то помешало. Вот он и стоит на пустыре. Продаёт ёлки. На метры. Как сукно. И стыдится меня, потому и не признаёт фронтового друга.

— А чем занимаешься в летнее время, купец? — спрашиваю я, а «купец» говорю потому, что сержусь.

— Купцы торгуют зимой и летом, — уклончиво отвечает он и всё смотрит на меня, изучает. Может быть, представляет меня безбородым.

— Трудно? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.

— Трудно, — отвечает. — Но некоторые считают: торговля — золотая жила. Золотая! Вот бьюсь тут с ёлками. Очередь целый день. Каждому подай самую хорошую. А предложи им торговать на метры… на двадцатиградусном морозе… Кто согласится?

Он затягивается. Потом отводит глаза в сторону и осторожно спрашивает:

— А ты чем занимаешься?

— Строю.

— Строишь? — Он почему-то качает головой и тихо говорит: — Я так и думал.

— Почему? — вырывается у меня вопрос, почему он так думал.

— Похож ты на строителя, — говорит Володя Ткаченко.

— Ну да, конечно, похож, — бормочу я и закуриваю.

Мы говорим с ним как старые знакомые, но прикидываемся, что впервые видим друг друга. И я начинаю понимать Володю Ткаченко. Наверное, мучительно трудно объяснить старому другу, как ты расстался со своей юношеской мечтой и из скрипача угодил в продавцы ёлок. Теперь я уже чувствую себя не вправе сказать, что узнал его.

И вдруг, словно читая мои мысли, он говорит:

— Небось в юности мечтал о другом? Может быть, писал стихи? Я тоже не с детских лет вынашивал мечту работать в торговле… Но вот, живу!

Мы как бы играем в старинную детскую игру «горячо — холодно». И он подошёл так близко, что мне впору закричать: «Тепло! Горячо! Жарко! Писал я стихи…»

Но он останавливается. Не хочет узнавать. Не хочет узнавать, а спрашивает:

— Женат? Дети?

— Сын, — отвечаю я.

— У меня две девки… в пятый класс пошли.

— Поздно женился?

— Поздно… так вернее.

— Ты расчётливый.

— Так купец же!

Мы стоим на снегу, густо усеянном хвоей, и тихо смеёмся. И Володя Ткаченко спрашивает:

— Собаками интересуешься?

Я удивлённо смотрю на него — при чём здесь собаки? — и он говорит:

— Я — большой любитель. У меня собака слова понимает. И не только слова. Даже когда молчу, собака меня понимает. А я понимаю её… Что ж ты собаку не заведёшь, загородник?

Этим «загородником» он мстит мне за «купца». И мне вдруг становится горько, словно я разговариваю с человеком-невидимкой и я не могу сделать его видимым.

И тут продавец Володя Ткаченко говорит:

— Я тебе обещал ёлочку припрятанную. Ты возьми, её.

— Да зачем мне ёлочка?

— Возьми!

— Хорошо, — говорю. — У меня племянница…

— Это уж как захочешь.

Он отходит в сторону и из-под своих палок достаёт небольшую, густую ёлочку. Он суёт мне её в руки и смотрит куда-то в сторону. Он дарит мне её в утешенье, а я не понимаю, зачем он меня утешает.

— Я пойду, — говорю я и выжидательно смотрю на Володю Ткаченко. И в этом «я пойду» звучит мой последний призыв: «Признайся, Володя!»

— Иди, — говорит он и не признаётся.

— Спасибо за ёлочку! — говорю. — И будь счастлив в Новом году!

— И ты будь! Обязательно будь! — говорит он и поднимает руку, и я замечаю, что на ней не хватает большого пальца. А я- то думал, что он подогнул палец…

Я хватаю его за руку:

— Послушай!

— Пора закрывать контору, — сухо говорит он, отдёргивает руку и идёт к своим ёлкам-палкам…

Я ехал домой в пригородном автобусе, и пассажиры посмеивались над чудаком, который везёт из города ёлку. А я прижимал её к себе, чтобы она не задела веткой кого-нибудь по лицу, и дышал горьковатым запахом оттаявшей хвои. И ко мне возвращалось время моей юности, когда я мечтал стать поэтом, писал стихи… И перед моими глазами снова возник замёрзший продавец ёлок Володя Ткаченко. И, как бывает, когда взлетевшая ракета на мгновенье осветит ночную землю со всеми её тайнами, ясно понял, что Володька не хотел признаваться из-за меня. Потому что тоже не нашёл моего имени на корешках книг. И вместо поэта встретил строителя, загородника. Он своим неузнаванием прикрыл меня, как на фронте мы прикрывали друг друга.

Мне захотелось остановить автобус. Броситься обратно на ёлочный базар, где стоит мой фронтовой друг один среди чахлых ёлок, сказать ему:

— Володька, у меня всё в порядке! Мне нравится моя работа и жизнь! Поэтом мечтает стать каждый второй парень, но так много поэтов не нужно людям. А строителей нужно много, и «купцов» тоже. А собак я люблю не меньше тебя, может быть, даже больше! Ты уж извини меня…

Видимо, всё это я, помимо своей воли, произносил вслух, потому что пассажиры косились на меня и посмеивались. А я сильнее прижимал к себе подаренную ёлочку и глубоко вдыхал запах зелёной хвои.

Пятёрка по поведению

Все очевидцы этой неслыханной истории — дерзкой и прекрасной — запомнили только верблюда. Огромного двугорбого верблюда с бурой свалявшейся шерстью, которая торчала клочьями, придавая животному подчёркнуто свирепый вид. Но никто не заметил мальчика лет двенадцати — мало ли таких бегало в тот день по городу! — никому и в голову не приходило, что герой того незабываемого дня не верблюд, а мальчик.

В первый раз Володя Карпов встретил верблюда неподалёку от села Заболотье. Он бы не удивился, попадись ему верблюд где-нибудь среди барханов Бухары или в зоологическом саду. Но появление двугорбого великана на раскисшей от осенних дождей военной дороге, возле полуоблетевшей осиновой рощи, было по меньшей мере странным. Как заплыл сюда гордый корабль пустыни? Какие недобрые ветры пригнали его к белорусскому селу? Видимо, путь верблюда был нелёгким, потому что ноги, брюхо и даже часть шеи покрыл крепкий панцирь засохшей глины. А одна лепёшка присохла даже к чёлке. Увидев верблюда, Володя Карпов был так поражён, что поначалу принял его за мираж. Хотя никто ещё здесь не наблюдал миражей.

Володя Карпов был человеком любознательным и отчаянным, поэтому он, рискуя получить удар тяжёлой войлочной ногой, сорвал пучок травы и, прыгая с островка на островок, направился к верблюду. Животное не проявило к Володиному угощению никакого интереса, высокомерно отвернуло голову от жухлой травы и медленно зашагало по лужам.

О встрече с верблюдом Володя никому не рассказал, потому что заранее знал: не поверят, ещё поднимут на смех. Но верблюд, идущий неведомо откуда и куда, крепко застрял в памяти мальчика, постоянно подогревал его фантазию и толкал его на всякие из ряда вон выходящие планы. Огромный, губастый, весь войлочный, как валяный сапог тысячного размера…

Например, когда гитлеровцы разрешили открыть «новую» школу, Володе Карпову захотелось посадить на этого верблюда «нового» директора — Тарана. Посадить его непременно задом наперёд и провести на посмешище через город. Бывший учитель черчения Таран был невысоким, востроглазым, а когда говорил, то, чтобы казаться высоким, поднимался на носки и вытягивал шею.

— Дети! — говорил он в день открытия «новой» школы. — Немецкое командование милостиво разрешило открыть в нашем городе школу. — Тугой крахмальный воротничок мешал ему дышать, и Таран упирался в него своим скошенным подбородком. — Немцы — культурная нация. Они намерены насаждать культуру всюду. Вы тоже будете учиться! — Таран поднялся на носки. — Теперь не будет никаких послаблений! — Он замахал короткими руками. — Никаких отстающих! Никакого хулиганства! Порядок, усердие, чистота!

Он не успел перевести дух, как поднялся Володя Карпов и спросил:

— Мыло давать будут?

Таран залился краской. Даже пробор его покраснел.

— Мыло? За-ачем мыло?

— Для чистоты, — ответил Карпов.

И тут директор впился подбородком в тесный воротничок и

закричал:

— Молчать! Никаких вопросов!.. Снизить балл по поведению!

Последние слова относились к учителю математики Акиму Андреевичу, который был классным наставником у Володи Карпова. Аким Андреевич ничего не сказал, только слегка наклонил голову.

Вот тогда в памяти мальчика зашевелился верблюд. Встал на все четыре ноги, выкатил глаза, повёл из стороны в сторону челюстью и шумно втянул струю воздуха. Однако где он теперь? Топчется в лужах размытой дороги возле Заболотья или ушёл к своему пункту назначения и дожди смыли его глубокие, странные следы? А может быть, никакого верблюда не было? Мираж? Эти мысли настолько сильно взволновали мальчика, что он решил незамедлительно отправиться в Заболотье.

Неподалёку от деревни он увидел верблюда. Верблюд стоял на лугу в окружении нескольких коровёнок. Коренные жительницы не страшились двухэтажного гиганта, а, напротив, признали в нём вожака и старались держаться к нему поближе. Такая дружба верблюда с коровами ещё больше удивила Володю Карпова, и в его мозгу мелькнула мысль, что не след связывать судьбу этого красавца с коротышкой Тараном. Он пригодится для более важного дела. Володя Карпов ещё не знал, что это будет за дело, но его мысль уже принялась метаться из стороны в сторону в надежде изобрести что-нибудь стоящее.

А пока мальчик перепрыгнул через кювет и зашагал по полю к верблюду. Он подошёл к нему совсем близко, вынул из кармана корку хлеба и протянул её на ладони: «Угощайся!» Верблюд посмотрел на мальчика и, признав в нём знакомого, сделал два неторопливых шага навстречу. Мягкой кожаной губой он очень осторожно сгрёб хлеб и принялся его жевать, медленно смакуя лакомство, растягивая удовольствие.

Володя осмелел и потрепал его рукой по шее. А верблюд водил челюстью из стороны в сторону и поглядывал на мальчика со своего высокого этажа. Мальчик вывернул карман и высыпал на ладонь все хлебные крошки. Они тоже пошли в дело: верблюд слизнул и был очень доволен. Он проводил Володю до дороги и долго смотрел ему вслед, окружённый верными коровёнками.

На обратном пути Володя Карпов наконец придумал достойное применение пришельца из жарких краёв. План был изобретателен и дерзок, недаром верблюд целый месяц сидел в его голове.

Дул холодный ветер, и над городом плыли низкие плотные тучи, что путь даже солнцу был заказан. Чёрные листья, словно обгоревшие, шуршали под ногами. Лужи сковал непрочный ледок. Пахло придавленным к земле дымом. В это утро в город вошёл верблюд Володи Карпова.

Гордый корабль пустыни двигался под кумачовым парусом, который от порывов ветра бился о бурые бока. На красном парусе неровными буквами было написано: «Смерть фашистам!» В оккупированном городе эти слова превращались в удары и выстрелы. Они вышли из укрытия на белый свет, как выходят из засады, чтобы начать неравный бой.

Верблюд медленно ступал по булыжной мостовой, а счастливому и возбуждённому Володе Карпову казалось, что своими тяжёлыми шагами гордое животное наносит гулкие удары по фашистскому командованию, милостиво разрешившему открыть школу, по городской управе, загнавшей школу в старый барак, по директору Тарану с его порядками, усердием и чистотой.

Неожиданно на улицах стало светло, как в добрые времена. Люди выходили из домов, чтобы своими глазами открыто прочесть слова, которые приходилось прятать так глубоко.

Сбежавшиеся полицаи растерянной толпой шли за верблюдом на почтительном расстоянии, не зная, как помешать движению красных парусов. Им ничего не стоило тут же пристрелить дерзкое животное, но на изогнутой бурой шее висела дощечка с угрожающей надписью: «Заминиравано!» В этом слове была допущена орфографическая ошибка, но это не ослабляло угрожающего смысла. Верблюд стал неприступным, и враги не решались к нему приблизиться: вдруг взорвётся!

Интерес всего города был прикован к двугорбому великану, и никто не замечал Володю Карпова, который был невидимым капитаном корабля. Мальчик держался в стороне, поближе к домам, но именно с него верблюд не спускал внимательных глаз. И когда Володя Карпов сворачивал на другую улицу, верблюд, как по команде, следовал за ним.

Только один раз Володя Карпов натолкнулся на знакомого. Им оказался учитель математики Аким Андреевич. Он посмотрел на верблюда, потом на Володю Карпова. Как-то странно повёл плечами и скрылся. Понял ли учитель, что между его учеником и верблюдом существует странная связь? Мальчику хотелось обойти весь город, побывать на всех улицах, площадях и переулках, чтобы все люди почувствовали праздник, прочитав вырвавшийся на свободу лозунг: «Смерть фашистам!»

Во второй половине дня верблюд исчез. Свернул в один переулок, в другой. Потом прошёл городским парком. Словом, прибывшие немецкие сапёры не обнаружили заминированного верблюда в городе. К тому времени он уже пощипывал травку со своими верными коровёнками.

После этого дня у людей осталось такое чувство, что в городе был праздник… В «новой» школе тоже долго шли разговоры о таинственном верблюде. Каждый рассказчик обязательно добавлял что-то от себя, и постепенно в старом бараке создалась удивительная легенда о верблюде, который идёт из города в город с красным плакатом на круглом боку, и фашистские пули отскакивают от него, как горох.

В конце четверти Аким Андреевич ставил ребятам отметки по поведению. Ребята забирали дневники и расходились. Володе же Карпову было сказано:

— Останься. У меня к тебе особый разговор.

Мальчик сидел, не ожидая ничего хорошего от «особого разговора». Наконец класс опустел. И учитель сказал:

— Подойди к доске.

Володя Карпов подошёл.

— Возьми мел.

Володя взял.

— Напиши слово «заминировано».

Мальчик удивлённо оглянулся на учителя и стал медленно выводить буквы. Когда же слово было написано, учитель молча встал, взял из рук ученика мелок и зачеркнул в четвёртом слоге букву «а».

— После «р» в этом слове надо написать «о». Запомни это. — Учитель внимательно посмотрел в глаза мальчику и сказал: — Давай дневник.

Володя Карпов вышел па улицу. В воздухе кружились сухие пушинки первого снега. Откуда-то издалека веяло крепким зимним холодком. Мальчик прошёл квартал. Остановился и, не ожидая ничего хорошего, открыл дневник. Напротив графы «поведение» стояла большая жирная пятёрка.

Внучка Крылова

У маленьких городов свой, неповторимый аромат, и своя скромная слава, и свои очкастые чудаки, которые добровольно поддерживают упрямый огонёк этой славы. Они знают, что их город когда-то назывался уездным, что в нём на два дня проездом останавливался Тургенев или Короленко и что в будущем город станет крупным центром, потому что неподалёку пионеры нашли медный или серный колчедан.

Вот от такого чудака я узнал, что в городе — маленьком, затерянном в полях райцентре — живёт внучка Крылова.

— Внучка Крылова? Не может быть! Жива? — удивился я.

— Жива, — ответил чудак в потёртых штанах.

— И никто не знает об этом?

— У нас в городе знают все.

Последние слова он произнёс с тенью обиды и со сдержанным достоинством настоящего патриота.

— Я даже могу вас познакомить с ней. Очень любопытная старуха.

На другой день он уверенно распахнул передо мной скрипучую калитку палисадника с мясистыми стеблями мальвы, и мы очутились перед маленьким домом с двумя окнами на фасаде. Над окнами тяжёлыми бровями нависли рассохшиеся серебристые наличники.

— Её зовут Мария Ниловна, — сказал мой спутник, следом за мной поднимаясь на крыльцо. И тут же предупредил: — Наклоняйте голову — притолока.

Когда мы переступили порог дома и навстречу нам поднялась хозяйка, я изумлённо замер: передо мной собственной персоной возник Иван Андреевич Крылов, только здравствующий, в женском обличии. Те же кустистые брови, нависшие над ленивыми и в то же время внимательными, широко расставленными глазами с холодком, дряблые щёки, маленький подбородок, за которым следовал большой, широкий, скрывающий шею. Даже волосы были подстрижены по-мужски коротко и зачёсаны вперёд белыми клочьями. Я долго не мог оторвать глаз от внучки великого баснописца. Когда же мне это наконец удалось, я увидел на стене портрет, вернее, литографическую копию знаменитого портрета работы Брюллова. Из багетовой рамы на меня смотрел Иван Андреевич Крылов. Я перевёл взгляд на хозяйку — мне не удалось найти разницу в лицах деда и внучки.

— Да вы садитесь, — сказала хозяйка.

Я вздрогнул: её низкий, глуховатый мужской голос показался мне знакомым — именно таким в моём представлении был голос её великого деда.

— Спасибо, — пробормотал я.

Мой спутник, видимо завсегдатай этого дома, проворно расставил лёгкие венские стулья с гнутыми спинками, и мы расселись, образовав маленький кружок. Если я сгорал от любопытства, то внучка баснописца не проявляла ко мне никакого интереса. Она сложила руки на коленях и, слегка опустив голову, смотрела куда-то мимо меня холодным и загадочным крыловским взглядом. Она как бы не замечала моего присутствия и была занята своими мыслями. Так мы сидели молча. И на нас со знаменитого портрета посматривал Крылов. Его исподлобный взгляд словно пробивался к нам сквозь заботы и думы.

Наконец мой спутник сказал:

— Мария Ниловна, расскажите нашему гостю что-либо о своём великом деде.

Мария Ниловна перевела на него взгляд, но не торопилась прервать неловкое молчание. Наконец она сказала:

— Так что рассказывать?.. Может быть, про слона?

Она как бы советовалась с моим спутником, знавшим весь её репертуар, а он одобрительно кивал:

— Да, да, про слона! — И вдруг распевным голосом продекламировал бессмертную строку: — «По улицам слона водили, как видно, напоказ…»

— Слон в то время действительно был диковиной, — подтвердила внучка баснописца. — Это был первый слон, завезённый в Петербург. Слон прошагал по русской земле не одну сотню верст, наводя на окрестных крестьян ужас. А потом его водили напоказ по столице.

— И вы видели? — изумился я. — Живого?

— Зачем живого? — сдержанно сказала хозяйка. — Я видела его в Петербурге, в музее. Он весь усох, этот слон. И его слегка повредили мыши…

Я облегчённо вздохнул. Слон чуть не испортил всё дело. Ведь воспетый Крыловым слон появился в Петербурге ещё в XVIII веке. Но едва всё наладилось со слоном, как Мария Ниловна преподнесла мне новый сюрприз:

— Я была с отцом в библиотеке у дедушки Ивана Андреевича. Он же служил в библиотеке… У него был свой стол… Дубовый, с резными ножками. Он сидел…

— Вы видели его? — снова не выдержал я.

Хозяйка лениво подняла на меня свои холодные глаза:

— Полноте!.. Я видела библиотеку и столик…

Как это я не сообразил, что не могла она видеть Ивана Андреевича, который умер более ста лет тому назад.

— Дедушка умер в 1884 году. Он любил поесть. А тут подвернулись рябчики… Но вы об этом, наверное, слышали…

— Не-н-е-т! — вырвалось у меня.

Мне и в самом деле показалось, что я узнал об этом впервые, сейчас, с её слов. Она рассказывала так просто и обыденно, словно речь шла о нашем общем знакомом, который умер в прошлом году от заворота кишок. Но именно эта обыденность, окрашивающая каждое слово старухи, делала её рассказ неповторимо достоверным. Я жадно ловил каждое её слово, хотя всё, о чём рассказывала Мария Ниловна, мне было известно ещё со школьной скамьи.

Охваченный радостным чувством первооткрытия, я спросил:

— У вас не осталось книги деда… с дарственной надписью?

Мария Ниловна, кряхтя, поднялась, подошла к шкафу и вернулась с книгой, обёрнутой в газету.

— Вот… дарственная надпись, — сухо сказала она, протягивая книгу, при этом посмотрела на меня с вызовом: что ты ещё спросишь, батенька?

Я раскрыл книгу. На титульном листе крупными буквами было написано: «Дорогой Марии Ниловне, внучке великого русского баснописца Ивана Андреевича Крылова. От пионерской дружины седьмой железнодорожной школы».

Я изумлённо посмотрел на хозяйку.

— А по какой линии Иван Андреевич доводится вам дедом?

— Не знаю, — ответила хозяйка. — Я не спрашивала отца. Мне было-то тогда четыре года…

— Когда было четыре года?

Старуха не шелохнулась, словно не расслышала моего вопроса. Она сохраняла портретную неподвижность. Её крыловский взгляд устремился за пределы маленького домика с мальвовым палисадником в какие-то неведомые мне дали.

— Позволю себе вставить слово, — вдруг обратился ко мне мой спутник. — Когда Марии Ниловне вручали эту книгу, маленькая девочка, первоклашка, подошла к ней и сказала: «Здравствуй, дедушка Крылов!»

Старуха махнула в его сторону своей полной, тяжёлой рукой, и её глаза потеплели. А я воспользовался этим минутным потеплением и спросил:

— Как вы всё-таки узнали о своём замечательном родстве?

Внучка Крылова задумалась. Она думала, не обращая внимания на гостей. Она искала ответ на мой вопрос где-то в глубинах своей жизни. И это, видимо, стоило ей больших трудов.

— Мы с отцом ездили в Петербург к тётушке. Отец повёл меня в Летний сад. Вдоль аллеи стояли мраморные статуи. И я всё беспокоилась, что им, голым, холодно. Потом мы подошли к памятнику. В чугунном кресле сидел задумчивый старик. А у его ног — звери: осёл, козёл и косолапый мишка. Мне показалось, что старик спит, и я тихо, чтобы не разбудить его, спросила отца: «Кто это?» Отец ответил: «Это дедушка Крылов». Вот и вся история…

Я сразу представил аллеи Летнего сада, где прошло моё детство. Тёмные стволы старых вязов и клёнов с залатанными дуплами, подстриженный «под бобрик» газон. Пруд, Лебяжью канавку, где мы ловили колюшек. И памятник Крылову, который мы никогда не величали памятником, а называли просто «дедушкой Крыловым»: «Побежали к дедушке Крылову!» Мы играли вокруг него. А иногда забирались к нему на колени, и тогда сторожиха ругалась и прогоняла нас. Этот памятник и сегодняшние ленинградские детишки называют «дедушкой Крыловым». И все считают себя его внуками.

Детское заблуждение, которое сопутствовало Марии Ниловне долгие годы, окрашивало её жизнь тёплым романтическим цветом. И то, что природа создала её похожей на великого баснописца, усиливало, упрочивало её заблуждение. Она ни на что не претендовала, и вся её слава ограничивалась маленьким городком и пионерской дружиной седьмой железнодорожной школы.

Обо всём этом я думал, сидя на венском стуле в комнате, где так приятно пахло свежевымытыми полами, а за окнами покачивались стебли мальвы с лиловыми цветами-граммофончиками. И Иван Андреевич Крылов, сидящий за спиной своей самозванной внучки, был полностью на стороне её счастливого заблуждения, признавал её веткой своего дерева.

На обратном пути, оставляя следы в густой уличной пыли, я спросил своего очкастого чудака в потёртых штанах:

— Вы уверены, что она внучка Крылова?

Он посмотрел на меня поверх очков — в его взгляде засветилась ласковая ирония:

— Тут приезжал один учёный из Москвы. Всё допытывался: «А вы можете доказать своё родство с Иваном Андреевичем?» Тогда старушка обдала его непроницаемым крыловским взглядом и сказала: «Зачем доказывать? И так все знают…»

Вот и вся история.

Дети на деревьях

Вы слышали сказку о том, что дети растут на деревьях? Среди ветвей и листьев они набираются сил. Ветер качает деревья, а им только весело, детям. Им весело и смешно, и они ещё помогают ветру, добавляют качки. Придёт пора, и деревья осиротеют, дети перестанут быть детьми, спрыгнут на землю, упадут, как спелое яблоко. И уже нет возврата. Но человек до конца дней будет вспоминать свою веточку на дереве.

Да какая же это сказка?! Идёмте, идёмте, я покажу вам деревья, на которых растут дети. Покажу дерево, на котором вырос сам. И веточку свою найду… если только её не обломили.

Три кряжистых, старых тополя были моими первыми деревьями. С тех пор как я их увидел, мной овладела мечта залезть на макушку. Я был уверен, что с высоты я увижу нечто такое, что никогда не разглядишь на земле. Не думайте, что так просто забраться на дерево, тем более что внизу наши тополя были толщиной в два обхвата и ветки здесь не росли. В первый раз, когда я, подобно альпинисту, полез по наклонному стволу, нащупывая носком ботинка каждый бугорок, за который можно зацепиться, я оступился и съехал вниз. Порвал рубашку и здорово содрал коленки. Но на другой день я полез снова. Не из самолюбия, а ради самоутверждения.

Каждый мальчишка нашего двора рано или поздно оказывался на дереве. Нужно было только преодолеть первые метры, а там начинались ветки, целая лестница из веток, которая вела на головокружительную высоту. С деревьев было видно всё, что творится на улице. Отсюда мы смотрели на демонстрацию, на огни салюта, на новые марки самолётов — разве всё это по- настоящему увидишь с земли!

Деревья были не только нашими наблюдательными пунктами, но и местом наших игр. Не раз тополя превращались в корабельные мачты, листья — в зелёные паруса, а мы сами — в матросов.

Но не подумайте, что деревья были так доступны нам. Отнюдь. Моя повелительница и наставница, тётка Анисья, крепко держа меня за руку, говорила:

— Залезешь на дерево — запру тебя дома. На замок,

— Хорошо, — отвечал я, изображая покорность.

— Что хорошо? Я тебя спрашиваю!

— Всё… хорошо, — отвечал я, непонимающе моргая глазами.

Я был хитрецом. То изображал покорность, то прикидывался этаким дурачком. Я переминался с ноги на ногу, а моё нетерпение натягивалось, как тетива лука.

— Дай слово что не будешь лазать.

— Хорошо! — Я уже одной ногой стоял на лестнице.

— Что хорошо-то?!

И тут я не выдерживал. Моя хитрость рушилась как карточный домик. Я шёл в атаку.

— А Лялькин отец тоже лазает по деревьям. Вместе с нами.

Я взорвал гранату. В прихожей воцарилась тишина. Кажется, я победил! Не тут-то было.

— Мало ли ненормальных людей на свете, — сказала тётка Анисья.

Ничем её не проймёшь!

— Он не ненормальный! — кипятился я. — Он, может быть, понормальней многих.

— Замолчи, — приказала тётка Анисья, палач моего детства, — я вообще перестану пускать тебя во двор, если там взрослые мужики по деревьям лазают!

— Он лётчик! — отчаянно выкрикнул я. — Он испытывает машины. Сверхзвук. Он… он… он…

Тётка Анисья не выдерживала, она выталкивала меня за дверь.

Я не соврал про Лялькиного отца. Лазал он на деревья. Учил Ляльку и сам полез. Он ради неё куда угодно залез бы. Помню, как он добрался до верхних веток и запел птицей. И мне показалось, что в этот момент он из взрослого лётчика превратился в мальчишку. И мы все разом позавидовали Ляльке, что у неё такой отец. Мы стали её уважать. Уступили ей на дереве хороший сук: сиди на здоровье.

Наши деревья. Они вросли не только в чахлую городскую землю двора. Они пустили корни в наши жизни. Как мы знали их! Особенно хороши они были весной, когда тёмные узловатые ветки начинали оживать. Набухали почки. Пахло горько-сладкой липкой смолкой, и на свет появлялись листочки, тонкие и острые, как школьные пёрышки. Вся земля под деревьями покрывалась скорлупками, словно листики вылуплялись из яйца, как птенцы. Тогда тополя были ещё прозрачными, как бы окутанными лёгкой светло-зелёной дымкой. К середине лета листья становились большими, тёмными, непробиваемыми для лучей солнца. Но перед этим был ещё летний снег — пух. Целые метели поднимались в нашем дворе, когда дул ветер. Пух валами катался по асфальту, залетал в окна, попадал в суп.

Вот в такую пору Макарёнок решил срубить наши деревья. Он даже достал бумагу с печатью, разрешавшую спилить тополя. Сто лет стояли они, никому не мешали, а Макарёнку помешали.

Но когда он с дворником Щербаковым пришёл во двор, вооружённый пилой и топором, откуда-то с высоты послышался свист. Макарёнок поднял голову и увидел на деревьях детей. Как большие странные птицы, разместились мы на ветках. Хлопни в ладоши — и улетим шумной стаей. Макарёнок крикнул:

— Эй, слезайте!

Мы смотрели на него птичьими глазами и молчали.

— Эй, вы! Слезайте, вам говорят! — кричал управдом. — Пилить будем.

Никто не шевельнулся.

— Прекратите хулиганство! Щербаков, начинай пилить!

— Прямо с живыми детьми? — спросил дворник, делая ударение на первый слог в слове «детьми».

— Валяй, валяй, они попрыгают.

— А как нет? — Дворник уставился на Макарёнка. — Я на душу преступления не возьму.

Макарёнок почесал затылок и велел Щербакову идти за родителями.

Он совершил ошибку, этот самоуверенный управдом. Он не подумал, что наши родители когда-то тоже сидели на деревьях, любили старые тополя. В самые суровые годы блокады, когда каждое полено было жизнью, у наших родителей не поднялась рука спилить деревья. Терпели. А у Макарёнка просто получается: поставил печать — и пили.

— Пусть стоят, — сказал Лялькин отец, — мы с этими деревьями выросли.

— Грязь разводить хотите? — в упор спросил Макарёнок.

— Это что вы называете грязью? Почки? Первые листья? Прохладу в жаркий день? Запах прелой листвы? Веточки в инее?

Макарёнок смотрел на Лялькиного отца выкатив глаза, словно тот говорил не по-русски.

В это время в разговор вмешался наш старый управдом, Сидорин. Белый, слабенький старичок.

— Хорошо, когда дети сидят на деревьях, — сказал он. — Может быть, они воображают себя птицами. А человек хоть ненадолго должен почувствовать себя птицей… Я помню, как дети сидели на деревьях, когда прорвали блокаду и был салют. И разноцветные ракеты летали рядом с ними. Как красиво было!

— Мы другие деревья посадим, — не отступал Макарёнок.

— Другие долго расти будут. Жизни вашей не хватит. Я эти деревья помню ещё молодыми…

Словом, ничего у этого Макарёнка не вышло с нашими тополями.

А вскоре наша Лялька попала под машину. Такое произошло несчастье. Светленький Воля видел, как она лежала на асфальте и как белые халаты вились над ней, словно хотели защитить её от чего-то. Она была жива. Лётчик, когда узнал, кинулся в больницу. Он оказался дома. А мать была где-то в поездке.

Лётчик вернулся из больницы под вечер. Мы видели, как он шёл по двору. Плечи у него были опущены, лицо серое, глаза погасли. Словно он поднял свою крылатую машину высоко в небо и что-то там разладилось, не сработало, загорелось. И он катапультировался, в последнюю минуту оторвал машину от сердца.

Мы смотрели на него и боялись подойти. Боялись спросить, как Лялька. Мы шли за ним, в надежде, что он сам скажет. Но лётчик так ничего и не сказал. Только оглянулся, внимательно посмотрел на нас. И от этого взгляда нам стало не по себе.

На другой день светленький Воля сказал:

— Ляльке из двадцать шестой сделали операцию.

— В больнице? — спросил кто-то.

— Ага, — ответил Воля. Он всё всегда знал.

Ребята как-то быстро отвлеклись от этой новости. Просто не знали, что делать, как себя вести в подобных случаях. Занимались своими делами. Потом вдруг выяснилось, что Лялькин сук пустой. Хороший, удобный сук. На нём можно просидеть хоть целый час. Но никому не пришло в голову занять его.

Я стал допытываться у светленького Воли:

— Когда она вернётся?

Воля пожал плечами и сказал:

— Она теперь будет хромать.

— Хромать? Как же она полезет на дерево?! — закричал я на Волю, словно он во всём был виноват.

— Почём я знаю, — заморгал глазами светленький Воля. — Может быть, не полезет никогда.

— Никогда?

Мне стало страшно от этого слова. От него веяло холодом и темнотой. Какое-то безжизненное слово. Может быть, оно касается и меня? Чтоб испытать себя, я полез на дерево. И ребята, не сговариваясь, полезли тоже. Мы лезли и мысленно тянули за собой Ляльку, но она выскальзывала из наших рук, оставалась на земле, словно, как большинство девчонок, никогда не лазала по деревьям.

Мы расселись на ветвях и смотрели на улицу. Проползла поливальная машина. Проехал автобус с иностранцами, похожими на цирковых артистов. Провели детский садик в белых панамках… Мой отец рассказывал, что с этих тополей он видел, как над городом летел дирижабль «Граф Цеппелин». Большой и серебристый. Его было долго видно, не то что сверхзвуковые самолёты. А тётка Анисья запрещает мне лазать на деревья. Даже когда салют. Но я всё равно лезу. Ляльке никто не запрещал, почему же её нет на нашем дереве? Может быть, в целом мире не стало Ляльки?

Мы забрались ещё выше, где ветки тоньше и надо держаться крепче. А когда посмотрели вниз, то увидели лётчика. Он стоял на земле и смотрел на нас задрав голову, как смотрят на самолёты и дирижабли. Может быть, он собирается залезть на дерево, чтобы занять Лялькин сук? Но лётчик постоял-постоял и пошёл. Он шагал по двору, и по его походке мы почувствовали, что он спешит на аэродром, где его ждёт новая, необлётанная машина. Он возьмёт с собой любимую дочь Ляльку, потому что в полёте хромота не помеха, и поднимет её на такую высоту, до какой не дорастало ни одно дерево.

И, провожая глазами самолёты, мы всё старались отгадать: в каком из них летит Лялька со своим отцом, защищающим наши деревья.

С годами мы стали утрачивать интерес к деревьям. Лазали всё реже. Потом вообще перестали. Вместо нас полезли другие. Малышня. С ободранными коленками, с удивлёнными круглыми глазами. Их потянул на деревья зов предков — наш зов, — и они полезли, с самого начала осваивая эту нелёгкую науку.

И когда теперь я вижу ребят на деревьях, я радуюсь.

Все места заняты, и Лялькино тоже. Значит, жизнь движется, как надо! Все системы работают нормально. Самочувствие отличное. И на деревьях зреют новые плоды.

Морской конёк

В пасмурный прохладный день по серому заливу ползли ленивые волны с белыми мыльными гребешками. У берега они растекались, издавая сухой шорох, словно где-то неподалёку ворошили граблями сено. Чайки кружились над мелководьем, широко расставив белые крахмальные крылья.

По безлюдному пляжу бегала стайка девочек-подростков. Они прыгали, махали руками, до щиколоток забегали в залив, оставляя на воде бурлящую дорожку, — вспугнутые цапли, готовые вот-вот взлететь. Вода в заливе была холодная, купанье отменялось, девочки не знали, куда себя деть, вот и носились по пляжу дикой стайкой.

Они были в разноцветных купальниках, у каждой за спиной «конский хвостик». Одна из девочек надела синий мотоциклетный шлем, который прыгал на фоне волн, как огромный поплавок. Девочек было четыре, но с ними увязался мальчишка. Девочки как бы не замечали его, но втайне радовались, что он был с ними, и если начинали прыгать, то каждая старалась прыгнуть выше остальных, чтобы привлечь его внимание.

— Виль! Виль! — кричали девочки гортанными, птичьими голосами. Этот клич был именем мальчика — его звали Виль.

Подхваченное ветром пёрышко чайки закувыркалось, покатилось перекати-полем по пляжу, и стайка кинулась вдогонку, замахала крыльями, закричала:

— Виль! Виль! Виль!

Они остановились, как бы спустились с неба, у лодочки с парусом. Лодочка была ненастоящая — фанерная, и парус был ненастоящий — из простыни, он и хлопал по ветру как простыня, повешенная для сушки. Лодочка никогда не плавала по заливу, она служила фоном для желающих сфотографироваться. Потом можно будет рассказать, что ты ходил на ней под парусом. Рядом вверх колёсами лежала тележка, на которой фотограф привозил и увозил свою ненастоящую лодочку. Фотограф был тучным. Остатки волос расположились на его голове рыжим венком, словно это были не волосы, а увядшие лавры, ненастоящие, как и лодочка.

Девочки прыгали около лодочки, перебрасывались словечками:

— Можно прокатиться? — озорно спросила высокая, в оранжевом купальнике.

— Давайте лучше сниматься, — предложила подружка в синем шлеме.

— Давайте! Давайте! Виль! Виль! Виль.

Они галдели, фантазировали, вели себя подчёркнуто шумно и дерзко, при этом ни на минуту не забывали, что с ними мальчик. Девочки бросали в его сторону быстрые взгляды, каждая как бы задавала ему тайный вопрос: как я тебе нравлюсь? При этом все знали, что нравится ему одна — Инга. И в своём неосознанном соперничестве подружки мечтали победить Ингу. Инга раздражала их, и это раздражение накапливалось, накалялось и, наконец, вылилось наружу. Черноволосая девочка в зелёном купальнике вдруг сказала:

— Как же мы будем сниматься, если у Инги одна нога короче

другой?

— Почему… короче? — с недоумением спросила Инга.

Вся стайка дружно загалдела:

— Короче, короче! Виль! Виль! Виль!

Инга посмотрела на свои ноги. Они были в песке до щиколоток — ровно на столько их замочил залив. Коленки в трещинках. На икрах почти невидимый золотистый пушок.

Заметив, что Инга рассматривает ноги, девочка в шлеме закричала:

— Ты стоишь не на ровном месте! Встань на ровное!

Тогда Инга вскинула голову, сощурила глаза и сказала:

— Сама ты хромая!

И побежала. Видимо, ей не терпелось доказать, что она не хромает. Вся стайка кинулась за ней. Завились на ветру «конские хвостики»: рыжие, чёрные, светлые.

— Нет, нет! — стараясь перекричать ветер, закричала высокая в оранжевом купальнике. — Она не хромая! Но у неё косит левый глаз!

— Да, да, у неё косит левый глаз! — на бегу подхватили

остальные.

— Она на фотографии получится косой!

— Мы не будем сниматься с ней!

Инга остановилась. Стайка окружила её полукольцом. Все стали бесцеремонно заглядывать ей в глаза. Инга отворачивалась. Тогда девочки забегали с другой стороны и снова заглядывали.

Виль стоял у воды и не принимал в этом участия. Но он был рядом, и его присутствие подзадоривало девочек, раздувало в них злой огонёк. Инга же испытывала гнетущую неловкость. Она была бы рада, если бы он ушёл.

Она закрыла глаза руками — девочки стали хватать её за руки и отрывать их от глаз. Инга отскакивала и снова закрывала глаза.

— Да у неё оба глаза косят! — кричала черноволосая, стараясь ухватить Ингу за руку.

— Как — оба? — спросила Инга.

— Оба, оба! Так тоже бывает! Смотрите, у неё оба глаза косят!

— Один смотрит влево, другой — вправо! — засмеялся мотоциклетный шлем.

Виль не отозвался, словно не слышал про косые глаза.

Инга сделала несколько шагов с закрытыми глазами и, оступившись, упала. Тогда девочки стали кидать в неё песок — в волосы, на плечи, в бороздку между лопатками. Что произошло с ними? Почему они забыли, что Инга их старая подружка? Почему им доставляет радость причинять ей страдания?

Виль стоял в стороне и смотрел в сторону залива. Его как бы не касалось, что происходит с Ингой. На самом деле мальчику хотелось накинуться на этих глупых девчонок, растащить их за «конские хвостики», наговорить дерзостей, но он был скован каким-то непонятным чувством, мешавшим ему прийти на помощь подруге.

Всё ещё не открывая глаз, Инга вскочила на ноги. Длинная, в оранжевом костюме, дала ей подножку — она снова упала. Потом села и спрятала голову в колени. А в волосы и за купальник летел песок и над ухом звучали голоса подружек:

— У неё косят оба глаза!.. Один смотрит влево, другой — вправо! Она не может ходить — падает! Виль! Виль! Виль!

Тут Инга открыла глаза, обвела своих подружек колючим, ненавистным взглядом, крикнула им:

— Сами вы косые и хромые!

И бросилась бежать.

Подружки некоторое время потоптались на месте, потом оглянулись на Виля, и, не сговариваясь, вся стайка сорвалась с места и побежала за Ингой. Они бежали, махали руками и что-то кричали — вспугнутые цапли. А Ингу уносила вперёд какая-то отчаянная лёгкость. Она убегала не от подруг, а от своего бессилия, от Виля, чтобы он не видел её бессильной.

Сперва девочки бежали резво, но постепенно их запал стал остывать. Они замедлили бег. Потом остановились.

— Ну её… пусть бежит!

Инга бежала. Не оглядываясь, пока хватало сил. Потом упала на песок и долго лежала, не поднимая головы. Она слышала, как рядом шуршат плоские волны, как посвистывает низкий ветер, как кричат не поделившие добычу чайки. Когда наконец она оторвала от земли голову, то увидела Виля. Он стоял всё так же — повернувшись лицом к заливу. Словно убежала не она, а девчонки. Убежали или уплыли в ненастоящей лодочке.

Инга встала. Колючие струйки песка потекли по спине и по животу. Ветер трепал её «конский xвостик». Сквозь купальник белыми разводами проступала соль, словно не залив, а сама Инга была солёной. Виль повернулся к ней, и она испугалась, что сейчас он заговорит о подругах, которые донимали её, и сказала первое, что пришло в голову:

— Смотри, у чаек малиновые лапки.

— Буду купаться, — мрачно сказал Виль.

— Брось! Вода ледяная.

— Люблю ледяную воду, — сказал Виль и стал раздеваться.

Кеды полетели в разные стороны. За ними вспорхнула рубашка.

— У чаек и клюв малиновый… — отчаянно сказала Инга.

А Виль уже шагал по мелководью, стараясь быстрее привыкнуть к холодной воде. Когда же, намочив края трусов, он добрался до первой косы, Инга крикнула:

— Я тоже буду… купаться!

Он оглянулся. Девочка стояла на берегу, скрестив руки и

держась за плечи. Виль на мгновенье представил себе, как вода будет обжигать Ингу, как перехватит дыханье и как потом ей будет плохо шагать по пляжу в мокром, пока морские сквозняки не высушат купальник. Мальчик уже хотел было вернуться, но над ним с криком пронеслась стая чаек, и ему показалось, что птицы, перебивая друг друга, кричат:

«У неё косят оба глаза!.. Один смотрит влево, другой — вправо! Виль! Виль! Виль!»

Это девчонки обернулись чайками и продолжают донимать свою подружку.

Виль повернулся и побежал вперёд. Брызги как искры обжигали тело. Вода сдавливала грудь тяжёлым холодом. Но Вилю казалось, что сейчас он делит с Ингой её горечь и обиду.

Доплыв до второй косы, мальчик оглянулся. Инга стояла по колено в воде. Он успокоился и поплыл обратно. Но когда поравнялся с Ингой, то обнаружил, что купальник на ней мокрый. Лицо её было бледным, а нижняя губа вздрагивала.

— Купалась?

Девочка не ответила; может быть, от озноба не могла выговорить слово. Виль положил ей на плечо руку. Плечо было твёрдым и холодным, но под его рукой слегка потеплело. Так они стояли по колено в воде, и у обоих слегка постукивали зубы. А на ближней косе расселись чайки, зябко втянув головы в плечи и выставив малиновые носы.

— Идём! — сказал Виль и почувствовал, что плечо Инги стало мягче, теплее.

Инга повернула к нему голову и сказала:

— Вода… тёплая.

— Вода… тёплая, — согласился Виль, слизывая языком солёную струйку, стекающую по щеке.

Они пошли по бесконечному пустынному пляжу. На самой кромке берега лежала чёрная паутина водорослей и розовели хрупкие чешуйки ракушек. Среди этих даров залива лежал шахматный конь. Вероятно, кто-то из пляжных шахматистов долго искал его в песке. Виль нагнулся и поднял коня.

— Что ты нашёл? Янтарь?

— Нет, — ответил мальчик, — морского конька.

— Покажи.

Виль подкинул и поймал деревянную фигурку и протянул её Инге. Девочке не пришло в голову, что это шахматный конь. Она поверила.

— Хороший морской конёк!

— Возьми себе.

Она бросила в сторону мальчика острый взгляд, словно хотела убедиться, что он дарит ей конька не из жалости. Но неожиданно прочла в его глазах, что там, у ненастоящей лодочки фотографа, ему очень хотелось вступиться за неё, оттаскать девчонок за «конские хвостики», но он сдержался, потому что это было их девичье дело, в которое мальчишке не следует встревать, чтобы не унизить свою подругу.

Она осторожно взяла из его рук коня и почувствовала, как по телу прошла тёплая волна благодарности. Повеселела и спросила:

— Верно, я не хромая?

— Нет!

— И у меня не косят глаза?

— Не косят.

Инга рассмеялась.

— Зачем ты полезла купаться? — спросил Виль.

Инга рассмеялась ещё громче и вдруг сорвалась с места, побежала. Она действительно была похожа на длинноногую цаплю, которая весело танцует на своих тонких ногах, машет крыльями и гортанным голосом кричит на всё побережье:

«Виль! Виль! Виль!»

Театральный двор

Её звали Алисой, и у неё была своя небольшая страна чудес. Высокие крепостные стены, башни замков, фронтовые блиндажи, море и небо — всё было в этой стране. Правда, всё это было ненастоящее, сделанное из фанеры, холста и папье-маше. Здесь стояли орудия, которые любой из ребят мог сдвинуть с места, а якорь в рост человека могла поднять над головой даже девчонка. Алисиной страной чудес был театральный двор. Вход сюда преграждали тяжёлые — настоящие! — ворота, на которых белой краской было намалёвано: «Посторонним вход воспрещён!» Но Алиса и другие ребята проникали сюда не через ворота, а по разным потайным ходам: перелезали через забор, спрыгивали с крыши сарая, спускались по пожарной лестнице со стены соседнего дома. Двор охранял глуховатый сторож Барсуков. Он сидел в полосатой караульной будке, которая сохранилась от какого-то спектакля и была приспособлена сторожем под убежище от ветров, дождей и метелей. Барсуков без конца курил и без умолку кашлял. Его кашель был похож на выстрелы какого-то старинного кремнёвого ружья. Эти выстрелы извещали непрошеных гостей театрального двора о приближении сторожа.

Но Алиса не боялась Барсукова. У неё был свой защитник и покровитель на театральном дворе — художник Семидругов. Он появлялся с красками и кистями, в халате, усеянном разноцветными пятнами, словно художник попадал в нём под разные дожди: зелёные, синие, жёлтые.

— Алиса! — кричал он, и девочка тут же появлялась, шаркая по булыжникам стоптанными сандалиями.

Она была маленькой, хрупкой, с острыми плечиками. Глаза у неё слегка косили. А волосы после какой-то болезни были подстрижены под машинку и не успели отрасти. Голову покрывал рыжеватый ёжик. На затылке волосы отросли острым мысиком. И за неимением косички её можно было подёргать за этот мысик.

Алиса представала перед художником и говорила:

— Море завяло!

Или:

— Черепица поплыла!

Художник цокал языком: «Ай, яй, яй!» Потом потирал больную поясницу: «Ой, ёй, ёй!» — и говорил:

— Освежим!

И тут глухой сторож — когда надо, он всё слышит! — приносил и расставлял домиком лестницу-стремянку. Алиса проворно забиралась наверх и, как птица, рыжеголовая странная птица, усаживалась на верхнюю жёрдочку. Если бы не она, пришлось бы Семидругову лезть самому, с больной поясницей. Алиса брала в руки кисть, Семидругов командовал:

— Положи блик… Правее, правее… Добавь кармина на кровлю… Да не залезай на небо!.. Держи берлинскую сажу. — Он подавал ей ведёрко с краской. — Накрути побольше дыма… Да что ты там за чудище рисуешь, дурочка!

Потом становилось тихо. Только Барсуков постреливал из своего простуженного ружья — кашлял. А на верхотуре Алиса клала мазок за мазком — она создавала небо, кровлю, дым, волны. В тёмных окнах загорался свет. Увядшим деревьям возвращалась зелёная листва. И Алисе казалось, что она не подновляет декорации, а создает всё настоящее, всё заново, всё своими руками.

Дурочка… Почему взрослые называли её дурочкой? Наверное, потому, что она всё делала не так, как принято было делать. Когда ребята играли, она сидела на скамейке и о чём-то думала. Она не плакала от боли, когда ей доставалось, только сжимала пальцы и глаза её темнели. Она не смеялась, когда все держались за животики. А когда её называли дурочкой, не слышала этого слова, пропускала его мимо ушей.

— Учись, пока я жив, — говорил ей Семидругов. — Будешь художницей.

Она качала головой.

— Нет!

— Кем же ты будешь?

— Не знаю…

Она и в самом деле не знала. В ней что-то бродило, менялось, росло. В ней заваривался какой-то перенасыщенный раствор, из которого вот-вот начнут выпадать кристаллы. Но пока ещё было не ясно, какими гранями они заблестят. Алиса не умела скрывать своего смятения, и люди принимали его за дурь. Девочки с ней не дружили. Мальчишки посмеивались над ней. Взрослые пожимали плечами. Дурочка!..

Однажды, пробравшись на театральный двор, Алиса увидела незнакомого парня. Он сидел на скамейке рядом со служебным входом и курил сигарету. Парень был рослый, загоревший, большерукий. В его пальцах сигарета казалась крохотным угольком. Алиса села рядом с ним на скамейку и заглянула ему в лицо:

— Ты артист?

— Какой я артист! — удивился незнакомец. — Разве я похож на артиста?

— Не знаю, — сухо сказала Алиса и отвернулась.

Теперь уже незнакомец заинтересовался стриженой косоглазенькой девочкой.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Сижу, — ответила Алиса.

— Скучно?

— Нет… ничего. Ты на работу пришёл наниматься?

— Какая здесь для меня работа! — усмехнулся парень и спросил: — Ты небось со всеми артистами знакома? Сергееву-Алексееву знаешь?

— Может быть, знаю, — уклончиво ответила Алиса и вдруг повернулась к незнакомцу: — Ты её любишь?

— Не-ет, — запинаясь, ответил он.

— Зачем же ты её ждёшь? По делу?

— Дела у меня никакого нет… — начал было парень, но Алиса не дала ему договорить.

— Тогда иди… Взрослые должны днём работать! — резко сказала она.

Незнакомец пожал плечами и замолчал. Эта худенькая девчонка сидела к нему спиной, и ему был виден только её рыжеватый мысик на затылке. Она чем-то поразила его. Её вопросы были настолько прямолинейными, что на них было трудно ответить. И вместе с тем незнакомый парень испытывал к девчонке нарастающий интерес. Теперь уже он заглядывал ей в лицо.

— А ты кого ждёшь? — спросил он.

— Семидругова, — просто ответила Алиса. — Будем небо освежать.

— Как это — освежать… небо?

— Облака измазались, понимаешь?

Тогда незнакомец сделал большие глаза и сказал:

— Ты дурочка, что ли?

Алиса не обиделась. Она как бы не расслышала его слов и сказала:

— Ты никогда не учился на художника?

— Не-ет.

— Может быть, у тебя талант. — Алиса осмотрела его с ног до головы, словно хотела обнаружить глазами черты таланта. — У тебя есть талант?

— Талант! Скажешь тоже! Я же шофёр.

— Ну и что же… — недовольно пробурчала Алиса.

Их разговор оборвался. Алиса как бы утратила всякий интерес к незнакомому парню. Ему же хотелось говорить с ней, объяснить, почему он ждёт Сергееву-Алексееву, хотя девочка уже больше не расспрашивала его.

— Понимаешь, я спас её три года назад, — вдруг сказал он. — Она тогда благодарила меня и всё звала в гости: «Я тебя со всем театром познакомлю…»

— Зачем тебе со всем театром знакомиться? — Алиса с усмешкой покосилась на незнакомца. Но постепенно усмешка уступала место удивлению или даже испугу. Она спросила: — Её бы убили?

— Не знаю… Но когда я за неё вступился, меня ножом…

— Покажи, — вдруг потребовала Алиса.

Незнакомец засучил рукав и показал шрам.

— Больно? — спросила девочка.

— Не помню… Ударили и убежали…

В это время во дворе появился художник Семидругов в своём рябеньком халате, и Алиса соскочила со скамейки:

— Я пошла.

«Небо» стояло, прислонясь к стене. Оно было грязно-голубого цвета, а облака на нём были грязно-белые. «Небо» давно не требовалось на сцене, долго стояло во дворе, запылилось и поблёкло. А завтра, наконец, шел спектакль с «небом». Надо было спешно готовиться. Алиса взобралась на верхнюю перекладинку стремянки, а Семидругов стоял внизу, потирал поясницу и командовал:

— Подбели облачка. Погуще подбели… Поворачивай кисть, не капай на небо!

И Алиса послушно выполняла его распоряжения. Она отбеливала облака и подсинивала «небо». Она как бы не подкрашивала, а стирала загрязнённое «небо». И под её проворными руками «небо» начинало распогоживаться и оживать.

В какой-то момент Алиса оторвалась от своей работы и посмотрела вниз. Она увидела незнакомца. Он, оказывается, внимательно наблюдал за её работой.

— Хорошо у тебя получается, — сказал он.

— Не подсматривай! — резко сказала девочка. — Жди свою Сергееву-Алексееву на скамеечке. Уходи!

Парень пожал плечами и пошёл прочь.

И она снова принялась за дело.

— Поправь загогулину у крайнего облака, — скомандовал Семидругов и вдруг спросил: — Что ты его прогнала?

Девочка ничего не ответила художнику. Она поправляла загогулину.

Постепенно во дворе стали появляться ребята. Они проникали сюда по своим потайным ходам, в обход старого Барсукова. Они прятались за фанерными колоннами и ухитрялись зарядить деревянную пушку ядрами из папье-маше. Алиса закончила свою добровольную работу и мыла руки. В это время во дворе появилась Сергеева-Алексеева. Булыжники весело зазвенели под её каблуками. Незнакомец сразу узнал её. Поднялся навстречу:

— Здравствуйте, Виктория!

Он радостно улыбался — её лицо оставалось неподвижным.

— Здравствуйте. — Она щурила глаза и, видимо, мучительно старалась припомнить этого человека. — Простите…

— Я — Назаров, — помог он ей. — Была такая неприятная история…

— Назаров? Да, да, вспомнила! Назаров… — оживилась Сергеева-Алексеева. — Здравствуйте. Очень приятно.

— Вот, приехал…

— Очень хорошо. Вы хотите попасть на спектакль… Я сейчас что-нибудь придумаю.

— Не обязательно сейчас, — сказал Назаров. — Я побуду дня три… У меня отец слепнет. Его надо устроить в больницу… А остановиться негде. Я и решил…

Он говорил, а Сергеева-Алексеева как бы не слушала его.

— Билет я вам обязательно устрою… бесплатный, — скороговоркой сказала она. — А остановиться… у меня дома неудобно.

— Мне только переночевать, — нерешительно произнёс Назаров. — Никаких удобств не надо.

— Я понимаю, вам не надо… Но у меня только одна комната. Кухня тесная…

— Действительно, неудобно, — тихо сказал Назаров.

Он стоял посредине театрального двора, где колонны, деревья, крепостные стены и фронтовые блиндажи были ненастоящими, сделанными из холста и фанеры. И ему вдруг показалось, что стоящая перед ним женщина тоже ненастоящая — склеенная из каких-то цветастых, театральных материалов. И он не знал, как ему вырваться из этого холодного безжизненного окружения, как вернуться в нормальную человеческую жизнь.

И тогда к нему подошла эта стриженая дурочка и сказала:

— Пошли… У нас будет удобно.

Все бывшие во дворе удивлённо переглянулись. Только Алиса оставалась невозмутимой.

Она не думала, что скажут дома, куда поставят раскладушку для этого незнакомого парня. Она спасала человека от позора, а когда спасают, не думают, не взвешивают, а раз — и в холодную воду.

— Вот и хорошо, — с плохо скрываемым облегчением произнесла Сергеева-Алексеева.

— Вот и хорошо, — пробормотал Назаров.

Алиса взяла его за руку и повела через булыжный двор к тяжёлым воротам, на которых белой краской намалёвано: «Посторонним вход воспрещён!» И пока они шли через двор, никто не тронулся с места, никто не поднял глаз. Словно здесь, среди

старых декораций, разыгрывалась пьеса, по ходу которой если кто-нибудь поднимет глаза, превратится в каменную глыбу.

— Нехорошо получилось, — тихо сказал Семидругов. — Он тебе жизнь спас.

— Что же теперь, ему памятник ставить? Да?

И вдруг рядом раздался сухой, стреляющий кашель Барсукова. Он был глухим, но из тех, которые, когда надо, слышат. И которые, когда надо, пользуются правом глухих — кричать.

— Вон со двора! Поналезли в щели! Вон!..

Он делал вид, что кричит на ребят, но кричал на Сергееву-Алексееву. В большом мире он был маленьким человеком. Но здесь, в театральном дворе, он был богом, царём и воинским начальником, и он орал:

— Вон! Вон! Вон!..

Орал и кашлял. И его кашель был похож на выстрелы старого, но действующего ружья.

Корзинка

После смерти пожарного собака со смешным именем Корзинка стала редко бывать дома. И в дождь, и в снегопад её можно было встретить на улицах посёлка. Она трусила по дороге, старательно принюхиваясь, словно не теряла надежды напасть на след своего хозяина. Корзинка была дворняжкой среднего собачьего роста, с жёсткой спутанной сизой шерстью. Казалось, собака вывалялась на остывшем пепелище, а стряхнуть с себя золу не удосужилась.

Корзинка знала всех жителей посёлка и никогда не лаяла на знакомых. Но стоило появиться чужому, собака становилась добровольным конвоиром. Тихо порыкивая, она сопровождала пришельца, при этом шерсть сердито поднималась на загривке.

Всю неделю Корзинка была вольной уличной собакой. В воскресенье же она выходила за ворота, в ошейнике, на поводке, в сопровождении вдовы пожарного. Маленькая безродная дворняжка и длинная худощавая вдова с круглым яблочным румянцем на скулах и острым, раздвоенным на конце носом вызывали улыбку у встречных. На поводке Корзинка вела себя прилично: не рвалась из стороны в сторону, а шла на шаг впереди своей хозяйки и даже появление кошки — попробуй удержись! — не выводило собаку из равновесия.

Нагулявшись вдосталь, вдова возвращалась домой, на крыльце снимала с Корзинки ошейник и, скомандовав «Пошла!», захлопывала перед её носом дверь. Корзинка не долго обижалась. Она убегала на улицу, в свою стихию, где, если быть расторопной и не пасть духом, можно прокормиться и прожить…

И вдруг у смешной, полууличной собаки родились щенята. Она принесла их под домом и там же устроила гнездо, не рассчитывая ни на чью помощь. Узнав о прибавлении семейства у Корзинки, вдова решила, что надо незамедлительно утопить щенят. Она отправилась за Гусаровым.

В каждом посёлке обязательно есть мастер на все руки, который латает крыши, меняет проводку, укрепляет заборы, врезает замки, чистит колодцы и делает ещё множество необходимых людям дел. Таким умельцем был Гусаров. Вдова пожарного без труда разыскала его и спросила:

— Гусаров, можешь утопить щенят?

— Я всё могу, — мрачно ответил Гусаров.

Щетина серебряными гвоздиками торчала из его впалых щёк, а винный перегар окутывал Гусарова невидимым глазу устойчивым облаком. Глаза его были бесцветными, не способными зажечься от радости и потускнеть от печали. А улыбка походила на гримасу.

Вдова по-мужски откинула полу пальто и извлекла оттуда кошелёк, оставшийся от пожарного.

— Зайдёшь после обеда, — приказным тоном сказала хозяйка Корзинки.

Право приказывать давала ей зелёная трёхрублёвка, которая из кошелька перекочевала в несмываемо-тёмную ладонь Гусарова.

Гусаров пришёл в назначенный час. Его слегка покачивало. Он как бы испытывал на себе непривычное для жителя земли состояние невесомости. Гусаров постоял перед дверкой, ведущей под дом, опустился на колени и заглянул внутрь. При слабом свете, едва проникающем в подполье, он увидел Корзинку. Собака лежала на боку, и два маленьких тёмных комочка жались к её животу. До Гусарова донеслось звонкое причмокивание — щенки сосали молоко. «Пусть напоследок попьют молочка», — подумал Гусаров и стал ждать, пока два маленьких существа получат то, что им положено природой, чтобы потом заграбастать их и отнести к реке. Он для этого припас мешок.

Щенки сосали долго, и Гусаров не спеша полез под дом.

— Корзинка! — сиплым голосом позвал он.

Собака, не меняя положения, повернула к нему голову и, убедившись, что человек знакомый, не зарычала, не заволновалась, а продолжала кормить кутят. Гусарову стало неловко, что Корзинка не боится его. Лучше бы она зарычала или схватила его за рукав. Он подполз ещё ближе. Теперь к звуку двух ненасытных ртов прибавилось хрипловатое дыхание Корзинки. Лёжа на животе, Гусаров наблюдал за жизнью дружного собачьего семейства. Щенки энергично сосали мать. Откуда только в худой, полуголодной собаке бралось столько молока!

Неожиданно в памяти Гусарова возникла тёмная, нетопленная изба. Он вспомнил мамку, сестрёнку Кланю и себя — маленького Гусарова. За окном гудел ветер, а печь была холодной, выстуженной. Кланя плакала тоненько и протяжно, а его познабливало и мутило от голода. Временами мамка отчаянно сгребала их обоих руками и из последних сил прижимала к себе. И сразу становилось теплее. Кланя утихала. Маленький Гусаров забывал, что ничего не ел с утра. Он чувствовал себя защищённым от всех бед, от войны, от ненастий и засыпал…

И сейчас, в тёмном сыром подвале, Гусаров вдруг позавидовал двум пушистым комочкам, которые посасывают молоко и им тепло от материнского брюшка. Он инстинктивно потянулся к Корзинке, уткнулся лбом в собачью шерсть, от которой пахло дождём, и уснул.

Ему приснилась старая изба с низкими потолками. И холодная, нетопленная печь. Печь холодная, и мамка тоже холодная. Она мечется из угла в угол и всё думает, как ей уберечь Гусарова и Кланю от вдовы пожарного. А вдова стоит с мешком в дверях и ждёт, когда мамка выбьется из сил, чтобы заграбастать ребятишек и утопить, как кутят…

Гусаров проснулся от щемящего чувства жалости. Ему было жалко себя, мамку, сестрёнку Кланю. Эта запоздалая жалость всё перевернула в душе, и ему захотелось громко, навзрыд, как в детстве, заплакать. Было уже совсем темно, и Гусаров не сразу сообразил, где он находится. Потом он втянул носом запах собачьей шерсти и услышал над ухом хриплое дыхание Корзинки. Ах да, он под домом лежит животом на земле. Почему же щенки не цокают маленькими ртами, сосущими молоко? Может быть, щенков уже нет? Пока он спал, пришла вдова пожарного и сгребла их в мешок? Гусаров осторожно протянул руку к животу спящей собаки. И тут чей-то маленький беззубый рот ухватился за его палец и стал энергично сосать, как малыши сосут соску-пустышку. И где-то далеко, в забытом уголке души старого неудачника, шевельнулось робкое, нежное чувство. Он тут же устыдился этого чувства. «Слюнтяй! — сказал он сам себе. — Пора топить щенков!» Он хотел отдёрнуть руку, по щенок крепко присосался к пальцу. «Отвяжись!» — мирно сказал Гусаров. И вдруг почувствовал, что не сможет оторвать щенков от матери. Ни за какие деньги и посулы не сможет. Потому что вместе с кутятами, в тёмной холодной реке утопит остатки драгоценного человеческого тепла, сохранившегося в нём от матери.

Когда он уходил, вернее, уползал, то услышал, как снова зацокали рты: пришло молочко и щенки принялись за дело.

На другой день Гусаров встретил на улице вдову пожарного, хотел нырнуть в проулок, но хозяйка Корзинки преградила ему путь.

— Деньги взял, а щенков не утопил, — строго сказала она.

— Верну я тебе твои деньги, — пробормотал Гусаров.

— Ты сегодня же верни деньги, — настаивала вдова. — Я Сергеева найму. — Он всем котят топит.

— Верну я тебе деньги! — Гусаров сплюнул и пошёл прочь.

Целый день бродил он по посёлку в надежде найти случайный приработок. Но, как назло, в этот день ни у кого не протекала крыша, не падал забор и электричество работало исправно.

А вдова пожарного требовала расчёта.

— Ладно, ладно, — сердито отбивался от неё Гусаров. — Не будет у тебя щенков. До чего ты мертвечину любишь!

— Гусаров, не оскорбляй!

— К вечеру ликвидирую…

Вечером вдова пожарного не поленилась, взяла фонарь и полезла под дом. Долго ползала она на брюхе и водила фонариком. Ни собаки, ни щенков под домом не было. Она удовлетворённо вздохнула:

— А я думала, надует.

В следующее воскресенье, когда вдова пожарного собралась на прогулку по посёлку, Корзинки не оказалось. Это не на шутку рассердило вдову, и она отправилась на поиски беглянки.

Шёл апрельский дождь. В посёлке разлились лужи. И ручьи текли без разбора по мостовым, дворам, пешеходным дорожкам. И вдруг вдалеке мелькнула знакомая сизая шкурка.

— Корзинка! — властно позвала хозяйка.

Но вместо того чтобы прибежать на зов, собака засеменила в противоположную сторону. Вдова пожарного прибавила ходу. Она шла по следам непокорной собаки и кричала:

— Корзинка! Корзинка!

Собака побежала. Вдова кинулась за ней. Брызги летели в стороны, полы пальто развевались, как тяжёлые крылья. Из-под шляпы выбился рыжий завиток, похожий на медную стружку. А острый нос торчал обтёсанным клинышком, раздвоенным на конце. Она тяжело дышала, но решила во что бы то ни стало нагнать непослушную собаку и наказать её.

А Корзинка добежала до какого-то забора и юркнула в лаз. Вдова пожарного остановилась перед воротами. Это были ворота дома, в котором жил Гусаров. Она узнала их и принялась стучать. Она звала собаку. Ругала её. Ругала Гусарова. И закрытые ворота гремели под её кулаками. Но никто не выходил к ней. Словно в доме не было ни одной живой души.

В это время в тесной комнатке два щенка, урча и причмокивая, сосали мать, а Гусаров сидел рядом на табуретке и улыбался таинственной улыбкой, похожей на гримасу.

Валенки

Маленький кособокий автобус довёз пассажиров до реки и уже пустой, облегчённый, быстро побежал обратно в степь, словно обрадованный возвращением домой. Пассажиры перешли на шаткую пристань, где не было ни стен, ни крыши, ни даже обыкновенной скамьи, и стали ждать. Их было семеро, приехавших к последнему парому.

Невысокая, сухонькая женщина с рослым, губастым мальчиком. Рядом с матерью он выглядел крупным кукушонком, который вывелся в гнезде маленькой птички. Мужчина лет сорока, в кожаной куртке и фуражке лесного ведомства. Его лицо было в мелких щербинках порохового цвета, то ли от оспы, перенесённой в детстве, то ли от взорвавшегося в руках патрона. Он вёл козу. Коза шла рядом с ним послушно, как собака. Она и в автобусе держалась вполне прилично. В числе пассажиров, доставленных на берег маленьким автобусом, было трое артистов. Хрупкая черноглазая певица с нежными припухлостями на месте скул и чётко очерченной, как бы нарисованной самой природой, верхней губой. Аккомпаниаторша — круглолицая, румяная, как воздушный шарик, женщина из породы тех, которым всегда бывает жарко. От неё веяло духами, сквозь которые, однако, пробивался сверлящий сквознячок чеснока. С артистами был ещё сумрачный контрабасист с лиловыми от быстро растущей щетины щеками. Чёрный футляр, в котором был спрятан его инструмент, чем-то напоминал кенгуру.

Ещё был старичок. Не в новом, но аккуратном тулупчике цвета бубна, с ровно подстриженной бородкой, с малиновыми бликами на детских щёчках. В руках у старичка был фанерный чемодан с замком-кренделем времён дома Романовых.

Вся честная компания выстроилась вдоль перил и стала ждать парома. Они смотрели па далёкий, едва видневшийся в тумане берег, который своей недоступностью манил всех с равной силой.

Была поздняя осень. Степь пожухла. А вода в реке загустела и дышала глубинным холодом. От реки пахло снегом. Люди старались не смотреть на воду, а смотрели поверх неё, на другой берег, где запоздалыми угольками догорала заря короткого дня.

Парома не было видно. Вместо парома с противоположного берега на семерых пассажиров поползла низкая тёмная туча с пепельными краями. Угольки погасли. Река почернела. Всё вокруг заволокла преждевременная тьма, и пассажиров охватила неосознанная, инстинктивная тревога. Потом кто-то распорол туче бок, и оттуда с дробным хрустом посыпалась колючая ледяная крупа.

Эта крупа больно секла лица, отыскивая самые уязвимые места: веки, мочки ушей, уголки рта. Пассажиры отворачивались, наклоняли головы. Мать заслонила своего губастого кукушонка. Старичок по-хозяйски поднял воротник и выставил навстречу ледяной крупе густую бороду. Только лесник с козой стоял, по-прежнему облокотясь на перила, и дымил толстой самокруткой — козьей ножкой.

А паром всё не шёл. Чёрт знает что за паром! Никогда не придёт вовремя!

Белая колючая сетка опутала берег, реку, небо и стёрла границы между тремя стихиями. А вокруг пассажиров яростно мела и крутила белая отчаянная карусель метели. В какое-то мгновение они почувствовали себя отрезанными от всего мира на неуютном скрипучем ковчеге. И то, что рядом была коза, перебирающая копытцами по деревянному настилу, и благообразный старичок, похожий на Ноя, делало ощущение ковчега ещё более реальным. Куда, наконец, прибьёт его буря?

Сперва люди стояли неподвижно и терпеливо сносили первые атаки метели. Но когда холод всё глубже и глубже стал проникать под не приспособленную к зиме одежду, они забеспокоились.

Грузная аккомпаниаторша прикрыла ладонями алые щеки, словно боялась, что маленькие белые пульки пробьют упругий воздушный шарик и он сморщится. У певицы окоченели колени, и она всё пыталась натянуть на них пальто, но ничего не получалось: пальто было слишком коротким.

— Газеткой, газеткой закрой колени, мо-одница! — послышался из темноты голос старичка.

Певица то ли не расслышала совета, то ли не вняла ему. Она продолжала натягивать пальто на колени.

— Что же делать? Что же делать? — неизвестно кого и зачем спрашивала мать, стараясь телом прикрыть от вьюги своего нескладного кукушонка. Но её тело было слишком мало, чтобы оборонять такого большого.

— Дома натрёшь его салом, — тут же из темноты посоветовал старичок, который всё подмечал.

— Он у меня хворый, — жаловалась мать. — Лёгкими болеет.

— Вот салом самый раз.

— Нет у меня сала.

— А тебе надо держать сало, раз у ребёнка грудь слабая. Ишь как он у тебя посинел…

Старичок растворился во тьме и метели. К расстроенной матери подошёл лесник. Он держал в руках шарф.

— На вот, — сказал он, — прикрой малого.

— Не хочу, — пролепетал кукушонок, но мать уже кутала ему шею, забыв даже поблагодарить хозяина шарфа.

А старичок возник рядом с контрабасистом, который замер неподвижно, обняв своего чёрного кенгуру. Белая крупа лежала на его плечах и на узких носах ботинок.

— Не годится, — сказал старичок, — надо двигаться.

— У меня ноги онемели, — отозвался музыкант; у его голоса был гулкий тембр, словно отражённый могучей декой контрабаса.

— А ты двигайся! Топчись! Вся сила в ногах. Ногам тепло — никогда не простынешь!

И старичок стал проворно показывать музыканту, как надо топтаться и притопывать, чтобы ноги не окоченели.

— Я больше не могу, — прошептала певица, — у меня отмёрзли коленки… Может быть, поблизости есть деревня?

— Ничего нет поблизости, — отозвался лесник. — Идите сюда, погрейте коленки о козу.

— О козу? — удивлённо повторила певица, однако послушно подошла к козе, которая смирно стояла на месте и овальными глазами равнодушно взирала на происходящее вокруг.

Когда человек мучительно голоден, он мечтает не о жарком. Он думает о куске хлеба. В трудные минуты человек хватается за мечты сбыточные, реальные. И заброшенные на пустынном берегу люди думали не о жарко натопленных печах, а о тихом безветренном закутке, о тёплом пальто, о валенках. Хотя даже эти скромные мечты казались неосуществимыми.

И только «Ной» был в порядке. Ходил по пристани. Притопывал. Давал советы.

Мальчик закашлялся. Мать испугалась. Она расстегнула на себе пальто и прикрыла своего птенца крыльями. Но крылья были малы.

Уже давно не было цветущего красного шарика, не стало нежных припухлостей на месте скул, пропали пороховые щербинки, почернел лиловый сумрак окоченевшего музыканта. Все лица стали похожи одно на другое — погасшие, бесцветные, окутанные белой колючей сеткой.

А паром всё не шёл. Желанный берег растворился в ледяной черноте. Может быть, «тот» берег вообще перестал существовать? Люди сбились в кучку, жались друг к другу. Они стояли на пристани в безысходной тоске. Они уже не ждали парома, не надеялись. Потому что у надежды тоже есть свой предел, после которого она иссякает, кончается. Они не надеялись, не мечтали. Предоставили себя судьбе.

И тогда совершенно неожиданно из темноты выплыли мутные огни самоходного парома.

Застучала машина, отрабатывая задний ход. Паром со скрипом навалился на шаткую пристань. Кто-то легко спрыгнул. Появился трап. А люди стояли, словно приняли паром за мираж или не могли оторваться от своих мест. Потом они двинулись, медленно, неуверенно, почти с безразличием. Мать шла, прислушиваясь к хрипам мальчика, а её самоё тряс озноб. Контрабасист медленно нёс чёрного кенгуру. Старичок с фанерным чемоданом вошёл на паром последним.

В полутёмном салоне все расселись на скамейки и долго сидели молча, словно ещё не оттаяли. Было тихо. Только мальчик надсадно кашлял, и его губы были мокрыми. Лесник привязал козу и куда-то ушёл. Вскоре он появился с бутылкой наливки в руке. Он сделал два больших глотка и передал бутылку певице. Она опасливо, словно бутылка была раскалённой, коснулась горлышка губами. Бутылка пошла по кругу. И как-то само собой случилось, что старичок не попал в этот круг. Никто бы того не заметил, но он сам напомнил о себе:

— И я выпью. Вместе мёрзли.

В бутылке ещё оставался глоток-другой, её отдали старичку. Он взял бутылку, но сразу пить не стал, а сказал:

— Я из горлышка пить непривычный. У меня с собой кружка.

Старичок достал из кармана ключ, отпер железный калач и приоткрыл крышку чемодана. И все невольно покосились на чемодан, заглянули внутрь.

В чемодане аккуратно, один к одному, лежали валенки. Новенькие валенки, шершавые, полные несметных запасов тепла. Пар шесть валенок!

— Валенки! — прошептала мать, и на её глазах выступили слёзы. И она прикрыла собой губастого кукушонка то ли от аккуратного старичка, то ли от его товара, который почему-то внушал ей страх.

Старик заметил, что все смотрят на содержимое его чемодана, и поспешно закрыл крышку. Потом он опрокинул бутылку в эмалированную кружку и дождался, пока стечёт последняя капля.

— Сволочь ты, — тихо произнёс лесничий.

Старичок сделал вид, что не расслышал — старичку было в самую пору быть тугим на ухо, — и опрокинул кружку в рот. Аппетитно крякнул. Вытер губы и положил кружку на место.

Малиновые блики на щеках вспыхнули, как ожоги.

Может быть, в эту минуту старик почувствовал себя одиноким и жгуче позавидовал горькому, но крепкому товариществу остальных пассажиров, а может быть, ощутил обычную неловкость, которая скоро пройдёт и забудется. Он надул губы, сел в угол и всю дорогу сидел молча, придерживая рукой фанерный чемодан с валенками, которые могли сделать его товарищем, а сделали врагом.

Черника

Коля Луковкин лежал в пустом лагерном изоляторе и страдал. Страдал от насморка, который мешал дышать, спать, читать и всё время требовал, чтобы Коля чихал.

— Апчхи! Апчхи!

От этого чихания болел живот, в глазах стояли слёзы, а нос горел, как раскалённый. Но больше, чем от хвори, Коля Луковкин страдал от одиночества. Соседние койки были аккуратно заправлены, подушки белели свежими сугробами. Никто не хотел составить Коле компанию. Все были здоровы.

За стенами изолятора шла обычная лагерная жизнь, но Коле Луковкину она представлялась прекрасной и заманчивой. Ему казалось, что там сейчас происходит что-то очень важное, из ряда вон выходящее, а о нём все забыли. И лежит он на жёсткой, горячей койке. Один, как отставший от поезда.

Он чувствовал себя пленником, заточённым в глухую, высокую башню и прикованным цепью. И долетавший сюда звук горна казался ему не простым пионерским сигналом, а призывом к побегу. У мальчика возникало жгучее желание разорвать цепи и вернуться в отряд. Но это было почти неосуществимо. Не цепи и не башня удерживали Колю Луковкина, а отсутствие рубахи и штанов, которые медсестра Роза Яковлевна предусмотрительно закрыла на замок.

Роза Яковлевна была единственным человеком, который связывал затворника Колю с внешним миром. Она рассказывала лагерные новости, приносила обед, ставила градусник и закапывала в нос отвратительные капли, от которых нос горел еще сильней.

У Коли Луковкина пропал аппетит. Расхотелось читать. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Серые трещинки, разбежавшиеся по потолку, напоминали реки Сибири. Коля разглядывал их. Одной трещинке он присвоил имя Иртыша, другой — Лены… И тут дверь скрипнула. Коля оторвал взгляд от сибирских рек и увидел Смирнову.

Смирнова была девчонкой из их отряда. Белобрысенькая, невидная, ничем не примечательная. Коля Луковкин удивлённо посмотрел на Смирнову, не зная, радоваться или шугануть её…

— Здравствуй, — сказала Смирнова.

— Здравствуй, — отозвался больной.

— Как твоё здоровье?

— Хорошо, — ответил Коля и два раза чихнул.

— Наш отряд передаёт тебе привет.

— Спасибо. Апчхи!

Смирнова говорила сухо, как по писаному. Она, видимо, получила задание: навестить больного товарища. И теперь выполняла поручение без всякого энтузиазма.

Но Коля Луковкин неожиданно почувствовал себя человеком значительным. О его здоровье справляются, ему передают привет. Словно он не просто простудился и чихает, а совершил какой-то подвиг. Ранен. Попал в госпиталь. И отряд передаёт ему привет.

— Вот тебе черника, — сказала Смирнова и поставила на тумбочку кружку, наполненную влажной черникой с мелкими зелёными листочками, прилипшими к ягодам. До этого она держала кружку за спиной, и Коля не видел, что она пришла с подарком.

— Спасибо! — сказал мальчик и, взяв из кружки ягодку, отправил её в рот. — Вкусно!

— Ешь на здоровье, — сказала Смирнова.

Коля Луковкин посмотрел на белобрысую девчонку и вдруг почувствовал прилив тепла. Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но вместо этого (он не сообразил, что именно сказать!) Коля протянул Смирновой кружку с черникой:

— Ешь, пожалуйста.

— Спасибо, не хочу, — сдержанно сказала Смирнова, — тебе надо для здоровья.

— Я скоро поправлюсь, — пообещал мальчик и так некстати чихнул.

— Ну, пока, — сказала Смирнова и выскользнула за дверь.

Коля хотел сказать: «Куда ты? Посиди немного. Поговорим!» — но белая дверь изолятора закрылась.

Коля откинулся на подушку, посмотрел на реки Сибири и перевёл взгляд на белую кружку с чёрными ягодами.

Смирнова ушла, оставив радостное, счастливое чувство, как будто бы ему только что вручили не кружку с черникой, а какую-то большую награду.

Он приподнялся на локте и стал медленно отправлять в рот по ягодке. И обыкновенная кисло-сладкая черника таяла во рту.

Когда появилась Роза Яковлевна, Коля Луковкин радостно сообщил ей:

— Мне Смирнова принесла чернику!

Роза Яковлевна не придала словам мальчика большого значения, только спросила:

— Мытая?

Коля Луковкин не знал, помыла ли Смирнова ягоды, но он был так убеждён в чудесных свойствах подарка, что, не моргнув глазом, сказал:

— Мытая!

— Тогда ешь.

— Я ем…

Он ел не торопясь, растягивая удовольствие. И каждая ягодка отдавалась в нём радостью, словно это были не ягоды, а волшебные таблетки, которые вылечивали его от страшной человеческой болезни — от одиночества…

Через несколько дней Коля Луковкин поправился, и Роза Яковлевна выдала ему штаны, рубаху и ботинки. Мальчик в последний раз посмотрел на реки Сибири и побежал в отряд.

— Ну как ты? Жив? Здоров? Не чихаешь? — расспрашивали его товарищи.

— Не чихаю… Мне Смирнова принесла чернику!

Ему не терпелось сообщить ребятам эту необыкновенную новость, но друзья-товарищи как бы не расслышали его слов. Подумаешь — черника!

— Купаться тебе разрешили?

— А где Смирнова?

Ему не терпелось посмотреть на Смирнову — не на прежнюю белобрысую Смирнову, а на ту, особенную, которая принесла ему чернику, скрасила одиночество.

— Смирнова? Её нет, — отозвался кто-то из ребят. — За ней мать приехала.

— Что-нибудь случилось?

— Не знаю… Чего тебе сдалась эта Смирнова?

— Мне Смирнова принесла чернику, — повторил Коля и пошёл прочь.

Теперь Коля Луковкин всё чаще думал о Смирновой. Ему казалось, будь она рядом, вся лагерная жизнь была бы куда интересней. И сама Смирнова из невзрачной, ничем не выдающейся девчонки превратилась в Колином воображении в самую умную и красивую. Он вспоминал изолятор, и ему слышался её голос: «Здравствуй. Как твоё здоровье? Наш отряд передаёт тебе привет! Вот тебе черника…»

И Коля был готов ещё раз начать чихать и отправиться в ненавистный изолятор, лишь бы появилась Смирнова.

Прошло много времени. Коля Луковкин вернулся домой. Потом в классе писали сочинение на тему: «Как я провёл лето». Коля не долго думал — взял перо и решительно написал: «Лето я провёл хорошо. Мне Смирнова принесла чернику».

Самая трудная роль

1

Каждый раз, когда Инга вспоминала тот день, он возникал перед нею с одними и теми же подробностями. И ей казалось, что этот день был вчера.

На фоне дымчатого неба за березняком желтела листва осинок. И когда задувал ветер, листья начинали трепетать, биться, словно между белыми стволами, обгоняя друг друга, бежала стайка девочек в коротких жёлтых платьях.

Во дворе Инга задержалась. Две старушки выбивали половичок. Они делали это слаженно и забавно, словно играли в забытую игру своего детства. Половичок взлетал вверх, падал вниз и оглушительно хлопал, выпуская облачко пыли.

Потом через двор прошёл усталый грязный человек. От него пахло зверем, словно он ночевал в медвежьей берлоге. Инга пошла за ним. Он оглянулся, потёр ладонью заросшую щетиной щёку, и девочка заметила, что один глаз у него стеклянный. Ей стало не по себе, и она вернулась, чтобы посмотреть на играющих старушек, но они уже ушли со своим половичком.

Инга почувствовала, что хочет есть. Готова съесть целую булку, но будет рада и корочке. Лишь бы поскорей пожевать. Она заторопилась домой и неожиданно увидела в воротах отца. Это удивило Ингу, потому что отец никогда не возвращался домой днём.

— Папа, ты что? — крикнула девочка и заметила, что он очень бледный и у него глаза в красных ниточках.

— Идём скорей домой.

Девочка не узнавала его голоса.

Отец быстро вошёл в подъезд. Инга — за ним. Он спешил и хватался за перила, ноги не держали его. Два раза споткнулся о ступеньки. А Инга бежала на своих тоненьких ножках. Обычно она бежала по лестнице приплясывая, но сейчас ноги не слушались её, шагали как деревянные. Смутная тревога овладела Ингой. Она снова почувствовала голод. Резкий, похожий на боль. Перед глазами пронеслись девочки в жёлтых платьях…

Отец открыл дверь и торопливо, словно спасаясь от преследования, вошёл в дом. Инга проскользнула за ним. Захлопнула дверь. Отец вошёл в кухню и тяжело опустился на табуретку. Ипга села напротив и заглянула ему в глаза.

— Ты плакал? — спросила Инга.

Отец с испугом посмотрел на неё.

— Кто тебе сказал, что я… плакал?

Кто сказал? Никто ей не говорил. Глаза сказали. Красные ниточки.

— Ну, плакал! — вдруг вырвалось у отца. В тот день он был раздражительным.

— Тебя кто-нибудь обидел, да? — терпеливо спросила Инга.

Отец поморщился:

— С тобой невозможно говорить!

Инга пожала плечами и стала раскачиваться па табуретке.

— Перестань, — устало сказал отец. — Мне надо тебе сказать…

Девочка перестала качаться и вопросительно взглянула на отца. Ей стало жалко его. Она не могла понять почему, но жалость подступила к горлу и защипала, словно девочка на спор съела ложку соли.

— Мамите… — сказал отец и отвернулся. И не поворачиваясь, чужим голосом произнёс: — Мамите больше нет.

Инга не поняла, что он этим хочет сказать. В ушах у неё зашумело, словно задул ветер.

— Почему больше нет? — спросила она и почувствовала, что в горле прибавилось соли. И в глазах тоже появилась соль: стало пощипывать. — Папа, что ты молчишь?

— Мама умерла, — выдавил из себя отец.

Он сидел спиной к Инге. Но девочка по спине почувствовала, что отец плачет. Сама же она не плакала. Она не понимала, что произошло. Слова не действовали, звучали вхолостую. Их смысл ускользал от девочки.

— Как — умерла?

— Грузовик наехал на машину «скорой помощи»… — Папа всхлипнул, и голос у него стал тонким и слабым, как у маленького.

И от этого Инга почувствовала себя старшей.

— Не плачь, — сказала она, как говорят маленьким, — мама вернётся.

Инга утешала отца, а слёзы накапливались в её глазах, но она не замечала своих слёз и продолжала утешать отца. И вдруг девочка почувствовала, что мама где-то очень далеко: дальше бабушкиной деревни, дальше моря, дальше гор, которых Инга никогда не видела. Девочка испугалась этого страшного расстояния. Закрыла глаза и почувствовала на щеках горячие бороздки. Но ведь даже из самых дальних стран люди возвращаются домой. «И мама тоже вернётся! — Она уже утешала не отца, а себя. — Надо только набраться терпения».

Потом, что бы ни говорили Инге, как бы ни объясняли ей смерть матери, девочка думала: мама вернётся! Она внушала это папе и самой себе.

Но в конце того дня вдруг стало неимоверно темно. Убежали девочки в жёлтых платьях. Остались одни чёрные веточки.

2

Вы когда-нибудь слышали, как на повороте плачут трамваи? Это рельсы больно жмут колёса, как тесный ботинок ногу. Вы замечали, как усталый троллейбус крепко держится за провода маленькими железными кулачками? Боится оступиться и упасть, потому и держится. Вы обращали внимание, как моргают фары автомобилей, словно в глаз попала соринка?

Инга шла по улице и замечала то, мимо чего множество людей проходило спокойно и равнодушно. Машины, трамваи, троллейбусы превращались для неё в живые существа. Мимо, гулко щёлкая языком, промчался подобный озорному мальчишке мотоцикл. На башне с часами ударил колокол. Может быть, он не отбивал время, а сокрушённо звал домой отказавшийся повиноваться мотоцикл?

Инга перешла на другую сторону. Она не заметила, как за ней увязалась девушка в клетчатых брючках, с сумочкой, висящей на плече, словно у кондуктора трамвая. Эта девушка тайком рассматривала Ингу и шла за ней как следопыт. Только у ворот дома она окликнула Ингу:

— Девочка, подожди!

Инга остановилась и непонимающе посмотрела на клетчатые брючки и кондукторскую сумку. Ещё она заметила бесцветные, кукольные волосы и широкий носик, белый от пудры, а может быть, озябший.

— Хочешь сниматься в кино? — Девушка улыбнулась, и её носик стал ещё шире.

— Нет, — ответила Инга.

— Не хочешь? — Лицо у девушки вытянулось. — Все хотят, а ты не хочешь! Вот фрау-мадам!

— До свиданья, — сказала Инга, но от девушки из кино было не так-то просто отделаться.

— Подожди. Давай познакомимся. Меня зовут Кика.

У неё были не только кукольные волосы, но и какое-то странное, кукольное имя. Она взяла Ингу за руку.

— Мы тебя сначала попробуем.

— Не хочу, чтобы пробовали!

Инга представила себе, как пробуют на вырез арбуз. И как на базаре пробуют творог. Мама всегда пробовала. Девочка захотела убежать, но Кика крепко держала её за руку. Теперь она говорила мягко, просила:

— Не убегай, пожалуйста. Ты даже не представляешь, какая тебя ждёт роль! Ты будешь играть дочь, а твою маму будет играть…

— Кто будет играть… маму? — Этот вопрос вырвался помимо Ингиной воли, и его смысл был понятен только ей одной.

— Заслуженная артистка! — с гордостью сказала девушка из кино. Этим доводом она надеялась сразить упрямую девчонку, которая так подходила для нового фильма.

— Артистка, — одними губами повторила Инга, — а моя мама… — Она хотела сказать «была», но вместо прошедшего времени употребила настоящее: — А моя мама — врач.

— Так это ж прекрасно! — оживилась Кика, и её белый носик порозовел. — Это то, что надо. По сценарию твоя мама — врач «скорой помощи».

— Врач «скорой помощи»! — У Инги перехватило дыхание: врач «скорой помощи»!

Перед её глазами возник тот день: жёлтые платья девочек- осинок, старушки, играющие в древнюю игру, человек из медвежьей берлоги, папа в воротах средь бела дня… Может быть, тот день исчезнет, забудется, всё поправится?

— Так согласна? — Девушка из кино играла носком ботинка.

— Согласна, — пробормотала Инга.

— Вот и прекрасненько! — Кика решительно открыла свою кондукторскую сумку, словно хотела дать Инге билетик. Но вместо билетика достала бумажку с адресом студии. — Держи! Завтра в пять часов на студии. Только не подводи! Ты очень удачный типаж!

Удачный типаж!

Инга не успела сообразить, хорошо или плохо быть «типажом», а девушки из кино уже не было — она исчезла так же неожиданно, как и появилась. Только бумажка с адресом подтверждала реальность её существования.

На повороте заплакал трамвай. Ох эти тесные рельсы!..

Странное чувство овладело Ингой, когда она, сжимая в руке бумажку с адресом, шла на киностудию. Ей казалось, что едва она переступит порог этой таинственной студии, как увидит маму. Она представляла себе, как мама воскликнет: «Инга, доченька!» И как она, Инга, прижмётся лбом к тёплому плечу матери. Всё будет как прежде. Инга слышала голос мамы и чувствовала тепло её плеча. И ускоряла шаги. Вдруг мама ждёт?

Пошёл снег. Сухой, редкий, похожий на лёгкие пёрышки. Инга не заметила, как её шапка и плечи стали белыми от холодных перьев снега. И как изменился город от этого случайного, преждевременного снега.

Несколько раз Инга спрашивала прохожих, как пройти на студию. Она словно очутилась в незнакомом городе. На незнакомых улицах со странными названиями.

— Вы не знаете, где здесь… киностудия?

— Киностудия? — переспросил высокий мужчина и остановился перед Ингой.

Девочка подумала, сейчас он засмеётся. Мужчина не засмеялся, только внимательно посмотрел на неё, словно на всякий случай хотел запомнить: вдруг она станет известной артисткой!

— Право, не знаю. Я не здешний.

Кто же здесь, в конце концов, здешний? Может быть, этот парень в спортивной куртке на «молнии», что идёт, шаркая кедами, по мостовой?

— Хочешь стать артисткой? — спросил он.

— Нет, — ответила Инга.

— Зачем же тебе киностудия? У тебя мать там работает?

Девочка ничего не ответила, только исподлобья посмотрела

на парня и наморщила лоб, словно он сделал ей больно.

— Третья улица направо, — сказал парень. — Я знаю. Снимался. Три рубля в день!

И он зашаркал кедами, оставляя на заснеженной мостовой длинные лыжные следы.

Инге расхотелось идти на студию, где платят три рубля в день. Она почувствовала холодное отчуждение. Наверное, там всё ненастоящее — и дома, и леса, и дворцы. И артисты — не настоящие герои, а только изображают настоящих. И мамы там не будет. Будет артистка, раскрашенная, одетая как мама. Но сними платье, смой краски — и ничего не останется. Кончится нелепая взрослая игра в «дочки-матери».

Инге захотелось разорвать на мелкие части бумажку с адресом и убежать домой. Но какая-то непонятная сила влекла её вперёд и не давала разорвать бумажку. Это была надежда. Маленький слабый огонёк, который если загорится в человеке, то уж погасить его не под силу даже урагану.

«У тебя мать там работает?»

«Нет! Нет! Нет! Моя мама — врач «скорой помощи»! Она мчится на помощь людям. Когда им плохо. Когда они нуждаются в помощи. У неё белый халат и чемоданчик, резко пахнущий лекарствами. И я никакая не артистка. И никогда не буду артисткой. Я буду как мамите. Только бы скорей вырасти и только бы её халат стал мне впору. Он висит в шкафу и ждёт, когда я вырасту».

У ворот киностудии её ждала Кика с бесцветными, кукольными волосами и широким белым носиком.

— Я думала, ты не придёшь, — обрадовалась она. — Идём, а то Арунас ругается.

Инга молча вошла в ворота. Ей было безразлично, ругается Арунас или пьёт кофе маленькими глотками.

Режиссёр был худой, длинный и бородатый. Борода мешала ему улыбаться, заслоняла улыбку. Но Инга по глазам чувствовала, что он улыбается. Зачем он отрастил бороду? Чтобы казаться старым? Или чтобы никто не замечал, когда он улыбается?

— Здравствуй, Инга, — сказал режиссёр.

Откуда он узнал, что её зовут Ингой?

— Здравствуйте, — прошептала девочка и машинально согнула в коленях ноги и снова распрямилась.

— Ты любишь землянику? — спросил он.

От этого вопроса сразу запахло сладкой лесной земляникой.

Так после леса пахли мамины руки.

— Люблю, — ответила Инга и покосилась на дверь.

— А я больше люблю чернику, — признался режиссёр. И девочке показалось, что борода у него не настоящая, а приклеенная. И если сорвать эту бороду, то он окажется молодым-молодым, совсем мальчишкой. — Я больше люблю чернику, хотя от неё зубы и язык становятся чёрными. Помнишь?

Инга кивнула головой.

— И ещё я люблю, — продолжал режиссёр, — растереть между ладонями зелень можжевельника. Тогда от рук долго пахнет хвоей.

Запах земляники незаметно улетучился, и в комнате запахло смолистой хвоей. Инга увидела лес. Почувствовала под ногами мягкий, слегка пружинистый мох. Потом лес кончился, и она увидела луг с белыми колесиками ромашек. Эти колесики от ветра катились по всему полю. А мама наклонялась и собирала их в букет. От ромашек пахло мёдом. Так же как от больших банок в бабушкином буфете.

— Я люблю ромашки, — сказала Инга, — и мама тоже…

— И мама тоже? — переспросил режиссёр. — Ты никогда не снималась в кино?

— Нет, — призналась Инга и испугалась своего ответа.

Может быть, режиссёр сейчас скажет: «Тогда отправляйся

домой». Но режиссёр довольно улыбнулся — она представила себе его улыбку под бородой — и сказал:

— Очень хорошо. Девочка должна быть девочкой, а не артисткой. Ты кем собираешься стать, когда вырастешь?

— Как мама — врачом.

— Будешь лечить детей?

— Нет. Я буду ездить на «скорой помощи»… Я надену мамин белый халат. Он будет впору… когда я вырасту.

— Кино не помешает тебе, Инга, — сказал Арунас.

— Не помешает, — согласилась девочка и вопросительно посмотрела на режиссёра: — А что надо делать?

— Быть самой собой.

— Как это — быть самой собой? — удивилась девочка. — Я не умею…

— Ты сможешь, Инга. — Режиссёр положил на плечо девочки руку. Рука у него была тонкая, длиннопалая, как у музыканта. Инга почувствовала на плече тепло его лёгкой руки. — Хочешь, я тебе поиграю?

Инга не ответила: она ничего не хотела. Арунас подошёл к пианино, стоявшему в углу комнаты, и открыл крышку. Он заиграл незнакомую Инге мелодию, которую нельзя было спеть или станцевать. Её можно было только слушать. Инга обратила внимание на то, что Арунас играет только одной рукой, левой. Правая же без всякого дела лежала на колене. Сперва Инга решила, что режиссёр шутит: играет одной рукой то, что полагается играть двумя. Она заглянула ему в глаза — глаза не улыбались, а борода — жидкая рыжеватая борода — не скрывала печальных складок. Да и музыка была невесёлая. Арунас играл левой, словно правой у него не было вовсе. В какое-то мгновение Инге показалось, что у неё тоже только одна рука. Левая. И всё ей приходится делать одной рукой. Одной, одной, одной…

— Я пойду, — сказала Инга, когда режиссёр кончил играть.

— Иди. Послезавтра приходи снова. Я познакомлю тебя с актрисой, которая будет играть роль матери. Её зовут Гедра… А как зовут твою маму?

— Мамите, — одними губами ответила Инга.

— Она дома?

— Нет… Она уехала… надолго.

— Жаль, — сказал режиссёр, — я хотел с ней поговорить. Надо получить её согласие, чтобы ты снималась. А отец?

— Он тоже… уехал.

— С кем же ты живёшь?

Инга как-то сжалась и ответила:

— Одна. Пока они не приедут.

— Ты самостоятельная, — сказал Арунас.

Инга кивнула головой.

— Можно мне идти?

— Иди, Инга. До послезавтра.

3

Когда Инга потом вспоминала Арунаса, то почему-то улыбалась. Думала, что улыбалась из-за его бороды, которая кажется ненастоящей, и если дёрнуть её посильней, отвалится. Но дело было не в бороде, а в том, что у этого худого взрослого человека были мальчишеские глаза. Их не спрячешь ни за бородой, ни за очками — они и сквозь очки будут смотреть по-мальчишески. Очень смешно: взрослый человек с мальчишескими глазами. Но смешно только первое время. Потом смех проходит, и оказывается, что человек принёс тебе облегчение. Чем? Как? Трудно ответить, невозможно понять! Только после встречи с ним Инга стала сбегать по лестнице пританцовывая. Один раз чуть не села на ступеньку от этих танцев…

Инга ничего не рассказывала отцу ни про студию, ни про Арунаса. Она ещё не решила для себя, что из этого выйдет. Надо было всё попробовать самой, взвесить, рассчитать свои силы. И тогда уже…

Отец много работал. Приходил поздно. Долго сидел на кухне, не решаясь войти в комнату. Инга уже была в постели, а он всё сидел. Взрослый человек, а так тоскует без мамы. Боится войти в комнату, потому что её там нет.

Иногда Инга просыпалась и в щёлку видела, что в кухне горит свет. Тогда она вставала и шла на кухню.

— Ты почему не спишь?

— А? Не сплю? Я сейчас… зачитался.

— Где же твоя книга?

— Книга? Только что была здесь. Где же моя книга?

Инга брала отца за руку:

— Идём.

И он шёл. С ней он шёл, а один всё не решался. Без мамы он стал каким-то беспомощным.

А Инга со страхом и любопытством ждала встречи с артисткой, которая должна была играть роль мамы.

Инга сидела в репетиционном зале и ждала, как ей велели. Ждала и боялась этой встречи. Потом дверь отворилась, и она вошла. Инга медленно оглянулась.

Нет! Нет! Нет! Это была не мама. Даже не её тень. Всё было другое. И походка, и голос, и запах. Всё, всё, всё! Инга как- то сжалась. Если бы она была ёжиком, то выпустила бы все иголки, превратилась бы в сплошной клубок колючек. А если была бы черепахой, то глубоко спрятала бы голову в круглую костяную коробочку с квадратами на крышке.

У мамы были светлые карие глаза с лучиками в зрачках. А у артистки глаза были большие, серые. И, как показалось Инге, холодные. И волосы у неё были светлые, прямые, до плеч. А у мамы тёмные, короткие — длинные волосы не спрячешь под медицинской шапочкой. И нос, и рот, и подбородок — всё у мамы было другим! Как эта артистка может играть роль мамы, если она совсем не похожа на неё. Совсем чужая!

— Здравствуйте, Инга, — сказала артистка. — Меня зовут Гедра. Нам с тобой придётся вместе работать.

Работать? Инга удивлённо подняла брови. Её пригласили сюда сниматься в кино, а не работать. Может быть, они будут вместе подметать пол или мыть окна? Маме-то она всегда помогала. А этой она не хочет помогать! Нет! Нет! Нет!

— Что же ты молчишь, Инга?

Девочка исподлобья смотрела на артистку.

— Что я должна говорить?

Вопрос смутил Гедру. В нём была какая-то неприкрытая отчуждённость, словно она протянула руку, а ёжик кольнул её.

— Ты ничего не должна… Я хотела тебя спросить, поговорить с тобой…

«Не буду! — сама себе приказала Инга и посмотрела на артистку зверьком. — Ничего тебе не скажу! Ненавижу тебя! Никакая ты не мама! Другая! Другая! Слышишь?»

Инга кричала про себя, без голоса. Навсегда онемела. И теперь вообще не сможет произнести ни слова.

Артистка покачала головой. Села в кресло. Закурила.

И вдруг у Инги прорезался голос. Ни к кому не обращаясь, она сказала:

— Мама не курила… Никогда не курила.

— Мама не курила? — Артистка внимательно посмотрела на девочку и решительно погасила сигарету. — Я тоже не буду… курить. Как твоя мама.

Девочка пожала плечами: мол, ей безразлично, будет артистка курить или не будет. Мама не курила, а она как хочет.

— Скажи, девочка, а ты с мамой танцевала по праздникам? — спросила Гедра.

— Танцевала, — нехотя ответила Инга. И снова выпустила иголки.

— Давай с тобой станцуем!

Вот ещё! Инга с трудом сдержалась, только спросила:

— Так надо?

— Надо!

Тогда Инга сказала:

— Я одна буду танцевать.

— Хорошо. Я сейчас включу музыку.

Инга подошла к окну и стала смотреть на улицу. Было пасмурно, и слегка моросил дождь. От первого, случайно залетевшего в осенний город снежка не осталось и следа. Ветви деревьев, черепицы крыши, провода, телевизионные антенны были окутаны мутными каплями дождя, лишились чётких очертаний, расплылись. И чувства Инги были такими же пасмурными и невнятными. Девочке вовсе не хотелось танцевать. Ей хотелось как-то незаметно выскользнуть из комнаты и слиться с осенним городом, заполненным мелким дождём-невидимкой. Пусть город примет её, как друга, пусть уведёт по мелким озерцам, возникшим на асфальте, на другой конец, где улицы знакомы и люди знакомы и не надо танцевать, когда хочется плакать.

За спиной зазвучала музыка. Инга вздрогнула, но не обернулась, продолжала смотреть в окно, словно не услышала музыки. Но постепенно звуки скрипок и труб всё больше и больше отвлекали её от пасмурного города. Звуки превратились в новые яркие краски, которые на свой лад — весело и отчётливо — перекрашивали город. Они разрушали печальную картину и рисовали новую. Музыка оторвала Ингу от окна. Сперва её движения не были похожи на танец. Но постепенно ритм оркестра все больше овладевал девочкой. Инга подняла руки, соединила их над головой, повернулась на носке. Качнулась влево, вправо. Притопнула ножкой. Танец переносил Ингу из одной стихии в другую. Поплыли стены. Пол превратился в волчок. И всё вокруг закружилось, зажило повой жизнью. Без нескончаемого дождя, голых веток, мутных окон…

— Кто тебя научил танцевать? — спросила Гедра, когда музыка кончилась и девочка остановилась.

— Мама.

— Мама, — как эхо, повторила артистка. — А ты научишь меня?

— Мне надо идти, — сказала Инга. — Мне можно идти?

Когда Инга вышла за ворота студии, у неё было готово окончательное и бесповоротное решение: больше она сюда не вернётся! Пусть неугомонная Кика скачет по городу и находит других девчонок, которые согласны играть любую роль, лишь бы сниматься в кино. Пусть они называют Гедру мамой. Может быть, Гедра и в самом деле похожа на их мам. Очень хорошо! На здоровье! А Инга слишком любит свою далёкую-предалёкую, близкую-преблизкую мамите, чтобы позволить чужой женщине называть себя её дочкой. Инга не будет притворяться, что любит Гедру. Пусть другие притворяются. Бородатый Арунас велел ей быть самой собой. Вот она и будет собой. Уйдёт за ворота и не вернётся.

Дождь прошёл, и в лицо Инге дул сухой с морозцем ветер. Он придавал девочке бодрость и без конца нашёптывал о больших снегах, ледяных узорах и узкой лыжне, которая пересекает поле и скрывается в розоватой дали. Может быть, в этой морозной дали и есть мама… Может быть, она вернётся домой по узкой сверкающей лыжне…

Впрочем, самой Инге сейчас казалось, что она возвращается домой откуда-то издалека. Идёт-идёт и никак не может дойти. Устала. Выбилась из сил. Но ничего, скоро начнутся знакомые улицы, знакомые дома. Она вернётся домой и к папиному приходу приготовит ему любимое кушанье: цеппелины. Это бабушка научила её делать из сырой тёртой картошки цеппелины. Говорят, так называют таинственные воздушные корабли, похожие на серебристых рыб. Эти корабли забирают пассажиров и плывут высоко над землёй. Их обгоняют самолёты и птицы, им мешают боковые ветры, а они плывут. Что, если открыть окно и выпустить на улицу картофельные корабли? Пусть летят!

Когда Инга в первый раз в жизни состряпала их, мама воскликнула:

«Ты у меня настоящая хозяйка!»

«Вкусно?» — спросила девочка.

«Очень вкусно! Я никогда не ела таких вкусных цеппелинов». Папа тоже был доволен. Он запивал кушанье пивом и хвалил.

Сегодня на обед тоже будут цеппелины. Пусть папа обрадуется. Пусть он вспомнит хорошие времена, когда была мама. Пусть он почувствует, что нет никакой студии, никакой Гедры.

Инга пришла домой и принялась стряпать. Она так усердно натирала сырую картошку, что ободрала себе палец о тёрку. Когда вернулся папа, цеппелины уже томились в кастрюле, наполняя квартиру ароматом.

— Чем это так вкусно пахнет? — спросил папа.

— Угадай!

— По-моему, пахнет… цеппелинами!

Запах привёл папу в кухню к небольшой белой кастрюле. Папа наклонился, приподнял крышку и втянул в себя жаркий дух кушанья.

— Вот это да! Давай скорее обедать, Инга!

— Разденься и помой руки, — строго сказала дочь. И улыбнулась.

Но папа всё не уходил из кухни.

— Сегодня я спас собаку, — сказал он. — Она очень страдала. Думал, не выживет. Но она так печально смотрела на меня, как бы просила помочь ей. Глазами просила… Её звали Веста.

— Веста? У неё щенки будут?

Папа покачал головой.

— Главное, что она выжила… Как хочется цеппелинов!

Папа знал, что в пальто и с грязными руками он ничего не добьётся. Поэтому быстро вышел из кухни, разделся, вымыл руки. От него пахло лекарствами. Но он не замечал этого запаха. От него всегда пахло лекарствами.

В какой-то момент Инге захотелось всё рассказать папе: как к ней на улице подошла Кика, и как она пришла к Арунасу, и про встречу с Гедрой. Всё это отодвинулось от неё далеко-далеко, и было легко рассказывать об этом, как о занятном происшествии, которое уже позади. Но Инга почему-то промолчала. Решила рассказать в другой раз.

4

Однажды утром, едва Инга вышла из ворот, перед ней выросла Кика. Откуда она взялась, эта вездесущая девушка из кино, и что ей ещё надо?

— Инга! Я жду тебя сорок минут. Вся продрогла!

Широкий носик Кики действительно посинел, а на бесцветных волосах дрожали капельки дождя.

— Я не успела тебя предупредить… Я не пойду туда… — сказала Инга.

— Вот фрау-мадам! — вспыхнула Кика. — Как ты не пойдёшь, если сегодня первый съёмочный день! Пробы получились мировые. Тебя ждут!

— Я не хочу, — пролепетала Инга. — Вы найдите другую…

— Ты думаешь, так просто найти другую девочку! Вышла на улицу, а она идёт! Я, может быть, два месяца по улицам бегала, прежде чем нашла тебя! Нам же образ нужен…

— Какой образ?

— Едем на вокзал! — Кика уже не объясняла, она поняла, что сейчас можно только командовать. И если эта упрямая девчонка не подчинится, она схватит её в охапку и привезёт на съёмочную площадку насильно. Живой или мёртвой, как велел Арунас.

Инга успела только спросить: «Зачем на вокзал?» — Кика впихнула её в маленький, забрызганный грязью «рафик», и они помчались по городу.

Инга так и не поняла, зачем надо ехать на вокзал. Нe ехать, а мчаться, словно поезд вот-вот должен отойти. Инга не раз бывала на вокзале. Это случалось, когда они с мамой ехали в деревню к бабушке. Вокзал пугал девочку. Она как бы становилась маленькой и беспомощно жалась к маме. Но когда они садились в поезд, из окна вагона вокзал не страшил Ингу. Напротив, было очень интересно со стороны разглядывать суетливую, разноголосую жизнь вокзала. Потом поезд трогался, и вокзал начинал уплывать назад, как большой пёстрый пароход.

Зачем теперь они едут на вокзал? Уезжать? Провожать? Но ведь на вокзале ещё и встречают. Может быть, они едут встречать?.. Инга почувствовала смутное тепло надежды. Она успокоилась.

То, что происходило на вокзале, было похоже на странный сон. Люди прощались, обнимались, что-то кричали, чтобы было слышно сквозь закрытые окна… Раздавался гудок, и поезд медленно трогался. Кто-то бежал за вагоном. Кто-то прыгал на ходу… Но потом поезд неожиданно останавливался, начинал пятиться и возвращался на своё место. И всё начиналось сначала: люди снова прощались, снова кричали, снова махали руками…

Ингу это так забавляло, что она ни о чём другом не думала. Не замечала киносъёмочного аппарата, который вместе с оператором на тележке ехал вслед за поездом. Не замечала милиции, которая кого-то не пускала на перрон. И её тоже никто не замечал. Забыли про неё. Вот и хорошо. Поезд снова пятится. Сейчас люди в третий раз начнут прощаться. И так без конца: «здрасте — до свиданья».

Неожиданно перед Ингой появились Арунас и Гедра.

— Здравствуй! — как ни в чём не бывало сказал Арунас. — Выспалась?

— Спасибо, — отозвалась Инга.

— А сейчас за работу. Значит, Гедра уезжает. Садится на поезд и… поехала. Ты провожаешь её. Прощаешься. Бежишь за вагоном и машешь рукой. Не трудно?

— Бежать за вагоном?

— И бежать за вагоном. Всё поняла?

— Поняла, — тихо сказала Инга.

— Пойдём, девочка, — сказала Гедра.

Они подошли к вагону. И все остальные провожающие подошли к вагонам.

— Давай прощаться, — сказала Гедра.

— Давайте, — согласилась девочка. — До свиданья.

— Не годится! — из-за Ингиной спины крикнул Арунас. — Представь себе, что ты прощаешься с мамой.

— С мамой? — Инга испуганно посмотрела на режиссёра.

— С мамой… Прижмись к ней. Поцелуй.

Инга молчала.

— Ну, быстрей!

— Не хочу её целовать, — выдавила из себя девочка.

— Удивительно тупая девчонка, — шепнула оператору Кика. — Никакого воображения!

— Будем снимать! — скомандовал Арунас. — Где хлопушка?

Инга стояла перед вагоном. Рядом с ней с чемоданом в руке

стояла Гедра. У обеих был печальный вид. Девочка не хотела целовать «маму», а «мама» была очень огорчена. Так они стояли у подножки вагона.

Откуда-то вынырнула Кика. В руке у неё была хлопушка, похожая на маленькую чёрную классную доску. На доске мелом было написано: «Кадр № 1», «Дубль № 1». Арунас скомандовал:

— Мотор!

Кика хлопнула и исчезла.

А Инга всё смотрела себе в ноги. И вид у неё был растерянный. Она ничего не хотела делать. Так и стояла, уставясь в одну точку. Гедра наклонилась, потёрлась щекой о Ингины волосы и вошла в вагон. Поезд тронулся. Инга не побежала за поездом. Она стояла как вкопанная. Она чувствовала прилив горечи. А вагоны всё плыли, плыли мимо неё — нескончаемая стена вагонов… Если бы на этом поезде действительно уезжала мама… Ведь когда уезжают, возвращаются.

Когда Инга отвернулась от поезда, то увидела множество прожекторов, которые светили мерцающим лиловатым светом. Глаза девочки были полны слёз. А вокруг стояла напряжённая тишина. Слышалась только медленная железная поступь удаляющихся вагонов.

— Стоп! — скомандовал Арунас.

И его команде подчинялись все: погасли прожектора, задвигались люди. Даже поезд послушался его — остановился.

— Дубля не будет, — сказал режиссёр. — Ты молодец, Инга! Сыграла отлично.

— Ничего я не играла, — призналась девочка. — Я просто вспомнила маму…

— Да, да. — Арунас положил ей на плечо руку. — Ты и не должна ничего играть… Тебя кто-нибудь обидел?

Инга вздрогнула от этого вопроса. Слёзы высохли. Девочка исподлобья посмотрела на Арунаса и сказала:

— Меня никто не обижает. Никто!

Поезд медленно возвращался на своё место.

Несколько дней подряд поезд отходил и тут же возвращался. Хоть бы нашёлся один такой поезд, который увёз бы Гедру. Но поезд слушался не начальника станции, а режиссёра.

Инга почти не разговаривала с Гедрой. Смотрела на неё дичком, выпускала все свои ежовые иголки. Она исколола артистку этими «иголками», и однажды в перерыве между съёмками Гедра вошла в вагон, где отдыхала съёмочная группа, распахнула дверь в купе Арунаса и сказала:

— Я больше не могу! Ищи другую актрису. Она ненавидит меня. У нас с ней ничего не получится.

— Может быть, ты сама недолюбливаешь Ингу? — спросил Арунас и внимательно посмотрел в глаза Гедре.

— Я расположена к ней. Но у меня не хватает сил. Мне кажется, я бьюсь о каменную стену. Она смотрит на меня враждебно. Лучше мне уйти… пока не поздно.

— Поздно! — Арунас встал, и в купе сразу стало тесно. — Всё дело в том, что твоя роль началась задолго до сценария. Сценарий — продолжение, а начало ты должна придумать сама.

— Сама?! — Гедра растерянно посмотрела на режиссёра.

В купе стало тихо.

— Ты помнишь, как твоя мать вернулась с фронта? — спросил Арунас, задумчиво глядя в окно.

— Помню. Я не узнала её. И заплакала.

— Может быть, Инга тоже ещё не узнала тебя?

Гедра вопросительно посмотрела на режиссёра. Но тот больше ничего не сказал. Вышел из купе и плотно закрыл за собой дверь. Гедра уронила голову на грудь. В слишком далёкое путешествие посылал её Арунас на поезде, который отходит и тут же возвращается…

Когда мама вернулась с войны, Гедре было четыре года и она жила у тёти Ирены. Она совсем забыла про маму, когда в дом, опираясь на палку, вошла чужая женщина, похожая на солдата. Она прижала Гедру к колючей шинели. Гедра вырвалась, заплакала и побежала к тёте Ирене искать защиты. Она так и не подошла к женщине-солдату.

Но когда мама, сломленная усталостью, прилегла на диван и уснула, маленькая Гедра опасливо приблизилась к ней и стала разглядывать спящую. Она коснулась ладонью коротко подстриженных волос, погладила грубую мужскую рубашку с завязочками на груди. Вдруг мама стала тихо плакать. Тихо всхлипывая, она плакала во сне. Наверное, ей приснилось что- то страшное. Маленькая Гедра растерялась, не могла взять в толк, что делать. Потом она села рядом и стала нашёптывать: «Не бойся, я с тобой. Не плачь…» Голос девочки проникал в глубины сна, и незнакомая мама перестала всхлипывать, затихла. Маленькая Гедра почувствовала усталость. Приклонила голову к подушке и накрылась шинелью.

Шинель покалывала щёку, как сухая травинка, и от неё пахло перегретым на солнце сеном. От этого тепла в сердце Гедры неожиданно оттаял, забился серебряный родник дочерней любви, и она крепко прижалась к плечу матери. И так они спали, накрывшись одной шинелью…

Вагон качнуло. Поезд медленно пополз на своё рабочее место. Гедра очнулась и посмотрела в окно. Ей показалось, что она возвращается в родной город после долгого отсутствия.

В этот день на дома упала огромная серая сеть мглы, и город замер в ожидании снега или дождя. Гедра вышла из ворот студии и увидела впереди знакомую фигурку девочки. Инга шла, временами подпрыгивая на своих тонких ножках. Гедра окликнула её. Инга остановилась.

— Холодно! — сказала Гедра. — Сейчас бы посидеть у горячего очага. Чтобы трещали поленья…

Инга с любопытством посмотрела на Гедру.

— У нас паровое отопление, — сказала она.

— А я знаю одно место, где топится очаг! Зайдём?

Инга пожала плечами.

— Я бы позвала тебя к себе, — сказала актриса, — но у меня мама болеет.

— Что у неё болит?

— Старая рана. Она на войне была санитаркой.

— Разве у санитарок бывают раны? — спросила Инга и посмотрела на свою спутницу.

— Пуля не разбирает, кто солдат, кто санитар.

— Почему?

Гедра пожала плечами.

Кафе находилось в подвале, и там горел очаг. Весело постреливали высокие сырые поленья. Пламя то взбиралось вверх, то сбегало вниз. От огня шёл плотный жар и приятно пахло дымом. Очаг напомнил Инге бабушкин дом в деревне. Там была большая печь. Даже когда она не топилась, от неё пахло дымком.

— Нравится? — спросила Гедра.

Инга кивнула головой. Они устроились напротив очага. Гедра заказала кофе. Неожиданно она попросила Ингу:

— Расскажи мне о своей маме.

Девочка испуганно посмотрела на Гедру, и глаза её потемнели.

— Зачем? — спросила она. В голосе звучали нотки тревоги.

— Я хочу всё знать о тебе и твоих близких.

— Я лучше расскажу о папе, — сказала девочка. — Мой папа очень интересный человек — он лечит коров и собак. Однажды ему привели больного львёнка. И представьте — он вылечил! Хотя никогда раньше не лечил львят. Интересно?

— Очень. Но я прошу тебя…

— Рассказать, как папа познакомился с мамой? Это тоже очень интересно. У мамы была кошка Флора. Эта кошка упала с балкона. И ей было плохо… Не интересно?.. И вот мама пришла с кошкой к ветеринару. Ветеринар лечил корову. Он сказал маме: «Мне не до кошки!» — «Я буду ждать!» — сказала мама. «Вам долго придётся ждать! — сердито сказал ветеринар. — Я провожусь до ночи». — «Я буду ждать до ночи!» — сказала мама… Не интересно? Ночью он освободился. Мама всё ждала. Он посмотрел на маму и вдруг заметил, что мама красивая. И он всё смотрел и смотрел на маму. А она сказала: «Что вы смотрите на меня? Вы смотрите на кошку». И тогда…

Инга вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Гедру.

— Что тогда, Инга?

— И тогда они поженились… На днях папа спас собаку. Её звали Веста… Расскажите о своей маме-санитарке.

— Ты когда-нибудь зайдёшь ко мне, и она сама всё расскажет.

— Когда твоя мама поправится, ты будешь очень счастливой, — задумчиво сказала Инга.

— Она никогда не поправится.

Инга вопросительно посмотрела на артистку. Но промолчала.

Родился месяц. Он лежал на спине, задрав острый носик вверх, и над ним, как побрякушка, сверкала звёздочка. Месяц был тоненький и хрупкий. И чтобы не было жёстко, ему под голову легла тучка. Инга стояла посреди двора и рассматривала новорождённый месяц. Ей казалось, что если она крикнет, месяц отзовётся тоненьким голосом.

Потом она пришла домой и спросила папу:

— Почему в санитарок стреляют? Тех, кто лечит, нельзя трогать, иначе некому будет лечить.

— Ты правильно рассуждаешь, Инга, — после некоторого раздумья ответил отец. — Но в жизни бывает иначе. Сломя голову мчится самосвал. Асфальт мокрый. Шофёр тормозит. Машину заносит. А для самосвала «скорая помощь» как скорлупка.

— Как скорлупка? А на войне?

— На войне, дочка, у всех есть защита. У танков — броня, у пехоты — окоп, только у врачей и санитаров нет защиты. Белый халат и никакой брони.

— А пуля не разбирает, где боец, где санитар?

— Верно. Не разбирает.

— Всё равно я буду врачом, — сказала Инга. И, немного подумав, добавила: — Лучше бы маму ранили на войне…

— Почему? — Папа тревожно посмотрел на дочь.

— Она была бы раненой, но с нами. Понимаешь, папа?

Отец ничего не ответил. Он подумал, что, когда была война, маме было три годика и она не могла быть санитаркой. Но было бы хорошо, если бы она была с ними. Раненой, больной, лишь бы с ними…

Всё последующее время Инга продолжала думать о Гедриной маме, которая на войне была санитаркой. Инга представляла её в белом халатике и в белой косынке, идущей по полю навстречу фашистам. Она шла, а танки стреляли прямо в неё. У неё не было ни брони, ни окопа. Её ранили, а Ингина мама приехала за ней на «скорой помощи». Почему у врачей и санитаров нет никакой защиты? Почему для самосвала «скорая помощь» как скорлупка?

Инге вдруг стало жалко Гедру, словно на войне ранили её, а не её маму.

Потом Инга подумала, какая Гедра счастливая, раз у неё есть мама, пусть раненая.

Потом она подумала о молодом месяце. Наверное, когда он заснёт, то погаснет. И во всём мире станет темно. Без месяца.

5

В центре огромного павильона была построена декорация комнаты. В пустом, полутёмном пространстве комната казалась счастливым островком тепла и уюта. В комнате стояла нормальная мебель, на стенах желтели обои и висели фотографии в рамках. На столе стояла лампа. И хотя она не горела, в комнате было очень светло. Инге показалось, что это её комната сорвалась с места, перелетела через весь город и очутилась в центре огромного пространства. Инге захотелось войти в комнату, закрыть за собой дверь и остаться одной. И тогда вся эта непонятная суета останется там, снаружи. Будет тихо и покойно. Как дома.

Вдруг она увидела Гедру. Артистка была в белом халате — в таком же, как у мамы! Она шла через павильон, а за ней едва поспевала костюмерша с иголкой и ножницами.

— Какой неудобный халат, — говорила Гедра женщине с иголкой. — Я в нём тону. Можно его переделать?

— Подошью. — неохотно сказала костюмерша.

— Он с чужого плеча. Трудно играть, когда с чужого плеча, — вздохнула Гедра.

— Халат как халат, — сказала костюмерша. — У вас всё с чужого плеча. Скупые играют добрых, смелые — трусов…

Гедра как-то странно посмотрела на костюмершу и, ничего не сказав, пошла дальше. Костюмерша воткнула иголку в край синего халата и достала из кармана булку.

И тут раздался голос Арунаса:

— Внимание! Всякая беготня прекращается. По местам!

Жизнь павильона затихла, замерла.

— Инга, подойди ко мне.

Инга медленно подошла к Арунасу.

— Значит, так, — сказал он и стал накручивать на палец прядь своей бороды. — Гедра входит в комнату, ты соскакиваешь со стула, подбегаешь к ней. И говоришь: «Мамочка, как я по тебе соскучилась!» А ты, Гедра, обнимаешь её и говоришь: «Знаешь, что я тебе привезла? Отгадай!» — «Собаку!» — говоришь ты, Инга. «Вот и не собаку, а совсем другое…» Прорепетируем этот кусок. Тише, тише!

Арунас хлопнул в ладоши.

Инга вошла в комнату. Села к столу и стала рисовать. Дверь отворилась. В комнату вошла Гедра в белом халате с чужого плеча. Инга не тронулась с места. «Здравствуй, дочка!» — сказала Гедра. «Здравствуй!» — отозвалась Инга.

Арунас хлопнул в ладоши, как выстрелил.

— Почему ты сидишь на месте? — строго спросил он Ингу.

— Мне так нравится, — ответила девочка.

Все переглянулись.

— Вот ещё фрау-мадам! — сказала Кика, поправляя своя кукольные волосы.

— Тише! — прикрикнул на неё Арунас. Он подошёл к Инге, положил ей на плечо руку.

— Тебе не нравятся эти слова? Ты хочешь заменить их другими? Пожалуйста, говори. Мы слушаем. Какие слова ты бы хотела услышать?

Инга стояла на маленьком пятачке, освещённом десятками софитов. Она жмурилась, то ли от проникающего сквозь веки света, то ли чтобы было удобнее думать.

И вдруг девочка сказала:

— Доченька! Как ты тут без меня?.. Опять гора немытой посуды! Ты каждый день ела суп? Или ты обедала всухомятку? Что-то мне не нравятся твои глазки! Опять начинается ячмень. Придётся делать уколы. Да, да! Ты же знаешь, что я делаю уколы так, что ты и не замечаешь. Правда? Ну-ка, подойди сюда… Ты доросла до моего плеча? Давай проверим. И заодно поцелуемся…

В большом съёмочном павильоне было тихо. Все осветители, рабочие, операторы, ассистентки и помощники одновременно затаили дыхание и слушали голос Ингиной памяти. И только софиты тихо гудели, как потревоженный пчелиный улей…

Инга обвела взглядом всех, кто стоял на съёмочной площадке, и спросила:

— Эти слова не подходят?

— Подходят! — одобрительно закивал режиссёр. — Подходят. Гедра, ты запомнила эти слова?

— Я запомнила… Я поняла их. Только мне надо побыть одной с этими словами.

Она сказала «поняла», как будто услышала что-то очень сложное или произнесённое на другом языке. Да и на самом деле было так. Это были слова, принадлежащие мамите и больше ни одному человеку на свете. Теперь Инга доверила их Гедре, артистке, игравшей роль матери…

— Мне надо побыть одной.

Инга подумала, что Гедре надо побыть наедине не с самими словами, а с мамой. Что-то спросить у неё, посоветоваться.

— Хорошо, — сказал Арунас. — Перерыв. Ровно пятнадцать минут.

Погасили софиты, стало полутемно, и замолчали пчёлы. Все, кто был на площадке, храня молчание, потянулись к дверям. В «комнате» остались только Инга и Гедра.

Гедра опустилась на стул, а Инга медленно прошлась по комнате, села рядом с ней на краешек другого стула и заглянула артистке в глаза.

— О чём ты думаешь? — спросила она. — О словах?

— О тебе.

— Что обо мне думать! Я никогда о себе не думаю.

— Наверное, мы с тобой делаем всё неправильно, — сказала Гедра.

— Наверное, — согласилась Инга. — А ты знаешь, как правильно?

— Это знаешь ты.

— Я?!

— Ты будешь играть правильно, а я пойду за тобой…

— Я не артистка.

— Ты — не артистка. И я хочу тоже перестать быть артисткой, понимаешь? Дай мне твою руку, — сказала Гедра.

Инга медленно протянула артистке левую руку.

— Гадать? — спросила она.

— Нет, — сказала Гедра, — я подстригу тебе ногти.

Инга отдёрнула руку. И спрятала её за спину. Но ей тут жѳ стало стыдно своей невоздержанности. Она опустила руку.

— Ведь мама тебе подстригает ногти? — спросила Гедра.

Инга посмотрела на свою руку:

— Разве у меня длинные ногти?

И она показала руку Гедре.

— Нет. У тебя аккуратные ногти. Мне просто хотелось… Ведь приятнее, когда кто-нибудь подстригает тебе ногти.

Девочка молчала.

— Инга, ты когда-нибудь болела сильно?

— Я даже лежала в больнице.

— А что делала твоя мама?

— Мама?.. Она стояла под окном.

— Ты откуда знала? Ты же не вставала с постели?

— Я чувствовала, вот и всё… Но один раз я решила проверить: может быть, мне кажется, что она стоит? Было уже поздно. Все спали. Горела синяя лампочка. Я встала и чуть не упала… Но я пошла к окну.

— Она была там?

— Она не могла меня обмануть… моя мама. Она стояла! И тогда мне стало её жаль. Я хотела закричать: «Иди домой!» Но все спали. И окна были закрыты. Я лежала всю ночь и шептала: «Мамите, иди домой!» Может быть, она услышит и пойдёт? Ей холодно. Она устала… Утром я снова выглянула в окно.

— Она стояла.

— Откуда вы знаете? — Большие тёмные глаза уставились на актрису. — Откуда?

— Я бы тоже стояла всю ночь.

— Правда?

Вся группа толпилась за дверью, и все приставали к Ару насу:

— Долго мы их будем ждать?

— Время идёт! Скоро конец смены, а ни одного метра не отсняли.

— Может быть, поторопить их?

— Нет!

Арунас стоял у двери, готовый преградить путь каждому, кто попытается проникнуть в павильон.

— Вы ничего не понимаете, — говорил он. — Может быть, сейчас решается судьба фильма.

Потом тяжёлая дверь павильона медленно открылась. Инга сказала:

— Мы готовы.

И сразу все хлынули внутрь, заняли свои места, и глаза, аппараты, осветительные приборы нацелились на маленький островок, где было только два человека — Инга и Гедра, и никто больше не смел вступить на их остров.

— Будем снимать, — сказал Арунас.

— Без репетиции? — спросил оператор и провёл рукой по бритой голове.

— И, возможно, без дублей, — сказал режиссёр. — Начинайте!

Откуда-то вынырнула Кика с хлопушкой. Арунас скомандовал:

— Мотор!

Кика хлопнула и исчезла.

И тогда Инга направилась к своей «маме». Она шла медленно, нерешительно, словно под ногами был не пол, а хрупкий, ещё не устоявшийся ледок, который мог треснуть. Инга подошла к Гедре, легонько боднула её в плечо и стала тереться об него лбом. Плечо было мягким и тёплым, почти таким, как у мамы. И пахло оно чем-то привычным и родным. Инга не слышала, как жужжит пчелиный рой, она забыла, что стоит на маленьком пятачке, к которому прикованы взгляды множества людей. Забыла, где она и что происходит. Только плечо мамы было с ней. Оно поглотило её, оторвало от всего остального.

— Мамите… — прошептала девочка.

Наверное, никто не услышал этого слова. Но оно, столько времени не срывавшееся с её губ, заполнило собой весь мир.

— Мамите… — шептала девочка и всё тёрлась о тёплое плечо и вдыхала его запах.

6

Когда Инга была маленькой, она не говорила: «Пошёл дождь!» «Начались точки», — говорила Инга.

Точки появлялись на стекле, на сером асфальте, на черепице соседней крыши. Точки летели с неба — множество маленьких точек. Многоточие. А потом точки исчезали и появлялись потоки. Мостовые превращались в чёрные реки, по которым, разбрызгивая воду, плыли машины, троллейбусы, трамваи. Безмолвные крыши начинали греметь. А водосточные трубы — серебряные стебли, поднявшиеся от земли до карнизов, — трубили, булькали и извергали маленькие водопады. Пыль исчезала, и всё начинало блестеть, словно город покрасили яркими, невысыхающими красками.

Но всё начиналось с точек.

Маленькая Инга любила поспать. Отец успевал уйти на работу, а она всё спала. И тогда мама будила её бабушкиной присказкой:

«Ранние птички зобик набивают, а поздние только глазки открывают…»

Инга была поздней птичкой.

Летом Инга с мамой уезжали к бабушке в деревню, на берег большого озера, в котором водились угри. Инга называла их ужами, а себя — Королевой ужей. Это мама рассказывала ей сказку про Королеву ужей. А маме когда-то рассказывала бабушка. Вообще жизнь в деревне во многом походила на сказку. В поле росла горящая трава — неопалимая купина, а под окном стояла берёза, которая ночью так сильно пахла молодой смолкой, что Инга находила её в темноте, по запаху.

Рядом с бабушкиным домом жил старый-старый плотник. Он учил Ингу пилить.

«Тяни пилу до конца, — приговаривал он, — чтоб все зубья сыты были».

Пила казалась Инге худой и голодной. И сколько ни пилила — никак не могла насытиться.

Ещё сосед-плотник любил приговаривать:

«Помирать буду — всем прощу. Только еловому сучку не прощу!»

«За что он так рассердился на еловый сучок?» — думала Инга.

В середине лета она с мамой ходила в поле слушать, как поёт рожь. Они ждали, когда поднимется ветер и каждый стебелёк превратится в струну. Струны-стебельки звенели тихо-тпхо…

Это было давно, но почему-то сегодня, шагая по тёмным осенним улицам, Инга вдруг вспомнила о той поре, когда она была Королевой ужей. Возвращаясь со съёмки усталая, она одновременно испытывала необъяснимое облегчение, почти радость. Она не помнила мрачного павильона, в котором собралось много людей. Перед её глазами стоял светлый островок — комната с жёлтыми обоями и фотографиями в рамках. На этом островке они были вдвоём: она и Гедра.

Как это получилось, что чужую женщину она назвала самым дорогим словом «мамите»? Как это слово слетело с её губ? Почему она не удержала его? Только бы отец не догадался о существовании Гедры! Когда Инга думала об этом, кровь приливала к лицу: девочка стыдилась робкого, необъяснимого чувства, которое проклюнулось в ней, как первая весенняя травка.

Надо поспеть домой раньше отца! Чтобы не смотреть ему в глаза. Чтобы не отвечать на его вопросы: «Где была? Что делала?»

Отца дома не оказалось, и Инга облегчённо вздохнула. Она скинула промокшие ботинки и надела мамины тапочки — нога у неё подросла, стала почти как мамина. Потом она открыла шкаф и увидела белый халат, который висел среди других маминых вещей. Инга вынула халат и осторожно надела его на себя. Халат доставал почти до пола, а из рукавов торчали только кончики пальцев. Инга посмотрелась в зеркало. И покраснела. Потом быстро сняла халат и пошла в ванную. Она развела в тазу мыльный порошок и опустила халат. Она стирала его очень бережно: не тёрла, а осторожно гладила ладошкой, словно боялась причинить ему боль.

За этим занятием застал её отец.

— Устроила стирку?

— Да. Я стираю мамин халат.

— Зачем? — Отец нахмурился.

— Просто так.

— Ну ладно, — сказал отец и пошёл к себе.

7

Все дни года делились на студии на съёмочные и несъёмочные. В дни съёмок студия преображалась, приходила в движение, напоминала аэродром в лётную погоду. «Внимание…»

К каждому съёмочному дню тщательно готовились, и каждый раз на съёмочной площадке возникали непредвиденные неприятности: у осветителей сгорал софит, ассистент оператора забывал нужный фильтр, в декорациях не закрывалась дверь, помреж заболевал гриппом… Но, несмотря ни на что, кино снималось! Загорался другой софит, появлялся фильтр, дверь становилась послушной, с лихорадкой на губах появлялся помощник режиссёра. Самолёт поднимался в небо!

Прошло два месяца с того дня, как на улице к Инге подскочила Кика и почти силой ввела её в таинственный мир кино. Теперь Инга уже не удивлялась, когда заставала в буфете белых генералов, мирно попивавших чаёк с красноармейцами, и мушкетёров, уписывающих сосиски. И вместе с тем Ингу совсем не занимала мысль, что через год можно будет купить билет за двадцать копеек и посмотреть на себя в кино. Нечто совсем иное влекло девочку к дверям киностудии.

Гедра. Это имя напоминало ей поющую рожь. Когда кажется, что, кроме тебя, никто в мире не слышит этих, едва уловимых звуков. Инга пыталась разобраться, прислушивалась к себе. Но слышала только, как поёт рожь, как звучит имя Гедры. Инге хотелось ещё хоть разочек прижаться лбом к её тёплому плечу. И тогда исчезнет тот день со стайкой девочек, бегущих между белых стволов…

Инга накрахмалила и выгладила белый халат. И он обрёл новизну и свежесть выпавшего за ночь снега.

Как-то вечером отец сказал:

— Скоро наступят зимние каникулы, и ты поедешь в деревню к бабушке.

Инга испуганно посмотрела на отца.

— Я не поеду…

— Это ещё почему? Будешь кататься на лыжах. А после бани будешь бросаться в пушистый снег.

— Нет, нет! Я буду занята!

— Чем же ты будешь занята?

Инга мучительно думала, что бы сказать отцу, чтобы он не настаивал на поездке к бабушке. Потом она придумала:

— У нас в школе спектакль! Понимаешь? Мы ставим пьесу.

— С белым халатом?

— С белым халатом, — ответила Инга. — Я его выстирала и накрахмалила.

Белый халат выручил её. Отец покачал головой и больше ничего не сказал. Весь вечер Инга исподволь поглядывала на отца. Но он больше не заговаривал о поездке к бабушке. Так всё хорошо получилось. Он забыл или ему самому не очень-то хотелось расставаться с Ингой.

Лёжа в постели, Инга долго не могла уснуть. Она думала о Гедре. Она видела её большие глаза, светлые волосы и родинку на левой щеке возле уха. Ах нет, родинка была не у Гедры, а у мамите… Как это она спутала!

На другой день перед съёмкой Инга протянула Гедре пакет.

— Что это? — спросила артистка.

— Это тебе… Возьми.

Артистка удивлённо посмотрела на девочку и неторопливо развернула пакет. В нём лежал аккуратно выглаженный белоснежный халат.

— Халат? — удивилась Гедра.

— Мамин, — сказала Инга. — Я, когда вырасту, буду его носить. А пока ты… Он не с чужого плеча.

Гедра взяла халат в руки и осторожно, словно боясь повредить, надела. Он пришёлся ей впору. В самый раз. Гедра скрестила руки и обняла себя за плечи, чтобы своим телом согреть принесённый с улицы халат.

— Тебе не жалко?

Инга ничего не ответила. Она сказала:

— Я пойду гримироваться. А то Арунас будет сердиться.

Она выбежала. А Гедра всё стояла посреди комнаты, обнимая себя за плечи. В таком положении её застал Арунас.

— Пора, пора, — сказал он. — Через десять минут…

— Войди в комнату и закрой дверь, — сказала Гедра. — Ты видишь, что на мне?

— Халат. — Режиссёр стал наматывать бородку на палец.

— Это халат Ингиной матери… Ты знаешь, что у неё нет матери?

— Нет?..

— Она сирота, — сказала Гедра. — У неё нет матери.

— Она сама сказала об этом?

Артистка покачала головой.

— Я смутно догадывалась, а когда Инга принесла мне халат матери…

— Я заметил, как она тянется к тебе. Но что будет потом? Ты думала об этом?

— Я не думала, — сказала Гедра. — Я боюсь думать.

— В плохих фильмах, — сказал Арунас, — папа женится на женщине, которую полюбила его дочь. Хеппи энд!

— Хеппи энд! Счастливый конец, — тихо повторила Гедра. — Но жизнь не похожа на плохие фильмы. Она интересней, хотя тяжелее.

— Инга любит тебя.

— Может быть, и я её люблю… как дочь…

— Вы не равны, Гедра, — сказал Арунас, пощипывая свою бородку. — У тебя может родиться дочь, а у неё мать уже никогда не появится.

— Но ведь я появилась, — прошептала Гедра. — Роль вышла из берегов.

— Вышла из берегов, — согласился Арунас.

Роль вышла из берегов, но наводнение наступило в тот момент, когда Инга совершенно случайно узнала, что по сценарию — а в кино всё делается по сценарию — Гедра должна будет умереть.

Девочка читала сценарий и раньше. Но тогда ей была безразлична судьба «матери». Теперь «матерью» была Гедра… Она должна будет броситься в ледяную воду, чтобы спасти мальчишку, провалившегося под лёд. Она тяжело заболеет. Напрасно врачи будут биться за её жизнь. Смерть окажется сильнее…

Инга сидела одна в комнате Арунаса. На столе лежал режиссёрский сценарий. Сперва Инга просто листала его, чтобы познакомиться со своей ролью в новом эпизоде. Потом заинтересовалась и стала читать. Странная книжка — режиссёрский сценарий! Например, написано на странице: «Девочка подошла к окну и полила цветы», а рядом на полях обозначено: «5 метров». Вся книжка разбита на метры! Это забавляло Ингу до тех пор, пока она не прочитала: «Врач склоняется над матерью. Слушает её. Потом подносит к её рту зеркало. Говорит: «Всё! Смерть победила!» А рядом написано: «20 метров». За двадцать метров побеждает смерть…

Инга захлопнула книжку и подошла к окну. Она увидела, как медленно падают пёрышки снега. Множество белых перьев. За двадцать метров побеждает смерть… Из окна было видно, как красная черепица постепенно блёкла, угасала и, наконец, совсем пропадала в снегу, как огонь пропадает в пепле. Снег налип к проводам, превратил их в толстые белые канаты. У прохожих на шапках появились белые круги. Нет, это был не первый робкий, неустойчивый снег. Шёл основательный, не собирающийся таять зимний снег. За двадцать метров побеждает смерть… Как она могла победить за двадцать метров? И что такое двадцать метров? Может быть, двадцать больших взрослых шагов?

Инга отошла от окна и направилась к двери. Она пошла по коридору, считая шаги. Насчитала двадцать. Оглянулась. Пошла дальше. Она не замечала встречных. Мимо шёл целый полк солдат — не настоящих, а переодетых, загримированных. Инга прошла сквозь строй. И осталась одна. Перед ней был какой-то тёмный закуток. Она свернула в него. Остановилась. Ей стало нестерпимо горько. Она закрыла глаза и увидела девочек, бегущих в жёлтых платьях. Обгоняя друг друга, они мелькали между белыми стволами берёз. Девочки убегали от чего-то неудобного и трудного, от чего сама Инга не могла убежать, словно её ноги приросли к земле. Потом выплыли старушки, которые подбрасывали и опускали половичок, и каждый раз раздавался выстрел и поднималось облачко порохового дыма. Потом появился усатый грязный человек. Он потёр ладонью рыжую щетину на щеке и уставился на Ингу холодным стеклянным глазом. Инге стало страшно, она открыла глаза, но тот день не исчез, как исчезает тьма, когда в комнате зажигают свет. Он был вокруг неё, плотный до боли, ощутимый. Он стал невидим, но он звучал, шептал в самое ухо разными голосами:

«Мамы больше нет!» — слышался голос папы.

«Почему мамы больше нет?» — отзывался голос Инги, голос, не зависимый от неё самой.

«Мама умерла».

«Как — умерла?»

И тут что-то горько сжалось, подступило к горлу, обожгло глаза, и, чтобы заглушить голоса того тяжёлого дня, Инга крикнула:

— Мамите! Ма…

И тогда рядом с ней появилась Гедра. Откуда она взялась в этом пустом, бесконечном студийном коридоре? Как разыскала Ингу в закутке, где стоят мётлы и вёдра и где целуются нетерпеливые влюбленные?

— Инга, что с тобой?

Девочка ничего не ответила, молча боднула артистку в плечо, прижалась к нему и жалобно пролепетала:

— Не хочу, чтобы ты умирала… Лучше я умру. Пусть они придумают так, чтобы я умерла. А ты будешь прощаться со мной.

— Зачем же тебе умирать, доченька?

— Чтобы ты не умирала!

— Но ведь это не на самом деле, Инга.

— Всё равно.

Гедра обняла Ингу и ещё крепче прижала её лоб к своему плечу. И сквозь одежду чувствовала, как девочка горячо дышит.

— Пусть Арунас спасёт тебя. Арунас может тебя спасти?

Гедра молчала, не зная, что ответить девочке, в сознании которой стёрлась граница между искусством и жизнью. Для неё всё было жизнью — даже нарисованное, загримированное, придуманное, освещённое не солнцем, а софитами и юпитерами. В этом было её существо. Сказка уживалась с настоящим горем.

— Я поговорю с Арунасом. Я тебе обещаю, Инга.

И вдруг артистка почувствовала, как сквозь ткань пробились слёзы. Она почувствовала их плечом. Девочка не всхлипывала и не дышала учащённо, как дышат, когда плачут. В тёмном закутке ничего не было видно. Но Гедра как бы слышала плечом, видела…

— Инга, что это?..

Инга нажала кнопку звонка и прислушалась. Она услышала тяжёлые, неторопливые шаги человека, опирающегося на палку. Потом щёлкнул замок. Дверь медленно отворилась. Перед Ингой стояла высокая старая женщина в сером халате. Пожелтевшая кожа обтягивала острые скулы, у рта залегли глубокие складки, серые глаза строго смотрели на Ингу, как бы спрашивая: чего тебе надо, зачем ты меня беспокоишь?

— Здравствуйте, — тихо сказала Инга.

— Здравствуй! — отозвалась старая женщина. — Ты к Гедре?

— Да… то есть нет… я к вам.

От волнения слова путались и набегали одно на другое.

— Ко мне?.. Тебя кто-нибудь прислал?

— Нет… Я… Я — Инга.

— Ах ты Инга… Гедра говорила мне про тебя. Заходи.

Гедрина мать шла по коридору, опираясь на палку, а Инга

бесшумно двигалась за ней. Они пришли в комнату.

— Я лягу. Ты простишь меня?

Гедрина мать внимательно посмотрела на Ингу, и девочка почувствовала, что глаза старой женщины слегка потеплели. Она легла, с трудом пристроив больную ногу.

— Вам больно? — поинтересовалась Инга.

— Я привыкла, — ответила Гедрина мама.

— К боли?!

— Человек ко всему привыкает.

— И к войне вы тоже привыкли?

— Почему ты вспомнила о войне?

— Вы были санитаркой, и вас ранило…

— Это было давно.

— Вы забыли?.. Моя бабушка всегда забывала, что было раньше.

— Я бы рада забыть, да нога напоминает…

— Что вам напоминает нога?

— Долго рассказывать… Да ты садись, девочка. Садись. Возьми конфету. Там на столе, в вазочке.

Инга опустилась на стул.

— Вас нулей ранили или снарядом?

— Осколочное ранение в голень.

Инга не знала, что такое осколок. И как это можно ранить осколком. Осколком можно порезать палец…

— Я тащила на себе раненого, — сказала бывшая санитарка, — а рядом разорвался снаряд. Я уже не смогла тащить и сама не могла двигаться… Да тебе это, наверное, неинтересно.

— Интересно!

— В рассказе это, может быть, интересно, — сказала Гедрина мать, — а в жизни это было ох как неинтересно… Я лишилась сознания от боли и от потери крови.

— И с тех пор всё больно? — одними губами спросила Инга.

— По-разному, — ответила старая женщина, с трудом поворачиваясь на бок, — с годами худо стало.

— А доктор?

— Что может сделать доктор! Доктор не волшебник! Ты почему не ешь конфеты?

Инга не хотела конфет. Она продолжала расспрашивать.

— A y вас винтовка была?

— Была. Да рук свободных не было.

— Почему?

— Рук не было свободных… для винтовки.

— Чем же они были заняты?

— Я раненых перевязывала.

— Вы на войне не стреляли? Почему же они в вас стреляли?

Бывшая санитарка ответила не сразу. Она внимательно посмотрела на гостью, потом поднялась на локте и сказала:

— Потому что они — фашисты… А у тебя мама тоже доктор? Лечит?

Инга покачала головой.

— Она не лечит… Она уже целый год не лечит… Но мы с папой не болеем. Мы держимся молодцом… Я пойду?

— А Гедру ты не дождёшься?

— Нет, — сказала Инга, — я же пришла к вам.

— Спасибо. Подойди, Инга, вот к той стенке. Посмотри на фронтовую санитарку. У тебя глаза молодые…

Инга подошла к стенке. Из маленькой рамки на неё смотрела санитарка. В пилотке. В гимнастёрке. На петличках — четыре треугольника. Через плечо санитарная сумка. А винтовки действительно не было.

Инга долго рассматривала фотографию. Потом оглянулась. Гедрина мать сидела на постели, опершись двумя руками на палку.

— Ну как, понравилась тебе санитарка?

Инга кивнула головой и снова повернулась к фотографии. И ей вдруг показалось, что из рамки на неё смотрит мама. Её мама — в гимнастёрке, в пилотке, через плечо санитарная сумка. Это в неё стреляли пулями, снарядами и осколками. И она не вернулась домой…

На другой день Инга не пришла на съёмку. И тут произошёл настоящий скандал. Режиссёр кричал на второго режиссёра:

— Где Инга?

Второй режиссёр спрашивал у ассистента:

— Почему нет Инги?

Ассистент побежал к директору картины:

— Найти Ингу!

Осветительная аппаратура была приведена в боевую готовность. Рабочие стояли на местах. Оператор со своими помощниками выкатил тяжёлую кинокамеру «Дружба», как орудие на прямую наводку. Артисты нервно курили в стороне, ожидая начала съёмки.

А маленькой героини фильма не было.

Поехали к ней домой. Дома Инги не оказалось.

Поехали в школу. Не приходила она на уроки.

Позвонили в милицию, дежурному по городу. Никаких происшествий с девочкой отмечено не было.

— Гедра! — позвал Арунас. Он безжалостно щипал свою и без того жидкую бородку. — Что ты думаешь по этому поводу?

— Инга не хочет… чтобы мать умирала.

— Что значит «не хочет»! Это работа. Понимаешь? Такая же работа, как на заводе или на ферме. Надо работать — точка!

— Я понимаю, но она ещё… ребёнок.

— Ей надо объяснить!

— Подожди, Арунас, — сказала Гедра и взяла его за руку. — Остынь! И перестань издеваться над своей бородой. Задумайся!

— О чём я должен задуматься?

Он нетерпеливо посмотрел на артистку.

— Ты знаешь, чем сценарий счастливо отличается от жизни? — продолжала Гедра. — В жизни ничего не изменишь. Если человек погиб, его уже не вернёшь. А в сценарии можно спасти… даже обречённого.

— Что ты этим хочешь сказать? — Арунас насторожился.

— Один раз Инга уже потеряла мать. Ей нельзя пережить это во второй раз.

— Но ведь это же… не на самом деле. Ей только нужно сыграть…

— Инга не играет. Она живёт. У неё всё настоящее.

— Она взрослая девочка. Всё понимает.

— Есть вещи, которые выше понимания. Она же не актриса, а дитя…

— Ты хочешь изменить сценарий? А автор?

— Думаешь, автор не поймёт?

— Уйдут переживания…

— Разве, кроме смерти, нет серьёзных потрясений?

Арунас встал. Хлопнул в ладоши. И громко сказал:

— Внимание! Съёмка отменяется. Артисты могут быть свободны.

Прозвучала команда «отбой». И сразу огромный павильон стал похож на вокзал после отхода поезда.

8

В глубине парка стоял домик с одним окошком. К домику вела проложенная в снегу тропинка, похожая на молочную речку. Инга пошла по молочной речке и заглянула в окошко. Она увидела двух немолодых женщин, которые сидели за столом и ели картошку. Не боясь обжечься — от картошки шёл пар, — женщины ловко счищали кожурку, снимали с картошки мундир, и, прежде чем отправить картофелину в рот, макали в блюдце со сметаной. В уголках рта у обеих появились белые усики. А от жара лица лоснились и ко лбу прилипли пряди сизых волос. Женщины так аппетитно ели картошку, что Инге мучительно захотелось отведать картофелинку. Разваристую, с пыла с жара, подбелённую сметаной. Она уже решила войти в домик, как вдруг за её спиной послышались неторопливые шаги. Девочка оглянулась и увидела мужчину со стеклянным глазом. Он прошёл мимо девочки в огромном сторожевом тулупе и, толкнув дверь, скрылся в сторожке.

Инге сразу расхотелось картошки. Она повернулась и побежала в глубь заснеженного парка. Стволы деревьев замелькали чёрным забором. Сердце застучало громко-громко. Инга остановилась. Прислушалась. И ей показалось, что она слышит, как поёт рожь. Этот звук доносился то ли издалека, то ли из-под снега, то ли рождался в ней самой. И девочка вдруг почувствовала, что вместе с белым маминым халатом она отдала Гедра нечто большее, принадлежавшее только маме…

Страшные двадцать метров из режиссёрского сценария грозили погасить Ингин свет. Мрачный человек из того дня посмотрел на Ингу стеклянным глазом. Неужели тот день повторится снова?!

Всё возмутилось в Инге. Сомнения исчезли. Наступила полная ясность. Не отдать Гедру! Спасти её!

Она шла по пустынному парку мимо впавших в зимнюю спячку весёлых аттракционов. На только что постеленном снегу отпечатывались её маленькие следы. Рядом тянулась цепочка крестиков: прошла ворона.

Пустые качели слегка раскачивались ветром, похожие на лодочку без парусов. «Чёртово колесо» казалось отлетевшим от огромной колесницы. Сама колесница умчалась неведомо куда на одном колесе.

Инга дошла до карусели. Казалось, она попала в зачарованное царство, которое кто-то недобрый заставил замереть без движения. Вот только что они весело мчались по кругу и вдруг замерли: лошади, припав на задние ноги, львы в прыжке. Правда, здесь были люди. Рабочие с опозданием разбирали карусель на зиму. Они отвинчивали лошадок и львов и клали их набок прямо на снег. Инга долго наблюдала за их странной работой. Рабочие мучались со слоном. Слон упирался. Не хотел уходить с карусельного круга. Его тянули за ноги и за хобот. Упрямый попался слон! Его так и оставили, а остальных зверей погрузили на машину.

— Куда вы их везёте? — спросила Инга.

— На склад.

Инга удивилась. Ей и в голову не могло прийти, что карусельных зверей на зиму увозят на склад. Это очень странно — везти на склад львов и лошадок. Даже ненастоящих.

А упрямый слон не поехал на склад. Так и остался зимовать на карусели. Инга подошла к слону и погладила его рукой. Он был гладкий и холодный. Не поехал на склад, теперь будет мёрзнуть. Одинокий, упрямый слон.

Инге стало жалко его. Когда машина со зверями уехала, она забралась на слона. И закрыла глаза. Ей показалось, что карусель медленно тронулась с места и поплыла. Инга покатила на своём одиноком слоне.

Заиграла музыка. Засветило солнце. На деревьях появились листья. Парк заполнился народом. И весёлая, нарядная, цветастая карусель с осликами и зебрами, лошадками и верблюдами, слонами и львами закружилась…

Но это только показалось Инге.

На какое-то время Инга забылась, успокоилась. Счастливый дар детей: забывать на время о своём горе.

— Инга, где мамин белый халат?

Отец стоял перед раскрытым шкафом. Каждый раз он отыскивал глазами знакомый халат. Он привык к его родной белизне. На этот раз отец не увидел халата. Думал, что завесили другими вещами. Поискал. В шкафу халата не было.

— Я его… унесла, — сказала Инга.

— Куда ты его унесла?

— В школу… — Инга почувствовала, что краснеет. — В драмкружок. А разве нельзя?

— Он твой, Инга, — сдержанно ответил отец. — Ты можешь им распоряжаться.

— Я и… распоряжаюсь, — ответила Инга и быстро вышла из комнаты.

Отец остался перед раскрытым шкафом.

А через час раздался звонок. Пришёл Арунас. Отец был немало удивлён, увидев незнакомого мужчину с редкой бородкой. Ещё больше удивился, когда незнакомец спросил Ингу.

— Я её отец, — сказал папа, придирчиво разглядывая гостя. — Вы, вероятно, из школы? Проходите, пожалуйста.

— Благодарю. — Арунас стряхнул с шапки снег. — Инга дома?

— Что-нибудь случилось?..

— Нет, — сказал режиссёр, — всё в порядке. Где она?

Тут Арунас заметил, как в глубине коридора мелькнула и исчезла фигурка девочки.

— Инга! — позвал отец. — Инга!

Никто не отозвался.

— Странно. Только что была дома.

А Инга в это время сидела в тёмной ванной и чувствовала, как пылают её лицо и уши. Пришёл Арунас. Что теперь будет? Она так старательно скрывала от отца, что снимается в картине. Теперь он узнает всё. И перестанет ей доверять. Потому что она лгунья. Но главное, он узнает о Гедре!..

Отец провёл Арунаса в комнату. Предложил ему сесть. Сам же растерянно стоял перед нежданным гостем.

— Ума не приложу, куда она делась… Когда в доме нет матери, все идёт кувырком… Как Ингины успехи? Я, признаться, давно не заглядывал в её дневник.

— С дневником всё в порядке, — на всякий случай солгал Арунас. — У вас можно курить?

— Да, конечно. Вот пепельница. Спички… Я слышал, она играет в драмкружке?

Этот драмкружок очень помог Арунасу. Он оживился.

— Да… играет. У неё прекрасные данные.

— Видите, — виновато сказал отец, — а я и не знал…

Арунас покачал головой:

— Нам надо было давно познакомиться. Это из-за меня. Я увлёкся дарованием Инги и забыл… мне просто в голову не пришло. Она такая самостоятельная. Очень любопытная натура.

— Куда же она девалась? — снова забеспокоился отец. — Может быть, вы выпьете пива? Покрепче у меня ничего нет.

— Покрепче и не надо, — вздохнул Арунас, который терпеть не мог пива, а вина не пил вообще.

— Я сейчас принесу. — С этими словами отец ушёл на кухню.

И тут перед гостем возникла Инга:

— Не говорите ему про Гедру! Не говорите…

Арунас испытующе посмотрел на девочку и сухо сказал.

— Посмотрим!

— Я больше не буду сниматься!

Арунас всей пятернёй впился в бороду.

— Я не хочу, чтобы Гедра умирала… Вы пришли жаловаться отцу?

— В отличие от тебя, я — надёжный товарищ, — сказал Арунас.

— Я не хочу, чтобы она умирала! — крикнула Инга и осеклась: вспомнила, что дома отец.

— Она будет жить. — Режиссёр, наконец, оставил в покое бороду. — Только не думай, что это так просто. Придётся крепко побороться.

— За её жизнь? — Инга широко раскрыла глаза. Она уже не думала о том, что сейчас в комнату войдёт отец.

— За её жизнь! — сказал Арунас. И уже сам себе под нос пробурчал: — Все думают, что кино — это только удовольствие. Рвутся в Институт кинематографии. За трёшку идут в массовку… Никто не задумывается над тем, что такое кино по большому жизненному счёту!

Инга не понимала его слов. Но сейчас он больше говорил для себя, чем для девочки.

Вошёл отец с пивными бутылками.

— Нашлась? Где ты была?

— Я мыла голову.

— Почему же у тебя волосы… сухие?

— Высохли, — сказала Инга и пожала плечами.

— К тебе пришли… из школы.

— Мы уже поговорили, — сказал Арунас. — Завтра жду тебя, Инга.

— Я приду, — отозвалась девочка.

Арунас взял со стола бутылку, налил себе полный стакан и залпом осушил его. Впервые в жизни ему понравилось пиво.

9

Поезд приходил рано. В эту пору зимой утро не отличимо от ночи, а когда человек поглощён одними и теми же мыслями, то утро может показаться продолжением вечера. Перрон был пустынен. Встречающих было мало. Встречающих почему-то всегда меньше, чем провожающих, словно люди больше любят провожать…

Арунас быстро ходил по перрону. Ему было зябко в коротком пальто, которое он, как солдат шинель, носил во все времена года. Нос покраснел, редкая бородка покрылась инеем и не грела подбородок. Единственная польза, которую от неё можно было ожидать. Окоченевшими, непослушными пальцами Арунас достал сигарету. Закурил.

Он, конечно, мог бы дождаться поезда в здании вокзала, где наверняка было теплее, но режиссёра мучило нетерпение. Словно поезд придёт скорее, если ждать его на перроне.

Арунас нервничал. Столкнувшись с неожиданными переживаниями Инги, он зашёл в тупик. Он знавал режиссёров, которые «в интересах искусства» убивали на съёмках лошадей и травили борзыми ручного волка. Он был знаком с лозунгом: «Всё для искусства!» Этот лозунг напоминал ему страшные слова военных лет: война всё спишет! Было в этих двух премудростях что-то общее, отталкивающее, противное человеческому сердцу. Никакой хороший фильм не спишет страдания девочки.

Арунас в глубине души не верил в фильмы о доброте, которые делались злом. Доброта в кино должна начинаться где-то в тёплом роднике авторского вдохновения и до конца сохранять нежное тепло новорождённого.

На студии говорили: снимай по сценарию! Мало ли у кого какие переживания! Кино — искусство мужественное. Но он любил Ингу и не мог даже ради искусства заставить девочку пережить то, что она однажды уже пережила — смерть матери.

О чём он думал раньше? Не предвидел, что на съёмочной площадке в сердце осиротевшей девочки с новой силой оживёт дочерняя любовь?

Поезд возник неожиданно. Он выплыл из тьмы зимнего утра. Холодный, в клочьях метели, с окнами, покрытыми серебряной чешуёй.

Поёживаясь от холода, автор вышел из вагона. Он близоруко осмотрелся. И приложил руку к уху, которое как-то стремительно начало замерзать.

— Здравствуйте!

Арунас возник перед ним, как молодой, не успевший поседеть Дед-Мороз.

— Хорошо доехали?

— Хорошо. Полночи не спал… Сосед разговаривал во сне. Но к утру я привык.

— Что же рассказывал вам сосед… ночью… во сне? — улыбаясь, спросил Арунас.

— Он, как штабс-капитан Рыбников, шептал что-то на незнакомом языке. Может быть, он звал мать…

— Мальчишка?

— Вы думаете, мать зовут только мальчишки? Он старый человек. Но, по-моему, он звал маму. Очень уж жалобно разговаривал он во сне… Как ваши дела?

— Даже взрослые зовут во сне маму… — вздохнул Арунас. — У нас непредвиденное обстоятельство. Может быть, придётся менять сюжет картины.

Автор перестал тереть ухо: ему сразу стало жарко.

— Как… менять? Худсовет? Заставляет менять?

— Нет. Не разрешает менять… Но я знаю, вы любите детей, поэтому призвал вас на помощь.

Автор молча смотрел на режиссёра. Они стояли посреди пустой платформы. Мимо прошли последние пассажиры. Носильщики прокатили свои тележки. Промчался какой-то запоздавший мужчина с живыми цветами. Потом стало пусто. Как в поле. И только два человека стояли под фонарём. Словно у них не было другого, более подходящего места для объяснений.

— В чём дело? — растерянно спросил автор и поставил свой командировочный чемодан на снег.

— Второй раз Инга не переживёт смерти матери.

— Как второй… раз?

Ничего не понимающий, застигнутый врасплох невнятным и сбивчивым сообщением режиссёра, автор растерянно смотрел на него. Но при этом он не суетился и не задавал лишних вопросов. Он был автором, а не еловым пнём. Незаметно пришли в движение глубинные течения. Автор почувствовал расстройство, и вдруг где-то в глубине выкристаллизовалась тревожная догадка: надо спасать маленькую героиню фильма. Он ещё не понимал кого, от кого, как. Но главные силы его души уже были приведены в боевую готовность.

Так они стояли на пустом белом перроне — один с бородой, другой с поседевшей прядью волос, выбившейся из-под шляпы. Два мудреца, похожие на сказочных королей художника Чюрлёниса, замышлявшие великие перемены в своих королевствах. И пока они стояли, фонари потускнели, а небо стало светлеть. Ночь разрушилась.

— Я понял… — тихо сказал автор. — Я, кажется, понял. Она будет жить. Врачи сделают ещё одно усилие. И жилка на виске тихо забьётся. И белые губы потеплеют. И грудь поднимется, чтобы сделать первый вздох после безмолвия, после мёртвого штиля. И ресницы дрогнут, как острые стрелки приборов, определяющих присутствие жизни. И она произнесёт первые два слова: «Где Инга?» Она их произнесёт так тихо, что их еле услышит дежурная сестра — санитарный пост. Но эти два слова загремят на всю больницу. И их услышит девочка, которая наверняка будет стоять под окнами больницы, не спуская глаз с третьего окна справа на втором этаже. Драма смерти уйдёт из фильма под сильным напором жизни. Маленькая девочка своей дочерней любовью отобьёт у смерти мать.

Какой сюжет сильнее? Старый или новый? Эти перемены делаются не только ради Инги, — добро, сделанное для одного человека, находит отголосок в сердцах многих. Добро не бывает замкнутым, оно распространяется как тепло, как свет. Оно принадлежит всем!

10

Инга поверила Арунасу, что Гедра будет жива, и успокоилась. Она была заполнена своей удивительной привязанностью к женщине, которая всё больше и больше напоминала ей мать. Спешила к ней навстречу и неохотно расставалась, утешая себя мыслью о завтрашней встрече.

Она не замечала, что на студии идёт бой за «поправку к сценарию» — так взрослые люди называли выздоровление Гедры. Арунас ходил всклокоченный, как боевой петушок, и клочья бороды воинственно торчали в разные стороны. У автора поднялось давление, и он тайком глотал лекарства, похожие на конфетки. Оператор ругался по каждому поводу и совсем замучил своего главного козла отпущения — ассистента. Бои вспыхивали в разных местах: в коридорах, павильонах, буфете, кабинетах.

Решающий бой происходил в кабинете директора.

— Сценарий утверждён. Берёте на себя ответственность — снимайте по-своему, — сказал директор.

И тут с места встал невысокий черноволосый человек в очках — редактор Хановичус.

— Я возражаю, — сказал он. — Она должна погибнуть, в этом драматический пафос фильма. Зритель не простит нам…

— Мы попросим у зрителя прощения, — сухо сказал Арунас, выпуская из рук бороду, отчего она взметнулась вверх.

— У каждого будете просить прощения? Или через одного? — съязвил Хановичус, снимая очки. Без очков он стал похожим на енота.

— У каждого, — не сдавался режиссёр. — Каждый, кто увидит картину, поймёт нас.

— А я никак не пойму беспринципности автора! — не отступал Хановичус. — Как легко вы отказываетесь от своего выстраданного сюжета!

— Трудно отказываюсь, — мрачно сказал автор, — но вижу в этом большой смысл. Речь идёт о добре…

— Добро! — Енот поднял мордочку и блеснул белыми зубами. — Фильм — дело государственное! Он стоит триста тысяч!

— У нас добро — тоже дело государственное, товарищ Хановичус! — вмешался в спор Арунас и с таким ожесточением вцепился в свою бороду, словно это была шевелюра его противника.

И тут заговорил директор:

— Подумайте ещё раз, товарищи! Взвесьте объективно все «за» и «против».

Хановичус надел очки и перестал быть похожим на енота.

— Редактора вы не слушаетесь, а каприз девчонки…

Арунас не дал ему договорить:

— Каприз девчонки! Да знаете ли вы, что дети в кино не играют, а живут. Это не каприз, а судьба.

— Громкие слова, — пробурчал редактор.

Арунас побледнел.

— Вы когда-нибудь видели страдания людей? — спросил он, обращаясь к Хановичусу. — Например, во время войны?

— Во время войны я был мальчиком, — невозмутимо ответил редактор.

— Я тоже был мальчиком. Но я видел фашистов. Я видел, как они жгли наши дома, как в нашем городке заставляли людей чистить тротуары… зубными щётками… Потом я видел, их везли на расстрел. Я помню их лица. Они ехали на фурах…

— Какое отношение это имеет к делу? — не поднимая глаз, спросил Хановичус.

— Я знаю разницу между капризом девчонки и страданиями человека, — сказал Арунас и подошёл к роялю. — Разрешите, я сыграю, — спросил он директора. — То, что я сыграю, относится к делу.

Директор развёл руками. Арунас открыл крышку рояля. Потёр ладони о брюки, чтобы согреть, и заиграл. И все заметили, что играет он одной левой рукой. Только левой. Всю пьесу левой рукой. В зале притихли, не понимая, что означало это необычное выступление режиссёра.

Автор сидел, закрыв лицо руками.

Неожиданно дверь отворилась, и в кабинет вошла Инга. Никто её не звал, никто не ждал. Она шла мимо и услышала знакомую музыку. Её играл Арунас во время первого знакомства. Эта музыка была грустной и тревожной. Она звучала не как жалоба, а как призыв друзей: быть рядом, не отступать, держаться. Её исполняли только левой рукой, словно правая была занята: сжимала рукоятку оружия.

Инга услышала музыку-призыв. Вошла. Арунас не сразу заметил девочку. А когда заметил, перестал играть.

— Что ты, Инга? — спросил он.

— Почему ты опять играешь одной рукой? У тебя другая устала?

— Устала, — сказал Арунас.

— У Гедриной мамы обе руки были заняты на войне. Она перевязывала раненых. А для винтовки не хватало рук.

Они разговаривали так, словно в кабинете никого не было. Все молчали. Все боялись нарушить беседу Инги и Арунаса.

— У санитаров нет брони. Только белый халат. А пуля не разбирает, кто солдат, кто санитар.

— Пуля не разбирает. Люди должны разбирать, — сказал Арунас и вдруг встал, закрыл крышку рояля и, обращаясь ко всем присутствующим, сказал:

— Во время первой мировой войны знаменитому австрийскому пианисту Витгенштейну оторвало правую руку. Он был солдатом. И тогда другой солдат, композитор Равель, специально написал концерт для левой руки. Может быть, это тоже называется беспринципностью? Между прочим, Равель вскоре умер от военных ран… Разные бывают капризы. Пойдём, Инга.

Арунас положил руку на плечо маленькой артистке, и они направились к двери.

— Снимайте по-своему, — устало сказал директор и пошёл следом за ними.

11

«Я здесь, мамите, ты слышишь меня? Я говорю с тобой молча, но ты должна слышать меня… Я знаю, что ты лежишь и не можешь подняться, чтобы подойти к окну… Но ты должна чувствовать, что я с тобой рядом. Я же чувствовала, когда мне было больно. Всё время чувствовала, что ты рядом. Ты только не беспокойся за меня. Я одета тепло. У меня на ногах носки, которые бабушка прислала из деревни. И свитер, который ты сама связала для меня. Правда, он немного мал, я выросла… Но он греет. Он тёплый, как твоё плечо… У меня немного пощипывает нос. Вот бы уткнуться носом в твоё плечо… Но ничего, я подожду, когда ты поправишься. И мой нос подождёт, потерпит. Главное, чтобы ты поправилась. Чтобы ты была!..»

Инга не замечала софитов, не замечала любопытных, которые всегда собираются в местах киносъёмок. Их никакой мороз не разгонит. И милиции с ними одно мучение.

— Граждане, пройдите! Вы мешаете съёмкам!

— А какой фильм снимается?

— Выйдет на экран — узнаете.

— А Банионис снимается?.. Кто режиссёр? Вон тот, бородатый?

Перекрывая все голоса, в мегафон звучал усиленный в пять раз голос помрежа:

— Гражданка в белой шубе, выйдите из кадра!

Перепуганная гражданка отскочила в сторону: может быть,

этот «кадр» под током?

Нет! Инга не видела и не слышала всего, что происходило на улице перед зданием больницы. Ей казалось, что Гедра на самом деле лежит в тихой, пахнущей лекарствами палате и оттого, что она, Инга, ходит под окнами, ей легче… Какое это прекрасное чувство — знать, что близкий тебе человек рядом. Пусть даже в больнице, но он есть. Есть! Есть!

Девочке не мешала обычная суета, из которой складывается строгий порядок съёмок. Она механически делала то, что ей говорил Арунас. Начинала свой проход сначала. Снова поднимала глаза. Снова пальцем от угла отсчитывала окна, чтобы найти нужное. Снимали они дубли второй, третий. Начинали сначала. Но внутри у Инги ничего не прерывалось. Её прекрасная жизнь вдвоём с мамой продолжалась. И девочка своим удивительным чувством проникала сквозь каменные стены, сквозь время, подчиняя себе реальную жизнь.

Поглощённая своими переживаниями, Инга не заметила в толпе любопытных отца. Его мешковатое пальто и съехавший набок треух затерялись среди других пальто и шапок. Зажатый костистым стариком и девушкой, поминутно встававшей на носочки, чтобы лучше видеть, отец наблюдал за Ингой. Что происходит сейчас с дочерью? Как она очутилась здесь? Почему волнующее напряжение застыло в её глазах? А ведь когда-то он замечал у неё именно такое выражение лица! Ах да, это было ещё тогда… Инга ждала у окна, а мама не возвращалась: она часто задерживалась по службе. Девочка всматривалась в даль, стараясь как можно раньше заметить маму. Вот тогда у неё были вот так же расширены глаза, а лицо затаило в себе предчувствие встречи… Почему всё это вернулось к дочери, а к нему не возвращается?

Старик толкал его локтем. Девушка-коротышка прыгала перед глазами. А он стоял, теряясь в догадках, большой и беспомощный.

Потом он ушёл, чтобы не попасться на глаза дочери.

Ещё в толпе была старая женщина со строгими серыми глазами. Она стояла, опираясь на палку, и внимательно наблюдала за Ингой. У неё, наверное, болела нога — осколочное ранение в голень, — и она старалась посильнее опереться на палку, и пряди седых волос выбивались из-под платка и касались острых скул. О чём думала фронтовая санитарка, неотрывно глядя на девочку? Может быть, хотела помочь ей, как помогала людям на поле боя? А может быть, Инга напоминала ей маленькую Гедру?..

Несколько раз, в перерывах между дублями, Инга подходила к Арунасу и спрашивала:

— Когда она появится в окне?

— Скоро, скоро, Инга. Она появится!

Множество людей смотрело в больничные окна. Гедры не было. Она и не могла быть, так как съёмка эпизода с её появлением в окне (натура, 15 метров) не была запланирована на сегодня. Этот кадр должен был сниматься отдельно, в другой раз. Но неотступный вопрос Инги — «Где она?» — насторожил режиссёра, и он понял, что не может отмахнуться от него. Надо, чтобы в окне появилась Гедра.

Арунас поманил пальцем Кику и шепнул ей:

— Возьми машину и привези Гедру.

— Она же сегодня не занята, — возразила девушка с кукольными волосами.

— Надо, чтобы она приехала. Для Инги…

— Тоже мне фрау-мадам, — пробурчала Кика.

Но Арунас сжал её руку выше локтя и твёрдо сказал:

— Чтобы через полчаса Гедра была здесь. Разыщи её хоть на краю света!

Кика нехотя зашагала к машине.

Она нашла Гедру в парикмахерской. Артистка сидела под феном с распущенными мокрыми волосами. Она была похожа на маленького космонавта в огромном шлеме.

— Здрасте! Я за вами! Пожалуйте в машину!

— Сегодня же я свободна, — возразила Гедра.

— Вы так думаете? Фрау-мадам желает вас видеть. И всё.

— Вот что, девушка, объясни толком, в чём дело, — сухо сказала Гедра.

— В чём дело? Снимается сцена под окном больницы. Инга смотрит на окно и ждёт, что вы появитесь. Арунас велел передать вам…

Больше Гедра ни о чём не спрашивала. Она вынырнула из-под фена и сразу из космонавта превратилась в хрупкую женщину.

— Ещё не готово, — забеспокоился парикмахер, представительный мужчина в золотых очках, похожий на профессора.

— Я вернусь, — сказала Гедра, — меня срочно вызывают на съёмку.

— На съёмку? — воскликнул парикмахер. — Ах, на съёмку! Меня никто не вызывает на съёмку… Он вздохнул и выключил фен.

— Когда же она появится? — снова спрашивала Инга.

— Она появится! Ведь она остаётся жить! Честное слово, Инга! Она остаётся жить из-за тебя!

— Из-за меня?

Девочка снова подняла глаза к окну, которое теперь находила сразу, не отсчитывая от края. «Я здесь, мамите, ты слышишь меня? Я говорю с тобой молча, но ты должна слышать меня. Ты должна, потому что ты будешь жить… Так сказал Арунас, а я верю ему. Ты будешь…»

И вдруг она увидела в окне знакомое лицо. Она не сразу узнала Гедру, потому что на голове у неё была белая косынка.

Она жива! «Жилка на виске тихо забилась. Белые губы потеплели. Грудь поднялась, чтобы сделать первый вздох. Ресницы вздрогнули, как острые стрелки приборов, определяющих присутствие жизни…» Мамите!..

— Гедра! — Инга закричала, хотя по роли она должна была молчать. — Гедра, ты будешь жить!

Девочка стояла на снегу, а изо всех больничных окон смотрели люди в серых халатах. Их привлекло сюда желание как-то скоротать тяжёлое больничное время. Но когда Инга крикнула: «Ты будешь жить!», все услышали её слова, и каждому показалось, что это к нему обращается маленькая артистка. Маленький добрый пророк!

Безмолвные молнии вольтовых дуг делали снег лиловым. Гудели пчелиные ульи софитов. Щёлкала хлопушка (номер кадра, номер дубля). Трубный голос помрежа гремел на всю улицу:

— Парень в лыжной шапке, выйди из кадра!

Звучали строгие, как у военных, команды:

— Мотор!.. Стоп!..

Оператор припадал к окуляру, как наводчик орудия, ловящий цель. А Инга, счастливая и взволнованная, не спускала глаз с окна, в котором стояла Гедра.

— Инга, пойдём, всё кончено! — Голос Арунаса вывел девочку из забытья.

— Всё кончено? — разочарованно переспросила девочка. — Что значит «всё кончено»?

— На сегодня хватит.

— Когда придёт Гедра?

— Сейчас она спустится.

— Может быть, она на самом деле заболела?

— Да нет же. Она здорова. Понимаешь?

— Понимаю… Здорова.

12

Тот день запомнился Инге вместе с большими оранжевыми апельсинами, которые пламенели на прилавках среди снега и льда. Они не поддавались морозу, и снежинки таяли, касаясь их мягкой, пористой кожи, как будто они были живыми, тёплыми.

В какой-то момент апельсины показались Инге яйцами, которые снесла в зимнем городе большая южная птица с оранжевыми перьями. Вот будет весело, если из апельсинов вылупятся птенцы! Оранжевой стаей они взлетят над белыми крышами, и людей охватит нежданная радость!

В этот день Инга возвращалась со съёмок вместе с Гедрой. Они шли по зимнему городу, и если им попадалась ледяная дорожка, то вместе разбегались и скользили на ногах. В морозном воздухе образовывались ледяные кристаллики, которые серебристой пыльцой оседали на плечи и слегка покалывали щёки.

— Хорошо, что ты осталась жива, — неожиданно сказала Инга, заглядывая в лицо Гедры. — Ты должна была остаться живой.

— Конечно, Инга. Я и осталась. Из-за тебя.

— Я спасла тебя? — спросила Инга, искренне поверив в свои слова.

Гедра утвердительно кивнула. И Инга почувствовала себя Королевой ужей, которая может не только ходить по земле, но и погружаться на дно озера. Ей захотелось сделать ещё какое-нибудь чудо, чтобы обрадовать Гедру. Но чудеса почему-то не приходили ей в голову. Она вспомнила о слоне, который остался зимовать на карусели, тогда как остальные звери уехали на склад. Но тут же спохватилась, что Гедра взрослая и ей неинтересно будет откапывать в снегу слона.

И тогда Инга придумала. Она сказала:

— Гедра, если тебе хочется курить, ты кури. Кури!

— Можно, я закурю прямо сейчас? — обрадовалась артистка.

— Кури, — повторила Инга.

Гедра тут же подбежала к киоску. Купила сигареты и спички. Она торопилась, словно боялась, что Инга раздумает и заберёт обратно своё разрешение. И пока она прикуривала, Инга внимательно следила за ней.

— Гедра, когда кончится кино, ты станешь другой? — неожиданно спросила девочка.

— Кто это тебе сказал! Глупости!

— Я хочу, чтобы это кино никогда не кончалось…

— Оно и не кончится, Инга! Потому что это уже не кино. Это — жизнь!

Неподалёку от парка им повстречалась старуха, которая несла за спиной большой пучок соломы. Солома золотилась и излучала нежный, согревающий свет. И девочка подумала, что мудрая старуха не поленилась и в ясный летний день набрала впрок солнечных лучей, чтобы в зимнее ненастье осветить ими город.

Сердце льва (У меня есть лев)

Часть первая

Гей! Гей Гей!

Кони мчатся по бездорожью, и из-под бешеных копыт поднимается кирпично-красная пыль. Кажется, земля горит, и это дым окрашен языками пламени. Узкими рыбками мелькают серебристые листья олив, а цветы дроков бьют в глаза жёлтым огнём. Жухлая, неживая трава шуршит как жестяная, синие тени лошадей скользят по ней. А земля летит из-под копыт лентой бешеного транспортёра.

Звучат крики загонщиков, лай собак, ржание, выстрелы и блеяние козы. И вдруг все звуки заглушаются ни с чем не сравнимым рёвом потревоженного льва, которого разбудили и выгнали из логова погонщики. От этого рёва вздрагивает всё живое, и даже людям с твёрдым сердцем становится не по себе. Лев ревёт, пригнув голову к земле, и невозможно определить, где он находится, потому что всю землю покрыл львиный рёв.

Так началась охота на львов. Настоящая война, в которой участвовали люди, кони, собаки. И безобидная коза, которая служила приманкой. Схватка, погоня, страх, жестокость. И не было в этом тёмном сгустке даже крохотного островка милосердия.

Гей! Гей! Гей!

Лай, крик, свист…

И вдруг в поле зрения появился лев. Он повернул голову — и сафари на мгновенье замерло, у всех перехватило дыхание при виде этой мощи и величия. Но вот лев сделал несколько отчаянных прыжков, и гремящий транспортёр снова заработал: по огромному ровному пространству, как гигантское перекати-поле, покатилось гремящее облако пыли. Это облако превратилось в дымовую завесу, которая скрыла от глаз подробности схватки со львом…

Потом наступила тишина. И из облака оседающей пыли вышли шесть человек. Сгибаясь под тяжестью, они несли на длинном шесте убитого льва. Лапы вверх, туловище вниз, голова запрокинута, грива метёт дорогу. Все шестеро смотрели вниз, словно сгорбились не столько под тяжестью, сколько от стыда. А тот, кто гарцевал рядом на коне, растирал по потному лицу пыль и улыбался. Дело сделано. Все поздравляли маленького человечка, одетого в белое, с яйцевидным шлемом на голове. В этом шлеме он похож на мотоциклиста, пересевшего на лошадь. Человек как-то странно скалился — так он улыбался. Сверкали белые ровные зубы. Казалось, он не застрелил льва из винтовки, а перегрыз ему глотку этими крепкими белыми зубами. Он остановил коня, сделал несколько глотков из фляги и перезарядил винтовку. Он перевёл дух и был готов продолжать сафари. Ещё не насытился бойней.

Люди, несущие мёртвого льва, скрылись в оливковой роще. Кончилось первое действие.

И вот начинается следующее — коза жалобно зовёт нового льва. И снова полупустыню потрясает рёв. Словно мёртвый лев ожил. Но это рычит другой.

Маленький человек надвинул шлем на глаза. Прижал локтем ружьё. И отряд, поднимая облако кирпичной пыли, устремился вперёд. Теперь кони скакали по каменистому плато. Подковы щёлкали, как пистоны. А далеко впереди большими прыжками бежал лев. Он уходил от погони. Но лающее, ржущее, стреляющее облако приближалось, подкатывалось. Становилось всё больше. Оно заслоняло небо и готово было поглотить выбившегося из сил зверя. Лев отчаянно бросил своё тело вперёд…

Он прыгнул с обрыва в быструю воду горной реки. Его понесло течением. Закрутили водовороты. Никто не видел, достиг ли он берега.

Отряд доскакал до обрыва и… стоп! Всадники осадили коней. Облако пыли погасло и стало вяло оседать на землю.

— В чём дело, Ахмет? — рассерженно крикнул маленький человек, и зубы его блестели, словно он хотел укусить. — Почему встали? Лев уходит!

— Дальше нельзя, господин. — Ахмет оказался рядом с хозяином. — Граница.

— Чёрт с ней! — Человек в белом разгорячён. Он сдвинул шлем на затылок. — За льва уплачены деньги! Для денег нет границ!

— Вы забываете, господин, что это советская граница. Там вас могут не понять.

— Глупости! Если вы такие трусы, оставайтесь здесь. Я вам покажу…

Босс пришпорил коня, но тут же осадил его: на другой стороне, в мутной дымке, как видение, возникли два пограничника на конях.

Босс сплюнул, развернул коня и поскакал прочь. Отряд пустился вдогонку.

— Четыре убитых льва не так плохо, господин, — сказал Ахмет, догоняя хозяина. — Четыре из пяти совсем неплохо.

Босс молчал. Отряд двигался за ним. Ахмет подал сигнал, и к нему подскакал человек в грязной чалме.

— Где лев Джуры? — спросил Ахмет.

— По-моему, его застрелили третьим. Разве это важно?

— Теперь уж ничего не важно, — сказал Ахмет. — Дело сделано.

Облако пыли — красное облако — становилось всё меньше и слилось с маревом знойного дня.

Два советских пограничника склонились над вспаханной полосой и долго разглядывали свежие следы. В широкополых брезентовых шляпах, в гимнастёрках с отложным воротничком, какие носят в южных районах страны, они были похожи на ковбоев или путешественников. Чуть поодаль стояли их кони, соловые[1] с белой, словно поседевшей гривой. Лошади втягивали ноздрями упругий холодок горной речки, но подойти к воде не решались — путь им преграждала вспаханная полоса, на которую опытный пограничный конь никогда не ступит без команды.

На мягкой земле чётко, как штемпеля, были отпечатаны следы, каких ни одному из бойцов не приходилось встречать ранее. Одна большая ямка и четыре поменьше. След был похож на цветок фиалки.

— Ничего себе лапа! — воскликнул невысокий пограничник с облупившимся от солнца носом. — Тигр? Барс? Что ты на это скажешь, Костин?

— Откуда здесь тигры! — отозвался белобровый Костин, не отрывая маленьких цепких глаз от следов. — Барсы встречаются.

— Может быть, нарушитель надел ботинки на «барсовой» подошве?

— У барсов лапы меньше, — отозвался Костин, рассматривая загадочные следы.

По земле пробежала маленькая ящерица. Она пересекла таинственный след и исчезла в камнях.

— А львы здесь не водятся? — неожиданно спросил невысокий, с облупившимся носом.

— Львов здесь нет. Я второй год служу.

— На той стороне могут завестись. А следы ведут оттуда.

— И там нет львов, — стоял на своём Костин.

— Сегодня нет, а завтра заведутся. — Он был упрямым, этот облупившийся нос. — Ты никогда не слышал про сафари? Богачи устраивают охоту на львов. Где захотят, там и устроят. Были бы деньги, а львы найдутся.

— Случается, что звери убегают из зоологического сада, — неуверенно сказал Костин. — Надо доложить на заставу. Неужели лев перешёл границу?

Пограничники подошли к коням. И, поймав ногой стремя, очутились в седле.

На каменистой тропе тревожно, весело загремели щелчки подков. И далеко в горах, поросших лесом, те же щелчки повторило эхо — тень звука.

А следы таинственного нарушителя границы лежали на земле, как большие фиалки.

Лев шагал медленно, бесшумно опуская тяжёлые запылённые лапы. Его погасшие глаза устало смотрели перед собой. А хвост с бурой кисточкой на конце висел плетью. Низкие ветки порой задевали за гриву, похожую на языки бурого пламени. Грива свалялась, запылилась, и в ней застряли клочья сухой травы. Бока льва вздрагивали. Зверь тяжело дышал.

Временами лев останавливался, закрывал глаза и напрягал слух. В лесу было тихо. Но лев слышал жалобное блеяние козы, крики загонщиков, лай собак, выстрелы и ни с чем не сравнимый рёв его грозных сородичей, которых будят и выгоняют из логова.

В памяти льва узкими серебристыми рыбками мелькали листья олив, а в глаза бил жёлтый огонь цветущих дроков. По жухлой, мёртвой траве скользили синие тени копей. Кирпичнокрасная земля дымилась, словно подожжённая, и вылетала из-под ног, как лента бешеного транспортёра.

Гей! Гей! Гей!

Лай, крик, свист…

Лев открыл глаза — и сразу всё смолкло, оборвалось. Где- то над головой в листве выводила трель птичка-невидимка. Редкие солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую кущу горного леса, бросали на тропу соломенные блики. В небе виднелась отработанная, оставшаяся с ночи луна. Она была похожа на стреляную гильзу.

Лев отряхнулся, словно хотел отделаться от тяжких воспоминаний, понюхал воздух и двинулся дальше. Было непонятно, что он ищет: добычу на обед или дорогу в родные края.

Дальше путь льва проходил у основания высокой базальтовой стены, на которой древний художник изобразил барсов, гепардов, куланов, туров. Рядом с ними были изображены охотники в барсовых шкурах, держащихся на одном плече. В руках охотники несли короткие копья с кремнёвыми наконечниками и луки со стрелами. В конце стены, несколько особняком, был изображён лев. Он был крупнее всех остальных зверей, а его осмысленные глаза больше походили на глаза человека. Рядом со львом, вместо охотника с копьём, стоял юноша в барсовой шкуре, с молотком и зубилом. Это уже была не охота, а искусство: лев позировал юному художнику.

Лев прошёл мимо этой необычной картинной галереи, и вдруг перед ним возникло призрачное тельце косули — золотистое с белыми пятнышками. Веточки её рогов вырисовывались на фоне голубого неба полувенком. Поражённая появлением в горах огромного незнакомого хищника, косуля замерла, скованная страхом. Она нервно втягивала в себя воздух, а её выпуклые, чуть припухшие глаза тревожно блестели. Некоторое время хрупкое животное стояло неподвижно, потом вдруг сорвалось с места и стало удаляться длинными прыжками, словно от испуга лишилось веса и летело по воздуху.

Лев не погнался за ней. То ли обессилел, то ли ещё не настал час охоты. А охотятся львы ночью.

У ключа, который бил из расщелины в скале, лев решил напиться. Оп ловко ловил струю розовым, сложенным лодочкой языком. Капли воды сверкали на его белых капроновых усах. Напившись, лев двинулся дальше. Его внимание привлекли три человека, которые шли по нижней тропе. Лица всех троих так густо заросли бородами, что казалось, путники надели маски, чтобы быть неузнаваемыми. Не видно было, какие у них рты, щёки, подбородки. Их можно было различить только по цвету бород. Впереди, с ружьём наизготовку, шёл чернобородый, за ним, с огромным мешком за спиной, семенил невысокий, с бесцветной бородой, торчащей как клок сена. Маленький отряд замыкал человек с бородой кофейного цвета.

Трое бородачей что-то напевали. Им и в голову не могло прийти, что в непосредственной близости от них медленно, словно рассчитывая каждый шаг, движется лев.

Ещё на своём пути льву довелось встретить незнакомого доселе зверька, утыканного иголками. Зверёк напоминал дикобраза, только был во много раз меньше. Лев протянул к нему лапу и тут же отдёрнул: зверёк кололся. Он не испугался льва, а уставился на него чёрными бисеринками и острым носиком. Глупый ёж не догадался уступить дорогу царю зверей. Пришлось льву перешагнуть через ежа, чтобы продолжать путь.

Первый человек, которому суждено было встретиться со львом, был почтальон. Он ехал на велосипеде по той тропе, где недавно прошёл лев. Сбоку у почтальона висела пухлая потёртая сумка. Сам же почтальон был худ, угловат, сизые волосы росли у него на голове кустами. Острые колени почти упирались в блестящий руль. Когда ветви деревьев были особенно низкими, почтальон как бы складывался пополам, чтобы уберечься от шипов.

Он ехал на лесной кордон с недельным запасом почты. Не будешь же каждый день колесить такую даль!

Лесной кордон — небольшой остров в непроходимой чаще, зелёная поляна, где ничто не мешало солнечным лучам достичь земли. Здесь можно было ходить не кланяясь нижним веткам, не рискуя получить глубокую царапину от шипов. Здесь веял ветерок, которому в чаще горного леса путь заказан. Припекало солнце.

Посреди полянки стоял рубленый дом под черепичной крышей. С большими окнами. С антенной, похожей на флагшток. С лестницей, приставленной к чердаку, где был устроен сеновал.

Перед домом паслась коза, привязанная за заднюю ногу. Небольшой горный ручей пересекал поляну.

Двое ребятишек, дети лесничего, младший — Ромка и старшая, носящая самое древнее человеческое имя — Ева, бросали в ручей обыкновенные щепки и наблюдали, как бегущая вода подхватывала их, превращая в корабли.

Неожиданно малыш распрямился, тряхнул своей лохматой, давным-давно не стриженной головкой и сказал:

— Хочу есть!

— Идём, налью тебе молока, — предложила старшая сестра.

— Хочу мяса! — потребовал маленький мужчина и направился в дом.

Старшей сестре — она была на два года старше его — ничего не оставалось, как последовать за ним.

Ребята скрылись в доме.

И тогда у плетня, окружавшего кордон, появился лев. Он остановился. Посмотрел на закрытую калитку и лёгким прыжком перемахнул через ограду. Недаром львы у себя на родине преодолевают двухметровую серабу — естественный загон для скота, — да ещё с молодым бычком в зубах.

Увидев льва, коза тихо заблеяла, и её жёлтые глаза сузились и позеленели от страха. Мелкими шажками коза побежала за дом. Льву требовалось лишь мгновенье, чтобы разделаться с ней, но он отказался от лёгкой добычи, а дошёл до середины двора и остановился. Он долго принюхивался к запаху человеческого жилья и, видимо, решал, что делать дальше.

Как раз в это время к ограде кордона подкатил почтальон. Он прислонил велосипед к забору и привычным движением распахнул калитку. Сделав несколько шагов, почтальон увидел льва… Это было так неожиданно, что почтальон не побежал и даже не вскрикнул, а, ухватившись руками за широкий ремень своей сумки, стоял на месте.

Лев медленно оглянулся и смерил почтальона взглядом. Худой человек с сизыми волосами не заинтересовал льва. И зверь равнодушно отвернулся. Работник связи медленно, как бы нехотя сел на велосипед и как выстреленный исчез в чащобе. Лев лёг у ручья.

Рад шёл по крутой каменистой тропе и тянул за уздечку коня. Лес поднимался в гору. Каждое дерево стремилось ввысь. Только отдельным лучам солнца удавалось пробиться сквозь густой зелёный заслон.

Рад — вытянутый и худой. Его лицо такое коричневое, словно загорело не на солнце, а побывало в гончарной печи. Тёмная чёлка припечаталась ко лбу. Живые выпуклые глаза, похожие на глаза оленёнка, смотрели на мир с тревожным интересом. Лихо заломленная форменная егерская фуражка, грубая куртка, годная на все случаи жизни, тяжёлые сапоги делали его похожим на взрослого. За спиной, на брезентовом ремне, висело ружьё.

Где-то впереди раздался выстрел. Эхо отозвалось в горах трижды. Рад прибавил шаг.

Лес кончился, и перед юношей возникло каменистое плато с отвесной базальтовой стеной, у которой сиротливо стоял козлёнок.

Самой же косули не было.

— Убили мамку? — тихо спросил козлёнка Рад и отпустил коня. — Уж третью мамку убивают.

Он протянул руку к козлёнку. Тот пугливо отбежал в сторону и снова замер на своих тоненьких, негнущихся ножках.

В это время на тропе показались два всадника, похожих на ковбоев.

— Эй, Рад! — осаживая коня, крикнул пограничник с маленькими, цепкими глазками. — Всё по лесу разгуливаешь?

— Косулю убили, — отозвался Рад. — В лесу появились браконьеры.

— На четырёх ногах эти браконьеры, — усмехнулся невысокий, с облупленным носом.

— Думаете, барс?

— Бери выше! — сказал Костин, — Где Дед?

— В городе.

— Что ж ты малышей одних бросил?

— Они привычные: лесные жители. Ничего им не будет.

— «Ничего им не будет»! — повторил Костин. — А ты знаешь, что у вас на кордоне расхаживает лев?

— Шутите! — усмехнулся Рад.

— Нам с тобой шутить нет времени. Мы почтальона встретили. Он видел льва.

— Может быть, ему померещилось? Ему иногда… мерещится.

— Зато нам не мерещится, — сказал Костин. — Мы сегодня на вспаханной полосе видели следы льва. Красивые следы, похожие на фиалку.

— Что же мы медлим? — встревожился Рад.

Он быстро взял в руки ружьё, словно лев был рядом и надо было стрелять без промедления, и вскочил на коня.

— Мы с тобой! — крикнул Костин.

Но Рад уже мчался по каменистому плато.

Пограничники переглянулись и поскакали следом.

Три коня пронеслись вдоль базальтовой стены, словно участвовали в охоте, изображённой древним художником. Потом свернули на пролесок и, наконец, исчезли в зелёной пучине горного леса.

Ещё долго звучала дробная россыпь копыт.

Хотя лев был огромным и тяжёлым, он вошёл в дом так тихо, что даже не скрипнула половица. Миновал сени. Переступил высокий порог и очутился в большой комнате. В комнате было тихо, и лев решил было, что дом пуст, но тут он заметил двух маленьких детей, которые спали на диване.

Лев сделал ещё несколько шагов и остановился у стола. На блюде лежал большой кусок мяса. Лев посмотрел на аппетитное угощение, и к его ногам упала тяжёлая капля слюны. Тогда он легко поднялся на задние лапы, а передние поставил на стол. Под его тяжестью стол качнулся, но устоял. Лев взял зубами мясо и опустился на пол. Для льва этот кусок был крохой, но и им можно было заморить червячка. Лев съел мясо и долго облизывался. Потом он подошёл к спящим детям и внимательно обнюхал их. Они спокойно спали. И никакое воображение не могло бы нарисовать им то, что сейчас происходило в доме, возле них. Рядом со львом Ромка и Ева казались крохотными и хрупкими. Стоило льву только поднять и опустить лапу — и участь детей была бы решена.

Но лев, обнюхав их, пошёл прочь. Он тихо вышел из дома, попил воды из ручья и перемахнул через плетень.

…Рад и его спутники свернули с просёлочной дороги и очутились в зелёном тоннеле. Здесь копыта звучали глуше, а всадникам пришлось пригнуться, чтобы низкие ветви не сбили с них фуражки.

Тоннель неожиданно оборвался, и перед всадниками возник залитый солнцем островок — кордон. Пограничники придержали коней, Рад же пришпорил своего, и конь легко взял барьер — перемахнул через низкий плетень. В руках юноша держал ружьё, готовый вступить в бой с грозным хищником.

— Ромка! — позвал Рад. — Ева!

Никто не отозвался. Только из-за дома вышла коза и приветственно заблеяла.

— Ром-ка!..

Рад соскочил с коня и направился к дому. Пограничники подстегнули коней и тоже перемахнули через ограду. Костин снял с плеча автомат и взвёл затвор.

Рад вбежал на крыльцо. Пограничники поспешили за ним.

Рад обошёл весь дом, прежде чем увидел детей. Они неподвижно лежали на диване. Не выпуская из рук ружьё, Рад подбежал ближе… Наклонился над ними, прислушался к их дыханию. Дети дышали ровно. У Ромки во сне на подушку натекла слюна. У Евы развязалась косичка.

Рад оглянулся: в дверях стояли пограничники.

— Живы и здоровы! — сказал он, кивая на детей. — Придумал же почтальон!

Он прислонил ружьё к стене, опустился на стул и стал стаскивать с себя тяжёлые сапоги. И вдруг невысокий боец сказал:

— Смотрите!

На чистом полу виднелся отпечаток огромной лапы, такой же, как на вспаханной полосе на границе.

— Он был здесь, — твёрдо сказал Костин.

Теперь все трое склонились над львиным следом.

— Лев? — тревожно спросил Рад. — А как же дети? Лев не тронул детей?

— Выходит, не тронул, — подтвердил невысокий пограничник. — Может быть, это был двуногий лев?

— Но льва же видели! — сказал Костин. — Почтальон при тебе рассказывал. Надо посматривать внимательней. Тут какая-то загадка. Львиный след — и невредимые дети…

— И коза, — сказал Рад. — Он даже козу не тронул, лев-то.

— Странный лев, — заключил Костин. — Поехали на заставу, — сказал он напарнику. — А ты, Рад, смотри повнимательней.

— Я убью его, — тихо сказал Рад. — Я убью льва.

Пограничники направились к своим коням. И вскоре подковы мягко застучали по зелёному лужку кордона.

Ребята проснулись почти одновременно и увидели своего старшего друга, ползающего по полу.

— Рад! — закричал Ромка. — Ты прячешься? А мы видим.

— Рад приехал! — обрадовалась Ева.

Рад медленно встал с колен.

— Кто у вас был? — спросил он.

— Никого, — сказала Ева.

И Ромка замотал головой: мол, никого не было.

— Вы хорошо помните? Не забегала в дом большая рыжая собака?

— Большая рыжая собака? — засмеялся Ромка. — Она кусается?

— Кусается, ещё как!

Ева подошла к столу и спросила Рада:

— Ты ел мясо?

Рад покачал головой.

— Значит, Ромка съел, пока я спала. У него теперь заболит живот.

— Не ел я твоего мяса! — сердито отозвался младший брат.

— Кто же съел мясо? — спросил Рад.

Все трое переглянулись.

— Может быть, коза? — высказал предположение Ромка.

Рад покосился на след, отпечатанный на чистых половицах.

— Пошли доить козу, — скомандовал он, и сразу все забыли про рыжую собаку и про съеденное мясо.

Все вышли во двор и занялись своим делом. Ева стала снимать с лошади седло, а Рад и Ромка принялись доить козу. Под белыми острыми струйками молока весело зазвенел подойник. Ромка держал козу за ошейник, а доил её Рад. За плечом у него висело ружьё.

Лесника все называли Дедом, хотя он был молодым. Эта кличка пришла с ним с черноморского флота, где он проходил срочную службу. За рассудительность, немногословность и удивительное покровительство молодёжи моряки прозвали его «Салажий дед». «Салажий» — слово чисто флотское, осталось на флоте, а «Дед» сохранилось, выжило в диких горных лесах. Дедом звали лесника товарищи по работе, пограничники, районное начальство. Рад — младший брат Марии, жены лесника, — тоже звал его Дедом.

Лесник был среднего роста, плечист, с сильно натруженными большими руками, на которых проступали голубоватые вены. Голова у Деда была брита, а брови походили на ржаные колоски. Из-под этих колосков, откуда-то из глубины, смотрели светлые глаза.

Он приехал в этот день из города, когда дети уже спали. И был немало удивлён, когда Рад встретил его с ружьём в руке.

— Что стряслось? — спросил Дед, кивая на ружьё.

— Ты ничего не слышал? — осторожно поинтересовался Рад.

— Нет, — ответил лесник, — я был в больнице у Марии. Ей полегче. Через недельку вернётся. Почему ты с ружьём?

— Границу перешёл лев. Ты ничего не знаешь?

Дед не заволновался и, как показалось Раду, даже не придал значения его словам.

— На моём веку таких случаев было немало. Но ни одного льва, ни живого, ни мёртвого, я в наших лесах не видал.

Рад ничего не сказал. Он повёл Деда в дом. Дети спали. Рад взял со стола лампу и поставил её на пол.

— Что за шутки? — устало спросил лесник.

— Следы зверей хорошо различаешь? Тогда смотри!

Дед наклонился над чистой половицей и увидел отпечаток львиной лапы.

— Значит, это не брехня?.. Он… был здесь, — после некоторого раздумья сказал Дед.

— Дети спали.

Дед вскочил на ноги с пола. Рад поднял лампу.

— Он же мог разорвать их в клочья! — воскликнул лесник.

— Он не съел даже козу.

— Значит, был сыт, — определил Дед.

— У базальтовой стены он зарезал косулю. Козлёночек бегает.

— Опасный зверь. Закрывай окна. Будем занимать круговую оборону. Завтра надо думать, как порешить хищника.

— Дед! — весело воскликнул Рад. — Неужели мы с тобой убьём льва? Это же здорово!

Он подошёл к лесничему.

— Ещё не известно, кто кого. Со львом шутки плохи… — сдержанно сказал Дед. — На день отлучишься с кордона — и вот тебе… лев появился!

— Никогда не думал, что доведётся охотиться на льва! — воскликнул Рад.

То, что тревожило и огорчало Деда, радовало юношу. Он возбуждённо ходил по дому, и глаза его горели нетерпением.

— Ты даже не спросишь о Марии, — с упрёком сказал Дед. — Она тебе кланяется. Скоро привезу её на кордон.

— Это хорошо, — отозвался Рад, но мысли его были далеки от сестры, которая поправляется и скоро вернётся на кордон. — Я пошёл на сеновал. А ты запирайся.

С этими словами Рад снял со стены ружьё и направился к двери.

Рад вышел на крыльцо и некоторое время прислушивался к звукам ночи. Где-то в горах жалобно закричала какая-то потревоженная птица. Трещали древесные лягушки. Совсем близко с шорохом пролетела невидимая летучая мышь.

Рад зашагал к лестнице, ведущей на чердак. Быстро залез наверх. И нырнул в низкую дверку сеновала. Он очутился в зыбких сухих волнах, которые пружинили под его ногами и издавали ни с чем не сравнимый, пьянящий аромат горных трав. Рад нырнул в это сенное море. И как бы поплыл на спине, заложив руки за голову. Потом он сел, зажёг электрический фонарь и стал писать письмо.

«Здравствуй, Таня! — писал Рад, положив тетрадку на колено. — Каникулы подходят к концу. Скоро вернусь в город, в интернат. Тогда повидаемся. У меня мировая новость! У нас в лесу появился лев. Никто не знает, откуда он взялся. Но близкое присутствие грозного хищника чувствуется всюду. Он зарезал косулю. И даже побывал у нас на кордоне. В комнате на половице остался отпечаток его огромной лапы. Львиный след похож на фиалку. Интересно? Теперь я буду охотиться на льва. И если мне повезёт, я привезу тебе, Таня, львиную шкуру. Может быть, ты не веришь? Я буду выслеживать льва, пока не найду… Ты будешь рада, если я подарю тебе львиную шкуру?»

А далеко отсюда, за каменистой пограничной рекой, в тёмной ночи горели костры. Их оранжевое пламя, казалось, не светило, а раскаляло воздух. И от этого накала было жарко и душно. В свете поздних костров лица людей приобрели бронзовый оттенок, а белые одежды окрасились в цвет пламени.

Костры были зажжены в честь удачной сафари. Сам господин сидел на террасе своего бунгало[2]. Без пробкового шлема он казался ещё меньше ростом. Уголки его рта отвисли. Глаза были закрыты. Хозяин насытился, устал.

Где-то надрывно играли музыканты. Их инструменты были сделаны из сухой тыквы, поверх которой натянут бычий пузырь, отчего звук струны приобретал глуховатый, утробный звук.

Два человека стояли в стороне. Их лица высвечивало пламя костра.

— Ахмет, где мой лев? — спрашивал один другого.

— Ты получил большие деньги, Джур. Я дал тебе заработать.

— Но ты же обещал сохранить моего льва, Ахмет. Я дал тебе льва только с таким условием.

— Разве я сказал, что твой лев погиб? Идём, посмотрим. Может быть, он остался на воле. Ведь из пяти убили четырёх.

Они отошли в сторону. Туда, где на шестах висели туши убитых львов. Огромные, с запрокинутыми головами. Джур шёл первым и внимательно разглядывал мёртвых животных. Так он дошёл до последнего.

— Здесь нет моего льва, Ахмет.

— Вот видишь, — оживился Ахмет, хлопая друга по спине, — значит, он жив! Как и договаривались.

— У моего льва с детства остался большой шрам. Его ранила львица. А я вылечил его. Но шрам остался… Где он, Ахмет?

— Он ушёл за границу. И этим спасся. Хозяин не посмел догнать его.

— Он ушёл за границу… — задумчиво повторил Джур. — Но там же не знают, что он мой. Там устроят сафари…

— Он вернётся, — успокоил друга Ахмет. — На той стороне не устраивают сафари. Можешь быть спокойным. Там, наверное, и львам живётся лучше.

Они шли между кострами, и звуки невидимого оркестра заглушали их голоса.

На другой день Рад с Дедом отправились на поиски льва.

Они шли по просекам и по узким тропам, взбирались на склоны гор и скакали с камня на камень у речки, сверкающей как ртуть. Вокруг пели птахи. Светило солнце, подсушивая ночную росу. Бодрящий сквознячок задувал в лесных коридорах. Но от сознания того, что где-то здесь бродит грозный хищник, нарождающийся день казался тревожным, и два охотника испытывали незнакомое доселе волнение. Они часто останавливались, прислушивались. Каждый шорох холодил сердце.

— Где он? — спрашивал Рад своего спутника.

— Видимо, нашёл себе логово. Отдыхает после ночной охоты.

— Может быть, он ушёл из нашего леса? — спрашивал Рад.

Дед пожимал плечами.

В одном месте, на небольшой песчаной залысине, охотники наконец обнаружили свежие отпечатки львиных лап. Но кончился песок — и следы исчезли, растворились, как бы заросли травой.

Над головами охотников послышался нарастающий шорох. Это летела стая уток. Рад смотрел на птиц, прикрывая глаза ладонью.

— Стрельнём, Дед?

— Ты забыл, что патроны заряжены пулями, — отозвался лесничий. — Теперь забудь об утках.

Стая скрылась за зелёным холмом, где, видимо, было озеро. В небе их сменил орёл. Его широкие крылья, распростёртые для парения, слегка вздрагивали от встречных потоков воздуха. Орёл делал круги, как самолёт, собирающийся совершить посадку. Его когтистые лапы, невидимые в полёте, были выпущены как шасси.

— Видишь? — сказал Дед. — Похоже, что орёл что-то заметил.

Рад и лесничий прибавили шагу и вскоре очутились на лужайке, над которой кружил орёл.

Они увидели останки лани. Мясо было съедено. Только кости валялись в траве.

— Лев? — спросил Рад, глядя на Деда.

Тот ничего не сказал.

— Значит, он не ушёл из нашего леса. Идём! — оживился Рад. — Скорей бы убить его! Сколько животных гибнет зря.

— Не спеши. Он где-то близко. Отдыхает после еды.

Дед зашагал по тропе, которая, извиваясь, поднималась в гору. Рад не отставал от него.

Теперь мысль о льве полностью завладела Радом. Даже по ночам ему снился лев. Во сне ударом лапы лев убивал зубров, нёс в зубах трепетных косуль, подстерегал одиноких путников. Он наводил страх на доверчивых обитателей заповедного леса.

Снился Раду и одинокий козлёнок на дрожащих, негнущихся ножках. Козлёнок, потерявший мамку.

Каждое утро Рад одевался, брал ружьё и уходил в лес. Напрасно Дед отговаривал его и даже запрещал одному выходить за ворота кордона. Стоило Деду заняться по хозяйству или уехать на Орлике по своим лесным делам, Рад тут же подхватывал ружьё и, заперев малышей, исчезал.

Иногда ему удавалось отыскать след, похожий на большую фиалку. Но тропы в лесу были каменистые, и следы быстро пропадали…

Рад осунулся. Его глаза горели тревожным нетерпением. А па лице появились царапины от шипов терновника.

— Я найду его, — говорил он Деду. — Я спасу лес.

Дед качал головой.

— Одинокий охотник не справится со львом. Ты слышал про сафари?

— Слышал, — отвечал Рад. — Сафари — не охота, а убийство! Льва подносят на блюдечке — стреляй! Я убью льва в честном бою.

— Я звонил в город, — говорил Дед, — на днях обещают прислать егерей. Так будет вернее.

Известие о егерях не успокоило Рада, а подхлестнуло. Уж очень ему не хотелось упускать такого неповторимого случая: самому в честном бою убить льва.

В это утро Рад проснулся от выстрела. Выстрел прозвучал, как сигнал тревоги. Первой мыслью Рада было, что в лесу появились егеря и начали охоту на льва.

Рад быстро оделся и, прихватив ружьё, которое всегда лежало рядом с ним па сене, стал спускаться вниз.

Он вошёл в конюшню. В лицо пахнуло ночным теплом. Конь мягко заржал, словно засмеялся. Ему тихим блеянием отозвалась коза.

Так они приветствовали Рада.

— Пойдём, Орлик! — сказал Рад и снял со стены тяжёлое седло. Стремена воинственно звякнули друг о друга.

Конь послушно шел за Радом. Юноша положил ему на спину суконный подседельник, седло, затянул подпруги. Потом он вывел коня за ограду. Закрыл за собой калитку. Танцуя на правой ноге, попал левой в стремя, оттолкнулся и очутился в седле.

А в это время вдоль базальтовой стены, которая на рассвете казалась серовато-голубой, двигались три бородатых фигуры. Двое несли на шесте убитую косулю. Третий шёл за ними с огромным мешком за спиной. Он был невысокий и, сливаясь с ношей, напоминал шар. У всех троих была тяжёлая ноша, и они шли медленно, шаркая по каменистой тропе подкованными сапогами. В тени была не видна их одежда, и все трое казались первобытными охотниками, какие на базальтовой степе изобразил доисторический художник.

Они дошли до края стены и скрылись за поворотом.

Рад скакал на коне по узкой лесной тропинке. Низкие ветки задевали его за плечи, порой хлестали по лицу, и приходилось прижиматься к самой гриве. В том месте, где тропка, как ручеёк, вливалась в широкую просёлочную дорогу и где к дереву была прибита дощечка с тревожным предупреждением «Осторожно: лев!», Рад повернул коня направо.

— Но, но, Орлик! Пошёл!

Он торопил коня. Он спешил туда, откуда донёсся утренний выстрел. Может быть, стреляли во льва?

Три бородача расположились у входа в пещеру. Самый маленький из троих — Клочок сена — колдовал над костром. Он сложил валежник шатёриком и, приложив голову к земле, дул из-под низа. Огонь никак не желал поселяться в шатёрик.

Чернобородый, засучив рукава, орудовал большим ножом. Он разделывал убитую косулю. Получалось у него ловко. Чувствовалось, что ему не впервой заниматься таким делом. Его фартук был забрызган кровью.

— Надо уходить отсюда, — сказал Кофейная борода. — По-моему, за нами следят.

— Здесь нас никто не найдёт, — успокоил его Чернобородый. — Местечко отличное. С пещерой. Ну, как там костёр?

— Сейчас задышит, — отозвался Клочок сена.

— Надо уходить, — повторил Кофейная борода.

— Пойди посмотри картинки на скале, — посоветовал ему Чернобородый, — успокаивает нервы… Человек ещё в древние времена был охотником. Он шёл на зверя с копьём.

— Он шёл на зверя с копьём, — согласился Кофейная борода. — На зубра, на тигра, на барса. А ты идешь на беззащитную косулю. И не с копьём, а с ружьём. Это не охота. Убийство!

— Ладно, ладно! Красиво говоришь, а как запахнет жареным, так «где моя большая ложка?»! Питайся кореньями, тогда и рассуждай так.

— С костром всё в порядке, — доложил маленький, поднимаясь с земли и расчёсывая пятернёй свою бесцветную бороду. При этом он затянул какую-то тоскливую песню. Вернее, песня была весёлой, но пел он её заунывно и когда забывал слова, то просто мычал.

Орлик скакал вдоль базальтовой стены, и подковы звонко ударяли о камень, высекая искры. Неожиданно Рад осадил коня, привстал на стременах и прислушался. До его слуха донеслась какая-то несвязная песня.

Рад соскочил на землю, оставил Орлика у сухой чинары и пошёл на голос.

У входа в пещеру он увидел троих бородачей, колдующих над тушей убитой косули. Некоторое время Рад стоял и наблюдал за ними, не зная, что ему предпринять. Первым его заметил Кофейная борода.

— Эй, парень, тебе чего?

— Ничего, — ответил Рад. — Я из лесоохраны.

Тут к нежданному гостю повернулся Чернобородый. Он быстро вытер руки об фартук и зашагал к Раду.

— Очень приятно, — сказал он, — может быть, разделите наш скромный завтрак?

— Не нужен мне ваш завтрак… Вы убили косулю в заповедном лесу.

— Стоит ли считаться! — почти весело воскликнул Чернобородый. Он улыбался, но глаза его напряжённо смотрели на Рада. — Одной косулей меньше… Природа заполнит эту пустоту.

Он не просто говорил, этот Чернобородый, он напряжённо думал, как избавиться от непрошеного гостя.

— Мы археологи, изучаем наскальную живопись, — неожиданно вмешался в разговор Клок сена. — Продукты кончились…

Рад повернулся к нему. И в это мгновенье Чернобородый сорвал с плеча юноши ружьё и взял его наизготовку.

— Вот что, парень, — жёстко сказал браконьер, — тикай отсюда! Одна нога здесь, другая — там! Ну!

Рад стоял на месте.

— Ты не шути с нами, — тихо сказал Клок сена, — мы люди решительные, а места здесь глухие, сам знаешь.

— Да что вы, ребята, — заговорил Кофейная борода. Но Чернобородый оборвал его:

— Молчи! Тут дело пахнет керосином!

Рад растерялся. Уйти, оставив браконьерам ружьё, было бы просто трусостью. Он никогда бы не простил себе этого. Да и Дед перестал бы его уважать.

— Я не уйду, — твёрдо сказал он.

Чернобородый и Клок сена переглянулись. В следующее мгновение они бросились к Раду и скрутили ему руки.

— Пустите! — крикнул юноша. — Пусти…

— Стой, братец, — прохрипел Чернобородый, — мы тебя добром просили, как человека…

— Здесь, говорят, пропасти глубокие, — как бы невзначай сказал Клок сена. И, ожидая возражения Кофейной бороды, крикнул ему: — А ты молчи! Молчи! Мы тебя не на верёвке сюда привели!

Рад побледнел. Он вдруг ясно осознал весь драматизм своего положения. Кричать было бесполезно, никто не услышал бы его голоса. А вырваться из цепких рук двух мужчин тоже не представлялось возможным. Неужели так глупо и бесславно оборвётся жизнь?.. Рад закусил губу. И на его глаза навернулись слёзы.

— Пустите! — крикнул Рад, и горное эхо дважды повторило его отчаянный крик: «Пустите… Пусти…»

— Молчи! — приказал Чернобородый и крепче сжал ему руки.

Рад уронил голову. И вдруг почувствовал, как впившиеся в него руки разжались. Он открыл глаза и прямо перед собой увидел… льва.

Лев стоял в проёме, образующем вход в пещеру. То ли голоса незнакомцев, то ли запах дыма потревожил его, и он решил узнать, что происходит снаружи. В лучах восходящего солнца он казался золотым. И только клочья шерсти на локтях передних лап были дымчатого цвета.

Лев тихо зарычал. Вернее, он зевнул вслух. И его зевок — львиный зевок! — прозвучал как рык. Все трое пугливо оглянулись и замерли. Лев же не проявлял беспокойства. Он смотрел на людей золотистыми глазами с чёрным зёрнышком зрачка посредине.

Повинуясь инстинкту страха, трое бородачей бросили Рада, отбежали назад и прижались к отвесной каменной стене. Некоторое время они были настолько неподвижны, что, казалось, перестали дышать. Если б можно было продавить камень, врасти в него, превратиться в изваяние — в трёх бородатых кариатид, поддерживающих гору!

Рад очутился между двух огней. Перед ним стоял лев, за его спиной, прижавшись к скале, затаились три врага. Юноша весь сжался, ожидая страшной развязки. В какое-то мгновенье он заметил ружьё, которое лежало у его ног. Поднять его? Выстрелить во льва? А если лев опередит его? Если лев, заметив движение Рада, метнётся к нему? Ведь одного удара львиной лапы достаточно, чтобы убить могучего зубра.

Рад как загипнотизированный смотрел на льва, а лев смотрел на него. Он смотрел внимательно и спокойно. Потом вздохнул, взял в зубы разделанную тушу косули, повернулся и зашагал в глубь пещеры.

Когда Рад оглянулся, трое бородачей — три кариатиды — стояли у каменной стены. Казалось, стоит им отойти — и стена рухнет, лишившись опоры.

То, что лев ушёл в пещеру, не сразу дошло до перепуганных браконьеров. Когда же они наконец поняли, что льва нет рядом, все трое, не сговариваясь, оторвались от стены и бросились бежать. Они бежали, обдирая лица и одежду о колкие ветви горных деревьев. Бросив добычу, оружие, не разбирая дороги, бежали кучно, держась друг за друга, не переводя дыхания. Они задирали бороды и махали руками, словно земля под их ногами была раскалённой, жгла ноги.

Со стороны их пробежка выглядела на редкость смешной. Но им-то было не до смеха. Страх ослепил их. Оглушил. Лишил равновесия. Земля под их ногами была не только раскалена, но как бы покачивалась из стороны в сторону.

Рад погасил костёр. Поднял с земли ружья — своё и трофейные — и тихо свистнул. Из-за поворота показался Орлик. Рад вскочил в седло и поскакал вдогонку за браконьерами.

Пленники входили во двор кордона гуськом. Впереди шёл маленький Клок сена, за ним — Чернобородый, исподлобья посматривая по сторонам, как бы ища выход из создавшегося положения. Последним плёлся Кофейная борода. Глаза его были опущены, на лице написано полное безразличие. Он как бы ожидал такой развязки.

— Дед! — крикнул Рад. — Принимай пленников!

Три браконьера стояли посреди кордона, как пленники во дворе маленькой крепости, обнесённой стенами.

На крыльцо вышел Дед в сопровождении своего гарнизона: Ромки и Евы. Они удивлённо смотрели на незнакомых людей и на Рада, который восседал на коне.

Рад подъехал к крыльцу и, крикнув «Держи!», бросил Деду трофейное ружьё, которое лесник поймал легко и ловко. Он «разломил» ружьё, и ему на ладонь выпали два патрона, заряженных свинцовыми пулями.

— Не на куропаток охотились, — сказал Дед, подкидывая и ловя патроны.

— А мы думали, лев… — задумчиво сказал Рад.

При слове «лев» три пленника тревожно переглянулись.

— Лев само собой, — сказал Дед. — Пойдём в райцентр.

Пленники молчали. Маленький Ромка вслух пересчитал их:

— Раз, два, три! Три бороды!

— Пошли! — скомандовал Дед. — А вы сидите дома, слышите! — наказал он ребятам.

Но Ромке и Еве не сиделось дома. Дети плохо понимают, что такое опасность. То, что порой во взрослых людях вызывает страх, оставляет малышей равнодушными. Дети не успели научиться большим страхам. Они живут своими маленькими, безобидными страхами. Им трудно бояться льва, которого никогда не видели в глаза. А в сказках про львов не говорится ничего плохого.

Когда взрослые ушли, Ева, которая во время болезни мамы исполняла роль хозяйки, решила помыть Ромке голову. Это было довольно забавное, хотя и не лёгкое занятие. Ромка визжал, вырывался, его намыленная голова была похожа на большой одуванчик, с которого, как пушинки, слетали клочья мыльной пены. Ромка страшно визжал и мотал головой.

— Стой смирно! Зажмурь глаза! — говорила старшая сестра, с трудом удерживая маленького брата.

— Щиплет! Не хочу! Пусти!.. — кричал он.

Рядом стояла коза. Её узкие жёлтые глаза с интересом наблюдали за происходящим. Она была беленькой, словно её тоже намылили и забыли смыть пену.

Пока Ева мыла голову, Ромке не удавалось вырваться из цепких сестринских рук. Когда же дело дошло до полотенца, он вырвался. Сердитый и всклокоченный, бегал он по полянке. Ему хотелось плакать, но он сдерживался. Крепился.

— Вот придёт папка, всё расскажу ему! Он тебе даст ремня! — кричал Ромка.

— Завтра буду стричь, — хладнокровно отвечала сестра.

— Не будешь стричь! Не хочу стричь! — кричал Ромка.

— Вытри голову.

— Не буду вытирать! Не хочу вытирать!

Ни Ромка, ни Ева не видели, как лев подошёл к закрытым воротам, как шёл вдоль плетня, останавливаясь, чтобы втянуть в себя воздух и прислушаться. Что притягивало льва к человечьему жилью? Почему, очутившись в этом незнакомом лесу, блуждая по горным тропам, продираясь сквозь чащу, он снова и снова возвращался к кордону, от которого пахло дымом и молоком и от которого доносились тонкие голоса ребятишек.

Лев перемахнул через плетень, и было удивительно, как такая громада прыгнула и приземлилась, не произведя ни малейшего шума.

Первым заметила льва коза, которая тут же побежала за дом. Потом его увидел Ромка.

— Смотри, рыжая собака! — сказал он Еве.

Вместо ответа девочка присела, инстинктивно прячась за тазом с водой.

— А я не боюсь рыжей собаки, — сказал Ромка, бесцеремонно разглядывая льва.

Было непонятно, как этот маленький хрупкий мальчик с мокрыми волосами, торчащими в стороны как перья, не дрогнул перед огромным зверем, способным одним движением лишить его жизни. Но, видимо, мальчик каким-то необъяснимым чувством понимал, что даже хищник не тронет его, находящегося под великой охраной детства.

Может быть, ранний возраст особенно сближает разные особи и дети человека для льва такие же, как дети-львята?

Мягко ступая по траве, лев приблизился к Ромке. Мальчик с любопытством смотрел на льва, но испытывая при этом ни малейшего беспокойства. Зато Ева побледнела, и губы её дрожали.

— Ромка, беги… беги домой! — прошептала она, отступая к крыльцу, и вдруг почувствовала, что не может укрыться, оставив брата наедине с грозным хищником.

— Ромка!..

Лев ещё ближе подошёл к мальчику и стал его обнюхивать, при этом он касался усами Ромкиной щеки. Потом высунул большой розовый язык и легонько провёл им по щеке, носу и уху мальчика. Ромка рукавом вытер лицо.

— Это лев… — тихо, одними губами произнесла Ева, однако беззлобное поведение льва незаметно успокоило её. Она осмелела, сделала несколько шагов в сторону грозного зверя и встала рядом с Ромкой.

Так они стояли рядом, брат и сестра, и разглядывали льва. У него были тяжёлые лапы с клочьями шерсти на локтях, массивная голова с высоким лбом. Крупный нос, заканчивающийся кожаной нашлёпкой. Тёмная грива казалась застывшей бурой волной. А в золотисто-зелёных глазах поблёскивали маленькие чёрные кристаллики зрачков.

Лев глубоко вздохнул и лёг на землю, доверчиво зажмурив глаза.

Он увидел себя в тесной хижине на глиняном полу. Лунный свет, проникающий в небольшое окошко, освещал циновку, на которой спали двое детей — маленький мальчик и девочка чуть постарше. Они лежали рядом со львом, так близко, что он слышал их дыхание.

За окном прокричала ночная птица. Жалобно заблеяла — пожаловалась на что-то — коза. Зазвучали приглушённые голоса двух мужчин: то ли они хотели, чтобы их разговор остался втайне, то ли боялись разбудить детей.

— Послушай, Джур, у тебя есть лев, — говорил один из мужчин.

— У меня есть лев, — подтвердил тот, кого звали Джуром.

— Готовится большое сафари.

— Что ты, Ахмет! Мой лев ручной. Он охраняет дом, нянчит моих детей. Я немного зарабатываю, разрешая иностранцам сниматься рядом со львом.

— Ты заработаешь больше, если отдашь мне льва… Дай мне его на время. Я предупрежу егерей. В него не будут стрелять, — стоял на своём Ахмет.

Лев вздохнул, растянулся во всю длину, и его короткая шерсть, которая начиналась там, где кончалась грива, засеребрилась в лунном свете.

— А босс? Ты же не предупредишь босса, — сказал хозяин льва. — Босс захочет убить…

— Мы отвлечём босса. У него будет ещё четыре льва на отстрел. А один лев уйдёт. Обычное дело!

Джур долго молчал. Видимо, обдумывал предложение. Потом он сказал:

— Боюсь я за льва. Он у меня ручной.

— Брось! Выкинь из головы мрачные мысли, — с жаром сказал Ахмет. — За один день ты поправишь свои дела. Верь мне, Джур, ты сможешь прикупить хорошей земли. А со львом ничего не случится. Ты же меня знаешь.

Голоса умолкли. В хижину вошла женщина в белом. Она прошла мимо спящего льва бесшумно, как бы не касаясь пола. Но лев открыл глаза, приподнял голову и, только убедившись, что это хозяйка, успокоился. Женщина опустилась на циновку и легла рядом со спящими детьми.

За окном заунывно запела струна. Её мелодия была похожа на колыбельную песню.

Лев открыл глаза. Мелодия далёкой колыбельной песни продолжала звучать. Она затихла, погасла, как догорающее пламя костра. Лев огляделся: детей рядом не было. Только любопытная коза выглядывала из-за угла. Она тоже осмелела.

А дети были в доме. Ева решила, что лев уснул, потащила Ромку в дом. Ромка смотрел в окно. А Ева сидела рядом и плакала.

— Что ты ревёшь? — спросил Ромка.

— Мне страшно, — сквозь слёзы призналась сестра.

Страх пришёл к ней с опозданием.

— Я дам ей мяса, — сказал Ромка.

Но сестрёнка сорвалась с места, подбежала к брату и вцепилась в него двумя руками:

— Не пущу! Никуда не пущу!

— Не щипись! — сказал Ромка, вырываясь. — Смотри, у неё конопушки! У рыжей собаки конопушки!

Девочка подошла к окну и тоже заметила на высоком лбу льва тёмные пятнышки, какие по весне высыпают у детей вокруг носа.

— Конопушки, — тихо произнесла она.

В это время лев поднялся, медленно подошёл к плетню и, взвившись в воздух, исчез в зелёном океане горного леса.

Вечером вся семья была в сборе. Все сидели за столом и ужинали. Ромка пил молоко из большой глиняной кружки, отчего у него появились белые усы. Сестра терпеливо вытирала ему рот, но «усы» вырастали снова. Все молчали.

— Дед… — Рад встал со стула и подошёл к лесничему. Его чёрные глаза заблестели. — Дед, а может быть, лев приживётся в наших краях? Пусть у нас будет лес со львом.

Лесничий удивлённо уставился на Рада, но ничего не сказал, а взял со стола глиняный кувшин с молоком и поднёс ко рту. Он как бы не пил, а внимательно разглядывал дно кувшина. Потом поставил сосуд на стол.

— Мне жалко косуль. Доверчивых, ручных… Жалко изюбров.

— Их убивал не лев, а браконьеры. Лев не тронул твоих детей, Дед…

— Вчера не тронул. Сегодня может тронуть…

— Нет, — неожиданно заговорил Ромка, — и сегодня не тронул.

Дед и Рад удивлённо посмотрели на мальчика.

— Фантазируешь? — спросил Рад.

— У него на лбу конопушки, — сказал Ромка.

— Конопушки? — теперь со стула поднялся Дед. — Какие ещё конопушки?

— Обыкновенные, — сказала Ева, — как у Ромки.

— Вы… видели льва? — растягивая слова, спросил отец. Всегда спокойный и сдержанный, он не на шутку заволновался: — Да говорите же в самом деле! Он был на кордоне?

— Я мыла Ромке голову… — начала было Ева, но Ромка перебил её:

— Она плохо мыла! Мыло глаза кусало.

— Надо было закрывать глаза… — сказала Ева. — А потом он пришёл. Перепрыгнул через плетень.

— Большая рыжая собака… с конопушками, — пояснил Ромка.

— Вы сидели дома, а на кордон пришёл лев? — спросил Рад.

— Нет, мы сперва не сидели дома, — сказала Ева, — разве дома помоешь ему голову? Он брыкается… Папка, лев лизал ему нос и щёку!

— И ухо! — добавил Ромка. — Потом он лёг спать, а она потащила меня домой и щипалась… А он ушёл.

В доме воцарилась тишина. Стало слышно, как за окном звенят цикады.

— Вот видишь! — сказал лесничему Рад. — Но ты ещё не знаешь, что произошло у базальтовой стены. Эти бородачи хотели меня прикончить. Им помешал лев. Пусть он живёт себе…

Дед подошёл к окну и повернулся спиной к своему семейству. Он думал. Мучительно думал.

— Ты хочешь устроить сафари, Дед? Ты позвал егерей? — спросил Рад.

— Позвал! — жёстко ответил Дед. — Со львом надо покончить. Всё это плохо кончится. Лев есть лев!

— Я всегда считал тебя добрым, Дед, — сказал Рад, — а ты, оказывается, жестокий. Ты хочешь убить кроткого льва.

— Рад! — Дед подошёл вплотную к юноше и взял его за плечи. — Всё это счастливый случай. Но случаи бывают не только счастливыми. Рано или поздно произойдёт непоправимое. Хищник покажет себя. Зачем ждать жертв? Надо убить его, и скорее. Ты понял меня, Рад?

— Понял, Дед, — сказал юноша.

— Ты хочешь убить большую рыжую собаку? — спросил Ромка у Рада.

Рад ничего не ответил.

Теперь Рад знал, где находится логово зверя. Он уверенно шёл к базальтовой стене, чтобы исполнить свой мужской долг — убить льва. Он помнил о своём обещании подарить Тане шкуру грозного хищника, и сознание, что это в его силах, подогревало его и заглушало смутную симпатию, которую он питал ко льву. Он старался не думать об этом. Быстро шагал по узкой лесной тропе, держа ружьё наизготовку. Иногда он останавливался, прислушивался и шёл дальше. Чаща расступалась перед ним и смыкалась сзади, как морская вода.

У ключа Рад остановился, попил.

Потом тропинка вышла на лесную просёлочную дорогу. На перекрёстке стоял свежий, только что вырубленный столбик с табличкой: «Осторожно: лев!»

Рад прочёл объявление вслух и некоторое время стоял, как бы раздумывая, что делать дальше.

Потом он шёл по каменистому плато, вдоль базальтовой стены, где были изображены сцены из жизни охотников каменного века. Солнце стало садиться. Юноша свернул за угол и очутился у входа в пещеру. Чёрная дыра зияла в теле горы. Оттуда веяло жутковатой прохладой.

У входа в пещеру, как у двери собственного дома, лежал лев. Рад остановился на почтительном расстоянии и взял ружьё наизготовку. Так они долго разглядывали друг друга. Каждый пытался разгадать намерения другого. Оба не шевелились.

Лев лежал перед ним неподвижно, как мишень. Нужно только вскинуть ружьё и хорошенько прицелиться. Промахнуться нельзя. Рад поднял ружьё. Оно показалось ему непомерно тяжёлым. Какая-то непонятная сила удерживала юношу. Он всё медлил. Всё смотрел в глаза зверю, стараясь найти отгадку его поведения. И вдруг Рад вспомнил, как на этом месте ему выкручивали руки два безжалостных бородача. Он увидел их недобрые глаза, услышал их голос: «Здесь места безлюдные и пропасти глубокие!» И вдруг горячая кровь стыда ударила в лицо Раду. Лев спас его от грязных, жестоких рук браконьеров, от людей, которые, не дрогнув, убивают косулю с козлёнком и с такой же лёгкостью могут убить человека. Им всё равно, кто на их пути: крохотная пичуга или огромный лев. Им не жалко бьющегося сердца, трепетной жизни. Им ничего не жалко… А лев пожалел Рада. Он не тронул детей. И вот сейчас он лежит у входа в пещеру, доверчиво смотрит на Рада и не допускает мысли, что Рад вскинет ружьё, прицелится… Каким же надо быть ничтожеством, чтобы обмануть доверие льва!

Рад опустил ружьё. Потом прислонил его к стене. Подошёл к погасшему костру и, сложив его шатёриком, разжёг.

— Я назову тебя Кингом, — сказал Рад льву. — Согласен?

Вместо ответа послышался глубокий вздох, похожий на вздох

человека, только посильнее.

— Откуда ты пришёл в наши края? Тебя кто-нибудь обидел? Или ты почувствовал опасность? Но здесь сейчас тоже опасное место, понимаешь?

Рад разговаривал со львом, как с человеком. И по умным, осмысленным глазам льва чувствовал: лев понимает его.

— Кто тебя научил верить в людей, разбираться в людях? Если бы ты мог хоть на минуту заговорить, рассказать, кто был твоим другом, кто врагом…

Рад говорил тихо, чтобы никто, кроме Кинга, не услышал его голоса. И ему казалось, что лев понимает его. Только не может ответить. В тишине было слышно, как лев дышит. Закрыл глаза. Вероятно, рядом с другом почувствовал себя спокойно и задремал.

— Эх, Кинг, Кинг, что мы с тобой будем делать дальше? Как будем жить?..

При свете костра изображённые на стене животные как бы ожили и окружили Рада и его нового друга, льва Кинга. Они слышали разговор Рада со львом и как бы одобряли его, и замерли, чтобы не пропустить ни слова.

Рад подсел к огню, достал из сумки тетрадку и карандаш и при свете огня принялся писать письмо Тане.

«Здравствуй, Таня! В моей жизни большие перемены. У меня есть лев. Я назвал его Кингом. Он мой друг. Ещё совсем недавно я мечтал убить его. И даже пообещал тебе львиную шкуру. Сегодня я шёл к пещере с намерением убить льва. Но я этого не сделал. Я стыжусь своего намерения. Ведь лев Кинг спас мне жизнь. Он не трогает детей. Не разорвал козу. И вообще не причиняет никому вреда. Он доверяет людям. А все вокруг принимают его за страшного хищника и хотят уничтожить. Я должен спасти Кинга. Я буду охранять его, чего бы это мне ни стоило. Сейчас вечер. Лев лежит у входа в пещеру. А я сижу у костра. Нас со львом никто не понимает. Если бы ты была с нами, ты бы поняла…»

И письмо полетело над зелёными горными лесами, над хребтами, которые кажутся меловыми, оттого что на них лежит снег, над голубоватыми ледниками, которые не тают, а только подтаивают, потому что солнцу не под силу растопить их раз и навсегда. Вероятно, среди тысячи писем, которые летели вместе, это письмо было самым удивительным. Таким удивительным, что в него и поверить было трудно.

В него и не поверили.

— Ты слышишь, что он пишет? «У меня есть лев».

Таня держала в руке исписанный Радом листок и смотрела на свою подругу Фатиму, которая улыбалась в ответ.

Девочки лежали на песке на пустынном морском берегу. И ленивая морская волна порой касалась их локтей и подбородков.

— Выдумывает? — спросила Таня.

— Выдумывает, — согласилась Фатима. — Что он ещё выдумывает?

— «Сейчас вечер. Лев лежит у входа в пещеру. Мы сидим с ним у костра. Нас со львом никто не понимает. Если бы ты была с нами…»

— Он красиво выдумывает, — сказала Фатима. — Если бы мой Самед так выдумывал… Как зовут льва?

— Кинг.

В это время на горизонте, между морем и небом, белым пятнышком возник корабль. И было непонятно, плывёт он на волнах или летит по небу. Он казался невесомым и прозрачным до тех пор, пока не подал сигнал. Он вдруг забасил. И его густой, протяжный гудок неторопливо поплыл над морем и над берегом, и белое невнятное пятнышко сразу превратилось в большой реальный корабль.

— Дай мне письмо, — неожиданно попросила Фатима.

Таня протянула подруге листок. Девушка долго рассматривала его. Потом тихо, как бы самой себе, прочитала:

— «Я должен спасти льва! Я буду его охранять, чего бы мне это ни стоило».

Потом она положила листок. Встала. Осмотрелась. И вдруг превратилась в птицу, которая взлетала, и приземлялась, и снова взлетала… Она проделывала удивительные акробатические трюки, от которых земля казалась пружинистой, а тело лишённым веса.

Таня удивлённо наблюдала за подругой. На мгновенье Фатима остановилась и сказала подруге:

— Если бы мой Самед прислал мне такое письмо, я была бы самой счастливой! Но Самед не дружит со львами, он укрощает их.

Таня непонимающе смотрела на Фатиму. А та, разбежавшись, исчезла в волнах.

Белый корабль снова загудел.

Вечером на лесной кордон прибыл отряд егерей. Они подъехали на лошадях и остановились у закрытых ворот.

— Эй, Дед, принимай гостей! — крикнул одутловатый крупный мужчина в форменной фуражке лесного ведомства, с ружьём, которое, как автомат, висело на шее. Он был похож скорее на партизана, чем на охотника.

Навстречу отряду вышел Рад. Он быстро отворил ворота и пропустил отряд.

И сразу маленький тихий кордон стал похожим на крепость, в которую накануне штурма прибыло подкрепление. Ржали кони. Звучали голоса людей. Дымилась печка, сложенная прямо во дворе, а на ней жарко дышали, звенели крышками чугунки.

Приезжие расселись на большом старом бревне, которое с незапамятных времён служило скамьёй.

Дед хлопотал у печки. Готовил угощенье. Ему помогал Рад.

— Эй, парень, — спросил невысокий усач с трубкой, как бы приросшей ко рту, — пойдёшь с нами на льва?

Рад пожал плечами.

— Такая возможность представляется раз в жизни. Я годов тридцать зверя бью, а со львами дел не имел.

— Я знаю, — сказал Рад и стал засыпать крупу в клокочущий котелок.

— Не хочешь идти с нами на льва? Это почему? — вмешался в разговор одутловатый командир отряда. — Может быть, боишься?

— Чего бояться! Этот лев детей не трогает…

— Детей большинство зверей не трогает, — сказал седой, щуплый егерь. Его большие руки отдыхали на коленях. — Я однажды наблюдал, как волк отгонял степного орла. Любопытно мне стало, кого волк охраняет. Подошёл, а в траве лежат зайчата. Это волк их защищал…

— И у вас поднялась рука убить этого волка?

Седой покачал головой:

— Зря считают, что все охотники — звери. Настоящий охотник с любовью относится к зверю… И подло не убьёт его.

— Как же вы на льва идёте? Он детей не тронул!.. — не выдержав, вспылил Рад.

— Он опасен. Большую беду может причинить, — сказал усатый и выпустил облако дыма.

— А если он домашний? — стоял на своём Рад.

— Где это ты видел домашних львов? — воскликнул командир отряда. — Если домашний, то пусть сидит у себя дома.

— Он, может, и сидел бы, да дома нет, — буркнул Рад и стал подкладывать в печку дрова.

Дед почесал затылок и сказал:

— Лев действительно странный. Не тронул детей.

— Если бы отловить его, — сказал усатый, — но у нас нет специалистов по львам. Тигроловы есть, в Приморье…

— Подожди, подожди! — перебил его командир. — Его ещё надо выследить. Ещё надо отгадать загадку — где лев? Ты, часом, не знаешь, где его логово? — спросил он Рада.

Рад поднял глаза на командира и покачал головой.

Стемнело. Погасла печь. Егеря улеглись спать.

Рад отправился к себе на сеновал. Душистые волны сена долго не могли его укачать. Юноша лежал с открытыми глазами. И ему казалось, что он слышит топот коней, крики, свист, стрельбу и рёв потревоженного льва. Перед его глазами проносились вытянутые морды коней, егеря, пригнувшиеся к сёдлам и не выпускающие из рук ружей… Потом ему показалось, что это не егеря мчатся за львом, а браконьеры: Чернобородый, Клок сена и Кофейная борода. Они погоняют коней, и их главарь Чернобородый кричит: «Здесь места безлюдные и пропасти глубокие!»

В проёме окна показалась луна. Большая, тёплая, чем-то схожая с солнцем луна успокоила Рада. Он закрыл глаза.

Рад спал так крепко, что не слышал, как на заре запели ранние птицы, зазвучали голоса людей, заржали кони. От печки потянуло дымком. Егеря выходили во двор, раздетые до пояса, и мылись прямо из ручья.

Потом Дед стал звать Рада:

— Рад, вставай! Пора завтракать!

Дед стоял внизу возле лестницы, ведущей на сеновал. Никто ему не откликнулся.

К Деду подошёл усач.

— Не буди парня, — посоветовал он. — Его дело молодое, пусть спит. Это нам не спится…

…Когда Рад открыл глаза, на сеновале стоял полумрак. В лучах солнца, проникающих сюда во все щели, кружились пылинки. Рад сел. Потянулся. Протёр глаза. Он открыл дверцу сеновала и выглянул наружу. Солнце ещё не взошло. Но его близость уже ощущалась. Край неба потеплел. А высокие облака были выкрашены алой краской зари. На траве лежала густая роса, словно только что прошёл дождь.

Рад прислушался. И за спиной, внутри сеновала, услышал шорох. Он оглянулся и увидел льва. Вытянув вперёд лапы, огромный зверь лежал в сене всего в нескольких метрах от Рада. Его жёлтые с чёрной сердцевинкой глаза смотрели на юношу.

Некоторое время Рад и лев выжидающе смотрели друг на друга. Юноше казалось, что он не проснулся, что продолжается сон, — настолько неожиданным и невероятным была его встреча со львом.

От волнения Рад забыл о своей последней встрече с Кингом. Он снова почувствовал себя беззащитным перед грозным царём природы.

Надо что-то предпринять, нельзя так долго испытывать судьбу. Рад потянулся к ружью и обрадовался, когда почувствовал в руке приятный холодок ствола.

Лев сидел неподвижно. Он, видимо, не заметил ружья. Теперь надо рассчитать каждое движение. Начинать отползать и в случае чего вскинуть ружьё…

Сердце Рада замерло. Маленький молоточек застучал в висок. Рад почему-то вспомнил базальтовую стену с изображением льва. Перед львом стоял юноша, такой же, как Рад, только в барсовой шкуре. В руках у юноши не было ружья. Он держал зубило и молоток. Он рисовал льва своим первобытным способом.

И тут случилось непредвиденное. Дверь скрипнула, распахнулась, и на чердаке появилась заросшая, нечёсаная головка Ромки.

— Рад, вставай! Идём есть мясо!

— Тише! Не двигайся! — прошептал Рад и ближе придвинул к себе ружьё.

Мальчик удивлённо посмотрел на Рада, потом в глубь сеновала. Он увидел льва. Но не испугался, а скорее удивился.

— Она пришла, — спросил Ромка, — большая рыжая собака?

— Это лев… — прошептал Рад.

Но в следующее мгновенье маленький юркий Ромка очутился между Радом и львом. Он прыгнул в сено и стал подползать ко льву.

Рад зажмурился. Лев зевнул, широко раскрыв огромную пасть.

— Я знаю, она хочет мяса, — сказал Ромка.

Рад опустил ружьё.

— Ромка, это лев! — безнадёжно прошептал Рад. — Уходи, Ромка…

Не зная, что делать, он стоял на коленях в сене, как будто в морских волнах, и сжимал ружьё со взведённым курком. Но между ним и львом был Ромка, маленький мальчонка, для которого лев был не грозным хищником, а всего-навсего большой рыжей собакой.

— Ромка, уходи!

— А ты? — Мальчик оглянулся на Рада.

— Я с тобой!

Они оба, маленький Ромка и Рад, стали отползать к выходу.

— Не стреляй, — сказал Ромка, увидев в руках у Рада ружьё. — Она добрая.

— Я не буду стрелять. Только пойдём со мной, Ромка. Я за тебя боюсь…

Рад нащупал перекладинку лестницы и помог Ромке. Они стали спускаться, не сводя глаз с чердака.

Когда оба очутились на земле, Рад схватил мальчика за руку и потащил его домой. Малыш упирался. Его удерживало любопытство. Страха он не испытывал: чтобы испугаться, надо было быть большим, а он был маленьким.

Когда оба очутились дома, Рад задвинул задвижку и некоторое время стоял прислонившись спиной к двери, словно боялся, что лев, несмотря на запоры, ворвётся в дом.

Потом Рад сказал Ромке:

— Ты у меня герой!

— Почему? — не понял его мальчик.

Рад ничего не ответил, вошёл в большую комнату. Ева спала. Она и не догадывалась, какие опасные события происходили в доме несколько минут тому назад.

— Где Дед? — спросил Рад.

— Они все уехали, — ответил мальчик, — стрелять льва.

— Пусть сперва найдут, — сказал Рад. — Пошёл весь отряд. А лев здесь…

Лев выглянул наружу и, медленно ставя лапы на перекладины лестницы, стал спускаться вниз. Очутившись на земле, он отряхнулся, словно вышел из воды.

Они сидели у окна и разглядывали льва. А лев ходил по двору, присматривался, принюхивался.

— Рад, дай ему мяса, — сказал Ромка.

— Мяса?

Ещё совсем недавно Рад собирался послать во льва пулю, теперь же предложение дать мяса не вызвало у него протеста.

— Надо дать ему мяса, — согласился Рад и направился к двери. — Только ты сиди здесь. За мной не ходи, слышишь?

Когда он медленно приоткрыл дверь и вышел во двор, лев сидел на лужайке. Рад медленно добрался до угла дома. Он всё ещё не выпускал ружья, словно не до конца доверял льву.

Потом оторвался от стены и, пригнувшись, как под огнём, добежал до погреба и нырнул в низкую дверь… Вышел он оттуда с куском мяса.

Лев съел мясо и, с благодарностью посмотрев на дом с черепичной крышей, нехотя пошёл прочь.

И тогда Рад пошёл за львом. Он шёл за ним по узким тропам и по широкой просеке. Мимо дощечки с остерегающим плакатом: «Осторожно: лев!» Потом поменялись местами, и впереди пошёл Рад.

Временами они прислушивались и снова шли согласно: впереди юноша, за ним лев. Над кронами деревьев синело небо и кружили орлы. И травы резко пахли, словно подавали голос.

После часа пути горы расступились, и перед ними открылось озеро. Оно было удивительно светлым, слегка серебрилось, и от его ровной поверхности поднимался лёгкий, призрачный туман.

— Мы поплывём на остров, — сказал Рад льву. — Там они нас не найдут. Умеешь плавать, Кинг?

Рад сбросил с себя одежду, разбежался и, поднимая брызги, исчез в голубоватой воде озера. Он появился где-то впереди, и снова вода сомкнулась над ним. Кинг стоял у кромки озера и наблюдал за своим другом. Потом он сделал несколько шагов по мелководью, погрузился в воду и бесшумно поплыл туда, где появлялся и пропадал Рад.

Увидев плывущего льва, Рад помахал ему рукой и стал ждать. Потом они плыли уже рядом. Временами Рад нырял и смотрел на льва из глубины. Под водой огромный плывущий зверь казался фантастическим существом, вокруг которого рыжей медузой колыхалась грива.

На середине озера был зелёный остров. Небольшой, похожий на кораблик, плывущий по воде.

— Давай, давай, Кинг! — кричал юноша льву и манил его рукой вперёд. — Скоро прибудем! Здесь нас никакие охотники не найдут!

Дальше они плыли рядом, бок о бок. Иногда Рад клал руку на спину льва, а грёб другой рукой. Лев плыл легко, свободно, и тяжесть Рада была для него просто не ощутима.

Когда они достигли острова и выбрались на берег, Кинг долго отряхивался, и с его гривы слетал целый дождь капель. Рад прыгал на одной ноге: ему в ухо попала вода. Они улеглись на прибрежном песке и, закрыв глаза, отдыхали. Было тихо и покойно. Словно на свете не существовало ни сафари, ни охоты, ни браконьеров, ни егерей.

Рад снова поплыл на берег и долго растирал ладонью львиные фиалки, отпечатанные на мокром песке. Только когда не осталось ни одного следа, он спрятал ружье и одежду и вернулся к Кингу. И они снова лежали на песке. Закрыв глаза, греясь на солнышке.

Они лежали до тех пор, пока где-то совсем близко не грянул выстрел. Лев и юноша открыли глаза и тревожно прислушались.

Рад встал на ноги и сказал;

— Идём, Кинг.

Они скрылись за зелёной завесой ветвей.

В это время на берегу показался отряд егерей. Они спешились и, пока кони неторопливо пили воду, принялись осматривать берег. И Рад и Кинг следили за ними из-за своего укрытия.

Охотники походили по берегу в поисках львиных следов, о чём-то посовещались, несколько раз пальнули в воздух и повернули туда, откуда появились.

— Не нашли, — сказал Рад Кингу. — Даже не подумали об острове. Это хорошо.

Они двинулись вглубь и вскоре очутились перед шалашом, который домиком пристроился в корнях у древней чинары.

— Здесь ты будешь жить, — сказал Рад. — А я буду приходить к тебе…

Кинг посмотрел на юношу умными львиными глазами, которые всё понимают. Он не возражал. Надо так надо!

И тогда Рад стал сочинять новое письмо своей подруге:

«Здравствуй, Таня! У нас с Кингом новые приключения. Прибыли из области егеря для отстрела. Убить благородного льва на их языке называется «отстрелом». Чем им мешает лев? Почему Дед не вступится за льва, я этого понять не могу. До сих пор Кинг жил в пещере. Теперь пришлось спрятать его дальше. Мы перебрались на остров. На маленький необитаемый остров на озере Зур. И сидим сейчас рядом, как Робинзон и Пятница. Что будет дальше, не знаю. Каникулы кончаются. Надо возвращаться в город. Но Кинга я не могу оставить. Посоветуй, Таня, что мне делать. Кинг шлёт тебе привет. У него на лбу рыжие конопушки. Очень забавные. Будь здорова. Рад».

Это письмо Таня показала не только Фатиме, но и Самеду. Они сидели в пустом цирке, а Самед — плотный, загорелый, густоволосый, чёрный — вертел в руках письмо и что-то бормотал про себя. Он думал. Строил планы. А девушки терпеливо ждали, пока он скажет своё слово.

— Сласти льва может только цирк, — наконец сказал Самед и горящим взглядом пророка посмотрел на подруг. — Куда ещё можно устроить льва? В зоологический сад? Это для него как тюрьма. В цирке звери играют. Я поговорю с Тофиком.

— Может быть, Рад не захочет? — робко вставила словечко Таня.

— Не захочет?! — вспыхнул Самед. — Пусть тогда строит для льва особняк, если он у тебя такой богач.

— Он не богач. Он совсем не богач. Но он любит льва, — сказала Фатима. — Он пишет про него такие письма…

— Письма писать не трудно. Льва устроить в человеческой жизни невозможно. Рад благодарить меня будет… Говорить с Тофиком?

— Говори, — согласилась Таня. — Говори!

— Если б можно было взять льва домой! — мечтательно сказала Фатима. — Я бы хотела иметь льва.

— Лев — не кошка и не собака, — сказала Таня. — Я вообще не очень верю Раду. Может быть, он фантазирует!

— Послушай, — спросил Самед, — может быть, это в самом деле выдумка?

— Нет, — вмешалась Фатима, — нет! Такие вещи не выдумывают. У выдумок нет адреса. А здесь — озеро Зур, остров Кинга.

В это время сверху из темноты опустилась большая круглая решётка, обхватившая всю арену.

— Мне пора на репетицию, — сказал Самед. — А то Тофик меня убьёт.

Звякнула железная дверка. И на арену стали выбегать львы. Они бегали по кругу, и лапы их утопали в опилках. Потом на манеже появился дрессировщик — невысокий человек в барашковой шапке, надвинутой на глаза. Шапка скрывала брови, и прямо из-под завитков шерсти смотрели два острых глаза. Костистый, с надломом нос, похожий на клюв большой птицы, впалые щёки, небольшие колючие усики. В руке он держал шамберьер. Это и был Тофик.

Вспыхнули прожектора. Заиграла музыка. Львы неохотно расселись на тумбы. Началась репетиция.

…Рад лежал на сеновале и смотрел в открытую дверку. Он видел тёмное, густо-чёрное небо с множеством ярких звёзд. Смотрел на звёзды и что-то напевал. Кажется, у этой песни были такие слова:

По городу медленно движется лев,

И люди глядят на него, обомлев.

И даже мальчишки — отчаянный народ —

С испугом глядят па него из ворот.

Он мягко ступает по серым камням,

Он ищет друзей, и он верит друзьям.

И он испытующе смотрит на нас

Зелёным огнём немигающих глаз…

Пора привыкать нам к дельфинам и львам,

Прислушаться к их непонятным словам,

От чёрствых людей их в бою отстоять

И сердце своё им бесстрашно отдать…

Потом песня умолкла. Погасла. Только звёзды продолжали гореть. А Рад уснул. И ему приснился сон.

Раду снилось, что он очутился на раскалённом каменном плато. Над головой высокое расплавленное солнце. И не было ни облачка, ни зелёной ветки, которые могли бы ослабить жар отвесных полуденных лучей. А под ногами из трещин выбивалась бесцветная, выжженная трава.

От жгучего солнца кожа Рада горела, словно очень близко пылал костёр. На Раде не было ни рубахи, ни другой подобающей одежды. Всё заменяла пятнистая шкура леопарда, которая держалась на одном плече. В руке он сжимал короткое копьё с каменным наконечником. А на шее у него висел турий рог.

Рад шёл по каменистой тропе, а над ним нависала светлая базальтовая стена, испещрённая рисунками. Рад рассматривал рисунки, и ему казалось, что он стоит на месте, а мимо него движутся звери и охотники. Лев бежал за буйволом, его нагоняло несколько охотников, одетых, как Рад, в леопардовые шкуры. Потом появились собаки и овцы. Барс прыгал со скалы на скалу, а над ним кружил большекрылый орёл.

Рад шёл под стеной, пока не очутился рядом с человеком, который стучал каменным молотком по каменному зубилу. Это он рисовал на камне животных. Увидев Рада, странный художник перестал стучать и сказал:

«Стой! Я тебя нарисую».

«Зачем?» — спросил Рад.

«Чтобы люди знали о тебе, когда тебя уже не будет».

Не дожидаясь ответа, человек застучал своим каменным молотком. Всё вокруг заполнилось музыкой рисующего молотка. И вскоре на стене появился Рад в барсовой шкуре с копьём в руке. Но художник не остановился на этом. Он продолжал рисовать зубилом и молотком, и на камне возник большой, головастый, гривастый лев.

«Откуда лев? — спросил Рад. — Здесь не водятся львы».

«Водятся, — ответил художник. — Оглянись».

Рад оглянулся и увидел льва. Лев был таким же огромным и грозным, как на рисунке. Рад попятился и выставил вперёд копьё, готовый отразить нападение хищника. Лев смотрел на него немигающими глазами. Тогда Рад поднял рог и затрубил. И эхо подхватило и усилило голос его рога.

А художник словно забыл про Рада и льва, он занимался своим делом.

И тут Рад увидел двух ребятишек. Они были в маленьких шкурах, и Рад не сразу признал в них Ромку и Еву.

«Стойте! Здесь лев!» — закричал он.

Но дети словно не слышали его голоса. Они радостно бежали навстречу льву. А лев двинулся им навстречу.

Дети начали играть со львом. Они забирались ему на спину, тянули его за гриву, запускали руки в львиную пасть. Лев довольно ворчал.

Неожиданно перед ним раскинулось море. И все четверо — Рад, лев, Ромка и Ева — устремились в воду. Волны сбивали их с ног, они поднимались, прыгали, брызгались, ныряли, кувыркались, плавали.

Лев плыл, а у него на спине, вцепившись в гриву руками, сидел Ромка.

Кружились чайки. Вдали белели паруса древних кораблей. И волны весело накатывались на берег, на котором лежали три барсовых шкуры: одна большая и две маленьких.

Потом снова появилась базальтовая стена. Теперь рядом с изображением Рада и льва на стене появились Ромка и Ева. Их тоже выбил своим молотком странный художник.

Рано утром из ворот цирка выехала машина-«амфибия», похожая на катер, поставленный на колёса. Казалось, эта странная машина создана специально для нового циркового аттракциона. Слово «Госцирк», выведенное на высоком борту, заменяло название корабля.

Необычная машина затерялась в потоке автобусов, самосвалов, троллейбусов. И только наблюдательные глаза мальчишек находили её в обычном потоке и провожали до поворота глазами, полными удивления и восторга. Словно им, мальчишкам, было известно, куда и зачем мчится по суше корабль «Госцирк».

Рядом с водителем сидел человек в барашковой шапке, надвинутой на глаза и скрывающей брови. Это был Тофик. На коленях у него лежала развёрнутая карта, на которую он время от времени поглядывал.

За его спиной сидели двое с ружьями.

Сперва машина ехала по городу. Потом она мчалась по шоссе. Потом стала карабкаться в гору. К исходу дня «амфибия» остановилась. На указательной табличке было написано: «Озеро Зур».

— Сворачивай вправо, — скомандовал Тофик. — Заряд не подведёт?

— Не подведёт, — отозвался один из охотников. — Лев уснёт, как мёртвый.

Машина мягко съехала на пыльный просёлок и закачалась, как корабль на волне. Дорога была неровной и извилистой. Сперва она шла по открытому месту, потом нырнула в лес. Несколько раз на пути «амфибии» возникали таблички с грозным предупреждением: «Осторожно: лев!»

Наконец под колёсами сухо зашуршала галька. «Амфибия» выехала на берег озера. Впереди зеленел остров.

— Озеро Зур, остров Кинга, — произнёс Тофик. — Прибыли по адресу. Теперь держитесь!

Его спутники безмолвно взяли ружья и зарядили их не патронами, а ампулами с острым жалом на конце. Машина съехала в воду и превратилась в настоящий корабль. Сзади заработал гребной винт. По озеру растянулись морщинки волн. Корабль взял курс на остров. Он двигался медленно, с опаской.

В это время на острове раздвинулись ветки, и на берег вышел лев. Он стоял и доверчиво рассматривал приближающееся судно. Может быть, он рассчитывал увидеть на нём Рада? Не увидев друга, лев скрылся.

Потом над голубым безмолвием озера раздались два сухих выстрела. И сразу с тревожным гоготом взлетела испуганная стая птиц. И эхо, как грозную эстафету, понесло отголоски выстрелов всё дальше над лесами и над горами.

И тогда на берегу озера появились два всадника — два пограничника. Может быть, они приняли тревожный сигнал и прискакали сюда, чтобы узнать, что за грозное событие происходит на озере Зур?..

Рад заболел. Он лежал в постели с высокой температурой. Ему не хватало воздуха, мучил кашель. Глаза закрывались — свет резал глаза. Он был болен, а ему как никогда надо было быть здоровым, потому что, кроме него, у льва не было друзей. Некому было накормить Кинга. Некому защитить.

— Дед, ты всё знаешь. Дай мне какого-нибудь зелья, чтобы сразу поправиться. Хоть самого горького…

— Горького нет, — отвечал лесничий, садясь на край постели. — Пей малиновый отвар.

Рад откидывался на подушку и закрывал глаза. Малиновый отвар он уже пил.

— А со львом у нас ничего не получилось, — вдруг признался Дед. — Ушёл он из нашего района в неизвестном направлении. В лесу тихо.

— В лесу тихо… — повторил Рад, и едва заметная улыбка засветилась в его глазах. — Скажи, Дед, сколько дней может прожить без пищи большой сильный зверь?

— Летом неделю протянет, — ответил лесник. — Зимой голодному трудней… Ну ладно, мне пора! Надо наметить делянки для вырубки… Лечись! Тебе скоро в интернат ехать. Каникулы кончаются.

— Я не поеду — ответил Рад. — Я здесь останусь. Буду помогать тебе.

— Это ещё почему? — спросил Дед. — Ты же на будущий год в мореходку собираешься.

— Я раздумал.

— Вот как! — Дед пожал плечами. — Ну, ну, как знаешь! Лечись!

— Буду лечиться! Всю малину дома съем. Как медведь, — сказал Рад, глядя вслед Деду.

Когда Дед ушёл и за окном смолкли подковы Орлика, Рад позвал Ромку:

— Иди сюда! И Еву приведи!

Дети вошли в дом.

— Только не подходите близко к постели, — сказал Рад, — а то заразитесь.

Ребята остановились в некотором отдалении.

— Я сегодня ночью видел сон, — сказал юноша, садясь на постели, — я видел, что вы, Ромка и Ева, играли со львом. Купались в море.

— В море? — переспросила Ева. — Я никогда не видела море.

— Я видел льва, — сказал Ромка, — я хочу валяться с ним на песке.

— Вот поправлюсь, и мы с вами поедем ко льву, — сказал Рад.

— А где он живёт? — Ромка, забыв предостережение, приблизился к больному.

— Далеко… на острове Кинга.

— А остров в море? — спросила Ева. — Нас папка на море не пустит без мамы.

— Меня пустит, — вставил словечко Ромка.

— Молчи! — Старшая сестра дёрнула Ромку за руку. — Ты нестриженый. Ты сам, как лев.

— Не буду стричься, — твёрдо сказал Ромка.

— Надо, Ромка, — сказал Рад, — надо стричься и надо лечить меня. Будешь лечить?

— А как? — с готовностью спросил Ромка.

— Надо поить меня малиной. Надо много-много малины, чтобы вся хворь вышла… Потому что, пока я болею, лев голодает.

— Он хочет мяса?

— Хочет.

— Мы будем поить тебя малиной, — сказала Ева, — и будем стричь Ромку.

— И Деду ни слова!

— Могила! — отозвался Ромка.

И все трое молча, как заговорщики, улыбнулись.

Ева стригла Ромку, а он сидел на бревне с зажмуренными глазами. Казалось, он закрыл их, чтобы не видеть, как под беспощадными ножницами его волосы превращались в клочья. Иногда он нетерпеливо мотал головой, и тогда Ева прикрикивала на него:

— Сиди смирно! Не крути головой! А то отрежу ухо!

— Не смей ухо! — откликался на угрозу Ромка и закрывал ухо ладошкой. — Стриги скорей!

Он рычал от нетерпения, как маленький львёнок. Будешь рычать, если так безжалостно стригут твою гриву!

К ребятам подошёл Рад. Он был бледен. Покашливал. На плече у него висел большой рюкзак.

— Как работает парикмахер? — спросил Рад.

— Плохо, — простонал Ромка, всё ещё не решаясь открыть глаза. — Не хочу больше!

— Терпи, а то лев тебя испугается!

Ромка открыл глаза. Он увидел Рада в походном снаряжении и вскочил с места.

— Пошли, а то опоздаем.

— Не опоздаем, — сказал Рад. — Дай-ка мне ножницы.

Он взял из Евиных рук ножницы и сам достриг Ромку. Хорошо, что Ромка был маленький и ничего не понимал в красоте. Его интересовало только одно: поскорей бы отвязаться от этой стрижки!

Потом трое вышли из калитки, и лес поглотил маленькую компанию, идущую в гости ко льву.

Лодочка была лёгонькой, как скорлупка. От каждого движения она покачивалась, и тогда на поверхности озера появлялись едва заметные морщинки. Ромка стоял на коленях на носу. Он был вперёдсмотрящим. Ева устроилась на дне. Она видела только Ромкин затылок и грязные, неотмываемые пятки. Рад сидел на корме. Он грёб веслом-лопаткой. И от каждого гребка лодочка напрягалась, а нос слегка приподнимался над водой. С весла падали капли, как дождинки, образуя на воде круги.

Все трое молчали. Все трое выжидательно смотрели на остров. Ева наклонялась то влево, то вправо: младший брат заслонял весь вид.

— Где большая рыжая собака-лев? — время от времени спрашивал Ромка.

— Лев спит, — отвечал Рад, нажимая на весло.

— Не знает, что мы приедем?

— Нет. Я не сказал ему.

— Он ждет мясо?

— Ждёт.

Ромка умолкал. Он снова вглядывался, стараясь первым увидеть таинственного хозяина острова. Но зелёная стена деревьев скрывала от его глаз все тайны маленького материка.

— А ты, Ева, не боишься льва? — спросил Рад.

— Не знаю, — ответила девочка.

— Он же не тронул тебя.

— А почему он не тронул? Он добрый?

— Он благородный.

Ева оглянулась на Рада. Он смотрел в сторону острова. Остров был совсем близко. Он стал большим, и теперь уже Ромкин затылок и пятки не могли заслонить его.

Днище заскрипело о песок. Лодка остановилась.

— Прыгайте! — скомандовал Рад.

Ромка выпрыгнул первым. Ева, слегка наклонив лодку, ступила в мелководье.

Последним вышел Рад.

Он сложил руки рупором и крикнул:

— Кинг! Кинг!

Потом прислушался. Никто не отозвался.

— Кинг!

— Так крепко спит? — спросил Ромка.

Рад ничего не ответил. Раздвигая ветви, он быстро зашагал в глубь острова. Ребята спешили за ним.

Смутное беспокойство овладело Радом. Он остановился, прислушался и пошёл дальше.

Когда на пути попадались песчаные залысины, Рад наклонялся в надежде увидеть следы своего друга. Так вся компания добралась до шалаша. Рад заглянул внутрь. Там никого не оказалось.

— Кинг! Кинг!

Только эхо отозвалось на его крик.

— Где же он? — спросила Ева.

— Он спрятался от нас? — спросил Ромка.

В это время Рад наклонился и поднял с земли стреляную гильзу. Он сжал её в кулаке, словно хотел раздавить, смять, уничтожить.

— Его нет, — прошептал он, — я не уберёг его. Кому-то не спалось оттого, что на земле живёт прекрасный лев.

— Кому не спалось? — спросила Ева.

— Тем, кто стрелял! Для них самый лучший лев — это мёртвый лев. Чучело!

Рад шагал по заросшему острову. Ветки задевали его лицо. А он шёл. И всё говорил, говорил:

— Кому он помешал? Кого обидел? Не зарезал ни одной косули. Люди убили косуль. Бородатые! А лев прошёл мимо спящих детей так, что они даже не проснулись.

— Может быть, он убежал или спрятался? — спросил Ромка. — Давай искать! Побежали!

— Куда бежать? Если бы вы были постарше, вы бы помогли мне. Одному трудно со львом. Одному трудно защитить льва, понимаете?

Ничего они не понимали. Бежали за ним, смотрели на пего, слушали и ничего не понимали.

Когда, обойдя весь остров, они садились в лодку, Рад протянул Ромке стреляную гильзу.

— Держи, — сказал он, — и храни всю жизнь!

— Зачем? — спросил мальчик, разглядывая подарок.

— Чтобы помнить о льве. Чтобы беречь львов.

Они уже отплыли далеко от острова, когда Ева сказала:

— А если лев жив?

Рад перестал грести и внимательно посмотрел в глаза девочке.

— Если он жив, я найду его. Льва невозможно спрятать. Я найду его!..

Горное эхо усилило его слова, и они зазвучали на весь мир:

«Я найду его!..»

Часть вторая

Где ты, Кинг? Если ты жив, отзовись! Подай сигнал, и друг придёт тебе на помощь.

Где может очутиться лев, отторгнутый от своей пещеры, от своего острова, от своих друзей?

Он может попасть в зоопарк. Если там есть свободная клетка и средства для содержания льва. Но если все клетки заняты, все львы на местах…

Ещё есть кочующие зверинцы, где клетки стоят на машинах и на прицепах. И звери здесь вечные путники, пассажиры, у которых нет станции назначения. Где найдёшь такой кочующий зверинец?

И ещё есть цирк. Туда могут взять льва, если он умеет прыгать с тумбы на тумбу и брать в пасть голову дрессировщика. А Кинг этого как раз и не умеет. Он умеет нечто другое, что стоит всех цирков. Он умеет дружить с человеком, смотреть в глаза, приходить на помощь в трудную минуту. А это уже не цирк. Это — настоящая жизнь!

Где искать Кинга в огромном городе? Не встретишь же его в старом тесном переулке или в кустах на сквере…

После тихого лесного кордона город оглушает голосами, шагами прохожих, рокотом бегущих машин, резкими запахами. Город кажется тесным, и Рад чувствует себя в нём как в куртке, из которой вырос. Рад вырос в непроходимом горном лесу, где солнце редко достигает земли, а тропы похожи на зелёные тоннели. Он опасливо перебегает дорогу, оглядывается, наталкивается на прохожих. На него смотрят недоверчиво и сердито: откуда такой взялся!

А он ниоткуда не взялся. Живёт здесь в интернате. Знает в городе каждую улицу, каждый уголок. Но что-то стряслось с Радом, изменилось в нём, наполнило его тревогой, и теперь всё кажется ему новым, незнакомым. Не таким он оставил город в начале лета, уезжая на кордон к Деду.

Он идёт по городу, а у него перед глазами возникает дом с черепичной крышей. Ромка и Ева стоят на крыльце. Тихо блеет — шлёт свой привет — коза. А большой многоэтажный дом вдруг превращается в базальтовую стену, на которой древний живописец нарисовал зверей, и охотников, и льва. И самого себя в барсовой шкуре. Оказывается, он был похож на Рада.

Почему Раду так душно, так тесно в родном городе? Потому что рядом нет льва. Нет его друга Кинга. Ничто в городе не напоминает о нём. А там, в лесу, наверное, ещё сохранились похожие на фиалку следы Кинга. Одна большая ямка и четыре маленьких.

Рад смотрит себе под ноги. Может быть, надеется увидеть знакомые следы на городском асфальте? Напрасно надеется. С Кингом всё покончено. Не уберёг его Рад. Какое-то жестокое сафари с лаем, грохотом и стрельбой пронеслось по зелёному острову на озере Зур — и Кинга не стало.

Рад не заметил, как на смену большим, шумным улицам пришли маленькие переулочки старого города. Они сгорбились и искривились от времени. А дома как были двухэтажными, так за сто лет и не выросли ни на один этаж. Только деревья вытянулись, стали ветвистыми, свешиваются с каменных оград. Старый город кажется островком в большом современном многоэтажном городе. Долго ли ему существовать, этому островку?

Не долго! Новый город уже движется, наступает, щёлкает старые домики, как орехи. Рад прошёл мимо дома, который ломают. Огромная чугунная груша раскачивалась на стреле крана. Удар — и стена подломилась, как от взрывной волны. Удар — рухнула, и сразу поднялось розоватое облако кирпичной пыли. Рад посмотрел на гибель старого домика и ощутил на зубах скрип пыли. Он зашагал дальше. И долго ещё за его спиной слышались тяжёлые удары.

Неожиданно в просвете между домами Рад увидел зелёную лужайку. На ней шло настоящее представление. Человек шесть мальчишек, мал мала меньше, в спортивных трико, проделывали разные трюки. Они прыгали, переворачивались в воздухе, взлетали друг другу на плечи.

Рад остановился. Понаблюдал за ними. Спросил:

— Откуда вы?

— Мы из цирка, — ответил высокий носастый мальчик; он был в этой компании самым старшим. — Не найдётся закурить?

— Не курю.

— Жаль, — сказал носастый.

И снова мальчики задвигались, как заводные. В каждом из них была спрятана удивительная упругая пружинка, которая подбрасывала их и переворачивала в воздухе.

Рад зашагал дальше.

Миновал старенький дом с причудливой башенкой и остановился около трёхэтажного дома с балконом.

Он сложил руки раковинкой и поднёс ко рту. Раздался странный звук, похожий на гудок корабля. На балкон выбежала Таня.

— Рад!

— Таня! Выходи!

— Не могу. У меня обед варится… Как дела?

Рад опустил голову.

— Как дела? — повторила Таня. — Я твои письма про льва читала.

— Льва больше нет, — тихо сказал Рад. — Он погиб…

Таня засмеялась.

— Погиб? — Таня свесилась с балконной решётки. — А я думала, он в цирке.

— В цирке? Почему так думала?

— Подожди минутку. У меня горит…

С этими словами девушка скрылась. А Рад нетерпеливо переминался с ноги на ногу и задирал голову, ожидая Таню.

— При чём здесь цирк? — крикнул он, когда девушка снова появилась на балконе. — Ты о каком льве?

— О твоём. Хотела тебе помочь. Рассказала в цирке.

— Зачем? Ему нечего делать в цирке!

— Львы выступают в цирке. Их дрессируют.

— Его нельзя дрессировать! Он совсем другой лев!.. Он жив?

— Жив! Я вообще не очень-то верила во льва, — призналась девушка.

— Не очень-то верила… — опустил голову Рад. — Ты мне не очень-то верила? Ты рассказала про озеро Зур?

— Подожди минутку…

Таня снова убежала. У неё что-то горело па кухне. А когда она вернулась, Рада уже не было. Он бежал вниз но горбатому переулку.

— Ра-ад! Куда же ты?

Когда Рад пробегал мимо зелёной полянки, там уже не было цирковых мальчиков. Наверное, ушли к себе в цирк.

…Цирк был круглый. Цирк напоминал бастион, который в ожидании штурма закрыл все свои ходы и выходы. Подняли цепные мосты. Зарядили пищали. Накипятили в чанах смолу.

Рад ходил вокруг цирка, дёргал за дверные ручки, надраенные, как корабельные медяшки… Тщетно. Ни одна дверь не открывалась. Он готов был залезть в окно. Окна тоже были закрыты.

А за этими могучими круглыми стенами находился Кинг. Он не погиб в бою. Но он стал пленником. Он сидит за решёткой, как дикий. И с ним обходятся, как с обычным диким львом. А Кинг был необычным. Всю жизнь человеческие руки ласкали его, кормили, защищали от всяческих бед. Теперь эти руки сжимают хлысты и пики. Они не просят, а требуют. Что требуют? Для чего? Может быть, эти бесчувственные руки уже успели убить во льве что-то бесконечно дорогое и хрупкое, что ещё не возникало ни в одном льве на свете? Но, может быть, ещё не поздно, тогда надо спешить!

Как разрушить эти стены и найти в них лазейку?

Несколько раз Рад обошёл здание цирка. Он метался, как маленькая тревожная планета вокруг большого недоступного Солнца.

И тут Рад увидел, что к цирку подкатили две грузовые машины с причудливыми декорациями. Большие ворота в стене медленно распахнулись. Грузовая машина с декорациями напоминала Раду Троянского коня.

Рад залез в кузов и проник в крепость.

С первой машины соскочили рабочие, стали разгружать декорации. И Рад стал помогать им. Никого не удивило его поведение. Никто не спрашивал его, кто он и откуда. Работает — значит, всё в порядке.

— Осторожно, осторожно, заноси влево! — кричали ему с земли, и он, напрягая все силы, заносил влево…

— Ставь колонну на попа!

Он ставил на попа.

Наконец машины были разгружены. Рабочие сели отдохнуть. Кто-то нарезал колбасу. Большим ножом толстыми ломтями. Один ломоть протянули Раду. Он присел на свёрнутый ковёр рядом с рабочими и стал есть вместе с ними.

— Ты здесь, в цирке, работаешь? — наконец спросил тот, который угостил его колбасой.

— Ага, — невнятно отозвался Рад.

— В цирке небось лучше платят?

— Лучше, — наугад ответил юноша.

— Зато вы по воскресеньям работаете.

— Точно, — сказал Рад. — Спасибо. Я пойду.

— Бывай, парень!

Когда Рад ушёл, рабочий сказал:

— Хороший малый. По условиям нам не должны были помогать при разгрузке. Он сам взялся. А ещё цирковой!

Рад проник в грозный, неприступный бастион. Но он не знал здесь ни ходов, ни выходов. Не знал, куда ведут коридоры и галереи и что находится за бесчисленными дверями.

Он не знал самого главного: в каком каземате цирка-крепости искать льва.

Можно было бы спросить, но тогда сразу догадались бы, что он чужак, что проник сюда без всяких прав на это.

Рад пошёл куда глаза глядят. Мимо него провели слонов. Пять больших слонов с разноцветными попонами. Слоны прижали Рада к стене. Он затаился и ждал, когда они пройдут. Они с шуршанием переставляли ноги, и пол вздрагивал под их шагами.

Когда слоны прошли, Рад вытер со лба холодный пот. И тут знакомый голос спросил его:

— Закурить есть?

Рад обернулся и увидел носастого парня из цирковой компании, которая выделывала трюки на зелёной поляне в старом городе.

Увидев Рада, парень разочарованно сказал:

— Ах, ты же не куришь! Извини.

Он собрался идти дальше, но Рад удержал его:

— Подожди, парень! Как тебя зовут?

— Гоша. Я из акробатической группы Брагама. А ты?

— Меня зовут Радий. Но все называют Рад. Слушай, Гоша, ты не можешь помочь мне?

— Почему бы не помочь? — сказал Гоша и энергично потёр ладонью свой солидный нос.

— Можешь провести меня ко льву?

— Ко льву? Зачем тебе ко льву? Может быть, тебе нужен Тофик?

— Нет. Не нужен Тофик. Лев нужен.

Рад испытующе посмотрел на Гошу.

— Что ты на мой руль смотришь, — сказал Гоша из группы Брагама. — Ты не смотри, что он здоровый, я девчатам нравлюсь. Не веришь?

— Верю, — сказал Рад. — Почему мне тебе не верить. Где лев?

— Пойдём, если надо, — ответил Гоша и недоверчиво посмотрел на Рада. — Покажу, пожалуйста.

— Надо! Я тебе всё объясню. Понимаешь, какое дело…

Оба скрылись в таинственных лабиринтах цирка, из которых новичок никогда бы не выбрался.

Издалека доносилась радостная музыка циркового оркестра.

Эта музыка то приближалась, то удалялась. Тускло горели лампочки. Коридоры цирка напоминали подземелье крепости. Только вместо бочек с порохом и корзин с ядрами вдоль стен стояли причудливые предметы реквизита. Колёса, тумбы, трамплины…

Потом музыки совсем не стало слышно. Только шаги щелчками отдавались над головой, словно двое парней шагали не по полу, а по потолку.

Лев возник неожиданно. В тусклом свете циркового подземелья он казался тёмным, погасшим, обуглившимся. Он стоял неподвижно. И только дыхание, учащённое, как в жару, выдавало в нём присутствие жизни.

Рад прильнул к решётке, всматриваясь в черты своего грозного друга. Он увидел тёмные конопушки и крикнул:

— Кинг! Это я, Кинг!

Глаза льва зажглись. Хвост с маленькой кисточкой закачался, как маятник. Лев издал какой-то странный звук, жалобный и радостный. И сквозь прутья клетки лизнул своего друга в лицо. А тот уже просунул руки и трепал его густую гриву и чесал за ухом, как котёнка. В полутёмном помещении стало светло от радости двух близких существ, которые думали, что их разлучили навечно, а вот встретились!..

Носастый Гоша стоял чуть в стороне и от радостного удивления тёр ладонью свой большой «руль».

— Во даёт! — восторженно шептал он. — Во даёт! Аттракцион!

Неожиданно он встал на руки и зашагал по конюшне на руках. Вероятно, так акробаты выражают радость и восторг.

Тут незнакомый голос окликнул Рада:

— Эй, ты!

Рад оглянулся. Рядом стоял здоровый парень в майке с нарисованным солнцем и джинсах, прошедших испытание огнем и водой.

— Что ты здесь делаешь? Отойди от зверя! — прикрикнул парень.

— Тебе-то что! — Рад резко повернулся к незнакомцу. — Для тебя — зверь, а для меня — друг.

— Где работаешь? Я сейчас вызову охрану!

— Не вызовешь, — твёрдо сказал Рад. — Можешь войти в клетку ко льву?

Парень непонимающе уставился на Рада.

— Зови свою охрану! — крикнул Рад и шагнул к клетке. Он уже взялся было за дверцу — парень рванулся к нему и схватил его сильными руками:

— Не дури!

— Пусти! Пусти, говорят тебе! — крикнул Рад и ухватился за прутья клетки. Лев недовольно зарычал. — Пусти! Не твоё дело!

— Врёшь! Моё! — Парень снова вцепился в Рада. — Если ты спятил, то у меня котелок ещё варит.

Он мёртвой хваткой держал Рада. Напрасно тот вырывался, норовил ударить его: противник был на голову выше и сильнее.

— Ты привык, что лев должен скалить зубы и выпускать когти! — выкрикивал Рад, не оставляя попытки вырваться из крепких рук. — Весь ваш цирк привык к решёткам, хлыстам и брандспойтам. А он мой друг! Честное слово, он мой друг!

Эти слова подействовали на незнакомца. Он вдруг выпустил Рада.

— Чёрт с тобой! Лезь в пасть ко льву. Мне-то что! Я хотел как лучше!

— «Как лучше»! — пробормотал Рад, потирая шею.

— Ты что, дрессировал его? — поинтересовался парень в майке.

— Я не дрессировщик. Он спас меня, а я помогал ему в горах…

— Дела! — Парень покачал головой и пошёл прочь. Когда он оглянулся, Рад был уже в клетке со львом.

В это время в глубине коридора послышался нарастающий гул. Это по зову своего носастого предводителя бежали цирковые мальчики группы Брагама. Увидев Рада рядом со львом, мальчики замерли на почтительном расстоянии. Впереди был Малыш с тоненькой шеей и большими круглыми ушами. От любопытства и удивления его шея стала как бы длиннее, а уши ещё больше оттопырились. С ним рядом стоял крепкий парень с чёрными вьющимися волосами, по прозвищу Унтерман, что на цирковом языке означает — стоящий в основании пирамиды.

Мальчики молчали и переглядывались. Они ждали, что будет дальше.

А дальше Рад и лев вышли из клетки и Рад сказал:

— Ребята, вы должны мне помочь увести льва. Это мой лев. Честное слово! Его нельзя дрессировать, как нельзя дрессировать человека. Понимаете?

— Понимаем, — за всех ответил Малыш. — Если надо, мы тебе поможем. Почему же не помочь!

— Мы тебе поможем, — сказал Гоша, — только не сейчас. Приходи вечером на представление. После нашего выхода мы тебе поможем.

— Я приду — пообещал Рад и, повернувшись к Кингу, сказал: — Тебе придётся подождать до вечера. Слышишь, Кинг, надо подождать!

Кинг вздохнул и медленно зашагал к своему временному прибежищу.

Цирковые мальчики удивлённо переглянулись.

Рад лежал на койке с открытыми глазами и ждал вечера. В интернатской спальне было четыре койки. Три пустовали. Их владельцы ещё не вернулись в город. Они были в пути. Рад лежал и сочинял письмо на кордон. У него была привычка сперва сочинить письмо, потом написать.

«Дорогие Мария, Дед и ребята! У меня большая радость. Я нашёл Книга. Он, оказывается, жив. Его привезли в цирк. Но в цирке ему делать нечего. Я его оттуда заберу. Чувствую я себя хорошо. Завтра начинаются занятия…»

В это время дверь в спальню открылась, и вошёл Севрик — длинный рыжий мальчик. Такой худой и бледный, словно у него не было ни каникул, ни лета и вернулся он из какого-то дождливого, скучного края.

— Здравствуй, Рад! Ты приехал?

— Приехал, Севрик.

— Я проболел всё лето, — пожаловался Севрик. — А ты?

— Немного болел. Ложись, отдохни.

— Я лягу, — согласился худой рыжий мальчик, опускаясь на свою кровать. — Завтра учиться. Ты что вечером делаешь?

— Иду в цирк, — не сразу ответил Рад. — А ты?

— Никуда не иду. Мне подстричься надо.

— Подстригись. Обязательно подстригись, Севрик.

— Может быть, и ты подстрижёшься? — предложил рыжий мальчик.

— Понимаешь, я же иду в цирк.

— Ты идёшь в цирк… У тебя один билет?

Рад поднялся с постели.

— У меня два билета, — сказал он. — Но я иду не один…

Севрик понимающе закивал головой.

— Если я буду спать, не зажигай света, — попросил он.

— Я не зажгу света. Спи спокойно, — сказал Рад и зашагал к двери. — Спи крепко и не бойся. Ничего не бойся.

Болезненный мальчик проводил Рада удивлёнными глазами.

— Чего не бойся? — спросил он, но дверь за Радом уже закрылась. — Не пойду я в парикмахерскую! Никуда я не пойду. Я спать хочу…

Ему не с кем было разговаривать, и он разговаривал сам с собой:

— Чего не бойся?..

Вечером Рад сидел на самой верхотуре под куполом цирка, где были установлены софиты, освещающие арену. От них, как от печки, тянуло жаром, внутри что-то шипело, словно готовилось закипеть. В щели кожухов были видны фиолетовые вспышки — там оживали и гасли какие-то беззвучные молнии.

Возле софитов хлопотал осветитель — парень в белой майке. Работа была жаркая, только в майке и работать! Он включал то один софит, то все сразу. Иногда перед софитом запускал круг с разноцветными стёклами, и тогда луч менял свой цвет. И всё вокруг меняло цвет.

В полумраке купола поблёскивали какие-то странные аппараты, при помощи которых артисты цирка на большой высоте совершают полёты и делают различные рискованные трюки. Здесь покачивались трапеции и брали начало верёвочные лестницы.

С этой высоты арена казалась блюдечком с красной каёмкой. На блюдечке шло представление.

Вот появились два клоуна — толстый и тонкий. Они изображали боксёров. Огромными перчатками «боксёры» наносили друг другу удары, при этом раздавался то звон разбитого стекла, то удар колокола, то выстрел из ружья, то грохот молота по наковальне.

Зрители смеялись.

Потом два бойца помирились. Стали пожимать друг другу руки и даже целовались. А на весь цирк звучали пощёчины, усиленные во сто крат.

И снова зрители смеялись.

Парень в майке с нарисованным солнцем оставался равнодушным ко всем шуткам клоунов. Когда каждый день видишь одно и то же, перестаёшь смеяться.

— Он тебе говорил, что нравится девчонкам? — спросил он Рада.

— Говорил.

— Он выдумывает. Где ему с таким рулём…

— Он хороший парень, — сказал Рад.

Осветитель ничего не ответил. Он был занят постановкой света. И только когда кончился номер, спросил:

— Куда ты его денешь… льва?

— Заберу его к себе… в интернат. Ещё не все съехались. Только один Севрик приехал.

— А потом? — спросил осветитель.

— Ещё не придумал, — признался Рад. — Но я придумаю, обязательно придумаю.

Цирк снова засмеялся.

— Что они смеются? — спросил Рад, словно зрители смеялись над его словами.

— У клоуна отвалился нос, — не глядя на арену, ответил осветитель: он знал всю программу наизусть.

В это время внизу объявили:

— Акробатическая группа заслуженного артиста Брагама!

— Наши… — прошептал Рад.

— Они, — подтвердил осветитель.

Оркестр заиграл галоп, и на арену выбежали юные акробаты. Они так легко взлетали на воздух и так плавно приземлялись, так кувыркались в воздухе, словно сила земного притяжения их не касалась и вокруг была космическая невесомость.

Рад смотрел на них и чувствовал, как ему передаётся эта удивительная лёгкость. Он перестал ощущать собственный вес. И даже непроходящая дума о льве стала не такой тяжёлой. Эти мальчики всё могут, для них нет препятствий, нет стен, нет закрытых дверей. Рад позавидовал им.

— Время идти, — сказал осветитель и потряс Рада за плечо. — Ни пуха ни пера!

Отпечатанное на майке осветителя солнце смотрело на Рада круглыми глазами.

Рад сбежал вниз и очутился перед дверью с надписью «Служебный вход». Он слышал звуки марша, взрывы смеха, дробные хлопки публики. Все звуки были такими далёкими и приглушёнными, словно доносились откуда-то издалека. Громче всех звуков цирка стучало собственное сердце.

Дверь открылась. Рад подался вперёд, но навстречу ему выплыла огромная тётя в форме билетёра.

— Тебе что? — спросила она. — Почему не смотришь программу?

— Я жду, — ответил Рад.

— Жди, жди, — уплывая, сказала тётя.

Она не стала расспрашивать, чего ждёт Рад.

И тогда появился Малыш. Он был в красном костюме, облегающем тело. Лицо его пылало. Он тяжело дышал. Примчался сюда прямо с арены.

Не говоря ни слова, Малыш схватил Рада за руку и потащил куда-то вперёд, мимо лошадей с белыми султанами на голове. Рад обратил внимание, что Малыш хромает.

— Что с ногой? — спросил он.

— Неудачно спрыгнул, — шепнул Малыш. — Мы вообще выступали неудачно. Волновались.

За поворотом их поджидали Гоша, Унтерман и остальные мальчики. Гоша вытирал лицо ярким мохнатым полотенцем и тяжело дышал.

— Пошли! Всё в порядке! Пожалуйста!

Вся компания скрылась в полутёмном тоннеле.

Потом они появились уже со львом. Кинг шёл рядом с Радом, а мальчики в красных костюмах двигались спереди, сзади, с боков. Они размахивали руками. Громко переговаривались. И все

встречные обращали внимание только на них и не замечали льва, который, бесшумно ставя лапы, двигался вдоль стены.

Прошли два клоуна. Служители пронесли большой трамплин. Девушки в балетных пачках то вставали, то опускались на носках. Они репетировали перед выходом. Никто не заметил льва. Отряд похитителей вышел в пустое фойе.

У входной двери на своём посту дремала билетёрша. На мгновенье она открыла глаза и увидела мальчиков в красном.

— «И мальчики кровавые в глазах!» — Она пробормотала пушкинскую строку и снова погрузилась в сон.

Лев вышел из цирка. Он осмотрелся и жадно втянул в себя свежий воздух свободы.

В городе было темно. Шёл дождь. Фонари окутала дымка, от нагретого за день городского камня шёл пар.

— Пошли! — сказал Рад. И они со львом стали медленно спускаться по ступеням.

— Куда пойдём? — спросил Гоша. — У тебя есть куда пойти?

— Есть, — коротко ответил Рад.

Они зашагали по улице. Мальчики — маленькие красные спутники льва — продолжали кружиться вокруг Рада и его друга, отвлекая внимание прохожих от идущего по городу Кинга.

— Хочешь, я покажу тебе дом, где никто не живёт? — предложил Раду Малыш. — Его готовят на снос. В этом доме есть даже подземный ход. Мы там играем.

— Разве цирковые мальчики играют? — удивился Рад.

— Нам ведь тоже хочется поиграть… в свободное время от работы, — ответил Малыш.

И все засмеялись.

Путь похитителей льва проходил по старому городу. Здесь в узких кривых улочках было меньше народу. Когда же попадался прохожий, ребята так умело заслоняли льва, так старательно отвлекали от него своими трюками, что прохожий видел только их, а о существовании льва не догадывался.

Они как бы надели на льва шапку-невидимку. Они были настоящими волшебниками, эти цирковые мальчики.

Когда проходили мимо Таниного дома, Рад остановился и по

смотрел на знакомый балкон. Он свистнул в четыре пальца — подал сигнал своей подруге, чтобы показать ей льва. Но никто не вышел на балкон. Может быть, Тани не было дома?

— Ты что? — спросил Гоша.

— Ничего. Всё в порядке. Пошли, ребята.

— Пошли, пожалуйста.

Потом они шли мимо маленького ветхого домика с покосившейся замысловатой башенкой.

— Вот этот дом, — сказал Малыш, — в нём никто не живёт.

В одном из переулков к ребятам привязались двое подвыпивших парней. Они толкнули одного мальчика, другому дали подзатыльник. Тогда к ним подскочил Гоша. Что-то он такое сделал — один парень растянулся на мостовой.

— Ах так! — закричал второй. — Наших бьют!

Он замахнулся на Гошу. Но его рука вдруг застыла в воздухе… Прямо на него шёл лев. С невозмутимым спокойствием Кинг приблизился к парню… Тот попятился. И вдруг, забыв про товарища, пустился бежать.

Кинг остановился. Посмотрел ему вслед. И зашагал дальше.

Второй парень, очутившись на ногах, пустился вдогонку.

— Лев! — кричал он. — Лев сбежал из клетки!..

— Пить меньше надо! — заметил какой-то пожилой прохожий с зонтиком.

И вдруг изменился в лице. Прижался к стене дома. И выставил вперёд открытый зонтик, как боевой круглый щит.

— Зря обидел человека, — сам себе пробормотал он, когда лев прошёл мимо.

Дождь прошёл. Узенькие улочки кончились. Перед ребятами возникло большое светлое здание школы-интерната. При свете луны светлый кирпич казался серебряным.

— Пришли, — сказал Рад. — Спасибо, ребята.

— Ты его в школу? — спросил Гоша.

— В спальне никого нет. Только Севрик. Но его и пушками не прошибёшь.

— Разве пушками будят? — спросил Малыш. — Меня никогда не будили… пушками.

— Мал ещё, — густым голосом сказал Унтерман.

Рад забрался на подоконник и попробовал открыть окно. Окно не поддавалось.

— Закрыл, — сказал Рад и спрыгнул на землю. — Странный человек.

— Постучи, — посоветовал Гоша, — он проснётся.

— Бесполезно. Там Севрик.

— Для него пушку надо, — вздохнул Малыш.

Вся компания молча двинулась вдоль здания школы, искать открытое окно. Впереди шёл лев. Иногда он поднимался на задние лапы, а передние ставил на подоконник. Он тоже искал открытое окно.

И вдруг Малыш крикнул:

— Смотрите! Окно открыто!

Окно действительно было открыто, но на втором этаже.

— Высоко, — вздохнул Рад.

— Как высоко? — воскликнул Гоша. — В самый раз. — И он скомандовал своим мальчишкам: — Алле, на пирамиду!

По этой команде мальчики из нестройной толпы сразу превратились в маленькую слаженную группу, пришли в строгое согласованное движение. Рад не успел заметить, как кудрявый крепыш очутился на плечах Гоши. Потом мальчики как бы образовали лестницу, и по этой живой лестнице, состоящей из рук и коленок, Малыш ловко забрался на плечи Унтермана. Он выпрямился, сделал шаг и очутился на подоконнике открытого окна.

— Ловко придумали! — сказал Рад, с восхищением наблюдая за мальчиками.

— Аттракцион, — отозвался Гоша.

Пирамида распалась. Живая лестница исчезла. Мальчики снова толпятся на земле, словно ничего и не произошло.

— Работа такая, — равнодушно отозвался Гоша. — Третий этаж — это потруднее. А второй…

Через некоторое время в одном из окон первого этажа показался Малыш. Щёлкнул шпингалет. Створки окна распахнулись.

— Вход открыт. Алле! — весело крикнул Малыш и прыгнул из окна на землю. При этом он умудрился перевернуться в воздухе.

Сперва в окно забрался Рад. Ловким бесшумным прыжком за ним последовал Кинг.

— Спасибо, ребята! — сказал Рад. — Вы настоящие друзья, ребята! До встречи!

— Мы будем тебе помогать, — сказал Малыш.

— Тебе ещё что нужно? — спросил Гоша.

— Понадобится мясо, — сказал Рад. — Много мяса.

— Мы раздобудем мяса для такого дела, — сказал Гоша.

— Спасибо, ребята. До свидания.

Он закрыл окно. При свете луны, сквозь стекло Рад и лев казались таинственными призраками, которые неведомо почему очутились в школе.

А цирковые мальчики всё ещё стояли под окном, ожидая какого-то происшествия. В облегающих тела костюмах, при лунном свете они были похожи на маленьких космонавтов, прилетевших на землю с весёлой, удивительной планеты Цирк.

Когда же они начали прыгать, и кувыркаться в воздухе, и взлетать друг другу на плечи, то ещё больше стали похожими на жителей весёлой планеты, на которой таким образом выражают радость и празднуют победу.

Рад и Кинг медленно пробирались по длинному школьному коридору. Они то появлялись на лунной дорожке, то пропадали в тени. Если бы кто-нибудь из учеников очутился сейчас в пустой школе и встретил их в коридоре, он наверняка принял бы Рада и его гривастого друга за призраков — настолько необычным и противоестественным было появление льва в школе.

— Идём, я тебе покажу нашу школу, — говорил Рад, увлекая льва за собой.

Они заглядывали в классы и кабинеты, поднимались по лестницам.

В умывальнике Рад открыл кран, и лев с удовольствием пил, подставляя под струю воды язык, сложенный ладошкой. Может быть, кран напоминал ему источник, бивший в горах из скалы.

В кабинете человековедения стоял заинтересовавший льва скелет. Кинг подошёл к нему, понюхал, потрогал лапой. Кости застучали, одна рука закачалась. Лев отпрянул.

— Не бойся, — сказал Рад, — это учебное пособие.

Слова «учебное пособие» успокоили льва.

Потом Рад привёл своего друга в класс.

— Это мой класс, — сказал он льву, — заходи смелее! Вот моя парта. Здесь сижу я, рядом место Тани. Ты ещё не знаком с Таней, но она о тебе знает.

Лев обнюхал парту, но сесть на скамью не смог — слишком был велик. Зато он прыгнул на парту и улёгся на ней.

А Рад вышел к доске и, изображая учителя, обратился к невидимым ученикам:

— Дорогие ребята! Вот мы и встретились снова после летних каникул. Теперь вы уже взрослые. Можно сказать, не дети, а молодые люди. Начнём же наш первый урок…

Потом они вышли из класса и, сойдя с лунной дорожки, на которой оба казались серебряными, исчезли в ночной тьме.

Эту ночь Кинг провёл на интернатской койке. Койка была тесной и неудобной. Она вздрагивала и скрипела. Лев долго ворочался, пока наконец ему удалось удобно устроиться на этом, совсем неприспособленном для львов ложе.

— Спи, спи, Кинг, — говорил Рад, лёжа рядом. — Спи, завтра трудный день.

Ему самому не спалось, и он чувствовал, что лев не спит. А худой и болезненный Севрик, похожий на травку, выросшую без солнца, в тени, спал так крепко, что его и пушками не разбудишь. Если бы он только знал, кто лежит на койке почти рядом с ним!

— Как хорошо, что я тебя нашёл… — шептал Рад своему другу. — Я уже не надеялся встретить тебя. Теперь я тебя уже никому не отдам. Мы всегда будем вместе…

Лев молчал. Он соглашался с Радом. Потом оба уснули.

И Кингу снился солнечный остров среди густых, переплетённых деревьев горного леса. Ему снился дом под черепичной крышей и коза с узкими жёлтыми глазами, которые от страха и любопытства становятся зелёными. Снились двое ребятишек: худой, нестриженый Ромка с чёрными коленками, который почему-то называл его «большой рыжей собакой», и девочка, боязливо смотрящая на него. А он разлёгся на солнышке и зажмурил глаза, а в щёлочки между век наблюдал за детьми. Было тепло и тихо. Дети бегали вокруг него, и кричали, и брызгались водой из ручейка, который протекал по двору кордона.

А потом он неторопливо расхаживал по двору, а у него на спине сидел Ромка. И было очень приятно, что на спине сидит такой маленький, занятный всадник, который вцепился ручонками в гриву и голыми пятками сжимал ему бока.

И звучала весёлая музыка, которую он слыхал в цирке.

Когда рассвело, стало видно, что в спальне для старших мальчиков было трое. На одной койке, закрывшись с головой одеялом, спал Севрик. Рыжий, болезненный мальчик. На другой койке спал Рад. Третью койку занимал лев. Он лежал поверх одеяла, положив тяжёлую голову на подушку. Длинный хвост с маленькой тёмной кисточкой на конце свешивался на пол.

Неожиданно Рад открыл глаза и сел на койку. Он огляделся, посмотрел на часы и встал. На цыпочках, подойдя к спящему Севрику, он потряс его за плечо:

— Послушай, Севрик, ты спишь?

— Сплю, — отозвался тот, натягивая одеяло на голову.

— Ты проспишь первый урок. Вставай! Только не оглядывайся.

— Почему не оглядываться? — спросил рыжий Севрик и сразу проснулся. От любопытства.

— Так будет лучше для тебя. Ведь ты болел всё лето.

— Болел.

Рад сидел на постели. У его ног лежал лев. Оба они смотрели на Севрика, который выбирался из-под одеяла. Ему не терпелось оглянуться. Но почему-то слова Рада удерживали его. Так, сидя спиной к товарищу, он натянул брюки, надел ботинки и, кряхтя, зашнуровал их.

И вдруг он поднял глаза и в небольшом зеркале, висящем на стене, увидел льва.

Он ничего не сказал, только наклонился ещё ниже и стал шнуровать ботинки, но никак не мог попасть шнурком в дырочку: у него дрожали руки.

Потом он разогнулся и опасливо посмотрел в зеркало. На этот раз вместо льва он увидел Рада. Так они через зеркало посмотрели друг другу в глаза.

— Это правда? — спросил рыжий мальчик.

— Правда, — сказал Рад.

— Что же теперь делать?

— Не думай об этом. Иди. А после уроков дождись меня.

— Я дож-дусь те-тебя. — От волнения он даже стал заикаться.

— И всё будет в порядке. Понял, Севрик?

— Всё будет в порядке, — повторил мальчик.

— И никому ни слова!.. Иди, я тебя догоню.

Он так и не оглянулся, этот болезненный Севрик. Вышел за дверь. И пустился бежать по гулкому коридору.

Весь класс был в сборе. Учитель, с чёрной, аккуратно подстриженной бородкой, обращаясь к ребятам, говорил:

— Дорогие ребята! Вот мы и встретились снова после летних каникул. Теперь вы уже взрослые. Можно сказать, не дети, а молодые люди. Начнём же наш первый урок…

Сидевший на первой парте Севрик захлопал в ладоши.

— Севриков, ты что? — удивлённо спросил учитель.

— Я ничего… я думал, надо хлопать… — моргая глазами, ответил рыжий мальчик. — После речей всегда хлопают.

Класс захихикал.

— Хлопают, только не в классе, — пояснил учитель, поглаживая свою любимую бородку. — Садись. Будем писать сочинение. Можно сказать, по горячим следам.

Учитель подошёл к доске и аккуратно вывел мелом название темы сочинения: «Самое яркое событие этого лета».

В классе писали сочинение. Учитель, молодой, с чёрной аккуратной бородкой, стоял у окна и смотрел на улицу. Он думал о чём-то своём, не имеющем никакого отношения к классу, к ребятам, сидящим за партами, к сочинению…

Ребята писали. Иногда тихо переговаривались. Они тоже ещё не окончательно вернулись, не освоились, не вошли в ритм учёбы.

— Куда ты убежал? — спросила тихо Таня Рада.

— Дела были, — уклончиво сказал он.

— Ты стал занятой, — недовольно буркнула Таня и склонилась над тетрадкой.

Через некоторое время она спросила:

— Где твой лев? Ты видел его?

— Он сейчас спит на моей кровати, — ответил Рад.

— Всё шутишь… — Девушка недовольно посмотрела на своего соседа.

— Хочешь, я покажу тебе Кинга? На переменке?

Девушка ничего не ответила. Она отвернулась от Рада и

углубилась в работу.

А учитель с чёрной бородкой всё смотрел в окно. Он смотрел не зря. В сквере перед школой появилась девушка с длинными светлыми косами. Она всматривалась в окна школы, кого-то искала. А учитель улыбался, махал рукой. Он хотел крикнуть ей, но шёл урок, а во время урока даже учитель не может вести себя так, как ему заблагорассудится. Некоторое время учитель и девушка обменивались знаками. Потом девушка повернулась и медленно зашагала прочь. Учитель смотрел ей вслед.

Кинг лежал на постели Рада, положив голову на подушку. Глаза его были закрыты. Но он не спал. Он прислушивался к тому, что происходило в коридоре. Оттуда доносились голоса:

— Воробьёва, надо протереть коридор. Дождь был. Грязи наносили…

— Они и без дождя наносят, — отозвалась Воробьёва, — разве за ними успеешь грязь замывать!

— Работа такая.

— Работа такая. Я в химбыт перейду. Там чище и денежней.

В это время за дверью раздался грохот. Лев открыл глаза. Приподнялся. Койка громко заскрипела под его тяжестью.

— Что там, Воробьёва?

— Наставили вёдер! Вёдер много, а я одна! На кой мне столько вёдер!

Лев спрыгнул на пол. Потянулся. Огляделся. Принюхался. И вдруг решительно направился к двери. Он толкнул дверь плечом, и она распахнулась. Лев зашагал по коридору. Потом свернул в застеклённую галерею, соединяющую интернат со зданием школы.

Воробьёва воевала с вёдрами в кладовке. Она не видела, как открылась дверь и как вышел лев. Когда же вернулась в коридор с ведром и шваброй, льва уже не было. Только львиные следы отпечатались на мокром полу.

— Опять кто-то наследил! — вздохнула Воробьёва. — Только вытерла — наследили. Не работа, а мука какая-то!

Ей и в голову не пришло, что эти следы принадлежали не кому-то из тех, которые никогда не вытирают ноги, а льву.

Лев медленно шагал по школе.

В классах шли обычные уроки. Спрягали глаголы. Доказывали теоремы. Учились читать «мама-рама». Слушали рассказ о походах Александра Македонского. И никто не знал, что в эту минуту обычный школьный коридор с чернильным пятном на паркете превратился в звериную тропу. Грозная и таинственная жизнь приближалась к классам. Стоит только открыть дверь в коридор. Но в школе шли уроки, и никому не приходило в голову открыть дверь.

Лев свернул за угол и стал подниматься по лестнице. Он не оглядывался. Только один раз на третьем этаже Кинг оглянулся. Он увидел невысокую худую женщину в стираном синем халате. В одной руке она держала ведро, в другой — метлу. Женщина смотрела Кингу вслед и улыбалась. Прямо-таки сияла.

Одна дверь открылась, и в коридор выбежал маленький мальчик с красной октябрятской звёздочкой. Увидев льва, мальчик тут же шмыгнул обратно в класс и, ухватившись двумя руками за ручку, стал держать дверь.

— Что с тобой, Алёшин? — спросила учительница.

— Ничего, — ответил мальчик. — Там… лев.

Класс засмеялся.

— Сядь на место и перестань паясничать, — строго сказала учительница.

— А если он войдёт? — спросил мальчик, продолжая держать дверь.

Учительница подошла к мальчику, взяла его за руку и отвела на место.

— В следующий раз не просись, — сказала она, — сиди и терпи, раз озорничаешь!

— Я не… я не…

В это время из коридора донёсся львиный рык. Мальчик не договорил, учительница опустилась на парту рядом с ним.

— Лев, — сказал октябрёнок. — Честное октябрятское, лев!

Кинг искал Рада по запаху, как собака-ищейка. Запах — невидимый след друга — вёл Кинга в класс, в котором ребята писали сочинение. А молодой учитель с чёрной бородкой стоял у окна и смотрел вслед девушке с длинными волосами.

Кинг потянул дверь лапой. Дверь приоткрылась. Тогда он протиснулся в щель, дверь с шумом ударилась о стенку. Лев вошёл в класс.

А в это время на цирковой конюшне обнаружили пропажу льва. Дрессировщик Тофик стоял у пустой клетки. Он не кричал. Не произносил обличительных речей. Он говорил тихо:

— Я понимаю, когда в автобусе залезают в карман и вытаскивают кошелёк с тремя рублями мелочью… У меня на даче стащили старый самовар в форме паровоза… Я понимаю, самовар никого не интересует. Понравился паровоз… Но если начинают воровать львов! Из государственного учреждения!.. Я не понимаю.

Он говорил тихо, и только глаза, его маленькие чёрные глаза, смотрящие из-под каракулевых завитков шапки, были налиты обидой. Рядом с ним стоял Самед — правая рука Тофика.

— Судить надо! — кричал Самед. — Всю охрану под суд!

Он был горячим парнем.

— Не кричи, — сказала подошедшая Фатима. — Когда ты кричишь, хочется украсть ещё одного льва. Разве лев был твой?

— Он был цирковой! — крикнул Самед.

— Он был свободный лев. За него никто не платил денег. Он не привык жить в клетке.

— Он был никакой лев, — тихо сказал Тофик, — дрянь, а не лев. Я бы сделал из него льва… У нас в цирке ни одного пальто не пропало с вешалки…

— В 1911 году, — сказал подошедший Брагам, — из Батумского цирка ушёл слон. Сам ушёл. Порвал цепь… Обратно его привёл мальчик. Понравился слону мальчик, и он пошёл за ним.

— Будем ждать мальчика, — сказал Тофик. — Если не поможет милиция, будем ждать мальчика. Но не исключено, что лев съест этого мальчика.

С этими словами он изо всех сил хлопнул железной дверью пустой клетки и пошёл прочь.

После появления льва класс как бы отхлынул назад. Первые парты были пусты. Стол учителя превратился в баррикаду, закрывавшую проход между вторым и третьим рядом парт. Сам учитель затерялся среди учеников. Все молчали. Все были бледны. Кто-то тихо всхлипывал.

На доске как-то особенно чётко выделялись слова: «Самое яркое событие этого лета». Теперь они как бы означали не тему сочинения, а то, что сейчас происходило в классе. Яркое? А может быть, драматическое?

Перед доской стоял лев. Большой, рыжий, с тёмными конопушками на лбу. Он вёл этот небольшой урок — урок доверия и мужества. Рядом с ним, как вызванный к доске, застыл Рад.

Лев зевнул. По классу прокатился ропот.

Рад положил на гриву льва руку и сказал:

— Успокойтесь. Он никого не тронет. Это не обычный лев. У него нет на сердце зла. Что вы притихли и сжались? Разве на вас когда-нибудь бросались львы? Вы читали об этом в книгах? Вы читали об этом в старых книгах. А новые книги про львов ещё не написаны. Подождите, их напишут. Времена меняются. Люди слишком много убивали. Теперь они спохватились. Недавно в Казанском зоопарке родились львята. Их продали в Африку. В Африке не хватает львов. Подобреют люди — и подобреют львы. Этот лев уже подобрел. Не бойтесь, ребята! Севрик, садись на свою первую парту. Ты же храбрый парень! Ты сегодня спал рядом со львом.

Кто-то тихо, опасливо засмеялся. И тогда поднялся бледный рыжий Севрик и сказал:

— Я действительно спал со львом. Я спал очень крепко. Я — ни-ничего!

С этими словами Севрик прошёл к первой парте и сел на своё место.

А Рад сказал:

— Таня, отними руки от лица. Ты же давно знакома с Кингом. Я писал тебе.

— Ты писал… — пробормотала девушка и отняла руки от лица.

— Возвращайтесь, возвращайтесь на свои места… Смотрите, какими добрыми глазами лев смотрит на вас!

Ребята по одному потянулись к своим местам. И учитель с острой бородкой молча занял своё место у окна.

— Рад, — сказал он, — ты нас крепко напугал. Ты бы предупредил нас, Рад…

— Я не думал, что он придёт. Он пришёл по следу.

— Если все ребята будут приводить в школу львов… — сказал ещё кто-то.

— Пока что никто в мире не приводил. Только Рад, — ответили ему.

— Да здравствует Рад и его лев! — воскликнул Севрик и, порозовев, сразу стал похожим на здорового парня.

…Брагам был маленьким сморщенным старичком. Он ходил с палочкой. И трудно было себе представить его прыгающим, делающим двойное сальто. Но когда-то он был знаменитым «человеком-пружиной» и совершал отчаянные прыжки под куполом цирка. После неудачного прыжка сломал ногу. Лопнула пружина. Не стало знаменитого циркового прыгуна. Но зато появились мальчики Брагама. Одни мальчики вырастали, становились взрослыми акробатами, на смену им приходили другие.

Старый Брагам учил их своему неповторимому искусству. Он поддерживал священный огонь, не давал ему погаснуть. Так он перехитрил сломанную ногу.

— Вы слышали, дети мои, — говорил он на манеже своим мальчикам, — что у нас в цирке льва стибрили? Головокружительно!

Глаза старика светились каким-то мальчишеским озорством.

— Не может быть! — удивлялся Гоша. — Льва? Из цирка?

Не может быть! Аттракцион!

— Пойди и посмотри пустую клетку! — сердился старик, обиженный тем, что ему не верят. — Кстати, почитай приказ директора о халатности охраны.

— Кто же этого льва… сти-брил? — спросил Малыш.

— Это и есть главная загадка. Кому понадобился лев? Мне предложите льва — даром не возьму!

— А люди берут, — сказал Унтерман, крепыш с чёрными вьющимися волосами.

— Люди всё берут, — согласился старик. — Что они будут делать со львом, хотел бы я знать. Может быть, сдадут в комиссионный магазин? Ха-ха!

Старик долго смеялся хриплым смехом. Мальчики переглядывались и тоже смеялись.

Потом бывший акробат хлопнул маленькими сухонькими ручками и скомандовал:

— Хватит про льва. Хватит! Начнём, молодые люди. Каскад прыжков с двойным сальто. Прошу в позицию…

…В пустом физкультурном зале собрались трое: военрук, одетый в старую, порядком поношенную форму с орденскими планками, Рад и Кинг. Кинг лежал на спортивном мате, положив тяжёлую голову на лапы. Рад стоял возле него. А военрук, заложив руки за спину, расхаживал в некотором отдалении. Он был озабочен.

— Вам не страшно? — спросил Рад.

— Мне нельзя страшиться, — ответил военрук. — Работа у меня такая. Требует бесстрашия… Тут один умник кобру принёс и выпустил…

— Лопух, — сказал Рад.

— Лопух, — согласился военрук. — Ловить пришлось мне. Змея заползла к малышам в первый класс… Это твой лев?

— Мой, — ответил Рад.

— И что ты с ним думаешь делать?

— Не знаю, — признался юноша.

— Завёл льва и не знаешь, что с ним делать?

— Я не заводил, я спасал его…

— От кого же ты его спасал? — Военрук перестал ходить и уставился на необыкновенного гостя, который лежал с закрытыми глазами. Разговор Рада и военрука не мешал ему дремать.

— От всех, — сказал Рад.

— Разве все его враги? — Военрук медленно приблизился ко льву.

— Все считают его врагом. А когда тебя считают врагом, опасно жить на свете.

— Опасно, — согласился военрук. — Ты уведи его из школы, пока не началась переменка и пока дело не дошло до милиции. У тебя есть куда его спрятать?

— Есть, — ответил Рад, — я спрячу. Я хорошо спрячу льва. А вы действительно смелый.

— Льва не испугался? — усмехнулся военрук.

— Нет. Всё поняли по-человечески. Для этого тоже нужна смелость.

Рад позвал Кинга, и они зашагали вдоль шведской стенки. А военрук стоял и смотрел им вслед.

…По городу пронёсся слух: из цирка пропал лев. В учреждениях, на улицах, на автобусных остановках люди задавали друг другу множество «львиных» вопросов:

— Он сам сбежал или его похитили?

— Куда он делся?

— Притаился где-то в городе или убежал в лес?

— Приняты ли меры для обеспечения безопасности населения?

— Говорят, одна старушка видела его…

— Говорят, он съел одну старушку! А одного парня повалил на спину и терзал…

— Терзал? До смерти?!

— Нет… напугал он его здорово.

— Говорят, он забрёл в школу. Ходил по коридорам, заглядывал в классы. Но никого не тронул…

То, что лев никого не тронул, внушало людям недоверие к слухам о льве, ушедшем из цирка. Не может огромный кровожадный лев, очутившись на свободе, никого не тронуть. Не придумал ли кто-нибудь этого льва? Может быть, никакого льва не было? Но какая-то старуха видела его…

В школу позвонили из милиции. Звонили во все школы, позвонили и в ту, где учился Рад.

— Лев? У нас в школе? Был.

— Был?! Что же вы молчали? Где он теперь?

— Ушёл.

С милицией разговаривала маленькая хрупкая женщина в синем халате, та самая школьная нянечка, или, по-иному, «технический работник», которая первая увидела Кинга в школе.

— Как так: сам пришёл, сам ушёл? — сердились в милиции.

— Сам пришёл, сам ушёл, — подтвердила старушка. — Вернее, ушёл он не один, а с каким-то парнем.

— Какой парень? Фамилия!

— Кто его знает! Школа большая. Тысяча ребят.

— Может быть, выдумываете про льва, мамаша? — недоверчиво спросили в милиции.

— Стара я, чтобы выдумывать, — обиделась «технический работник». — Своими глазами видела! Это же счастье — увидеть рядом доброго живого льва.

— Счастье… — вздохнули в милиции и повесили трубку.

А женщина в синем халате всё держала в руках трубку и, уже не для милиции, а для себя, говорила:

— Это же счастье — увидеть рядом доброго живого льва!

Рад и лев сидели на койке. Оба были задумчивы. Оба не знали, что делать? Лев сочувственно смотрел на друга, но не мог помочь ему советом.

— Ничего не получилось со школой, Кинг, — говорил Рад, глядя перед собой. — Живой уголок — это лягушки, кролики и щеглы. Для тебя мал уголок. Может быть, когда-нибудь, через много-много лет, в школьных живых уголках будут жить львы. Такие, как ты. И когда на уроке будут проходить животный мир, в класс будет приходить лев. И будет сидеть у доски, как ты сегодня… А пока только кролики, лягушки, щеглы… Львов продают в Африку, потому что там не хватает львов. А нам пока хватает. Но когда-нибудь нам тоже не хватит…

Кто-то кинул в окно камешек. Рад встал и подошёл к окну. И лев вместе с ним подошёл, поставил передние лапы на подоконник. Перед окном на зелёной траве скверика стояли цирковые мальчики. Они улыбались и махали руками.

— В цирке переполох. Лев сбежал.

— Хорошо, что он ничей, — сказал чёрный Унтерман. — Ни за кем не числится.

— Но в милицию заявили, — добавил Гоша.

И тут к окну подошёл Малыш. В руках у него был огромный пакет.

— Эй, Рад! Держи! Обед Кингу!

— Спасибо, ребята! — Рад принял пакет и тут же передал угощение Кингу. Лев с аппетитом принялся за еду. Время было обеденное.

— Дом с башенкой цел? — спросил Рад Малыша.

— Цел! Цел!

— Придётся переселить Кинга. Нет для него места в школе.

— Переселим, — сказал с готовностью Гоша, — почему бы не переселить! Тебе привет от осветителя. Это он мясо достал.

— Спасибо, — сказал Рад. — Если бы не вы, я бы пропал.

В городе стоял школьный час, когда улицы, переулки, площади и перекрёстки принадлежали ребятам, идущим в школу. Шли первоклассники с заспанными лицами, шли старшеклассники, похожие на студентов. Они чувствовали себя на сто лет старше малышей.

Было пасмурно. Дул ветер. В городе пахло морем.

Рад поджидал Таню на углу. Он ходил заложив руки в карманы и держа под мышкой портфель. Пиджак и ботинки не могли скрыть в нём лесного жителя, умеющего скакать на Орлике по каменистым тропам и доить козу.

— Как твой лев? — спросила Таня, здороваясь с другом.

— В надёжном месте. Он тебе понравился?

Таня пожала плечами.

— Всё-таки страшно, — призналась девушка.

— Это с непривычки. Понимаешь, к нему надо привыкнуть. Если к нему привыкнут все жители нашего города, он сможет разгуливать по городу. И дети будут гладить его.

— Ты фантазёр… Ты опасный фантазёр!

— Почему же опасный?

— Безопасные — просто болтают. А ты… ты раздобыл льва… Выучил историю?

— Не помню, — рассеянно сказал Рад. — Разве задавали?

— Значит, не выучил… У нас на улице грязь и пылища. Дом ломают.

Дом, который ломают, не заинтересовал Рада. Правда, через несколько шагов, он спросил:

— Как — ломают?

— Подвели кран с чугунной грушей и бьют по стенам.

— Какой дом?

— С башенкой. За один квартал от нашего.

— С башенкой?! — Рад остановился и посмотрел на Таню. Его взгляд сразу потемнел. — Что же ты молчала?! Держи! — Он сунул Тане свой портфель и сорвался с места.

Он бежал, расталкивая прохожих, спотыкаясь, налетая на фонарные столбы. Город мчался ему навстречу. Дома сорвались с места. Зонты прохожих со свистом проносились над головой, как летающие тарелки. Дождинки на щеках превращались в капельки пота. Скрипели тормоза. Ругались шофёры. Свистели милиционеры. Все звуки потревоженного города слились в один сплошной гул… Словно Рад был не Радом, а львом, за которым неслось беспощадное сафари — кони, люди, собаки и душное облако, красное то ли от огня, то ли от крови.

«Кинг! Кинг! Кинг!.. Только бы успеть! Остановить чугунную грушу, которая бомбит дом — тайное убежище льва. Неужели такая нелепая смерть оборвёт жизнь гордого зверя с детскими конопушками на лбу!»

Скорей бы свернуть с людных улиц, где все мешают бежать, мельтешат под ногами, подставляют подножки… Жаль, нет Орлика! С Орликом было бы быстрее. Можно было бы успеть…

«Какой дом? С башенкой? Подвели кран с чугунной грушей и бьют по стенам?» Раду казалось, что чугунная груша бьёт его в грудь.

Первое, что увидел Рад, вбежав в горбатый переулок, было розоватое облако. Оно окутывало погибающий дом. И даже мелкий дождь не в силах прибить эту пыль. Из последних сил Рад бросился вперёд:

— Стойте! Не ломайте! Остановитесь!

Красная кирпичная пыль скрипела на зубах, голос тонул в грохоте падающей стены… Он подбежал к крану. Теперь уже ему закричали:

— Стой! Куда лезешь под кран? Что случилось?

Чугунная груша раскачалась на стальном тросе медленно,

как маятник огромных часов. Какое время отсчитывали эти часы — время жизни или время смерти? Красное облако пыли стало опадать. И перед глазами открылась картина разрушенного дома. Словно в дом попала бомба…

— Забыл что-нибудь в доме? — спросил усатый крановщик.

— Забыл! — ответил Рад, карабкаясь по обломкам погибшего дома. По сломанным балкам, по кирпичным глыбам, по осколкам стёкол…

— Кинг… Кинг…

Он шептал это слово. Он звал друга, который, должно быть, погиб под осколками, как погибали на войне, когда в дом попадала бомба.

— Эй, парень, ты скоро? У нас план! — крикнул крановщик. — Мотай отсюда!

Рад не слышал его голоса. Он сел на кирпичную глыбу и закрыл лицо руками.

И вдруг откуда-то сверху донёсся тоненький, пронзительный, как гудочек, голос:

— Рад! Он жив! Он здесь!..

Рад поднял голову и на соседнем доме увидел фигурку Малыша из цирковой группы Брагама. Маленький циркач стоял на самом гребне крыши, похожий на смешной флюгер: длинная шея, оттопыренные уши. Он махал руками и кричал:

— Рад! Иди сюда! Он здесь!..

— Кота, что ли, спасли? — спросил усатый крановщик.

— Кота, — ответил Рад, и его лицо просветлело. — Я-то думал, что он под обломками, а он на соседнем доме. — И Рад закричал принесшему счастливую весть флюгерку: — Какой же ты молодец, Малыш!

— Где кот-то? — с любопытством спросил бульдозерист, подходя к Раду.

— А вот он!

В окно соседнего дома смотрел лев. Его появление было таким неожиданным, что все, кто был на месте разрушенного дома, притихли и молча уставились на огромную львиную морду…

Было уже темно, когда Рад вышел из маленького уцелевшего дома. Соседний дом исчез, даже битый кирпич и старые прогнившие балки успели вывезти. Причудливой башенки как не бывало. Теперь кран с тяжёлой чугунной грушей переместился к дому, в котором скрывался лев. В полутьме кран напоминал древнее орудие, которым до изобретения пороха разрушали стены крепостей. Рад оглянулся на это орудие и зашагал дальше.

Он остановился у Таниного дома. Подал условный сигнал. На балкон вышла Таня.

— Спустись, — сказал Рад. — Надо поговорить.

Девушка ничего не ответила. Вскоре она вышла из подъезда.

— Ты болен? — спросила она. — На тебе лица нет.

— Со мной всё в порядке. Идём пройдёмся.

— Мне некогда…

— Ненадолго. Знаешь, дом с башенкой сломали. Тебе башенки не жалко?

Таня пожала плечами. Некоторое время они шли молча. Когда же они дошли до крана с чугунной грушей, Рад спросил:

— Хочешь посмотреть на льва?

— Нет-нет, — торопливо сказала Таня, — я уже видела… в классе.

— Ты сможешь его погладить.

— Ты позвал меня, чтобы я погладила льва? — спросила Таня.

— Ты, конечно, можешь не гладить, — сказал Рад и некоторое время разглядывал носок своего ботинка. — Мы с Кингом попали в окружение, — вдруг сказал он.

— Как — в окружение?

— Сейчас Кинг в этом доме. Завтра дом начнут ломать. И больше у нас прибежища нет.

— Зачем ты связался с этим львом! — вдруг горячо заговорила Таня. — Что ты хочешь доказать людям?.. Хочешь прославиться? Попасть в историю? Я ничего не понимаю!

Рад посмотрел на Таню, словно пожалел её. Хотя в этом положении жалеть-то надо было его самого.

— Во-первых, я дружу с ним, Таня, — сказал Рад. — А когда дружат — не бросают. А людям я хочу доказать, что лев может быть добрым. С годами люди избавлялись от разных страхов. Я хочу избавить их ещё от одного страха.

— У тебя ничего не получится.

— Мне трудно, одному. У меня есть цирковые мальчики — отличные ребята. Но всё равно мало. Я хочу, чтобы ты помогла мне.

— Как это… помогла? — Таня с вызовом посмотрела на Рада. — Как?

— Ты не могла бы на время приютить льва?

— У себя дома?

— Ага.

— Ты что, смеёшься надо мной? Или у тебя что-нибудь не в порядке из-за этого льва?

Рад снова посмотрел на Таню с жалостью.

— У меня всё в порядке, Таня. Сейчас я провожу тебя домой. Потом вернусь в этот карточный домик. И мы поспим с Кингом вместе последнюю ночь. На полу.

— А что будет завтра? Завтра всё кончится. Ты знаешь, что милиция разыскивает льва?

— Знаю! Я всё знаю, Таня. Но я ещё поборюсь.

По переулку прошла весёлая компания ребят с гитарой. Они вызывающе громко пели песни, словно хотели поставить на ноги весь город.

Один из ребят оглянулся на Рада и Таню и крикнул:

— Пошли с нами!

И, не дождавшись ответа, компания свернула в другой переулок.

— Пойдём с ними! — вдруг предложила Таня.

Рад покачал головой.

— Он большой и грозный. Но он добрый и поэтому беспомощный. Он беспомощный в городе, царь зверей…

— Ты завтра придёшь в школу?

Рад пожал плечами.

— Жаль, что ты не со мной. Ладно, напишу письмо Деду, может быть, он поможет.

— У тебя есть дед?

— Есть один такой дедушка… Спокойной ночи, Таня.

Они стояли у Таниного дома.

Из-за угла снова вынырнула компания с гитарой. Они шумно прошли мимо. И когда они скрылись, Таня уже не стояла у подъезда. Рад медленно побрёл к домику, который до завтрашнего утра был дворцом царя зверей.

На полянке лесного кордона, на старом бревне, которое много лет служило скамьёй, собралась вся семья лесничего. Дед читал письмо от Рада. К ним подошёл Орлик, словно заинтересовался, о чём пишет Рад из города. И коза, привязанная за заднюю ногу, тоже уставилась на письмо своими жёлтыми любопытными глазами и терпеливо слушала.

— «Дорогие мои! Положение моё крайне трудное. Я вызволил Кинга из цирковой клетки. Но мы никак не можем найти с ним пристанище. Оказалось, что город совсем не приспособлен для львов. Это письмо я пишу в маленьком старом домишке, где мы с Кингом проводим последнюю ночь. Последнюю потому, что завтра дом будут ломать. И нам некуда будет деться. Дед, если ты мне настоящий друг, приезжай за нами. Забери нас с Кингом к себе на кордон. У тебя нам будет хорошо. А лев никого не обидит. Ребята его любят…»

Ромка в этом месте подскочил и закричал:

— Любим! Любим! Мы с ним играли!

— Со львом? — Мария поднялась с бревна и осуждающе посмотрела на Деда.

— Тут без тебя такие чудеса происходили! — пояснил Дед.

— Он что, приводил льва на кордон?

Дед встал и сказал:

— Сперва лев пришёл сам. И не тронул наших спящих детей… А мог бы тронуть.

— Не-не! — замахал руками Ромка. — Он добрый! Он — большая рыжая собака.

— Он добрый, — вставила словечко Ева. — Я кормила его мясом.

— Час от часу не легче! — Мария всплеснула руками. — Я думала, ты серьёзная девочка…

— Она серьёзная, — сказал Ромка. — Она стригла меня.

— Что нам делать с Радом? — спросил Дед. — Ведь парень попал в тяжёлое положение.

— Надо отобрать у него льва! — сказала Мария. — Это плохо кончится.

— Боюсь, что он с этим львом уже никогда не расстанется. Лев домашний. Кто-то по ту сторону границы приручил его. Наверное, нашёл кутёнком, выходил. Звери никогда не забывают добро.

В это время тихо заблеяла коза.

— Она тоже льва хочет, — сказал Ромка.

— Кстати, лев и её не тронул, — заметил лесничий. — Что нам делать?

— Поедем, поедем! — решительно сказал Ромка.

Мать посмотрела на него и ничего не сказала. Где-то далеко в чащобе послышался выстрел.

Они вышли из дома, который вот-вот должен был погибнуть, превратиться в груду развалин. Старый, облупившийся домик как бы съёжился в ожидании первого удара.

Рад огляделся. Над городом стояло бесцветное палящее солнце. Шли люди, с каким-то опасливым удивлением поглядывали на льва. Никто не останавливался. Никого не интересовала судьба ни старого дома, ни судьба льва, ни то, что творилось на душе у Рада.

Только Малыш из цирковой группы Брагама сочувственно поглядывал то на Рада, то на льва.

— Куда пойдём? — спрашивал он. — Куда пойдём?

Рад молчал. Он почувствовал себя беспомощным и слабым. Ему казалось, что и лев, могучий царь зверей, тоже пал духом, оробел перед большим городом, где каждый, кто пожелает, может нанести обиду. Если бы можно было очутиться на кордоне, где леса, горы, пещеры, острова… Где, в конце концов, есть сеновал и можно переждать трудное время.

— Куда пойдём? — Малыш потянул Рада за рукав.

— Куда? — рассеянно повторил он и вдруг, полный решимости, сказал: — В цирк!

— В цирк?! — теперь Малыш посмотрел уже не сочувственно, а удивлённо.

— В цирк! — повторил Рад. — В цирке есть друзья. Ты, Гоша, осветитель, остальные ребята… Может быть, мне разрешат выступить с Кингом!

— Он же ничего не умеет, — сказал Малыш. — В цирке надо уметь.

— Он умеет, Малыш, он умеет! Умеет быть среди тысяч людей без всякой решётки. Это чего-нибудь стоит!

— Это чего-нибудь стоит, — согласился Малыш.

И они пошли.

За их спиной послышались тяжёлые удары и поднялось розовое облако. Казалось, там началось самое настоящее сафари и это облако пыли поднялось не от погибающего дома, а из-под горящих копыт, а удары чугунной груши — выстрелы. Сафари, сафари! Страшная игра людей в жизнь и смерть.

Скорей, скорей, скорей!..

Маленький цирковой артист шёл впереди. Как ледоколик, прокладывал путь большому кораблю.

— Отойдите в сторонку, пожалуйста! Отойдите, это же лев! — объяснял он прохожим.

Никому не приходило в голову, что по городу может так свободно идти лев. Все принимали его за собаку. Хотя он был во много раз больше любой самой крупной собаки.

Люди отступали. Пропускали беглецов, быстро смирялись с появлением льва и тут же начинали досаждать вопросами:

— Дрессированный?

— Дрессированный!

Надо соглашаться. Только не задерживайте, дайте дорогу.

— Из цирка?

— Из цирка, из цирка!

Когда люди угадывают, то перестают приставать.

— Не кусается?

— Не кусается.

— Африканский?

— Африканский.

— Молодой?

— Молодой.

— А он ещё вырастет?

— Он вырастет!

Нет ничего трудней, чем провести льва по городу… Только бы пробиться к большому круглому зданию, похожему на крепость! Только бы спрятаться в этой неуютной, но всё же надёжной крепости!

Малыш шёл впереди. Рад и Кинг — за ним. Люди расступались и снова смыкались. Лаяли собаки. Громыхали машины. Что ждёт их впереди?

Может быть, Рада обругают и выгонят вон? А льва оставят? И какой-то Тофик будет совать в нос льву железную пику и требовать, чтобы он, как дрессированная собачка, ходил на задних лапах?

— Ребята в цирке?

— В цирке.

— Они знают?

— Они ничего не знают. Но они узнают.

— Они узнают…

Последние метры пути они проделали бегом. Все трое бежали. У двери с надписью «Служебный вход» путь им преградил вахтёр.

— Что это ещё?

— Лев, — сказал Рад.

— Который сбежал?

— Тот самый, — крикнул Малыш, — понимаешь, тот самый! Мы его нашли. Отойди в сторонку. Он кусается!..

Только у директорского кабинета Рад почувствовал, как он страшно устал. Ему казалось, что сейчас ноги подкосятся, он упадёт и уснёт. Но он устоял.

— Мне к директору, — сказал он пересохшими губами.

— Ему к директору, — повторил Малыш.

Где-то оркестр играл марш.

Директор цирка не был похож на директора цирка. Он скорее походил на старого капитана, или на тренера хоккейной команды, или на хирурга без халата. У него были седые, подстриженные под полубокс волосы. Впереди они стояли бобриком. На лбу запёкся старый шрам. Может быть, он участвовал в схватке с дрессированной пантерой, отказавшейся повиноваться? Может быть, это было военное ранение?

Фамилия его была Корбут. Красивая фамилия, звучащая, как «беркут».

Директор, не похожий на директора, стоял в углу кабинета и ждал похитителя льва. Он не волновался. Он чистил ботинки чёрной щёткой. Когда же дверь отворилась и Рад с Кингом не спеша переступили порог кабинета, директор распрямился и прижал щётку к пиджаку.

— Явился?! — грозно спросил директор.

— Мы пришли…

— Очень приятно. Значит, пока обошлось без милиции… Кто тебе помог увести льва из цирка?

— Никто. Мы сами…

— «Мы сами»!

Корбут бросил в угол сапожную щётку и сухо сказал:

— Отведи льва на конюшню. И приходи. Поговорим.

— Поговорим, — согласился Рад и, кивнув на льва, сказал: — Он не будет мешать. Он пока ещё не всё понимает.

— Здесь я командую, — мрачно сказал Корбут. — Уведи льва!

Рад испытующе посмотрел в глаза директору.

— Если не хотите говорить, мы уйдём совсем.

— Льва ты, положим, оставишь!

— Лев — мой! — Рад заслонил собой льва, словно Кинг нуждался в его защите. — Я спас его от пуль и от голода. Его взяли обманом…

Директор сделал несколько шагов по кабинету, поглаживая против шерсти свой белый бобрик.

— Он твой? Что ж, иди! Иди со своим львом! Я вас не звал. Вы сами пришли, — устало сказал он.

Рад повернулся к другу и сказал:

— Пошли, Кинг!

И они направились к двери по длинному директорскому кабинету. Из рам на них смотрели знаменитые клоуны. Они корчили рожи и насмехались над двумя попавшими в беду друзьями. Так сквозь строй клоунских рож лев и юноша дошли до двери.

Их остановил окрик директора:

— Стойте!

Рад и Кинг повернулись.

— Куда вы идёте?

— Не знаю…

Директор вышел из-за своего стола и подошёл ближе к двум странным возмутителям спокойствия. И как бы увидел их в новом свете.

Перед директором стоял худой, коричневолицый юноша с тревожными глазами оленёнка. С прядкой тёмных волос, припечатанных ко лбу. Рядом с ним лев. Необыкновенный. Не похожий на дрессированных, вялых, облезлых львов. От этого пахло саванной. И был он свежим, словно провёл ночь в прохладном логове или в пещере. И у него были умные, осмысленные, непогасшие глаза. А па лбу — на высоком рыжем лбу — ребячьи конопушки.

Они — юноша и лев — были настолько естественными, настолько человечными, если только это слово применимо ко льву, что Корбут как бы перенёсся в иной мир. В этом мире не объявляют выговоров за нарушение порядка и правил безопасности, не шлют депеши в Госцирк, не теряют голову от гнева. Они, эти двое, были настолько гармоничны, что к ним нельзя было применить ни одного словца, которые так часты в обиходе каждого директора, капитана, тренера хоккейной команды. Юноша и лев сами были воплощением какого-то удивительного, прекрасного порядка.

— Здравствуйте, — сказал Корбут, словно юноша и лев только что вошли. — Садитесь.

Директор напрочь забыл свои волнения по поводу пропавшего льва. Забыл Тофика. Забыл звонки из милиции и в милицию. Вместо груды бумажек, записок, докладных и донесений перед ним лежал чистый лист бумаги.

Юноша сел на стул. Лев опустился к его ногам.

— Рассказать тебе, как я стал директором цирка? — неожиданно спросил Корбут. И, не обращая внимания на удивлённый взгляд мальчика, начал свой рассказ:

— Во время войны под Кенигсбергом я нашёл раненого бегемота. Он, видимо, бежал из разбомблённого зоопарка. И кто-то дал по нему очередь. Потом я узнал, кто дал по нему очередь. Фашист! Представь себе, что я со своими ребятами выходили бегемота. Вылечили. Откормили. Мы сдали его в цирк, потому что больше некуда было деть его. Тут кончилась война, и меня потянуло… к моему бегемоту. Ясно?

— Ясно, — ответил Рад.

— Ты откуда знаешь льва?

— Он спасся от сафари. Перебежал нашу границу. Я его охранял от всех. Ведь никто, кроме меня, не знал, что он ручной, добрый. Но потом я заболел… Это лев. Я нужен ему. Мы не можем друг без друга! Как звали вашего бегемота?

— Кто-то из ребят назвал его Томом. Не знаю почему.

Директор замолчал. Лев вздохнул тяжело и печально, как

человек.

— Я знаю, у тебя безвыходное положение, иначе ты бы не вернулся в цирк… Хочешь, я возьму тебя учеником дрессировщика?

Рад покачал головой:

— Его нельзя дрессировать… Он не дикий… Но зато я могу выйти с ним на арену…

О чём говорят эти два человека? Звонили телефоны, заглядывали в дверь разные лица — смешные, печальные, озабоченные, кислые. Корбут и Рад никого не замечали, ничего не слышали. Только лев Кинг был свидетелем их трудного разговора.

Никто не понимал, что происходит за директорской дверью. Может быть, директора уже нет на свете — окончил свой век в пасти льва? Может быть, с ним случилось нечто иное? Он никого не вызывал, ни на кого не кричал. Пишущая машинка пулемётными очередями не выстреливала грозные приказы.

Когда позвонили из Госцирка, секретарша сказала:

— Лев вернулся.

— Сам вернулся? — спросили в трубке.

— Сам.

— Ну и дела! — воскликнули в Москве, но директора к проводу не пригласили, потому что сами не знали, что говорить в таких случаях…

Маленькая девочка в оранжевой юбочке стояла в центре манежа и перебрасывала из рук в руки три шарика. При этом она напевала:

— Лев вернулся! Лев вернулся!

Оркестр репетировал новый марш, на который очень хорошо ложились слова: «Лев вернулся!»

— Не знаю, чем это кончится, — сказал на прощание Раду директор, — может быть, это плохо кончится. Но мы попробуем. Скажи спасибо Тому.

Рад улыбнулся. И лев тоже улыбнулся — его глаза посветлели, а зрачки стали крохотными, как булавочные головки.

Оркестр репетировал марш.

Рад и Кинг стояли в слабо освещённом проходе перед занавесом. Этот небольшой занавес отделял их от огромного, заполненного людьми цирка, от веселья и смеха, от музыки и разноцветных огней прожекторов. Но этот человеческий праздник как бы не касался тех, кто должен был выступать на арене. В океане праздника арена была круглым островом больших испытаний. Здесь испытывались ловкость, сила, выдержка, талант.

Для Рада же арена была тоже испытанием: сможет ли он убедить множество людей, что его друг Кинг не похож на тех львов, которых рисовало обычное воображение людей? Ему предстояло заставить людей поверить в доброту Кинга. А если это не удастся?

Неожиданно рядом с Радом появился Малыш. Маленький акробат поднялся на носочки и тихо, чтобы никто не слышал, сказал:

— Я был у него. Всё будет в порядке. Он сказал: «Пусть меня прогонят из цирка, но я своё дело сделаю!» Он ждёт сигнала.

— Спасибо, Малыш, — сказал Рад, — иди к своим, а то старик будет тебя ругать.

Старик Брагам и в самом деле был начеку. Он знал о таинственной дружбе его питомцев со львом и зорко поглядывал, чтобы они не очень-то полагались на эту дружбу.

— Подальше, подальше от льва! — говорил он своим мальчикам, оттесняя их от Кинга. — Если одним из вас полакомится лев, распадётся номер. А я слишком стар, чтобы начинать всё сначала.

Мальчики пятились и снова возвращались. В красных облегающих трико они были похожи на таинственных телохранителей царя зверей.

К Раду подошёл директор.

— Как ты, не трусишь? — спросил он.

— Не… трушу, — ответил Рад, хотя его познабливало от беспокойства.

Но боялся-то он не льва, а публики. Он не знал, что произойдёт за этим занавесом. Может быть, люди не примут Кинга, потому что он не будет прыгать через пылающий обруч, не будет рычать на укротителя и показывать любителям острых ощущений клыки. Сейчас люди увидят доброго льва.

Раздался смех. Рад вздрогнул. В проход арены вбежали два клоуна. Увидев льва, они остолбенели и, прижавшись лопатками к стене, крадучись прошли мимо.

И уже с манежа донеслось:

— Рад… Кинг… Удивительная дружба юноши и льва!

Рад набрал воздух, словно собирался нырнуть. Занавес с щелчком разлетелся в стороны, и свет цирка, сильный и радужный, ударил в глаза Раду.

— Прошу! — прозвучал рядом голос инспектора манежа.

Рад и Кинг взглянули друг на друга и пошли.

Манеж был обнесён большой круглой решёткой. Юноша и лев вышли на середину круга и остановились. Цирк притих в ожидании головокружительного трюка. Но никакого трюка не последовало. Рад заговорил:

— Товарищи, не бойтесь, это — лев. У вас есть кошки, собаки, лошади. А у меня есть лев. И он мой друг. Я его не дрессировал, не укрощал. Наши предки приручили собак, кошек, буйволов. А кого приручили вы? Как вы продолжили дело своих предков?

По цирку пронёсся шумок… Рад продолжал:

— Есть люди, которые даже разрушают это дело. Когда человек выбрасывает из дома кошку, то она приносит диких котят. Их нельзя взять в руки. Они родились не с любовью к человеку, а с ненавистью… Почему непременно надо бояться льва? Потому что он огромный? Потому что у него клыки и когти? А если огромный, сильный зверь предлагает вам дружбу, протягивает вам свою тяжёлую львиную лапу? Посмотрите ему в глаза. Сколько в них доброты и мужества. Он не разрывает меня на части. Он не тронет и вас…

И в это время произошло то, что не было предусмотрено ни директором, ни инспектором манежа. Большая круглая клетка вдруг легко отделилась от земли и медленно стала подниматься. Люди провожали её глазами, пока она не исчезла в тёмных недрах купола. А потом они посмотрели на манеж и увидели Рада и Кинга. Они стояли ничем не отделённые от зрителей. По цирку прошёл затаённый рокот… Словно в тишине о берег ударила морская волна.

— Видите, — сказал Рад, — ни на кого он не бросается. Никого не ест. Может быть, кто-нибудь из вас хочет подойти ко льву? Для этого не надо быть смелым. Надо только очень верить Кингу.

И тогда на арене появился маленький мальчик. Никто не заметил, как он поднялся со своего места, как сбежал вниз. Увидев мальчика, входящего на манеж, где сидел лев, люди ахнули — ещё одна волна ударила о берег. Кто-то вскрикнул:

— Спасите мальчика!..

Рад посмотрел на маленького смельчака и вдруг тихо воскликнул:

— Ромка! Родной! Откуда ты взялся?

— Мы все здесь! — сказал Ромка, — Приехали спасать Кинга.

И Ромка без тени страха шагнул ко льву. И когда он начал

ласкать грозного зверя, страх у людей прошёл. Он сменился каким-то замечательным, необъяснимым чувством радости, как будто здесь, на арене, совершилось удивительное открытие, от которого все люди стали выше и сильнее.

— Ромка! Молодцы, что приехали! — шептал Рад маленькому другу.

В это время ко льву направилась девочка. Это была Ева. Она не захотела уступить своему младшему брату.

Заиграла музыка. Тихая, похожая на колыбельную песню… И весь цирк затаив дыхание наблюдал, как двое маленьких ребятишек ласкали льва и как грозный зверь принимал их ласку.

Тогда один за другим стали подниматься все дети, какие были в цирке, и устремились вниз, к манежу. Дети первые поверили Кингу. Взрослые сдерживали их, но дети со всех рядов, из всех проходов спешили ко льву, чтобы погладить его, потрогать, поиграть с ним.

И в то мгновенье, когда уже десятки маленьких добровольцев были готовы выбежать на манеж, опустилась решётка. На этот раз, впервые в истории цирка, эта решётка оберегала не людей от зверя, а льва от зрителей. Ребята тесным кольцом окружили решётку. Как бы создали живую ограду, чтобы защитить льва от тех, кто не мог понять этого чуда — доброго льва.

Потом за кольцом детей образовалось кольцо взрослых, которых тоже потянуло к прекрасному существу.

Рад молчал, потому что то, что сейчас происходило на арене цирка, было красноречивее слов. Дети играли со львом.

А цирковые мальчики вдруг почувствовали себя просто мальчишками и, как на забор, влезли на решётку. Они были похожи на диковинных красных птиц, прилетевших из страны вечного лета. Они сидели на заборе и пели.

Примечания

1

Соловые — масть: желтоватая со светлым хвостом и гривой.

2

Бунгало — сельский дом в тропических странах.

Content

Юрий Яковлев
Самая высокая лестница

От автора

Подвиг велосипедиста

На деревьях вырастают листья

Ранний гость

Аист

Струна от лиры

Самая высокая лестница

Память

>Командир роты

Вратарь

Продавец ёлок

Пятёрка по поведению

Внучка Крылова

Дети на деревьях

Морской конёк

Театральный двор

Корзинка

Валенки

Черника

Самая трудная роль

Сердце льва (У меня есть лев)

Примечания