Эпикур

Из энциклопедического словаря

Брокгауза и Ефрона,

т. XLA. СПб., 1904

ЭПИКУР — создатель одного из значительнейших нравственных учений древности и основатель одной из главнейших афинских философских школ, которая носит его имя. Он был сын афинянина Неокла и родился в 342 г. до Р. X. на острове Самосе.

Мы мало знаем о его молодости. Основательного теоретического философского образования он, по-видимому, не получил и впоследствии хвалился тем, что у него не было учителей, хотя существует предание, что он пользовался уроками некого Памфила, ученика Платона, и Навсифана, последователя Демокрита. Во всяком случае, влияние последнего на Эпикура не подлежит сомнению: Эпикур целиком заимствует у Демокрита его физику, да и некоторые нравственные мысли Демокрита повторяются у Эпикура. Самый дух нового учения, однако, совершенно иной. Интерес раннего атомизма есть чисто теоретический, и всё стремление его направлено к рациональному механическому мирообъяснению; Демокрит предпочитает открытие одной научной истины обладанию могущественнейшим царством в мире. Эпикур отвергает математику как праздную; естествознание само по себе его нисколько не интересует; он занимается физикой лишь ввиду её практических результатов, для устранения суеверных страхов, для понимания устройства человеческой природы.

Эпикур учительствовал сначала в Калофоне, Митилене, Лампсаке, но после этих опытов переселился в Афины (306), где основал свою школу в купленном для неё саду, который и перешёл в её собственность после его смерти (270). Вдали от всяких общественных дел он жил окружённый многочисленными друзьями и почитателями, посвятив себя всецело делу нравственного учительства. Он был учителем жизни для своих учеников и сплотил их в одну дружную, тесную семью, которая неизменно, в течение шести веков, держалась его учения в ряде сменяющихся поколений. Он пользовался общим уважением не одних учеников, но и сограждан, которые воздвигали ему памятники после его смерти.

Нравственное учение Эпикура, признававшее верховным принципом своим удовольствие, вызвало немало недоразумений и возражений со стороны других школ, в особенности со стороны стоиков, причём последние не раз пытались бросить тень на нравственный облик Эпикура и его друзей; эти последние не оставались в долгу у своих противников.

Тем не менее личность самого Эпикура и характер его школы являются нам в чрезвычайно выгодном свете. Строгая умеренность и самообладание, мужество, самое широкое дружелюбие, любовь к родителям, нежная заботливость по отношению к друзьям, гуманное обращение с рабами, полное согласие жизни с тем нравственным идеалом радостного и невозмутимого мира душевного, который он себе поставил, — вот черты нравственного образа Эпикура, которые запечатлелись в предании его школы и продолжали сказываться в ней и впоследствии, как мы видим, например, из слов Цицерона.

Единственная черта, неприятно поражающая нас, это отношение Эпикура (и его последователей) к предшественникам — не только к тем, с которыми Эпикур глубоко и принципиально расходился, но и к тем, которым он был обязан, например к Демокриту. Большая вера в себя, в единую спасительность своего учения и опознанной истины, при отсутствии теоретического интереса и широкого философского образования, делали его нетерпимым и неспособным к пониманию чужой мысли — не только Платона или Аристотеля, но даже Демокрита с его научными интересами. «Праздно рассуждение философа, которое не врачует никакой человеческой страсти; как нет никакой пользы в медицине, которая не удаляет болезней из тела, так нет пользы и в философии, если она не удаляет страсти душевной».

Своё учение Эпикур излагал в беседах, многочисленных письмах и сочинениях, написанных в простой, иногда тяжеловесной форме, без всяких прикрас и литературной обработки. Из древних философов едва ли кто с более нелицемерным презрением относился к «словесному искусству», чего древние критики ему не прощали. Из эпикурейцев выделяется Метродор, любимый друг и последователь Эпикура, который умер раньше учителя и которому впоследствии школа воздавала посмертные почести наряду с Эпикуром, согласно завещанию последнего. Затем можно назвать Полиэна и Гермарха. Из позднейших преемников Эпикура особенно известны: Колот, против которого полемизирует Плутарх в особом сочинении; Зенон Сидонский (нач. I в. до Р. X.); Федр, которого слушал Цицерон; Филодем, книги которого найдены в Геркулануме; наконец, Лукреций Кар, автор знаменитой поэмы «О природе вещей» — представитель римского эпикурейства.

Источниками знакомства с учением Эпикура служат: Диоген Лаэрций (X кн.), который даёт обильный доксографический материал о философии Эпикура, три письма Эпикура (из коих второе представляет компиляцию из его сочинения «О природе») и собрание главных тезисов Эпикура. Остальные многочисленные сочинения и письма Эпикура сохранились лишь во фрагментах; превосходное издание их дал H. Usener («Epicurea», 1887), по которому мы их цитируем, за исключением двух книг «О природе», найденных в Геркулануме. Затем идут фрагменты эпикурейцев — Метродора, Филодема, Лукреция, — обильный доксографический материал, критические или полемические сочинения других философов, например Плутарха, Цицерона и др.

Философия Эпикура имеет исключительно практическую цель. Он определяет её как деятельность, которая посредством рассуждений приводит к счастливой жизни. Всё, что не касается этой цели, все науки, поскольку они преследуют чисто теоретический интерес, например математика или история, им пренебрегаются. Логика или каноника, обнимающая собою элементы теории познания, и физика занимают служебное, подчинённое положение. Каноника даёт нам критерий для отличения истины от заблуждений и убеждает нас в возможности познания, без которого разумная жизнь и деятельность были бы немыслимы; физика избавляет нас от суеверных страхов, от веры в сверхъестественное и даёт нам верное понимание человеческой природы и природы вещей, необходимое для преследования наших естественных целей...

Физика и каноника Эпикура служат лишь подстройкой его этики. Они освобождают его от самого пагубного из всех заблуждений — от веры в сверхъестественное и от страха смерти. «Живые идолы», населяющие пустые промежутки между мирами, — это явная сделка с толпою, с официальными верованиями, которые мудрец не желает оставлять, оставляя их толпе, поскольку они ему не мешают. Богов в общественном смысле нет, и настоящее нечестие состоит не в том, чтобы их отрицать, а в том, чтобы признавать их существование: если бы бог существовал, он хотел бы и мог бы упразднить существование зла; а если бы он не хотел и не мог, он был бы немощным и злым — не был бы богом. Нет сверхъестественных сил, которых мы могли бы бояться и которые могли бы отклонять нас от преследования нашей естественной цели — довольства или удовольствия.

Равным образом мы освобождаемся и от страха смерти: всё хорошее или дурное, благо или зло, состоит в ощущении, а вместе со смертью прекращаются ощущения. Смерть — ничто для нас: есть мы — нет смерти; есть смерть — нас нет. Таким образом, перед мудрым исчезает страшнейшее зло из всех зол: надо только усвоить эту истину.

Жизнь человека ограничена настоящей действительностью, настоящими ощущениями. Следовательно, этика должна заключать в себе науку о благе в этой действительной жизни и о средствах, к нему ведущих... Этика Эпикура построена на принципе удовольствия, который был заложен в основание нравственного учения киренской школы. Но самое понимание удовольствия у Эпикура своеобразное — иное, чем у Аристиппа, жизнерадостного родоначальника этой школы. Для Аристиппа удовольствие есть кратковременное наслаждение, самый процесс приятного ощущения; всё жизненное искусство состоит в том, чтобы ловить наслаждения минуты, дорожа настоящим и не смущаясь заботами и страхами за будущее.

Состояние, в котором мы не испытываем ни положительного наслаждения, ни страдания, представляется ему безразличным. По Эпикуру, напротив, ценно лишь то удовольствие, которое упраздняет страдание; вместе с Платоном он признал, что удовольствие состоит в удалении страдания или утолении мучительной потребности. «Мы нуждаемся в удовольствии там, где мы страдаем от его отсутствия; там же, где мы не испытываем никакого страдания (от лишения), там мы не нуждаемся и в удовольствии». По прекращении страдания удовольствие не увеличивается, а только разнообразится. Безразличного состояния Эпикур не признает: удовольствие есть отсутствие страдания, и такое отсутствие страданий есть высшая цель и мерило для оценки отдельных действий и отдельных удовольствий. Мимолётные наслаждения не могут служить истинною целью нашей жизни уже по одному тому, что погоня за ними нарушает покой души и влечёт за собой страдания, а также и потому, что такие наслаждения временны и преходящи... «Устойчивое удовольствие», которое проповедует Эпикур, представляется ему целью не только естественною, но и вполне достижимою при помощи разумной жизни...

Как и у стоиков, верховное правило Эпикура состоит в том, чтобы жить согласно природе; как у них, это правило требует опрощения жизни, отречения от суеты. Голос природы требует немного: он говорит нам «не голодай, не жаждай, не мёрзни», и всё это удобоисполнимо. Наоборот, ложные мнения требуют от нас бесконечного. Живи согласно природе — никогда не будешь беден; живи согласно мнению — никогда не будешь богат... Мудрость освобождает нас от страха и ложных мнений и даёт нам верную оценку благ и зол: она внушает нам мужество, без которого жизнь отравлена страхом, умеренность, без которой нет спасения от душевных бурь, и справедливость, без которой нет спокойствия в человеческой жизни...

Мудрый всего менее зависит от внешних обстоятельств; при помощи усвоения истинного правила жизни он может реально побеждать телесные скорби и страдания, перенося их мужественно и с невозмутимою ясностью. Ни один киник или стоик, не признававший страданий за зло, не высказал в столь резкой и решительной форме своё убеждение в бессилии страдания над истинным философом: на костре или на кресте он не падёт духом и будет счастливым; среди жесточайшей пытки, в медном быке Фалариса он будет в состоянии сказать: «Как сладко мне, сколь это меня не заботит!» И как ни преувеличено это выражение, как это ни кажется Цицерону прямо смешным, оно перестаёт быть таковым, когда мы читаем последнее, предсмертное письмо Эпикура к Идоменею. «Проводя счастливый и вместе последний день жизни, мы написали вам следующее. Мы испытывали боли пузыря и кишечника, сила которых превзойдена быть не может. Но всему этому противоборствовала радость душевная при воспоминании о продуманных нами размышлениях. Ты же, достойно твоей преданности мне и философии с отроческих лет твоих, заботься о детях Метродора» (друга Эпикура, умершего раньше его)... Мудрый живёт безмятежно, как бог среди миров. На хлебе и воде он может спорить с блаженством с самим Зевсом. Специальная этика эпикурейцев носит такой же казуистический характер, как и этика стоиков. Её разработка была заложена самим Эпикуром в его многочисленных трактатах и письмах к друзьям, в которых он выступает деятельным, заботливым наставником и пастырем своих друзей, тонким моралистом, поражающим обилием метких и глубоких нравственных советов и правил душевной гигиены. Многие его мысли и выражения служат как бы отголоском иного, высшего мировоззрения, например, известный отрывок из письма, приведённый Сенекой; вместо бога, видящего наши действия, мы должны избрать образ чтимого человека и жить так, как будто он нас постоянно видит. Отсюда эпикурейское правило: делай всё так, как будто смотрит Эпикур.

Из частных предписаний Эпикура особого внимания заслуживают те, которые касаются общественной жизни и государства и которые вполне соответствуют его нравственному атомизму. Общественно-государственный союз есть учреждение, весь смысл которого заключается в пользе и безопасности отдельных лиц. Естественное право заключается во взаимной пользе или взаимном договоре с целью обеспечения взаимной пользы и безопасности. Животные, которые не могут говорить или заключать союзов, не знают права; не знают его и те народы, которые не могли или не хотели заключать таких договоров. Эпикур, таким образом, является ранним провозвестником договорной теории общества. Верность договору, или лояльность и справедливость, составляет долг каждого гражданина, от которого мудрый, дорожащий тишиной и спокойствием всего менее может уклониться. Но вместе с тем то же стремление к тишине и спокойствию заставляет его уклоняться от политической и общественной деятельности и не браться за неё без крайней нужды.

Власть, почести и богатства не дают спокойствия, а, напротив того, рождают тревогу и страхи. Почести суть мнимое благо, бесчестие — мнимое зло, если оно не сопряжено с действительным страданием; погоня за почестями есть величайшее безумие; скрывайся, живи в тиши, в неизвестности — вот золотое правило Эпикура.

Каково бы ни было наше суждение о самом учении Эпикура, для правильной оценки его следует иметь в виду, что ни одному из философов древности, за исключением разве Пифагора, не удалось создать такой прочный и тесный союз, каким была его школа: взаимная дружба эпикурейцев столь же славилась, как некогда пифагорейская, хотя она и менее превознесена легендами, а верность последователей Эпикура его заветам является не только большей, нежели у пифагорейцев, но даже прямо беспримерной в древности. В течение шести веков, вплоть до торжества христианства, школа Эпикура хранит их, можно сказать, без изменения. Это одно показывает, что притязания Эпикура на оригинальность не лишены основания, сколько бы ни был он обязан своим предшественникам. Его школа есть своего рода философский орден или секта, без таинства пифагорейцев, без мистики или иной религии, кроме культа памяти учителя. Эта школа есть всецело создание Эпикура, давшего ей «догмат» — правило веры и правило жизни, своеобразный идеал мудрости и блаженства, который последователи Эпикура должны были воспитывать в себе и своих сочленах, денно и нощно размышляя о преподанном учении. Нравственное их общение между собой и с учителем ценилось здесь выше, чем в любой другой школе, ибо оно являлось условием не искания истины, а счастливой и приятной жизни, которая немыслима без дружбы. Совместная жизнь и дружеский союз заменили семью, «в которой всё было общее», хотя коммунизм отвергался и никаких правил относительно распоряжения личной собственностью не существовало: такие внешние правила казались Эпикуру излишними или оскорбительными для общества истинных друзей.

Эпикурейский идеал был чуждым для многих, прежде всего — для людей с деятельным умом и научными интересами, а также и для людей с деятельною, живою волей: печать утомления лежит на этой мудрости — утомления мысли в её исканиях, утомления личности в её борьбе, нравственной и политической. Это философия квиэнтизма, философия безмятежного, безбоязненного, по возможности безболезненного и мирного конца, ясной, радостной резигнации и покоя, без всякой веры в будущее и без страха перед будущим. Такая философия соответствовала требованиям эпохи, требованиям в высшей степени утончённой культуры умственной и эстетической, клонящейся к упадку, пережившей своих богов и утратившей ту свободную политическую атмосферу, среди которой она расцвела. Сумерки богов приближаются — сумерки греческих богов, безмятежных и ясных, как греческий день. «Гость, тебе будет здесь хорошо; здесь удовольствие высшее благо» — такова была надпись на вратах Эпикурова сада, где входящего ждала свежая вода и блюдо ячменной крупы, утолявшей, а не раздражавшей голод. Этот сад был в своё время незаменимым санаторием для многих душ, которых Эпикур сажал на самую строгую диету, проповедуя удовольствие. Другой вопрос, насколько был последователен Эпикур и не было ли между основным принципом его учения и дальнейшим его развитием такого же несоответствия, как между надписью над вратами сада и тою ячменной кашей и водой, которая ждала в нём гостя? Можно ли сводить удовольствие к невозмутимому, бесстрастному покою, к простому прекращению страданий?..

Последовательно или нет, учение Эпикура было цельно и жизненно. После смерти учителя в его саду менять ничего не приходилось; надо было лишь поддерживать его. Он привлекал к себе множество симпатий; целыми городами нельзя было счесть друзей Эпикура, говорит Диоген Лаэрций...

Однако и у этой мирной школы нашлись ожесточённые враги в лице стоиков: полемика разгорелась и с обеих сторон велась нередко с большим раздражением и озлоблением. В Риме успех Эпикура был велик: поэма Лукреция служит красноречивым памятником того значения, какое имело его учение в духовной жизни предхристианского века. Значение Эпикура как освободителя от суеверий, просветителя и благодетеля человечества усиливается для многих умов по мере возрастания религиозного брожения, мистицизма и суеверия, знаменующего собой период упадка. Сад Эпикура представляется тихим убежищем от духовных и политических бурь времён империи... Но уже с половины IV в. сад Эпикура пустеет: он не пережил торжества Церкви.

ОТ АВТОРА

Эта книга о мыслителях и сложных дорогах мысли. Её основной герой — знаменитый древний философ Эпикур (341 — 270 гг. до н. э.), создатель благородного и человечного этического учения. Меня привлекли незаурядные характеры героя и его современников, драматические события, потрясшие Грецию в начале эллинистической эпохи, и ещё — масса великолепных подробностей о жизни людей того времени. Они разбросаны в античной литературе повсюду, но больше всего их сохранили нам Плутарх в своих «Жизнеописаниях» и Диоген Лаэрций в сочинении «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов».

Среди главных героев романа нет вымышленных, исторические события описаны так, как о них рассказали древние историки. Но это — только канва. Каким получилось шитьё, судить вам.

В книге использованы отрывки из философских сочинений древности в переводах А. Егунова (Платон), Н. Брагинского (Аристотель), М. Гаспарова (Эпикур и Зенон). Стихи эллинских поэтов приведены в переводах В. Ярхо (Аристофан), Д. Мережковского (Софокл), В. Вересаева (Сапфо и анонимная пародия на Гомера), Г. Якубаниса (Эмпедокл), М. Гаспарова (Кратет), А. Паниной (Клеанф). В моём вольном переложении дан отрывок из поэмы римского поэта — эпикурейца Лукреция, который в книге приписан Эпикуру, сыну Метродора.

Часть первая

САМОС

Я бы не отдал вам этот свободный и

прославленный город, но уж владейте им,

раз вы получили его от того, кто назывался

моим отцом.

Из письма Александра афинянам о Самосе

Дверь

Подросток прошёл вдоль высокой каменной ограды и остановился перед дверью, над которой были выбиты слова: «Сюда не входил трус». Нескладный, темноволосый, с тонкой шеей и немного выпяченными губами, он медлил, разглядывая надпись. Лицо смотревшего выражало решимость, которой он ощущал гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Дело было, конечно, не в надписи, заказанной неведомо когда каким-то предком Памфила. Во-первых, несмотря на нахлынувшую робость, он не считал себя трусом, во-вторых, он доказал себе, что имеет полное право без всякого приглашения явиться к философу. Действительно, если учитель Платона Сократ беседовал со всяким, кто к нему обращался, то ученик Платона Памфил был обязан поступать так же. Тем более по отношению к собрату философу (в своей причастности к философии подросток не сомневался).

В то же время юный искатель истины понимал, что эта начавшаяся с шутки затея с посещением философа может очень скоро обернуться для него двойным позором, сначала здесь, а чуть позже — при встрече с Софаном. Но отступать было поздно. Он взялся за кольцо, вложенное в когти бронзовой львиной лапы, и постучал им по гранёной шляпке забитого в дверь гвоздя.

Створка со скрипом приоткрылась. Старый слуга с подозрением осмотрел раннего посетителя, но, узнав, что Эпикур, сын Неокла, наслышанный о мудрости хозяина, желает с ним побеседовать, против ожидания пропустил гостя во внутренний дворик и попросил подождать.

Эпикур перевёл дух и с любопытством огляделся. С боков дворик ограничивали крытые черепицей навесы. Под их защитой между неуклюжими толстыми колоннами на одинаковых подставках стояли бюсты бородатых старцев, вероятно философов, площадку замыкал четырёхколонный портик дома с белыми на синем фоне барельефами, над ним виднелись кроны деревьев и крыши зданий, стоявших выше по склону холма. А прямо перед собой Эпикур увидел настоящее чудо.

В середине дворика находился круглый бассейн, в котором стояла причудливая скала с небольшой статуей сидящей женщины. Над сооружением играл на солнце веер водяных брызг. Бронзовая женщина сидела, задумчиво склонив голову на левую руку, а правой придерживала край стоявшего рядом свитка, из центра которого била вверх струя воды.

«Метода», — прочёл Эпикур надпись, вырезанную по краю металлической книги. Статуя изображала дочь титана Океана, богиню мудрости, ту самую жену Зевса, которую бог поглотил, чтобы сделаться мудрым навеки, и которая потом родила ему Афину, выпущенную на свет из его головы топором Гефеста.

Эпикур залюбовался скульптурой. Он ощутил прилив радости, светлое и сильное чувство, которое с недавних пор стало посещать его. На какое-то время оно целиком захватило юного искателя истины, он забыл, где находится и зачем пришёл. Изящная женская фигура и устремлённая вверх скала направляли взгляд смотрящего на вершину водяной струи. Там вода, теряя силу, распадалась на изменчивые клочья, падавшие вниз. Казалось, маленькие пенные кони вырываются из глубины и с гордо вскинутыми головами бросаются в бездну, чтобы превратиться в дождь сверкающих капель.

Но это длилось недолго. Эпикур отошёл от фонтана и направился к бюстам, которые действительно оказались скульптурными портретами философа. Здесь были Фалес, Анаксагор, Мелис, Пифагор, Парменид и, конечно, стоявшие поблизости друг от друга Сократ и Платон.

Судя по всему, Памфил действительно был очень богат. Всезнающий Софан утверждал, что философ принадлежит к старой самосской аристократии. По словам Софана, один из предков Памфила был родным братом знаменитого Пифагора. Но тот бежал с Самоса в Италию, когда власть на острове перешла от знати к вождю простых общинников Поликрату, а предок Памфила сумел поладить с тираном. Будто бы он завещал своим потомкам жить в дружбе с любыми правителями. И им это удавалось и при персах, и в эпоху Афинского морского союза, и в перипетиях Пелопоннесской войны. Да и сам Памфил не покинул острова сорок лет назад, когда стратег Тимофей снова отбил Самос у персов и Афины поделили лучшие земли самосцев между своими поселенцами — клерухами. Похоже, Софан был прав, утверждая, что философу удалось тогда не потерять своего состояния.

Эпикур ждал, что вернётся ушедший докладывать слуга, но из затенённой глубины портика появился, как понял Эпикур, сам философ. Это был высокий, лысый старик с плотной округлой бородой, похожей на булыжник. Непомерно выросший живот Памфила противоречил его сравнительно худому лицу и высохшим, ослабшим рукам.

— Радуйся, сын Неокла, — с улыбкой произнёс он, подойдя. — Я готов поговорить с тобой о чём пожелаешь. Признаться, сейчас мало кто ходит ко мне за этим.

Памфил пригласил Эпикура под навес, и они уселись в лёгкие удобные кресла позади бюста Эмпедокла.

— Ну что же привело тебя ко мне? — спросил философ.

Его лицо было серьёзным, в голосе звучала искренность. Не было ни тени высокомерия или снисходительности, которые ожидал встретить Эпикур. Поэтому он отбросил заранее придуманную фразу, начинавшуюся словами: «Я утверждаю...» — и, немного запинаясь, изложил суть дела.

Эпикур объяснил, что поспорил со своим приятелем Софаном по поводу заклятий. Дело в том, что позавчера стратег Леосфен упражнялся в метании ножа и уронил кинжал в Заклятый колодец. Его слуга вызвался спуститься туда, но друзья из местных уговорили Леосфена не испытывать судьбу ради куска железа. По этому поводу Эпикур стал доказывать Софану, что все рассказы о заклятиях — выдумки суеверных и смешно бояться спуска в подземелье. Тогда Софан высмеял друга и заявил, что сам Эпикур не наберётся храбрости не только залезть в колодец, но и пересказать свои, как он выразился, детские мысли признанному философу, например Памфилу. Эпикур, конечно, обиделся. Обвинение в трусости его мало трогало, но неверие в правильность рассуждений оскорбило, и он решил доказать Софану, что прав.

Памфил с интересом слушал.

— Ты говоришь о подземном ходе Западной стены? — уточнил он.

— Да.

— Что ж, изложи свои доводы, я с удовольствием тебя послушаю.

— Вот они. — Несмотря на расположение философа, Эпикур заметно волновался. — Что такое заклятие? — спросил он и сам ответил: — Суть заклятия состоит в том, что чародей с помощью заклинаний и нечестивых жертв принуждает каких-то демонов служить себе. Рассмотрим, возможно ли это. Нет смертного, который смог бы к чему-то принудить бога. Значит, демоны не имеют божественной природы, хотя и могущественней людей. Тогда получается, что они должны занимать место между людьми и богами. Но рассказчики о колдовстве наделяют демонов исключительной глупостью. Например, считается, что кто бы ни произнёс заклинание, оно подействует, — иначе зачем бы чародеи держали свои заклинания в тайне? Но ведь не только человек, а даже собака не подчинится чужой команде. А в случае с колодцем обитающая там сила выглядит ещё глупее. Говорят, колодец заклял жрец, спрятавший ценности от Тимофея. Но ценности давно найдены и возвращены храму, а заклятие вроде бы осталось! Выходит, демоны не только подчиняются кому попало, но и выполняют бессмысленные приказы. Но не могут же существа, более близкие к богам, чем люди, быть глупее людей! Следовательно, все разговоры о колдовстве — пустая болтовня.

— Любопытно, — улыбнулся философ. — Хочешь знать моё мнение? Ты развил интересную тему, но не надейся, что твои доводы убедят всех подряд.

— В них ошибки?

— Нет. Но они необязательно верны. Ты взялся рассуждать о предметах, о которых неизвестно ничего достоверного. Поэтому твои доводы справедливы лишь постольку, поскольку правильны принятые тобой предположения о сущности демонов. Но я не берусь судить о природе духов и об их общении с магами. Кроме того, многие, вспоминая старые сказки, приписывают и богам людские пороки. Афина у них злопамятна, Зевс коварен, Гера ревнива и мстительна. Тебе могут возразить, что колдуны управляют демонами, склоняя на свою сторону каких-нибудь богов.

— Это твоё возражение? — встрепенулся Эпикур, готовый вступить в спор.

— Конечно нет, — улыбнулся Памфил. — Я говорил о мнениях невежд. На самом деле Зевс един, хотя и существует во многих проявлениях, он благ и лишён зависти и, конечно, не снизойдёт до роли сторожа кладов. Хотя... ведь речь шла об имуществе храма... А тебе сколько лет? — неожиданно спросил он.

— Пятнадцать.

— Ты учишься?

— Да, в школе отца. Но я не слишком доволен своим учением.

— Почему же?

— Наш наставник Филист учит только красноречию. Возьмёт какую-нибудь речь и жуёт её фраза за фразой. Но мне ораторские фокусы неинтересны, а всё, что есть в доме, я давно уже прочёл.

Памфил пристально посмотрел на Эпикура и задумался.

— Знаешь что, — проговорил он, помолчав, — наверно, это боги послали тебя скрасить моё одиночество. Не хочешь ли ты, Эпикур, бросить отцовскую школу и стать моим учеником?

У Эпикура загорелись глаза.

— А отец? — спросил он.

— Отцу я напишу. Вряд ли он откажется. Давай попробуем. Ты станешь читать мне вслух или записывать за мной, а по Ходу дела мы будем обсуждать мысли и мнения мудрецов. Я буду вспоминать, а ты учиться, и на всём Самосе не найдётся никого счастливее нас.

Эпикур вышел от Памфила, дрожа от возбуждения, представляя, как отныне будет приходить к доброму старому мудрецу в волшебный дом с чудесной фигуркой богини и взлетающими над её головой табунами водяных коней. Но за этими мыслями он не забыл, что, кроме того, выиграл вчерашний спор с Софаном. Следовало, не откладывая, отыскать приятеля и воздвигнуть перед ним словесный трофей в честь одержанной победы.

Пройдя переулок, где жил философ, Эпикур попал на одну из улиц, спускавшихся к гавани и Нижнему рынку. Внизу открылся полный кораблей залив, огороженный справа каменным пальцем Поликратова мола, вдававшимся далеко в море. Вдоль берега тянулись склады и площадки, где строились или чинились корабли, перед ними пестрели навесы рынка, проезжали подводы, толпились люди. Рядом с началом мола стоял мебельный склад, где мог быть Софан. Приятель Эпикура год назад оставил школу и теперь обучался торговому делу, бесплатно помогая купцу.

Эпикур обогнул шумную рыночную площадь и подошёл к складу. Там шла отправка партии мебели, как он понял из разговоров, в строящуюся Александрию Египетскую. Приказчики и слуги обвязывали соломой резные ножки стульев и пиршественных лож-клине, покрывали циновками расписные столешницы.

Софана на складе не оказалось, и Эпикур решил поискать его в Верхнем городе на площадке за храмом Аполлона.

Поднимаясь по левой затенённой стороне улицы, он вдруг заметил идущего навстречу Филиста. Учитель красноречия и афинских законов шёл спотыкающейся походкой, понурив голову и пряча под одеждой изуродованную левую руку, лишённую кисти. Её, державшую щит, девять лет назад во время Херонейской битвы[1] отсёк македонский меч. А через три года, едва зажила рана, к этой потере добавилась другая: при взятии Александром Фив пропали товары, в которые Филист вложил почти все свои деньги. Потерявший состояние, отчаявшийся, вынужденный добывать средства к жизни далеко не почётным учительским трудом, Филист не уставал проклинать судьбу.

Эпикур отступил к стене, и погруженный в себя Филист прошёл, не заметив воспитанника, пропустившего занятия. Ученики постоянно изводили Филиста, но Эпикур жалел его. Учитель не был злым и не пытался выместить свои неудачи на питомцах, он много знал и иногда, забывшись, мог с увлечением рассказать о каком-нибудь интересном событии. Но это случалось редко, обычно он пребывал в мрачности и смотрел на подопечных как на пустое место. Эпикуру казалось, что Филист преувеличивает свои несчастья. Конечно, он потерял руку, но при этом остался жив, а не найдись рядом друзей, которые сумели остановить кровь, дело могло кончиться намного хуже. Или богатство. Разумеется, потеря велика, но если сравнить Филиста с отцом, который никогда не был богат, но тем не менее не унывал, то получалось, что и учителю не следовало так убиваться. Эпикуру иногда хотелось подбодрить Филиста, но он не знал, как это сделать.

Улица упиралась в портик храма Аполлона. Эпикур обошёл справа ограду священной рощи и вышел к небольшому незастроенному участку с несколькими старыми деревьями. Под ними, как обычно, располагались компании окрестных мальчишек. В одной из них Эпикур сразу заметил Софана. Тот сидел на корточках у корявого ствола старой липы в окружении таких же, как и он сам, азартных игроков.

Софан был только на год старше Эпикура, но выглядел намного взрослее. Он был высок, худ, с тонким подвижным лицом. Хотя Софана нельзя было назвать особенно сильным, сверстники, да и юнцы постарше, избегали с ним связываться, опасаясь молниеносного удара ногой в живот или ещё какого-нибудь нечестного приёма драки.

Эпикур подошёл, Софан взглянул на него, но тут же снова окунулся в игру. Противником Софана был плотный, круглолицый Кимон, который, судя по всему, выигрывал. Софан то и дело морщился, перекладывая камешки по процарапанным на земле клеткам, заменявшим игрокам счётную доску. Ставки были фантастическими, речь шла о минах и талантах, приятель Эпикура уже проиграл целое состояние. Но члены компании Софана никогда не играли между собой всерьёз, и проигрыш это был условным, тем более что в последнее время у Софана не было ни обола — после того как он проиграл в гавани три драхмы, отец перестал давать ему деньги[2]. Кимон уже торжествовал победу, когда счастье перешло к Софану, и он закончил последний кон с перевесом в четыре таланта и двадцать семь мин. Победитель поднялся и утешил Кимона фразой: «Да, сегодня тебе подмигнула!» (Он подразумевал богиню удачи Тюхе.)

Эпикур поздравил приятеля с победой, Софан беззаботно махнул рукой, взял его за локоть и спросил сладким голосом:

— Ну, храбрец, когда пойдёшь к философу?

Вместо ответа Эпикур достал из-под хитона кусочек папируса и протянул Софану. Это была записка Памфила Неоклу.

— Да, — протянул Софан, возвращая письмо, — кажется, тебя заметила. Не ждал я, что ты такой прыткий. Пойдём, проводишь меня до бассейна, по дороге расскажешь, как было дело.

Эпикур опустил драгоценную записку за пазуху, и друзья отправились кружным путём к Большому бассейну, куда выходил знаменитый подземный водовод Эвпалина, прорезавший холм. Софан жадно слушал Эпикура, уточнял размеры дома и количество скульптур, требовал подробного описания фонтана, интересовался всеми деталями беседы.

Они подошли к бассейну, напились прохладной воды и уселись на парапет.

— Ну, признаешь себя побеждённым? — с торжеством спросил Эпикур.

Софан расхохотался:

— Наоборот! Ты же сам только что признался, что не убедил Памфила в своей правоте.

— А это не относится к спору, — возразил Эпикур. — Ты утверждал, что у меня не хватит храбрости явиться к Памфилу, а я явился. Значит, выиграл.

— Это ты брось, — отмахнулся Софан. — Спор шёл о правильности твоих рассуждений, и посещение Памфила я предложил, чтобы ты понял, что не способен рассуждать. Признай себя побеждённым, и забудем об этом.

— Никогда больше ни о чём не буду с тобой спорить, — обиделся Эпикур. — Ты всегда найдёшь как вывернуться.

— Не злись, — примирительно проговорил Софан, — Ты сам понимаешь, что не прав. — Он встал, ещё раз напился из горсти. — Пойду. Пора мне навестить своего купца. Да, кстати, с чего это Памфил вдруг решил тебя учить? Может, влюбился в тебя, как Патрокл в Ахилла?

— Заткнись! — крикнул Эпикур.

— Мы сердимся? — улыбнулся Софан. — По-моему, я не сказал ничего плохого и совершенно не вмешиваюсь в твои дела. Но только, прошу тебя, не вздумай лезть в колодец и доказывать, что ты храбрее Леосфена.

Испытание

Эпикур шагал домой с радостью, ощущая, как при каждом шаге даёт о себе знать лежащая за пазухой книга — сочинённое Памфилом жизнеописание Платона, которое философ дал ему почитать. Этот туго скрученный свиток Эпикур воспринимал как залог уговора с новым учителем.

Он уже не обижался на Софана, который, конечно, изводил его просто из зависти и, значит, в душе признал себя побеждённым. Но по существу он был прав. Ведь речь в их споре на самом деле шла не о возможности заявиться к философу, а о более важных вещах, о том, имеют ли силу рассуждения Эпикура по поводу колдовства.

Они возникли не на пустом месте. Год назад во время праздника в храме Геры Эпикур присутствовал при беседе тамошнего жреца с каким-то купцом о вере и суеверии. Жрец утверждал, что богов можно только склонить к себе праведной жизнью и исполнением обрядов, можно просить у них поддержки и надеяться на помощь, но глуп тот, кто считает, что с божеством можно заключить сделку, оплатив помощь богатой жертвой. Купец не соглашался и приводил примеры, когда даже пираты, отдавая морским божествам часть награбленного, добивались удачи. Жрец высмеивал его. Эпикуру не удалось дослушать спора, но он был целиком на стороне жреца. В том споре речь шла о богах, об их характере — настолько они подвержены страстям, ревнуют ли к людскому счастью, состязаются ли между собой. Но колдовство — власть смертного над высшими силами, — как такое может быть правдой? «Пусть все вокруг поверят в силу заклятий, — думал Эпикур, — тот, кто понял их суть, посмеётся над пустыми страхами суеверов».

Эпикур вздохнул и вспомнил прощальное напутствие Софана, которое было похоже на вызов. Он почувствовал, как ему смертельно не хочется лезть в проклятый колодец, и понял, что сделать это придётся, поскольку нет другого способа доказать окружающим, что он сам верит в силу своих доводов.

На шкальном дворе под стеной двухэтажной учебной пристройки расположился десяток «педагогов» — рабов, провожавших детей на занятия. Значит, отец, обучавший малышей грамоте, был ещё занят. Эпикур прошёл через дом на крошечный хозяйственный дворик, где росло оливковое дерево и копались куры. Там он увидел младшего брата и поманил его в комнату, которую занимал вместе с ним. Едва они остались наедине, Хайредем бросился расспрашивать Эпикура о походе к Памфилу. Утолив любопытство, он сообщил брату, что Филист был сегодня настолько пьян, что ушёл раньше времени и вряд ли заметил, что Эпикура не было на занятиях.

— А хоть бы заметил! — усмехнулся Эпикур. — Надеюсь, эта школа для меня закончена. — Он потрепал брата по плечу. — Кстати, малыш, мне понадобится твоя помощь. Завтра на рассвете я собираюсь спуститься в Заклятый колодец и ты меня проводишь.

— Ты что! — испугался Хайредем.

Он стал отговаривать брата и начал пересказывать историю о тех двоих, которые согласились спуститься за сокровищами и такого там насмотрелись, что вылезли чуть живые.

Эпикур слушал его с иронической улыбкой.

— А по-моему, они просто врали, чтобы набить себе цену, — возразил он.

— Да, но колодец ведь отомстил, — не сдавался Хайредем. — Одного потом убили разбойники, а другой упал за борт и утонул в море.

— Хайредем, и то и другое — нередкий конец проходимцев. Хватит меня отговаривать, давай сразу условимся — либо ты помогаешь мне, либо я иду один.

— Конечно помогу, — вздохнул Хайредем. — А что нужно будет делать?

Эпикур не успел ответить. За окном поднялся шум, раздались крики мальчишек, кончивших занятия.

— Потом объясню, — бросил он и заторопился на школьный двор к отцу.

Отец, невысокий, полный, с внимательными глазами и двумя седыми прядями в бороде, спускавшимися от углов рта, стоял на пороге нижней учебной комнаты и наблюдал, как провожатые разбирают ребят. Эпикур подошёл к нему, держа наготове записку. Неокл улыбнулся и запустил пятерню в волнистые волосы сына. Прикосновение отцовских пальцев было чудесно, Эпикур даже невольно сделал движение, чтобы удержать руку отца, но смутился и вместо этою потёр щёку. Пора было отвыкать от детских привычек. Он протянул отцу записку, думая, что, может быть, в этот миг решается его судьба.

Отец пробежал глазами письмо, испытующе посмотрел на замершего от волнения Эпикура и снова погрузился в чтение. Он долго молчал с непроницаемым лицом, заставляя сына переходить от отчаяния к надежде, потом жестом пригласил его сесть на опустевшую скамейку под стеной, сел сам и попросил объяснений. Эпикур рассказал о визите к Памфилу, старательно обходя упоминания о Заклятом колодце. Неокл задал несколько вопросов и наконец с некоторой торжественностью высказал своё решение.

— Что ж, мой старший, — проговорил он, — я вижу, ты выбрал дорогу и захотел пойти моим путём, только дальше меня.

Отец рассказал, что немного знает Памфила и слышал о нём только хорошее.

— Я думаю, он сможет дать тебе больше, чем я и Филист, вместе взятые. Но учти, в школу посылают, а к мудрецу приходят, тут обучение, а там ученичество, не договор с учителем, а дружба.

Отец стал вспоминать, как в юности сам пережил увлечение философией. В Афинах в то время было множество учителей мудрости, но многих из них занимало только искусство рассуждений, и они брались доказывать что угодно. Он рассказал несколько смешных историй о состязаниях в остроумии, потом снова сделался серьёзным.

— Что ж, мой сын, — заключил он, — я рад твоему выбору и хочу дать тебе напутствие. Запомни две вещи: первую — настоящая мудрость никогда не отменяет простой человеческой морали, и вторую — никакие, самые хитроумные рассуждения не способны превратить зло в добро или добро в зло.

После обеда довольный жизнью Эпикур расположился на пороге своей комнаты и развернул сочинение Памфила. В доме было тихо. Отец пошёл давать урок сыновьям Леосфена и, как обычно, взял с собой младших сыновей. Леосфен жил над морем, и, пока отец занимался, малыши Аристобул и Неокл могли под присмотром Хайредема поиграть на пляже.

«Платон, афинянин, — читал Эпикур, — сын Аристона и Периоктины, которая вела свой род от Солона, родился во втором году восемьдесят восьмой Олимпиады, седьмого фаргелиона[3]. Грамоте он учился у Дионисия, а гимнастике у борца Аристона из Аргоса — от него он и получил имя Платон (Широкий), за своё крепкое сложение, а прежде звался Аристоклом по имени деда. В юности он даже выступал борцом на Истмийских играх. Кроме того, он с успехом занимался живописью и сочинял стихи — сперва дифирамбы, а потом лирику и трагедии.

Рассказывают, что Сократу однажды приснился сон, будто он держал на коленях лебедёнка, а тот вдруг покрылся перьями и взлетел с дивным криком; на следующий день он встретил Платона и сказал, что это и есть его лебедь. Про Платона же говорят, что тот готовился выступить со своей трагедией на состязаниях драматургов и шёл в театр по поводу постановки. Возле театра он встретил Сократа, который говорил с прохожими, и так увлёкся его беседой, что сжёг все свои стихи и больше уже не сочинял их. С этих пор (а было ему двадцать лет) он стал неизменным слушателем Сократа...»

И тут Эпикур почувствовал какое-то неудобство, словно что-то постороннее, большое и тёплое, появилось в его левом боку. Он попытался сесть удобнее, потом поднялся, потому что теплота превратилась в жаркую боль. У него ещё хватило сил добраться до кухни. Увидев его перекошенного, с бледным искажённым лицом, мать вскрикнула.

Эпикура уложили в постель. Он слышал, как мать посылала Миса за врачом и давала наставления Гигее сварить целебный отвар. Сама Хайрестрата сидела около больного сына и гладила его руку. Он читал на её лице страдание, хотел утешить и не мог. Боль накатывалась волнами. Он весь сжимался, чувствуя, как раскалённый сгусток ворочается у него в боку — сильнее, сильнее, потом вдруг затихает, продолжая жечь, но уже не так нестерпимо. Кажется, можно лечь поудобнее, и тогда всё пройдёт. Он осторожно поворачивался, подсовывал под бок край одеяла, но нет, боль опять начинала расти, и он снова лежал беспомощный, стиснув зубы, обливаясь потом от напряжения.

Это была пытка, кара, наказание, и Эпикур уже понимал, за что и кто мог наслать на него неожиданную беду. Он понимал, что его настигло жестокое предупреждение тёмных сил, посланное только за то, что он решился не считаться с ними.

— Покричи, мой мальчик, — уговаривала мать, — может быть, станет легче.

Но Эпикур не позволял себе кричать. Что это было — протест, упрямство, злость? Он проклинал нечестивца, призвавшего в подземелье гнусных демонов. Пусть испытает этот злодей на себе то, что наслал на страдальца, который в ту пору ещё не родился...

— Сейчас Гигея принесёт лекарство, и тебе станет легче, — говорила Хайрестрата.

...Ещё не родился. Но, наверно, и того жреца уже тоже нет на свете. Зачем же тянется эта пытка подземным огнём ещё не рождённого по приказу мертвеца? Что им надо от него? Раскаянья, клятвы забыть о колодце? Может быть, какой-то искупительной жертвы?

Гигея принесла лекарство. Эпикур выпил из глиняной чашки горький горячий отвар, потом снова в изнеможении повалился на постель. Лекарство не помогало, в полубреду он сражался с поселившейся в нём огненной болью. Это была невидимая снаружи тяжёлая и изнурительная битва.

Наконец пришёл врач Меланфий. Он попросил Эпикура сесть и легонько стукнул его кулаком по пояснице. От этого боль резко прыгнула вверх. Эпикур вскрикнул.

— Колика, — сказал Меланфий, помогая Эпикуру лечь. — Болезнь вызывают камни, возникающие в почках.

— Я так и решила, — вздохнула Хайрестрата. — Бедный мальчик, наверное, это я так наградила его, мой отец страдал такой же болезнью. При обострениях он пил отвар можжевеловых орешков. На всякий случай я дала сыну чашку.

— Правильно, — похвалил Меланфий, — но этого мало. Я пришлю тебе целый набор трав...

Визит врача направил мысли больного по новому пути. В самом деле, откуда он взял, что боль связана с заклятием? При чём тут здешнее подземелье, если болезнь перешла к нему по наследству от деда, который всю жизнь провёл в Афинах? Заклятия ни при чём, это его, Эпикура, собственная болезнь. Её можно лечить, её нужно перетерпеть, он должен вести себя как воин, получивший рану, гордый своим терпением и стойкостью. Рано или поздно боль кончится. О боги, когда же она кончится?!

Снова и снова наплывали полосы страданий. Эпикура поили лекарствами, давали воды с вином, он глядел на мать, и ему казалось, что она измучилась ещё больше, чем он.

И вдруг всё кончилось, словно обрубили топором. Боль пропала сразу, бок отпустило, и тело освобождённо расправилось. Можно было двигаться, раскинуться, лечь как хочется, не боясь снова вызвать её. Эпикур опять стал таким, каким был утром, каким был всегда до того, как познакомился с чудовищем, объявившимся у него внутри. С глубоким вздохом он растянулся на постели, закинув руки за голову. Он понял, какое это счастье просто лежать и дышать и видеть в проёме двери освещённое солнцем дерево.

— Прошло, — объявил он матери и слабо улыбнулся. Глаза слипались, он засыпал от изнеможения.

Эпикур засыпал с чувством победителя. Он выиграл битву с демонами, уничтожил их. Хотя как можно уничтожить то, чего нет? Нет, они были, были и истязали его, но только они не явились извне, это были его собственные демоны, они существовали только в нём, и он сумел справиться с ними.

Колодец

Следующий день Эпикур провёл в постели, отдыхая после приступа. Хайредем отнёс Памфилу его записку и доставил больному сочувственное письмо философа, который сообщал, что ненадолго отправляется в Милет, а по возвращении будет рад видеть у себя Эпикура.

Для Эпикура наступила свободная жизнь. Он не ходил на уроки Филиста, вызывая зависть брата, читал книгу Памфила о Платоне, делал из неё выписки. Отец относился к его занятиям с полной серьёзностью, давая понять окружающим, что старший сын достаточно повзрослел, чтобы учиться самостоятельно. Травы Меланфия помогли, и через три дня, перед сном, он снова заговорил с Хайредемом о спуске в подземелье.

— После того, что случилось? — изумился брат, — Пойми, это же был знак. Все говорят.

Эпикур соскочил с постели:

— Кто это — все? Ты что, проболтался?

— Ничего я не болтал, — принялся оправдываться Хайредем. — И никакие не все, а один Софан. Он сам это сказал, когда узнал про твою болезнь.

— Смотри у меня, — пригрозил Эпикур и улёгся обратно. — Значит, так, я договорился с отцом, что рано утром иду удить рыбу, если захочешь, с тобой. Всё приготовлено. Можно идти.

— А что мне делать?

— Проводить. А в случае чего сбегать, позвать помощь.

— Может быть, ты обвяжешься верёвкой и я тебя поддержу? — обречённо предложил Хайредем.

— Не выдумывай, всё равно ты меня не удержишь, — самоуверенно ответил Эпикур. — Да этого и не надо, говорят, там хорошие ступеньки.

Братья вышли на рассвете, захватив удочки, кожаное ведёрко и приготовленную Эпикуром сумку. Они пошли по пустым улицам над берегом к западному краю города. Было свежо, залив лежал внизу неподвижный, бледно-голубой, подернутый туманом. Хайредем поёживался от страха и холода и время от времени просил Эпикура оставить затею и пойти в самом деле ловить рыбу. Эпикур делал вид, что не боится, хотя и ему было не по себе. Вскоре они оказались на каменистом, поросшем бурьяном пустыре, у полуразрушенной крепостной стены. В кольце камней, обозначавших основание разобранной башни, прямо в земле виднелось неширокое тёмное отверстие колодца — начало старого подземного хода, который вёл из крепости наружу. Братья остановились под корявым оливковым деревом, вероятно, тем самым, в ствол которого и целился Леосфен своим ножом. Эпикур достал леску, привязал к ней подобранный тут же камень и направился к колодцу.

Неуверенно, словно земля под ним могла провалиться, он подошёл к дыре, опустился на колени и с опаской заглянул в тёмную глубину. В лицо ударил запах гнили. Эпикур поморщился и стал спускать камень в колодец. Наконец груз ударился внизу о что-то твёрдое, и нить ослабла. Эпикур вытянул леску, наматывая её на согнутую руку. Оказалось, что шахта имеет глубину восемнадцать локтей — не так уж много. Он внимательно осмотрел уходящие в темноту ряды выбоин, проделанных в стенках и служивших ступеньками. Спускаться не хотелось. Ещё было не поздно сослаться на нездоровье и пойти к морю или домой. Эпикур знал, что Хайредем будет» счастлив и никогда в жизни не станет обвинять его в трусости. К тому же едва он подумал о нездоровье, в боку действительно заныло.

— Смотришь на меня, словно хоронишь, — сказал он брату. — Не робей, всё будет хорошо.

Надо было начинать. Эпикур вернулся к дереву, снял гиматий и сандалии, остался в одном хитоне, повесил на шею сумку. На этом приготовления закончились. Он снова подошёл к колодцу, сел рядом, осторожно спустил в глубину ноги, нагнулся вперёд, ещё раз осмотрел стенки колодца и утвердил босые ступни в верхних выбоинах. Потом, опираясь ладонями о края ямы, медленно приподнялся на согнутых ногах. Какое-то время он простоял так, ощущая под собой наполненную ужасами глубину, затем оглянулся на Хайредема. Тот стоял бледный, с застывшим лицом.

— Я пошёл! — сказал Эпикур.

— Да помогут тебе боги, — пролепетал Хайредем.

Эпикур нащупал ногой следующую ступеньку, опёрся на неё, теперь на земле лежали его локти. Ещё шаг, и только голова возвышается над площадкой, ещё, и перед глазами одна неровная известковая стена. Нащупывая ногами ступеньки, он сделал больше десятка шагов вниз и постепенно приспособился к такому способу передвижения. В колодце оказалось совсем не так темно, ступеньки были удобными. Вот только запах... Но, в конце концов, не так уж долго его придётся терпеть. Эпикур успокоился, появилась уверенность, что всё закончится благополучно.

И тут из тёмной глубины донёсся странный звук, нечто вроде стона или нечленораздельного высказывания. Эпикур замер ни жив ни мёртв, вслушиваясь в тишину. Звук не повторялся, а он стоял, не в силах двинуться ни вниз, ни вверх, и чувствовал, как от напряжения затекают ноги.

— Эй! — донеслось сверху.

— Что, малыш? — откликнулся Эпикур, стараясь не выдать голосом своего состояния.

— Ты звал?

— Нет.

— Я слышал вроде стон. Что это?

— Не знаю, — ответил Эпикур.

Вопрос брата отрезвил его. Откуда мог взяться стон, кто его издал? Упавший в яму человек? А может быть, там поселился какой-нибудь умалишённый, который, чего доброго, может и напасть... Страх не исчез, но место безотчётного ужаса перед неизвестным заняла боязнь реальной опасности, например, нападение сумасшедшего. А если там раненый человек? Тогда нужно срочно звать на помощь.

— Малыш! — крикнул Эпикур. — Я иду дальше, хочу узнать, что это было.

— Не надо, — попросил Хайредем, — мне страшно.

— Ну-ну, — успокоительно произнёс Эпикур.

Он вынул из сумки нож, надел на запястье прилаженный к ручке ремешок и снова двинулся вниз. Скоро его левая нога вместо очередной выбоины нащупала камень ступеньки, справа открылся узкий провал наклонного хода. Эпикур сжал рукоятку ножа. Готовый к нападению, ничего не видя перед собой, он сделал несколько шагов по неровной и податливой куче гниющих отбросов, перемешанных с каменными обломками, которая покрывала лестницу. Потом ступни ощутили ровный пол. Эпикур остановился, на ощупь достал из сумки кремень и стальную пластинку, и тут что-то смутно-белое шевельнулось впереди. Эпикур сжал зубы и скользящим ударом высек сноп искр. Белое пятно метнулось прочь. Ободрённый, он принялся добывать огонь. Наконец ему удалось поймать искру клочком сухого мха. Он засветил лучинку и огляделся. Впереди виднелся довольно широкий низкий ход, полого спускавшийся в темноту. На границе освещённого пространства стояла белая собачонка и настороженно глядела на пришельца. Мгновение она стояла неподвижно, потом припала на передние лапы, потянулась и нервно зевнула, издав тот самый нечленораздельный звук.

Эпикур облегчённо вздохнул и засмеялся. «Вот и все», — подумал он и, светя лучиной, занялся поисками кинжала. Только что, спускаясь сюда, он не обратил внимания, по какой вонючей слякоти ему пришлось пройти, теперь его мутило от отвращения. К счастью, кинжал вскоре нашёлся, его лезвие сверкнуло, отразив огонь. Эпикур, внутренне торжествуя, засунул измазанную грязью драгоценность в сумку, где уже лежал его собственный нож, убранный за ненадобностью.

Можно было возвращаться, но Эпикуру захотелось осмотреть подземный ход, и он, светя лучиной, двинулся туда. Собака затрусила впереди, боязливо оглядываясь. Вонь исчезла, навстречу потянуло свежестью, вероятно, не слишком далеко был выход. Но очень скоро дорогу перегородил завал. Собака забралась на него и юркнула в какой-то лаз. Эпикур решил возвращаться, швырнул догоревшую лучину и пошёл к началу хода, который если смотреть из темноты, казался достаточно освещённым. Страха не осталось, его место заняло чувство собственной силы. Эпикур очень быстро выбрался наружу и зажмурился от солнечного света. Каким всё оказалось простым! Но куда делся брат?

— Хайредем! — позвал Эпикур.

Хайредем осторожно выглянул из-за дерева.

— Иди сюда, я вернулся. Смотри, и кинжал нашёл!

Хайредем подошёл и взял находку.

— Мог бы крикнуть, когда вылезал, — буркнул он, — а то сказал, что идёшь, и как провалился.

— Ладно, — сказал Эпикур примирительно, — не сердись. Всё хорошо.

— А что там было? — Хайредем показал глазами на вход колодца.

— Ничего особенного, как я и думал. Куча дряни и заваленный ход. Ещё собака была, падаль, наверное, какую-нибудь искала. Это она тогда заскулила.

Эпикур накинул гиматий, только теперь он понял, что отчаянно замёрз. И вместе с тем он чуть ли не физически ощущал, от какой тяжести освободился.

— Бежим вниз, — махнул он брату, — надо смыть эту гадость.

— К дому Леосфена?

— Конечно. Это близко, и потом — хорошо бы отдать кинжал.

— Не продешеви, запроси драхм десять, — посоветовал Хайредем.

Братья пробежали по каменистой дороге и оказались на краю бухточки с неширокой полосой песчаного берега. В этот ранний час на пляже ещё никого не было. Эпикур вымыл ноги и присел рядом с братом на узловатый ствол, выброшенный на берег недавней бурей. Хайредем старательно чистил песком лезвие кинжала. Они решили немного подождать, не появится ли Леосфен, который часто начинал день с купания.

Действительно, вскоре задняя дверь в ограде его дома открылась и из неё вышли хозяин и его слуга Эсон с корзиной в руке. Леосфен был высок и хорошо сложен. Бритое лицо и короткая стрижка молодили его и выглядели необычно. Эта введённая Александром новая мода, может быть из духа противоречия, не пользовалась популярностью в Греции.

Леосфен в армии Александра командовал большим отрядом греческих наёмников и считался искусным военачальником. Его называли преемником знаменитых афинских полководцев Хабрия, Тимофея и Фокиона. Он участвовал во многих сражениях, прошёл с Александром Фригию, Лидию, Сирию, Египет, Вавилонию и Перейду. Год назад в Парфии он получил тяжёлую рану в стычке с массагетами и приехал на Самос лечиться у врача, которому доверял. Лечение оказалось долгим, он вызвал из Афин жену с детьми и отдыхал здесь от нелёгкой службы последних лет. Но отец говорил, что Леосфен собирается вернуться к войску, которое находилось теперь в невообразимо далёкой Бактрии.

Эпикур и Хайредем вышли навстречу воину. Леосфен поздоровался и остановился, с любопытством глядя на сыновей учителя, искавших с ним встречи. Хайредем опустил кинжал на сложенные ладони Эпикура, и тот торжественно поднёс находку Леосфену.

— Мой кинжал? — воскликнул Леосфен. — Вы что, лазили за ним в эту вонючую дыру?

— Эпикур спускался, — объяснил Хайредем, — а я помогал.

— Что ж, поступок отважный, — сказал Леосфен, принимая из рук Эпикура кинжал. — Ты достоин награды и получишь от меня тридцать драхм.

— Я не возьму награды, — сказал Эпикур. — Всю плату я уже получил сполна, пока был в колодце.

— Нашёл что-то ценное?

— Нет, потерял. Оставил там все свои страхи. Теперь в жизни не испугаюсь никакого заклятия.

Леосфен пристально поглядел на Эпикура.

— Хотел испытать себя?

— Да, — кивнул тот, — и ещё доказать, что рассказы о заклятиях — чепуха.

— Ладно, — улыбнулся Леосфен, — я найду способ наградить тебя. Кстати, перед отъездом я хочу подняться в горы на поклон Афродите Акрее. Хотите со мной?

— Ещё бы! — воскликнул Хайредем раньше, чем Эпикур успел открыть рот.

— А можно будет взять моего друга Софана? — спросил Эпикур.

— Хорошо, — согласился Леосфен, — Беру всех, если родители не против.

Он быстро разделся, кидая одежду слуге, взбежал на округлую скалу, ограждавшую пляж справа, помахал рукой братьям и бросился в море.

Они вернулись домой к завтраку. Хайредем картинно расписывал подвиг Эпикура, Хайрестрата ахала, Неокл слегка отругал первенца за рискованное предприятие, но было видно, что он доволен, слуги шёпотом обсуждали событие, малыши липли к старшему брату.

Эпикур ощущал необыкновенную лёгкость и желание делать добро. После окончания занятий он увидел на школьном дворе Филиста и подошёл к нему. Кругом никого не было, и Эпикур решил сказать своему бывшему учителю то, что давно собирался. Они поздоровались.

— Слышал я о твоей проделке! — сказал Филист. — Видно, под счастливой звездой ты родился, как я под несчастной.

— Послушай, Филист, — начал Эпикур, стараясь говорить как можно мягче, — вот ты всегда ходишь такой невесёлый, и я подумал, может быть, ты преувеличиваешь размеры своего несчастья? Конечно, тебе сильно не повезло, но всё-таки разве ты живёшь так уж плохо, чтобы совсем не радоваться жизни? Отец тебя уважает, ребята ценят. Многие и того не имеют, что есть у тебя, и довольны...

— А ты что, хочешь, чтобы я ещё и голодал? — с неожиданной злобой отрезал Филист. — Ты мал и многого не понимаешь, — добавил он, немного остыв, горько усмехнулся и заковылял к выходу на улицу.

Эпикур был сбит с толку. Он надеялся подбодрить Филиста, помочь ему изменить взгляд на свою жизнь, а получилось, что обидел и ещё больше испортил настроение.

Разговор с Филистом заставил Эпикура задуматься о сущности счастья. «Почему, — размышлял он, — из двух людей, живущих одинаково, один может считать себя счастливцем, а другой без конца сетовать на судьбу?»

Алтарь Афродиты

Гора Афродиты находилась довольно далеко от города. Поездка должна была занять пару дней с ночёвкой в горах. Леосфен нанял проводника с двумя вьючными мулами и позаботился о лошадях для Софана и Миса, которого Неокл послал сопровождать сыновей. Эпикур и Хайредем должны были ехать на мулах проводника, сидя поверх вьюков.

Рано утром семеро путешественников отъехали от дома Леосфена и направились по приморской дороге на запад. Эпикур ехал рядом с Леосфеном, удобно устроясь на свёрнутом одеяле и уперев ноги в ремень, соединявший вьюки. Впереди он видел соломенную шляпу и выгоревшую накидку проводника, широкий круп и мотающийся хвост его кобылы. Слева твёрдо стучали копыта великолепного, покрытого дорогой попоной коня Леосфена, сзади слышалась болтовня Хайредема и едкие шуточки Софана в его адрес, изредка доносились голоса слуг, ехавших сзади.

Они довольно долго двигались по приморской дороге, потом проводник свернул с наезженной полосы на тропу, уходившую налево к горам по долине небольшой речки. Скоро долина превратилась в ущелье, тропа покинула речку и круто пошла вверх через заросли кустов и низкорослых деревьев. Чтобы не упасть, Эпикуру пришлось передвинуться назад и уцепиться руками за ремень. Животные с трудом преодолевали подъём. Петли колючих лиан переплетали ветки дикой фисташки, лавра, земляничного дерева. Над стенами тёмной глянцевой листвы висел дурманящий запах. Наконец тропа стала более пологой, и всадники оказались на широком покатом лугу. Справа он упирался в рыжую, с пятнами кустов скальную стену, слева словно повисал над морем, и оттуда с разноголосым блеяньем поднималось стадо овец.

Были моменты, когда тропа выходила на край крутого склона, и внизу показывался изрезанный берег, похожий на лапу, скребущую море каменными когтями, несколько раз открывался город. Сверху Самос напоминал пёстрый платок, разложенный на склоне узкого холма, за которым в долине скрывался подземный родник, питавший водопровод. Они видели пролив и лежащие за ним высоты мыса Микале, возле которого когда-то эллины окончательно разбили флот Ксеркса.

Несколько раз проводник делал остановки около родников, давая людям и животным недолгий отдых. Около полудня они достигли места, где обычно останавливались паломники. Это была поляна, замкнутая могучей серой скалой с неглубоким гротом, своды которого потемнели от копоти бесчисленных костров, издавна разводившихся здесь. Перед гротом рос приземистый дуб с сотнями ленточек, привязанных к его нижним веткам почитателями божества. Ребята с удовольствием растянулись в тени дерева. Эсон, Мис и проводник позаботились о животных и занялись устройством лагеря.

Леосфен показал ребятам гору Афродиты — крутой каменный взлёт округлого зелёного гребня. Туда полагалось идти пешком. Заговорили об учёбе, и Хайредем, хвастаясь своими успехами, стал декламировать выученный отрывок из речи Демосфена «О венке».

— Поменьше страсти, — засмеялся Леосфен.

— Разве я читаю неправильно? — обиделся Хайредем.

— У каждого оратора, — сказал Леосфен, — свой стиль речи. Эсхин сдержан и зол, Гипперид чуть ли не поёт, вроде того как ты изображаешь Демосфена. А он... он как бы беседует, объясняет, рассказывает. Впечатление такое, что он говорит не перед сотнями людей, а обращается к каждому в отдельности.

— А как говорит Демад? — спросил Софан.

— У него деревенский выговор и талант смешить. Между прочим, когда он попал в плен при Херонее, то своими шутками понравился Филиппу, и царь доверил ему переговоры о мире.

— Его полюбила! — вздохнул Софан. — Сын бедного рыбака, а добился такой славы и такого богатства!

Эпикур не особенно прислушивался к разговорам, он впервые был в горах, и всё вокруг казалось ему особенным. Сейчас он разглядывал скалу, рассечённую косыми трещинами, и находил в её выступах и провалах подобие грубых изваяний.

После недолгого отдыха и лёгкой еды паломники уже собрались было идти к вершине, но тут разразилась гроза. Сперва над гребнем показался сверкающий белизной край тучи. Но чем выше она поднималась, тем становилась темней. Клубящаяся мгла переходила в серую непроницаемую завесу ливня, вздрагивающую от молний.

Слуги перенесли вещи в глубину грота, завели туда лошадей. Ребята стояли снаружи, наблюдая захватывающее и жуткое зрелище надвигающейся непогоды, и ёжились от раскатов грома, то далёких, глухих, то резких, словно трескались горы. Какое-то время озарённый солнцем хребет неестественно ярко горел на фоне грозовой тучи. Потом на него набежала тень, полоса дождя перемахнула гребень, скрыв его из глаз. На миг зажглась радуга, начинавшаяся в небе и концом подметавшая склон. Откуда-то снизу ударил ветер, и холодный ливень хлынул на поляну.

Ребята бросились в грот, но дождь, казалось, шёл со всех сторон. Он нёсся вниз неровными косматыми лентами, всё исчезло в пепельной мгле и шуме дождя, украшенном частыми ударами грома.

Эпикур был захвачен огромностью и мощью происходящего. Он со страхом ощущал, что здесь, так близко к небу, Зевсова стрела может в любой момент сжечь их или обрушить на них скалу, под навесом которой они прятались. И вместе с тем картина необузданности стихии и даже страх перед ней несли в себе непонятную острую радость.

Но вот небо впереди посветлело, из серой пелены стали выделяться пятна облачных масс, их края наполнились светом. Дождь прекратился, из синего просвета сверкнуло солнце.

— До заката успеем, — сказал проводник, измерив глазами высоту солнца, и предложил Леосфену и ребятам готовиться в путь.

Он повёл их на гребень по неровной тропе, отмеченной кучками сложенных камней. Казалось, вершина была совсем рядом, но расстояния в горах обманчивы, до её скалистого подножия пришлось долго подниматься по траве, скользкой глине, россыпям мелких и крупных камней. Вблизи скальная стена выглядела совершенно неприступной, но тропа пошла в обход, и неожиданно выяснилось, что сзади на вершину ведёт не слишком крутой травянистый склон.

Они остановились на краю обрыва, над скалами. Кругом всё уходило вниз, полого или круто. Кое-где между холмами виднелись кусочки берега, отделённого от чисто-синей воды белой нитью прибоя. На западе над сверкающим морем солнце попирало лучами грозовую тучу, издали похожую на горную страну с невесомыми вершинами и летающими островами. Эпикур снова забылся, глядя вокруг.

Проводник показал алтарь богини.

Алтарь Афродиты Акреи, покровительницы горных вершин, белел среди травы и валунов. Он был круглый, с вытесанными украшениями, покрытый трещинами и пятнами лишайников. Леосфен развязал сумку, отсыпал каждому из мальчиков зерна для жертвы, подошёл к алтарю и положил на него горсть зёрен. Мальчики по очереди сделали то же самое, Эпикур — последним.

Он двигался как во сне, охваченный светлым чувством присутствия богини. Она была нигде и везде, она вместе с ним любовалась предзакатным простором, он чувствовал её лёгкое дыхание, и радостная теплота наполняла его сердце.

— Пора вниз, — позвал проводник.

Спускаться было и легко и трудно. Легко, потому что не сбивалось дыхание, зато трудно было ногам, которым приходилось всё время сдерживать стремление тела вниз. Проводник вёл быстро, тропа петляла по мокрым цветущим лугам. Пока шли вверх, перед глазами всегда маячил какой-нибудь склон, а теперь впереди и внизу открывалось пространство, которое звало и поддерживало, давая прекрасное ощущение полёта. Кругом в ярко-зелёной траве под лучами заходящего солнца сверкали капли воды, светились моря фиалок и незабудок, пушистых сиреневых цветов чеснока, белых гроздьев дикой гречихи. Далеко внизу виднелся казавшийся совсем небольшим скальный уступ с пятном грота, перед которым поднимался к небу дымок костра.

Восходители вернулись в сумерках. Их ожидала расстеленная под дубом скатерть и готовый ужин.

Ночь была безлунной. Почти чёрное небо смотрело на Эпикура многими мириадами звёзд. Он лежал, завернувшись в одеяло, и любовался ими так, словно видел впервые. Когда все угомонились, Леосфен вдруг спросил у спутников, чего они просили у богини.

— Я — богатства, — отозвался Хайредем, — Я бы хотел так разбогатеть, чтобы мои родные ни в чём не нуждались.

— А я просил удачи и красноречия, — сказал Софан. — Если боги помогут, я стану оратором и предложу законы, которые сделают афинян счастливыми. А ты, Эпикур?

— Я ничего не просил, — ответил Эпикур. — Я благодарил богиню за красоту земли.

— Не дорос ещё до желаний, — съязвил Софан.

Будь это несколько дней назад, Эпикур пропустил бы колкость приятеля мимо ушей, но, видно, выпавшая на его долю внутренняя борьба не прошла даром.

— Я считаю, — твёрдо ответил он, — что не нужно большого ума, чтобы лезть к богам с пустяками.

Софан, как ни странно, стерпел оскорбление и, желая переменить разговор, спросил у Леосфена, чего просил у богини он сам.

— Моя молитва была, пожалуй, ближе к Эпикуровой. А что касается заветных желаний, то у меня есть одна совершенно несбыточная мечта, о которой я мало кому говорил. — Леосфен помолчал и произнёс с расстановкой: — Я желал бы когда-нибудь в честном бою одолеть Александра и избавить Элладу от власти македонян.

— А как же Коринфский договор? — ахнул Хайредем.

— Мой юный друг, — усмехнулся Леосфен, — неужели ты думаешь, что он будет существовать вечно? Он продиктован нам Филиппом после победы при Херонее и утверждён Александром после разрушения Фив.

— Но ведь договор всё равно священен! — не унимался Хайредем.

— Верно, — согласился Леосфен, — но оскорбление святыни совершает тот, кто первым нарушает соглашение, а царю уже давно кажется, что Коринфский договор оставил нам слишком много свобод. Другое дело, вспомним ли мы сами об этом договоре, когда о нём забудет Александр?

Ученик

Наконец Памфил вернулся из Милета и запиской пригласил Эпикура к себе. Утро было сырое, моросил дождь, начавшийся ещё ночью. Эпикур в кожаной накидке, сияя от радости, подошёл к двери философа. Знакомый слуга провёл его мимо задумчивой бронзовой Метиды. Фонтан не бил, и дочь морского божества довольствовалась каплями, падавшими с неба. Следуя за провожатым, Эпикур вошёл под навес портика и в первый раз перешагнул порог дома Памфила. Слуга принял у гостя мокрую накидку и открыл перед ним дверь библиотеки.

Памфил поднялся навстречу ученику.

— Ты неплохо выглядишь. Я думал, найду тебя хворого, а ты, по-моему, за ту декаду, что мы не виделись, даже немного подрос. И взгляд у тебя изменился...

Эпикур с любопытством рассматривал библиотеку, небольшую комнату с широкой полосой росписи под потолком. Два её окна глядели на цветник, ярусами поднимавшийся к завитой виноградом каменной ограде. Эпикур увидел заваленный свитками стол, кресла, многофитильную лампу на высокой подставке, старинную вазу в углу, а у стены ряд одинаковых стройных шкафов на высоких гнутых ножках.

Памфил принялся расспрашивать Эпикура о спуске в колодец. Дослушав рассказ, он покачал головой:

— Ты поступил правильно, но выбрал нелёгкий путь. Далеко не все сами живут так, как учат других.

— Памфил, — спросил Эпикур, — я вот всё думаю и никак не могу понять, почему ты взял в ученики именно меня?

— Ну, во-первых, ты мне понравился, — ответил философ, — а во-вторых, не так много на острове осталось людей, которых волнуют поиски истины. Когда Тимофей захватил Самос, вы прислали сюда две тысячи поселенцев. Тогда многим самосцам пришлось покинуть родину. Ну и как ты думаешь, кто приплыл сюда из Афин? Уж, конечно, не цвет Аттики. Приехали неудачники — потерявшие землю крестьяне, разорившиеся торговцы, нищие, у которых ничего не осталось за душой, кроме афинского гражданства. Философия была им ни к чему, как не нужна она и большинству их потомков. Нет, ваша самосская клерухия не стала маленькими Афинами. Не исключено, что здесь сейчас живут только два философа — я да ты.

Он поднялся, предложил посмотреть книги и с гордостью распахнул перед учеником дверцы крайнего шкафа.

— В первых двух у меня философы, — пояснил он, — дальше историографы, поэты и драматурги. Ну-ка ответь, хоть что-нибудь из этого ты читал?

В шкафу на частых полочках вплотную, иногда в два-три ряда лежали свитки. Эпикура охватило радостное изумление, он не предполагал, что существует так много философских книг. Он стал перебирать кожаные ярлыки, привязанные к валикам, на которые наматывались свитки, читать надписи, выведенные на полках. Знакомых имён было мало. Вот Платон, занявший чуть ли не четверть шкафа, рядом мелькнул Критий, наверное, тот самый — глава правления тридцати тиранов, который учился у Сократа вместе с Платоном. Дальше шли совершенно неизвестные Эпикуру Продик, Фрасимах, Филолай, Протагор... Вот Аристотель, воспитатель царя Александра[4]. О нём Эпикур слышал, но с его книгами, которых тоже было немало, встретился впервые. «О законах», «О возникновении и уничтожении», «О небе», «Поэтика»...

«Какое богатство!» — подумал Эпикур и увидел в углу знакомую поэму Парменида «О природе». Она имелась в библиотеке отца, любившего поэзию.

— Я читал вот эту, — показал Эпикур.

— Ты? Парменида? И хоть что-нибудь понял?

— Понял, что Парменид не прав.

— Интересно, в чём же ты уличил почтенного элейца?

Эпикур ответил, что, конечно, многого не понял, например, как Парменид дошёл до странной мысли об истинном бытии, которое плотно, неподвижно и шарообразно. Но, обнаружив ошибку в его рассуждениях, перестал разбираться в выводах и читал ради стихов. А ошибка состоит в том, что Парменид отрицает существование пустоты.

— Но ведь он доказал это, — улыбнулся философ.

— А я докажу обратное, — отважно заявил ученик. — Парменид пишет, что пустота — это небытие, а небытие — это то, чего нет, значит, её не может быть. Но это рассуждение противоречит тому, что мы видим. Ведь если нет пустоты, то не может быть и движения, а поскольку движение есть, то должна быть и пустота.

— Выходит, в заполненном пространстве движение невозможно?

— Конечно. Куда же мы двигаемся, если всё забито?

— Тогда объясни, как движутся рыбы в месте, целиком заполненном водой?

— Вода... обтекает... — растерянно ответил Эпикур, поражённый этим простым доводом.

— А это значит, — подхватил Памфил, — что отсутствие пустоты не исключает движения. Пустоты действительно нет, недавно это убедительно доказал Аристотель, правда, не так, как Парменид. Кстати, Платон показал, что противопоставление бытию небытия неверно, и здесь следует говорить об «инобытии». Мы с тобой ещё доберёмся до этого.

Вообще же, друг мой, не стремись понимать элейцев буквально. И Парменид и Зенон Элейский, — ты, конечно, слышал о его парадоксах-апориях, например, о том, что Ахилл не сможет догнать черепахи, — так вот, философы элейской школы своими рассуждениями хотели только показать, как сложны на первый взгляд простые вещи — покой и движение, пустота и наполненность, прерывность и непрерывность...

Памфил одну за другой открыл дверки книжных шкафов и принялся показывать ученику свою библиотеку. Он рассказывал о любимых книгах, об их авторах или о том, с каким трудом удалось приобрести тот или другой свиток. Сотни книг, написанных давно и недавно в Элладе, на островах, в эллинских городах Азии и Эвксинского понта и в Великой Греции — Италии. Эпикур с восхищением слушал старика, предвкушая, как со временем перечитает его книги и овладеет всеми заключёнными в них богатствами. И вот, странно, он их получит, но тем не менее, перейдя к нему, они останутся и здесь. Чудесное свойство знаний, которые в отличие от прочих вещей умножаются и распространяются сами собой.

Памфил крикнул, чтобы принесли попить. Слуга внёс низкий столик с блюдом сушёных фруктов и двумя киликами — широкими чашами на ножках, полными разбавленного вина, как оказалось, очень вкусного. Учитель и ученик расположились в креслах, и Памфил, глотнув из своего килика, начал урок:

— Сперва я предложу тебе кусочек из «Государства», пожалуй, самого значительного сочинения Платона, то место, где он говорит о трудности познания и воспитания разума.

Памфил взял со стола заранее приготовленный, размотанный до нужного места свиток, передал Эпикуру и показал, откуда читать.

— «Ты можешь сравнить природу в отношении знания и незнания, — прочёл Эпикур, — вот с каким состоянием: посмотри-ка — ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит дорога, ограждённая невысокой стеной, вроде той ширмы, из-за которой фокусники показывают кукол. А за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены...»

— Понятен ли тебе этот образ? — прервал Эпикура Памфил. — Узники, которые могут видеть только тени на стене и от рождения не знают ничего другого, неизбежно должны считать их истинными вещами. Согласен?

— Пожалуй, — кивнул Эпикур, — если только можно вообразить таких странных узников.

— Не стремись всё понимать буквально, — нахмурился Памфил. — Но подумай, как будет чувствовать себя наш узник, узнавший правду? Читай дальше.

— «Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, — продолжал чтение Эпикур, — заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх в сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тени которых он видел раньше. Что же он скажет, когда ему объяснят, что раньше он видел пустяки, а теперь приблизился к бытию и имеет более правильный взгляд? Всё это очень его затруднит, и он подумает, что гораздо больше правды в том, что он видел раньше».

— Для начала хватит, — сказал Памфил, — Положи книгу и давай подумаем, о чём здесь говорится. Платон хочет сказать, что обыденный взгляд на мир далеко не полон, что очевидное не всегда очевидно и, чтобы найти истину, нужны большие усилия души и разума. Начнём с простого. Скажи, можно ли полностью познать с помощью чувства даже самую обыкновенную вещь?

— Наверно, — ответил Эпикур, предполагая подвох, но не представляя, куда клонит Памфил.

— Нет, мой друг, ты ошибся. На самом деле ничто чувственно воспринимаемое не пребывает в своём качестве и количестве, а постоянно течёт и меняется, об этом говорил ещё Гераклит Эфесский. Поэтому, пока мы будем изучать вещь чувствами, она хоть немного успеет измениться, и истинного знания не получится.

— Но как же, — возразил Эпикур, — разве эта книга, кресло, чашка меняются?

— Конечно. Или, может быть, ты захочешь утверждать, что они останутся неизменными вечно? Что папирус не раскрошится, дерево не превратится в труху, а чашка не потрескается? Или ты способен указать момент, когда новая вещь превращается в старую? Тем более это относится к животным и людям. Ты, конечно, заметил, что я применяю слово «вещь» в очень широком смысле.

— Кажется, понял, — кивнул Эпикур.

— Так вот, кроме изменчивого мира вещей есть умопостигаемые сущности, которые покоятся и пребывают.

Это идеи. Ведь от них ничего невозможно отнять и к ним ничего нельзя прибавить. Идеи вечны, умственны и чужды страдания. Есть области, где они вовсе не связаны с миром вещей, как, например, геометрия, но есть и идеи, к которым вещи причастны. Ну, подумай, мой друг, какую общую идею ты можешь заметить, скажем, в чашке, не в этом килике, а во всех сосудах вообще?

Эпикур задумался:

— Наверно, идея в том, что в них можно что-нибудь налить...

— Неплохо, — согласился Памфил. — Выразим это так: сосуд есть предмет, имеющий полость и открытый сверху. А килику можно дать более узкое описание — широкий сосуд, имеющий ножку и ручки по бокам. Если я разобью его, то, зная идею, гончар сумеет сделать точно такой же.

Понимаешь, всякая чувственная вещь связана со своей идеей-первообразом. Она есть сплав косной бесформенной материи и некоего организующего начала, которое есть её идея. Идея — это устройство вещи, от которого зависят её свойства и качества. Из той же самой глины состоит и вот эта огромная ваза, и эта тарелка, статуэтка, черепица и кухонный горшок. Из одинакового мяса созданы мышь и лев, собака и человек, но разве они похожи? Изменчивую, находящуюся в становлении материю организуют и одухотворяют вечные покоящиеся идеи, постигаемые лишь разумом.

— А может ли человек создать новую идею? — спросил Эпикур.

— Конечно нет. Ведь они вечны и, значит, существовали всегда. Но человек способен черпать из бездонного океана умопостигаемых сущностей, который, если хочешь, можно назвать Зевсом. Давай я покажу тебе замечательную вещь, идею которой нашёл Платон. Это... будильник.

Философ подвёл ученика к плоскому шкафу с массой дверок и позолоченных украшений, стоявшему у боковой стены справа от входа. Эпикур с любопытством осмотрел таинственный прибор. В передней стенке находилось высокое окно, в котором белела линейка с обозначениями часов дня и ночи. Около середины окошка располагался в грозной позе бог времени Крон, младший из титанов, отец Зевса и других богов. В его вытянутой руке блестел серебряный серп, который, по-видимому, служил указателем. Памфил объяснил, что линейка стоит на поплавке в ведёрке, из которого, как в обычных водяных часах, потихоньку вытекает вода. Поэтому линейка опускается и показывает время. Но здесь есть и замечательное дополнение.

— Будильник? — вспомнил Эпикур.

— Да. Видишь внизу справа от часовой стрелки фигуру Урана? Она подвижна, и когда встречается с Кроном, раздаётся звук, способный поднять самого заядлого соню. Ну, что, запустить тебе будильник?

— Если можно.

Памфил открыл дверку в нижней части часов, достал оттуда кувшин с водой и начал объяснения:

— Предположим, что тебе надо проснуться через пять часов. Отсчитаем их по линейке от Крона вниз и поднимем Урана до замеченного деления. Для этого подольем воду в чашку, где нимфы Адрастея и Идея собираются купать младенца Зевса...

Зажурчала вода, и бог неба Уран, раскинувший покрытый звёздами плащ, сдвинулся с места.

— Он поднимается, потому что прикреплён к поплавку, под который мы льём воду, — объяснил Памфил. — Теперь повернём руку Матери-земли по направлению к Урану. Слышишь, звук капель изменился? Вода из клепсидры пошла в сосуд будильника, и Уран будет постепенно подниматься, пока через пять часов не поравняется со своим сыном, который, как ты понимаешь, задумал недоброе.

Памфил отступил от часов, окинул их любящим взглядом и продолжал:

— Но мы с тобой не будем ждать пяти часов. Я подолью столько воды, чтобы Уран стал совсем рядом с Кроном.

Осторожная струя из кувшина снова полилась в Зевсову ванну, и Уран поднялся к самой фигурке бога времени.

— Теперь ждём, — сказал Памфил и отставил кувшин.

Затаив дыхание, Эпикур прислушивался к частым ударам капель и ждал обещанного чуда. Фигурка Урана неуловимо медленно поднималась позади вооружённой руки Крона. И вот, едва грозный серп коснулся Урана, в глубине часов раздался протяжный тоскливый звук, похожий на крик отчаянья. Уран вздрогнул, как живой, и, поверженный, полетел вниз. В тот же миг в верхней части часов вокруг стоящего с кифарой Аполлона закружились девять муз. У одной из них в руке была палочка, кружась, муза задевала ею за язычки медных колокольцев, и они заиграли немудрёную мелодию. Уран совсем опустился, стон и журчание стихли, а колесо с музами ещё некоторое время вращалось, повторяя мелодию всё медленней и тише.

— Ну, запустить тебе ещё разок? — спросил Памфил, довольный произведённым впечатлением.

— Не надо! — сказал Эпикур. — Урану, наверно, больно...

— Ты что! — засмеялся Памфил. — Он же из дерева.

— Я понимаю, но этот стон...

— Стон тоже из дерева, его издаёт флейта.

— Это я тоже понял. Но флейта запела, когда Урана коснулся серп, значит, он всё-таки что-то должен ощущать!

— Мой друг, никакой связи между прикосновением серпа и началом действия флейты нет. Это нарочно устроенное совпадение. Флейта начинает петь в тот момент, когда уровень воды под поплавком Урана достигнет верха изогнутой трубки. Стоит этому случиться, трубка высасывает оттуда всю воду и посылает её в закрытый сосуд. Вода выгоняет оттуда воздух в отверстие флейты и на колесо с крылышками, где стоят музы. Вот и всё.

Памфил раскрыл переднюю дверку часов и показал Эпикуру желобки и трубки, по которым вода перетекает из одного блестящего медного сосуда в другой, поплавок будильника и изогнутую петлёй трубку, которая сосёт воду.

— А почему она это делает? — спросил Эпикур.

— Такова её сущность, — ответил Памфил. — Платон с помощью этого устройства показал, как идея способна одухотворить мёртвую материю. Такие вещи называют «аутоматос», то есть способные двигаться сами.

— Чудо, — сказал Эпикур, разглядывая внутренность часов.

— Наоборот, мой друг, не чудо, а закономерность. Ведь я просто повторил будильник Платона, и он действует как тот, что стоит в Академии, поскольку они причастны к общей идее. Или фонтан... Знаешь, как он сделан? Наверху под стеной, — Памфил махнул рукой в сторону окна, — я устроил бассейн, от которого провёл к Методе свинцовую трубу.

— А я думал, у тебя там источник, и огорчился, что он иссяк.

Памфил расхохотался:

— Иссяк потому, что я велел заткнуть трубу пробкой. Так вот, Эпикур, вода прыгает из трубы вверх, потому что приходит в неё сверху. На первый взгляд — чудо, но какое же это чудо, если оно всегда происходит при соблюдении известных правил? — Философ закрыл дверку часов и продолжал: — Так вот, мой друг, сам того не зная, ты затронул один из двух главных вопросов бытия — вопрос о пределах действия закономерности. Ведь даже небесные светила в своих движениях подчиняются строгим математическим законам, которые они обречены соблюдать. Недаром Платон изобразил Вселенную в виде веретена, которое вертит на коленях Ананка — Необходимость.

Что движет бытием — закон, судьба, неизбежность или свобода и произвол? И где границы владений того и другого? Вот он, вопрос вопросов!

— А второй? — спросил Эпикур. — Ты говорил, их два.

— Второй — вопрос о рождении и смерти, — ответил Памфил, — но давай сегодня не будем его касаться.

«Государство»

— Наконец-то добрались до дела, — сказал Софан Эпикуру. — Ну и какое же идеальное государство придумал Платон?

— Придумал Сократ, а Платон только описал, — поправил Эпикур.

— Какая разница! Главное — какое.

Они сидели на краю Поликратова мола, подставив босые пятки брызгам от разбивающихся о камни волн. Уже месяц Эпикур ходил к философу и время от времени рассказывал другу о своих занятиях. Но Софан не видел большого толка в выяснении связи чувственного мира с миром идей или в рассуждениях о четырёх видах добра. По-настоящему его занимала только политика и способы разбогатеть.

— Ладно, слушай. Совершенное государство — это общество без недостатков, то есть такое, где все граждане довольны жизнью, и при этом прочное. Сейчас таких государств нет. В любом честному и справедливому живётся хуже, чем несправедливому обманщику.

— А при чём тут государство? Это всегда было среди людей и всегда будет.

— Очень даже причём, — возразил Эпикур. — Люди от природы склонны к честности и справедливости, но их толкает к порокам несправедливое государственное устройство. Все нынешние государства несправедливы, и это происходит потому, что никто до Сократа не понял сути объединения людей в обществе.

— Тут и понимать нечего, — усмехнулся Сократ. — Государство нужно, чтобы граждане не съели друг друга и не дали съесть себя соседям.

— Это ты говоришь о том, что есть. Но давай посмотрим глубже, зачем вообще люди живут сообща. И окажется, — потому что каждый не может сам себя всем обеспечить. Люди собираются вместе, чтобы оказывать друг другу помощь. То есть в основе государственной жизни лежит не вражда, а дружба и взаимная выгода. Ведь для жизни нужны разные занятия: земледелие, ткачество и всякие другие ремесла. И каждый делает какую-то работу и для себя и для остальных.

— Занятно, — кивнул Софан.

— Так вот, Сократ говорит, что каждым ремеслом должен заниматься специалист. Тогда он достигнет в своём деле совершенства и будет делать его хорошо и быстро. Притом у людей от природы существует склонность к какому-то определённому роду занятий. Поэтому справедливо и выгодно, чтобы в идеальном государстве каждый занимался своим делом и не касался других. Если это осуществить, получится соответствие справедливости государственного устройства и справедливости граждан. Все они будут работать согласно способностям и сообща утолять свои потребности и таким образом достигнут блага. А благо — это прежде всего...

— Деньги, — вставил Софан.

— Давай без шуточек, — попросил Эпикур. — Главное благо — здоровье. Телесное и душевное. Согласен? А при нынешнем устройстве государства мало кто находится в ладу с самим собой, потому что всякий душевно здоровый человек стремится быть справедливым, а жизнь принуждает его к несправедливости. Если же кто-то занимается своим делом, к которому у него задатки, не лезет в чужие дела и притом всем обеспечен, то, конечно, будет доволен жизнью.

— Ну и какое же такое справедливое устройство Сократ придумал?

— Сейчас расскажу. Кроме землевладельцев и мастеров государству нужны и защитники. Поскольку это тоже своего рода ремесло, притом самое важное для существования государства, то им занимается особое сословие стражей. Стражи защищают государство против любой обиды извне или изнутри. Сократ говорит, что они обязаны кротко творить справедливость по отношению к своим подчинённым, их друзьям по природе, но быть суровыми в битве против любого, кто поведёт себя как враг. Члены этого сословия должны обладать особыми душевными качествами. Они составляют как бы братство, не имеют частной собственности и семей, их дети не знают своих отцов и матерей и считают всех старших по возрасту родителями или предками, а сверстников — братьями. Так что государство состоит из простых людей, которые называются «кормильцами», и «стражей», из которых назначаются правители — «сотоварищи по страже».

— А рабы? — спросил Софан.

— Рабов не будет. Здоровое общество не должно пользоваться подневольным трудом.

— Да-а, — протянул Софан. — Что-то не верится, чтобы кто-нибудь согласился жить в таком государстве.

— Конечно, многое здесь непривычно, и внешне этот строй может напомнить олигархию или даже тиранию. Но сущность совсем другая. Начнём с того, что управляют государством философы.

— Философы?

— Конечно, — спокойно ответил Эпикур. — Кто лучше философа сможет рассудить, что плохо и что хорошо, кто в сложных обстоятельствах быстрее найдёт правильный выход из затруднений? Душевный склад философа как раз подходит для правителя. Душа философа отличается стремлением к познанию истины, правдивостью, отвращением к корысти, мужеством и великодушием. Просто мыслители сейчас не в чести. А если бы дать настоящему философу власть, он смог бы построить справедливое общество.

— А вдруг, — возразил Софан, — кто-нибудь притворится философом, уговорит людей принять его план, а потом окажется тираном?

— Ты не понимаешь основного. Если стражи и правители будут жить, не имея собственности и преимуществ, среди них не возникнет ни зависти, ни стремления к богатству, ни других пороков. Сама жизнь сделает их справедливыми. Жизнь в государстве, где каждый обеспечен и занят собственным делом, — счастье для всех граждан и для правителя. А тираны, как доказал Сократ, самые несчастные люди на свете.

— Вот уж ерунда. Иметь почёт, богатство, власть — и вдруг оказаться несчастным!

— А ты послушай! — Эпикур достал из сумки листок папируса и заговорил, заглядывая в него: — Послушай, как тиран приходит к власти и что из этого выходит. Представь себе, что в демократическом государстве, где всегда идёт борьба партий, какой-нибудь демократ добивается у народа чрезвычайных полномочий, обещает передел земли или отмену долгов. Потом он просит, чтобы ему назначили телохранителей, и начинает потихоньку расправляться со своими противниками, объявляя их врагами народа. При этом он ввязывается в какие-нибудь войны, чтобы гражданам был нужен предводитель и ещё чтобы люди обеднели от налогов и больше думали о пропитании, чем о политике. Кроме того, любого неугодного тиран может объявить вражеским шпионом и избавиться от него. В конце концов всё это начнёт раздражать и его сообщников, и самые смелые из них начнут ему возражать. Вот тут, Софан, я прочту тебе слова Сократа:

«Чтобы сохранить за собою власть, тирану придётся их всех уничтожить, так что в конце концов у него не останется никого ни из друзей, ни из врагов, кто бы на что-то годился.

Значит, тирану надо зорко следить за теми, кто мужествен, великодушен, кто разумен, кто богат. Благополучие тирана основано на том, что он поневоле враждебен всем этим людям и строит им козни, пока не очистит от них государства.

Он связан блаженной необходимостью либо жить среди толпы негодяев, притом тех, кто его ненавидит, либо проститься с жизнью».

— Да, про тирана он крепко сказал, — покачал головой Софан. — А как Сократ думал осуществить своё государство?

— Ну как? Сперва философ получает власть. Либо его призывает народ, либо философом становится наследник какого-нибудь царя. А потом постепенно он подбирает способных юношей и воспитывает из них стражей. Когда они подрастут, то становятся его помощниками в установлении новых порядков.

— А правда ли, что Платон трижды пытался основать такое государство в Сицилии и каждый раз его с позором изгоняли?

— Это не так, — сказал Эпикур. — Совершенное государство хотел устроить муж дочери Дионисия Дион. Памфил с ним много встречался, когда тот жил в Афинах. Дион подружился с Платоном ещё юношей, при первом приезде философа в Сицилию через десять лет после казни Сократа. Ни о какой политике тогда и речи не было, а изгнал Платона Дионисий из-за того, что тот не захотел унизиться перед тираном. И не просто изгнал, а велел отвезти на Эгину, потому что мы тогда с ней воевали, и любой афинянин, ступивший на остров, считался военнопленным. Платона должны были продать в рабство, но философ Анникерид его выкупил, отвёз в Афины и тут же отпустил. Афинские друзья Платона хотели вернуть Анникериду деньги, но тот не взял, и на них Платон купил усадьбу в Академии для своей школы. Тогда Платону было сорок лет.

— Да, с ним пошутили, — улыбнулся Софан.

— Ну, а лет через двадцать, когда в Сиракузах правил Дионисий Младший, Дион договорился с тираном о людях и земле для основания города с совершенным устройством, и Платона позвали для помощи. Но оказалось, что Дионисий отказался от своих обещаний, повёл себя с Платоном недостойно, и философу пришлось уехать.

А в третий, и последний, раз, ещё через десять лет, семидесятилетнего Платона пригласили в Сиракузы, чтобы помирить Дионисия с Дионом. Дионисий опять повёл себя коварно, и Платон чуть не погиб от рук его наёмников. Хорошо, в Сиракузах оказался пифагорец Архит, который заступился за Платона и помог ему вернуться в Афины. А Дион начал войну с Дионисием...

— Изгнал его, — продолжил Софан, — сам погиб, и дело кончилось призванием Тимолеонта. И после этого ты станешь утверждать, что философ способен управлять государством? Твой Платон вёл себя как ребёнок. Как же можно править государством, не разбираясь в людях? И вообще, что же получается, выходит, в идеальном государстве правящее сословие беднее народа?

— Опять ты не понял, — сказал Эпикур, раздражаясь. — Философы, управляя совершенным обществом, имеют дело не с коварными тиранами и их прислужниками, а с друзьями и единомышленниками, которым дают советы. А то, что стражи ведут суровый образ жизни, есть залог их честности, справедливости и преданности городу.

— Ну, ладно, — усмехнулся Софан, — ты, я вижу, не лучше Платона. Знаешь, такое общество, наверное, можно построить, но во главе его должны стоять не философы, а политики. Честные и умные политики, вроде Демосфена или Демада. По крайней мере, пока государство будет устраиваться. Так что спасибо за рассказ. Доберусь до Афин — обязательно раздобуду Платона.

— Зачем для этого плыть в Афины? Я тебе здесь достану, — предложил Эпикур. — Буду брать у Памфила по одной книге и приносить.

— Нет, — Софан подобрал ноги, встал и потянулся, разгибая спину. — Скоро мы с тобой простимся, Эпикур. Отбываю в Аттику. С отцом совсем поссорился, — объяснил он. — Нанялся гребцом вон на тот корабль, на днях отплываем.

Эпикур вскочил и замер перед другом, разглядывая его худое лицо с отстранённым взглядом. Казалось, Софан уже не видит родного города, а перенёсся на запад, в далёкую кипящую страстями столицу.

— Может быть, мне улыбнётся, — мечтательно проговорил Софан.

— Мы встретимся там, — сказал Эпикур. — Года через два или три. Леосфен дал отцу денег на мою поездку в Афины.

— Жаль, не тебе. А то я бы взял в долг. Ну, ничего, и так не пропаду. Придёт время, вы ещё услышите о Софане!

Часть вторая

АФИНЫ

Ты лучший из людей, раз ты афинянин,

гражданин величайшего города, больше

всех прославленного мудростью и

могуществом, не стыдно ли тебе заботиться

о деньгах, о славе и почестях, а о разуме,

об истине и душе не заботиться?

Сократ

Встреча

Солнце, недавно поднявшееся за кормой, ещё не грело. Убаюканные качкой пассажиры, закутавшись в плащи, дремали на тюках с шерстью, которую вёз в Афины Микон. Памфилу, обладателю единственной на корабле каюты, не давала спать тревога, а Эпикуру, впервые пустившемуся в плавание, — любопытство. Учитель и ученик, поёживаясь от утреннего холода, стояли у правого борта и следили за медленно приближавшимся берегом. Микон держал на мыс Суний, восточный край Аттики.

Эпикуру недавно исполнилось семнадцать. Теперь это был стройный, крепкий юноша с открытым приветливым лицом. Он вступил в тот возраст, когда молодых покидает детское ощущение самоценности жизни и они начинают с удивлением и тревогой разглядывать себя, стараясь понять, чего хотят, на что способны и зачем вообще оказались в этом мире?

С восторгом, к которому примешивалась изрядная доля беспокойства, он смотрел на священную землю предков. Там, впереди, за далёкой стеной Гимет лежала столица философов, там его ждала Академия (если, конечно, он не осрамится перед Ксенократом), там был Софан, которого ещё предстояло разыскать, тамошние камни помнили Солона, Перикла, Геродота, Анаксагора, Сократа и Платона, там жили легендарные Фокион и Демосфен. И со всем этим он мог соприкоснуться уже сегодня!

Они отплыли с Кеоса засветло, рассчитывая к концу дня достичь Пирея. Памфил, уставший от бесконечных задержек, увидев наконец вблизи аттический берег, немного успокоился. Было девятое анфестериона[5]. Малые Элевсинии начинались через пять дней, и он боялся, что не успеет договориться с иерофантом об участии в священнодействии. Решение пройти обряды Элевсинских таинств и стать мистом возникло у него неожиданно. Посвящение требовало не меньше полутора лет: сперва надо было пройти весной Малые Элевсинии, потом осенью Большие, и только через год, на следующих Больших, поклонник Деметры и Диониса получал доступ к тайным мистериям Элевсинского культа и мог рассчитывать на посмертное успокоение души в стране блаженных.

Неокл с трудом согласился отпустить Эпикура с Памфилом в это ненадёжное для мореплаванья время. И действительно, им пришлось подолгу пережидать непогоду, мокнуть под дождями и страдать от качки. Но, слава Посейдону, кажется, путешествие заканчивалось благополучно.

— Скажи, мой друг, — неожиданно попросил Памфил, — только честно. Вот многие говорят, что иногда улавливают какие-то следы воспоминаний о прошлых рождениях. А ты? Как у тебя с этим, ведь молодая память должна быть чище, чем в зрелые годы?

Эпикур с участием обернулся к учителю. Он знал, что последнее время Памфила преследует страх смерти. Хотелось ободрить старика, но уже давно он принял за правило говорить только правду и теперь, вздохнув, ответил, что, конечно, иногда видит странные сны, но их странность, например полёты, — скорее мечты и желания, чем воспоминания о прошлой жизни.

— Вот и я тоже, — кивнул Памфил, — сколько ни копался в памяти, не сумел найти следов прошлых рождений души. Между тем пифагорейцы с уверенностью пишут, что Пифагор был сыном Гермеса, появился на свет ещё во времена Тесея и звался Эталидом. После смерти Эталида он стал Эвфорбом, был воином Приама и сражался с самим Менелаем, потом, уже во времена Гомера, он прожил жизнь делосского рыбака Пирра и только потом родился у нас на Самосе при Поликрате. И каждый раз его реинкарнация от смерти до новой палингенесии длилась ровно 216 лет, то есть шесть, дважды умноженное на себя. Значит, до его нового рождения, по моим расчётам, остаётся шестьдесят два года. Но способность помнить прошлые рождения, как они пишут, Эталиду по его просьбе подарил божественный отец. А как же остальные? Подумай, какой толк душе от прошлых рождений, если она их не помнит? Прости, я опять кощунствую.

Эпикур вспомнил десятую книгу платоновского «Государства», рассказ о воине Эре, убитом в бою и воскресшем через двенадцать дней на погребальном костре. Эр помнил о путешествии своей души в царство мёртвых, грандиозное зрелище Вселенной — веретена Ананки и встречу с богиней судьбы Лахетис. Он видел души тиранов и убийц, обречённых на вечные мучения, и души людей, готовых к новому рождению. При нём эти души выбирали жребий своей будущей земной жизни. Вместе с нерождёнными он спустился в знойную долину подземной реки Леты, и там, исполненные жаждой, все они, кроме Эра, напились из неё воды забвения.

— Наверно, душа вспоминает свои прошлые жизни в моменты между рождениями, — сказал Эпикур. — Помнишь, у Платона тень Одиссея, устав от приключений, выбрала судьбу простого человека.

— Рассказ Эра я не забыл, мой друг. Только он — не свидетельство очевидца. Платон сам говорил мне, что выдумал его, чтобы красочнее описать владения Аида. Как узнать, что входит в нас в виде откровения, а что — игра фантазии? Может быть, иерофант мистерий и кое-кто из мистов действительно что-то знают, но они должны хранить тайну. — Памфил горестно вздохнул. — Сказать тебе, что страшнее всего? Это, мой мальчик, соединение неотвратимости с неизвестностью!

Беседу прервал Микон. Неожиданно он отдал кормовое весло помощнику, спустился на палубу и призвал пассажиров погрести.

— А ну, афинские граждане! — заорал он басом, — Достаточно отдыхали, пора и поработать. За вёсла, афиняне, за вёсла! Мелей, Фессал, Салеф, развернуть парус, живо!

Корабль поворачивал влево, огибая мыс. Впереди открылась ширь Саронического залива, вдали, над морем, тёмным от волн, обозначился голубой контур Эгины. Моряки перетягивали канаты, крепящие рею. Пассажиры — хозяева вперемежку со слугами — разбирали вёсла, усаживались вдоль бортов. Эпикур подошёл к скамье, на которой уже сидел Мис. Юноша повернулся лицом к корме, уселся рядом и положил руки на отполированную ладонями рукоять весла. Микон опять поднялся на корму.

— А ну, мозолезадые, приготовились! — закричал он, поднял руку и дал первую команду: — Оп!

Вёсла с плеском рухнули в воду.

— О-оп, — пропел Микон.

Эпикур изо всех сил потянул рукоять к себе, потом вверх и вперёд. Ещё одно «Оп», и весло снова бухнулось в волны.

— О-оп, оп! О-оп, оп! — командовал Микон, постепенно наращивая темп.

Эпикур с наслаждением работал веслом, разглядывая холмистый берег. Паралия — прибрежная область страны — выходила к морю рыжими обрывами, над которыми зеленели луга и темнели полосы вспаханных полей. В открывавшихся долинах прятались рыбацкие селения.

После часа работы Микон объявил отдых. Пассажиры принялись за завтрак. Мис принёс Эпикуру хлеб, сыр и горсть оливок. Они ещё ели, когда за кормой показалась небольшая эскадра — четыре триеры и узкая тридцативёсельная ладья. Размещённые в три яруса вёсла триер энергично работали, от круто входивших в воду носов разбегались пенные полосы, порой из волн выглядывали окованные бронзой концы таранов. Военные корабли без труда догнали грузный «финик» Микона.

— Эй, Микон! — окликнули с ладьи, — Смотри не спеши. А то можешь попасть в кашу!

— Эге, Стреб! — узнал знакомого Микон. — Что это ты тут заварил, пока меня не было?

Быстроходная ладья поравнялась с фиником. Стреб придержал её, зная, что легко нагонит триеры, и начал выкладывать новости. Пассажиры повскакивали с мест и затихли, прислушиваясь.

Стреб объяснил, что вчера вечером перед Пиреем появился неизвестный флот из трёх десятков триер. Оказалось — объявился Гарпал, бывший наместник Вавилона и главный казначей Александра. Уже ходили слухи, что, когда царь по пути из Индии стал наводить в государстве порядок, Гарпал вдруг изменил ему и бежал, захватив казну. И вот, наняв сильное войско и флот, он явился в Афины просить убежища![6] Стратег Филокл распорядился до решения властей закрыть все афинские гавани, а Стреба на всякий случай послал за подкреплением в Лаврион.

— Ну и дела! Действительно каша! — воскликнул Микон.

— Притом золотая, — добавил Стреб. — Гарпал обещает подарить городу шесть тысяч талантов!

Слушатели ахнули. Такой доход Афины в лучшие времена своего могущества могли получить только за десять лет. Тем временем Стреб дал команду гребцам, и ладья двинулась вдогонку за триерами.

Пятеро моряков и три десятка пассажиров столпились у мачты, чтобы обсудить новость. К ним присоединился Микон.

Гарпала хорошо знали. Наместник Вавилона не скрывал своей симпатии к афинянам. В позапрошлом неурожайном году он спас город от голода, прислав в Аттику несколько кораблей с зерном. Положение было тем более щекотливым, что Гарпала в благодарность за это избрали почётным гражданином Афин.

— Пожалуй, в городе уже идёт Собрание, — предположил Микон. — Жаль, нас там нет. Вот случай так случай.

— Только бы не упустили, — волновался тощий Фессал. — Шесть тысяч талантов! Да ведь это, если поделить, можно выдать каждому гражданину по пятнадцать мин!

— И войну с Александром в придачу, — добавил Микон.

Торговец Ксанфий, которого Неокл просил опекать Эпикура в Афинах, предложил взять Гарпала под защиту, а богатства вернуть Александру. Тогда Гарпал перестанет быть преступником, и у царя не останется причин мстить городу. Только пусть драхм по триста из его денег дадут каждому афинянину. Такая убыль по сравнению с его богатствами будет просто незаметной.

Начался спор. На шум из каюты вышел Памфил, послушал, махнул рукой и ушёл назад. Эпикур с любопытством слушал доводы спорщиков, но не мог сообразить, какое бы решение принял сам.

Микон предложил снова сесть за вёсла.

Подгоняемые любопытством люди гребли изо всех сил, сменяя друг друга, и корабль достиг Пирея раньше, чем предполагалось. Вход в торговую гавань Зея всё ещё был заперт афинскими триерами, по крепостной стене расхаживала охрана. Перед гаванью столпились несколько торговых судов, левее стояла эскадра Гарпала из кораблей финикийской постройки.

Микон подвёл свой финик к другим торговцам и велел бросать якорь. Памфил указал Эпикуру на крепость Мунихий за входом во вторую гавань с тем же именем. Главная гавань Пирея помещалась с другой стороны полуострова.

Неожиданно кто-то заметил Гарпала. Македонянин в красной широкополой шапке-кавсии, хромая, прохаживался по палубе одной из триер, стоявшей не очень далеко. Все бросились к левому борту смотреть на Гарпала.

— Назад! — закричал Микон. — Корабль мне перевернёте!

Зрители слегка попятились. Гарпал ходил, останавливался, разглядывал Пирей. Вскоре к нему присоединилась женщина с ребёнком на руках. Всезнающий Ксанфий объяснил, что ребёнок — это скорее всего Леонтия, дочь Гарпала и афинской гетеры Пифоники, умершей в Вавилоне год назад, а женщина — другая флейтистка, Гликера, которую Гарпал выписал из Афин после смерти Пифоники.

Едва упомянули Пифонику, речь сразу зашла о памятниках, которые ей соорудил Гарпал, истратив на это неслыханную сумму — двести талантов. Один памятник поставили в Вавилоне, второй — недалеко от Афин возле Гермии на Элевсинской дороге. Постройку этого памятника Гарпал доверил Хариклу, зятю Фокиона. Все дружно утверждали, что на монумент пошла лишь небольшая часть присланных Гарпалом денег.

Тем временем на рейде началось движение. Криками с корабля на корабль разнеслась весть, что афиняне отказались впустить македонянина. Между кораблями эскадры и берегом начали сновать лодки. На триере Гарпала собралось много народа, очевидно, он держал совет со своими приближёнными. Через час эскадра самого богатого человека в мире, сопровождаемая несколькими афинскими триерами, ушла на восток. Гавани города открылись.

На этот раз на вёсла сели только моряки и слуги. Микон, пропустив вперёд нетерпеливых, осторожно ввёл корабль в порт. Ученик и учитель снова стояли рядом на палубе. Им предстояла разлука, Памфил собирался остановиться в Пирее у знакомого жреца Деметры, принадлежащего к роду Евмолидов, члены которого традиционно занимали высшие должности в Элевсинском культе, Эпикур стремился в Афины, поближе к Академии.

В полукруглой гавани в это время года было немного судов. Пока Микон вёл корабль вдоль берега, Памфил показывал Эпикуру достопримечательности Пирея. Вот нарядный корабельный навес на каменных колоннах, где стоят вытащенные из воды знаменитые, вечно обновляемые суда — посольские триеры «Парал» и «Саламин» и низкая, ярко раскрашенная ладья — несомненно, тридцативёсельный священный корабль, по преданию, тот самый, на котором Тесей в незапамятные времена плавал на Крит к Миносу сразиться с Минотавром и избавить город от унизительной дани. Каждый год корабль отправляется в священное плавание на Делос с дарами тамошнему храму Аполлона. Существует даже целое философское сочинение об этом корабле — можно ли считать, что он остался самим собой, если при многочисленных ремонтах, которые он прошёл за свою невиданно долгую службу, уже не раз и не два были заменены новыми все его части?

Наконец верфи и складские дворы кончились, открылось пространство, заполненное возбуждённой толпой. Это был Восточный рынок. За стоявшими на приколе кораблями и незастроенной прибрежной полосой теснились навесы торговцев, выше белели колоннады, полукругом окаймлявшие площадь. На миг распахнулась главная поперечная улица Пирея, открытая из конца в конец, круто взбегавшая на холм. Вход её отмечали две огромные бронзовые статуи, одна из которых изображала Зевса, а вторая — афинский народ.

Едва корабль причалил, к нему тут же сбежались грузчики, перекупщики, менялы, сборщики торговой пошлины. Ксанфий, который не вёз домой ничего, кроме вырученных денег, тут же нанял повозку. Слуга Ксанфия и Мис быстро погрузили вещи. Эпикур попрощался с Памфилом, и повозка, подскакивая на выбоинах, повезла его навстречу самостоятельной жизни.

После тихого просторного Самоса Пирей показался Эпикуру необычайно людным. Поражали удивительно прямые улицы, проложенные полтораста лет назад архитектором Гипподамом. Повсюду толпились люди, переживавшие тревожные события прошедшего дня. Через северные ворота города повозка выкатилась на широкую разъезженную дорогу, шедшую на восток левее Длинных стен. Отсюда до Афин было около двух часов езды.

Эпикур с волнением смотрел вокруг, стараясь ничего не пропустить и навсегда запомнить свою первую встречу с родной землёй. С возвышенности Пирея ему открылась широкая равнина с серебристыми пятнами масличных рощ, замкнутая далёкой грядой Парнефских гор. А в её середине, как драгоценность на ладони, лежали Афины. Солнце, успевшее обойти небо, снова оказалось сзади и чётко высвечивало ряд застроенных холмов, окружавших продолговатую возвышенность Акрополя с белыми храмами на вершине. Эпикуру даже почудилось, что он уловил блеск золотого наконечника копья знаменитой Фидиевой Афины. Правее Акрополя темнел треугольник горы Ликабет. Эпикур никогда не был здесь, но многое знал по рассказам. Поэтому всё, что он видел, казалось знакомым, и юноша ощущал странную радость узнавания.

Возница спешил, стремясь засветло добраться до города. Он то и дело понукал лошадь и покрикивал на мешавших проехать встречных, которые возвращались в Пирей с Народного собрания. Ксанфий засыпал его вопросами о Собрании, тот сперва отвечал неохотно, но потом разошёлся, и скоро приезжие уже знали о событии во всех подробностях.

Таких бурных собраний давно уже не случалось, театр Диониса был переполнен. Сперва посланец Гарпала объявил, что тот хочет воспользоваться правом гражданина Афин жить в городе в качестве частного лица, а взамен отдаёт афинянам все свои богатства, войско и флот. В ответ Демад, первый человек в Афинах, друг наместника Македонии Антипатра, посоветовал народу проявить благоразумие и не впускать Гарпала. Последователь Демада Стратокл предложил даже захватить македонянина и выдать Александру, чтобы царь за это подарил городу часть ценностей, но Фокион напомнил, что Афины сейчас не готовы к нападению на достаточно сильный отряд Гарпала, тем более что его возглавляет опытный воин, спартанец Фиброн.

Казалось, дело идёт к принятию предложения Демада, но тут с яркой речью выступил Гипперид. Он призвал афинян к восстанию, утверждая, что подарок Гарпала даст городу возможность стать во главе общеэллинского союза, направленного против власти македонян, что момент для этого самый подходящий и, если действовать быстро, победа будет обеспечена. Гипперида поддержал Гимерий, им удалось воодушевить Собрание.

— Я сам кричал как сумасшедший! — рассказывал возница. — Вот тогда-то вышел Демосфен и всех охладил.

— Как же так, — изумился Эпикур, — ведь он всю жизнь стоял за независимость Афин?

— А знаешь, что он сказал? — обернулся возница. — Напомнил, что сокровища Гарпал взял из казны, и они, попросту говоря, украдены. А воровство — всегда преступление. Другое дело, если бы Афины уже воевали с Александром и Гарпал перешёл бы на их сторону, захватив имущество врага. Тогда оно могло бы считаться военной добычей. А принять Гарпала сейчас — значит покрыть Афины позором, а в случае войны — лишить покровительства богов.

Вышло, что Демосфен склонил народ принять предложение своего вечного противника Демада, и было решено просить Гарпала покинуть афинские воды.

Эпикур задумался над доводами Демосфена, который, в отличие от прочих, да и от самого Эпикура, увидел в случившемся не просто выгоду или невыгоду, но прежде всего нарушение законов морали.

Солнце уже приблизилось к седловине Эгалей, в которую уходила Элевсинская дорога, когда они въехали в пригороды. Здесь, во внешнем Керамике, Ксанфий показал Эпикуру крышу храма Аполлона — Лика (светоносного), около которого находился Аристотелев Ликей. Наконец повозка миновала двойные Дипилонские ворота, разделённые широким двором, немного проехала по улице Шествий — Дромосу и свернула налево в узкий переулок к дому Ксанфия.

Прогулка по Афинам

Эпикура разбудили крики торговцев. Было ещё рано и по-весеннему свежо. Он поднялся и оглядел жилище. Комната была невелика и почти без мебели — кровать, кресло, ларь для вещей, светильник на железной треноге. Мис устроился у дверей, постелив себе на полу. Он уже успел встать и протянул хозяину чашку с утренней порцией целебного настоя.

— Как мы будем жить сегодня?

Эпикур выпил настой, взял из рук Миса ломтик хлеба.

— Сегодня, Мис, я хочу просто походить по городу.

— А я постараюсь узнать насчёт заработков.

Второй этаж дома Ксанфия имел наружную галерею, куда выходили двери ещё трёх комнат. Эти тоже сдавались внаём, но сейчас пустовали. Крутая деревянная лестница спускалась в тесный двор.

По грязному переулку Эпикур с Мисом выбрались на улицу Шествий, которая вела от Дипилонских ворот к Акрополю, задевая Агору — главную площадь Афин с общественными зданиями и рынком. Улица была довольно широкой и людной, вдоль неё почти сплошь тянулись навесы и храмы. Эпикур с любопытством оглядывался вокруг, узнавая по описаниям многие памятники и святилища. Вот храм Деметры, перед которым три статуи — самой богини, её дочери Персефоны и Диониса, держащего факел, дальше прекрасная скульптурная группа — Посейдон, сидящий на коне, бросает трезубец в титана Полибота...

Вскоре Эпикура и Миса захватило общее неспешное движение людей, шедших в этот час к Агоре. Множество горожан окликали друг друга, здоровались, останавливались поговорить. Среди прохожих, кроме греков, можно было узнать македонян, финикийцев, египтян. Молодые и старые, одетые щеголевато и бедно, рабы в эксомидах — накидках, оставляющих открытой правую руку, завитые модники в вышитых плащах, моряки и ремесленники в простых одеждах. Попадались и женщины — торговки, служанки, нищенки. Через толпу пробирались крестьяне на повозках или с навьюченными мулами и ослами.

Около Агоры Эпикур простился с Мисом и пошёл дальше один. Он свернул куда-то налево, некоторое время шагал навстречу людскому потоку, стремившемуся на площадь, потом вышел к холму Акрополя и двинулся вдоль его подножия по пустынной дороге, которая огибала возвышенность с севера. Здесь росли деревья, стояли статуи знаменитых афинян и каменные доски с высеченными текстами государственных постановлений. Дорога повернула направо и пошла вниз, как он понял, к театру. Эпикур оказался на улице Треножников, он узнал это по целой веренице памятников, украшавших её правую незастроенную сторону, где начинался склон. Здесь были выставлены почётные награды за победу в театральных состязаниях. Затейливые треножники, отлитые из бронзы, стояли на каменных постаментах с именами награждённых. Между скромными памятниками встречались целые сооружения. Эпикур, задрав голову, остановился перед высоченным постаментом в виде круглой башенки с выступающими полуколоннами, поставленной на массивное прямоугольное основание. Треножник помещался так высоко, что его было трудно разглядеть. Эпикур прочёл, что он получен хорегом Лисикратом, хор которого победил в состязаниях десять лет назад[7], и покачал головой.

— Радуйся, приятель! Ты что, родственник Лисикрата? — Перед Эпикуром, улыбаясь, стоял щеголевато одетый юноша небольшого роста с живым весёлым лицом.

— Нет, я просто пытаюсь понять, чем он так прославился?

— Как это чем? Не пожалел денег на хороших певцов и этакий памятник.

— Тогда надо было написать: «Памятник тщеславию Лисикрата», — сказал Эпикур.

— А ты что — иностранец, что тебе прямо всё требуется писать?

— Нет, афинянин. Но мы живём на Самосе, а в Афинах я первый день.

— Зачем же тебя сюда принесло, если не секрет?

— Да вот решил выяснить у здешних философов, в чём состоит смысл жизни, — усмехнулся Эпикур.

Молодые люди понравились друг другу. Юношу звали Менандром, он без умолку говорил и сыпал добродушными шутками.

— Ну и как же ты собираешься искать философов? — спрашивал он. — Дело в том, что в Афинах каждый четвёртый — философ, каждый третий считается философом, а каждый второй считает философом самого себя.

— Нет, я решил попробовать способ Сократа, — в тон ему ответил Эпикур. — Буду задавать свой вопрос всякому встречному. Кто сможет ответить, тот, значит, и есть настоящий философ. Ты вот уже не смог.

— Как это не смог? Если тебе нужно моё мнение, то пожалуйста. Смысл жизни состоит в том, чтобы развлекаться и развлекать других. Я имею в виду искусство.

— Твой ответ не всем подходит.

— Ладно, можешь не считать меня философом. Но, послушай, ты же ещё ничего не видел в Афинах! Давай я проведу тебя по городу и покажу наши чудеса. Здесь их столько, что на каждом шагу рискуешь разбить нос о памятник и споткнуться о место какого-нибудь древнего происшествия. Я иногда удивляюсь — как это мы до сих сор остались целы!

Они пошли по улице вниз и упёрлись в широкое здание, окружённое колоннадой.

— Одеон Перикла, — объявил Менандр. — Тут обычно выступают певцы, а сегодня готовится постановка «Антигоны». Слышишь, репетирует хор? Как ты относишься к музыке Софокла? Сейчас, мне кажется, будут повторять «Хвалу человеку», послушаем?

Они остановились под навесом среди кучки любопытных. Из окна слышались голоса хоревтов, обсуждавших тонкости исполнения. Потом всё стихло, засвистели флейты, и сильный голос корифея повёл партию:

В мире много сил великих,

Но сильнее человека нет в природе ничего.

Мчится он, непобедимый,

По волнам седого моря сквозь ревущий ураган...

Хор подхватил его слова и запел на несколько голосов:

Плугом взрывает он борозды вместе с работницей-лошадью,

Вечно терзая праматери, неутомимо рождающей,

Лоно богини Земли...

— Ну, что скажешь? — спросил Менандр.

— Мне понравилось, — ответил Эпикур. — А говорили, Софокл устарел и его давно не ставят.

— Знаешь, в театре многое зависит от постановщика. А нынешний по таланту, наверно, не ниже Софокла.

— Интересно, кто же?

— Демосфен! И он с умыслом выбрал Антигону.

Менандр объяснил, что постановка задумана как политический протест. Маска Креонта будет иметь черты Антипатра, а Антигоны — статуи Афины — Ники, и трагедия должна кое-кого задеть.

— Зайдём внутрь, — предложил он.

— А пустят?

— Ещё не было случая, чтобы Менандра не пропустили в театр.

Оказалось, Менандр был родным племянником знаменитого комедиографа Алексида и в театре знал всех.

Он повлёк Эпикура вдоль стены и втолкнул в узкую дверку. Они прошли полутёмными переходами и оказались в просторном зале, в конце которого шла репетиция. Хор уже не пел, хоревты стояли, сбившись в кружок. Менандр поздоровался, его узнали, один из актёров улыбнулся ему, но тут же опять обернулся к центру круга, где происходило что-то важное. Друзья подошли и стали позади участников спектакля. Эпикур увидел высокого худого человека, с заметной лысиной, окружённой аккуратными завитками седых волос, короткой бородой и усами, который в чём-то убеждал актёра, — крепкого малого с обиженным и в то же время высокомерным лицом. Менандр, мгновенно схвативший суть дела, шепнул:

— Демосфен наставляет Архия, одного из величайших склочников афинской сцены.

— Я не желаю играть стражника, когда имею талант сыграть царя! — кипятился Архий.

— Каждую роль, — остановил его Демосфен, — будь то в театре или в жизни, следует играть хорошо. Ты же, на мой взгляд, не справился даже с ролью, которую считаешь для себя слишком лёгкой. Твой стражник, Архий, если приглядеться, не так уж прост. Тебе удался второй эписодий, когда он выступает в роли чуть ли не палача, поймав Антигону на месте преступления (мы сказали бы — подвига), гордый и бесчувственный, ожидая награды. А в первом эписодии ты играл неубедительно. Вспомним его. — Демосфен обернулся к окружающим: — Страж является перед Креонтом в роли принёсшего дурную весть и дрожит, ожидая возможной казни. Никто из его товарищей не решился пойти к царю с вестью о том, что кто-то пытался похоронить Полиника. Но на него пал жребий, и он идёт, чтобы сказать правду и, может быть, поплатиться за это жизнью. Смотрите, как надлежит играть это место.

Демосфен преобразился. Он потупил взгляд, протянул руки к воображаемому Креонту и заговорил медленно и страстно, с пугающей искренностью:

Я не спешил к тебе. Не торопясь,

Я шёл и останавливался часто.

Не раз я говорил себе: «Несчастный,

Не сам ли ты на казнь свою спешишь?»

И тут Демосфен вскинул голову, его фигура выразила решимость, он словно понял, что теперь, перед лицом смерти, ему уже нечего терять. С достоинством человека, уверенного в своей правоте, он продолжал:

Я невиновен, не могу назвать

Виновного, и если ты меня

Казнишь, то совершишь — несправедливость!

Последние слова прозвучали как обличение тирана. Демосфен смолк, актёры дружно зааплодировали.

— Всё равно я не желаю играть вторые роли, — упрямо проговорил Архий.

— А на первые ты мне не нужен, — резко ответил Демосфен. — И не воображай, что, если ты откажешься за день до спектакля, я не найду тебе замены...

Эпикур с Менандром вышли наружу.

— Как он сыграл! — восхищался Менандр.

— Слушай, а этот Архий откажется играть?

— Сыграет как миленький. Это его обычные фокусы. Пошли посмотрим театр, а потом поднимемся на Акрополь.

Менандр провёл Эпикура в театр Диониса, примыкавший к Одеону. Они оказались на круглой площадке — орхестре, где во время спектакля действует хор. От неё веером поднимались пустые каменные скамьи, рассчитанные на тридцать тысяч зрителей. Огромный амфитеатр лежал в складке холма Акрополя. Середину первого ряда занимали роскошные мраморные кресла для почётных гостей. Напротив тянулось длинное приземистое здание — скена. Сейчас там суетились плотники и художники, подготовляя декорации к спектаклю.

— Видел бы ты, что тут делалось вчера на Народном собрании! — сказал Менандр, оглядывая амфитеатр, — Мы были на грани войны. Призови нас Демосфен к восстанию, мы пошли бы за ним хоть на край света. А он, наоборот, водворил спокойствие. Теперь Гипперид и все старые друзья называют Демосфена предателем. Он предвидел это, но стоял на своём. И ты заметил, как он готовит постановку? Словно ничего не случилось.

— Говорят, он победил потому, что рассмотрел решение с точки зрения морали, а не голой выгоды, — заметил Эпикур.

— Пожалуй, — согласился Менандр. — Но, возможно, это был только ораторский приём. Вряд ли Демосфен не думал о выгоде, просто, в отличие от Гипперида, он видит дальше мыса Суний.

— Но, может быть, — предположил Эпикур, — настоящая выгода и приходит к тем, кто следует законам морали?

— Давай оставим политику политикам, — отмахнулся Менандр.

Он повёл друга вдоль южного склона холма мимо небольших святилищ, которые лепились на заросших тополями скатах. Выше начиналась подпорная стена, делавшая Акрополь неприступным. В нескольких местах она была сложена из огромных плит, древней кладки, как говорили, оставшейся от пеласгов, живших тут до ионян. Дорога повернула направо, круто пошла вверх и вывела друзей к подножию лестницы, которая шла мимо высокой квадратной башни — Пиргоса к колоннаде Пропилеи — ворот Акрополя. Когда они, запыхавшись, поднялись туда, Менандр повёл Эпикура направо, на площадку башни, где стоял маленький лёгкий храм Афины — Ники. Отсюда открывался прекрасный вид на город и Саронический залив с гаванью Фалер, старейшим портом Афин.

— Это знаменитое место, — Менандр подвёл Эпикура к краю площади, — очень удобное для того, чтобы с него бросаться. Говорят, именно отсюда с горя бросился Эгей, когда увидел, что корабль сына возвращается под чёрным парусом. А ещё раньше отсюда бросились дочери царя Кекропа Аглавра и Герса, испугавшись вида змееногого младенца Эрехтония, на которого им было запрещено смотреть. И конечно, отсюда же великий скульптор Дедал спихнул своего племянника и ученика Тал оса, из опасения, что тот превзойдёт его в искусстве. Потому и пришлось ему бежать с Икаром на Крит к Миносу.

Пропилеи имели большую глубину и просторные боковые помещения. В левом находилась картинная галерея — Пинакотека. Они зашли в полупустой зал, и Менандр указал Эпикуру на самые знаменитые картины — встречу Одиссея с Навсикаей и прачками работы Полишота и его же Персея с головой Медузы.

— А это, — показал Менандр, — Алкивиад, сидящий на коленях богини Немей. Он заказал эту картину в молодости, когда его лошади победили на Немейских играх. А я больше всего здесь люблю работы Теменета.

Он подвёл Эпикура к «Мальчику, несущему кувшин» и «Борцу». Это были скромные бытовые картины, которые неожиданно выигрывали в сравнении с пышными героическими сценами.

— А знаешь, чем знаменит этот Гермес Пропилейский? — Менандр указал на небольшую статую.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Эпикур.

— Вообще-то ничем, кроме имени автора. Его вытесал Сократ. Но говорят, работа ваятеля показалась ему слишком утомительной, и он решил посвятить себя разговорам. Кстати, знаешь, что мне пришло в голову? Я ведь учусь в Ликее, может быть, присоединишься?

— К сожалению, — ответил Эпикур, — на Аристотеля у меня нет денег. Зато я имею письмо от самосца Памфила к Ксенократу.

— Значит, Академия? Ну что ж, это тоже почтенная школа. Правда, рассказывают, что Платон как-то сказал по поводу Ксенократа и Аристотеля: «Какого осла мне приходится вскармливать против какого коня!» И действительно, Аристотель от него ускакал, а Ксенократ продолжает тянуть телегу Академии.

Они вышли на просторную площадь Акрополя, вознесённую над миром. Здесь тоже было не слишком людно. Между храмами и массой скульптур, стоявших вдоль дорожек, прохаживались жрецы в длинных, до земли, одеждах и одинокие горожане. Прямо перед друзьями высился задний портик Парфенона, темно-красный с белыми фигурами барельефов, левее его стояла знаменитая статуя Афины в сверкающем золотом шлеме и с золотым наконечником копья. За статуей виднелся самый древний на Акрополе храм — Эрехтейон.

Эпикур ощущал святость этого места, но не мог настроить себя на нужный лад. Гордая богиня — покровительница города и давно распавшейся морской державы поразила его своей величиной, но не вызвала восхищения. Он решил, что в следующий раз поднимется сюда без провожатых, с готовностью думать и чувствовать, и со спокойной совестью покорился воле темпераментного приятеля. Менандр тащил Эпикура от одной скульптуры к другой, рассказывал истории, связанные с ними, называл имена скульпторов, говорил об особенностях сюжетов.

Вот прекрасная бронзовая львица, поставленная в память Лэне — подруги тираноубийцы Аристогитона, которую замучил брат убитого Гиппарха, Гиппий. Рядом статуя Афродиты работы Каламида, Персей, сделанный Мироном, и мальчик с кувшином — работа его сына Ликия. Они прошли мимо огромного «Деревянного троянского коня», отлитого из бронзы. Дверь в его брюхе была приоткрыта, и оттуда выглядывали сыновья Тесея — Менефей и Тевкр. Недалеко от «Коня» мальчик Геракл душил змей, заползших в его постель...

Они долго ходили по Акрополю, вошли в Эрехтейон, где помещались святилища Эрехтония, Афины и Посейдона. По преданию, на этом месте боги отстаивали своё право быть покровителями Афин. Посейдон тогда ударом трезубца создал солёный источник, а Афина — росток оливы, и царь Кекроп решил спор в её пользу. Менандр привёл Эпикура к священной оливе, которая считалась матерью всех оливковых деревьев Аттики, показал колодец с солёной водой и пещеру, где жила священная змея — ведь Кекроп и Эрехтоний были наполовину змеями...

Диоген

— Знаешь что, — неожиданно предложил Менандр, — пойдём на Агору, и я покажу тебе самое интересное — Диогена.

Они отправились вниз. Впереди, за лощиной, лежала врезанная в склон полукруглая площадь Собраний — Пникс. Справа, закрывая Агору, поднимался холм Ареса с храмом Афины Ареи (искупительницы), возле которого заседал главный суд Афин — Ареопаг.

Менандр болтал без умолку:

— Послушай, какое напутствие я сейчас тебе дам! — Он помолчал, вспоминая, и прочёл нараспев:

Ты уйдёшь в Академию, в мирную тень,

и в священных оливковых рощах

с камышовою зеленью в тёмных кудрях

там гулять будешь с другом разумным.

Там цветёт повилика и манит досуг

и трепещет серебряный тополь.

Ты услышишь, как ясень вечерней порой

перешёптывается с платаном...

Угадай, откуда это?

— Понятия не имею, — сознался Эпикур.

— Представь себе, из «Облаков» Аристофана. Подумать только, как судьба посмеялась над ним! Ведь слова эти в комедии говорит Правда, призывая юношу бросить Сократа и вместо занятий гулять по лесу. Мог ли поэт предположить, что именно там появится школа самого знаменитого из Сократовых учеников?

— Я почти не знаю Аристофана, у Памфила его не было.

— Ещё бы! Платоники его терпеть не могут. Аристофан — великий поэт, но жесток и не знает границ в преувеличениях. Так и с Сократом. В «Облаках» он показал старика бессовестным софистом, обвинил в безбожии и развращении молодёжи и даже предложил меру наказания — сжёг заживо с учениками. Конечно, это было только театральное зрелище, но обрати внимание на силу искусства, — через какое-то время те же обвинения были повторены против Сократа в суде. Хотел бы я знать, что чувствовал Аристофан, когда узнал о казни Сократа?

— Памфил говорил, его казнили за Крития, главу тридцати тиранов.

— Возможно. Но разве учитель отвечает за всех учеников, за Алкивиада, Ксенофонта, Диона? Кстати, и Антисфена — первого киника, учителя Диогена.

— А чему учил Антисфен?

— Признавал только самые простые истины, например: серебро — белое, золото — жёлтое, и отрицал силу любых рассуждений, а заодно и законов.

— И Диоген проповедует то же?

— Ах, Эпикур, совсем не важно, что он проповедует, важно, что он есть сам по себе. Диогена надо видеть.

Они обогнули холм и погрузились в суету рыночной площади, окружённой красивыми зданиями. Над Агорой стоял весёлый шум. Афиняне любили торговаться и, покупая любую мелочь, привлекали всё своё красноречие. Продавцы не отставали от покупателей, и каждая сделка превращалась в целое представление, доставлявшее удовольствие и его участникам, и окружающим.

— Обойдём площадь слева, — позвал Менандр. — Обрати внимание, перед нами галерея картин, или, как её чаще называют, «Пёстрая стоя». Построена при Перикле, расписана Миконом и Полигнотом. Но славу этих художников затмили другие, — при Тридцати здесь сидел трибунал, погубивший сотни невинных. Теперь осмотрим алтари.

Менандр показал Эпикуру жертвенники «Милости», «Стыду», «Доброй молве», находившиеся против стой, и повёл дальше вдоль площади, продолжая объяснять:

— Видишь это сооружение? У него десять входов, которые называют колодцами. Каждый ведёт в своё отделение, смотри не провались туда! Это знаменитая Гелиэя, уголовный суд. Дальше Булевтерий — здание Совета пятисот — Буле. А в этом замечательном круглом здании — фоле собираются пританы — пятьдесят членов дежурной секции Совета. Тут же они и обедают. Если ты отличишься, то будешь ежедневно питаться вместе с ними за счёт казны.

— С чего это ты взял, что я буду обедать в пританее?

— Можешь не обедать, я не настаиваю. Обрати теперь внимание на статуи — это изваяния десяти героев-эпонимов, в честь которых названы области Аттики — филы...

— Менандр, мне кажется, здесь столько статуй, что мы засветло не доберёмся до Диогена, — сказал Эпикур.

— Тогда посмотрим только самые знаменитые, — согласился Менандр. — Пожалуйста, перед тобой...

— Можешь не объяснять. Этих знает вся Эллада.

Они были перед знаменитыми статуями тираноубийц Гармодия и Аристогитона, которые стояли на краю площади. Друзья повернули направо, прошли мимо храма Гефеста, за которым лежал квартал литейщиков и кузнецов, сделали ещё один поворот направо и оказались перед другим храмом.

— Метроон, храм Кибелы, матери богов, — объявил Менандр. — Давай обогнём его и выйдем к той стороне, которая смотрит на торговые ряды. Посмотри вон туда, видишь у ограды, слева?

— Этот пифос? А почему он лежит на боку?

— Да это же бочка Диогена!

Они обошли глиняный сосуд и увидели философа. Он сидел на камне рядом со своим жилищем, в рваном плаще, со спутанной седой бородой и много лет не стриженными волосами, которые прядями свисали на грудь. Нарушая приличия, он на глазах у всех ел сушёные фрукты, лежавшие на каком-то черепке возле его босых ступней. Перед философом, опираясь на дорогой посох, в небрежной позе стоял холёный бритый толстячок и говорил что-то поучительное. Вокруг толпились любопытные. Речь шла, видимо, о трапезе Диогена, потому что, когда бритый замолчал, философ спокойно ответил:

— Почему это проголодаться на площади — пристойно, а утолить голод — нет? Это, Стратокл, такая же пустая выдумка, как и все городские причуды!

«Тот самый оратор, предлагавший вчера захватить Гарпала», — понял Эпикур.

— Согласен, — с улыбкой ответил Стратокл, — но учти, что эти причуды крепче городских стен. Зачем же ты лезешь на стену, вместо того чтобы её обойти? Учишь следовать природе, а сам только и делаешь, что идёшь ей наперекор!

— Думаешь, если ты лопнешь от обжорства, то станешь к ней ближе, трижды человек?

— Почему трижды?

— Потому что оратор — значит трижды несчастный. А слова «человек» и «несчастный» я считаю синонимами.

Диоген пожевал какой-то плод, поморщился и плюнул, едва не попав в расшитый гиматий Стратокла. Но тот не обратил на это внимания и, сладко улыбаясь, возразил:

— Напротив, мой дорогой, не несчастный, а счастливый, потому что только оратор в Афинах и может быть счастлив, если, конечно, обладает умом. Я жил кое-как, пока не начал давать советы народу, а теперь ни в чём не знаю нужды.

— Эй, афиняне! — закричал Диоген. — Тащите Стратокла в суд, он признался, что берёт взятки и грабит казну!

Слушатели засмеялись. Стратокл, нисколько не смутившись, обернулся к ним:

— Сперва, мои милые, подкопайтесь под Демада! А ты, Диоген, учти, что нашей природе противно страдание, а страдание — это отсутствие наслаждений. Человек создан для удовольствий, он должен ценить их, разнообразить и искать всё новые, конечно, как учит Аристипп, соблюдая меру.

— Меру? Тогда удели мне половину своего брюха, — предложил Диоген, — себя облегчишь и меня насытишь.

— Как-нибудь в другой раз, — ответил Стратокл и помахал кому-то в толпе.

— Значит, ты счастлив? — спросил Диоген.

— Конечно!

— А как же те две старухи, которые ходят за вами, гедонистами, по пятам и истязают день за днём?

— Ты о чём? — не понял Стратокл. — Смотри, какая за мной ходит красавица! — Он показал на хрупкую молоденькую женщину, которая подошла к нему вместе со служанкой, тащившей корзину.

— Первая старуха — привычка, — усмехнулся философ, — вторая — боязнь потерять, что имеешь.

— Чепуха, — отмахнулся Стратокл и повернулся к женщине: — Ну, Филоктимона, что купила на ужин?

— Бараньи мозги и головы.

Стратокл пришёл в восторг.

— Да ведь это, — расхохотался он, — те самые мячики, которыми мы играем в Совете!

Продолжая смеяться, он удалился вместе с женщинами. Разошлись и слушавшие спор горожане. Менандр с Эпикуром подошли к старику.

— Радуйся, Диоген! — сказал Менандр. — Познакомься, это мой новый друг Эпикур.

— Чему радоваться, — отозвался философ. — Что ты продолжаешь показывать меня каждому новому приятелю?

— Нет, это особый случай. Эпикур приехал с Самоса, можно сказать, специально, чтобы задать тебе вопрос о смысле жизни.

Эпикура бросило в жар, он хотел стукнуть Менандра по шее, но тут Диоген отложил недоеденную смокву и, задрав голову, пристально посмотрел на него. Эпикура поразил взгляд философа, высокомерный, значительный, твёрдый, наполненный какой-то звериной силой. В глазах этого нищего старца читалось абсолютное бесстрашие, позволявшее ему, сидя около своей бочки, как бы стоять над миром и судить его.

— Почему ты не отвёл глаз? — спросил Диоген добродушно. — Мало кто выдерживает мой взгляд.

— Любовался твоим лицом, — ответил Эпикур. Его волнение только усилилось, но смущение исчезло. Он понял, что отныне между ним и Диогеном не существует никаких условностей.

— Что касается твоего вопроса, то цель и смысл жизни состоит в достижении полной свободы. — Диоген поднялся, оставив на земле свой ужин, и двинулся через площадь. Друзья последовали за ним.

— Знаешь, — обратился к философу Менандр, — сегодня утром в Одеоне Демосфен отделал Архия не хуже, чем ты Стратокла.

— Снова ты со сплетнями, — проворчал Диоген. — Ты же знаешь, как я люблю политиков.

Они подошли к водоразборному бассейну. Там философ умылся, вытерся полой плаща и напился из горсти.

— А за что Демосфен придрался к бедному Архию? — неожиданно спросил он.

— За бездарную игру.

— Зря он это делал, — покачал головой Диоген.

— Почему? — изумился Менандр. — Ведь Архий и правда бездарь!

— Верно, — согласился Диоген. — Но учти, при своих данных он мог бы с успехом заниматься разбоем, а так — довольствуется сценой.

Философ подмигнул Менандру, улыбнулся сквозь бороду собственной шутке и скрылся в толпе.

— А теперь мы пойдём ко мне в Мелиту обедать, — предложил Менандр и добавил: — Ну как тебе Диоген?

Эпикур не смог ответить, впечатление от встречи было слишком сильным.

Академия

На другое утро Эпикур через Дипилонские ворота и почётное кладбище Керамика вышел на Элевсинскую дорогу. Он шагал по обочине навстречу крестьянским повозкам, мимо распаханных полей и редких домиков.

Юноша старался думать о том, что ждало его в Академии, но мысли всё время возвращались к вчерашней встрече на Агоре. Он вспоминал беседу Диогена и Стратокла, антиподов, каждый из которых утверждал, что нашёл путь к счастью, живя согласно природе. Понять Стратокла, считавшего счастьем купание в роскоши, Эпикур мог, но счастье отказа от всех жизненных благ вызывало в нём смутное чувство протеста, хотя он и ощущал, что Диоген по-своему счастлив.

Перейдя по деревянному мосту через бежавший по каменистому ложу Кефис, Эпикур миновал прозрачную оливковую рощу и оказался перед Гермией — селением, примостившимся у подножия Эгалей. Здесь, левее дороги, стоял жертвенник Прометею, как понял Эпикур, тот самый, от которого в праздники начинается бег с факелами. Выше и в стороне на заросшей травой опушке поднималась стройная круглая башенка, облицованная черно-синим камнем, на фоне которого выделялись белые мраморные полуколонны. Это был построенный Хариклом памятник подруге Гарпала, о котором говорили на корабле. Эпикур подошёл и прочёл эпитафию:

Друг, я Пифоника, тело моё в Вавилоне,

Но не душа. В Аттике милой она.

Он поднялся выше, повернул по деревенской улочке налево, доверясь собственному чутью и описаниям Памфила. Действительно, вскоре впереди возникла крытая черепицей стена, и он остановился у двери в рамке из желтоватых известковых плит, над которыми темнела магическая надпись, поставленная Платоном: «Не геометр, да не войдёт».

Эпикур не имел особого пристрастия к геометрии и искусству счёта, которые платоники считали необходимыми для развития ума. Памфил обучил его началам математических наук, но было ещё неизвестно, признает ли Ксенократ его знания достаточными. Приготовив рекомендательное письмо Памфила, он постучал.

Перед Эпикуром открылся широкий двор, в середине которого стояло небольшое круглое святилище Муз, окружённое изящными статуями. От святилища лучами расходились выложенные камнем дорожки, другие кольцами охватывали храм. По краям двора виднелись какие-то постройки и навесы. Между дорожками в разных местах поднимались огромные платаны, в их ветках чернели птичьи гнёзда.

Около святилища на согретой солнцем площадке на складных табуретах сидели люди и слушали крупного полного старца, развалившегося в кресле. Судя по описаниям Памфила, это и был Ксенократ. Он что-то говорил, медленно и твёрдо, иногда заглядывая в свиток. Ученики делали заметки в табличках, все они были немолоды и серьёзны. Эпикур осторожно подошёл, его заметили, но никто не обратился к нему. Юноша увидел свободный табурет, сел позади других учеников и стал слушать Ксенократа.

Он сразу понял, что речь шла о диалоге «Тимей». Ксенократ рассказывал о поздних пифагорейцах: о Филолае из Кротона, Архите Тарентском и герое платоновского диалога, Темее из Локр, в основном об их взглядах на строение мира.

Сперва Ксенократ коснулся вопроса о форме Земли. Противопоставляя взгляды последователей Пифагора воззрениям философов милетской школы, он обосновал мнение о её шарообразности. То, что мир находится посередине между небом и Тартаром. У Гомера и Гесиода можно прочесть, что Тартар так же далёк от Земли, как небо, причём сброшенная с неба наковальня летела бы до Земли девять дней. Эти знания безусловно восходят к Орфею, которому путём откровения их дал Дионис. Но ни Ономакрит, ни Мусей, ни другие орфические поэты не говорили определённо о форме Земли, они учили только, что мир подобен яйцу. Только Пифагор познал, что Земля есть желток Мирового яйца и потому шарообразна. Потом Ксенократ перешёл к строению мира по Филолаю. Этот философ помещал в центре Космоса Гестию, Центральный огонь, Очаг Вселенной, вокруг которого кружатся Солнце, Луна, планеты, звёздная твердь и, кроме того, наша Земля вместе с невидимой для нас Антиземлёю, причём общее число небесных тел составляет священное число десять. Архит же считал, что Мировой огонь находится в центре Земли, и она вращается только вокруг своей оси. Но чтобы свет Гестии мог озарять небосвод и отражаться Солнцем, земной шар разделён по экватору на две половины — нашу Землю и Антиземлю, между которыми имеется просвет.

Тимей, воззрения которого Платон принял и развил, вообще отказался от идеи Центрального огня и существования Антиземли. Он учил, что в центре мира находится душа, а все его части, включая Землю, имеют сферическую форму, самую совершенную из существующих. Причём расстояния между вложенными друг в друга небесными сферами подчиняются определённому гармоническому ряду чисел.

Закончив введение, Ксенократ перешёл к тексту, читая выдержки из диалога:

— А как же всеобъемлющее небо? Было ли оно всегда, не имея начала своего возникновения, или же оно возникло, выйдя из некоего начала? Оно возникло: ведь оно зримо, осязаемо, телесно, а все вещи такого рода возникают и порождаются...

Рассмотрим же, по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ, а тот, кто благ, никогда ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи ей чужд, он пожелал, чтобы всё было хорошо и чтобы ничто, по возможности, не было дурно...

Очертания же он сообщил Вселенной такие, какие были бы ей пристойны и ей сродны. В самом деле, живому существу, которое должно содержать в себе все живые существа, подобают такие очертания, которые содержат в себе все другие...

Весь этот замысел вечно сущего бога относительно бога, которому только предстояло быть, требовал, чтобы тело космоса было сотворено гладким, повсюду равномерным, одинаково распространённым во все стороны от центра. Так он создал небо, кругообразное и вращающееся одно-единственное...»

Когда Ксенократ прервался, один из слушателей, широкий и сутулый, поднялся и задал ему вопрос.

— Если все вещи, — спросил он, — находятся в становлении и проходят путь от начала к концу, то как обстоит дело с Миром. Давно ли он возник? Был ли создан сразу совершенным и теперь стареет, или Драматург дал только толчок к его саморазвитию? И будут ли другие миры после гибели нашего?

— Интересные вопросы, — кивнул Ксенократ. — Но, боюсь, на них нет и никогда не будет ответа. Давно ли? В идеальном мире вечно сущего нет времени, там всё покоится и пребывает. Время родилось при возникновении и, вероятно, не раз меняло свой бег. И наш мир — живое божество — стар ли он или молод? Всё это, я думаю, тайна, которая, может быть не без умысла, скрыта от нас. Но для праведной жизни не обязательно знать всего. Целью должно быть стремление к истине, и чем усердней человек, тем ближе он к ней подойдёт, но высшая истина навек останется непостижимой...

Неожиданно из святилища донёсся знакомый Эпикуру голос флейты, поддержанный звоном колокольцев. Несомненно, там внутри находились знаменитые часы Платона, которые скопировал Памфил. От звука будильника двор Академии показался Эпикуру родным.

Ксенократ объявил о перерыве. Ученики поднялись со своих мест, Эпикур подошёл к главе Академии, поздоровался и протянул письмо. Ксенократ, не меняя позы, пробежал его, потом поднял глаза и принялся рассматривать Эпикура. Он спросил о Памфиле и жизни на Самосе, поинтересовался возрастом юноши, посетовал на его молодость.

— Философией всерьёз можно заниматься начиная лет с тридцати, — сказал он, нахмурясь, — но в память о нашей с Памфилом дружбе я тебе помогу. Тем более что он пишет о тебе лестные вещи. Вы что, действительно изучили главные сочинения Платона?

— Да, — кивнул Эпикур. — Мы разобрали «Государство», «Тимея», «Апологию Сократа», «Федона», «Пир» и «Протагора».

Ксенократ задал несколько вопросов. Память, как всегда, не подвела Эпикура, он ответил длинными цитатами из платоновских диалогов. Лицо Ксенократа подобрело. Он попросил доказать теорему, и Эпикур снова ответил удачно. Теперь Ксенократ улыбался:

— Не решил бы задачу, я отослал бы тебя, сказав, что в философии тебе не за что ухватиться. Но, я вижу, Памфил не зря тебя расхваливает. Только что правильно ли ты сделал, что пришёл ко мне? Ведь мы не учим ни истории, ни законам, ни риторике. Сюда приходят образованные люди, желающие узнать истину о душе, красоте и благе. Мы учим рассуждать и видеть скрытое. Боюсь, ты искал не этого.

— Нет, Ксенократ, именно этого, — ответил Эпикур. — Без риторики я обойдусь, историю изучу сам. Но меня одолевают вопросы, которые я не могу решить.

— Понимаю, — Ксенократ кивнул, и его седая борода легла на грудь в складки коричневого плаща. — Тебя, как и многих молодых, волнует выбор пути, поиски цели и смысла жизни.

Ксенократ поднялся, взял Эпикура под руку и повёл его куда-то в конец двора.

— Поговорим по дороге, — сказал он. — Так вот, в чём я вижу цель и смысл жизни. В достижении совершенства. Взгляни на мир, и тебе откроется его уродство. Ты увидишь безобразные нагромождения камней, заросших терновником, наводящих страх скорпионов и летучих мышей. Ты нигде не найдёшь полной красоты. Даже в самых красивых людях можно усмотреть изъяны и непропорциональность частей, нарушающих гармонию тела. То же мы видим в нравственности и политике...

Ксенократ подвёл Эпикура к небольшому строению, возле которого под навесом стояли два обеденных ложа.

— Так, Полемон ещё не пришёл, — отметил он, — что ж, сделаем круг. Скажи, ты помнишь образ пещеры из седьмой книги «Государства»?..

Ксенократ неспешно повёл Эпикура по крайней кольцевой дорожке. Не переставая рассуждать, он зорко осматривался, и его взгляды, а может быть, и одно появление, оказывали магическое действие на всё вокруг — прилежнее начинал работать слуга, подметавший дорожку, ниже склонялись над папирусами сидевшие под навесом переписчики, замолкали не в меру развеселившиеся ученики, которые усаживались за длинный обеденный стол.

— Так вот, — продолжал философ, — большинство людей — узники пещеры и даже не подозревают о существовании прекрасного мира идеальных сущностей. Стремящийся к идеалу, совершенствует себя, раскрывает способности души, вводит её в царство постижения идеала. Она становится неподвластной страстям, разрывает оковы тела и, освобождённая, становится причастной божеству. Это и есть высшее счастье. Но для его достижения нужно научиться сократическому способу рассуждений, умению в частном различать общее, в несовершенном — идеальное. Тебе повезло, что сейчас мы занимаемся гармонией космоса. Это хорошее начало...

Они обошли двор и опять оказались у обеденных лож. Теперь на одном из них возлежал худощавый рослый мужчина с ироничным лицом. Очевидно, это и был Полемон, ученик Ксенократа, один из столпов Академии. Ксенократ остановился.

— Сегодня поешь с переписчиками, — сказал он Эпикуру. — Не бойся, это не рабы, а наёмные мастера. А потом я тобой займусь.

Эпикур пошёл к переписчикам, которые расположились за столом, уже очищенном от папирусов, и ждали обеда. Их было пятеро. Немолодые, степенные, они держались с достоинством и, узнав, что Эпикур пришёл учиться, сразу потеряли к нему интерес. Обед подали скромный, без мясных блюд. За столом говорили о семейных делах, росте цен и, конечно, о Гарпале.

— Зря мы послушались Демосфена, — рассуждал один из писцов. — Чем дольше будем ждать, тем глубже увязнем. Сперва царь заставит нас признать себя богом, потом впустить изгнанников, а на закуску объявит одного из них сатрапом Аттики и введёт македонский гарнизон...

Застольному оратору возражали. Эпикур не особенно прислушивался к беседе. Он размышлял о словах Ксенократа.

Занятия кончились не поздно, и Эпикур решил поискать Софана. Где-то около Итонийских ворот должен был жить его дед, и Софан, уезжая, сказал, что поселится там. Эпикур долго ходил по переулкам, спрашивал встречных, заходил в лавки, стучался в двери множества домов, но никто не знал о Софане, сыне Мирона. Наконец в храме Асклепия ему повезло, старик ходил туда лечиться, и жрец знал, где он живёт.

Старый Софан ютился в лачуге, пристроенной к стене большого дома. Её единственная комната была и жильём и мастерской. За грубым столом, заваленным мотками проволоки и инструментами, работали двое. Эпикур узнал в лице одного из них, высохшего старичка со впалыми щеками, черты Софана, второй, с типично фракийской внешностью, был, вероятно, раб. Едва Эпикур вошёл, старик вскочил, взял с полки какую-то плоскую коробку и поднёс юноше:

— Сам Посейдон привёл тебя ко мне! — воскликнул он. — Теперь тебя ждёт удача. Если рыба видит изделия Филона, она бросается прочь от отвращения. А на мой крючок плывёт и глотает его с наслаждением самая крупная, самая вкусная, самая редкая рыба, и учти — даже без наживки! — Старик щепотью захватил из коробки несколько сцепившихся рыболовных крючков, покачал перед носом Эпикура и уронил обратно. — Притом дёшево — обол штука, а на драхму я дам семь или даже восемь!

Эпикур поблагодарил старика и объяснил цель своего прихода. Тот разочарованно покачал головой, поставил коробку на стол и сказал, что действительно в позапрошлом году к нему заявился самосский родственник и прожил несколько дней, но потом нашёл другое пристанище и с тех пор не появлялся. И это со стороны молодого человека очень похвально, потому что Филон устроил мастерскую на пятнадцать рабов, завалил рынок своими негодными крючками по две штуки за обол и совершенно его разорил...

— А ты кем приходишься Софану? — вдруг спросил он.

— Мы дружили на Самосе. Я тоже оттуда.

— И ты его близкий знакомый?

— Да, — согласился Эпикур.

— Тогда вот что. Софан взял у меня драхму в долг и не отдал, наверно, некогда было. Заплати его долг, а у него возьмёшь, когда встретишь.

Увидев, что Эпикур полез за пазуху, чтобы достать кошелёк, старик просиял:

— Да, да, он обязательно тебе вернёт! Значит, драхму и четыре обола.

Эпикур высыпал монеты на ладонь, хозяин и раб горящими глазами следили за его движениями.

— И ещё, если можно, драхму взаймы! — взмолился Софан-старший.

Эпикур отдал ему всё, что было, — четыре с половиной драхмы.

Старик чуть не плакал от радости.

— Нет, — твердил он, — судьба не забывает дошедших до крайности! Я всегда говорил, нельзя отчаиваться, и тогда в последнюю минуту боги вспомнят о тебе, и войдёт их посланник, приносящий счастье!

Смущённый Эпикур распрощался со стариком и вышел. Он предвидел недовольство Миса по поводу непредвиденной траты, но в конце концов для старого Софана эти деньги значили намного больше, чем для посетителя Академии и его слуги.

Праздник

Через два дня начались Малые Элевсинии, и занятия в Академии прервались. Праздник, посвящённый Деметре, Персефоне, которую называли просто девой — Корой, и Дионису, считавшемуся её сыном, начался с поста. У храмов богинь урожая собирались толпы верующих, проходили торжественные службы.

Эпикур вместе с Мисом стоял в толпе горожан, запрудивших улицу Шествий, перед храмом Деметры. Жрецы в длинных одеждах ходили по каменному помосту вокруг алтаря, принося бескровные жертвы. Потом старший могучим голосом затянул молитву, и Эпикур, как и все вокруг, подхватил знакомый с детства мотив:

Пышноволосая! Трижды блажен из людей земнородных,

Кто благосклонной любви от богинь удостоился славных.

Ты, о царица Део, пышнодарная, чтимая всеми

С дочерью славной своею, прекрасной Персефонеей,

Нам благосклонно счастливую жизнь ниспошлите...

Дальше жрец-солист пел о горе богини, потерявшей дочь, о её страданиях, о поисках сочувствия у людей, когда она в образе нищенки оказалась около дома царя

Келея. И всё это происходило хотя и в давние времена, но совсем рядом, за грядой Эгалей в Элевсине, куда можно дойти за полдня...

Эпикур подхватывал строки припева, но замолкал на словах «нам ниспошлите». Ему казалось нескромным, славя божество, утомлять его своими просьбами.

В конце дня у Дипилонских ворот собрались участники шествия, посвящённые в таинства элевсинских мистерий. Там Эпикур встретил Памфила. Старик был взволнован и сосредоточен, он обрадовался ученику, но даже не спросил его о жизни. Наконец хор затянул первую молитву, и процессия двинулась. В ней могли участвовать только мисты и готовые к посвящению. Эпикур вместе со слугой Памфила и сотнями любопытных шёл сбоку, беспокоясь за учителя. Но Памфил шагал твёрдо, стуча гнутым посохом и не сводя глаз со священной колесницы, ехавшей впереди. На колеснице, понурясь, стояла жрица в венке из колосьев, изображавшая горюющую Деметру. У её ног суетились две девушки, игравшие дочерей Келея, а вокруг колесницы бегал одетый женщиной актёр, выбранный на роль служанки Ямбы. Стараясь развеселить Деметру, он пронзительным голосом выкрикивал далеко не всегда пристойные шутки. Процессию возглавляли дадух-факелоносец и глава культа — иерофант Евримедонт, Провожавшие шествие подхватывали скорбные гимны или от души хохотали над удачными шутками Ямбы.

Эпикур прошёл с процессией через город и ещё немного по дороге, ведущей в селение Агру, где стоял старинный храм Деметры и Диониса — место тайных весенних мистерий.

Утром ставили «Антигону». Эпикур зашёл к Менандру, и они вместе с его ликейским приятелем Тимократом из Лампсака, вооружившись подушками и входными жетонами, отправились в театр Диониса.

Постановка удалась. Хор пел слаженно. В его исполнении немного архаичная музыка Софокла звучала страстно и торжественно. Зрители начали аплодировать, едва были были сняты занавеси с грандиозных декораций, изображавших дворец Креонта, поражали и пышные одежды и мастерски сделанные маски. Актёры играли захватывающе. Известная всем до мелочей трагедия снова оживала перед тысячами афинян. Казалось, её исход не предрешён и Антигона с лицом Афины-Ники, роль которой исполнял знаменитый Неоптолем, ещё может повременить с самоубийством и будет спасена Гемоном для счастья. Между прочим, по зычному голосу и мощной фигуре Эпикур узнал в стражнике Архия, который, как видно, проиграл спор с Демосфеном.

Трагедия о гибели юной принцессы была созвучна началу праздника, посвящённому горю Деметры. Но афиняне видели в постановке и другое. Умело расставив акценты, Демосфен усилил в ней осуждение тирании, а маска Креонта позволяла догадываться, кого именно оратор имел в виду. Часто публика взрывалась аплодисментами, находя политические намёки там, где Эпикур их не замечал.

После спектакля пошли к Менандру. Он привёл приятелей в свою комнату и попросил, чтобы принесли обед на троих. Вскоре слуга по очереди внёс трапезы — низкие столики с кушаньями. Молодые люди сдвинули обеденные ложа и устроились на них, закусывая и обсуждая постановку. Эпикур с интересом приглядывался к Тимократу, лицо которого делали заметным тёмные волосы и яркие полные губы. Он носил необычную причёску, закрывавшую лоб и придававшую его глазам оттенок подозрительности. Правда, в ходе беседы это впечатление быстро рассеялось.

— Кстати, Эпикур, — сказал Тимократ, — когда они немного насытились, — я слышал, что ты, как Менандр портреты драматургов, коллекционируешь... взгляды на жизнь?

— Такого болтуна, как ты, — обернулся Эпикур к Менандру, — я ещё не встречал!

— Между прочим, — поджав губы, ответил Менандр, — я за язык никого не тянул. А по поводу коллекции, — он кивнул в сторону выстроившихся у стены бюстов, — то я собираю вовсе не их. Этих комедиографов и трагиков мне аккуратно дарит дядюшка. Я, конечно, не возражаю, чтобы он держал у меня свою коллекцию, но предметы собственные не выставляю. Они для этого слишком велики, и к тому же их трудно собрать вместе. К примеру, сейчас их здесь только три.

— Эти ложа? — Тимократ похлопал по резному краю своего.

— За кого ты меня принимаешь! — возмутился Менандр, — Нет, это просто мы трое, потому что я коллекционирую — чудаков!

— И много у тебя этих... предметов? — поинтересовался Тимократ.

— Ещё бы! Я самый богатый собиратель в Афинах. Правда, моё собрание только и делает, что бегает по городу и не подозревает, кому принадлежит. Так что наши с Эпикуром коллекции в чём-то похожи. Правда, он позже начал, и у него, насколько я знаю, пока имеются только я, Диоген, Стратокл и, конечно, он сам.

— Насчёт себя самого я не уверен, — улыбнулся Эпикур, — а к твоему списку могу добавить Ксенократа. Он считает смыслом жизни достижение совершенства, а счастьем — познание мира идеальных сущностей.

— Выходит, — усмехнулся Тимократ, — счастье доступно только платоникам! А как же быть с человеком, который просто не слышал о первообразах, или с Аристотелем, который их не признает?

— Как? — изумился Эпикур. — Ведь всякая вещь — это соединение грубой материи с идеальной сущностью. Не может же Аристотель не признавать очевидного?

— Признает, — уточнил Менандр. — Только называет эту сущность «формой» и относит к самой вещи. А мир идеальных первообразов считает выдумкой Платона. Но, друзья-философы, вы отклонились от темы. По-моему, было сказано, что счастье доступно не только платоникам.

— Это не доказано, — сказал Эпикур, — Я согласен, что есть разные понятия о счастье. Но ведь они могут быть и ложными. Тот, кто не знает цены вещам, примет свинец за серебро, а медь за золото и не заметит этого.

— Счастье, — возразил Тимократ, — это особое чувство, и оно для всех людей одинаково, хотя возникает по разным причинам. Обжоре его даст блюдо печёных угрей, любителю музыки — хор, философу — рассуждения. И цель жизни всякого состоит в том, чтобы почаще испытывать это ощущение.

Эпикур ответил, что, как видно, Тимократ подразумевает людей, не имеющих понятия о добродетели. К удовольствию Менандра, завязался спор о счастье служения родине, радости победы и о природе самопожертвования. В результате Тимократ признал своё мнение недостаточно обдуманным, а Эпикур напомнил, что своего мнения не имеет.

— Но в одном Тимократ прав, — добавил он. — Цена счастья может быть разная, например, вчера я узнал, что оно может стоить всего четыре драхмы. — И он рассказал друзьям о посещении старого Софана.

— А как зовут твоего друга? — оживился Тимократ. — Софан, сын Мирона? Такой худой, длинный? Наверно, я его знаю. Могу сказать, как найти, а лучше давай на днях зайдём к нему вместе.

Конец праздника был наполнен радостью по поводу возвращения Персефоны. Менандр не выпускал Эпикура из-под своей опеки, затаскивал его и Тимократа на угощение к своим приятелям, они даже съездили в Филу — селение в отрогах Парнефских гор — и участвовали там в сельском гулянии с состязаниями местных атлетов и хороводами. Юноши становились в круг, клали руки на плечи соседям и в такт песням под весёлые шутки собравшихся девушек двигали это живое кольцо вправо и влево, выделывая ногами замысловатые фигуры. Потом парни и девушки менялись ролями. У Эпикура голова шла кругом, но он не забывал о том, что двадцать второго обещал навестить Памфила.

В назначенный день Эпикур отправился в Пирей и без труда разыскал дом жреца Деметры, у которого остановился Памфил. Погода была прохладная, философ сидел во дворе, закутав ноги, и грелся на солнце. Лицо его было усталым, глаза воспалены.

— Хорошо, что ты пришёл! — обрадовался Памфил. — Завтра я отплываю назад. Присядь рядом, поговорим на прощанье.

Эпикур рассказал Памфилу свои новости, стараясь развлечь, но тот слушал плохо.

— Знаешь, — сказал он, когда Эпикур замолчал, — я так устал от этих элевсиний! И всё горе в том, что мне не удалось прикоснуться к богине. Или она отвергла меня? Я ждал, что после таинств придёт покой, но этого не случилось. Я остался таким же, каким был, со всеми своими сомнениями и страхами. — Он сжал Эпикуру запястье и продолжал с болью в голосе: — Понимаешь, я боюсь неизбежного. Боюсь спать, чтобы оно не застало меня во сне, боюсь входить в дом, чтобы не рухнуло на голову, я только и делаю, что жду его и каждый миг замираю от страха...

У Эпикура сжалось сердце.

— Памфил, твоя душа чиста, боги примут её, — проговорил он.

— Прости меня, — вздохнул философ. — Это был миг слабости.

Они помолчали. Слуга принёс столик с угощениями. Поставив его перед Памфилом, он пригубил килики с питьём и съел понемногу из каждой тарелки.

Эпикур понял, что Памфил опасается отравы, но не показал виду. Между тем философ сам стал рассуждать об отравителях:

— Ты слышал о Парисатиде, матери Артаксеркса и Кира Младшего? Страшная женщина. Она не смирилась с тем, что после смерти Дария царство получил старший сын, и, говорят, сама склонила Кира к мятежу. Когда Кир погиб в бою, она стала жестоко мстить каждому, кто был причастен к его смерти, за исключением разве что Артаксеркса.

Так вот Парисатида ненавидела жену Артаксеркса Статиру и много лет пыталась её погубить. По ритуалу вдова Дария обедала вместе с сыном и невесткой. Боясь, что одна из них отравит другую, женщины всегда ели одинаковые блюда с общей тарелки. Но Парисатида перехитрила соперницу. Она приготовила нож, намазанный ядом с одной стороны, разрезала им жареную птицу и одну половину стала есть сама, а другую дала Статире! И та умерла, к огорчению царя и радости его матери. Это было на моей памяти, лет шестьдесят назад.

Ты удивляешься, что мои блюда пробуют? Лик сам предложил мне это, когда заметил мою тревогу. Я благодарен ему, но, мой мальчик, — добавил он, прикрыв глаза, — боюсь, что только неизбежное сможет избавить меня от страха перед неизбежным.

Цена гармонии

Конец месяца был дождливым. Эпикур аккуратно ходил в Академию. Визит к Софану откладывался из-за того, что Тимократ ненадолго уехал в Мегару. Несколько вечеров Эпикур провёл у Менандра. Между прочим, тот сообщил, что, по слухам, Антипатр решил отомстить Демосфену за «Антигону» и заплатил Филемону десять талантов за антидемосфеновскую комедию, которую должны ставить через месяц на Больших Дионисиях.

В Академии Ксенократ закончил беседы о «Тимее» и раздал слушателям задания для самостоятельных трудов. Заметив неприязнь Эпикура к математике, он велел ему рассчитать относительные расстояния от центра мира до светил и ознакомиться с книгой Евдокса Книдского «О скоростях». По словам Ксенократа, Евдокс — знаменитый геометр, астроном, географ и врач, который был дружен с Платоном, единственный решил поставленную философом задачу — описать движения светил в виде суммы равномерных вращений и тем подтвердил платоновскую систему мира.

Эпикур расположился на скамье под навесом книгохранилища, положил рядом вощёные дощечки для записей и углубился в «Тимея», стараясь выловить из запутанной речи Платона сведения, нужные для расчётов:

«Всю поверхность сферы космоса устроитель вывел совершенно ровной и притом по различным соображениям. Так, космос не имел никакой потребности ни в глазах, ни в слухе, ибо вне его не осталось ничего такого, что можно было бы видеть или слышать. Далее, его не окружал воздух, который надо было бы вдыхать. Равным образом ему не было нужды в каком-либо органе, посредством которого он принимал бы пищу или извергал обратно уже переваренную; ничто не выходило за его пределы и не входило в него откуда бы то ни было, ибо входить было нечему. Тело космоса было искусно устроено так, чтобы получать пищу от своего собственного тления, осуществляя все свои действия и состояния в себе самом и через себя самого. Что касается рук, то не было никакой надобности что-то брать или против кого-то обороняться, и потому построивший счёл лишним прилаживать их к телу, равно как и ноги или другое устройство для хождения...»

Дальше шло описание особого вещества, созданного для устройства вселенной и состоявшего из смеси сущностей «тождественной» — неделимой идеальной и «иной» — делимой материальной.

«Затем, — читал Эпикур, — рассёкши весь образовавшийся состав по длине на две части, демиург сложил обе части крест-накрест в виде буквы «Хи» и согнул каждую из них в круг, причём сделал один круг внешним, другой внутренним».

Речь здесь шла о сложном строении неба. Они с Памфилом уже разбирали это место по звёздному глобусу. Внешний круг был серединой сферы звёзд, внутренний обозначал пояс подвижных светил — Солнца, Луны и планет, которые держались вблизи зодиака. Внешнее небо вращалось слева направо, делая оборот раз в сутки, а внутреннее наоборот, но внешнее движение имело перевес и увлекало своим вращением внутренние области, поскольку блуждающие светила двигались среди звёзд намного медленнее. «Внешнее движение, — писал Платон, — бог оставил единым и неделимым, в то время как внутреннее шестикратно разделил на семь неравных кругов». Вот оно: семь кругов — это пути семи светил: Луны, Солнца и блуждающих звёзд — Афродиты, Гермеса, Арея, Зевса, Крона. «Делить же он начал следующим образом: прежде всего отнял от целого одну долю, затем вторую, вдвое большую, третью — в полтора раза больше второй и в три раза больше первой, четвёртую — вдвое больше второй, пятую — втрое больше третьей, шестую — в восемь раз больше первой, а седьмую больше первой в двадцать семь раз».

Эпикур записал ряд чисел. Первая доля равна 1, вторая вдвое больше, значит, 2, третья втрое больше —3, четвёртая — дважды два — 4, пятая — трижды три — 9, шестая, 8, седьмая — 27[8].

Он знал, что отсчёт сфер вёлся от края космоса к центру[9]. Значит, наибольшая доля материала пошла на создание Земли и подлунной сферы. Если Луна движется по её границе, то до неё 27 единиц, а до Солнца на 8 больше, то есть 35, а поскольку звезда Афродита ещё на 9 единиц дальше, то до неё 44... Звезда Крона оказалась на расстоянии 54 единиц, ровно вдвое дальше, чем Луна.

Закончив подсчёты, довольный собой Эпикур развернул украшенную геометрическими чертежами книгу Евдокса, который, как он заключил из слов Ксенократа, своими расчётами и наблюдениями подтвердил рассуждения Тимея. Книга была сложная, Эпикур просидел над ней четыре дня.

Геометр каждое светило помещал на сфере, полюс которой располагался на второй сфере с некоторым смещением по отношению к её полюсу. Первая сфера определяла суточное движение светила, вторая медленно перемещала его встречным вращением вдоль зодиака. Наконец, вводились ещё дополнительные сферы, объяснявшие остановки и попятные движения планет или особенности хода Луны. Основным содержанием книги были результаты наблюдений и подбор таких углов наклона и скоростей вращения сфер, которые бы позволили, как выражался Евдокс, «спасти явления». Разобравшись в книге настолько, чтобы не сгореть от стыда перед Ксенократом, Эпикур уже собирался отложить её, но последняя глава привлекла его внимание. Она называлась: «О наблюдении отношения расстояний до Луны и Солнца». Эпикур поразился, — разве такое возможно? — и погрузился в чтение.

Оказалось — возможно. Евдокс не обращал внимания на огромность неба, на загадочную природу светил и их божественность. Он считал, что законы геометрии всюду одни и те же, и рассматривал Луну и Солнце как геометрические фигуры — определённым образом расположенные шары. Он выбрал момент, когда Луна находится в фазе четверти, и угол между Землёй, Луной и Солнцем является прямым. В этот момент он измерил видимый угол между светилами, построил по углу треугольник и узнал отношение его сторон, то есть расстояний. В результате получилось, что Солнце от нас в девять раз дальше, чем Луна[10].

Эпикур растерянно обернулся. Как же это могло быть, если по Платону даже последняя планета — звезда Крона — всего лишь вдвое дальше Луны? Выходит, астроном не подтвердил Платона с Тимеем, а опроверг! Смущённый своим открытием, Эпикур отправился за объяснениями к Ксенократу.

Оказалось, тот никогда не обращал внимания на это несоответствие. Перечитав выводы Евдокса, он сказал, что геометр, вероятно, где-то допустил ошибку, поскольку Платоновы числа имеют глубокий смысл и отражают глубинную суть устройства Вселенной.

— Обрати внимание на их построение, — объяснил Ксенократ. — Они включают единицу — наиболее совершенное из чисел, и два числовых ряда, перемешанных между собой. Первый ряд — длина, площадь и объем двойки — диады — обозначают изменчивую природу «иного», поскольку чётные числа не имеют середины и неустойчивы, а второй — триада, её квадрат и куб, наоборот, причастны к «тождественному». Так что смесь этих рядов и отражает суть нашего мира.

Что касается Евдокса, то здесь он не может быть прав. В конце концов, в этом случае он поступал как физик, но кто знает, применимы ли грубые приёмы землемера к идеальной сущности космоса?

В тот же вечер Эпикур застал у Менандра вернувшегося Тимократа. Тимократ сказал, что помнит об уговоре, и предложил утром сходить к Софану.

Они встретились у Дипилонских ворот и пошли по знакомой Эпикуру дороге к Академии. Но едва они покинули пригород, Тимократ указал Эпикуру на несколько дворов левее дороги, отделённых от окраины заросшим кустами оврагом.

— Это Скир, — объяснил он, — главное гнездо афинских игроков и пьяниц. Берегись проговориться в Академии, что бывал здесь. А теперь пошли. Не открывай рта и ничему не удивляйся.

Они обогнули овраг и попали на единственную раскисшую улочку Скира. Тимократ провёл Эпикура вдоль глухой стены приземистого здания, мимо грубой некрашеной двери, перед которой находилась выложенная камнем площадка. По ней к порогу вела дорожка следов, но Тимократ прошёл дальше. Он остановился перед незаметной узкой дверкой в конце дома, взялся за кольцо и несколько раз стукнул им, выбив какой-то замысловатый ритм. За дверью послышался шорох, потом изнутри отошла шторка смотрового глазка. Дверка открылась, за ней стояла нечёсаная сонная старуха.

— Софан здесь? — спросил Тимократ, вкладывая в протянутую руку служанки монету.

— Здесь. Найдёшь?

— Знаю, — бросил Тимократ и увлёк спутника в тесный проход, освещённый редким рядом отверстий, сделанных слева под потолком. Миновали несколько дверей, у нужной Тимократ остановился и тихо постучал.

— Кто в такую рань? — простонал за дверью голос Софана.

— Твои, — отозвался Тимократ.

Софан, босой, в одном хитоне, впустил их в каморку, где едва помещались кровать и сундучок.

— Ты неплохо глядишься, Эпикур, — проговорил Софан, отступая, чтобы лучше осмотреть приятеля. — Тимократ вчера сказал мне, что ты приехал. Значит, подтолкнула тебя?

Софан с Тимократом уселись на смятую постель. Эпикур присел на сундук, сообщил Софану, что его родители здоровы и мать передавала привет.

— Большего от неё и не дождёшься, — усмехнулся Софан. — А у тебя как с деньгами?

— Не знаю, — признался Эпикур, — Деньги отец отдал Мису, тот говорит, что пока есть.

— Зря ты всё ему доверяешь. Следи за своими средствами сам. Мис, конечно, человек надёжный, но всё-таки — раб. А хочешь удвоить свои деньги? Я помогу.

— Каким это образом?

— Игрой. Знаешь, где ты? Это самый знаменитый игорный дом Афин. Сюда не всякого пустят, это тебе не какой-нибудь пирейский кабак для гребцов. Здесь такие люди играют! Я помогаю хозяину и уже кое-что накопил, так что меня утешила.

— А как эфебия? Тебе ведь по возрасту пора служить, — поинтересовался Эпикур.

— А я и служу. Числюсь в афинском гарнизоне. Но служба не тяжёлая. Начальник — мой друг, и ходить приходится только на смотры.

— Не пора ли к делу, — вмешался Тимократ.

— Пожалуй, — согласился Софан. — Только здесь тесно. Пошли в зал, там сейчас никого.

Он накинул гиматий, сунул ноги в сандалии и тёмными проходами провёл друзей в роскошный пустой зал с мраморным полом и расписными стенами, существование которого трудно было предположить, глядя на дом снаружи. Они пренебрегли ложами и сели за стол возле окна, выходившего во двор. Здоровенный малый принёс им хлеба, вина и оливок.

— Ты ему ничего не говорил? — спросил Софан Тимократа. — Ну и хорошо, сейчас расскажем. Заметь, это он первый открыл мне «Государство».

Эпикур с удивлением посмотрел на друзей.

— Ты очень вовремя приплыл, — продолжал Софан. — Видишь ли, сейчас тот самый политический момент, когда появился шанс устроить в Афинах Идеальное государство!

И он рассказал поражённому Эпикуру, что полгода назад познакомился с сыном одного из самых влиятельных афинских изгнанников. Юношу зовут Лахар, он живёт в Мегаре и иногда под чужим именем наведывается в Афины. Они встретились за игрой, заспорили о политике, и оказалось, что Лахар мечтает о создании Идеального государства. Потом они всю ночь проговорили о Платоне и пришли к выводу, что его идея осуществима, причём новое общество может быть построено на родине философа в самое ближайшее время. Новые друзья решили взяться за это. Вскоре к ним присоединился Тимократ. Сейчас многое уже продумано, но дел ещё хватает, а появление Эпикура — знатока и последователя Платона очень кстати.

— Вы что, серьёзно? — изумился Эпикур. — Даже Платон на это не очень надеялся, писал, что сперва надо воспитать поколение добродетельных граждан...

— Платон, — перебил Софан, — был наивен, как невеста. «Государство» — великая книга, но писал её не политик, а поэт. А мы хотим быть политиками. Конечно, никто не говорит, что новое общество возникает сразу. Мы думаем, надо захватить власть и установить правильные законы, а там уже люди постепенно изменятся.

— И вы втроём решили захватить Афины?

— Конечно нет, — вступил Тимократ. — Лахар считает, что в этом деле можно опереться на изгнанников, которых он хорошо знает. В большинстве это аристократы, которых изгнали перед Херонейской битвой за связь с Филиппом. Уже пятнадцать лет они пытаются вернуться и получить назад своё имущество. Но Демосфен их считает врагами, а Демад хотя и сочувствует, но не идёт им навстречу, потому что боится смуты. Так что надежд на возвращение у них мало. Лахар уверен, они поддержат идею, а Антипатр даст денег на подкуп нужных людей и наем войска.

— Не войска, — вмешался Софан, — так охраны, двух-трёх сотен гоплитов. Главная сила будет по эту сторону стен. Первым делом мы объявим отмену долгов, раздел земли и набор наёмного гражданского войска. Поверь, после этого три четверти Аттики примкнёт к нам!

— Не думаю, — усомнился Эпикур.

— И напрасно, — горячо возразил Софан. — Государство Платона объединяет две великие идеи, которые близки всем, — идею справедливости и идею порядка. Навести порядок пытались многие, возьми правление Тридцати. Чего хотел Критий? Конечно, порядка, но, чтобы при этом ущемить дельцов и укрепить землевладельцев. Конечно, он долго не продержался, потому что не дал большинству справедливости. Вернулась демократия — справедливости стало больше, но не стало порядка. А мы предложим и то и другое.

Посмотри, какой ценой демократия поддерживает гражданский мир. У нас три сорта власти: законодательная — Собрание и Совет пятисот, судебная — Ареопаг и Гелиэя, и, наконец, исполнительная — стратеги, таможенники, заведующие финансами и зрелищами. Сколько денег всё это стоит! Сколько бездельников, взяточников, крючкотворов вокруг этого кормится! А цель одна — погасить зависть бедняков и ограничить жадность богатых, то есть охранять несправедливость.

В справедливом обществе каждый занимается своим делом и не лезет в чужие, значит, нет зависти и посягательств. Поэтому власть упрощается, ни законодательной, ни судебной не потребуется. Нужна будет только решающая или идейная власть и исполнительная, она же военная. Так что во главе государства должны стоять два тайных совета — Совет философов и военный.

— Но почему тайных? — спросил Эпикур, которому идея друзей нравилась всё меньше.

— Иначе нельзя, — стал объяснять Тимократ. — Быстро новое общество не построишь, нужно время для перехода от несовершенного к совершенному. Многие люди не сразу поймут идею нового государства. Появятся противники, начнётся борьба. И тут военные хитрости необходимы. Кстати, и Платон пишет об этом. Помнишь, чтобы убедить народ, он предлагал ввести учение о том, что люди рождены Землёй и носят в себе разные части железа, серебра и золота и от этого зависит, к какому сословию их причислить. Или его план тайного наблюдения за способными подростками. Короче, без соблюдения тайны вряд ли удастся воспитать новых людей.

— Это все мелочи! — махнул рукой Софан. — Надо захватить власть и поклясться в верности Александру, а там видно будет. Если кивнёт, победа обеспечена. И самое главное, Коринфский договор лишит демократов надежды на помощь извне. А тебе, Эпикур, раз уж ты вхож в Академию, задание: ты должен осторожно поговорить с Ксенократом и понять, согласится ли он в случае удачи стать почётным членом Совета философов.

— Я никому ничего не должен, — запротестовал Эпикур.

— Ну, не придирайся к словам, — примирительно сказал Софан. — Если тебе это неудобно, обойдёмся. Поможешь в чём-нибудь другом.

— Нет, — твёрдо сказал Эпикур. — В этой игре я не участвую. И не советую вам.

— Почему? — удивился Тимократ. — Ведь ты последователь Платона.

— Какая-то на всём этом грязь. Македонские деньги, подкуп, обман...

— Важна цель, — возразил Софан. — Что же делать, если дорога к ней — как улица Скира весной. А цели наши чисты. Ведь мы несём счастье всем, даже самым бедным.

— Как хотите, — покачал головой Эпикур, — Я вам не помощник.

— Я думал, ты с радостью... — сказал Софан. — А ты прямо как Менандр. Может, трусишь? Ладно. Дело нешуточное, так сразу решаться тоже не стоит. Подумай. И конечно, не труби, мало ли что.

— Можешь забыть, — успокоил его Эпикур. — Считай — разговора не было.

Разочарованный Софан отхлебнул неразбавленного вина и предложил сыграть. Тимократ согласился, Эпикур сказал, что пойдёт. Софан проводил его до дверей и выпустил наружу.

— Заходи, — сказал он на прощанье. — Появятся деньги — приноси, не прогадаешь.

Эпикур вышел на дорогу и пошёл к Академии. Резкий прохладный ветер бил ему в лицо. Небо казалось пёстрым от белых с густыми тенями облаков и ярко-синих просветов.

Юноша был смущён и расстроен. Встреча с Софаном глубоко задела его. Не так он представлял себе свидание с другом. Вместо теплоты Эпикур встретил едва ли не полное безразличие, которое, наверно, было бы полным, не подвернись эта дурацкая затея с заговором. И не только по отношению к себе. Похоже, Софан не бедствовал, но даже не вспомнил своего деда. Конечно, стоит ли помогать одному бедному старику, если ты собираешься дать счастье целому народу?

Беседа о «Государстве» оставила ещё более тяжёлое чувство. Она заставила Эпикура по-новому взглянуть на эту идею Платона и внутренне содрогнуться. До сегодняшнего дня он был восторженным поклонником платоновского идеального общества, но первая же попытка, хотя бы мысленно осуществить его осветила рассуждения философа с неожиданной стороны. Софан был прав — основа идеального государства лежала на соединении справедливости и порядка. Но оказалось, желание установить порядок с помощью сословия, вводящего его силой, тут же лишает общество справедливости. Вместо идеала возникает государство, основанное на лжи и принуждении. Но самым страшным было то, что в жертву своему общественному идеалу Платон принёс моральные ценности членов общества!

Не дойдя до Академии, её ученик сошёл с дороги и углубился в рощу. Ноги сразу промокли, но Эпикур не обратил на это внимания, он смотрел на ветки тополей, окутанных зеленью только что родившейся листвы, и свежую траву, пробившую шелуху прошлогоднего мусора. Вовсю заливались птицы, с разных сторон неслось щёлканье соловьёв, не желавших дожидаться ночи. Чувствуя, как на его лице появляется глупая улыбка, Эпикур вышел к Кефису, бежавшему среди валунов между обрывистыми берегами. Журчание воды, блеск мокрых, выглаженных струями камней, юная зелень и песни птиц заставили Эпикура застыть от ощущения несравненной красоты этого мгновения. Сейчас он любил всё вокруг, каждый камень в реке, обкатанный или шершавый, каждое дерево, стройное, скрюченное или поломанное, беспорядочные кучи валежника и слякоть под ногами. Он понял своё чувство как прикосновение богини, так же, как и он, заглянувшей в священную рощу, чтобы ощутить радость ранней весны. Значит, вот кому он улыбался! Может быть, не надо искать в окружающих вещах высшей красоты и гармонии, если каждая из них восхищает сама по себе? Разве можно найти что-нибудь совершеннее соловьиной песни, бегущей воды и распускающихся фиалок?

Невидимая собеседница согласилась с ним. Эпикур опустился на поваленный ствол, закрыл глаза и с наслаждением подставил лицо непостоянному из-за набегающих облаков солнцу. Как же Платон мог принести в жертву порядку правду, а в жертву гармонии — саму жизнь?

Тимократ

Вечером Эпикур зашёл к Менандру и застал у него Тимократа. Друзья болтали, развалившись на сдвинутых ложах. Было ясно, что они уже обсудили утреннюю беседу, потому что Менандр встретил его словами:

— Молодец, что выплюнул приманку этого скирского удильщика!

Когда Эпикур пододвинул своё клине и устроился на нём, подложив под локоть подушку, Менандр продолжил прерванный появлением нового гостя разговор:

— Я утверждаю, что Платон в конце жизни просто рехнулся! Судите сами, кто в здравом уме стал бы требовать, чтобы из поэзии вынули все места, где герои проявляют чувства?

— Смотря какие чувства, — запротестовал Тимократ. — Платон говорит только о недостойных человека.

— То есть о горе, сомнениях, жалости, страхе... Короче, о чувствах, которые отличают живого человека от не существующего в природе идеального гражданина. Согласись, Платон хотел бы от всего искусства оставить одну военную музыку!

— Пусть так, — сказал Тимократ. — Но, по-моему, это не такая уж большая плата на всеобщее счастье.

— Что с тобой спорить! — Менандр махнул рукой. — Уже как-то уговаривались не трогать этой темы.

Тогда Тимократ обернулся к Эпикуру.

— Всё-таки я не понимаю, — проговорил он, поправив спадающие на глаза волосы, — почему ты отказался? Не веришь в успех? Я вот побывал в Мегаре и уверился — если Антипатр поможет, дело выгорит.

— Надеюсь, не выгорит, — сказал Эпикур, — и буду молить об этом богов.

— Эпикур, опомнись! — Тимократ с изумлением приподнялся. — Ты же посетитель Академии.

— Уже не посетитель. С Академией я расстался. Сегодня, после нашей утренней встречи.

— Это уже интересно, — оживился Менандр, — Рассказывай! Похоже, нас ждёт нескучный вечер.

— Хорошо, — согласился Эпикур. — Всё началось утром, когда Тимократ сказал, что идеальное общество не может прожить без обмана. Его слова меня оглушили. Ведь я люблю «Государство» и много раз его перечитывал. Но Платон умеет околдовывать, и всё у него я принимал как должное. К тому же меня никогда не трогала политика, — в «Государстве» я искал нравственных наставлений и многое нашёл. Прошлой весной решил жить согласно Платону и воспитать в себе два свойства души, которые он считает для философа главными — стремление к истине и честность. С тех пор я ни разу никому не сказал неправды. И вдруг после слов Тимократа понял...

— Так уж ни разу не соврал? — перебил его Менандр. — Сознайся, что хвастаешь. Разве можно прожить совсем без тайн и хитростей?

— Без тайн нельзя, — согласился Эпикур, — и я их свято храню. А к честности привыкаешь очень быстро, и, поверьте, она очищает душу и облегчает жизнь. Так вот, вдруг я увидел, что Платон сам проповедует ложь, что он, поборник честности, считает идеалом общество, которое не может жить без обмана!

— Ты путаешь, — возразил Тимократ. — Я говорил о нужде в военных хитростях только при создании государства.

— А примеры приводил из законов созданного. Ты упомянул о тайном наблюдении за подростками для перевода способных из кормильцев в стражи. Но есть обман и похуже. При заключении браков выбор невест лежит на правителях, но, чтобы подданные были этим выбором довольны, разыгрывается комедия со жребиями, причём жребии подтасовываются!

— Не вижу тут плохого, — ответил Тимократ. — Эта ложь — необходимая лекарственная мера, дающая подданным покой и довольство жизнью. Вспомни начало диалога, где Сократ спрашивает: справедливо ли будет отдать оружие и сказать правду умалишённому?

— А давай, Тимократ, перевернём этот пример. Справедливо ли будет, если умалишённый станет поступать несправедливо, посчитав, что он один нормален, а все вокруг сошли с ума?

— Нет, конечно.

— Тогда скажи, как определят подданные Идеального государства, что их правители подлинные философы, а не сумасшедшие, если правителям разрешено обманывать их как угодно? Если ложь предусмотрена в самих основах государства?

— Отлично, Эпикур! — воскликнул Менандр.

— Я думаю, — закончил Эпикур, — найдётся немало государств, где правители обманывают народ, но наверняка ни одного, где такой обман предписывается законом.

— Значит, ты не считаешь государство Платона справедливым?

— Да, Тимократ. Сегодня я это понял, и ещё понял, что мне не по пути с Платоном. Весь день я бродил по роще у Кефиса, старался докопаться, в чём тут дело. И пришёл к тому, что Платон в поисках гармонии так высоко воспарил, что перестал принимать в расчёт нашу не чистую и не гармоничную, но тем не менее прекрасную жизнь. Он как истину описывает гармонию сфер Тимея и не обращает внимания на то, что Евдокс, наблюдая Луну и Солнце, нашёл совсем другие величины. Он изобретает Идеальное государство, но думает о государстве, а не о людях, которым в нём жить. Он считает, что человека во имя гармонии нужно переделать, и не видит того, что реальные люди в его государстве быстро станут одни — тиранами, а другие — рабами.

— Всё! — закричал Менандр. — Ты наш!

— В каком смысле?

— Приверженец Аристотеля, перипатетик.

— Слишком ты быстрый, — замотал головой Эпикур. — Я же совсем его не знаю.

— Поможем, — успокоил Менандр, — У меня есть кое-какие книги Аристотеля, а чего нет, возьму в Ликее.

— Знаете что, — неожиданно сказал Тимократ. — Наверно, в чём-то Эпикур прав. В Мегаре мы с Лахаром уговаривали его отца, тот подробно нас расспрашивал и в конце концов дал надежду. И вот теперь я думаю, что для него важнее: построить справедливое общество или свести счёты с Демосфеном? То есть в его глазах одно не исключает другого. И действительно, где гарантия, что, объявив благие цели, он не установит у вас тирании? У нас в Лампсаке правят олигархи, но есть и законы и суд, а в крайних случаях созывается Собрание. Но у Платона вся справедливость зависит от доброты философов и стражей. Пожалуй, я скажу Софану, что не стану участвовать в этом деле.

— Тем более, — заметил Менандр, — может быть, очень скоро Александр силой заставит наши города принять своих изгнанников, и тогда твои мегарцы получат что хотят без помощи приверженцев Платона. Говорят, в Вавилоне уже готов такой указ и его объявят осенью на Олимпийских играх.

— Вы меня перебили, — вмешался Тимократ, — я хотел ещё сказать вот что. — Он повернулся к Эпикуру и проговорил с некоторой торжественностью: — Не будешь ли ты возражать, если я стану твоим учеником?

— Нашёл учителя! — засмеялся Эпикур. — Чему я могу научить, если у меня нет учения?

— Будет, — серьёзно ответил Тимократ, — а кое-что уже есть. Так что можешь считать меня своим последователем.

— Я говорил, друзья, что сегодня у нас будет необыкновенный вечер, — захлопал в ладоши Менандр. — Не сменить ли нам по этому поводу трапезы?

Часть третья

ПОИСКИ

На земле на чёрной всего прекрасней

Те считают конницу, те — пехоту,

Те — суда. По-моему ж, то прекрасно,

Что кому любо.

Сапфо

Аристотель

Ещё во время памятной прогулки по мокрому лесу вдоль шумного в это время года Кефиса Эпикур решил, что больше не нуждается в учителях. Разочаровавшись в Платоне, он вообще потерял доверие к авторитетам и с юношеской самонадеянностью решил найти истину сам. Но сперва, чтобы не быть невеждой, следовало разобраться в доводах споривших между собой философов.

Предложение Менандра оказалось очень кстати, и на другой день Эпикур пришёл к приятелю за обещанными книгами Аристотеля.

— С чего же нам начать? — глубокомысленно протянул Менандр, которого Эпикур застал за чтением во внутреннем дворике мужской половины дома в тени старого орехового дерева.

— Дай мне всё, что есть, — предложил Эпикур, — а дальше я разберусь.

— Всё-всё? — почему-то развеселился Менандр, убежал в дом и тут же вернулся с листком папируса. — Ну, выбирай. Что принести тебе сперва?

Эпикур развернул листок и стал читать: «О справедливости» — 4 книги, «О поэтах» — 3, «О философии» — 3, «О государственном муже» — 2, «О риторике», «Софист», «Пир», «О богатстве», «О душе», «О молитве», «О наслаждении», «О благе» — 3 книги, «О спорных вопросах» — 2, «О противоречиях», «О родах и видах», «О страстях или о гневе», «Этика» — 5 книг, «Первая аналитика» — 8, «Вторая аналитика» — 2...

Несколько оглушённый обилием названий, Эпикур перескочил к концу необъятного списка: «О пифагорейцах», «О животных» — 9 книг, «Анатомия» — 8, «О сложных животных», «О баснословных животных», «О растениях» — 2 книги, «О врачевании» — 2, «Признаки бури», «К астрономии», «К оптике», «К музыке», «К мнемонике», «Поэтика», «Физика в азбучном порядке» — 28 книг, «Демокритовы вопросы» — 2, «О магните», «Пословицы», «Застольные порядки», «Государственные устройства 158 городов»...

— И всё это он сам? — изумился Эпикур.

— Что значит сам? Ученики помогают, но он всегда даёт задания, направляет и исправляет. У него самого два главных пристрастия — логика и изучение животных. Ну что ж, я дам тебе сперва «Аналитику» — это теория рассуждений, основы логики. Признаюсь, сам я её не осилил, прочёл только кусочки, которые показал Феофаст. Эти книги у меня собственные. А дальше — посмотрим.

Эпикур согласился и возвратился домой с похожим на ведёрко кожаным футляром, в котором стояли десять свитков «Аналитики».

Книги были сложные. «Прежде всего, — писал Аристотель, — следует сказать, о чём исследование: оно о доказательстве. Далее следует определить, что такое посылка, термин, силлогизм, а также какой силогизм совершенный, а какой — несовершенный; затем, что значит: одно целиком содержится или не содержится в другом — и что значит: что-то сказывается обо всём или не сказывается ни об одном...»

Логика в руках Аристотеля была сродни геометрии. Он обращался с посылками как с отрезками или углами, строя из них разнообразные фигуры-силлогизмы, доказывая, как теоремы, правильность или абсурдность содержащегося в них умозаключения. Эпикуру порой приходилось по многу раз перечитывать непонятные места, дополняя рассуждения отсутствовавшими у Аристотеля примерами, и его упорство достигало цели, хотя и медленно, он продвигался вперёд.

Нередко к Эпикуру заходил Тимократ. Они обсуждали прочитанное и отправлялись на Агору послушать нынешних софистов. В большинстве своём это были логографы — специалисты по составлению судебных речей. Они располагались недалеко от Пёстрой стой, рядом с трапезитами-ростовщиками и менялами. На этом краю площади можно было встретить бродячих проповедников культа Ваала или Акурамазды и учителей, утверждавших вслед за Протогором, что «человек есть мера всех вещей», или перепевавших утверждение Фрасимаха о том, что «справедливость — это выгода сильнейшего».

Но чаще всего здесь разыгрывались блестящие состязания в остроумии, которыми логографы привлекали клиентов. Несколько человек промышляли тем, что брались за пару оболов доказать желающему что угодно. Среди этих упражнений в крючкотворстве преобладали обычные парадоксы типа «рогатый», когда слушателя спрашивали, есть ли у него то, чего он не потерял, и стоило ему согласиться, следовал приговор: «Рогов ты не терял, следовательно, они у тебя есть!» Эпикур, вооружённый Аристотелем, к восторгу Тимократа, без труда находил в таких рассуждениях логические ошибки. Но встречались и замысловатые многоэтажные словесные сооружения, в которых было непросто найти слабое место.

Однажды Тимократ втравил Эпикура в один из таких шутливых диспутов, устроенный богатым иностранцем. Эпикур вышел победителем и получил небольшую награду. Через несколько дней эти деньги пригодились: там же, на Агоре, друзья в складчину купили холщовую сумку с четырьмя свитками. Это было книги «физиков» Эмпедокла и Анаксагора. Тимократ настоял, чтобы они хранились у Эпикура. Вообще Тимократ был для Эпикура загадкой. Он ни разу не пригласил друга к себе, иногда без предупреждений на несколько дней исчезал, а потом как ни в чём не бывало появлялся с таким видом, будто они расстались вчера вечером. Менандр говорил, что он и у Феофраста, который в Ликее занимался с молодёжью, бывает нечасто. Эпикур ценил в Тимократе любопытство и пристрастие к спорам, с удовольствием виделся с ним, но не делал попыток теснее сблизиться.

Преодолев «Аналитику», Эпикур принялся за другие книги философа, которые приносил ему из Ликея Менандр. В отличие от Платона, Аристотель писал сухо, избегал украшений. Как и Платон, он восхвалял Сократа за стремление находить суть вещей, но упрекал мудреца за пренебрежение изучением природы, уход от «физики» к «этике». Сам считал сферой исследования всё сущее. Каждое явление, каждую область знания он разделял на части, классифицировал, давал определения, сравнивал, анализировал всё, что поддавалось анализу, с помощью общих правил.

Интересной, хотя и малоправдоподобной показалась Эпикуру теория философа о естественных и принудительных движениях. Аристотель утверждал, что из четырёх элементов материи, выделенных Эмпедоклом, земля и вода всегда стремятся к центру Мира, а воздух и огонь — от центра. Из этого следовало, что Земля получила форму шара и оказалась в центре Вселенной не по чьему-то художественному замыслу, а просто потому, что каждая её частичка стремилась достичь этого центра. Правда, такое предположение приводило к парадоксальному выводу, что где-то в далёких частях Земли могут жить «антиподы» — люди, ходящие кверху ногами по отношению к нам.

Картина мира философа была близка к платоновской. Он принял схему движения светил, предложенную Евдоксом и недавно немного улучшенную Каллиппом. Но чисто математическую гипотезу великого геометра он превратил в физическую. Вложенные друг в друга небесные сферы состояли, как он учил, из особой материи — эфира. Вращение было изначально присуще только внешней сфере, несущей звезды. Отсюда, от «первого двигателя», оно последовательно передавалось остальным. Поэтому Аристотель ввёл между сферами Евдокса дополнительные передаточные сферы, и общее их число доросло у него до пятидесяти пяти.

За каждой из сфер, по Аристотелю, стояла некая божественная сущность. Над ними в свою очередь покоился Верховный разум, делом которого было мышление, причём предметом его мышления могла быть только мысль; высший разум мыслил самого себя. В отличие от Платона, Аристотель учил, что мир (во всяком случае, его надлунная часть) незыблем и существовал всегда.

Эпикуру давно хотелось послушать Аристотеля, но он, несмотря на уговоры Менандра, не желал переступать порога платного училища. Да и что толку — Менандр обещал показать ему, как мудрец прогуливается со старшими учениками по крытой галерее — перипатосу, от которой последователи философа получили прозвище. Эпикур терпеливо ждал дня, когда Аристотель устроит очередную публичную беседу. Эти беседы, которые время от времени проводил философ, были бесплатными, предназначались для всех желающих и являлись как бы данью уважения городу.

Наконец стало известно время такой беседы. На этот раз Аристотель собирался поговорить о морали. В назначенный день Эпикур, как было договорено, встретился с Тимократом у расположенного недалеко от Ликея гимнасия, где должен был выступать воспитатель Александра. Там же оказался Менандр. Они пришли задолго до начала, служители ещё только расставляли скамьи на утрамбованном песчаном полу гимнастического зала, свободного в конце дня от спортивных занятий.

Друзья погуляли под деревьями, окружавшими здание, и заняли удобные места. Постепенно народ прибывал, набралось человек полтораста, пришедших послушать философа или просто поглазеть на знаменитость.

Вскоре в дверях, в окружении ближайших учеников, появился Аристотель. Он вошёл энергичный, прямой, суровый. Эпикур с жадностью разглядывал лицо великого мыслителя. Резкий рот, подковообразная борода, делавшая широким и без того широкое лицо, зачёсанные на лоб густые поседевшие волосы и под нахмуренными бровями яростные глаза. Его походка была уверенной и лёгкой, походкой неутомимого охотника, облазившего в погоне за неведомыми животными немало лесов и долин. Эпикур скосил глаза на Тимократа и понял, с кого тот скопировал свою причёску.

Менандр назвал Эпикуру вошедших с Аристотелем учеников. Старший из них, крупный, большеголовый, оказался Феофрастом, второй, щегольски одетый длинноволосый красавец — Деметрием из Фалера, а третий, почти юноша — Стратоном, земляком Тимократа. Ученики сели на боковую скамью у входа, достали таблички и приготовились записывать. Философ вышел на середину оставленного для него пространства, произнёс приветствие и, едва в зале наступила тишина, начал беседу.

Эпикур смотрел на него, не веря, что этот невысокий быстрый человек и есть тот самый мудрец, воздвигший грандиозное здание мысли, которое вместило всё сущее. Но стоило Аристотелю заговорить, Эпикур почувствовал скрывавшуюся в нём силу. Философ говорил твёрдо, значительно, с подчёркнутой беспристрастностью. Было видно, что он временами перебивает себя, боясь удалиться от темы, и если бы задумал рассказать обо всём достойном внимания, то на это не хватило бы человеческой жизни.

Тему беседы он объявил как разговор о природе нравственности и добродетели.

— Всякое искусство, учение, поступок или сознательный выбор, — начал он, — стремится к какому-либо благу. Поэтому удачно определяли благо как то, к чему все стремятся. В целях, однако, обнаруживается различие, потому что одни цели — это деятельности, а другие — определённые их результаты. Результаты, естественно, ценнее самих действий.

Так как действий, искусств и наук много, много и целей. У врачевания — это здоровье, у судостроения — корабль, у военачалия — победа, у хозяйствования — богатство. Ряд этих действий и искусств может подчиняться одному какому-нибудь умению, подобно тому как искусство делать уздечки подчинено искусству править лошадьми, а само оно, как всякое действие в военном деле, подчинено искусству военачалия.

Если же у того, что мы делаем, существует некая цель, желанная сама по себе, а остальные желанны ради неё, то ясно, что цель эта есть собственно благо.

Познание его имеет огромное влияние на образ жизни. И если так, надо попытаться хотя бы в общих чертах представить себе, что это такое и к какой из наук или умений имеет отношение. Надо, видимо, признать, что оно, высшее благо, относится к важнейшей науке, которая, главным образом, управляет, то есть к науке о государстве, или политике. Ведь наука о государстве пользуется остальными науками как средствами и, кроме того, законодательно определяет, какие поступки следует совершать, а от каких воздерживаться. Таким образом, её цель, видимо, включает цели других наук, а следовательно, эта цель и будет высшим благом.

Даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным представляется всё же благо государства, достижение его и сохранение. Желанно, разумеется, и благо одного человека, но прекраснее и божественнее благо народа и государства.

Что же есть высшее из благ, осуществляемых в поступках? Относительно его названия сходятся, пожалуй, почти все, причём как большинство, так и люди утончённые называют высшим благом счастье. Но в вопросе о том, что есть счастье, возникает расхождение, и большинство даёт ему иное определение, чем мудрецы.

В самом деле, для одних счастье — это нечто наглядное и очевидное, скажем, удовольствие, богатство или почёт — у разных людей разное. А часто даже для одного человека счастье — то одно, то другое: ведь, заболев, видят счастье в здоровье, впав в нужду — в богатстве.

Некоторые думали, что помимо этих многочисленных благ есть и нечто другое — благо само по себе. («Это он о Платоне», — понял Эпикур).

Следует задаться вопросом, в каком смысле говорят о благе, хотя именно такое рассмотрение вызывает неловкость, потому что эту идею ввёл близкий мне человек. И всё-таки лучше — во всяком случае это мой долг — ради спасения истины отказаться даже от дорогого и близкого, особенно если мы философы. Ведь хотя и то и другое дорого, долг благочестия — истину ставить выше!

И Аристотель подверг уничтожающей критике платоновскую идею абсолютного блага, а заодно и вообще мысль о существовании особого мира первообразов. Нападения шли с разных сторон, и едва противник, сокрушённый очередной атакой, падал, философ тут же воскрешал его, чтобы снова убить уже другим оружием. Только немногие, в том числе Эпикур, могли уследить за тонкостями доказательств, но было похоже, что почти всех оратор заставил поверить в свою правоту.

Переведя дыхание после полемики с учителем, Аристотель продолжал:

— Вернёмся теперь к благу: чем оно могло бы быть? Мы назвали его счастьем, но непременно нужно определить ещё и его суть. Может быть, это получится, если принять во внимание назначение человека.

В самом деле, жизнь представляется чем-то общим как для человека, так и для растений, а то, что мы ищем, присуще только человеку. Значит, нужно исключить из рассмотрения жизнь с точки зрения питания и роста.

Таким образом, назначение человека — деятельность души, согласованная с суждением. Если это так, то человеческое благо представляет собою деятельность души сообразно добродетели.

Таким образом, добродетельный будет обладать счастьем в течение всей жизни, поскольку в поступках будет сообразовываться с добродетелью, а превратности судьбы переносить пристойно во всех отношениях как человек «безупречно квадратный»...

— Квадратный? — шёпотом переспросил Тимократ Эпикура.

— Это из песни Симонида: «Трудно стать человеком поистине добрым», — шепнул тот.

Тимократ кивнул, а Аристотель тем временем продолжал рассуждать о добродетели.

— Добродетель, — говорил он, прохаживаясь перед слушателями, — это способность поступать наилучшим образом во всём, что касается удовольствий и страданий. Ведь три вещи мы избираем и трёх избегаем: первые три — это прекрасное, полезное и доставляющее удовольствие, а противоположные им — это постыдное, вредное и причиняющее страдание. Во всём этом добродетельный поступает правильно, а порочный оступается, причём обычно из-за удовольствий, потому что они — общее достояние всех живых существ...

Аристотель рассуждал об устройстве души, которую разделял на три части: первую — обладающую суждением, вторую — подвластную влечениям, но послушную первой, и третью — «растительную», связанную с ростом и питанием, не подчинённую разуму. Потом он обратился к сути отдельных добродетелей, которые определил как середину между недостатком и избытком какого-то свойства. Мужество, к примеру, он считал серединой между трусостью и смелостью безрассудства, щедрость — знанием меры между скупостью и мотовством. Закончил он призывом к государственным людям изучать этику, поскольку их дело — забота о душах граждан.

Слушатели проводили философа аплодисментами. Друзья вместе с другими покинули гимнасий, и Менандр предложил немного погулять. Они направились на север по пустынной в этот час Ахарнской дороге. Был свежий и светлый весенний вечер, кое-где в сырых низинах состязались хоры лягушек, звенели первые комары.

— Ну, как тебе Аристотель? — обернулся к Эпикуру Менандр.

— Я не ожидал, что в нём столько желчи.

— Считаешь, Симонид не назвал бы его «совершенно квадратным»? — спросил Тимократ.

— Современный Симонид, — предположил Менандр, — взял бы в идеалы более модную фигуру, скажем, сферу или в крайнем случае круг.

— К Аристотелю, — заметил Эпикур, — квадрат больше подходит. О него можно уколоться с любой стороны.

— В таком случае наш Менандр должен считаться равносторонне-треугольным, — сказал Тимократ. — Он острее.

— Согласен, — засмеялся Менандр. — А как вам сама речь?

— Оратор он никакой, — поморщился Тимократ, — Е го лучше читать, там хоть можно пропускать особенно нудные рассуждения.

— А мне понравилось, — отозвался Эпикур. — Когда его слушаешь, ощущаешь, сколько недосказано. Как будто смотришь на море — видишь волны, но понимаешь, что под ними — бездна.

Менандр улыбнулся:

— Наверно, послушав Платона, ты сравнил бы его речь с облаками, за которыми солнце?

— А речи Диогена — с зелёной травкой, скрывающей хорошее болото! — добавил Тимократ.

— Ну, это скорее можно сказать о Стратокле, — возразил Эпикур.

— Кстати, как ты думаешь, — спросил Тимократ, — почему Аристотель исключил из людских благ удовольствия только за то, что они есть и у животных?

— Мне кажется, — ответил Эпикур, — что он здесь заботится не о благе человека, а о благе общества. Помнишь, у него в «Политике» — «человек — существо общественное». Без общества человек существовать не может. Значит, общественное благо — выше.

— Туг возникает вопрос, кто для кого, — человек для общества или общество для человека? — сказал Тимократ.

— Может быть, так, — предположил Менандр, — пока жизнь спокойная, — на первом месте удовольствия, а уж если опасность, тогда — шутки в сторону!

Солнце слева зашло за холмы, стало темнеть, друзья повернули назад к городу, над которым горела почти достигшая зрелости луна. Они болтали о пустяках, подтрунивали друг над другом.

— Хорошо, что мы вместе, — сказал Менандр. — А то, друзья-философы, вы совсем забросили меня. По-моему, за эту декаду мы встречаемся впервые. Кстати, Эпикур, как пополняется твоя коллекция? Моя — плохо. Все взбудоражены, думают только о том, чтобы достать побольше денег и понадёжнее их спрятать.

— Моя — тоже неважно, — ответил Эпикур. — Вот заполучил Аристотеля.

— А себя?

— И да и нет. Скорее даже нет. Я понял, что цель моей жизни — искать. Но что искать, никак не найду.

— А я тем более, — вставил Тимократ. — Жду, пока мой почтенный учитель станет собственным экспонатом. Но стараюсь не отставать. Скоро месяц не говорю неправды.

— То-то ты стал такой молчаливый! — обрадовался Менандр. — Но всё равно, не надейся попасть в его коллекцию. Если вы с ним найдёте, что ищете, он сделает экспонатом себя, а тебя — дубликатом.

— Да, — вздохнул Эпикур, — чем больше читаю, тем труднее. Вот Платон ради очищения души вообще отметает удовольствия, а гедонисты, похоже, ни о чём, кроме них, не думают. Диоген обходится и без удовольствий, и без очищения души, а Аристотель ищет золотую середину. И все твердят, что такова природа человека. Так кто же прав?

— Может быть, все? — сказал Менандр. — Люди разные. Одному одно, другому другое.

Эпикур не согласился:

— Нет, мне кажется, настоящее счастье для всех людей одно. Но чтобы найти его, нужно сперва понять, что есть мир и что есть в мире человек. Нужно вернуться к физике и опереться на неё.

— А по мне, — сознался Менандр, — можно обойтись и без физики. Ну скажите, милые мои философы, зачем нам, смертным, знать, из чего сделан мир и что будет с ним, когда нас на нём не будет? Я думаю, главное — хорошо прожить время, отпущенное судьбой.

Гарпал

Большие Дионисии — главный праздник весны, славный пробой молодого вина и состязаниями драматургов, — не избавил город от тревоги. Все говорили о новой комедии «Тимокл с Делоса», которую при поддержке Демада ставил Филиппид.

Заботами Менандра друзья получили хорошие места, хотя огромный амфитеатр был заполнен до отказа.

— Между прочим, — сообщил он, — я узнал, что в Экбаганах недавно прошла сатировская драма «Агент», сочинённая или, может быть, заказанная самим Александром. Так вот, там поминался Гарпал и намекалось, что город, который его примет, рискует разделить участь Фив. Интересно, что сварил по заказу Антипатра Филиппин?

Согласно жребию, среди трёх соревнующихся комедий «Тимоклу» досталось самое выгодное среднее место, когда публика уже входит во вкус зрелища, но ещё не устала. Эпикур даже высказал предположение, что жрецы Диониса, подобно платоновским философам, подтасовали жребий. Первой давали безобидную смешную комедию Алексида «Озорники», которая прошла незаметно. Публика с нетерпением ждала «Тимокла».

Наконец полотнища, скрывавшие декорацию, убрали, и друзья увидели край афинской Агоры. Сперва герой комедии Тимокл, привёзший с Делоса худющую дряхлую корову, тщетно пытался её продать, и зрители, не найдя подвоха, хохотали над выходками незадачливого торговца. Но тут из здания Совета появился человек по имени Обман и со словами «Надуй!» подарил Тимоклу соломинку.

— Смахивает на Демосфена, — заметил по поводу маски Обмана Тимократ.

— Но не больше, чем Креонт на Антипатра, — уточнил Менандр.

Тем временем Тимокл наконец догадался, что надо делать, воткнул подарок корове под хвост и уволок скотину за угол. Оттуда, к восторгу публики, он вывел настоящее чудище. Если сперва корову играли два согнутых актёра, то её же, надутую, изображали четверо стоявших во весь рост. Одобрение вызвала и сцена, в которой простак Горожанин, поражённый размерами коровы, сторговался с Тимоклом. Горожанин предложил мину с четвертью, Тимокл сказал, что ему нужно больше денег. Тогда Горожанин разменял две свои золотые монеты и принёс сто двадцать пять серебряных драхм. Когда Тимоклу и это показалось недостаточным, Горожанин разменял серебро на медь — сперва на семьсот пятьдесят оболов, а потом на шесть тысяч халков.

Эта цифра, равная числу талантов, обещанных Гарпалом городу, заставила зрителей насторожиться. Потрясая мешком с мелочью, Тимокл принялся вербовать войско для завоевания Скифии. Войско состояло из двух человек. В одном по козлиной бороде можно было узнать Гипперида, в другом по лысине — Гимерия. И хотя сцена найма состояла из сплошных острот, в амфитеатре почти никто не засмеялся. А комедия катилась дальше. Распалённое посулами богатой добычи «войско» выступило в поход. Тимокл, узнав у прохожих, где лучше всего потратить деньги, отправился в Скир, а Горожанин увёл корову, надеясь надоить из неё целый пифос молока.

Дело подошло к финалу. Сперва раздался страшный шум — это лопнула корова. Негодующий Горожанин выбежал, чтобы показать публике обрывок шкуры — всё, что осталось от его покупки. Тут же на орхестру с воплями о помощи, бросая оружие, выбежали завоеватели Скифии, а за ними торжественно вошёл Царь скифов в драгоценных доспехах с плёткой в руке. Сперва зрители молчали, а когда воины упали перед скифом на колени, а он стал хлестать их плетью, поднялся шум. Послышались крики протеста, топанье, свист. Главному жрецу Диониса пришлось выйти на орхестру, чтобы призвать афинян к порядку.

Когда амфитеатр затих, показался полуголый Тимокл, успевший проиграть в Скире не только деньги, но и одежду. Царь скифов тоном судьи простил незадачливых воинов, возместил обманутому Горожанину ущерб, причинённый Тимоклом, а самому виновнику несчастий надел на шею верёвку и увёл в рабство.

Мало кто аплодировал Филиппиду. Многие крутили головами, ища среди зрителей ораторов, которых он задел, но, вероятно, они узнали, против кого направлена пьеса, и предпочли остаться дома.

— Итак, — сказал Тимократ, — вам вполне ясно объявлено решение Антипатра на случай нового появления Гарпала.

— Ну, ответ был не менее ясным, — заметил Эпикур.

— А не кажется ли вам, — улыбнулся Менандр, — что дипломатия в наши дни стала несколько театральной?

Все понимали, что история с Гарпалом не закончена. Сторонники восстания продолжали возлагать на него большие надежды. После неудачной попытки укрыться в Афинах Гарпал высадился на мысе Тенар, где располагалась общегреческая ярмарка наёмников. Мыс принадлежал Спарте, но спартанцы сделали вид, что не заметили появления беглецов, и они поселились там, на всякий случай огородив свой лагерь со стороны суши оборонительным валом. Гарпал выжидал, рассчитывая на обострение отношений между Грецией и Александром, предвидеть которое было нетрудно.

Действительно, вскоре под давлением македонян многие греческие города Малоазийского побережья, как до этого египтяне и персы, признали божественность Александра. Но в Греции только спартанцы, не примкнувшие в своё время к Коринфскому договору, сделали это. Они хорошо помнили страшное поражение, которое семь лет назад им у Мантинеи нанёс Антипатр, и приняли по-спартански лаконичный закон: «Раз Александр хочет быть богом, да будет богом».

Но другие полисы, формально вступившие в союз с Македонией по доброй воле, были возмущены. Александр задел национальную гордость эллинов, которые дорожили даже тенью независимости и противопоставляли себя варварам, как свободные от рождения — рабам. Они считали для себя оскорбительным поклоняться, словно богу, человеку, даже если он соотечественник и достиг высшей власти. За право на человеческое достоинство не так давно отдал жизнь племянник Аристотеля историк Каллисфен, сопровождавший Александра в походах. Как говорили, он был казнён за то, что не пожелал склоняться перед царём, как это делали персидские вельможи. А здесь от Греции требовали ещё большего унижения.

Вопрос о божеских почестях Александру промелькнул и в афинском Совете, но было решено пока обойтись без его обсуждения, чтобы не накалять и без того напряжённую обстановку. Гарпал решил, что его время настало. Договорившись через гонцов со своими афинскими друзьями, он прибыл в Пирей без войска на одном корабле, с Гликерой, дочерью и изрядной долей сокровищ.

Эпикура разбудили Тимократ и Софан, которые явились, чтобы позвать его с собой встречать Гарпала. По сведениям Софана, македонянин должен был уже находиться на пути из Пирея в Афины.

Друзья вышли на Пирейскую дорогу, по которой уже двигались от города сотни людей, желавших первыми увидеть современного Креза.

Заговорили о причинах предательства Гарпала.

— Я думаю, у него не было выхода, — предположил Софан. — Когда царь ушёл в Индию, все, кто остался управлять страной, были уверены, что он либо застрянет там надолго, либо вообще не вернётся. А Гарпала так приласкала, что он себе ни в чём не отказывал. Вот и пришлось бежать.

— Причём на ваше счастье, — заметил Тимократ. — Его помощь очень вам пригодится в войне с царём. А не решитесь — будете ползать перед ним на брюхе, как мой родной Лампсак.

— Вчера я играл с Демией, сыном Демада, он говорит, Антипатр ни перед чем не остановится, чтобы отомстить Гарпалу, — сказал Софан. — Но всё же представьте, что эти деньги были ему подарены. Тогда счастливее бы не нашлось...

— Пожалуй, — согласился Тимократ. — Но и в своих обстоятельствах он поступил как надо. Пусть этой изменой он продлил себе счастливую жизнь всего на несколько месяцев, но даже ради часа такой жизни стоит рискнуть всем.

«А те две старухи?» — вспомнил Эпикур Диогена, но не стал возражать.

Впереди на дороге показалось облако пыли. Люди расступились, и друзья увидели бывшего казначея Александра. Он ехал верхом, одетый по-эллински, с венком на голове, делая приветственные жесты.

— Привет тебе, любимая богами Аттика! — восклицал он. — Привет вам, афиняне! Благодарю вас за радушие, и знайте — я не останусь в долгу!

Он был невысокий, грузный, лицо его улыбалось, но в глазах Эпикур прочёл хитрость и беспокойство. За Гарпалом, тоже верхом, с беззаботной улыбкой ехала Гликера. Крупная, с вьющимися волосами и ямочками на щеках, она сидела на коне боком и, помахивая ногой в позолоченной сандалии, свысока глядела на толпу любопытных. Следом двигалась повозка с чернокожими няньками и двухлетней Леонтией. Шествие замыкали пять телег с красными, окованными медью сундуками, которые охраняли вооружённые слуги.

«Вот самый богатый, — думал Эпикур, глядя на затылок Гарпала и вспоминая его лицо, — и Тимократ считает его счастливцем. Наверно, он и вправду может исполнить любую свою прихоть. Но это в мелочах. А в главном он потерял свободу и настолько стал рабом денег, что вынужден был пойти на предательство, а теперь, ради собственного спасения, готов, как Ясон, кинуть камень в гущу бойцов, чтобы вызвать большую войну, лишь бы в начавшейся бойне дерущиеся забыли о нём. Неужели чем выше поднимается человек, тем больше становится слугой обстоятельств, которые сам вызвал к жизни, но которыми не в силах управлять?»

Несколько дней город говорил, кажется, только о Гарпале и его богатствах. Македонянин поселился у своего друга Харикла. Там он выставил напоказ привезённые драгоценности, и многие влиятельные афиняне заходили к нему полюбоваться прекрасными вещами и поговорить с их хозяином. Кроме его открытых сторонников, таких как Гипперид и Филокл, назывались имена приверженцев македонской партии, в том числе и самого Демада. Говорили, что кое-кто из посетителей уходил от Гарпала не с пустыми руками.

Гарпал часто появлялся в городе, ревностно посещал храмы, приносил богатые жертвы с раздачей мяса и угощением прихожан, был доступен и щедр. Однажды Эпикур видел его на улице Шествий, гулявшего верхом в сопровождении только одного верхового слуги. Перед Гарпалом, вцепившись ручонками в гриву, сидела Леонтия, глазастое существо, млевшее от восторга.

Несколько раз в доме Харикла устраивались скромные пиры с небольшим числом гостей. На них подавались изысканные блюда и вина, Гликера блистала остроумием, а Гарпал был радушен и обходителен. Все оставались довольны, и никто не напивался пьян. Гарпал утверждал, что его ссора с Александром произошла именно из-за вина, потому что царь любил выпить лишнего, а Гарпал этого не одобрял.

Но как говорил Платон: «Всему, что имеет начало, приходит конец». Через две декады в Афины из Азии прибыли македонские послы с требованием выдачи Гарпала. Послы приехали в город утром, и по их просьбе на тот же день была назначена Экклесия — Народное собрание. Всех граждан через глашатаев попросили после дневного отдыха подняться на Пникс.

Тимократа не было в городе, Эпикур отправился туда вместе с Менандром. Они поднялись по лестнице вдоль крутого, заросшего колючками склона и оказались на небольшой площади, уставленной рядами скамеек. Площадь упиралась в срезанную часть холма, к этой скальной стене было пристроено широкое каменное возвышение для ораторов — знаменитая бэма.

Друзья пришли на Пникс заранее, но там уже было полно народа. Граждане сидели на скамьях и возбуждённо обсуждали, как следует поступить в сложившихся обстоятельствах. Эпикур и Менандр присоединились к кучке любопытных метеков, не имевших гражданских прав и стоявших позади скамеек.

Наконец на бэме появились девять проэдров — членов Совета, назначаемых по жребию для ведения Собрания. Их председатель велел протянуть верёвку и приступить к жертвоприношению. Служители верёвкой отгородили сидящих граждан от входа. Опоздавшие были вынуждены садиться позади неё и лишались платы за участие. Сегодня таких было мало. После принесения жертвы и короткой молитвы на площадке бэмы глава пританов — членов дежурной секции Совета — передал проэдрам таблички с перечнем вопросов, подлежащих обсуждению. Эпикур с интересом наблюдал за сложной процедурой ведения Собрания, сложившейся за многие десятилетия существования афинской демократии. Вести Экклесию полагалось независимым гражданам, а не тем, которые готовили к обсуждению вопросы.

Сегодня вопрос был один, известный всем. Председатель объявил, что перед афинским народом желает выступить чрезвычайный посол дружественной Македонии.

На бэму решительным шагом поднялся массивный безбородый македонянин и потребовал немедленной выдачи Гарпала. Он сказал, что афинянам прекрасно известно преступление бывшего казначея, что укрывательство преступника есть также преступление и что он никому бы не посоветовал ссориться с Александром.

Поэтому афиняне должны лишить Гарпала гражданских прав и передать его воинам, сопровождающим посольство.

Посланник умолк. Председатель обвёл глазами притихшее Собрание и провозгласил традиционное:

— Кто желает говорить?

Вышел быстрый живой человечек, как положено оратору, надел на голову венок и закричал:

— Что же это, афинские граждане?

— Филокл, лучший друг Гипперида, — объяснил Менандр.

— Кто хозяин в нашем городе, — продолжал оратор, — мы или Александр? Нам приказывают лишить права убежища почётного гражданина Афин, который два года назад спас нас от голода. Трудно получить афинское гражданство не по рождению, но человек, о котором я говорю, заслужил его, показав, что он настоящий друг. Что же мы будем выдавать его каким-то людям только оттого, что он поссорился с Александром? С нами он не ссорился, он гражданин нашего города и пусть живёт здесь сколько пожелает, а македонских послов я предлагаю выгнать, чтобы им было неповадно трогать афинских граждан!

Речь вызвала одобрение собравшихся. Македонянин стоял на возвышении с потемневшим от злобы лицом. Он что-то негромко проговорил проэдру, и тот, обратясь к Собранию, сказал, что хотел бы слышать мнение Демада.

— Да, да, — послышались голоса. — Пусть скажет тот, у кого кубок!

— Какой кубок? — спросил Эпикур.

— Ты что, не знаешь? — удивился стоявший рядом горожанин. — Гарпал подарил Демаду драгоценный кубок с золотыми монетами.

К возвышению подошёл Демад, увалень с простоватым круглым лицом. Горло его было завязано. Он поднялся на несколько ступенек и с лестницы стал показывать знаками, что простудился, потерял голос и, несмотря на горячее желание, выступить не сможет. Его шутовская пантомима не вызвала смеха, Собрание засмеялось, только когда кто-то крикнул, что болезнь Демада зовётся золотой лихорадкой.

— Слушай, кого я заметил! — вдруг оживился Менандр. — Клянусь Дионисом, с краю у самой стенки сидит Гипперид. Пошли поближе.

Он потащил Эпикура по правой стороне полукруга, Туда, где, окружённый приверженцами, сидел Гипперид, худой, остроносый, с узкой бородкой и иронически сложенными губами. С нового места и стали слышны разговоры сторонников восстания.

— Пора, — сказал Гипперид.

— Голосовать! — закричали сразу несколько человек.

Крик подхватили в разных местах площади. Председатель жестом установил тишину и попросил тех, кто согласен лишить Гарпала афинского гражданства, поднять руки.

Только пара десятков рук поднялась над головами нескольких тысяч собравшихся. Председатель объявил:

— Решением Экклесии Гарпал остаётся гражданином Афин.

Раздались аплодисменты. «Победа!» — кричали сторонники Гипперида и обнимали друг друга.

— Вот и всё, — сказал Менандр. — Теперь — война.

— Фокион, Фокион, — загалдели вокруг, и сразу, как всегда было в афинском Собрании, едва появился уважаемый оратор, установилась тишина.

На бэме рядом с македонским послом стоял могучий седой старик с суровым лицом, спадающими на плечи волосами и коротко подстриженной бородой.

— Вы решили оставить Гарпала нашим гражданином, — заговорил он спокойно, — что ж, я не осуждаю вас за это. Но послушайте меня, афиняне. Никогда я не кривил душой и никогда не думал о собственной выгоде. Прислушайтесь же к моему совету — не спешите ссориться с Александром. Слишком поздно, афиняне, слишком поздно. Когда он пошёл усмирять Фивы, разве вы пришли к ним на помощь? А ведь тогда сил у него было не так уж много. Неужели вы думаете, что кто-нибудь шелохнётся, если Александр захочет применить против нас силу? А силы его велики. Сейчас не только македоняне служат ему опорой. Он воспитал сто тысяч молодых персов, обучил их своей тактике и вооружил, как греков. Это уже не те азиаты с плетёнными из веток щитами, не знавшие строя и дисциплины, с которыми мы привыкли иметь дело. И если даже они уступят нам в доблести, то одолеют числом. Скажите, как назовёте вы политика, начинающего войну без каких-либо шансов на победу?

Поэтому я предлагаю, во избежание ссоры с Александром, отдать ему его бывшего казначея и подданного, но одновременно, чтобы защитить Гарпала, как своего гражданина, направить царю письмо или посольство с просьбой из уважения к нашему городу обойтись с ним милостиво и кротко.

Речь Фокиона произвела впечатление. Сторонники восстания, не ожидавшие такой резкой перемены настроения собравшихся, растерялись.

— Сейчас я покажу им, — проговорил Гипперид и вышел в проход, чтобы достичь бэмы. Но его опередил Демосфен.

Несколько человек из окружения Гипперида попытались поднять шум, но на них зашикали. Сам вид серьёзного, озабоченного происходящим оратора заставил людей прекратить разговоры и отложить шутки.

Демосфен сказал вежливое приветствие посланнику и попросил его показать приказ об аресте Гарпала. Хотя он и знает, что приказ уже смотрели в Совете пятисот, но всё-таки хотел бы посмотреть его собственными глазами. Собравшиеся одобрительно зашумели, македонянин что-то крикнул своим помощникам, и ему принесли кожаный футляр с документом. Демосфен взял папирус, внимательно его прочёл и спросил у посла, чьей печатью он скреплён. Посол ответил, что печатью сатрапа Фригии Филоксена. Тогда Демосфен вернул документ послу и начал речь.

Он сказал, что Афины поставлены в очень неловкое положение. Недостойно великого города выдать гражданина, просящего о защите, но неприлично и оставить, поскольку союзная держава считает его преступником.

— Однако, — продолжал Демосфен, — я прошу вас, афиняне, обратить внимание на одно обстоятельство. Хотя Гарпал поссорился непосредственно с Александром, приказ об его аресте исходит лишь от служащего царя Филоксена. Должны ли мы принять такой документ к исполнению? Я думаю, нет. Столь важный вопрос должен, конечно, решаться на более высоком уровне. Если здесь его решает Экклесия — высший орган нашего государства, то и там, откуда исходит требование выдачи, оно должно быть утверждено царём. Поэтому представленный уважаемыми послами документ, по моему мнению, нам следует принять не к исполнению, а только лишь к сведению.

— Что же он делает! — воскликнул Гарпал. — Трус, крючкотвор, предатель!

Найденная Демосфеном возможность отложить решение была встречена Собранием как спасительный выход из тупика. А он тем временем, чтобы удовлетворить послов, предложил, чтобы афиняне взяли Гарпала и его сокровища под охрану до решения вопроса о нём самим Александром. Его предложение было принято почти единогласно. После этого Гипперид отказался от мысли выступить и, выругавшись, опустился на скамью.

— Не пойму, чего хочет Демосфен, — сказал Эпикур.

— По-моему, он тянет время, — ответил Менандр, — и, заметь, председатель изо всех сил ему в этом помогает.

Началось решение практических вопросов. Отправили глашатая к Гарпалу, чтобы выяснить размеры сокровищ, которые следовало поднять на Акрополь, в Парфенон, где хранилась казна, затем стали формулировать постановление Собрания для передачи послам.

Глашатай вернулся и сообщил, что ценности, привезённые Гарпалом, составляют около семисот талантов. К этому времени был уже готов и текст постановления. Правда, перед самым голосованием Демосфен предложил небольшое добавление: «Ввиду позднего времени выполнение решения перенести на утро, ночью же Гарпала оставить под охраной в доме Харикла».

— Вот и всё, — сказал Менандр, — завтра в Афинах не будет ни Гарпала, ни сокровищ, причём послам не останется к чему придраться.

Началось голосование, афиняне дружно подняли руки. Демосфен сошёл на площадку, и тут Гипперид позвал его.

Глашатай объявил о конце Собрания, афиняне поднялись со скамеек. В нескольких местах служители выдавали уходящим положенные драхмы, а в правом углу площадки, окружённые людьми, стояли друг против друга Демосфен и Гипперид.

— Зачем ты это устроил? — в ярости спрашивал Гипперид, выставив вперёд бороду. — Зачем ты удержал их от восстания? Я понимаю, в тот раз мы были одни. Но теперь, когда вся Эллада кипит, когда сатрапы готовы отпасть, когда малейшего толчка достаточно, чтобы его держава рухнула?!

— Если бы это было так, — ответил Демосфен, — тогда бы я поддержал тебя или скорее ты меня.

Гипперид не слушал его.

— Твоё время прошло! — кричал он, — Ты боишься? Тогда сиди дома. Но уйди с дороги, не мешай нам. Да, ты — гений политики, злой гений Афин. Из-за тебя мы упустили момент, единственное, неповторимое стечение обстоятельств! Зачем ты влез, когда всё сошлось и шло куда надо?

— Я думал, ты хочешь говорить, — пожал плечами Демосфен, — а ты орёшь, как продешевившая торговка. Прощай, я обойдусь без твоих поучений.

— Обходись, — понизив голос, проговорил Гипперид, — но помни, я отомщу!

Наутро, как и предсказал Менандр, Гарпала в доме Харикла не оказалось, он бежал, оставив Гликеру, дочь и почти всех слуг. Часть сокровищ тоже исчезла. Говорили, она пошла на подкуп тех, кто сперва поддерживал Гарпала, а потом помог ему уйти.

Физики

После полугода, прожитого в городе, Эпикур почувствовал себя настоящим афинянином. Он воспринял доброжелательно-иронический тон общения, открытость, неощутимость сословных барьеров, свободу говорить что вздумается. В Афинах ни богатство, ни высокая должность сами по себе не гарантировали уважения. Здесь, чтобы прослыть мудрым, добродетельным или щедрым, надо было стать им на деле.

Уйдя из Академии, Эпикур быстро приспособился к самостоятельной жизни. Менандр и Тимократ не давали ему скучать, а походы на Агору вполне заменили общение с наставниками. Он уже был известен среди тамошних софистов и логографов как интересный собеседник и спорщик и нередко удостаивался от них похвалы. Конечно, он понимал, что ему делают скидку на возраст, но всё равно сердце его наполнялось гордостью. Несколько раз Эпикур встречался на площади с Диогеном, который узнавал его, но ни разу не вызвал на разговор.

Пришёл знойный гекатомбейон, первый месяц нового года. В городе стало нечем дышать из-за пыли и запаха гниющих отбросов. Жизнь в Афинах замерла, многие в поисках прохлады переселились поближе к воде или лесу. Менандр перебрался в Пирей, Тимократ — домой в Лампсак. Заботливый Мис, зная неприхотливость Эпикура, снял за городом недорогое пристанище и уговорил хозяина пару месяцев пожить там.

Они обосновались на окраине Агры в крытой камышом пристройке крестьянского дома, у которой дверь заменяла подвешенная к перекладине старая попона. На рассвете Эпикура будили крики петухов и хозяина, который посылал своих рабов кого в поле, кого пасти овец и коз, кого на рынок продавать овощи. Эпикур с Мисом вставали, шли к ручью мыться, ели. Потом Мис отправлялся в Фалер или Афины на заработки, а Эпикур принимался за занятия. Сперва он проводил время на винограднике, где лежавшие на кривых перекладинах лозы образовывали сплошной зелёный потолок. Здесь было прохладно, но донимали слепни, и вскоре Эпикур, захватив немного еды, стал на весь день уходить в горы. Он поднимался по неширокой долине ручья, заросшей шиповником и дикой вишней, и устраивался в тени платана около пасеки. Там, под жужжание пчёл, собиравших знаменитый афинский мёд, он читал, размышлял или просто отдыхал, развалясь на траве. Иногда он забирался дальше в отроги Гимет, наслаждаясь радостью первооткрывателя, исследуя покатые склоны, поросшие душистыми травами, и уютные лощины с куполами невысоких крепких дубов.

Однажды, вернувшись домой, Эпикур застал Миса за чтением Аристотеля.

— Ты этим давно занимаешься? — поразился он.

Мис пожал плечами:

— Не очень. Просто я увидел, с каким удовольствием ты читаешь, и решил в свободное время попробовать сам. Ты против?

— Что ты, Мис! Читай сколько хочешь. Но скажи, ты хоть что-нибудь понимаешь? — Эпикур невольно повторил слова, сказанные когда-то Памфилом ему самому.

— Кое-что, — уклончиво ответил Мис. — Какие-то споры с давно умершими мудрецами. По-моему, это нечестно, нападать на людей, которые не могут ответить.

Аристотель действительно, приступая к обсуждению любого вопроса, обычно разбирал и критиковал мнения предшественников.

— Я думаю, ты не прав, — сказал Эпикур, — жизнь мыслей совсем не то, что жизнь людей. Мудрецы умерли, а мысли их живут, и живут только потому, что кто-то заново передумывает их, возражает или соглашается, хвалит или высмеивает.

— Пожалуй, так, — согласился Мис. — Это вроде финикийской веры, что душа умершего живёт, пока живые его помнят.

Эпикур вспомнил Памфила с его сомнениями и страхами и подумал, что в этой финикийской вере много разумного. Что бы ни ждало душу умершего в загробном царстве, она продолжает и земное существование. И если ушедший оставил в памяти знавших его заметный след, то он ещё долго будет жить среди них, влияя на их мысли и поступки.

Давно уже были извлечены из холщового футляра купленные по случаю книги старых, живших столетие назад философов-физиков. Далеко на западе, в сицилийском Акраганте, жил Эмпедокл, знаменитый врач, политик и поэт. На востоке, в малоазийских Клазоменах, родился Анаксагор, но учил здесь, в Афинах, был другом Перикла и, может быть, учителем Сократа. Обе книги назывались «Пери фюсе» — о природе.

Ночью, откинув дверную завесу, Эпикур вышел в темноту под почти чёрное, усеянное звёздами небо. От нагретой за день глины двора в прохладную высь текла теплота, стрекот цикад наполнял воздух. Эпикур прислонился спиной к стволу старого тополя и замер, любуясь небесными огнями. Было новолуние, скоро в лучах вечерней зари покажется тонкий серпик, и наступит боэдромион, возвещающий конец лета.

«А как же всеобъемлющее небо? — повторил Эпикур про себя слова Платона. — Было ли оно всегда, не имея начала своего возникновения, или же оно возникло, выйдя из некоего начала?» Аристотель соглашался с первым мнением, считая мир неизменным и вечным, а Платон признавал вечно существующим только демиурга, построившего нашу Вселенную.

Их предшественник Эмпедокл считал вечно сущим богом сам мир, но мир этот как бы непрерывно творил себя.

В прекрасных стихах Эмпедокл описывал Сферос — Мир, находящийся в совершенном покое. Сферос нежился во власти Любви, соединившей все его части — «корни вещей»: землю, воду, воздух и огонь. Этот идеально шарообразный, равномерный по составу Мир включал в себя всё, кроме Вражды. Эпикур не совсем понял, где находилась в это время Вражда, витала ли вокруг Сфероса или вообще исчезала? Глядя на звёзды, Эпикур вспоминал нарисованную философом величественную картину застывшего мира:

Равный то был отовсюду и всяких лишённый пределов

Шару подобный окружным покоем гордящийся Сферос.

Там ни быстрых лучей Гелиоса узреть невозможно,

Ни косматой груди земли не увидишь, ни моря,

Нет ни рук у него, что как ветви из плеч вырастают,

Нет ни быстрых колен, ни ступней и частей детородных,

Так под плотным покровом Гармонии там утвердился

Равный себе самому отовсюду божественный Сферос.

Но блаженный сон Мира в назначенный срок разрушала Вражда. Она проникала в Сферос и принималась расталкивать его части: «Дрогнули члены у бога один за другим по порядку». Начинается разделение веществ, части земли устремляются к центру, воздух и огонь — наружу. Сферос закипает, частицы двигаются в разных направлениях, подобные сливаются с подобным, пока в конце концов Вражда не разделит их совсем — твёрдая земля обнимется безбрежной толщей воды, а воздух займёт место между ней и остекленевшим огнём небосвода. Побеждённая Любовь, стремящаяся всех их сблизить, смешать, соединить, оттесняется в самый центр Мира. Но Вражде не удаётся закрепить победу — Любовь переходит в наступление. Снова бурлит и сотрясается Мир, всё смешивается, из соединения разных начал возникают сложные вещи. И в этом немыслимом коловращении зарождается... жизнь:

Выросло много голов, затылка лишённых и шеи,

Голые руки блуждали, не знавшие плеч, одиноко,

Очи скитались по свету без лбов, им ныне присущих...

Встречаясь, они складывались как попало.

Множество стало рождаться двуликих существ и двугрудых.

Твари бычьей породы с лицом человека являлись,

Люди с бычачьими лбами, создания смешанных полов:

Женской породы мужчины, с бесплодными членами твари.

Конечно, большая часть чудищ оказалась неспособной жить и размножаться, они мириадами возникали и гибли. Но те, что сложились удачно, остались! Выжили совершенные, те, у кого волей случая оказалось всё нужное для жизни. И они населили землю, когда буря мирового переворота немного утихла.

Бесконечное число раз погибал под ударами Вражды и возрождался Любовью божественный Сферос, но жизнь в нём зарождалась и какое-то время цвела только в моменты противоборства этих великих сил. Красивая сказка, такая же недоказуемая, как миф Тимея. Но в ней содержалась мысль, поразившая Эпикура:

«Порядок из беспорядка! — думал он. — Так просто! Случайно ставшее прочным не разрушается. Красивое, разумное, умелое, плодовитое выделяется из хаоса и накапливается в природе именно потому, что оно такое...»

А боги? Вроде бы им нет места в этом вскипающем и успокаивающемся мире. Но Эмпедокл в поэме «Очищения» пишет и о божестве:

Нет, божество недоступно ни зрению нашего ока,

Ни осязанию рук, — а ведь в них пролегает главнейший

Путь, чтоб внедрить убежденье в сердца недоверчивых смертных.

Нет у него головы человечьей, венчающей члены,

Нет ни быстрых колен, ни ступней, ни частей волосатых,

Дух лишь один существует один, несказанный от века,

Мыслями быстрыми вкруг обегающий всё мирозданье...

Бесформенный, бесплотный, он мог находиться везде и нигде, не затронутый бурлением вечного миротворения. Так же и души, они, как и у пифагорейцев, переселяются в иные тела. Но не все, а только обречённые на это божеством, согрешившие демоны. Эмпедокл утверждает, что и сам он — сосланный скитаться демон. Он пишет:

Был уже некогда отроком я, был и девой когда-то,

Был и кустом, был и птицей, и рыбой морской бессловесной,

Горе мне! Чести какой и какого лишившись блаженства,

Свергнутый ныне на землю, средь смертных людей обращаюсь!

Мысль о бестелесном божестве нравилась Эпикуру, но рассказ Эмпедокла-демона о своих скитаниях вызывал улыбку.

Пронеслась летучая мышь, едва не задев юношу крылом. Он стоял, любуясь звёздами и обдумывая прочитанное в последние дни. Небо неощутимо двигалось. Пока он стоял тут, Змееносец уже успел скрыться за крышей соседского дома.

Анаксагор писал прозой, но, как и все до Аристотеля, старался больше убеждать, чем доказывать, и не жалел красок. Книгу он начинал словами: «Вместе все вещи были беспредельные и по множеству и по малости, потому что и малость была бесконечной. И пока всё было перемешано, ничто не различалось, погруженное в воздух и эфир, оба бесконечные. Ведь из всех тел Вселенной эти два — наибольшие...»

Какая-то смесь, что-то вроде состава Эмпедоклова Сфероса, заполняло беспредельную Вселенную. Она покоилась бесконечное время, пока её оцепенение не нарушил «Нус» — ум. Он придал какой-то части вещества круговое движение. Оно завертелось в вихре, собирая тяжёлое, влажное и холодное в центре, а сухое и горячее отбрасывая наружу. Так возник Мир, окружённый вращающейся каменной скорлупой. Плоская Земля опиралась на слой сжатого ею же воздуха. Края земного диска близко подходили к небосводу и раскалялись от трения об него. Однажды там от Земли оторвались два огромных куска — Луна и Солнце. Солнце при этом так раскалилось, что испускает жар до сих пор. Оно огромно, во всяком случае, больше Пелопоннеса. Луна поменьше и похожа на Землю, на ней есть горы и долины, она обитаема. К этому-то мнению Анаксагора о природе Солнца придрался иерофант и объявил философа безбожником. Обвинение было серьёзным, даже Перикл не сумел защитить друга и только помог ему покинуть Афины. Старик уехал в Лампсак, где провёл остаток жизни. Говорят, афиняне ему самому присвоили прозвище «Нус», сейчас уже не узнаешь, из уважения или в насмешку...

Что же это за таинственный Анаксагоров Ум, предок Верховного разума и перводвигателя Аристотеля? Анаксагор пишет, что он состоит из самого тонкого вещества и пронизывает всё вокруг. Но какова его роль в мироздании? Ограничился ли он первоначальным толчком или как-то содействовал гармоничному устройству Мира? В книге Анаксагора Эпикур не нашёл на это ответа.

Уже два месяца он разбирался в книгах о природе. Он считал, что достаточно познакомился с мнениями Аристотеля и его предшественников на этот счёт. Но нарисованные прославленными мыслителями картины не убеждали юношу. Эпикуру казалось, что он и сам мог бы придумать собственный план мироустройства, не менее красивый, но и не более доказуемый. Больше других ему нравилась Вселенная Анаксагора. Она не делилась на нашу живую подлунную область и надменно-бесстрастную сферу небесных светил. Небо Анаксагора было частью Земли, а Земля — частью неба. И у философа имелись доказательства этого — у фракийской речки Эгоспотам, той самой, у устья которой позже спартанцы уничтожили афинский флот, он видел свалившийся с неба камень и встречался с людьми, наблюдавшими, как он летел к земле со свистом и рёвом, оставляя в небе огненный след.

Мысль Анаксагора о бесконечности пространства была понятнее и ближе Эпикуру, чем заумные рассуждения Аристотеля о том, что за последней сферой Мира нет ни места, ни времени. Действительно, разве возможен где-либо такой край, добравшись до которого нельзя было бы пустить стрелу дальше? Это так же нелепо, как утверждать, что может быть некое число, к какому уже ничего невозможно прибавить! Но с другой стороны, почему Анаксагор учил, что в беспредельном, полном вещества и возможностей к действию просторе только в одном месте вдруг родился единственный мир, чтобы, прожив свою жизнь, погибнуть? Ответа не было.

Стало прохладно. Эпикур поёжился, ещё раз окинул глазами небо и, осторожно ступая, двинулся к дому. Из физиков, которых он собирался прочесть, неизученным остался только Демокрит. В своё время Менандр обещал Эпикуру достать его главные сочинения. «Нечего тянуть, — решил Эпикур, — завтра же отправляюсь в Пирей к Менандру».

Демокрит

Пресытившийся затворнической жизнью, Эпикур рано утром вместе с Мисом отправился в Фалер, а оттуда уже один на попутной лодке в Пирей. С трудом он разыскал дом Менандра, и уже оттуда слуга отвёл его к морю, где под растянутым на жердях пологом сидел в весёлой компании Менандр. Эпикура накормили сластями, напоили прохладным вином, разбавленным ключевой водой. До вечера они купались, дурачились, играли в кости, Менандр специально для Эпикура прочёл недавно написанную комедию «Розыгрыш», которую утром уже читал остальным. Но приятели с готовностью прослушали её вторично. Никто из них не сомневался, что со временем их друг затмит Алексида и Аристофана, и Эпикур охотно согласился с ними. Ночевать он остался у Менандра.

Оказавшись наедине, друзья полночи проговорили, делясь новостями и мыслями. Менандр собирался на Олимпиаду и приглашал Эпикура составить ему компанию. В Олимпию отправлялось несколько сот афинян — Олимпийские игры были не только всеми почитаемым праздником Зевса и знаменитыми спортивными состязаниями, но и общеэллинской ярмаркой. Кроме того, по дороге можно было осмотреть Мегару и Коринф, а в Олимпии — знаменитую статую Зевса работы Фидия. Друзья посчитали стоимость путешествия, и Эпикур решил, что может это себе позволить.

Потом заговорили о философии. Эпикур рассказал о своих сомнениях и ощущении бесплодности занятий.

— Вот, решил одолеть Демокрита, а дальше даже не знаю, что буду делать, — закончил он. — Кстати, странно, Аристотель о Демокрите пишет с уважением, вступает в споры, но ни у Памфила, ни в Академии я ни разу не слышал этого имени!

— Не так уж странно, — ответил Менандр. — Феофраст говорит, что Платон не переносил Демокрита. Ходили слухи, что он скупал где мог его книги и сжигал их, но, думаю, это враньё.

— Демокрит был ровесник Анаксагора?

— Скорее Сократа. А Анаксагора слушал, когда бывал в Афинах. Но я мало о нём знаю. Вот завтра мы поедем в город, и я познакомлю тебя с человеком, который называет себя его учеником. Это Навсифан, родом он с Теоса и, конечно, имеет сочинения учителя.

Утром в лёгкой повозке они прикатили в Коллиту — афинский квартал, где жил Навсифан, и остановились у его дома. Но философа там не оказалось, слуга сказал, что, скорее всего, он вместе с учениками сидит где-нибудь на берегу Илиса выше стадиона. Менандр отпустил повозку, приказав вознице ждать его в Мелите. Друзья вышли через Диохарийские ворота на мягкие луга долины Плиса с купами деревьев, жавшихся к руслу, и двинулись вдоль берега, разглядывая горожан, которые отдыхали в тенистых местечках у воды.

— По-моему, это они. — Менандр показал Эпикуру на группу людей, располагавшихся под раскидистым деревом на том берегу. — Да, точно. Видишь эту чёрную бороду?

Несколько юнцов читали и писали, сидя на расстеленных плащах, а у ствола, опираясь на него спиной, сидел Навсифан, крупный мужчина с чёрной как смоль бородой. Менандр с Эпикуром сбросили сандалии и по острой щебёнке перешли речку вброд. Вода редко где заходила выше колен. Менандр окликнул Навсифана, и чернобородый сколарх поднял голову:

— Радуйся, мой милый! Но только не отвлекай разговорами, ты видишь, я занят.

— Я привёл к тебе возможного ученика. — Менандр показал на Эпикура сандалией, которую держал в руке.

— Тогда другое дело, — сказал Навсифан, — присаживайтесь, поговорим.

— Ты действительно учился у Демокрита? — с сомнением спросил Эпикур.

— Что ты, юноша! Демокрит умер шестьдесят лет назад. Я считаю себя его учеником, потому что одно время учился у Метродора Хиосского, а того учил Несс Абдерский, вот он-то действительно учился у самого Демокрита. За то Несс получил многие книги учителя и передал их Метродору, а хиосец мне. Но я владею не только учением Демокрита, я могу обучить тебя всем учениям, которые только были созданы философами, а также практическим приёмам риторики, счёта, географии, астрономии, истории и законодательным установлениям разных государств.

В это время к Навсифану подошёл один из учеников и сказал, что не может решить задачу.

— А что я тебе задал?

— Объем трёхгранной пирамиды. Но, по-моему, в условии мало данных. Ты не указал, где расположена вершина пирамиды по отношению к основанию.

— Слушайте все! — громко позвал Навсифан. — Кто помнит правило объёма пирамиды?

— Параллелепипед с высотой в три раза меньшей, чем у пирамиды, и основанием? равновеликим её основанию, — ответил красивый тонкий мальчик, наверно, самый младший из всех.

— А если она кособокая? — спросил ученик, не решивший задачу.

— Всё равно.

— Правильно, Горгий, — похвалил мальчика Навсифан. — А почему?

— Такое правило.

— Правила, мои милые, не падают с неба, — сказал Навсифан. — Все имеет свои причины и смысл. Давайте-ка разберём доказательство этого великого и далеко не очевидного правила, данное Демокритом. Эй, Сосий! — крикнул он слуге, который отдыхал в сторонке, — Дай-ка мне нож и свёклу покрупнее.

Слуга порылся в корзине с провизией и подал Навсифану то, что тот просил. Навсифан ловко обкорнал варёную свёклу и вырезал из неё ровный параллелепипед.

— Объем этой фигуры равен произведению сторон, — проговорил Навсифан. — Посмотрим, нельзя ли её разделить на пирамиды? — Он разрезал параллелепипед наискосок на две призмы, потом от каждой сбоку отрезал по клинышку. — Итак, получились две одинаковые пирамидки с прямоугольными основаниями и два тетраэдра. Теперь смотрите внимательно, я складываю тетраэдры, и... они образуют третью, точно такую же свекольную пирамидку. Вывод — объем прямоугольной пирамиды равен трети объёма параллелепипеда, построенного на его основании.

— Но наша-то треугольная, а может, и наклонная, — напомнил ученик.

— Доказываем, — Навсифан поднял палец, — что это правило справедливо для любой пирамиды. Возьмём две пирамиды равной высоты — одну прямоугольную, другую с любым наклоном и основанием произвольной формы, но равновеликим основанию первой. Теперь устелим основания обеих пирамид амерами...

— Амерами? — переспросил Эпикур.

— Да, мой милый. Амера — это наименьшая мыслимая неделимая частичка в геометрии Демокрита, — пояснил Навсифан и продолжал: — Ясно, что число амер на том и другом основании будет одинаковым. Уложим на этот слой амер ещё один, в нём амер будет меньше, но опять поровну в обеих пирамидах, и так далее, пока не дойдём до вершины. Значит, общее число амер в обеих пирамидах одинаково и их объёмы равны. Ясно?

Ученики согласились. Навсифан велел Горгию помочь товарищу решить задачу и снова занялся Эпикуром.

— Так что же тебя интересует, мой милый?

Эпикур объяснил, что самостоятельно изучает философию, прочёл у Аристотеля о Демокрите и хотел бы поближе познакомиться с его учеником.

— Самостоятельно! — воскликнул Навсифан. — Похвально. Но, конечно, удобней получать знания через учителя. Сведи меня со своим отцом, и мы договоримся об условиях. Вообще за обычный курс я беру двести драхм в год, или двадцать в месяц, или две за день занятий. Деньги вперёд.

— Я предпочёл бы получить на прочтение книги Демокрита.

— Можно и книги. Плата — три обола в день. Но потребуется крупный залог. Книги эти довольно редки.

— Благодарю тебя, Навсифан, я подумаю, — сказал Эпикур.

— Думай, мой милый, — улыбнулся Навсифан, — и не забывай, в наше время знание — одно из самых доходных ремёсел.

Когда друзья отошли от дерева, Менандр сказал:

— Правда, разбойник? И не просто, а непременно пират.

— А я посчитал, не так уж дорого. Вот только залог...

— О залоге не беспокойся, — сказал Менандр. — А Навсифана я обязательно вставлю в какую-нибудь комедию.

Они пошли в Мелиту к Менандру, пообедали, потом Менандр вручил Эпикуру полторы мины (вряд ли Навсифан потребовал бы в залог больше) и на своей повозке довёз друга до Агры. Они условились встретиться в конце декады, чтобы обсудить предстоящую поездку в Олимпию.

На следующий день Эпикур получил у Навсифана футляр со свитками «Большого миростроя». С любопытством он развернул первый свиток и был очарован легко и образно написанной книгой. Глубина мысли и стройность изложения сразу расположили его к Демокриту.

Демокрит в противовес Пармениду утверждал, что небытие существует, что оно — это пустота, которая лежит между телами. Зато Парменидово бытие — неизменное, вечное, неделимое — Демокрит раздробил на множество мельчайших частиц — атомов, обладавших этими свойствами. Философ обошёлся без таинственных сил, двигавших мирами Эмпедокла, Анаксагора и Аристотеля. Движение было присуще атомам всегда, оно было так же неуничтожимо, как и они сами. Атомы носились в пустоте, как пылинки в луче света. Они срастались, образуя плотные тела, скользили в жидких и разлетались, когда жидкость обращалась в пар. Как из двадцати четырёх букв алфавита можно составить любые слова, фразы и книги, так и из атомов разного свойства могут образовываться разные вещи. Атомов было множество разновидностей: пустоту пронизывали мельчайшие атомы света, которые отделялись от поверхности предметов и несли их образы. Из тонких подвижных атомов состояли огонь и воздух, из неповоротливых, легко сцепляющихся — металлы и камни.

Атомы были лишены привычных для нас свойств. Демокрит утверждал, что нет чёрного или белого, холодного или тёплого, а есть только атомы и пустота. Все ощущения, которые мы получаем, оказывались следствием действия внешних атомов на наши органы чувств, которые также состоят из атомов. Вот эти-то взаимодействия и воспринимаются нами как ощущения, говорящие о качествах вещей. Но ощущения относительны — трава, горькая для человека, козе кажется вкусной.

Демокрит смело переступил через скорлупу «Мирового яйца» орфиков. Он считал пространство бесконечным, наполненным множеством миров. Подобно Гераклиту Эфесскому, Демокрит утверждал, что всё течёт и изменяется, но не связывал природу Мира с огнём. Нет, это атомы, непрерывно двигаясь, сходились, образуя исполинские вихри, скапливаясь в виде Земель или Солнц, а потом через огромное время разлетались, чтобы где-нибудь соединиться в определённом порядке и образовать иные миры. Всё в бесконечной Вселенной двигалось, одно оставалось неизменным и вечным — атомы и пустота.

Эпикур понял, почему Платон отвергал Демокрита. Ему, проповеднику высшей гармонии и порядка, претило учение, в котором порядок рождался из хаоса. «А почему бы нет? — думал Эпикур, — Порядок, появившись, сумеет постоять за себя».

У атомов не было причин для движения, кроме той, что они двигались всегда, сталкивались и передавали движение друг другу. Поэтому в мире не оставалось места для случайности, ведь всегда любое событие можно было в конце концов свести к движению атомов, а эти движения узнать, проследив за судьбой каждого из них. Демокрит потратил много сил, изучая причины всего, что случается. Он написал книги о причинах небесных явлений, причинах воздушных и наземных явлений, причинах огня, причинах звуков, причинах семян, растений и плодов и много других. Эпикур не стал читать их все — усвоив главное, он не захотел тратить время на подробности. Не привлекли его и математические труды философа из Абдер, где он, применяя метод неделимых частиц, достиг больших успехов.

Эпикур долго держал «Большой мирострой» у себя. Мис только вздыхал, подсчитывая расходы, но сам прочёл его от начала до конца. Потом настала очередь «Малого миростроя», посвящённого человеку и небольших этических сочинений: «О достоинстве мужа», и «Рог Амалфеи».

Когда Эпикур явился к Навсифану, чтобы отдать «Рог», теосец уже отпустил учеников. Юноша нашёл его в андроне — комнате для приёма гостей, где он сидел с молоденькой флейтисткой в ожидании ужина. Навсифан позвал домоправителя, тот взял у Эпикура книгу и вернул залог, удержав условленную сумму.

— Ты что, даёшь книги напрокат, как коня или повозку? — спросила флейтистка, которая сидела в кресле, положив ногу на ногу.

— Конечно, ведь книга портится от употребления не меньше, чем повозка, — ответил Навсифан и обернулся к Эпикуру: — Ну, мой милый, дать ли тебе ещё что-нибудь, например мой «Треножник» со сжатым изложением и объяснением Демокрита?

— Пока не надо, — сказал Эпикур, — я ещё не обдумал прочитанного.

— А знаешь, — вдруг предложил Навсифан, — оставайся у меня поужинать. Ты не возражаешь, Ламия?

— Ничуть, — ответила девушка, — по-моему, он очень славный.

Навсифан велел принести для нового гостя ложе и подушку. Вскоре появились и столики. Ламия пересела на ложе Навсифана, все занялись едой — подали прекрасно приготовленную рыбу с острым соусом.

— Давно я не ел так вкусно, — сказал Эпикур.

— Догадываюсь, — усмехнулся Навсифан, — ты экономишь, отдаёшь последние деньги мне, чтобы читать Демокрита. Я сам был таким в молодости. Бедняк, я вовремя понял цену знания и, видишь, кое-чего достиг! — Он обвёл глазами просторную комнату, роспись на стенах, красивые торшеры с многофитильными лампами, дорогую мебель и посуду. — Веришь ли, Ламия, всё это я заработал, наставляя афинских оболтусов. — Он потрепал девушку по плечу и снова обратился к Эпикуру: — Ты выбрал правильный путь. Экономь и учись, всё, что затратишь, вернётся сторицей.

— Может быть, — сказал Эпикур. — Только я учусь не ради будущих доходов.

— Ради чего же?

— Ради знаний о мире и смысле жизни.

— Милый мой! — Навсифан расхохотался. — Не с твоим достатком думать о таких вещах! Если бы ты был богат — другое дело. К тому же ты плохо читал Демокрита, если ещё задаёшься такими вопросами. Ведь он доказал, что в жизни нет никакого смысла. Мир состоит из атомов и пустоты, из них сделаны и мы с тобой, и Ламия. Все наши поступки, побуждения, встречи, радости, несчастья происходят из-за движения атомов и не зависят от нас.

— Постой, — возразил Эпикур, — ты же сам сказал, что в молодости стремился овладеть знаниями и разбогатеть!

— Что из этого? Мои желания были предопределены движениями атомов, так же как и последующие удачи, и даже встреча с тобой и наш нынешний ужин.

— Ты веришь в судьбу? — спросила Ламия. — А я думала, ты безбожник и не веришь ни во что.

— Да, я уверен в существовании судьбы, — кивнул Навсифан, — и это не слепая вера, а убеждённость, основанная на знании законов природы. Знаете, у Ксенократа в Академии есть знаменитые часы? Там соединение трубок и колёсиков двигает фигурки, и они в назначенный час танцуют, как живые. Так вот, наш мир подобен этим часам. Конечно, он намного сложнее, но всё же он — машина, а мы — куклы, танцующие не нами придуманный танец.

— Но я не желаю быть частью машины! — возмутился Эпикур.

— А никто и не спрашивает о твоих желаниях. — Навсифан веселился. — Кстати, и некому спрашивать, ведь существуют только атомы и пустота.

— Навсифан, ты — чудовище! — воскликнула Ламия.

— Ничуть не бывало. Подумай немного, и ты поймёшь, что учение Демокрита освобождает нас от многих забот и горестей. Мы не отвечаем за свои поступки, ведь не мы их совершили, а природа, которая действует через нас.

— А скажи, Навсифан, — спросил Эпикур, — как ты относишься к доказательству Аристотеля о невозможности существования пустоты? Ведь если он прав, вся атомистика превращается в простую игру ума.

— Ну, Навсифан, — оживилась Ламия, — я ничего не поняла, но по-моему, он тебя угробил! Все твои ужасные речи...

Навсифан закрыл ладонью рот девушки:

— Нашли пугало! Аристотель, мои милые, просто болтун. Все его доказательства... — начал он и вдруг, отдёрнув руку, вскрикнул: — Ламия! Не кусаться!

— Да за такие речи я бы и голову тебе отъела! — захохотала девушка.

— Ну, ну, не сердись, — сказал Навсифан. — Лучше сыграй нам.

— Ладно, — согласилась Ламия, пересела в кресло и застегнула на затылке ремешок двойной флейты.

Эпикура оставили ночевать в андроне. Он проснулся на заре, стараясь не шуметь, вышел из дома и отправился к себе в Агру. Туда вела прямая дорога, от городских ворот и до моста через Илис мощёная и украшенная статуями. Впереди за грядой Гимет вставало невидимое солнце. Края округлых вершин одна задругой освещались, обретая объёмность. Лучи обнаруживали перевальные седловины, подчёркивали складки. Казалось, на глазах раннего пешехода и только для него одного они прямо из воздуха создают прекрасную, сияющую чистой зеленью небесную страну, достойную только бессмертных.

Эпикур любовался разыгравшимся перед ним световым спектаклем, но мысли его всё время возвращались к словам Навсифана о механической судьбе Демокрита. Действительно, Демокрит утверждал всеобщую причинность, но в этических книгах признавал нравственные начала и ответственность человека за свои поступки. Однако ответственность требует и свободы выбора, которую отрицает Навсифан. Жаль, что Эпикур, поражённый его словами, вовремя не сообразил, как возразить. Впрочем, обращение к авторитету ничего не решало по существу. Если причинность признать всеобщим и единственным законом мира, то наши чувства, мысли и побуждения тоже должны целиком подчиняться ему. Но почему же тогда мы не ощущаем этого?

Юный философ стал размышлять о сути познания и возможностях познания самой этой сути. Вскоре он совершенно запутался и, решив вернуться к этому предмету в другой раз, пришёл в Агру.

Передохнув, он, по обыкновению, собрался на прогулку в горы и остановился перед ящиком с книгами, решая, какую захватить с собой. Но сейчас ни одна не привлекла его. Всё было по многу раз перечитано и разобрано. Эпикур понял, что, пожалуй, выполнил то, что собирался, и настала пора обдумывать и делать выводы. На всякий случай он взял вощёные таблички, хотя понимал, что не прикоснётся к ним, и неуверенным шагом без определённой цели двинулся по тропке, которая вела из Агры куда-то вверх.

Эпикур чувствовал странную пустоту, словно, отдав Навсифану последнюю из взятых на прочтение книг, он потерял некую опору, которая ещё недавно поддерживала его. Что же произошло? Может быть, он напрасно понадеялся на свои силы? Он начал с поклонения учению Платона и преданности учителям. Тем больнее было разочарование. Разве, изучая труды Аристотеля и других мудрецов, он не искал учения, которому мог бы отдаться целиком? Но почему-то ни одно из них не стало для него своим, и даже Демокрита, который больше других пришёлся по душе, опорочил своими рассуждениями Навсифан.

Эпикур помотал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя досаждавшие мысли. Он понял, что, принимаясь за физиков, связывал с ними слишком много надежд, он захотел перекинуть мостик от физики к этике или, вернее, вывести из неё истинное понимание природы человека. И вот он потерпел неудачу, физики обманули.

Он шёл вверх и вверх, сперва наискосок по склону холма, потом по дну какой-то лощины. Тропка давно потерялась, лощина превратилась в крутую щебнистую промоину, пришлось выбираться на гребень горбатого отрога. Долгий подъём измотал Эпикура, но себе назло он не делал передышек и продолжал двигаться дальше, тяжело дыша, уже без всяких мыслей. Потом путь стал положе, и неожиданно юноша оказался на одной из округлых зелёных вершин горной гряды.

Радостное ощущение простора потрясло Эпикура. Гребень, на котором он стоял, волнистой лестницей, украшенной выходами серых скал, убегал вниз, вдаваясь в море. Впереди открылась ширь Саронического залива и окутанные маревом берега Эгины. Справа выступал застроенный домами полуостров Пирея, ближе лежали сады и крошечные домики Фалера, белела оборонительная стена, уходящая назад к Афинам.

Эпикур сбросил одежду, подставил мокрое от пота тело морскому ветерку. Вот он закончил некую часть пути. Надо оглядеться, выбрать дорогу и идти дальше. Как в горах, так и в мире мыслей среди сложного переплетения ущелий и вершин где-то ждала его и та, которая была целью. Но чтобы добраться туда, следовало сперва спуститься вниз.

А кругом было так хорошо. Мир огромный и прекрасный приглашал юношу разделить с ним радость существования. Может быть, это и были смысл и цель жизни?

Гедонисты и киники

Приближалась Олимпиада. Эпикур с Мисом вернулись в Афины, чтобы подготовиться в дорогу. Но поездка не состоялась — Эпикура свалил тяжёлый почечный приступ. Ночь и половину дня он промаялся, изнывая от боли и утешая себя мыслью о том, какое его ждёт впереди счастье, когда болезнь отступит. Она отступила, но от Олимпии, к огорчению Менандра, пришлось отказаться.

— Обещаю ни разу не заболеть в элафеболионе будущего четырёхлетия, — утешил Эпикур друга.

— Договорились, — согласился Менандр. — Эту Олимпиаду посмотрю за тебя, но уж следующую изволь смотреть сам! К тому же, — добавил он, — на этой ожидается больше политической борьбы, чем спортивной.

Действительно, слухи по поводу декрета о возвращении изгнанников оправдались.

В Олимпию прибыл представитель Александра стратег Никанор, который не скрывал, что уполномочен объявить царский указ. Три дня назад, получив посольские полномочия, на встречу с Никанором отправился Демосфен, чтобы убедить его сделать для Афин исключение. Но Никанор был известен своим упорством, и в городе мало верили в успех этой миссии.

На прощание Менандр рассказал Эпикуру, что недавно на улице Шествий появилась новая книжная лавка, и её хозяин Тихон даёт на прочтение книги, причём берёт намного меньше Навсифана. За время болезни Эпикур истосковался по чтению и, едва оправившись, пошёл искать книготорговца.

Тихон оказался сравнительно молодым метеком, живым и добродушным, с круглым лицом и торчащими ушами. В его лавке продавалось всё, что касалось письма и чтения, лучшие каламы из нильского тростника, ливийские чернила и краски, книжечки из вощёных дощечек и, конечно, папирус — от дорогого, чистого и лощёного, до грубого, со щелями между небрежно склеенными волокнами.

Эпикур попросил показать книги по философии. Тихон выложил на стол несколько свитков и протянул покупателю книгу Аристиппа «Слово к Дионисию».

— Только учти, она написана на дорийском наречии, — предупредил он.

— Ничего, разберусь, — кивнул Эпикур, — мне уже пришлось попотеть над сицилийцами.

Разговорились. Оказалось, Тихон был земляком Аристиппа и сам недавно прибыл из Кирены. Его отец вёл торговлю папирусом в Ливии и Египте и вот послал сына попытать счастья в Афинах. Тихон, не скрывая иронии, стал рассказывать о гедонистах, школу которых в Кирене сейчас возглавляла дочь Аристиппа Арета. Аристипп учился у Сократа вместе с Платоном, а потом долго жил в Сиракузах при дворе Дионисия Старшего. Он отличался редкой беззастенчивостью, которую оправдывал своей философией. Когда его спросили: «Как ты мог уйти от Сократа к Дионисию?», он будто бы ответил: «Но к Сократу я шёл для учения, а к Дионисию для развлечения!» И ещё: «Когда я нуждался в мудрости, то пришёл к Сократу, а теперь нуждаюсь в деньгах и пришёл к царю».

— У Дионисия, — рассказывал Тихон, — Аристипп имел огромный успех, куда больший, чем другие философы, не исключая Архита и Платона, потому что обладал талантом шута. Об этом ходило много рассказов. К примеру, однажды он просил у Дионисия денег, и тот заметил: «Зачем? Ты же сам говоришь, что мудрец не ведает нужды». Аристипп перебил его: «Сперва дай денег, а потом мы это обсудим» — и, получив деньги, заключил: «Вот видишь, я и впрямь не ведаю нужды!» Как-то, взбешённый рассуждениями философа, Дионисий плюнул ему в лицо. Аристипп стерпел, а на упрёки сотрапезников ответил: «Рыбаки не сторонятся водяных брызг при ловле мелкой рыбёшки, а я вынес брызги слюны ради очень большой».

Таким был этот философ. Он искал удовольствий, но не боялся их потерять и поэтому получал. Конечно, для этого требовался ещё и такой ценитель мудрости, как Дионисий.

Эпикур быстро одолел Аристиппа. Философ, используя доводы Демокрита об относительности чувств, заявлял о невозможности достоверного знания. На этом основании он отметал физику, геометрию, астрономию, называл их бесполезной игрой ума и считал, что внимания достойна только человеческая природа. Главным же свойством человека Аристипп объявлял стремление к наслаждению и бегство от страданий. Он различал конечное благо и счастье, называя конечным благом отдельные наслаждения, а счастьем соединение их всех, включая прошлые и будущие. Поэтому стремиться к счастью следовало только ради отдельных наслаждений, которые и являлись ценными сами по себе.

Удовольствия и страдания, по Аристиппу, были видами душевных движений, наслаждение — плавного и гармоничного, боль — резкого. Жизнь, лишённую движения души, философ презирал и сравнивал со спячкой.

«Не всякое душевное наслаждение или боль порождаются телесными наслаждениями или болью, — писал Аристипп, — например, можно радоваться благу отечества, как своему собственному. Но память о благе или ожидание блага не ведут к наслаждению. Телесные же наслаждения много выше душевных, и заботиться следует главным образом о них.

«Разумение, — продолжал он, — не есть благо само по себе, а лишь благодаря плодам, которые оно приносит. Друзей мы любим ради выгоды, так же как заботимся о частях тела, пока владеем ими. Нет Ничего справедливого, прекрасного или безобразного по природе: всё это определяется установлением и обычаем. Однако знающий человек воздерживается от дурных поступков, избегая наказания. Кража, блуд, святотатство — всё это при случае допустимо, ведь по природе в этом ничего мерзкого нет, нужно только не считаться с обычным мнением об этих поступках, которое установлено только для обуздания неразумных».

Книга основателя Киренской школы заставила Эпикура глубоко задуматься. Его не смутили аморальные заявления философа, было ясно, что ими Аристипп стремился скорее разозлить читателя, чем преподать уроки поведения. Наверно, здесь сказалось и его стремление понравиться сицилийскому тирану, для которого всё это писалось.

С другой стороны, крайности, к которым пришёл философ, логически вытекали из его представлений о природе человека, в которых, вероятно, было много верного. Действительно, всякое существо, предоставленное само себе, безошибочно выбирает направление от боли к удовольствию. Не желая признать правоты философа, Эпикур всё же не знал, что ему возразить.

С такими мыслями он пришёл в книжную лавку, отдал Тихону книгу и в качестве платы, как было условлено, оставил ему для переписывания своего Эмпедокла. Он собирался обсудить с Тихоном «Слово к Дионисию», но тот занимался подсчётами и, получив книгу, вернулся к своему абаку. Эпикур немного постоял, наблюдая, как он переставляет медные кружочки на счётной доске, потом вдруг понял, с кем уже давно следовало бы поговорить, и отправился на Агору.

Диоген оказался на месте. Он лежал на утоптанной глине, подложив руки под голову, и грелся на солнце. Было время послеобеденного отдыха, и философа не осаждали любители почесать языки. Диоген сразу заметил подошедшего юношу и, не меняя позы, стал разглядывать его, потом зевнул и дружелюбно проговорил:

— Всё-таки ты пришёл ко мне, Эпикур, друг Менандра. Что, пережил кораблекрушение?

— Весной, — кивнул Эпикур. — С тех пор держусь за обломки и никак не доплыву до берега.

— Крушение пошло тебе на пользу. Что же ты стоишь?

Эпикур уселся рядом с лежащим стариком, справа, чтобы не заслонять ему солнца. Диоген заметил это и засмеялся:

— Не бойся, тебя я не отошью, как Александра. Выкладывай, с чем пришёл.

Эпикур упомянул Аристиппа и спросил, как, по мнению Диогена, могло получиться, что гедонисты и килики, имея в основе одно и то же — природу человека, пришли к противоположному?

— Разве не ясно? — усмехнулся Диоген и сел. — Вот, нас называют собаками, — продолжал он, — но спрашивается: кто из нас пёс — я, ни перед кем не склонявшийся, или этот Дионисиев прислужник Аристипп? Недаром он пишет, что телесные наслаждения для него важнее душевных. Такова его пёсья суть. И пусть он утверждает, что, угождая тирану, и подлизывая за ним тарелки, остаётся свободным. Он же ещё и трус! Заявляет, что не станет защищать отечество, поскольку его отечество — весь свет.

— Но ведь и ты называешь себя гражданином мира. Почему же он этим заслонялся от опасности, а ты сражался при Херонее?

— Есть вещи, Эпикур, — нахмурился Диоген, — от которых не следует уклоняться. Я пошёл воевать не за Афины или Фивы, а против Филиппа. А Аристиппом — подотрись и забудь о нём! Настоящее счастье, подлинное благо, высшее наслаждение людям открыл Антисфен. Это — свобода!

Эпикур никогда не видел Диогена таким серьёзным и открытым. Он хотел поподробнее расспросить философа о природе человека, но тут появились несколько киников, и Диоген мгновенно изменился, стал, как обычно, ироничным и неприступным.

После этого разговора Эпикур несколько дней подряд приходил в Метроону, чтобы послушать Диогена и его приверженцев. Киников в Афинах было человек двадцать. Их можно было узнать в любой толпе. Они никогда не стриглись, чтобы не «исправлять природу», не расставались с нищенской сумой и, в отличие от длинных посохов горожан, опирались на короткие палки, которые называли «дубинками Геракла» в честь своего героя-покровителя. Эти нищие философы бродили по городу, останавливались в самых людных местах и во всё горло, не стесняясь в выражениях, читали свои проповеди. С некоторыми Эпикур познакомился. Моним из Сиракуз, лысый, с длинной бахромой поседевших волос вокруг головы, был когда-то рабом коринфского менялы. О нём рассказывали, будто он услышал речи Диогена и, крича, что деньги — зло, стал выбрасывать хозяйские монеты из сундука. Хозяин решил, что Моним рехнулся, и отпустил его на волю.

Судьба Кратета, мягкого и сдержанного, не в пример другим киникам, была ещё более замечательной. Когда-то он считался одним из самых богатых людей в Фивах. После встречи с Диогеном он раздал своё состояние фиванцам и примкнул к философу. Кратета всегда сопровождала жена Гиппархия, немолодая женщина с гордой осанкой, красивым, хотя и огрубевшим лицом и распущенными волосами, спускавшимися ниже пояса. Бывшая аристократка, она влюбилась в нищего Кратета, которого привёл в дом её брат Метрокл, и, несмотря на все уговоры родных и друзей, включая самого философа, стала его женой.

История обращения Метрокла, которую он сам любил рассказывать, не вызывала у Эпикура особого доверия. Метрокл говорил, что совсем ещё юношей учился в Ликее, однажды во время занятий издал неприличный звук и был жестоко высмеян друзьями. От огорчения он затворился дома и решил уморить себя голодом. Кратет узнал об этом, явился к Метроклу и убедил его, что было бы противно природе, если бы он удержал внутри воздух, которому надлежало выйти. При этом Кратет и сам безо всякого смущения повторил поступок Метрокла. Так он излечил его и расположил к себе.

Кратет был автором нескольких философских книг и, кроме того, прославился сатирическими стихами. Одно из его стихотворений — «Расходная запись» — было известно в Афинах всякому:

Получит драхму врач, но десять мин — повар;

Льстецу — талантов пять, но ничего — другу;

Философу обол, зато талант — девке.

Эпикур следил за этими добровольными изгнанниками, слушал их мрачноватые шутки и завидовал им. Ему хотелось продолжить прерванный разговор с Диогеном, но киники жили открыто, вокруг них всё время толпился народ, звучали злые остроты и насмешки, а Эпикуру было неприятно говорить о своих сомнениях на людях. Но оказалось, Диоген сам заметил желание юноши и как-то, когда внезапно хлынувший дождь разогнал обитателей Агоры, позвал его укрыться в своей бочке.

Эпикур с трудом заполз в пифос и растянулся рядом с философом на старой соломе лицом к выходу. Дождь поливал опустевшую площадь, оставленные на столах и подстилках горшки и овощи, за которыми зорко следили укрывшиеся под навесами хозяева, стучал по матерчатым пологам, ручьями стекал с крыши Метроона. От Диогена пахло чесноком, острые соломинки кололи Эпикура через плащ. Но рядом со стариком, который, как чувствовал Эпикур, был совершенно доволен жизнью, юноша не ощущал неудобства или брезгливости.

— Мы недоговорили с тобой, — сказал Эпикур. — Подскажи мне, в каком направлении берег?

— Значит, начал ты с Платона, самого из них заумного, — проворчал Диоген. — Они в Академии иногда совсем заговаривались. Однажды давали определения, и среди других было такое: «Человек есть двуногое существо, лишённое перьев». Я тогда ощипал петуха, пустил к ним в учебную комнату и говорю: «Вот он, Платон, твой человек!»

— И что же было? — спросил Эпикур.

— Да ничего, добавили: «...и с широкими ногтями». Заменять одно слово десятью — вот и всё, что они умеют. Платон изобрёл будильник, как будто мало нам солнца, чтобы объявлять утро, а ещё царство разума, в котором половину афинян пришлось бы немедленно тащить к палачу. Мудрец!

— А сам ты какое государство считаешь лучшим?

— Никакое, — ответил Диоген. — Вся история состоит в том, что одни люди пытаются жить за счёт других. Граждане воюют ради тирании, демократии, олигархии, кому что лучше. А сколько на вас, граждан, приходится рабов, у которых жизнь не изменится ни при каком устройстве государства?

Так вот, нечего делить. Нельзя только позволять честолюбцам помыкать чужой свободой. Люди отдают жизнь, гонясь за богатством, и не понимают главного. Единственное, чем человек действительно владеет, это его душа. Её надо избавить от пустых желаний, вот и вся мудрость. Из старых философов только двое понимали суть дела. Гераклит сказал, что мир один для всех и никем не создан, и Демокрит, что душа — часть природы.

— Значит, ты тоже считаешь душу смертной?

— Конечно. Возьми мистов — у них выходит, что непосвящённые Агесилай или Эпоминонд должны в Аиде вязнуть в грязи, а какое-нибудь посвящённое ничтожество — развлекаться на островах блаженных. Смешно! Тебе ещё рано думать о смерти, но когда придёт пора — не бойся. Для живых она не существует.

— Я подумаю, — сказал Эпикур.

— А насчёт твоих сомнений, — не забивай голову пустяками. Предмет философии — этика, а вершина — наука воздержания. Попробуй жить, как мы, и узнаешь, что больше искать нечего.

Ливень сменился ровным затяжным дождём.

— Когда-то я подробно это разобрал в своих книгах, — продолжал философ. — Главные из них: «О добродетели», «О любви» и «Нищий». Но списков у меня не осталось. Если разыщешь — почитай. Но не стану тебя убеждать, что мой путь лучший. Не всякому он по силам.

Изгнанники

Скоро в городе стало известно, что указ о возвращении изгнанников объявлен и никакого исключения для Афин не сделано. Дипломатическое искусство Демосфена оказалось напрасным — Никанор не пожелал говорить с оратором.

Через несколько дней появился Менандр и запиской пригласил Эпикура в гости. Эпикур застал его раздражённым.

— Жаль, что ты не смог поехать, — говорил он. — Такой Олимпиады тебе уже не увидеть. — И Менандр, как они договорились, подробно описал «игры».

Олимпия была наполнена изгнанниками, их было много и с каждым днём становилось больше. И выступавшие и гости находились в постоянном напряжении, только священный обычай всеобщего перемирия на время Олимпиад удерживал врагов от столкновений.

Изгнанники не общались с остальными приезжими, кучка наиболее влиятельных всегда окружала Никанора, который вёл себя как монарх. Он вмешивался в распорядок игр, часто опаздывал, и устроители не решались без него начать состязания. Нередко вечерами изгнанники подходили к своим землякам и осыпали проклятиями и угрозами. Жрецам Зевса с большим трудом удавалось их урезонить.

К концу пятого, последнего, дня состязаний изгнанников собралось уже около двадцати тысяч, ненамного меньше, чем прочих гостей. Огромная их толпа скопилась у почётных мест, где сидели Никанор и устроители. После того как на стадионе были объявлены награды победителям соревнований, Никанор вызвал коринфянина, победившего в состязании глашатаев, и приказал ему прочесть царский указ. Указ отличался краткостью и прямотой. Менандр запомнил его от слова до слова: «Царь Александр шлёт свой привет изгнанникам греческих государств. В изгнании вашем виновен не я, но я хочу доставить возможность всем вам вернуться на родину, за исключением тех, на ком тяготеет убийство. Поэтому я повелел Антипатру принудить к этому силой те города, которые откажутся вас принять».

Глашатай прокричал слова указа в полной тишине. Едва он кончил, раздались ликующие крики изгнанников. Гости Олимпиады молчали. Потом один за другим к Никанору потянулись посланники разных городов объявить, что они согласны выполнить указ и постараются как-нибудь уладить отношения со своими изгнанниками. Только два государства отказались подчиниться — Афины и Этоли, посчитавшие указ нарушением Коринфского договора.

— Александра можно понять, — заметил Эпикур. — Ведь большинство изгнанников — друзья Македонии и изгнаны за дружбу с Филиппом.

— Так, — согласился Менандр. — Но почему при заключении союза ни Филипп, ни Александр не вернули своих друзей, а напротив, согласились сохранить приговоры об изгнании в силе?

— Наверно, опасались смут?

— Скорее всего. Начиная войну с Дарием, они хотели иметь за спиной надёжную опору.

— А теперь, после победы, Александра это уже не беспокоит?

— Демосфен говорит, что он даже желал бы беспорядка и ослабления Греции. Так легче будет прибрать её к рукам.

— Давай не будем о политике, — попросил Эпикур, — Расскажи лучше об Олимпии. И вот ещё что. Помнишь, ты давал мне «Физику» Аристотеля? Дай ещё разок. Нужно разобраться в его доказательствах о невозможности пустоты.

— С целью?

— Опровергнуть.

— Наконец-то нашёлся человек, которому физика понадобилась для дела! — воскликнул Менандр, приходя в обычное расположение духа. — За это ты получишь её в подарок. У меня в книжном ящике совершенно не осталось пустоты, и я с удовольствием избавлюсь от этих восьми мотков папируса. И, послушай, если тебе действительно понадобилась пустота, то, чем читать Аристотеля, выкинь что-нибудь лишнее!

— Отличная мысль! — улыбнулся Эпикур. — Только мне нужна не сама пустота, а возможность её существования. Хочу сделать подарок Демокриту.

— Ну, он не останется в долгу, и получится целая цепь подарков. Только вряд ли тебе удастся подкопаться под Аристотеля.

Слова Диогена о Демокрите не пропали даром. Эпикур ещё и ещё раз возвращался мыслью к философу из Абдер. Атомистика привлекала юношу своей простотой и наглядностью. С её помощью так легко и естественно описывались все явления, и не требовалось введения первообразов или разделения вещей на форму и материю, не надо было искать целей развития мира и погружаться в логические дебри. Пустота и движущиеся в ней атомы и ещё способность беспорядка рождать порядок были достаточны, чтобы объяснить всё. Но на дороге к Демокриту стояли два крепких стража — суровый мудрец из Статора[11] и чернобородый насмешник с Теоса[12].

С самонадеянностью юности Эпикур вступил в бой с ничего не подозревавшим об этом Аристотелем. Вопросом о пустоте была занята немалая часть четвёртой книги физики.

«Надо признать, — писал философ, — что дело физика — рассмотреть вопрос о пустоте, существует она или нет, и в каком виде существует, и что она такое». Потом, возражая Пифагору и Мелису, Аристотель показывал, что движение может существовать и в заполненной среде и добавлял: «Итак, что легко опровергнуть соображения, с помощью которых доказывается существование пустоты, — это ясно».

Но Эпикуру далеко не всё было ясно. Приводилось чисто логическое доказательство, основанное на определении «места» как чего-то, заключённого внутри чего-то ещё. Но может быть, «место» можно было трактовать и иначе? Аристотель считал нелепым предположение, что движущееся тело будет двигаться до бесконечности, если только ему ничто не помешает. Но почему бы атому не лететь в бесконечность, пока не столкнётся с другим?

Более серьёзным было математическое возражение. Философ писал: «Предположим, что тело «альфа» будет проходить через среду «бета» в течение времени «гамма», а через более тонкую «дельта» — в течение «эта». Если расстояния, проходимые телом в этих средах, равны, то времена «гамма» и «дельта» будут пропорциональны сопротивлению препятствий. Пусть, например, «бета» будет вода, а «дельта» воздух; насколько воздух тоньше и бестелеснее воды, настолько скорее «альфа» будет передвигаться через «дельта», чем через «бета».

У пустоты же нет никакого отношения, в каком её превосходило бы тело, так же как ничто не находится ни в каком отношении к числу. То есть всякое движение находится в некотором числовом отношении со всяким другим движением, а пустота с наполненным ни в каком числовом отношении не находится».

Эпикур не нашёл, что возразить, но не мог и согласиться. Он даже попросил Менандра устроить ему встречу с кем-нибудь из друзей по Ликею, хорошо знающим физику, но тут в Афинах появился Памфил.

Памфил приехал, чтобы пройти вторую ступень посвящения, которое должно было скоро состояться в Элевсине. На этот раз он остановился в Афинах и запиской пригласил Эпикура к себе.

Старик выглядел много лучше, чем полгода назад. Эпикур с удовольствием сказал ему об этом.

— Видишь ли, — улыбнулся Памфил, — я решил, что было бы неразумно отправляться в Аид, не закончив посвящения. Пришлось заняться лечением. Мне предложили — что бы ты думал? — движение! Я пригласил учителя гимнастики, и, слава Деметре, занятия не прошли даром.

Памфил стал расспрашивать Эпикура об успехах, огорчился, что тот ушёл от Ксенократа, и похвалил за изучение Аристотеля. Не желая огорчать старика, Эпикур умолчал о своих исканиях, но поделился своими затруднениями в разборе доказательств Аристотеля.

— Ты всегда был слаб в пропорциях, — покачал головой Памфил. — На самом деле здесь всё очень просто. Если ты ищешь отношение целых чисел, то делишь одно на другое и получаешь некую часть целого. Например, единица, делённая на два, даст половину, на четыре — четверть, на восемь — восьмушку. То есть чем больше знаменатель, тем меньше искомое отношение. Согласен?

— Естественно, — кивнул Эпикур.

— Но если ты относишь целое к части, то картина обратная. Подели единицу на половину — получишь два, на восьмушку — восемь, на одну тысячную — тысячу! Так вот, если попытаться соотнести с целым сколь угодно малую величину, то получится столь же огромная. Но ничто — это меньшее из меньших, и отнести её к целому нельзя. Какое бы целое ты ни брал, в ответе получится бесконечно большая величина. Подумай об этом.

Ничего большего и не хочет сказать Аристотель. Но вывод отсюда такой: если бы пустота существовала, то самая малая сила заставляла бы любое тело уноситься с бесконечной скоростью. Этого нет, значит, нет и пустоты. Законы математики незыблемы, её не обойдёшь и не обманешь. Так что без среды, заполняющей Вселенную, нам не обойтись. Да ведь это мы и ощущаем — всюду или земля, или вода, или воздух.

— Ну вот Демокрит, — сказал Эпикур, — считает воздух скоплением атомов, разделённых пустотой. А ведь он был крупный математик и, наверно, должен был предвидеть доводы Аристотеля.

Памфил поморщился:

— Демокрит и геометрию строил из атомов — амер. С их помощью он открыл много интересных соотношений, но не все они оказались правильными. Ему не хватало строгости. Только чистые геометрические доказательства, которыми блестяще владели Евдокс и Платон, могут дать твёрдое решение.

И тогда Эпикур рассказал Памфилу о расхождении, которое обнаружил между Платоном и Евдоксом в определении космических расстояний, и спросил, кто, по его мнению, ближе к истине. Неожиданно для Эпикура Памфил принял сторону Евдокса.

— Вообще-то, — сказал старик, — мало что достоверного можно сказать о небе. Однажды кто-то из Академии рассуждал на Агоре об устройстве небесных сфер. Диоген стоял и кивал, а потом взял говорившего за плащ и спросил: «Послушай, а давно ли ты вернулся оттуда?» — Памфил рассмеялся, — На самом деле здесь всё лежит в области предположений. Но Платон с Тимеем только рассуждали, а Евдокс ещё и наблюдал светила и измерял углы, поэтому, вероятно, он ближе к истине. Всё-таки наука не стоит на месте, и мне кажется, Аристотель куда больше сделал для неё, чем Ксенократ, хотя, по-моему, он напрасно отошёл от учения об идеальных сущностях.

Через три дня начались Большие Элевсинии, посвящённые сбору урожая и проводам Персефоны к мужу, в мрачное царство Аида, рано или поздно гостеприимно принимающего в свои владения всех живущих. В шестой день праздника Эпикур с Менандром вместе с посвящёнными, среди которых был Памфил, сходили в Элевсин. Они шли за торжественной процессией мистов, которые пели молитвы и время от времени славили Диониса криками: «Иакх! Иакх!»

В Элевсине друзья посетили храмы, выкупались в море и, переночевав у друга Менандра, вернулись в Афины. К тайным ночным мистериям их не допустили.

Эпикур встретился со своим первым учителем ещё раз, перед его отплытием домой. Они сердечно простились.

— Теперь мне нужно продержаться всего лишь год, — вздохнул Памфил. — Да даст мне для этого силы богиня!

После праздников в Афины явились послы из Мегары. Через них, ссылаясь на указ царя, изгнанники потребовали восстановления в правах и возмещения потерь, связанных с судебными преследованиями. Послам ответили, что по афинским законам решения судов не подлежат пересмотру, а ради изгнанников никто не собирается изменять конституцию. Получив отказ, изгнанники обратились за помощью к Антипатру. Но наместник не торопился ссориться с Афинами, он сам находился в сложном положении. Недавно Александр принял решение назначить на его место молодого полководца Кратера. Кратер с большим отрядом отпущенных домой воинов-ветеранов вскоре должен был прибыть в Македонию, и Антипатр, боясь сделать неверный шаг, старался пока по возможности не предпринимать ничего серьёзного.

Да будет богом

Наступила осень и незаметно перешла в слякотную промозглую зиму, первую в афинской жизни Эпикура. Из Лампсака вернулся Тимократ, снова друзья собирались у Менандра или проводили вечера в компаниях его приятелей. Правда, философских споров стало меньше, Эпикур не поддерживал их, сказав, что хочет отдохнуть от философии. Теперь он читал историков — Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Эфора... Менандр знал множество забавных случаев из жизни знаменитостей и украшал ими разговоры на исторические темы.

Могло показаться, что Эпикур действительно забросил философию, но это было не так. Напротив, никогда ещё его мысль не работала так напряжённо. Он начал писать. Эпикур никому не показывал написанного, не из страха перед насмешками, а потому что боялся спугнуть свои ещё не очень ясные мысли посторонним влиянием. Его записи состояли из небольших отрывков, не очень связанных, но подчинённых общей теме, которую он называл «Ценности» или «Приобретения и потери». Ему надо было выбраться из моря чужих рассуждений и мыслей, бушевавших вокруг, найти если не берег, то хотя бы небольшую твёрдую скалу, где можно было бы перевести дух и оглядеть окрестности.

«Должны существовать, — рассуждал он, — какие-то жизненные основы, которые не могут быть отменены никакими философскими доводами. Может быть, собрав их вместе, и удастся нащупать пресловутую «природу человека», из-за которой сражаются мудрецы?

Ночью шёл снег. Он лёг толстым слоем на землю, пологие черепичные крыши, верхушки оград, облепил ветки деревьев, превратив их в причудливые скульптуры, увенчал статуи богов и героев высокими снежными шапками, нагромоздился на их руках и коленях. Утром выглянуло солнце и всё стало таять. Комья снега отовсюду шлёпались в снег, каждый шаг образовывал след, наполненный грязью, и скоро город покрылся бесчисленными тропинками тёмной слякоти, проложенными в белоснежном пушистом покрове. Состоятельные разгуливали в сапогах или в эпикретидах, надевавшихся на сандалии, бедняки и рабы шлёпали по смеси снега и глины босиком. Те, у кого не было дел, старались отсиживаться дома. Только мальчишки, в восторге от но вой забавы, с визгом возились в снегу и швырялись снежками.

В этот холодный день в конце поседиона из Пеллы в Афины приехал Антипатр. Его сопровождали семнадцатилетний сын Кассандр и большая свита знатных македонян. С Антипатром прибыл и некто Афлий, посланец Александра, который должен был передать афинянам важное письмо. Антипатр остановился в загородной усадьбе Демада. Уже вечером Афины знали о цели его приезда. Речь шла о признании Александра богом. Вопрос об этом уже несколько раз с неохотой разбирался в Совете, но так и остался открытым.

На другой день по просьбе Антипатра снова решалось дело об обожествлении царя, причём на этот раз отступать было некуда. В городе оживлённо обсуждали, кто из ораторов пришёл в Булевтерий, кто нет и кто кого поддерживал. Гипперид отказался участвовать в совещании, но оно всё равно не получилось гладким. Когда Демад внёс предложение о признании божественности Александра, Пифей запротестовал, заявив, что почитание иных богов, кроме отеческих, противоречит законам Солона. Прокл крикнул с места, что Пифей ещё молод говорить такие вещи, а тот возразил ему, что Александр ещё моложе. Поднялся шум. Тогда выступил Демосфен, напомнил, что всегда был борцом за независимость Эллады, но советовал в данный момент принять просьбу царя и подарить ему почести Зевса, Посейдона и какого он только захочет бога. Главное, убеждал оратор, твёрдо придерживаться Коринфского договора и не отступать в вопросе об изгнанниках.

В конце концов было принято решение вынести просьбу Александра в Народное собрание, которое созвать, как только для этого будут благоприятные знамения (подразумевалась хорошая погода).

Собрание созвали через два дня. Было ясно, снег почти везде стаял, солнце заметно грело назло холодному ветру, который налетел с высокого яркого неба. Специально было объявлено, что Собрание будет считаться главным, с повышенной оплатой, и что верёвку протягивать не будут до начала чтения послания. Это давало любопытным возможность проследить за церемонией его несения. С утра тысячи афинян пришли в театр Диониса, другие толпились на улице Шествий, по которой от Дипилонских ворот с заходом на Агору посланец царя должен был пронести письмо в театр, чтобы там передать его для прочтения Антипатру.

Трое друзей стояли на Агоре у бочки Диогена. Старый философ, окружённый учениками, отпускал брезгливые замечания по поводу сегодняшней суеты. Потом он попросил Эпикура помочь ему забраться на бочку и стал прохаживаться по ней, босой, в дырявом плаще, накинутом на голое тело, возвышаясь над прочими зрителями.

— Эй, афиняне, — восклицал он. — Если Александра вы собираетесь избрать сыном Аммона, то почему бы вам не назначить меня Сераписом?

— Идёт, идёт! — закричали в толпе.

Через площадь медленно двигалась небольшая процессия. Впереди парами шли восемь рослых македонских воинов в блестящих доспехах с копьями на плечах. За ними торжественно выступал посланник в красном плаще и широкополой красной кавсии. В руках он нёс золотой футляр, украшенный лентами. Шествие замыкали два всадника на прекрасных вороных конях. Кони шли в ногу, вызывая восхищение публики. Следом теснились любители зрелищ, провожавшие процессию.

Когда посланник поравнялся с бочкой, Диоген окликнул его:

— Приятель! Скажи своё имя, чтобы мне лучше запомнить тебя!

Македонянин важно обернулся и ответил:

— Афлий.

— Афлий, то есть Жалкий? — переспросил Диоген и, выдержав паузу, громко, так, что услышали все вокруг, нараспев прочёл стихотворную строчку: — Шёл жалкий с жалким к жалкому от жалкого!

— Что, что он сказал? — встрепенулся горожанин, стоявший рядом с Эпикуром.

— Тебе перевести? — засмеялся сосед. — «Шёл от царя с письмом посол к наместнику».

Через мгновение вся Агора повторяла слова Диогена. Имя посланника неожиданно стало обозначением для всего задуманного Антипатром действия, торжество превратилось в комедию, стихи полетели по городу, обгоняя шествие.

Менандр потянул Эпикура за плащ. Три друга переулками побежали к театру, чтобы успеть туда до посланника. Они обошли холм Акрополя с севера и, сделав крюк, по пустым улицам вышли к Одеону. Не доходя до него, Менандр повёл друзей по какой-то тропинке вверх по склону, и они оказались на площадке над левым краем вырубленной в скале чаши амфитеатра. Прямо под ними лежала украшенная коврами орхестра, на ней в красивых креслах расположились гости из Македонии — Антипатр с Кассандром и несколькими вельможами и принимавшие их должностные лица — Демад, Фокион, Стратокл. Тут же суетились проэдры, заканчивавшие процедуру открытия Собрания. Эпикур с любопытством разглядывал наместника. Антипатр был немолод, но в его сухощавой фигуре не ощущалось расслабленности. Он сидел с непокрытой головой в простом сером плаще, небрежно накинутом на плечи. Казалось, он не нуждался в роскоши, почестях и других благах, которое даёт высокое положение, и довольствовался одной лишь возможностью властвовать.

И вот гигантский амфитеатр стал быстро заполняться народом. Люди толпились у входов, размахивали принесёнными с собой подушками для сидения, переговаривались и хохотали. Это пришли горожане, сопровождавшие процессию, и сейчас должно было начаться самое интересное. С пополнением публики в театр вошло весёлое возбуждение, вероятно, пришедшие рассказывали сидевшим о стихах Диогена.

Наконец все уселись, из портика скены на орхестру вышли два глашатая и хором объявили, что посланец царя Александра Афлий прибыл. Имя-посланца вызвало смех, когда же между колоннами портика появился важный македонянин с золотым футляром в руках, амфитеатр охватило настоящее веселье, афинские граждане надрывались от хохота. Антипатр, не понимая, в чём дело, стал оглядываться. Смех не затихал.

Растерявшийся Афлий подошёл к наместнику, тот встал и принял из рук посланника драгоценный футляр. Это вызвало новый взрыв хохота.

И тогда Антипатр засмеялся сам.

— Благодарю тебя, Афлий, — сказал он сквозь смех. — Иди.

Смех наместника произвёл магическое действие, публика стала понемногу успокаиваться. Антипатр с улыбкой на лице открыл футляр и заговорил громко и отчётливо:

— Мне, афиняне, как и вам, доставило огромную радость получение письма божественного Александра, которое по его просьбе я сейчас прочту. — Он с пренебрежением отшвырнул золотую коробку и развернул письмо. — «Царь Александр, — прочитал он, — желает афинянам благоденствия. Вот о чём решил я вам сообщить. Будучи в Египте, я посетил святилище Аммона-Зевса, лежащее в пустыне к западу от Нила. Там я получил оракул и знаки, подтверждающие его правдивость, что отец мой не из числа смертных...»

Антипатр читал, перечисляя знамения и древние предания, возводившие род Македонских царей к Аполлону и Гераклу. Дочитав, он обратился к афинянам с небольшой речью, в которой просил их отнестись к письму с доброжелательной серьёзностью. Потом он выразил надежду, что афиняне сами договорятся с изгнанниками об условиях их возвращения, и обещал не применять по отношению к городу силу. Кроме того, он не будет требовать возвращения в казну денег, привезённых Гарпалом.

Речь Антипатра вызвала одобрительный шум.

— Что же это? — изумился Эпикур и толкнул локтем Менандра. — Только что они повторяли слова Диогена, и вот всё забыто.

— Большинству важно только получить свои полторы драхмы да поглазеть на наместника. К тому же он пошёл на такие уступки...

Поднялся Демад, надел на голову венок и вышел вперёд.

— Не воин будет оплакивать мою смерть, — начал оратор, — потому что война ему полезна, а мир его не кормит. Оплачут меня поселянин, ремесленник, купец и каждый, кто любит спокойную жизнь. Для них я защитил Аттику не валом и рвами, но миром и дружбой с сильнейшими. Послушайте же человека, который никогда не давал вам неверных советов. Я предлагаю принять закон о почитании Александра как бога и присоединении его тринадцатым к двенадцати олимпийским богам...

Речь Демада тоже была встречена одобрительно, особенно то место, где он предложил устроить торжественные жертвоприношения с угощением и раздачей мяса. Никто не стал возражать, афиняне дружно подняли руки, и закон был принят.

Потом выступил Стратокл и предложил переименовать посольский корабль «Саламин» в «Аммоний», в честь Аммона-Зевса, давшего Александру знамение. Афиняне были в хорошем настроении и соглашались на всё.

— Слушайте, — сказал Менандр, — по-моему, ничего интересного тут уже не будет. Пошли на Агору, расскажем Диогену о действии его стихов. Если бы этот македонский лис не сумел истолковать смех в свою пользу, ещё неизвестно, куда бы повернуло Собрание.

Друзья покинули свой наблюдательный пункт и направились к Агоре.

— Всё же хорошо говорил Демад, — рассуждал Тимократ по дороге. — Не знаю, к какой школе эта речь близка, к Лиссию или Исократу?

— К Демосфену, — сказал Менандр. — Но тут он изо всех сил соблюдал благообразие, его конёк — веселить публику. Однажды в Собрании он стал рассказывать басню: «Деметра, ласточка и угорь шли по одной дороге. Когда дошли до реки, ласточка полетела, а угорь поплыл». Тут Демад смолк. Ему закричали: «А Деметра?» И он ответил: «А Деметра сердится на вас, что вы плохо меня слушаете!»

— Ну вас, — сказал Эпикур. — По-моему, он ведёт себя постыдно.

— Я же не о содержании говорю, — возразил Тимократ, — а об ораторском искусстве.

— По мне, — сказал Эпикур, — с каким бы искусством на брюхе ни ползали, всё равно противно.

Скоро они подошли к Метроону, но из задуманной сцены поздравления Диогена ничего не вышло. Старик стоял мрачный, окружённый хмурыми, учениками и горожанами.

— Что здесь происходит? — спросил Менандр.

— Изгнание Диогена, — ответил кто-то. — Полемарх предупредил, что по просьбе Антипатра казнит его за безбожие.

— Казнить — это что! — сказал Диоген, услышавший разговор. — Такое может сделать и скорпион, и кусок черепицы с крыши! Вот если бы я узнал, что наместнику мои слова безразличны, тут бы я счёл себя наказанным. Ну, надо идти. Прощай, моя бочка!

— Куда же ты? — спросил Менандр.

— Сперва в Коринф. Откуда не погонят, там и останусь.

— Мы уйдём с тобой, правда, Кратет? — сказала Гипархия и вытерла слёзы краем платья.

— Прощайте, афиняне, — обернулся Диоген к горожанам. — Время от времени власти звереют и начинают изгонять мудрецов. А вскоре оказывается, что их город из столицы мира превратился во фракийскую деревню. Помните это, земляки Антисфена.

Он повернулся и медленно пошёл к улице Шествий, опираясь на свою дубинку, ступая покрасневшими от холода ногами по комкам высохшей грязи. Ученики потянулись за ним, обогнали, окружили Диогена. Кто-то затянул песню, Эпикур узнал известные стихи Кратета.

Мне родина — не крепость и не дом,

Мне вся земля — обитель и приют,

В котором — всё, что нужно, чтобы жить...

Киники подняли головы и двинулись к Дипилонским воротам той самой дорогой, по которой несколько часов назад прошёл осмеянный Диогеном Афлий. Друзья проводили их до Академии.

Демосфен

Через пару дней Менандр предложил Эпикуру посетить один дом.

— Помнится, ты хотел побеседовать с кем-нибудь из перипатетиков по поводу пустоты. Так вот, там ты будешь иметь такую возможность.

— Мы пойдём к Аристотелю?

— Нет, к Демосфену. Но будут — Феофраст и ещё Деметрий, младший брат Гимерия. Я тебе его показывал, когда мы слушали Аристотеля. Он очень прыткий, служил помощником Ликурга, этого поклонника старины, и привёл в порядок афинские финансы. А теперь вот пришёл в Ликей и вместе с Аристотелем, а может быть, и вместо него, написал «Афинскую политою»[13]. Ещё, конечно, будет и Гимерий.

— Конечно, я не откажусь, — ответил Эпикур, — только учти, вопрос о пустоте я уже выяснил и в такой компании предпочту слушать, а не высказываться.

— Ну, это уж твоё дело, — сказал Менандр, — хотя я бы предпочёл, чтобы ты превратил этот ужин в «Пир» Платона.

Демосфен жил на удивление скромно, куда скромнее, чем Менандр. Хозяин и пятеро гостей поместились в небольшой комнате с росписью, изображавшей рождение Афины: Зевса, Гефеста с молотом и Афину в доспехах, только что появившуюся из Зевсовой головы.

Подали угощение. Деметрий, красуясь, рассуждал о гибели книг.

— Потеря хорошей книги, — говорил он, — такое же невосполнимое несчастье, как смерть человека. И это тем более обидно, что книги, в отличие от людей, способны жить вечно, если найдутся люди, которые будут их хранить и переписывать.

— Это действительно так, — поддержал ученика Феофраст, с лица которого не сходило выражение готовности слушать и понимать. — Я составляю книгу «Мнения физиков» — изложение философских учений прошлого — и уже столкнулся с этим. Многих старых книг, с которых пишут более поздние авторы, нигде нет. Например, я уже два года безуспешно пытаюсь найти знаменитое сочинение Анаксимандра, боюсь, оно утеряно, и мы уже никогда не услышим голоса великого милетца.

— Следовало бы, — сказал Деметрий, — создать на средства государства большую библиотеку, которая занималась бы собиранием книг, всех, какие только существуют. Я думаю, Ликей был бы для этого подходящей основой.

— Скорее уж Академия, — отозвался на слова брата Гимерий. — Хотя бы потому, что она основана афинянином.

— Можно и не связывать библиотеку со школами, — возразил Деметрий.

— Прекрасная мысль, — засмеялся Гимерий. — В Афинах учреждается должность главного философа, на которую назначают по жребию!

— Ты зря смеёшься, Гимерий, — сказал Демосфен. — Предположение Деметрия заманчиво. Большая государственная библиотека, общеэллинское книгохранилище, — храм мудрости! Такое заведение прославило бы город и привлекло к нам лучших людей. К сожалению, сейчас с нашими доходами такую библиотеку мы не сможем ни собрать, ни поддерживать, даже если бы удалось убедить народ в её полезности.

Разговор коснулся недавних событий, и Феофраст сказал, что не ожидал от Александра, которого считал образованным человеком, такого варварского понятия о богах. Заспорили: верит ли сам царь в свою божественность или просто хочет распространить восточные обычаи обожествления монархов на Элладу?

— Знаешь, Демосфен, а мой друг Эпикур, которого я привёл, считает богов Аристотеля лишними довесками к его системе, — неожиданно заявил Менандр.

— Ещё один кусатель Аристотеля? — усмехнулся Демосфен, — Что же привело тебя к таким мыслям, если только Менандр не возвёл на тебя напраслину?

Эпикур метнул гневный взгляд в сторону Менандра и повернулся к оратору:

— Я говорил, что божественность светил у Аристотеля не совсем оправдана. Этому противоречит само постоянство их движений. Неужели нужен божественный разум, чтобы без конца повторять одно и то же? Может быть, он ввёл богов отчасти просто для приличия?

Феофраст наклонил голову:

— Твоё соображение не лишено остроумия, но, конечно, ты понял Аристотеля не до конца. Если придать сферам светил естественные вращения, возникнут трудности с передачей принудительных движений от перводвигателя к вещам подлунного мира. Кроме того, устранение божества превратило бы мир в бездушную машину. Учение Аристотеля, мой друг, это панцирь, его надо либо носить, либо сбросить целиком.

— Однако наш юный друг не одинок, — сказал Демосфен. — Иерофант тоже не пожелал разбираться в тонкостях физики и считает Аристотеля безбожником, хотя по понятным причинам не решается тронуть.

— Если даже сомневаешься в существовании богов, — вставил Гимерий, — лучше всё же почитать их, потому что они — единственная опора нравственности.

— Истины ради замечу, — отозвался Демосфен, — что ты подменяешь вопрос о существовании богов вопросом о пользе веры. Но вот интересно, — обернулся он к Эпикуру, — что по этому поводу думает молодёжь?

— Боги... — начал Эпикур, — они, конечно, есть, но не такие, каких описывает Гомер. Мне больше по душе мнение Эмпедокла о божестве, которое нечеловекоподобно, невидимо, неслышимо и неощутимо.

— Милый мой, — воскликнул Деметрий, — но ты лишил богов всех признаков существования! Может быть, оставишь хоть какой-нибудь без приставки «не»?

— Мне кажется, — Эпикур запнулся, выбирая подходящее слово, — что главным свойством богов является... сочувствие. Им нравится разделять с нами радость... Они прекрасны... бескорыстны... Они... мне трудно объяснить это словами.

— Интересные воззрения, — сказал Демосфен, — хотя, боюсь, Евримидонт их тоже не одобрит. С такими я ещё не встречался. Скажи, к какой школе ты принадлежишь?

— У меня своя школа, искателей счастья, — беспечно проговорил Менандр, вызвав всеобщий смех.

— Извините его, — попросил Эпикур, — он не нарочно. Пока, Демосфен, я обхожусь без школы. Что касается поисков счастья, то самый счастливый человек, какого я знаю, — это Диоген.

— Мой друг, — покачал головой Демосфен, — я понимаю твоё восхищение великим синопцем, но, по-моему, не стоит делать его образцом для подражания. Подумай, если все пойдут по его стопам, кто станет строить прекрасные здания, писать картины, устраивать спектакли? Ты думаешь, зря цари Македонии издавна приглашали к себе афинских мудрецов и поэтов? Думаешь, из прихоти Филипп сделал аттическое наречие официальным языком своего двора? Без этого, я думаю, ни он, ни Александр не добились бы таких успехов. Если за Диогеном двинутся всё, что останется от нашей славы, привлекающей в Афины тысячи людей? Можно не верить тому, что Аттика подарила миру земледелие, но не подлежит сомнению, что Афины дали Элладе первый образец государства с писаными законами. Неужели это ничего не стоит? Неужели наш путь пройден зря и нам следует превратиться в жалкую толпу полузверей, забывших, что такое искусство и образованность?

Праздники по поводу обожествления Александра подошли к концу в начале гамелиона, незадолго до восемнадцатилетия Эпикура. Едва они закончились, Ареопаг неожиданно объявил о завершении расследования по поводу пропавших денег Гарпала. Оно было начато полгода назад по предложению Демосфена, но шло так вяло, что о нём успели забыть. В быстром окончании дела видели нажим Антипатра, тем более что среди десяти обвиняемых, к изумлению афинян, оказались Демосфен и Филокл, тот самый стратег, который в своё время не впустил флот Гарпала в Пирей.

Гарпала уже не было в живых, в конце лета он был убит командиром своих наёмников Фиброном, считавшимся лучшим другом бывшего казначея. А похищенные богатства, стоившие жизни владельцу, продолжали сеять беды. Теперь их жертвой стала Кирена. Там после возвращения изгнанника началась смута, и одна из сторон пригласила Фиброна на помощь. Брошенные в костёр гражданской смуты деньги и войска Гарпала быстро превратили её в большую войну, сейчас уже охватившую всю Ливию.

Менандр, со слов отца, утверждал, что Демосфену угрожает серьёзная опасность и что никогда ещё его положение не было таким шатким. Антипатр пошёл на уступки, но требовал за это платы. Первым взносом было обожествление царя, вторым — изгнание Диогена, в качестве третьего наместник, очевидно, требовал удаления Демосфена. Кто-то, кажется Стратокл, подал мысль использовать для этого дело о деньгах Гарпала. Обстановка была благоприятной, потому что и противники Македонии во главе с Гипперидом не собирались защищать оратора. Напротив, Гипперид вызвался стать его обвинителем.

Как говорили, Демосфен встретил эти известия спокойно. Он сказал, что улик против него нет, что ему уже не раз приходилось отбиваться от подобного рода судебных преследований и он их не боится, потому что верит в расположение афинян.

— Вот этого как раз может не оказаться, — сказал Менандр. — Всегда он был вождём и имел массу сторонников, а сейчас у него не осталось никого, кроме Гимерия.

Эпикур пришёл к суду рано. Только что рассвело, было сыро, но не слишком холодно. Прямоугольное открытое здание Гелиэи окружала такая толпа народа, что он не нашёл ни Менандра, ни Тимократа, с которыми должен был встретиться. Ко всем десяти входам, выкрашенным в разные цвета, протискивались судьи-гелиасты, чтобы передать на жеребьёвку таблички со своими именами. Сегодня рассматривалось только одно дело, которое решал тройной состав суда, то есть полторы тысячи судей. Все перегородки, разделявшие судебные отделения, были сняты. Три смежных отделения — зелёное, синее и жёлтое — отводилось судьям, остальные отдавались публике.

Жеребьёвка закончилась, избранные судьи, получившие бронзовые «жёлуди» с обозначением мест, стекались к рабочим отделениям. У входной решётки каждому выдавали трость, покрашенную в цвет отделения. Когда судьи, размахивая тростями, заняли свои места, открылись остальные входы, и любопытные хлынули внутрь. Началась давка, Эпикуру не удалось войти в здание, зато он очутился у барьера прямо за спинами судей. С его места был хорошо виден стол дежурных гелиастов, урны для голосования, счётные доски, водяные часы.

Первым от имени Ареопага выступил Стратокл. Толстяк прочёл заключение архонтов, в котором не было подробностей, а просто перечислялись обвиняемые: «Демосфен взял двадцать талантов, пусть отвечает за эту сумму; Филокл взял восемнадцать талантов, пусть отвечает за эту сумму, Харикл взял пятнадцать талантов, пусть отвечает за эту сумму; Демад взял пять тысяч стратеров... Аристогитон взял...»

— Вот ещё что я хотел заметить, судьи, — продолжал Стратокл, — сегодня не обычный суд, сегодня среди обвиняемых вы видите самых известных людей города. Оценивая их вину, подумайте не только о ней, но и о том, на кого она бросает тень. Потому что, мне кажется, сегодня вы судите их, а завтра другой рассудит вас...

Под «другим», естественно, подразумевался Антипатр.

Стратокл отошёл, и в напряжённой тишине прозвучало объявление первого дела: «Гипперид против Демосфена».

Они вышли оба, возбуждённый, быстрый обвинитель с тонким, искривлённым злобой ртом и невозмутимый серьёзный ответчик. Их глаза встретились, но Гипперид тут же отвернулся и попросил, чтобы пустили воду. Эпикур знал, что каждый из них имеет право только на два выступления, после чего судьи подадут голоса.

— Меня, судьи, здесь удивляет одно обстоятельство, — начал Гипперид, — это то, что процесс, в котором сам Демосфен оказался замешанным, был начат по его же требованию. Будьте же особенно внимательны сегодня, судьи, в ваших решениях, не позволяйте ему одурачить вас своим красноречием...

Эпикур напрасно пытался найти в речи Гипперида какие-нибудь факты или доказательства. Вся она сводилась к простому утверждению, что Демосфен виновен, поскольку его вину признал Ареопаг. Настала очередь Демосфена. Он поднялся, спокойный, уверенный в своей правоте.

— Афиняне! Не в первый раз мне приходится здесь отстаивать свою правоту. — Голос оратора звучал твёрдо. — Вы помните, как когда-то враги не давали покоя ни мне, ни моим друзьям, обвиняя нас в незаконных действиях, чтобы лишить вашего доверия. Но сегодня мне тяжело выступать, потому что, оправдываясь, я бросаю тень на добросовестность Ареопага. Я не собираюсь обвинять архонтов, нет, я думаю, они были введены в заблуждение каким-нибудь доносчиком-сикофантом, получившим за свою клевету немалые деньги. Но всё же я вынужден им возразить, и ради своей защиты и ради истины. Знайте же, что обвинение моё совершенно не обосновано. Я не брал денег Гарпала. Я ни разу не встречался с ним. Я задаю обвинителю вопрос. Слышишь, Гипперид, я требую, чтобы ты ответил мне и суду, где, когда и от кого я взял эти деньги? Вы увидите, судьи, что доказательств моей вины нет. Единственное отношение, которое я имел к деньгам Гарпала, — это внутренний заем в размере двадцати талантов, сделанный по договорённости с казначеем два месяца назад для пополнения театрального фонда. Нужно было возместить некоторые оборонные расходы, а находящаяся в моём распоряжении касса теоретика оказалась пустой. Пятнадцать талантов из этой суммы уже возвращены, пять будут переданы, как только откупщики лаврионских рудников внесут арендную плату. Сейчас это подтвердит сам казначей. Закрой воду, — кивнул Демосфен служителю. — Эй, Мелис! Подойди и расскажи судьям о временном перераспределении казённых средств.

Но на зов Демосфена никто не откликнулся. К столу вместо казначея вышел смущённый Гимерий и сказал, что Мелис уехал из Афин по неотложным делам. Так объяснили Гимерию его домочадцы, когда он, не найдя казначея ни в суде, ни в Булевтерие, пришёл к нему домой.

Среди судей и публики поднялся шум. Послышались крики:

— Он не сговаривался с Мелисом! Обман!

Демосфен помрачнел. Он попросил судей поверить ему на слово и продолжал речь.

Эпикур видел, что, по мере того как Демосфен завладевает вниманием судей, лицо Гипперида наполняется яростью, как тогда, на Пниксе во время Собрания. Когда подошла его очередь, он был доведён до исступления. Это было состязание солнца и бури, разума и страсти.

— Не слушайте его! — гневно кричал Гипперид. — Да, Демосфен, когда на тебя пали подозрения, ты сам выступил перед народом и доверился в этом деле арбитражу Ареопага. А теперь ты начинаешь придираться к Ареопагу, требуя объяснения его решений, спрашивая, при каких обстоятельствах ты получил это золото, кто его тебе передал и в каком месте. Может быть, ты захочешь ещё спросить, как ты употребил это золото, после того как присвоил его?

Гипперид вспоминал подробности приезда Гарпала, обвиняя Демосфена в том, что тот не проследил за выполнением своих предложений, и выходило так, что и пропажу трёхсот пятидесяти талантов (в пылу речи Гипперид говорил «четырёхсот»), и побег Гарпала Демосфен подстроил только ради того, чтобы завладеть этими двадцатью талантами.

— Что же, — воскликнул Гипперид, — Гарпал раздавал своё золото второстепенным ораторам, способным только на то, чтобы вызвать шумиху и выкрики, а тебя, который руководил всей афинской политикой, обошёл? Кого ты думаешь заставить поверить этому?

Войдя в раж, Гипперид сперва потребовал наказать оратора за все пропавшие деньги Гарпала. Но, почувствовав неудовольствие слушателей, смягчился и предложил приговорить Демосфена к уплате штрафа в десятикратном размере за пять талантов, не возвращённых в казну.

Демосфену дали слово для второго выступления. Спокойно и ясно он разобрал речь Гипперида и показал, что в ней не содержится ничего, кроме необоснованных нападок. Но его слушали плохо, и он закончил выступление раньше, чем вытекла его порция воды.

Началось голосование. Судьи подходили к столу, сдавали трости и взамен получали «камешки» для голосования — два бронзовых кружочка, цельный и просверлённый. Нужный «камешек» бросали в медную урну, оставшийся — в деревянную. Всё происходило на виду, никто не мог проголосовать дважды или узнать, как проголосовал сосед. Когда все подали голоса, урну опрокинули на стол, и дежурные гелиасты стали выкладывать кружочки на счётных досках. Все, кому были видны доски, с волнением следили за подсчётом голосов. Эпикуру казалось, что оправдательных «камешков» больше, действительно, сперва они обгоняли, но потом ряд противоположных стал длиннее. Несколько раз они опережали друг друга, и результат голосования оставался неопределённым. Но вот все кружочки заняли свои места. Демосфен был осуждён перевесом в сто с небольшим голосов. Ему дали выступить в третий раз.

Демосфен был бледен и расстроен, вероятно, до последнего момента он не мог поверить в своё поражение. Он сказал, что штраф в пятьдесят талантов выплатить не сможет и потому, согласно закону, вверяет себя коллегии Одиннадцати для заключения в тюрьму.

— Но знайте, афиняне, — закончил он, — как бы вы ни обходились со мной, я до конца останусь вам верен и всегда, чем только смогу, буду служить Афинам.

Эпикур, как в тумане, следил за продолжением процесса. Дальше Пифей обвинил Филокла. Но стратег, который, вероятно, чувствовал обстановку лучше Демосфена, ещё вчера со всей семьёй покинул Афины. Его осудили заочно. То же случилось с Хариклом. А потом начались чудеса. Менесхем обвинил Демада, который, сославшись на болезнь, не явился и выставил для защиты какого-то логиста. Тот не отрицал получение подарка, но утверждал, что все деньги, принятые Демадом, тот употребил на угощение народа во время праздника обожествления Александра. И Демад был оправдан, так же как Аристогитон и другие сторонники Македонии.

Через пять дней Менандр попросил Эпикура и Тимократа принять участие в одном тайном деле — нужно было помочь Демосфену. Глава коллегии Одиннадцати, ведавший тюрьмами, друг отца Менандра, сказал, что отпустит Демосфена, как только Антипатр уберётся из города. Вчера это произошло, и завтра на рассвете оратор должен был выйти на свободу после шестидневного заключения. Отец Менандра хотел снабдить Демосфена деньгами и попросил сына передать их ему. Менандр пригласил друзей на роль телохранителей. Кроме того, Тимократ жил во внешнем Керамике, и от него они могли выйти на Элевсинскую дорогу до открытия Дипилонских ворот.

Ночь друзья провели у Тимократа, даже не вздремнув от возбуждения. Только стало светать, они закутались в тёплые плащи, заткнули принесённые Менандром кинжалы за пояса хитонов и двинулись в путь. Предрассветное небо было серым, сырой холод залезал под накидки, под ногами хлюпала слякоть. Улицы и дорога были пусты, только слева над дворами Скира дрожало зарево костров и слышались пьяные песни. Никого не встретив, они подошли к памятнику Пифонике и заметили около него человека. Менандр приказал друзьям быть наготове и выступил вперёд. Но человек оказался Гимерием, который тоже ждал Демосфена и, оказалось, знал о том, что должен прийти Менандр.

Они присели на корточки у памятника и стали ждать. Небо над далёкой грядой Гимет светлело, по всему небосводу обозначились глыбы плотно сложенных облаков. Наконец на дороге показались двое путников, быстро шагавших от города. Один опирался на посох, другой тащил на спине корзину. Ожидавшие поднялись, вышли на дорогу, замахали руками. Путники сперва в нерешительности остановились, но тут же подошли. Оказалось, Демосфен узнал Гимерия.

— Отец просил передать тебе денег, — сказал Менандр и достал из-за пазухи тяжёлый кошелёк.

— И ещё тут рядом, в Термин, нас ждёт повозка, — добавил Гимерий. — Я провожу тебя в ней до Мегары.

— Спасибо, друзья, — проговорил Демосфен, — Сколько раз я покидал Афины, но всегда знал, что в любой день смогу вернуться. — Он обернулся, посмотрел на темневший вдали силуэт Акрополя и воскликнул: — О, Афина! Почему ты благосклонна к трём самым злобным на свете тварям — сове, змее и... народу?

Настала пора прощаться, но тут на дороге появились какие-то люди.

— Бегите, мы их задержим! — крикнул Менандр.

— Нет, не нужно из-за меня устраивать сражений, — сказал Демосфен и с горечью в голосе добавил: — Свидетель Зевс, это Гипперид и Каллимедонт-краб. Можно спастись от тюремщиков, но не от патриотов.

Он гордо выпрямился и стоял точно на ораторском возвышении, готовый отстаивать своё мнение. Гипперид и Каллимедонт со слугами подошли.

— Демосфен, — сказал Гипперид, — я пришёл проститься с тобой и дать немного денег. Извини, если ради красноречия на суде я обидел тебя. Я всё равно никогда не прощу тебе твоей трусости в тот момент, когда мы могли восстать, и который скорее всего больше не повторится. Наверно, я навсегда останусь твоим противником. Но всё же ты — гордость Афин и Эллады, и я преклоняюсь перед тобой.

— Возьми, что я наскрёб, — проговорил Каллимедонт. — На Пниксе мы всегда спорили, но без тебя Афины — не Афины.

— Демосфен, ты что, плачешь? — вдруг воскликнул Гипперид. — Успокойся!

Оратор приложил к глазам край плаща:

— Как сохранить спокойствие, прощаясь с городом, где даже враги такие, какие в другом месте вряд ли найдутся друзья?

После проводов Демосфена Менандр позвал Эпикура с Тимократом к себе. На Агоре они прошли мимо бочки Диогена, которую никто не решился тронуть.

— Как мало надо сделать, чтобы превратить в пустыню город, полный народа, — вздохнул Менандр.

Вскоре они лежали у столиков в комнате, согретой жаровней с углями, ели жаркое и пили вино. Эпикур рассказал, как Диоген укрыл его в своей бочке от дождя. Менандр вспоминал о своих встречах с Демосфеном, Тимократ прочёл несколько стихотворений Кратета.

— А помнишь, — Менандр, закинув голову, обратился к Эпикуру, — как в день нашего знакомства мы видели Демосфена в Одеоне? Почти год прошёл с тех пор. Тогда ты надеялся быстро получить у наших мудрецов ответы на все вопросы.

— Да, похоже, я был тогда слишком самонадеян, — кивнул Эпикур.

Часть четвёртая

ВОЙНА

Я не посрамлю священного оружия и

не покину товарища, с которым буду идти

в строю, но буду защищать храмы и святыни

один и вместе со многими. Отечество я

оставлю после себя не умалённым, а

большим и лучшим, чем сам его унаследовал...

А свидетелями того да будут Аглавра,

Эниалий-Арес, Фалло, Ауксо, Гегемона.

Гражданская присяга афинян

Эфебия

Ещё зимой Эпикур посетил родственников отца, живших далеко от Афин в селе около Браврона. Они удостоверили его происхождение перед главой дема, который должен был представить юношу к докимасии — проверке законности его притязаний на афинское гражданство. Тогда же вместе с несколькими сверстниками он прошёл в Совете проверку и был внесён в списки граждан. Скоро ему предстояло начать военную службу.

Ранней весной после Анафестерий, праздника поминовения мёртвых, был объявлен призыв эфебов. Новобранцы съехались в Афины со всей Аттики. Эпикур явился к Феогену, своему софронисту, командиру отряда Эгейской филы, в загородный дом, который он снял для иногородних призывников. В отряде оказалось около полусотни парней. Феоген выдал им форменные хламиды — прямоугольные серые накидки с пряжкой на правом плече, немного научил ходить строем, и они начали обходить афинские храмы, готовясь к принятию присяги.

Через несколько дней в храме Аглавры, вместе с отрядом Эрехтейской филы, в который попал Менандр, они поклялись в верности Афинам, призвав в свидетели богов, статуи которых там стояли, — покровителя войск Ареса, бога юношей — Фалло и харит Ауксо и Гегемону.

Курс подготовки воинов был рассчитан на год. Пройдя его, эфебы получали оружие и ещё два года должны были нести пограничную службу. Эпикур, как и некоторые другие афиняне, ночевал дома, отряд стоял недалеко, и не составляло труда приходить на занятия. Сам Феоген учил новобранцев только строю и фехтованию. Гимнастике, стрельбе излука, которая особенно удавалась Эпикуру, и обращению с метательными машинами обучали особые учителя.

Обычно занятия продолжались только половину дня. Потом члены отряда вместе обедали, и Феоген отпускал их в город. Вечерами группки эфебов слонялись по улицам, орали песни, задирали горожан, заполняли трактиры и игорные дома, а Эпикур возвращался к своим книгам и записям или, как прежде, проводил время с Менандром и Тимократом.

Так прошло три месяца. В начале лета, в посвящённый Афине праздник Скирофорий — отвращения засухи, — на стадионе состоялся смотр эфебов. В параде участвовали новобранцы всех десяти фил. Эпикур прошёл через поле со своим отрядом и был зрителем многочисленных состязаний. После этого под радостные крики участников эфебам был объявлен месячный отпуск.

Отпуск ещё не закончился, когда Афины потрясла неожиданная весть. В город явился некто Гиппарх, сын Асклепиада, и сообщил, что в Вавилоне от лихорадки скончался Александр. Известие о смерти великого властителя распространилось со сказочной быстротой. Не сговариваясь, люди побежали на Пникс, Эпикура туда увлёк его домохозяин Ксанфий. Не были расставлены скамьи, никто не выбирал проэдров, Собрание началось само собой и вначале шло без соблюдения формы. Наконец-то Эпикур узнал, что такое афиняне, почувствовавшие себя свободными. Они говорили со страстью, слова словно опьяняли их, но старинная привычка к обсуждениям приучила их замолкать при появлении нового оратора, пока не становилось ясно, о чём он ведёт речь. Вышел Демад и стал сомневаться в достоверности сообщения.

— Это невозможно! — восклицал он. — Если бы это было так, весь мир бы наполнился запахом тления!

Но большинство считало весть правдивой. Многие выступали с воинственными речами, слышались призывы к восстанию. Настала пора освобождения, — теперь или никогда! На возвышение поднялся Фокион и попытался охладить пыл собравшихся:

— Куда вы торопитесь, афиняне? Если Александр мёртв сегодня, то останется таким и завтра и послезавтра. У нас ещё будет время оценить обстановку и принять трезвое благоразумное решение.

Старику не дали договорить. Наконец выступил Гипперид, встреченный радостными криками. Он высказался за восстание и предложил принять постановление о посылке Леосфену денег для вербовки войска. По сведениям Гипперида, Леосфен находился на мысе Тенар, куда доставил очередную партию отпущенных Александром наёмников. «Как бы ни стали развиваться события, — доказывал оратор, — Афинам полезно иметь на всякий случай достаточно сильный отряд». Гипперида поддержали. Наскоро собранию придали законную форму и поднятием рук приняли постановление о посылке Леосфену тридцати талантов из средств Гарпала с просьбой нанять войско и прибыть в Афины. В тот же день к мысу Тенар был отправлен государственный корабль «Парал» с деньгами.

В Афинах только и говорили что о смерти Александра. Каждый день приносил новые подробности о событиях в Вавилоне. Когда молодой, не доживший до тридцати четырёх, царь умер, не оставив наследника, в войске, которое одно обладало в стране реальной силой, начались распри. Конница хотела поставить царём Арридея, слабоумного сводного брата Александра, пехота требовала оставить престол за ещё не родившимся ребёнком Роксаны. Согласились до её родов считать царём Арридея, а там, если родится мальчик, передать престол ему. Регентом выбрали Пердикку, остальные полководцы поделили между собой провинции. Пердикка начал с казни начальника пехоты Мелеагра и других противников. Вслед за регентом Роксана приказала убить дочерей Дария Статору и Дрипетиду, вдов Александра и Гефестиона.

С изумлением и ужасом люди узнали о неслыханных поручениях, которые незадолго до смерти Александр дал Кратеру, назначая его на место Антипатра. Кратер должен был провести дорогу от Александрии Египетской вдоль моря до владений Карфагена, построить флот из тысячи кораблей и соорудить чудовищную пирамиду — памятник Филиппу. Эти приказы покойного царя Пердикка огласил перед войском, чтобы согласовать их отмену. Отменил он и назначение Кратера наместником Македонии, присвоив ему вместо этого почётный титул «предстоятеля» государства.

В конце месяца в Афинах появился Леосфен. По этому поводу было созвано чрезвычайное Собрание народа. Ранним утром больше пятнадцати тысяч граждан и почти столько же любопытных заполнили театр. Эпикур с Менандром и Тимократом сидели в задних рядах. Обоим эфебам место на собрании полагалось только через два года, а Тимократ вообще был метеком.

Сначала выступили македонские послы. Они убеждали афинян сохранять верность Коринфскому договору и уважать главенство Македонии в Элладе. Послам ответил Гипперид, который теперь был признанным вождём Афин. Не без иронии он сказал, что афинскому народу хорошо известно, какой прекрасный правитель Антипатр. «Но отныне, — добавил он, — Афины не нуждаются ни в каком правителе, даже самом прекрасном. Кроме того, Македония первая нарушила условия Коринфского договора, потребовав, чтобы греческие города приняли изгнанников».

Слова Гипперида вызвали бурю одобрительных криков, и, когда они стихли, оратор предложил выслушать Леосфена.

— А я ведь знаком с ним, — проговорил Эпикур. — Когда-то на Самосе он взял меня с собой на прогулку к горному алтарю Афродиты.

— Что же ты сидишь? — воскликнул Менандр. — Беги скорей на орхестру, и он тут же сделает тебя первым помощником... если, конечно, узнает.

Эпикур не ответил на шутку. Он подумал, что Леосфену уже не придётся осуществить свою мечту и помериться силами с Александром.

Леосфена встретили приветственными возгласами. Он появился спокойный, быстрый, уверенный в себе и сообщил, что выполнил данное ему народом поручение, собрал войско из девяти тысяч пехотинцев, людей достойных, с которыми служил в Азии и за которых ручается. Кроме того, он успел побывать в Этолии и провёл с этолийцами предварительные переговоры о военном союзе. Свою короткую деловую речь он закончил предложением, чтобы Афины призвали Грецию к освобождени, и, если понадобится, завоевали бы независимость с оружием в руках.

Ещё не успел стихнуть восторженный шум, как рядом с Леосфеном появился Фокион.

— Будьте благоразумны, афиняне! — проговорил он голосом, заглушавшим выкрики. — Не сможем мы, даже если к нам примкнёт вся Греция, тягаться с Македонией. Она завладела огромными богатствами Востока — золотом, хлебом, слонами, да и людьми, готовыми воевать. Здесь говорили «теперь или никогда». Я согласен, сейчас подходящий момент. Антипатр связан на севере войной с одризами, большинство македонян, способных воевать, находится в Азии. Но момент пройдёт, и положение сложится не в нашу пользу. К бегу на одну стадию[14] мы готовы, но «длинного пробега» нам не осилить. Кроме того, афинские граждане, — добавил он, — я не советую вам доверять человеку, желающему стать во главе войска. Такие люди часто приносят пользу не демократии, а себе.

— Послушай, Фокион, — запротестовал Леосфен, — зачем ты запугиваешь афинян? Македония без Александра — это ослеплённый Циклоп, не способный к действию. Что касается меня, то обстоятельства сложились так, что я не имел возможности принести на поле боя пользу родному городу, но ты-то сам, в те многие годы, которые был стратегом, какую пользу принёс ты?

— Не малую, юноша, — ответил старик, — благодаря мне афиняне находили свою могилу на родине, а в могиле покой.

— Разве в этом слава гражданина? — воскликнул Леосфен. — Высшая слава — это получить оба отличия, даваемые павшим в бою: памятный камень на кладбище Керамика и надгробную речь над ним. К чему медлить? Родосцы уже изгнали македонский гарнизон.

— Твои речи как кипарисы, — сказал Фокион, уже не надеясь склонить афинян на свою сторону, — они торчат высоко и гордо, но бесплодны. Моя слава в том, что за всё время, когда я был стратегом, не пришлось произносить ни одной надгробной речи. Посмотрим, какова будет твоя!

С этими словами Фокион ушёл на своё место. Возражавших не осталось. Быстро обсудили предложенный Гипперидом проект постановления, и глашатай торжественно объявил его перед голосованием:

— «В добрый час. Народ Афин решил выступить на защиту общей свободы эллинов и освободить города, обременённые чужими гарнизонами. Народ Афин постановляет вооружить для этого флот из 40 тетрер и 200 триер и призывает всех афинян не старше сорока лет в ряды войска. Пусть отряды трёх фил останутся дома для прикрытия родины, а остальные будут готовы к выступлению на войну. Кроме того, в государства Греции надлежит направить послов с вестью о том, что народ Афин помнит, как прежде в морской войне сбросил иго варваров, и теперь, полагая, что Греция составляет общее и единое отечество всех эллинов, считает своим долгом биться за общее благо на суше и на море и жертвует на эту борьбу свои деньги и кровь. Принято в месяце гекатомбейоне в год архонта Кефисодора».

Все голосовали «за», только упрямый Фокион поднял руку, когда глашатай спросил: «Кто против?»

Эпикур с восхищением глядел на сограждан, которые решили всем пожертвовать ради свободы и готовы биться с завоевателями половины мира.

— Обратите внимание, — заметил Тимократ, — какая огромная сила может сосредоточиться в одном человеке. Разве вы решились бы на такое, пока Александр был жив?

— Но это значит, — продолжил Менандр, — что одарённый человек способен в принципе на очень многое.

— Софан бы добавил — «если его погладят по головке», — усмехнулся Эпикур.

Тем временем выносились постановления против друзей Македонии. Стратокл обвинил Демада, считавшегося его приятелем, в угодничестве перед царём. На Демада была наложена атимия — запрещение выступать в Собрании — и крупный штраф за предложение считать Александра богом. Обвинялись в дружбе с Македонией Пифей и Каллимедонт, которые, правда, почувствовав, к чему идёт дело, заблаговременно уехали из Афин. Последним вышел иерофант Евримидонт и обвинил в безбожии Аристотеля.

— Он дрожал десять лет, боясь пальцем тронуть учителя Александра, — в ярости процедил Менандр, — и вот вылез топтать беззащитного!

— Может быть, пойдём предупредим Аристотеля? — предложил Эпикур.

— Не беспокойся, это сделают и без нас, — ответил Менандр, — сделают, чтобы уязвить. Но старика не тронут, исполнительная власть у нас всегда была гуманней судебной, ему позволят уехать.

Менандр оказался прав, на другой день шестидесятитрёхлетний Аристотель простился с учениками, передал управление Ликеем Феофрасту и отплыл в своё имение на Эвбее.

Леосфен действовал со стремительностью Александра. Для формирования афинского ополчения ему хватило декады. Стратег предполагал провести с ним военные учения, но тут стало известно, что Антипатр спешно заключил перемирие с одризами и готовится к походу в Грецию. Леосфен с небольшим флотом немедленно отправился вокруг Пелопоннеса, чтобы принять у Тенара своих наёмников, а потом соединиться с этолийцами. Командующему ополчением Антифилу было приказано по возможности быстро выступить к Фермопилам.

Эпикур зашёл к Менандру и застал друга в шлеме с мечом на боку. Слуга Менандра Гилипп хлопотал возле хозяина, прилаживая к панцирю наплечник.

— Куда это ты собрался? — спросил Эпикур.

— На врага, — ответил Менандр. — Наш софронист Каллий рвётся в бой и предложил добровольцам собираться.

— Слушай, а нельзя ли устроить так, чтобы я пошёл с вами?

— Нельзя, — отрезал Менандр. — Ты же знаешь, что Леосфен и афинский народ поручили вашей филе... сидеть дома.

— Ах так! — сказал Эпикур, нашёл среди разбросанного имущества шлем, напялил его, взял щит, вытянул меч из ножен, висевших на боку Менандра, и принял угрожающую позу. — Хватит дурачиться, а то я приму меры.

Менандр, не меняя позы, чтобы не мешать Гилиппу, схватил прислонённое к стене копьё и ловко стукнул друга по шлему:

— Ты не учёл ещё одного обстоятельства — своей любви к болезням. Так что мой тебе совет, покорись выбору судьбы и не ввязывайся в войну.

— Менандр, — ответил Эпикур, разоружаясь, — Диоген как-то дал мне великий совет. Он сказал: «Есть вещи, от которых не следует уклоняться».

— Звучит убедительно, — согласился Менандр. — Ладно, можешь считать меня побеждённым. Кончу примерку, сходим к Каллию, и запишешься. На самом деле он принимает эфебов из любой филы. Вообще-то я и сам хотел пригласить тебя в поход. Подумай, какой интерес умирать за родину в незнакомой компании?

— Вот это совет! — обрадовался Эпикур. — Кстати, Софан с нами идёт? Ведь он из той же филы, что и ты.

— Софан остаётся, у него особое задание — охранять Скир.

Так друзья оказались во вспомогательном отряде ополчения. Вскоре в отряд вступил и Тимократ, которого к этому вынудили обстоятельства.

Под большим секретом он рассказал о них Эпикуру и Менандру. Оказалось, уже давно Софан ввёл его в тайное святилище фракийского бога Изодета. Служение Изодету требовало исполнения таинственных и жутких обрядов, но главной притягательной силой культа было вкушение сомы. Выпивший это зелье освобождал свою душу от тела и испытывал наслаждения, недоступные в обычной жизни. Ради этого Тимократ, как, наверно, и многие другие, терпел участие в варварских обрядах и делал жертвенные взносы храму. В конце концов он задолжал Изодету, вернее его жрице Фрине, тридцать мин. Расплачиваться было нечем, а Фрина требовала возвращения долга и угрожала Тимократу жестоким наказанием. Причём угроза была реальной — у неё имелось достаточно преданных почитателей, которых она могла натравить на юношу. Поэтому он решил на время скрыться из города. Участие в походе было самым простым способом это осуществить.

В отряд эфебов-новобранцев, возглавляемый Каллием, вступили сорок человек. Тем, у кого не было своего оружия, выдали казённое. Сборы заняли три дня, на четвёртый было назначено начало похода.

Поход

Ополчение выступило на рассвете, шли по отрядам, не соблюдая строя. Антифил разбил конницу на две группы и пустил одну во главе войска, а вторую в самом конце, позади обоза. Эфебы, глотая пыль, шли где-то в середине. Друзья, весело болтая, шагали налегке, их оружие и вещи находились в обозе под присмотром Гилиппа и Миса, навьюченные на лошадь Менандра. Подъём на Эгалеи приостановил разговор.

Дважды пройденная дорога мало занимала Эпикура. Шагая по ней, юный философ мысленно возвращался к своим «Ценностям». Пока что первой из них он считал внутреннюю свободу, главным врагом которой был страх. Страхи перед судьбой, злыми духами, загробным царством, невзгодами, страданиями, неизвестностью. Хорошо, что у него ещё в детстве хватило мужества победить их! Победа над страхами вела к внутренней независимости — умению совершать поступки или уклоняться от них, но зато нести за них ответственность и не сваливать всё на волю богов или судьбу.

Несомненной ценностью было искусство, на которое так ополчался Платон, не следовало отвергать и простые радости, которые отметал Диоген в своём стремлении к абсолютной свободе. Сейчас Эпикур думал, что в число непременных человеческих ценностей нужно включить дружбу, которая конечно же заключена в людской природе. Правильно, что он не остался в городе, а пустился в дорогу вместе с друзьями навстречу опасностям.

С седловины они увидели Элевсинский залив, край Саламина и перед ним россыпь Херадских островов. Начался спуск, впереди замаячили храмы и рощи Элевсина. Под деревьями на берегу реки, которая называлась Кефисом, как и та, что текла мимо Академии по ту сторону Эгалей, расположились на отдых. Друзья разыскали слуг, которые уже готовили еду, сходили искупаться, поели и отправились бродить среди костров, окликая знакомых, присаживаясь поговорить.

— Свидетель Зевс, мне нравится военная жизнь, — сказал Менандр.

Когда жара стала спадать, трубы объявили о сборе войска. Снова двинулись в путь. Дорога повернула на север к Платеям, Антифил хотел обойти Кадмею, крепость разрушенных Фив, где стоял сильный македонский гарнизон. Но и здесь войско могло натолкнуться на сопротивление — беотийские общины, освобождённые Александром от власти Фив, сочувствовали Македонии.

Остановились поздно вечером, немного не дойдя до Элевтер, афинской крепости, стоявшей на границе с Беотией. На этот раз Каллий не распустил эфебов. Они долго сидели у костра и слушали рассказы о его военных приключениях в Азии.

Ночь был тёплой, спали под открытым небом, не ставя палаток. Дальше шли с оружием. У Эпикура был кожаный шлем и панцирь из кожи, усиленный медными накладками. На плече он нёс лук, слева на поясе висел меч, справа — колчан со стрелами. Дорога, петляя, поднималась по склонам горной гряды Киферон. Порой при переходе через возвышенности перед Эпикуром открывалась панорама лесистого хребта с неровными гребнями отрогов и вершин. Ему показывали громадный горб Геликона — горы Муз и далёкую двуглавую вершину Парнаса, у подножия которого лежали Дельфы. Потом колонна спускалась вниз, и простор исчезал, скрытый однообразными склонами, где заросли кустарника и низкорослых деревьев перемежались выходами скал. Идти стало тяжелее. Солнце жгло. Скоро Эпикур уже не мог думать ни о чём, кроме отдыха. Из-под шлема на шею стекал пот, медные лепестки, спускавшиеся с пояса, надоедливо били по ногам. Он сочувствовал шедшему впереди Менандру, снаряжение которого было дороже и лучше, но зато тяжелей.

Неожиданно войско остановилось. Воинам предложили отдохнуть, не нарушая порядка колонны. Командиров вызвали к Антифилу. Каллий, тяжело топая, побежал вперёд, Эпикур без сил опустился на дорогу рядом с друзьями.

— Знаете, я, кажется, начал разочаровываться в военной жизни, — сказал Менандр, стягивая шлем.

Остановка была вызвана сообщением конной разведки о том, что Платейская теснина занята отрядом беотийцев и македонян. Вскоре командиры вернулись, и движение возобновилось. Каллий объяснил, что решено стать лагерем в котловине недалеко от прохода и попытаться взять его штурмом. В расширении долины перед крутыми склонами, между которыми, как в воротах, исчезала дорога, началось устройство лагеря. Антифил разъезжал по засыпанному камнями дну лощины и распределял участки между отрядами. Когда он подъехал к Каллию, тот сказал, что хочет попробовать с несколькими эфебами подняться на гребень и разведать расположение противника.

— Попробуй, — согласился Антифил.

Каллий выбрал десять человек, включая Менандра и Эпикура. Юноши уже успели отдохнуть, и вместе с силами к ним вернулось ощущение опасности — ведь они шли по чужой земле и в любое мгновение могли встретиться с врагами. Каллий, который когда-то охотился в этих местах, долго водил их по крутому, заросшему шиповником склону, отыскивая какую-то тропку, и в конце концов действительно нашёл уступ, неприятно наклонённый в сторону обрыва, который пересекал почти отвесную скалу. Вскоре уступ перешёл в тропу. Она наискосок полезла вверх среди зарослей и привела их на широкий, поросший дубками гребень.

— Там, на северном склоне, лес кончается, — сказал Каллий. — Разобьёмся на пары. Двигаться туда и туда, — показал он, — дойти до опушки, осмотреться и назад. Встреча у этого камня.

Эпикур с Менандром двигались левее всех. Эпикур, который излазил все окрестности Самоса, чувствовал себя в горах увереннее и шёл впереди. Место было ровное, с небольшим спуском, но от сознания того, что впереди враг, тело охватывала противная слабость. Скоро Эпикур понял, что идёт по тропинке, которая всё круче устремляется вниз. Между стволами замелькали просветы, он замедлил шаги, снял с плеча лук. Сделал он это на всякий случай, не веря, что оружие может понадобиться. Но тропинка повернула, и он замер от неожиданности.

Прямо на него, шумно дыша, поднимался рослый македонянин в железных доспехах, за ним двигались ещё несколько человек. Эпикур не помнил, как вытянул стрелу из колчана и положил на тетиву. Воин, не замечая опасности, продолжал идти, шлем его был расстегнут, шея открыта. Надо было стрелять туда, в горло. Эпикур прицелился, но тут же почувствовал, что не сможет убить. Он немного наклонил лук и спустил тетиву. Стрела впилась в правое бедро воина, он громко вскрикнул, остановился, мельком глянул на рану и наконец заметил Эпикура. Через какое-то мгновение в руках македонянина оказался лук. Эпикур увидел страшное, яростное лицо человека, которому было не впервой убивать. Юноша пустил вторую стрелу до того, как враг успел выстрелить, и попал в кисть руки. Стрела македонянина прошуршала в листве над головой Эпикура, воин выронил лук и что-то закричал на непонятном языке. В это время Менандр с криком метнул копьё, справа через кусты уже ломились на помощь товарищи. Македоняне, которых было десятка два, вероятно, решили, что наткнулись на большой отряд и скрылись внизу. Только раненый через пару шагов споткнулся и сел на тропу. Каллий подбежал к воину первый, разоружил и быстро заговорил с ним по-македонски. Тот что-то ответил, Каллий выдернул из его ран стрелы, остановил кровь, и они поспешно отправились назад, уводя пленного, который хромал и бормотал непонятные проклятия.

— Молодец, Эпикур, — сказал Каллий, — половина выкупа твоя.

Эпикура трясло. В его сознании снова и снова возникало беспечное грубое лицо македонского воина в расстёгнутом шлеме, мысленно он опять спускал тетиву, но теперь стрела вонзалась в горло под подбородком, и воин, обливаясь кровью, валился на землю. Но ведь это счастье, что вторая стрела попала в руку! Эпикур понимал, что промахнись он, и конец приключениям был бы совсем другим. Из македонского лука в упор! Да он бы пробил этот панцирь насквозь, к тому же Эпикуров шлем вообще оставлял шею открытой.

Антифил несколько раз пытался штурмовать заслон беотийцев, но позиция врага оказалась неприступной. Говорили, что придётся возвращаться к морю и двинуться в обход Платей через Левктры. Но Леосфен, который к этому времени уже достиг Фермопил, узнал о беотийской засаде, вернулся с частью войска в Беотию и ударил противнику в тыл.

После недолгого боя враги сдались. Две тысячи беотийцев были отпущены, тысячу пленных македонян под охраной отправили в Афины. Афинское ополчение соединилось с отрядами наёмников и этолийцев, и Леосфен форсированным маршем повёл своё тридцатитысячное войско навстречу Антипатру; оставленный в Фермопильском проходе отряд мог не устоять перед натиском македонян.

От Платей до Фермопил было дальше, чем от Афин до Платей, но весь этот путь они прошли за два дня, из них полдня под дождём. Эпикуру казалось, что он никогда в жизни так не уставал. Но стремление опередить врага подгоняло воинов. И они успели. Антипатр подо шёл к проходу чуть позже Леосфена и остановился, не дойдя до скал, у Гераклеи.

Друзья прошли мимо шершавого от времени каменного льва, поставленного полтора столетия назад в память о подвиге Леонида[15] и его воинов, погибших, защищая Фермопилы от полчищ Ксеркса.

Отряд Каллия был послан в обход Тараханских скал, чтобы охранять тропу, по которой когда-то предатель Эфиальт провёл персов в тыл войску Леонида. Тропа начиналась у занятой противником Гераклеи и выводила по отрогам Калидромского хребта к морю далеко позади греческого лагеря. Эфебам предстояло пройти этот путь с обратной стороны. Погода портилась, с моря налетал ветер, солнце всё чаще закрывали облака.

Только в полдень они свернули направо в крутое ущелье и поднялись на волнистое плато, поросшее травой и редкими деревьями. Слева вдали возвышалась Эта, её срезанная вершина то и дело пропадала в облаках и курилась туманом, словно там до сих пор догорал погребальный костёр Геракла.

Поверху, никого не встретив, они прошли над береговыми обрывами назад и в сумерках строились на площадке над местом, где тропа ныряла к Гераклее. Здесь, в случае надобности, они могли остановить любое войско, опуская на тропу камни. С занятого ими уступа в сгущающейся тьме были видны оба лагеря и поле между ними, по которому в разных направлениях гарцевали всадники. И в греческом лагере под скалами и в македонском, лежавшем правей Гераклеи, мерцали костры.

Всю ночь с моря на запад шли облака, иногда поливая воинов редким дождём. Эпикур продрог и почти не спал, несмотря на усталость, как и большинство эфебов.

Только ко всему привыкший Каллий, расставив караульных, спал на земле под большим камнем, прикрывшись от дождя щитом и накидкой. Наконец рассвело. К утру небо очистилось, солнце гнало на запад остатки ночного облачного войска и светило со стороны залива в широкую долину Сперхея. Эпикур видел внизу стены и башни гераклейской крепости, за ней, упиравшееся в берег залива, пространство полей и лугов, русло реки, которое выдавали полоски обрывов и купы деревьев. На горизонте у подножия зелёных отрогов Огриса белели постройки Ламии. За горами на севере лежала союзная Македонии Фессалия, ещё дальше — Македония.

А внизу на равнине происходило движение — войска строились для битвы. Отряды переходили с места на место, между ними скакали конные командиры. Решающий бой приближался. Обозначались плотные построения гоплитов, группы конников и легковооружённых располагались с боков и сзади, раскинувшись далеко от ядра. Эпикур с замиранием сердца смотрел вниз. Там шла подготовка к страшному кровавому делу, которое для многих станет последним событием жизни, там...

Но вот перед греческим войском появился всадник на белом коне, конечно, это Леосфен. Он остановился перед строем и что-то закричал, размахивая мечом. Ни слова из его речи сверху не было слышно, но зато эфебы услышали, как прокричали воины в ответ. Леосфен помчался на левый фланг, где предстояла схватка с фессалийскими конниками, и трубы дали сигнал к наступлению.

Огромная масса людей двинулась. Медленно, не нарушая равнения, выставив копья, фаланга союзников приближалась к македонскому войску. Македоняне пошли навстречу, их конники бросились вперёд, чтобы охватить греческое войско с флангов, и справа уже встретились с конницей афинян. Всадники закружились, налетая друг на друга, и тут обе фаланги, основные ударные силы войск, сошлись. Выставленные вперёд копья не помешали воинам сблизиться, сверкнули мечи. Эфебы не дыша следили за единоборством двух столкнувшихся чудовищ, теснивших друг друга. Греки немного подались назад, потом выровняли строй, но напор македонян не ослабевал, и воины начали понемногу пятиться. Сейчас передние попадают, а остальные вынуждены будут бежать и подставят спины вражеской коннице, которой у Антипатра втрое больше, чем у Леосфена.

Эпикур в отчаянии закусил губу. Но тут наступавшая фаланга остановилась, македоняне оторвались от оторопевших греков, потом повернулись, отбежали и начали отступать, отстреливаясь из луков.

— Фессалийцы! — закричал Каллий. — Они перешли к нам!

Трёхтысячный отряд фессалийских всадников, который должен был ударить по левому флангу греческого войска, отъехал в сторону и вдруг, выставив копья, поскакал на македонян. Фессалийцы перешли на сторону союзников!

Только сейчас греки поняли, что произошло, и начали преследование. Но момент был упущен, под прикрытием оставшейся конницы македонское войско покатилось к реке. Фессалийцы тоже замешкались, заехав на заболоченный луг.

— Пошли вниз, афиняне, — позвал эфебов Каллий. — Антипатру эта тропа вряд ли понадобится.

Когда они спустились к Гераклее, битва уже была окончена. Македоняне ушли за реку и разрушили мост. Сперхей после дождей, которые ночью прошли в горах, превратился в грозный поток, и Леосфен не решился с ходу переправляться через него. Это спасло Антипатра от разгрома. Теперь, когда глава фессалийцев Менон примкнул к союзу, победа греков казалась несомненной.

— Уйдут в Македонию, — подсказывает Каллий. — Пусть бегут, мы их и в Пелле достанем.

Но он ошибся. Антипатр укрылся в Ламии, имевшей сильные укрепления. На следующий день вода спала, войско Леосфена без труда перешло реку и подступило к стенам города.

Спор с Аристотелем

Ламия стояла на обрывистом берегу Архелоя, небольшой речки, которая обходила город по полукругу. Над речными обрывами поднимались высокие стены, за ними виднелся ещё более неприступный Акрополь, замыкавший город со стороны холмов. Башня с главными воротами была обращена к заливу, где в получасе ходьбы находилась гавань города, Фалара, и селение с тем же названием.

Леосфен попытался взять город штурмом, но потерпел неудачу и решил приступить к осаде. Он приказал окружить Ламию кольцом укреплений, чтобы полностью отрезать её от мира. Воины усердно принялись за работу, только этолийцы ворчали, говоря, что не дело это для воинов ковырять землю и таскать камни.

Этолийцы, составлявшие почти треть войска, были пастухами и жили по древним установлениям, о которых прочие греки давно забыли. Они не имели городов, отличались простыми нравами и свободолюбием. Ещё никому не удавалось покорить этот народ. Если в их долины вторгались враги, они вместе с семьями поднимались в горы и отсиживались там, пока завоеватели не уходили, не найдя даже чем поживиться в оставленных хозяевами нищих сёлах.

Вскоре вал был закончен и наступило затишье. Хорошо поставленная караульная служба при многочисленности войска была не тяжела. Осаждающие и осаждённые лениво обстреливали друг друга из метательных машин, изредка македоняне устраивали вылазки, но ни разу им не удалось застать греков врасплох. Снабжение шло морем через Афины. Настроение в войске было приподнятое, под стены Ламии продолжали прибывать отряды городов, присоединившихся к союзу.

Греция ликовала, празднуя победу над Антипатром. Два вождя стали кумирами восставшей Эллады: Гипперид и Леосфен. По всей Греции переписывали и читали речи оратора, призывавшие биться за свободу, в которых жар убеждений смешивался с тонкой иронией. Коринфский союз распался, вместо него возник другой, с центром в Афинах. Афинские послы обходили города Греции, призывая граждан примкнуть к борьбе за освобождение Эллады. Вскоре к послам присоединился Демосфен. В Аргосе состоялось целое «сражение ораторов», когда перед аргосцами выступили македонские послы вместе с бежавшими из Афин Каллимедонтом и Пифеем, и афинские, которым помогал Демосфен. Афины победили в споре, Аргос решил принять участие в Эллинской войне и послать Леосфену своих ополченцев.

С восторгом воины встретили весть о возвращении в Афины Демосфена. Афиняне оценили успехи оратора, склонившего многие города к участию в союзе, и, когда племянник Демосфена Демон предложил разрешить оратору вернуться на родину, Собрание единодушно поддержало его. Но поскольку Демосфен должен был заплатить штраф в пятьдесят талантов и решение суда отменить было невозможно, постановили поручить оратору за счёт государства украсить к празднику алтарь Зевса и выдать ему для этого сумму, достаточную для украшения алтаря и для уплаты штрафа.

На Эгину, где он жил, послали «Парал». Чуть ли не все жители Афин пришли в Пирей встречать Демосфена. Его чествовали как героя, забросали цветами, повезли в Афины в пышно убранной колеснице. Старик произнёс трогательную речь, в которой сравнивал своё возвращение с возвращением Алкивиада. Но Алкивиад силой принудил Афины принять его, он же призван любовью сограждан.

— Эх, жаль, меня там не было, — сокрушался Менандр, слушая рассказы приплывших из Афин корабельщиков.

— Всё же странный вы, афиняне, народ, — сказал Тимократ. — Сперва выгоняете героя, а потом его же восхваляете.

— Конечно, мой друг, мы не идеальны, — ответил Менандр. — Мы чувствительны, легко увлекаемся и тогда готовы самозабвенно проклинать или славить. Да, зимой мы поступили плохо, зато сейчас обстоятельства позволили нам проявить свои хорошие стороны, и мы с удовольствием исправили ошибку.

Время шло, однообразие осады стало утомлять людей, тем более что с наступлением осени всё чаще портилась погода. Перед осенним равноденствием этолийцы сообщили, что наступил срок общего Собрания их племени и что они должны уйти на пару месяцев на выборы стратегов. Но их уход не особенно сказался на силе войска, получившего многочисленные подкрепления. В Ламии уже ощущался недостаток продовольствия, об этом говорили пленные македоняне, захваченные во время вылазок. В конце боэдромиона Антипатр согласился на переговоры. Он предлагал заключить мир, но отказывался признать независимость Греции, говоря, что это компетенция Пердикки. Тогда Леосфен потребовал капитуляции, Антипатр отказался, и всё вернулось на свои места.

Когда у Эпикура появился досуг, из заветного футляра был извлечён наполовину исписанный свиток и письменные принадлежности. Эпикур ощущал, что находится перед лицом каких-то важных событий. Он понимал, что стоит на пороге новой системы взглядов, он уже знал, что она существует, и осторожно подбирался к ней. Его основной посылкой была убеждённость в реальности всего, что есть. Те человеческие ценности, которые он пытался отстоять, оказывались естественными. Они были качествами, присущими людям так же, как влажность воде или теплота огню. И если принять, что человек сам является частью природы, то они неизбежно должны были иметь объяснение и обоснование в физике. А наиболее стройной и ясной физической системой Эпикуру представлялась опозоренная Навсифаном и опровергнутая Аристотелем атомистика.

Не раз и не два он вёл мысленные сражения с Навсифаном, отстаивал в её рамках возможность человека действовать по своей воле. Долго он искал выход из оков механической судьбы Навсифана, более грозной, чем предначертания платоновской Лахесис. И однажды юного философа осенило — если свобода воли есть несомненный очевидный факт, то и движения атомов не могут зависеть только от их прежних положений и скоростей. Значит, и в их поведении нет полной определённости и они могут немного отклоняться от прямого пути, как песчинки в брошенной горсти песка.

Оставалось возражение Аристотеля, в котором Эпикур не мог найти логических ошибок. Посылки Аристотеля тоже казались очевидными. Он замучил Менандра и Тимократа, рассказывая о поисках изъянов в теории движения перипатетиков.

Как-то, уже довольно прохладным осенним вечером, он лежал перед палаткой у костра с Тимократом и Менандром. Мис сидел напротив, следил за огнём, готовя угли для жарки мяса, и изредка включался в разговор друзей.

— Знаешь что, — посоветовал Тимократ в ответ на очередные жалобы Эпикура, — давай просто не принимать Аристотеля в расчёт, как это делает Навсифан.

— Нельзя, — ответил Эпикур, — ведь Аристотель может оказаться прав. Демокрит жил давно и многого не знал, но всегда на доводы отвечал доводами. Много сил он потратил на то, чтобы обойти парадоксы Парменида и Зенона. Для этого ему пришлось предположить существование мельчайших неделимых частей пространства и времени. А теперь, когда Аристотель показал логические ошибки в построениях элейцев, без этого можно обойтись. Нет, Аристотель самый серьёзный из нынешних философов, и к нему надо относиться всерьёз.

— Учись, Тимократ, отдавать должное сколархам своих друзей, — сказал Менандр.

Мис поднялся, поправил костёр и спросил, что же именно говорит Аристотель.

— Видишь ли, — ответил Эпикур, — есть два рода движений. Одно естественное — это, к примеру, падение тяжёлого. Камень всегда сам собой стремится вниз, и стоит убрать из-под него опору, будет падать. Но вбок или вверх он сам не двинется. Для этого нужно приложить силу, она вызовет принудительное движение камня. Без силы принудительного движения не бывает. Получается, что в пустоте, где некому приложить силу, такое движение невозможно, а поскольку оно есть, вроде бы нет и пустоты. А по Демокриту, пустота всюду, кроме внутренности атомов, и тела летят через неё, как камни из монанкона, без приложения постоянной силы.

— Подождите! — изумился Мис. — А как же Аристотель объясняет бросание камня?

— Очень просто. Когда тело летит через среду, среда должна перед ним расступаться, обтекать его, а за ним смыкаться снова. Значит, вокруг тела возникает круговое течение, какой-то вихрь, который и подталкивает его. Так вот, когда ты двигаешь предмет, то двигаешь не только его, но и среду. И в полёте, пока вихрь не погаснет, на предмет постоянно действует сила, как бы запасённая средой.

— Всё-таки, мне кажется, сила передаётся не воздуху, а камню, — сказал Мис и подбросил на ладони камешек.

— Ну, воздуху-то она передаётся, — заступился за Аристотеля Менандр, — этого отрицать невозможно.

— Часть — воздуху, — согласился Мис, — но ещё больше — камню.

Эпикур задумался.

— Часть — воздуху, а часть — камню... — повторил он. — Молодец, Мис! Тут, кажется, и в самом деле что-то есть. Смотрите, — Эпикур начал рассуждать вслух, — по Демокриту, силу запасает камень, по Аристотелю — воздух. Что, если правы оба? Ведь существование вихря может и не исключать полёта без приложения силы. Надо проверить, только ли среда несёт тело. Я даже знаю, как это сделать. Возьмём два летящих камня и будем по очереди менять какие-нибудь условия, а другие оставим одинаковыми.

— Например, камни разного веса движет одинаковая сила через ту же среду, — предложил Тимократ.

— Нет, сила уже не должна действовать. Давай лучше так: с одной скоростью пущены два ядра разного веса, какое полетит дальше?

— Лёгкое, — сказал Тимократ. — Из машины лёгкое летит дальше.

— Ты нарушил условия задачи, — возразил Эпикур. — Машина лёгкому камню даст большую скорость, а надо, чтобы скорости были одинаковы.

— Положить оба ядра в ложку машины и двумя сразу бить, — предложил Мис.

— Конечно, — обрадовался Эпикур, — только они должны быть одинакового размера, например, одно из дерева. Ну, какое полетит дальше?

— Не знаю, — покачал головой Тимократ.

— Сразу не ответишь, — согласился Менандр.

— Ясно одно, — Эпикур сел, потирая руки, — поведение камней будет разным в зависимости от того, кто прав — Демокрит или Аристотель.

— Ты добиваешься, чтобы заговорили камни? — восхищённо проговорил Менандр. — Было, что споры богов решали люди, а споры людей — боги, но чтобы споры мудрецов — камни, такого ещё не было!

— Тем более что один из камней деревянный, — добавил Тимократ. — Так всё-таки какое дальше?

— Давайте рассуждать, — Эпикур сделал рукой движение, словно нёс воображаемый камень, — По Аристотелю, в полёте наши ядра несут вихри. Ясно, что свойства вихрей зависят только от плотности среды, размеров и скорости предметов. У нас эти условия одинаковы, значит, и вихри у обоих ядер будут одинаковыми. Так?

Друзья согласились.

— Тогда и сила, запасённая в каждом из вихрей, одинакова, но лёгкое ядро нести легче, значит, оно полетит дальше.

— Это по Аристотелю, — кивнул Менандр. — А по Демокриту?

— По Демокриту наоборот, — с торжеством ответил Эпикур. — По Демокриту, силу запасает в основном тело. Тяжёлое запасёт больше и дальше полетит. Итак, дело за малым, надо найти монанкон и одинаковые ядра разного веса. Мис, сможешь сделать?

— Лучше заказать в арсенале, — предложил Мис.

— А знаете, — сообразил Эпикур, — проще всего мне зайти к Леосфену и попросить, чтобы он помог.

— Не торопись, — остановил его Тимократ. — Нельзя допустить, чтобы такой важный спор пропал даром, обязательно нужно побиться об заклад. Ставлю обол на Демокрита!

— Идёт, — согласился Менандр, — ставлю обол на своего сколарха. И всё-таки, друзья, больше всего меня в этом деле восхищает, что Эпикур хочет решать философские споры силой оружия!

С утра Эпикур пришёл к шатру Леосфена. Он много раз видел полководца, но старался не попадаться ему на глаза, чтобы не поставить себя в ложное положение по отношению к товарищам. Желание поскорее проделать опыт заставило его забыть о скромности. У шатра стояла охрана, там совещались командиры. Эпикуру пришлось довольно долго прождать. Наконец к шатру подвели коня, и Леосфен вышел наружу. Эпикур окликнул стратега, тот узнал юношу.

— Ты? Откуда, зачем?

— Эфеб из отряда Каллия.

— Уже эфеб, — покачал головой Леосфен. — Ты ко мне по делу? Срочно?

— Не очень.

— Тогда приходи после обеда. Я скажу, чтобы впустили.

После обеда Эпикур должен был охранять вал. Он договорился с Каллием о замене и полдня томился, слоняясь вдоль моря, швыряя в воду сразу пару камешков, большой и маленький, но не мог понять, какой летит дальше — выходило по-разному.

Но вот назначенное время подошло. Эпикура пустили в просторный шатёр командующего. Полог снизу был поднят, чтобы уменьшить духоту. Голубая ткань светилась под солнцем, странный рассеянный свет наполнял помещение. Леосфен беседовал с какими-то людьми, сидевшими на простых скамьях вдоль длинного стола. Как понял Эпикур, это были командиры отрядов, недавно прибывших к Ламии. Леосфен заметил Эпикура и показал ему на складные табуреты, стоявшие поодаль. Эпикур сел, прислушиваясь к словам полководца.

— Мало одержать победу, — говорил Леосфен, — её ещё надо сохранить. Мир изменился, Греция сможет остаться свободной только в том случае, если мы сумеем создать союз эллинов более тесным и прочным, чем всё, что делалось до сих пор. Греция должна стать единой, с сохранением местных обычаев, но с общей внешней политикой и, главное, постоянной армией. Способ создания такого союза я вижу один — равноправие всех его членов, отсутствие городов-гегемонов, подчинение всех общему выборному органу, которому все города будут одинаково дороги. Подумайте над этим. Если мы хотим закрепить победу, то отныне и навсегда должны действовать сообща.

Леосфен закончил, гости немного поговорили и ушли. Эпикур подсел к столу.

— Ну, выкладывай свою просьбу. — Леосфен вытянул на столе сильные руки.

Эпикур рассказал ему о задуманном опыте. Леосфен с любопытством расспрашивал юношу о механике Аристотеля, которая очень его изумила.

— Что ж, — предложил он, — не будем медлить. Давай съездим с тобой к Андрею в Фалару и попробуем с его помощью рассудить твоих философов.

— Ещё нужно, чтобы опыт видели мои друзья, — попросил Эпикур, — они побились об заклад, какое ядро дальше полетит.

— Ладно, — кивнул Леосфен, — тогда встречаемся через час в арсенале.

Эпикур бросился разыскивать друзей, и они втроём заспешили в Фалару, где за селом на берегу моря расположился со своими кузнецами и плотниками Андрей, немолодой спокойный мастер с длинными волосами, стянутыми ремешком. Оказалось, что Леосфен через гонца уже приказал ему выполнить всё, что попросит Эпикур.

Юноша объяснил задачу, Андрей сразу дал поручения помощникам, и в мгновение ока на песчаном пляже за кузницей появился только что отремонтированный монанкон. Из него сделали несколько выстрелов обычными ядрами, чтобы определить, куда они ложатся. Тем временем плотник принёс шар размером с гранат, грубо выструганный из дерева, и такой же каменный, служивший образцом. Андрей велел привязать к снарядам ленты — к деревянному белую, к каменному — чёрную.

Когда прискакал Леосфен, всё нужное для опыта было готово.

— Что ж, начнём, — сказал Леосфен.

Мастера взвели машину, Эпикур сам положил в её ложку оба ядра.

Леосфен спросил у мастеров и воинов, столпившихся вокруг монанкона, какое ядро полетит дальше. Мнения разделились, под общий хохот сделали ставки ещё несколько человек. Для окружающих происходящее было лишь невинной шуткой.

— Бью, — предупредил Эпикур, как будто дело было на учебных стрельбах, и спустил защёлку.

Ложка стукнула о поперечину, хвостатые ядра со свистом полетели вдоль берега, описывая широкие дуги. Ещё до того, как они шлёпнулись в песок, стало видно, что светлое отстаёт. Один из воинов побежал, воткнул в местах падения шесты и принёс ядра к машине.

— Каменное пролетело на двадцать шагов дальше, — доложил он.

— Значит, рассуждения Аристотеля неверны? — спросил Леосфен.

— Рассуждения безупречны, — ответил Эпикур, — неверны посылки. Движение не прекращается с прекращением действия силы, среда не помогает, а мешает движению. — Он торжествовал, запрет на атомистику был снят.

Четыре раза метали ядра, каждый раз по-другому располагая их в ложке, но каменное всегда летело дальше. Демокрит победил, Менандр торжественно вручил Тимократу выигранный им обол. Леосфен уехал, зрители разошлись, работники утянули монанкон за ограду.

— Помните, — сказал Тимократ друзьям, взвешивая на ладони выигранную монету, — как вы смеялись, когда я решил стать учеником Эпикура? Теперь убедились, кто был прав?

— Давай, Тимократ, всё-таки отложим твоё ученичество до поры, когда у меня созреет учение, — попросил Эпикур. — Ведь может случиться, что оно тебе не понравится.

— Кстати, — обратился Менандр к Эпикуру, — не займёшься ли ты теперь созданием новой теории движения?

— Знаешь, — ответил Эпикур, — меня все эти подробности мало интересуют. Главное, теперь я со спокойной совестью могу принять атомистику. А в своих ошибках пусть перипатетики копаются сами.

Через три дня Эпикура вызвали к Леосфену. Командующий принял его в своём шатре, посадил за стол напротив себя, угостил разбавленным вином и стал расспрашивать о жизни, внимательно разглядывая гостя. Потом, видимо приняв решение, проговорил:

— Вот что, Эпикур, я хочу дать тебе важное поручение и надеюсь, ты выполнишь его, как я скажу. Я выбрал тебя как старого знакомого и сына человека, которого уважаю. Дело несложное. Ты должен плыть в Афины и передать нескольким людям мои письма. Я хочу, чтобы это было сделано незаметно и не вызвало толков. Знаешь наши привычки! Ты для такой роли подходишь лучше всего — ты ещё ничем не отличился и, главное, надеюсь, не пойдёшь молоть языком по всем цирюльням о том, какую честь тебе оказали.

— Можешь не сомневаться.

— Отлично. Я хочу, чтобы ты на всякий случай знал, о чём речь. Наши дела, мой милый, совсем не так хороши, как я это пытаюсь изобразить. К Антипатру идёт помощь. Во-первых, Кратер со своими ветеранами, во-вторых, сатрап Верхней Фригии Леонант. Если кто-то из них явится до того, как мы возьмём Ламию, мне придётся снять осаду.

— Почему?

— Так хоть будет шанс сразиться с ними по очереди.

— Что же ты тогда не заключил мира?

— Зачем? Антипатр ушёл бы, а потом соединился со своими и начал бы всё сначала. Я-то надеялся оторвать Антипатра от Пердикки, Македонию — от Вавилона. Вот тогда он был бы заинтересован в дружбе с нами. Но слушай вторую новость — Кратер готовит флот для нападения на Аттику. Возможно, в городе об этом знают, а может быть, мне удалось узнать больше их. Я дам тебе письма к Фокиону и Евстиону, наварху нашего флота. И ещё два письма — к Гиппериду и Демосфену, в них разные мысли о будущем Греции. Официально ты повезёшь только заявки на хлеб.

В тот же день Эпикур, попрощавшись с друзьями, сел на корабль, доставлявший войску продовольствие. Его с Мисом тут же посадили на вёсла. Ненагруженное судно шло легко, уже к вечеру они вышли из Малиокского залива и свернули в узкий и длинный Еврипский пролив, отделяющий Грецию от Эвбеи.

В Афинах

Эпикур быстро выполнил поручения Леосфена. Все, кому он приносил письма стратега, расспрашивали юношу о подробностях сражения и ходе осады, а Демосфен узнал и даже пригласил поужинать. Эпикур собирался вернуться к войску, но Фокион, отвечавший за оборону Аттики, его не отпустил, а велел, отдохнув декаду, явиться в военное управление для службы. Эпикур догадался, что это сделано по просьбе Леосфена, который хотел избавить его от тягот войны. Свободное время он использовал для того, чтобы привести в порядок заметки и снова, теперь уже другими глазами, перечитать Демокрита, книги которого достал у Тихона. К Тихону же он устроил переписчиком Миса, который сам это предложил.

Фокион дал Эпикура в помощники управляющему финансами Алфею, хитрому старичку, который поручал юноше составление списков, проверку долговых обязательств и бесконечные подсчёты. Эпикур довольно быстро освоил эту работу, и она не тяготила его, потому что продолжалась только до обеда.

Управление военных расходов помещалось в Булевтерие в одной комнате с кассой феорика, то есть «театрального фонда». В своё время этот фонд был создан для устройства государственных зрелищ, но постепенно взял на себя обеспечение большинства общественных расходов. Феориком ведал Гимерий, который, правда, не часто появлялся в управлении, доверяя дела четверым помощникам.

У столов феорика вечно толпились просители. Занимаясь своими подсчётами, Эпикур неожиданно услышал знакомый голос, поднял голову от абака и увидел осунувшегося и обрюзгшего Стратокла. Толстяк утверждал, что когда-то внёс в кассу деньги для оплаты хора и требовал их назад. Служители доказывали, что феорик ему ничего не должен, тогда Стратокл взмолился, чтобы в память о его былых заслугах ему подарили бы денег или хотя бы дали в долг. При этом он объяснял, как тяжело жить без теосского вина, беотийских угрей и духов из Эфеса. Ушёл он огорчённый, ничего не получив.

Эпикур вспоминал давний спор Стратокла с Диогеном — эту встречу двух крайностей — и думал, что сама природа предпочитает держаться середины. Ведь грозы и бури бывают реже обычных дней. И физика не должна оказаться здесь исключением. Например, Демокрит допускает существование огромных атомов, размером с целый мир. Это, наверное, такая же крайность, как поиски абсолютной свободы или абсолютного наслаждения.

Поздней осенью в середине мемактериона на Афины обрушилось известие о смерти Леосфена. Во время отражения вылазки македонян он был ранен в голову ядром из вражеской машины. Рана оказалась смертельной, через три дня, не приходя в сознание, полководец умер. Горе охватило город. Не стало человека, с именем которого связывалась вера в победу и будущие успехи. Теперь Леосфену предстояло получить те самые отличия, о которых он когда-то сказал Фокиону во время Собрания — памятный камень на кладбище Керамика и надгробную речь над ним.

Эпикур вместе с толпой горожан пришёл на почётное кладбище. Там перед обелиском, на котором выбили имя полководца и имена воинов-афинян, погибших в Эллинской войне, Гипперид произнёс речь, яркую, но, может быть, лишённую настоящей теплоты. Эпикур вспоминал о встречах с Леосфеном на Самосе, поход в горы, грозу и ночь под звёздами, когда они говорили о смысле жизни. Афиняне плакали. Эпикур сперва держался, но потом тоже заплакал, беззвучно, не вытирая слёз.

Вместо Леосфена стратегом избрали Антифила. Наступила ветреная дождливая зима. Менандр писал из-под Ламии, что после гибели Леосфена жизнь в лагере стала унылой. Этому содействует скверная погода. Ополченцы многих городов отправились зимовать домой, и Антифил не смог их удержать. Правда, и македоняне терпят большую нужду и держатся из последних сил.

Война затягивалась, тем временем новые правители Азии не собирались оставлять Македонию в беде. Уже давно было известно о подготовке удара по Аттике с моря, и вот пришла весть о выступлении македонского флота под командой Клита Белого. К этому времени из двухсот сорока намеченных к постройке кораблей успели сделать только восемьдесят, но и это был достаточно сильный флот. Ефстион спешно вышел навстречу Клиту вдоль Кикладских островов.

Эпикур просматривал в лавке Тихона новые книги, когда на улице поднялся шум. Хозяин и посетитель вышли узнать, в чём дело. Через площадь, сопровождаемый толпой радостно кричащих горожан, двигался Стратокл с венком на голове.

— Славная победа афинского флота! — возглашал он. — Македоняне и финикийцы отброшены!

— Наконец-то! — воскликнул Тихон. — Слава Посейдону, добрые вести.

— На Пникс, афиняне, — взывал Стратокл. — Надо решить, как мы отметим победу.

Обрадованный Эпикур примкнул к ликующей толпе и вместе с остальными поднялся на площадь Собраний. Было солнечно и ветрено, белые и серые облака торжественно плыли с востока, со стороны Акрополя над раскинувшимся внизу городом. После печальных вестей о гибели Леосфена и тяжёлого ощущения безнадёжной осады весть о победе вселяла надежду на перелом к лучшему. Стратокл произнёс короткую речь с прославлением героев и предложил отметить победу торжественными жертвоприношениями с угощением народа и раздачей мяса. Предложение было с восторгом принято, постановили выделить средства и начать торжество.

Два дня город праздновал победу. У храмов стояли столы, за которыми сменялись группы пирующих, кипели котлы, воздух был наполнен запахом жаркого и острых приправ. Свистели флейты и стучали бубны, люди танцевали и пели, славили смелых моряков и богов-покровителей. Эпикур среди общего веселья ощущал грусть оттого, что с ним нет друзей. Он думал о Менандре и Тимократе, которые далеко на севере в холодных палатках сидят под стенами Ламии, и, наверно, до них ещё не успела дойти весть о победе.

С такими мыслями он стоял у храма Гефеста на Агоре: Невдалеке к столу, где угощались горожане, несколько человек привели Стратокла и уговорили его выпить с ними во славу афинского флота. Неожиданно Эпикур заметил около Пёстрой стой толпу, к которой отовсюду сбегались люди. Увеличиваясь на глазах, она медленно двигалась к Гефестиону. Скоро несколько человек подбежали к пирующим.

— Что вы делаете! — крикнул один, с перекошенным лицом, в хламиде воина. — Нас разбили у Аморга! Тридцать потоплено, девять спаслись, остальные захватил Клит!

— Это он, Стратокл, виноват! — воскликнул другой. — Пока мы тут веселились, они гибли в море!

Сидевшие за столом отшатнулись от оратора, он оказался один в центре круга горожан, которые кричали ему проклятия.

Стратокл растерянно оглядывался:

— Получается, я не угадал?

— Вот он! — бесновался воин. — Два сына моих утонули, а я тут плясал из-за его обмана!

Люди подбегали, плевали Стратоклу в лицо, кто-то призывал побить его камнями. Толстяк брезгливо сморщился и с неожиданной ловкостью забрался на скамью.

— Тише, граждане! — провозгласил он. — Что, собственно, страшного приключилось с вами по моей вине? Вы провели в радости два дня, только и всего!

— К морякам, узнать подробности, — позвал кто-то, и люди, оставив оратора, пошли вниз.

Стратокл обиженно пожал плечами и спустился на землю. Было похоже, что он действительно не понимал, какое оскорбление нанёс согражданам.

В тот же вечер пришло известие о высадке македонян у Рамина. Фокион немедленно объявил о сборе войска. Утром к Диомейским воротам должны были прийти граждане моложе пятидесяти лет с оружием и продовольствием на три дня. Мис, который ещё у Ламии обзавёлся собственным вооружением, заявил, что не намерен быть в бою зрителем, и пошёл с Эпикуром в качестве не только слуги, но и воина.

Утром на площади собралось около двух тысяч ополченцев, среди которых Эпикур не увидел Софана. Они стояли, разбившись на отряды по филам. Было холодно, раннее солнце почти не грело, люди дули на руки, кутались в плащи. Фокион обошёл воинов, разбил их по родам оружия, назначил старших и велел выступать.

Колонна двинулась по грязной дороге на восток поперёк полуострова Аттики к Эгейскому морю. Они оставили слева треугольную гору Ликабет, миновали проход между Северными и Южными Гиметами и вышли на холмистую Месагейскую равнину. Фокион торопился. Несмотря на свои годы, он вёл отряд быстрым шагом почти без передышек.

Эпикур глядел на раскисшие от оттепели поля, на ворон и галок, которые стаями ходили среди молодых всходов, голые деревья, дома и ограды селений и думал, что, может быть, видит всё это в последний раз.

Вот оно, величайшее наслаждение, которое не хотят признавать Аристипп и Стратокл, просто дышать, двигаться, смотреть вокруг, ощущать на коже прикосновения сырого тёплого ветра. «Смерть для живых не существует», — говорил Диоген, и, если верить Демокриту, это так. Но у неё среди живых есть полномочные послы. Куда деться от мыслей о ней? Можно думать, что бросишь ей вызов, можно утешаться мыслью, что рано или поздно она настигнет всех, можно... А если просто не думать, если сказать: «Смерть нас не касается?» Кажется, это удачное выражение, надо запомнить...

Они шли и шли, усталость вытеснила мысли. Несколько раз им встречались группы беженцев, тащившиеся из Рамина в город. Слева всё ближе придвигалась пирамидальная громада Пентеликона, справа горбились возвышенности Лаврионских гор. После полудня войско остановилось в лощине, через которую протекал ручей. Здесь их встретил небольшой отряд эфебов, охранявших побережье. За гребнем холма лежал захваченный врагами Рамин.

Фокион объявил привал, запретив расходиться. Ополченцы расположились вдоль ручья, Эпикур сел на щит и вытянул уставшие ноги. Мис достал лепёшек и сыра, зачерпнул воды и подлил в чашки вина из бурдючка. Эпикур ел с трудом, его страшила предстоящая битва, он вспоминал встречу с врагом у Платей и ощущал, как тонка нить, связывающая человека с миром. Он пытался освободить себя от страха, как когда-то во время спуска в колодец. «Смерть нас не касается, — повторял он. — А что страшнее этого может случиться в бою? Ранение? Лёгкое пройдёт, тяжёлое — та же смерть». Эпикур уговаривал себя и чувствовал, что становится спокойнее.

Вскоре Фокион вернулся из разведки, в которую ходил вместе с командиром эфебов. Он выстроил воинов полукругом, так, чтобы все его слышали, и произнёс небольшую речь:

— Я предупреждал вас, афиняне, что не следовало начинать войну. Вот и дождались вы, и я вместе с вами, что враг ступил на нашу священную землю. Теперь уже красивыми речами не отделаетесь, сограждане!

Он объяснил, что македоняне высадили передовой отряд и сейчас срочно строят укрепления. Пока враги не успели довести дело до конца, надо скинуть их в море. План Фокиона был прост: фаланга гоплитов спускается с холма в то место, где вал ещё не достроен, прорывает оборону. Легковооружённые группами по двадцать человек прикрывают фланги и идут позади гоплитов, а после прорыва преследуют противника.

— Послушай, Фокион! — вдруг предложил кто-то из воинов. — Давай и гоплитов разобьём на группы, как это делал Ксенофонт, когда воевал во Фракии.

— Сынок, — ответил стратег, — дома в Собрании ты будешь командовать мною. Но здесь тобою командую я!

Их повели по склону вдоль ручья, потом они, стараясь не шуметь, поднялись под самый гребень, и там Фокион построил войско. Фаланга в сто человек по фронту и глубиной в восемь рядов, — стена щитов и выставленных копий, и несколько десятков отрядов легковооружённых с луками и дротиками, размещённые по бокам и сзади. Эпикур оказался с правой стороны в третьем ряду лучников. Фокион осмотрел строй, остановился перед воинами и взмахнул мечом по направлению к гребню.

— Вперёд, афинские граждане! — крикнул он. — Пеан! — И быстро пошёл к своему месту на левом фланге.

Гоплиты запели пеан: «Вперёд, сыны Кекропа...», шагая в ногу, твёрдым спокойным шагом войско поднималось по склону. Эпикур держал наготове лук, рядом шёл Мис с тяжёлым македонским мечом. Через несколько десятков шагов они оказались на гребне и увидели врага. Склон полого спускался к морю, усеянному кораблями. Над берегом белели домики Рамина, а перед ними суетились сотни людей, которые копали ров, набрасывали земляные возвышения, укрепляли их досками и плетнями. В том месте, куда Фокион вывел отряд, работа ещё только начиналась.

Македоняне не ожидали такого скорого нападения, войско возникло перед ними неожиданно, среди работающих начался переполох. Послышались крики, звуки труб, к неукреплённому участку со всех сторон стали сбегаться люди, скоро он был закрыт македонской фалангой, правда, из немногих рядов. За насыпью появились лучники, воины все подбегали и подбегали, а до укреплений ещё было далеко. Фокион велел ускорить шаг, потом повёл фалангу бегом. Им помогал уклон, они бежали неторопливо, сохраняя равнение, прямо на длинные, с широкими лезвиями копья македонян.

Осталось несколько шагов, полетели дротики, Эпикур на бегу спустил тетиву. Удар, стон, треск ломающихся копий, звон железа. Как в тумане, Эпикур увидел перед собой не спину переднего воина, а разъярённое лицо противника и занесённый меч. Он вскинул левую руку, удар пришёлся по щиту, но лук выпал из пальцев и исчез где-то под ногами. Эпикур выхватил меч. Македонянина не было видно, кажется, его свалил Мис ударом сбоку. Теперь они не бежали, а топтались, медленно продвигаясь вперёд. Воины рубились молча, слышны были только стук мечей и стоны раненых.

Но вдруг Эпикур увидел впереди пустоту и спину бегущих македонян. Он ощутил пьянящую радость. Никто ничего не приказывал, воины бросились вперёд, обгоняя неповоротливых гоплитов, и выбежали на берег. Три корабля стояли, вытянутые из воды, их даже не пытались спустить. Македоняне бросились к лодкам, спихивали их в воду, с разбегу прыгали внутрь, висли на бортах. Прибой мешал отчалить, бросал плоскодонки обратно на галечный пляж. Многие лодки уходили почти пустыми, другие, перегруженные, тонули у берега. Несколько сот человек стояли у вытащенных судов и размахивали пустыми руками, показывая, что сдаются.

Победа была полной. Корабли Клита побоялись подойти к берегу. Подобрав тех, кому удалось спастись, они ушли на юг. Эпикур с удивлением рассматривал пятна крови на своём мече, прорубленный щит, порезы и ссадины на руках. Подошёл Мис, сказал, что в бою погиб командир македонского отряда Микон и человек двести воинов. Афинян погибло около семидесяти, раненых было больше.

Проходивший мимо Фокион заметил Эпикура и остановился:

— Пойдёшь со мной. Будешь писарем вместо убитого Пилада.

Эпикур сидел в одном из брошенных домов Рамина, переписывал списки погибших, учитывал пленных, составлял заявку на продовольствие, писал под диктовку Фокиона письма.

Ополченцы срывали укрепления македонян, забрасывали ров. Шёл четвёртый день похода, убитые уже были похоронены, раненые отправлены в Афины.

«Кому война приносит счастье? — думал Эпикур. — Во имя чего Македония захотела завоевать мир? Чтобы её цари и вельможи купались в роскоши, а воины убивали и гибли в неведомых землях?» Он понимал, что защита родины — необходимость и воинский труд почётен, но диким ему казалось пристрастие Платона к военному сословию. Может быть, потому и получились бесчеловечными законы в его государстве, что в гражданах он видел прежде всего не земледельцев и мастеров, а стражей?

Фрина

Конец осады Ламии совпал с началом весны. В анфестерионе, едва закончились Малые Элевсинии, пришли вести о приближении войска Леонанта. Сатрап Верхней Фригии с двадцатью тысячами пехоты и двумя тысячами конницы переправился из Азии, прошёл Фракию и Македонию, перешёл отроги Олимпа и вступил в Фессалию. Узнав о его движении, Антифил снял осаду и выступил навстречу. Обоз и раненые были оставлены в горной крепости Мелитии. Греческое войско по численности не уступало македонскому, а в коннице, которой командовал Менон, даже имело перевес. Войска сошлись на дне широкой долины, окружённой лесистыми хребтами. В этой битве Менону удалось обратить македонских конников в бегство и загнать в болото, где многие из них нашли конец. В конном сражении погиб и сам Леонант.

Македоняне поспешно отступили. На другой день покинувший Ламию Антипатр соединился с войском убитого Леонанта и возглавил его. Греки были настолько измотаны вчерашней битвой, что не смогли этому помешать. Теперь македоняне имели численное превосходство, но Антипатр уклонился от сражения, отошёл на север в Македонию и укрепился на границе. Он ждал. Ждал, когда окрепнут его истощённые осадой воины, ждал, что греки, уставшие от долгой войны, рассорятся, и их союз распадётся, ждал, наконец, Кратера, который рано или поздно должен был появиться. Антифил не решился напасть на противника и стал лагерем в Фессалии, ожидая подкреплений.

А в Афинах жизнь шла своим чередом. Клит больше не делал попыток высадиться в Аттике, несколько десятков достроенных кораблей охраняли побережье, в положенные сроки созывалось Собрание, как прежде проходили религиозные праздники. На Агоре так же шумел рынок и действовал разбиравший склоки афинян суд.

Эпикур обрадовался, услышав, что завтра состоится разбирательство дела фракийской жрицы Фрины, обвинённой в развращении молодёжи и приготовлении ядов. Наконец-то Фрина «угодила в колодец», и теперь Тимократ сможет вздохнуть свободно!

Наутро Эпикур пришёл к Гелиэе послушать процесс. Любопытных собралось много, он оказался снаружи, причём не в первых рядах, и хотя слышал всё, но почти ничего не видел.

Обвинителем был Демия, сын Демада. Ссылаясь на подобный же давний процесс, в котором Демосфен добился казни жрицы Феориды, Демия требовал того же для Фрины. Объявили о выступлении свидетеля. Эпикур услышал знакомый голос, поднялся на носки и понял, что не ошибся, — перед судьями стоял Софан. Исполненный справедливого негодования, он говорил, что, едва услышав о преступлениях жрицы, задумал разоблачить её. Для этого он стал посещать храм Изодета и узнал о ней всю правду. Конечно, ему приходилось с притворным усердием исполнять варварские обряды, но он в это время возносил молитвы Зевсу с просьбами покарать нечестивцев.

Эпикур слушал Софана со сложным чувством. После рассказов Тимократа он вовсе не оправдывал Фрину и считал, что общество должно ограждать себя от таких людей. Но он не понимал, как можно войти к кому-то в доверие и долгое время лгать, вынашивая планы предательства. К тому же скорее Софан лгал сейчас перед судом. Вероятно, сначала он, как и Тимократ, ходил к Фрине из удовольствия и только потом решил с ней разделаться. А может быть, он, наподобие Тимократа, запутался в её сетях и не нашёл другого выхода?

Выступление Софана было принято хорошо. Дальше наступила очередь обвиняемой. Эпикур надеялся увидеть Фрину, но оказалось, её защиту взял на себя сам Гипперид. Он не пытался отрицать всех обвинений, высказанных Демией и Софаном, но напомнил, что Фракия — родина Диониса и Орфея. Изодета оратор назвал безобидным божком, гостем Афин, неопасным для культа богов — Олимпийцев. Но главным доводом Гипперида в пользу смягчения наказания было то, что среди приверженцев Изодета, кроме Софана, не фигурировал ни один афинянин.

Голосование показало, что Гиппериду удалось смягчить судей, Фрину осудили на изгнание с конфискацией имущества.

На другой день в Булевтерий, в комнату, где сидел Эпикур, зашёл нарядный, довольный собой Софан. Он отдал долг одному из служащих феорика, принял поздравления с удачной речью, заметил Эпикура и, удивлённый, подошёл. Эпикур объяснил, что служит помощником Алфея.

— Да-а, — протянул Софан с уважением, — тебя заметили. Выйдем поболтаем?

Они вышли на Агору.

— Слышал моё первое выступление? — с гордостью в голосе спросил он и продолжал: — Непросто было подкопаться под колдунью, жаль, что она ушла. Говорят, Гипперид получил от друзей Фрины два таланта! Но нас с Демией тоже не забыла, своё получили...

Эпикуру было неприятно хвастовство Софана, но хотелось узнать, зачем тот вызвал его. Наконец Софан перестал восхвалять свою и Демии ловкость и перешёл на доверительный тон:

— Прекрасно, что ты получил это место. Твоя должность вроде бы незаметная, но если посоображать, то здесь ты можешь принести большую пользу городу и себе. Причём всё будет совершенно законно, никакого риска!

— Ты о чём? — поинтересовался Эпикур.

— Сам толком не знаю, — сознался Софан. — Надо подумать, посоветоваться. Понимаешь, всё, что я раньше делал, — чепуха, детские забавы. Но вчера я сумел сделать первый шаг. А дальше... Подумаю — дрожь берёт. Политика — это вроде состязания колесниц. Чтобы выиграть, нужно поставить на удачливого владельца лошадей. Я выбрал Демию и, похоже, не ошибся. У него много друзей, а у его отца — денег. Если не оставит, то года через два моё имя в Афинах будет знать каждый.

Никогда ещё Эпикур не чувствовал себя таким одиноким, как в эти месяцы. Друзья были далеко на севере, в Фессалии, а рядом не оказалось сверстников, с которыми он смог бы сблизиться. Может быть, Эпикур сам был виноват в этом, потому что жил замкнуто. Почти всё свободное время он отдавал своей книге. Сделанное раньше пришлось отложить, он начал её заново. Теперь она приняла форму письма или послания к далёким друзьям, с которыми он хотел поделиться своими мыслями.

Приняв идеи Демокрита, Эпикур с каждым днём находил всё больше подтверждений атомистического строения вещей. Но не это было главным. Если наш Мир когда-то возник из хаоса, то вся его гармония оказывалась следствием устойчивости порядка. Но тогда и пресловутая «природа человека» не могла быть чем-то случайным. Юному философу нужно было понять суть человеческих ценностей, их возникновение и смысл. Он не расставался с вощёными дощечками, на которых записывал вновь найденные доводы и удачные фразы. Это случалось на службе, за обедом, на улице. Дома он переписывал свои заметки на листки папируса, склеивал из них связные куски, делал вставки.

Тем временем весна вошла в полную силу, лепестки вишнёвых и яблоневых цветов, перелетевших через ограды, устилали улицы, соловьи мешали спать. Это была третья афинская весна Эпикура, и он огорчался, что встречает её без друзей.

Любовь

В последний день Больших Дионисий Эпикур отправился в Агру. На нём были новые сандалии и модная войлочная шляпа из белой шерсти. В честь праздника он оставил дома хламиду эфеба и надел щегольской ярко-жёлтый тонкий гиматий с коричневой полосой по краю. Эта одежда появилась у Эпикура недавно, когда Каллий, не забывший своего обещания, прислал ему часть выкупа за пленного.

В Агре Эпикур поклонился Деметре и Дионису знаменитого храма элевсинцев и отправился на край священной рощи к скромному святилищу Афродиты Урании, покровительницы любви и рождений, появившейся без матери из упавших в море капель небесной крови. В Афинах больше почиталась другая богиня любви, Народная, — Афродита Пандемос, дочь Зевса и океаниды Дионы. Её роскошный храм, не обойдённый вниманием женщин, стоял на Акрополе. Эпикур, равнодушный к Афродите Пандемос, со времён самосского паломничества к горному алтарю Афродиты Небесной относился к этой богине с особой теплотой, тем более что, по словам Платона, Сократ восхвалял её как покровительницу душевной близости и дружбы.

Юноша положил на стоявший снаружи алтарь горсть жертвенных зёрен, купленных у храма Деметры, и улыбнулся стайке тут же слетевшихся воробьёв — птиц Афродиты, носящих её колесницу. Потом, обратясь к храму, он мысленно произнёс приветствие Афродите.

Неожиданно, в ответ на его слова, из храма появилась сама богиня. Она приветливо взглянула на оторопевшего почитателя, и тут Эпикур узнал в ней юную спутницу Стратокла, которую встретил в свой первый афинский день.

— Филоктимона, — вспомнил он её имя и, вероятно, произнёс его вслух, потому что девушка подошла.

— Ты меня знаешь, а я тебя — нет, — сказала она с улыбкой.

— Я как-то видел тебя на Агоре, — смутившись, ответил он, — около Диогена. Я Эпикур, эфеб, служу в управлении у Фокиона.

— Жаль, я думала, ты местный и знаешь дорогу к Верхнему источнику.

— Знаю, — ответил Эпикур, — прожил здесь почти целое лето. Только путь туда неблизкий.

— Может быть, проводишь? — И Филоктимона посмотрела на него взглядом, содержание которого могло бы не поместиться и на десяти листах папируса.

Эпикур прочёл в её взгляде насмешку и интерес, одобрительную, хотя и осторожную оценку, детскую доверчивость, готовность покориться и в то же время неприступную гордость.

И тогда внутри его существа что-то произошло. Он ощутил прилив смутно знакомых, но как будто даже посторонних сил. В одно мгновение Эпикуру стало ясно, что отныне его существование приобретает некий особый смысл, странным образом связанный с этим воплощением Афродиты. Он понял, что прошлому конец, наступает совсем другая жизнь, надо только шагнуть навстречу властной неизвестности, которой всё равно не миновать.

Но в то же время Эпикур чувствовал, что ещё не поздно отогнать наваждение. Для этого не нужно даже отменять прогулки к роднику, достаточно только что-то запретить себе, от чего-то наотрез отказаться. Только это нужно сделать немедленно, иначе будет поздно. И ещё, если он откажется, то, может быть, потом всю жизнь будет за это себя проклинать.

Девушка, улыбаясь, следила за его внутренней борьбой. Теперь в её взгляде Эпикур видел просьбу, обещание и даже мольбу об избавлении от одиночества.

И он решился. Чувствуя себя словно перед прыжком со скалы в воду, снял с души сжимавший её запрет, и тут же его подхватили мягкие волны невидимой реки, называвшейся Филоктимона.

— Провожу, — проговорил он и ответил улыбкой на улыбку.

— Фёкла, — крикнула Филоктимона, — пошли!

С каменной скамьи со вздохом поднялась немолодая служанка с дорожной корзиной.

Эпикур повёл спутницу по широкой тропе, уводящей направо в долину ручья. Девушка бесцеремонно зацепила его мизинец своим, и Эпикур наслаждался прикосновением чужого и в то же время родного пальца. Его мучил вопрос, который он боялся задать, — о Стратокле. Но опасение разрешилось само собой.

— Значит, ты видел меня до изгнания Диогена, когда я ещё жила с Кабанчиком? — спросила Филоктимона. — Быстро он прокис, мой жертвенный поросёнок. Ну, расскажи о себе, что молчишь?

Оказалось, несмотря на молодость, ему уже было о чём рассказать. Он говорил о Самосе, горе Афродиты, о фонтане во дворе Памфила, будильнике Платона, Ксенократе, наконец о походе к Ламии. Филоктимона внимательно слушала, иногда задавала вопросы, а когда он рассказал о взятии Рамина, она сказала: «Вот ты какой» — и разрешила взять себя под руку.

Потом тропа стала узкой, полезла на склон, обходя скалистую теснину, по которой внизу вился ручей. Эпикур шёл впереди, с беспокойством оглядываясь на спутницу и помогая ей в трудных местах. Позади, охая, плелась служанка. Наконец теснина кончилась, и они оказались на уютном цветущем лугу, приютившемся между зелёными склонами. В конце поляны под защитой старых платанов шумел источник. Вода струилась, распластавшись по серой, поросшей мохом скале, а внизу, где скала имела уступ, несколькими струями стекала в продолговатую каменную чашу и дальше по жёлобу в русло новорождённого ручья.

У источника никого не было. Плоские камни, поставленные в тени в виде стола и скамеек, напоминали об отдыхе. Но прежде чем сесть, Филоктимона высвободила из причёски ленту и привязала её к склонённой ветке дерева, увешанной множеством других приношений. Эпикур оторвал ленточку от края хитона и привязал рядом так, чтобы ленты соприкасались.

Фёкла достала из корзины еду, набрала родниковой воды. Эпикур позапрошлым летом не раз отдыхал у этого источника, но сейчас он переживал необычайное радостное чувство, словно был хозяином всего окружающего и дарил его прекрасной спутнице. Он следил за её движениями, живым лицом с немного капризными губами и думал, что не может быть лучшего, чем смотреть на Филоктимону.

— А ты красивый, — вдруг сказала она. — Хочешь, я спою тебе об Алкесте?

— Конечно.

У неё оказался сильный голос и более низкий, чем при разговоре, как будто, делаясь певицей, она становилась другой. Песня о любящей жене царя Адмета, решившейся умереть вместо мужа и возвращённой на землю растроганной Персефоной, была созвучна празднику.

Потом Филоктимона пела ещё, Эпикур хвалил её голос и манеру пения, спокойную, без надрыва, но полную внутреннего смысла.

— Скажи, что ты чувствуешь?

— Радость, — не думая, ответил Эпикур.

Филоктимона подняла на него удивлённые глаза, потом вдруг покраснела и отвернулась.

— Что ты? Я не хотел обидеть.

— Я не обиделась, — проговорила она и, не глядя на него, поднялась. — Уже поздно, пора вниз.

Молча, в каком-то непонятном напряжении они пошли вниз. Эпикур не подозревал, как быстро светлое ощущение покоя может превратиться в нестерпимую муку от сознания невольной ошибки, заставившей страдать другого. Но внизу Филоктимона погладила его по руке и, приветливо улыбнувшись, успокоила:

— Всё прошло, мой проводник, всё хорошо. Кстати, не знаешь, нельзя ли здесь нанять повозку?

Обрадованный переменой настроения спутницы, Эпикур бросился к крестьянину, у которого жил прошлым летом, и тот согласился за три драхмы отвезти их в Афины.

Скоро они уже катили к городу, пытаясь догнать заходившее солнце. Мальчишка, сын хозяина, правивший лошадью, развлекал ехавших рассказами об охоте на диких свиней. В Афинах Филоктимона указывала ему дорогу, и, покрутившись по переулкам, они благополучно остановились в Коллите перед небольшим чистым домиком. Эпикур развязал пояс хитона, благодаря богов, что взял из дому несколько драхм.

Когда повозка уехала, Филоктимона положила ему руки на плечи и, глядя прямо в глаза, прошептала:

— Я пригласила бы тебя сегодня, но праздник ещё не закончился. Приходи послезавтра на закате.

В ответ он молча кивнул.

— Не смущай меня, проводник, — засмеялась она. — Я жду.

Дверь закрылась. Эпикур ошалело оглянулся и пошёл наугад, стараясь запомнить дорогу, чтобы послезавтра не оказаться в дурацком положении. Скоро он вышел на знакомую улицу, где стоял дом Навсифана. Сердце Эпикура колотилось, мысли путались. В надвигавшейся темноте царил невесомый Парфенон.

— Всё-таки скажи, что ты сейчас чувствуешь? — спросил он себя и без колебаний ответил: — Радость!

Эту ночь он не спал. Губы его шептали имя Филоктимоны, память рисовала её, беззаботно идущую по узкой тропке над обрывом или тянущуюся к ветке платана привязать ленточку. Он видел её, глядящую ему в глаза при прощании, его плечи вспоминали прикосновение её лёгких ладоней. Иногда он пытался успокоить себя, но лихорадка не проходила. Он чувствовал, как перед ним разверзается бездна и оттуда из тьмы надвигается нечто неотвратимое. Ему мерещилась стена огня, который одновременно притягивал и жёг, а он не колеблясь стремился к нему, навстречу собственной гибели.

— О, будь что будет, — шептал Эпикур и понимал, что ему нет дела ни до философии, ни до своей дальнейшей судьбы, лишь бы дожить до послезавтра.

Он не помнил, как прожил эти два дня. На закате второго он пришёл к заветному дому и, чувствуя, что ещё немного — и упадёт без памяти, постучал.

В отчёт послышалось:

— Входи.

Он вошёл. Прекрасная нарядная Филоктимона шагнула к нему, обняла, положила голову на плечо, шёпотом спросила:

— Ты любил кого-нибудь до меня?

— Нет, — прошептал он.

— И не знал женщины?

— Нет.

— Врёшь.

— Я никогда не вру.

— Я люблю тебя, я никого не любила, как тебя! Пойдём.

Она подвела его к алтарю домашних богов, к очагу, потом в комнату с мозаичным полом, красивыми ложами и столиком с угощениями.

— Что же ты молчишь? Ну, скажи, как ты любишь?

— Так сильно, что нет слов.

— Тогда раздели со мной трапезу.

Они сели рядом, касаясь плечами. Филоктимона гладила Эпикура по волосам, он робко обнимал её за талию. Она угощала, он не мог есть.

— Ну ладно, давай тогда хоть немного выпьем.

— Из одной чаши, — попросил он.

Филоктимона набрала черпачком несмешанного вина и наполнила чашку. Они выпили, несколько раз передавая её друг другу. Потом Филоктимона встала и потянула Эпикура за собой.

— До свидания, стол, — сказал она. — Мы ещё к тебе вернёмся.

Они действительно несколько раз возвращались к столу, при свете слабой лампы садились обнявшись и ели, он правой рукой, она — левой.

— Любимый мой проводник, — шептала Филоктимона, — знаешь, когда я полюбила тебя больше жизни? Когда ты сказал, что чувствуешь радость, и я поняла, что первая у тебя. А потом — правда, глупо? — покраснела от стыда. Скажи, а ты что любишь во мне больше всего?

— Тебя. Тебя всю.

— А всё-таки?

— Взгляд, голос, улыбку...

— Вот видишь! А они: один — губы, другой — плечи, третий ещё что-нибудь...

— Не надо о других.

— Хорошо, не буду. Знаешь, мне так хорошо с тобой, словно я рождена специально для тебя.

— А я — для тебя. Помнишь, у Платона в «Пире» речь Аристофана?

— Не помню, не читала.

— Я тебе принесу. Так вот, он выдумал, что людские пары были когда-то едиными существами — андрогинами, двухголовыми, четверорукими и четвероногими. А потом Зевс их разрезал, и с тех пор каждый ищет свою половинку...

— Я свою нашла, — сказала Филоктимона.

Дома Эпикура ждал Мис. Он хотел подать завтрак, но юноша сказал, что поел и зашёл переодеться перед службой. Когда он нашёл среди книг «Пир» Платона, сбросил нарядный гиматий и облачился в грубую хламиду, Мис встал в дверях и как бы невзначай спросил:

— Сколько она с тебя взяла?

— Нисколько.

— Так не бывает. Давай присядем и немного поговорим. Всё-таки я отвечаю за тебя перед Неоклом.

Они сели за стол друг против друга.

— По закону, — начал Мис, — гетера не имеет права брать за свидание больше драхмы. Но таких цен давно нет. Последняя пирейская девка берёт полторы, а наши не меньше трёх и до... бесконечности. И то, что... не взяла, очень плохо. Назовёшь её, или не хочется?

Эпикур решил не затягивать неприятный разговор. Всё равно деньгами ведал Мис, и рано или поздно объяснения было не миновать. Поэтому он назвал заветное имя.

— Филоктимона? — изумился Мис. — Да ведь она входит в первую пятёрку. Учти, нам с тобой её не прокормить.

Эпикур тяжело вздохнул:

— Слушай, Мис, зачем эти разговоры?

— Хорошо, — согласился Мис, — оставим твою избранницу в покое. Но разреши дать тебе отчёт в нашем финансовом положении. Ты получаешь, как эфеб, три обола в день, я у Тихона — две драхмы. Это идёт на жизнь. Есть ещё небольшие накопления, всего четыре мины. Их, если она будет брать по десять драхм, хватит тебе на полтора месяца. Но я хотел использовать их иначе. Через полгода тебе будет двадцать. Тогда у нас появится возможность начать собственное дело. Я думал основать в союзе с Тихоном скрипторий. Сперва небольшой, с тремя переписчиками, включая меня, потом постепенно расширяться. Переписывали бы книги для школы — Гомера, Гесиода, образцовые речи ораторов и, конечно, новые сочинения. Расширили бы платную библиотеку Тихона. Я посчитал, если дело пойдёт, через два-три года ты будешь иметь ежегодно один-два таланта прибыли! Купим дом, заживём как люди. Может быть, и Хайредем приедет сюда учиться... Но для начала надо хоть что-то иметь.

Эпикур молча слушал.

— Это всё, — сказал Мис. — Деньги на прежнем месте, бери сколько вздумаешь. И ещё. Если переедешь к ней, разреши мне сохранить за нами это жильё.

— Тогда послушай и меня, — нахмурился Эпикур. — Ни с кем не обсуждай моих дел, тем более не пытайся в них вмешиваться.

— По-моему, я не давал тебе повода для таких подозрений, — обиделся Мис.

— И правильно делал.

Эпикур застегнул на плече пряжку и, не прощаясь, вышел.

Он совершенно не желал думать о будущем, слова Миса пролетели мимо его ушей. У него была более важная забота — перетерпеть несколько часов, оставшихся до обеда. Финансовые подсчёты, за точность которых трудно было поручиться, помогли скоротать время.

Выйдя после службы из Булевтерия, юноша тут же на Агоре купил для Филоктимоны головную повязку, красную, с нашитыми серебряными цветочками, и отправился в Коллиту.

Филоктимона встретила его с затаённой радостью, Эпикур понял, что она ждала этого мига не меньше, чем он.

— Как тебе идёт походная хламида! — воскликнула девушка. — О, проводник, куда ты поведёшь меня?

На подарок она взглянула критически и предложила пока воздержаться от таких покупок. Эпикур не понял, был ли подарок ей не по вкусу, или она навела справки о его доходах, но в те дни этой темы они больше не касались.

Пообедали. Потом Филоктимона попросила что-нибудь рассказать, и Эпикур прочёл ей «Пир» Платона.

— Не пойму, почему Сократ так расхваливает однополую любовь, — сказала девушка. — Если в её основе душевное согласие, то при чём тут Эрот?

— Конечно. Я уверен, настоящая дружба не нуждается в подпорках. Но заметь, Сократ восхваляет её на словах, а на деле ведёт себя иначе. Помнишь, как ввалившийся на пир Алкивиад рассказывает о своих безуспешных попытках соблазнить его? А Алкивиад ведь был не только любимцем Сократа, но и первым красавцем Афин!

— Верно, — согласилась Филоктимона. — Знаешь, что ещё я хотела тебе сказать, — продолжала она, перейдя на шёпот, — я навек тебе благодарна, что ты дал испытать мне, служительнице Афродиты Народной, любовь Афродиты Небесной. Ведь Афродита Пандемос, можешь назвать её пошлой или телесной, покровительница только любовного искусства. А с тобой я забываю все уловки, и остаётся одно желание — дать тебе счастье!

— Милая, — прошептал Эпикур, — я чувствую то же самое.

— Это она, Афродита Урания! — кивнула Филоктимона. — Недаром мы встретились у её храма.

Мис не ошибся. Эпикур перестал являться домой. Только раз зашёл взять несколько книг и свои записи. В те первые безумные дни ожидания ему казалось, что, поцеловав Филоктимону, он сразу сделается другим человеком. Но этого не произошло, он остался таким, каким был. Только в его душе открылась новая область, некая страна, в которой царствовала Филоктимона. Это был замечательный край. Там обитали неожиданные улыбки, чуткие прикосновения, недоступные прочим намёки. Был воздух, который держал и допускал полёты без крыльев, существовали потоки, падавшие в бездну сквозь жерла огненных пещер и мягкие цветущие луга, которые освещала нежность. Страна не имела границ, но он бы скорее умер, чем допустил туда кого-нибудь, кроме царицы.

Забыв определения счастья, данные Аристотелем и Аристиппом, Эпикур в те дни был близок к тому, чтобы считать достигшим счастья соправителя подобной страны. С Филоктимоной ему было легко и просто. Она понимала его с полуслова, была чуткой и внимательной, ни разу ничто в ней не вызвало его раздражения. Когда он корпел над «Письмом», она тихо сидела у соседнего окна и вышивала. В праздничные дни они вместе обходили храмы или отправлялись за город. Иногда Филоктимону приглашали выступить на каком-нибудь симпосионе. Просьбы Эпикура взять его с собой она отводила единственной фразой: «Там слишком много пьют». Он не настаивал и терпеливо ждал её возвращения, иногда, если пир затягивался до утра, заглушая беспокойство, писал и переписывал первые главы своей книги.

Всё-таки пришло время, когда он начал задумываться о будущем. Однажды после ужина Эпикур сказал Филоктимоне, что хотел бы жениться на ней.

— Не выдумывай, — возразила она. — Что от этого изменится? Мы ведь и так вместе.

— Я хочу, чтобы мы были вместе всегда.

— А я не хочу загадывать, — ответила Филоктимона тоном, исключающим продолжение разговора. — Кроме того, мы ровесники, тебе ещё рано думать о браке, мне — поздно.

Всё же через несколько дней Эпикур снова вернулся к этой теме.

— Помнишь у Платона сказано, что суть любви в стремлении к бессмертию? — начал он.

— Да, через детей, — кивнула Филоктимона. — Только сам-то он остался холостяком.

— Это его дело. Но, по-моему, именно дети есть и цель и оправдание любви.

— Во-первых, любовь не нуждается в оправданиях, — ответила она, — а во-вторых, если тебя так волнует отсутствие потомков, возьми себе добродетельную хрюшку, и она нарожает их тебе сколько захочешь.

— Но мне нужны не поросята, а дети. Наши с тобой, и больше никакие! — возмутился Эпикур и изложил ей подсказанный Мисом план о создании скриптория, покупке дома и счастливой семейной жизни в окружении друзей и детишек.

— Милый мой проводник, — вздохнула она, — поверь, там, куда ты собираешься вести, нет и намёка на дорогу, во всяком случае для меня. Неужели ты думаешь, что я соглашусь променять свою красоту и свободу на затворничество в геникее? Во имя чего я должна превратиться в наседку и развлекаться, сплетничая с такими же соседскими курами? Да ты сам первый отвернёшься от меня. А дети — ведь они будут заведомо несчастными бесправными метеками! Прости меня, но ты сам не знаешь, что говоришь.

Эпикур пытался возражать, что у них всё будет не так, но, встретив красноречивый взгляд Филоктимоны, смолк. Он решил, что не стоит торопить события. Конечно, со временем Филоктимона изменит своё решение. Через год-два он встанет на ноги и сможет украсить жизнь Филоктимоны, как она того заслуживает. Ведь многие брали в жёны гетер, и Гарпал, и, к примеру, Аристипп, воспитавший дочь-философа.

Но, видно, Филоктимона тоже стала думать о будущем. Несколько раз она встречала его с красными глазами, и к её нежности стала примешиваться горечь.

Настал день, когда Эпикур увидел её суровой. Она властно обняла его и строго спросила:

— Ты меня любишь?

— Да, милая. И намного сильнее, чем раньше.

— И я тоже, — призналась она. — Это больно, но нам придётся расстаться.

Он содрогнулся:

— Опомнись! Что ты выдумала!

Но Филоктимона, в отличие от него, умела владеть собой.

— Это неизбежно, — твёрдо ответила она. — Все последние дни я мысленно прощалась с тобой.

— Ты что, полюбила другого?

— Если бы! Просто поняла, что так продолжаться не может. Чем дольше мы протянем, тем будет хуже. У меня кончаются деньги, из-за тебя мне приходится отказываться от многих выступлений, а иногда и кое-что выслушивать. Поверь, я могла бы, как Алкеста, умереть за тебя, счастливая и дарящая милому счастье. Но жить годы в нужде, окружённой общим презрением, — это не для меня.

— Зачем ты так! — взмолился Эпикур. — У меня есть четыре мины, если жить экономно, этого хватит надолго.

— Четыре мины! — нехорошо засмеялась Филоктимона. — Что такое четыре мины! Успокойся, на тебя страшно смотреть. Мы расстанемся, но не сейчас. Если бы ты знал, как я люблю тебя! — И она с плачем прижалась к нему.

Прошло ещё немного времени, и утром, провожая Эпикура на службу, Филоктимона вручила ему холщовую дорожную сумку, на которой была вышита сходящая в аид Алкеста. В сумке лежали его книги и записки.

— Давай обнимемся на прощанье, — со вздохом проговорила она, — и очень тебя прошу, не возвращайся.

Эпикур пытался возражать, но Филоктимона остановила его жёстким холодным взглядом. Ему с трудом удалось уговорить её оставить на память «Пир» Платона.

— Смотри на это просто, — сказала она, прощаясь. — Ничего страшного ведь не случилось. Судьба подарила нам месяц блаженной жизни, только и всего!

Невольно или намеренно она повторила слова Стратокла.

Разбитый горем, Эпикур всё же нарушил запрет и, злясь на себя, вечером притащился к её дверям. Ему открыла незнакомая девушка. Он задал вопрос и услышал:

— Филоктимоны нет. Она переехала в Пирей к Агафону. Но если я тебе подхожу, выкладывай восемь драхм, и мы отлично проведём вечер.

Крушение

Эпикур сидел у рабочего столика с чернильницей и кипой несклеенных листов и, положив на колено свиток, начисто переписывал готовый кусок текста. Он заставил себя не думать о Филоктимоне, хотя чувствовал, что будет любить её всю жизнь, что это милое легкомысленное существо замкнуло его сердце и вряд ли кто-нибудь сможет изготовить к нему ключ. Он не знал, кто такой Агафон, и не стал узнавать. В конце концов она сама сделала выбор и, наверно, взвесила свои «приобретения и потери». Но при этом она не подумала об одной малости, об Эпикуре. Горе не сломило его, он остался таким, каким был прежде, только та, открывшаяся в его душе невидимая страна из приюта счастья превратилась в чёрную пустыню. Там поселились неугомонные демоны, которые постоянно искали повода, чтобы впиться зубами в его сердце.

Эпикур отгонял их, углубляясь в свои писания. С каким-то остервенением он трудился над книгой, словно хотел наказать себя, хотя и не очень понимал за что.

Дверь с шумом распахнулась. Эпикур обернулся и увидел Тимократа, возмужавшего, с отвердевшим лицом, в небрежно надетой выгоревшей накидке. Калам выпал из рук Эпикура; уронив на пол свиток, он бросился к другу и крепко обнял.

— Вернулся! А Менандр?

— Менандр дома. Я зашёл за тобой, отвести к нему. Мы только приехали.

— Отпущены?

— Да. Вместе со всеми, но поспели раньше. Вы готовы, Эпикур, Антипатру осталось только посыпать вас луком.

— Почему ты говоришь «вы»?

— Да потому, что мой Лампсак давно съеден, не знаю только кем. Сперва он вместе с Фригией был в желудке Леонанта, а когда того убили, всё это переехало в брюхо Антигону. Но сейчас Пердикка подарил Фригию Эвмену, а Антигон не отдаёт. Впрочем, Лампсак считается свободным. Ладно, набрасывай гиматий — и пошли.

По дороге Тимократ рассказывал Эпикуру о последних событиях, которые ещё не были известны в Афинах. К Антипатру присоединился Кратер, и наместник выступил против союзников. Кратер привёл к нему из Азии десять тысяч ветеранов, из них полторы тысячи конников и тысячу персидских лучников, теперь македоняне имели решающий перевес. Антифил отошёл и занял укреплённую позицию на южном берегу Пенея у селения Кронион выше Лариссы. Седьмого метагитиона, через шестнадцать лет после битвы при Херонее, день в день, произошло сражение. Конница снова одолела македонян, но пехота отступила в горы. Погибло пятьсот человек, из них двести афинян. Тимократ назвал имена двенадцати погибших эфебов, которых знал Эпикур, Каллий тоже был убит.

— Тут все заговорили о мире, — продолжал Тимократ. — К Антипатру послали парламентёров, но он ответил, что союза не признает, но согласен разговаривать с каждым государством в отдельности. И тогда союз распался. Все бросились заключать перемирия и расходиться по домам. У Антифила Антипатр потребовал выдачи Демосфена, Гипперида, Гимерия и других ораторов антимакедонской партии. Антифил велел войску идти домой и поскакал в Афины, а мы с Менандром втёрлись в его свиту.

Эпикур только качал головой.

Менандр ждал друзей в своей комнате, украшенной бюстами драматургов.

— Эх, и пообедаем мы сейчас! — воскликнул он. — Какое это счастье разлечься на своём ложе у своего стола, подсунуть под локоть подушку с вышивкой, знакомой с детства! Нет, милые мои, я навоевался досыта, от всей души надеюсь, что для меня эта война — последняя. Пусть воюют, кому нравится. Располагайтесь, друзья, будем есть и веселиться, вспомним доброе и забудем дурное...

— Я думаю, Леосфен не проиграл бы войны, — сказал Эпикур.

— Кто это знает? — отмахнулся Менандр. — Не хочу я даже думать о военных делах.

— Но что же теперь будет с Афинами?

— Что бывает с побеждёнными. Посадят кого-нибудь на шею и обложат данью. А не всё ли равно, Эпикур, кто правит городом — толпа, готовая ради подачек идти хоть за Стратоклом, или сам Стратокл в ранге наместника? Вон азиатские города давно так живут, и ничего. Правильно я говорю, Тимократ?

— А Демосфену снова придётся бежать, — сказал Тимократ. — Только подальше, у Антипатра руки длиннее, чем у Демада.

— Хватит, друзья, об этом. — Менандр подал Гилиппу знак наполнить килики вином. — Давайте отдохнём и попросим богов, чтобы они обошлись с нами милостиво.

Эллинскую войну стали называть Ламийской. Греческой армии больше не существовало, наёмники перешли на службу к Антипатру, ополченцы разошлись по домам. Македоняне заняли Фессалию, прошли Фермопилы и стали лагерем у Кадмеи. В Афинах состоялось шумное Народное собрание, настроенное на заключение мира. Кто-то предложил отправить к Антипатру его друга Демада. Послали за Демадом, но он напомнил, что лишён права выступать. Атимия была немедленно снята, тогда он пришёл в театр и предложил, чтобы его и Фокиона назначили послами с неограниченными полномочиями. Предложение было принято. Менандр не был на Собрании, сказав, что в зрелищах такого рода больше не нуждается. Эпикур пришёл, попался на глаза Фокиону и был включён в состав посольства в качестве писаря.

Они выехали на следующее утро. Кроме Фокиона и Демада на переговоры пригласили Ксенократа, который, как считалось, имел влияние на Антипатра и Деметрия Фалерского. Фокион и Деметрий ехали верхом, Демад и Ксенократ — в повозке. Эпикур ехал в другой повозке, нагруженной подарками. Посольство сопровождали слуги и небольшой конный отряд. Они проехали через Ахарны и Филу и заночевали в Панакте, горной крепости на границе Беотии. В начале следующего дня они пересекли плоскую влажную долину Асопа и достигли македонского лагеря. Эпикур с тяжёлым чувством глядел на развалины Фив. Среди бугристого пустыря, заросшего травой и кустами, здесь и там возвышались храмы, которые пощадили враги, но не время. Кое-где провалились крыши, обрушились углы. Купы деревьев отмечали брошенные сады, что-то вроде канав — бывшие улицы.

Среди всеобщего разорения на высоком холме высился фиванский акрополь — Кадмея.

Послов попросили подождать, полководцы приняли их только после дневного отдыха. В роскошном зале древнего дворца в драгоценных креслах восседали высохший желчный Антипатр и крупный здоровяк Кратер. Других кресел в зале не было, афинскому посольству пришлось стоять.

После обмена приветствиями Фокион предложил, чтобы переговоры были проведены здесь.

— Я думаю, не стоит соглашаться, — ответил Кратер. — Зачем обременять присутствием войска союзников, если можно — побеждённых?

— Сделаем эту уступку Фокиону, — улыбнулся Антипатр, — хотя бы из уважения к тому, как он разделал твоего Клита.

— Да, опоздай он хоть на день, мы бы закрепились, — сказал Кратер. — Я согласен. Поговорим здесь, тем более разговор будет недолгий.

— На каких же условиях может быть заключён мир? — спросил Демад.

— Мир заключён не будет, — продолжая улыбаться, ответил Антипатр. — Когда я предложил мир Леосфену, он потребовал от меня капитуляции, так вот того же я теперь требую от вас.

Афиняне молчали, Фокион тяжело вздохнул. Антипатр поднялся и принялся расхаживать по залу. Его лицо стало жестоким.

— Наши требования. — Наместник стукнул кулаком по раскрытой ладони. — Первое, в Мунихии размещается македонский гарнизон; второе, законы Афин меняются с современных на солоновские; третье, нам должны быть выданы враги Македонии — Демосфен, Гипперид, Аристоник, Гимерий и другие, кого мы укажем. Всё, — закончил Антипатр и улыбнулся.

Когда Антипатр произнёс имя Гимерия, Эпикур повернулся к Деметрию, но лицо философа осталось неподвижным, словно он не слышал имени брата.

Ксенократ запустил пальцы в седую бороду и, наклонив голову, проговорил:

— Такой мир для рабов слишком лёгок, а для свободных излишне суров.

— Тем не менее другого вы не получите, — ответил Антипатр.

Наступило молчание, потом Демад задал наместнику вопрос, что он подразумевает под изменением законов.

— Какое имущество обязывает у вас граждан нести бремя государственных расходов? — спросил тот.

— Две с половиной тысячи драхм.

— Хорошо. Пусть те, у кого имущества больше, чем на две тысячи, останутся гражданами. Остальные — нет!

— Но таких у нас больше половины!

— Демад, мне нужен город с устойчивой властью. С состоятельными я договорюсь, а нищие всегда готовы к переворотам.

— Но эти граждане, — вступился Фокион, — живут за счёт государства, и лишить их прав — значит уморить голодом.

— Можно переселить их во Фракию, — небрежно предложил Кратер, — там после войн Филиппа осталось много пустующих земель.

— Что это за общество, в котором платят за участие в судах и собраниях? — сказал Антипатр. — Гелиэя ваша упраздняется. Судить будет Ареопаг, важные дела — Собрание. Совет пятисот можете оставить или нет, как захотите.

— Есть ещё один вопрос, — напомнил Фокион, — Самос.

— Самос не в моей компетенции. Судьбу острова будет решать регент.

Они заговорили о подробностях, в конце концов афиняне согласились ехать домой и подготовить реформу. Антипатр пообещал явиться через несколько дней.

— Не забудьте сразу же арестовать преступных ораторов, — сказал он на прощание.

— Их уже нет в городе, — ответил Деметрий.

— Тогда вызовите их, пригрозите наказанием. — Антипатр начертил пальцем в воздухе полукруг. Было понятно, что он подразумевает чашу с цикутой.

Аудиенция закончилась, послы вернулись в свою комнату.

— Доставай принадлежности и пиши, — приказал Эпикуру Демад и, когда тот приготовился, стал диктовать: — В добрый час. Народ Афин благодарит наместника Македонии Антипатра, действующего по поручению царя Филиппа-Арридия, за мягкость и доброту, проявленную по отношению к городу, и постановляет...

— Не стану я этого писать, — хмуро ответил Эпикур.

— Мальчик! — сказал Фокион. — Сейчас надо думать не о красивых позах и словах, а о том, чтобы спасать то, что ещё можно спасти.

«Спасать то, что ещё можно спасти», — думал Эпикур, лёжа на носу лодки на куче сырых сетей. Лодка резво шла под парусом по волнам залива к острову Калаврии, который лежал у берегов Пелопоннеса напротив мыса Суний. Ликон, рыбак из Фалера, сидел на корме и правил веслом, Менандр и Тимократ расположились у мачты.

— А потом куда? — спросил Ликон.

— Точно не знаю, — ответил Менандр. — А на Родос можешь?

— Зависит от погоды. И от оплаты, конечно, — усмехнулся рыбак, — но ради такого дела можно и рискнуть.

Они задумали спасти Демосфена. Демосфен и другие названные Антипатром ораторы по предложению Демада были вызваны в город под страхом смертной казни для того, чтобы быть осуждёнными на неё же. Они не явились, может быть, и не узнали даже об этом постановлении, и оно вошло в силу. Тогда наместник взял исполнение приговора на себя. В это время он наводил порядок в Афинах, утвердил новые списки граждан, казнил пятьдесят шесть человек за измену Коринфскому договору, ещё больше изгнал из пределов Греции «между мысом Тенар (на юге Пелопоннеса) и Керавнскими горами (на севере Эпира)», как было сказано в постановлении. Оказалось, у Антипатра были списки афинян, выступавших против Македонии и даже голосовавших за особенно раздражавшие его постановления, и теперь он с наслаждением мстил. В последний день пребывания Антипатра в городе к нему явился актёр Архий и предложил, что найдёт и доставит наместнику бежавших ораторов. Антипатр обещал добровольному палачу щедрую награду, дал ему сотню фракийских воинов и отбыл назад в Кадмею. Оттуда с войсками он двинулся в Пелопоннес, обходя покорившиеся города, ставя к власти своих людей, казня, изгоняя, накладывая контрибуции.

Почти месяц назад, двадцатого боэдромиона, в день праздника Великих Элевсиний, пирейскую крепость Мунихий занял македонский гарнизон. По пути отряд македонян столкнулся с процессией, которая двигалась в Элевсин. Воины согнали афинян с дороги, их командир Менилл велел пустить в ход плётки. В начавшейся давке погиб учитель Эпикура Памфил, попавший под лошадь. Старик недотянул до посвящения нескольких часов. Праздник был испорчен. Многие вспоминали о дурных предзнаменованиях, другие считали, что Менилл нарушил священное шествие нарочно, может быть, даже по указанию Антипатра.

Позавчера стало известно о казни Гипперида, Гимерия и Аристоника в лагере Антипатра у города Келены. Архий нашёл их на Эгине в храме Эака и, нарушив священные законы, силой увёл оттуда. Демосфен пока ещё не был найден. И вот вчера Менандр узнал, что оратор скрывается в храме Посейдона на Калаврии. На свой страх и риск друзья наняли лодку и с рассветом двинулись в путь.

Храм Посейдона возвышался на крутом мысу, открытый ветрам. Ликон ввёл лодку в небольшую бухточку у самого мыса, Тимократ встал на повороте дороги, откуда был виден храм, чтобы дать рыбаку сигнал готовиться к отплытию, Менандр и Эпикур пошли наверх. В переднем нефе храма на каменной скамье у стены сгорбившись сидел Демосфен. Рядом с ним расположился другой старик — тот же слуга, которого Эпикур видел, когда они провожали оратора в первое изгнание. Менандр обнял Демосфена и быстро объяснил план бегства. Демосфен, не меняя позы, грустно улыбнулся:

— Благодарю, друзья мои, но уже поздно. Со вчерашнего вечера храм оцеплен фракийцами. Стоит мне выйти, они схватят, но сами войти боятся, ждут Архия. Что ж, будем утешаться тем, что сделали всё, что могли.

Демосфен опять погрузился в свои думы. В храме шла обычная жизнь, жрецы беседовали о знамениях, какие-то посетители просили скрепить торговую сделку.

— Пойти сказать Тимократу? — спросил Эпикур.

— Пожалуй, — согласился Менандр.

Но тут в раскрытые двери храма вошёл Архий. Эпикур сразу узнал актёра, рвавшегося играть главные роли, которого увидел в свой первый афинский день.

— Вот мы и встретились! — радостно крикнул Архий Демосфену. — Долго же ты скрывался от меня.

Демосфен распрямил спину, печальное выражение слетело с его лица, он смотрел на актёра с любопытством, как на диковинное животное:

— Дело в том, Архий, что я совсем не стремился тебя видеть.

— Ты зря опасаешься, — сказал актёр, — я пришёл не арестовывать тебя, а звать. Антипатр не сделает с тобой ничего дурного, он просто хочет пожурить тебя за проступки и показать, как ты был не прав, когда выступал против него.

— Плохо играешь, — засмеялся Демосфен, — твоя игра никогда не казалась мне убедительной, эта — тоже.

Архий вспылил.

— Ах вот ты как! — крикнул он. — Ты думаешь, я не смогу доставить тебя к наместнику силой? Ты всегда мешал мне и получишь за это сполна!

— Уже лучше, — кивнул Демосфен и, словно перед ним был театр, полный народа, проговорил: — Вот они, истинные прорицания с македонского треножника, а раньше ты просто играл роль. Подожди, — добавил он примирительно, — я хочу послать пару слов своим.

Слуга подал Демосфену клочок папируса и калам, его рука, державшая чернильницу, дрожала. Демосфен обмакнул калам в чернила и, обдумывая, надкусил конец тростинки. Потом он поднялся, бросил перо и неверными шагами двинулся к выходу. Обеспокоенный Архий поспешил за ним, друзья вышли следом. Эпикур понял, что в тростинке скрывался яд.

Демосфен стоял у колонны бледный, с недоброй усмешкой на посиневших губах.

— Вот теперь, Архий, — с трудом проговорил он, — ты, если угодно, сможешь сыграть роль Креонта и бросить это тело без погребения.

Глаза оратора закрылись, и он повалился на ступени.

«Письмо»

Эпикур волновался. В первый раз он решился прочитать друзьям своё «Письмо». Книга была не готова, несколько глав надо было дописать, кое-что додумать. Но откладывать он не мог, завтра они с Тимократом покидают Афины.

Эпикур потерял права гражданства и не имел средств платить налог в качестве иностранца-метека. Он хотел вернуться на Самос, но постановлением Пердикки афиняне изгонялись с острова, так что и Неокл с семьёй оказывался на положении изгнанника. Тогда Тимократ пообещал, что поможет Эпикуру и его родным устроиться в Лампсаке.

Они оставляли опустевший и погрустневший город, где люди отворачивались друг от друга и девять тысяч оставшихся гражданами ещё ощущали стыд перед двенадцатью тысячами, лишившимися родины. Теперь всем в Афинах заправлял Демад. Не последнюю роль при нём стал играть Демия. Это отразилось и на Софане, который смог за бесценок приобрести прекрасный дом, конфискованный у кого-то из изгнанных друзей Македонии. Эпикур не раз встречал на улице неразлучных Софана и Демию, высокомерных, одетых в дорогие ткани. Софан уже не узнавал старого приятеля.

Эпикур со многим прощался в эту осень. Кроме Памфила и Демосфена, не стало ещё двух великих стариков, которых он чтил как учителей: в Халкиде на Эвбее умер Аристотель, в Коринце — Диоген.

С грустью Менандр глядел на уезжавших. Языки пламени колыхались в многофитильной лампе и оживляли каменные лица драматургов, которые, казалось, тоже выражали печаль.

— Слушайте, — сказал Эпикур, — то, что я прочту, — это заготовка, основа без утка или доска без картины, скорее даже половина доски. Но не в этом суть. Кажется, — не мне судить, — я действительно сумел понять, что такое жизнь согласно человеческой природе, какова эта природа и почему именно такова, а значит, нащупать и путь к счастью.

— Однако ты преуспел в красноречии, пока мы с Тимократом скитались по Фессалии, — заметил Менандр.

— Что — я! Вы бы послушали Софана, когда он обличал Фрину.

— Не отвлекайся, — попросил Тимократ, — а то предисловие получится длиннее книги. Ты начал о дороге к счастью.

— Хорошо, — кивнул Эпикур. — Так вот, Диоген нашёл своё счастье, но сам сказал мне, что его путь не каждому по силам. А путь Аристиппа мало кому по средствам, да и куда он ведёт, видно по Стратоклу. Мой путь годится для большинства, он избегает нищеты и роскоши, скал и пропастей, железных цепей и колдовских снадобий. Он ведёт человека вместе с друзьями по цветущим лугам под ясным небом.

— Ну, прямо элевсинские острова блаженных, — улыбнулся Менандр.

— Так и есть. Мы все живём на них, только, занятые суетой, не желаем этого видеть. Мы ещё дойдём до этого, а сейчас давайте я всё-таки почитаю.

Эпикур развернул свиток и подсел поближе к лампе.

— Прежде всего, — начал он нетвёрдым от волнения голосом, — ничто не возникает из ничего, — иначе всё возникало бы из всего, не нуждаясь ни в каких семенах. И если бы исчезающее разрушалось в ничто, всё давно бы уже погибло. Какая Вселенная теперь, такая она была вечно и вечно будет, потому что изменяться ей не во что, — ведь, кроме Вселенной, нет ничего, что могло бы в неё войти и внести изменения.

Вселенная же состоит из тел и пустоты. Что существуют тела, подтверждает наше ощущение, а если бы не существовало того, что мы называем пустотой или простором, то телам не было бы где двигаться и сквозь что двигаться. А кроме тел и пустоты, нельзя найти никакой самостоятельной сущности.

Некоторые тела — сложные, а другие — те, из которых сложные составлены. Это атомы, неделимые и неизменяемые. Они не содержат пустоты и поэтому совершенно плотны и несокрушимы.

Далее, Вселенная беспредельна. В самом деле, что имеет предел — имеет край, а край — это то, на что можно смотреть со стороны, стало быть, края и предела Вселенная не имеет. Беспредельна она и по множеству тел, и по обширности пустоты. Атомы же разнообразны по виду, и в каждом виде количество атомов беспредельно, но количество разных видов имеет предел. Атомы не имеют никаких иных свойств, кроме вида, величины и веса. Величина для атомов возможна не всякая: так, никакой атом не доступен чувству зрения. Движутся атомы непрерывно и вечно, потому что начала этому быть не могло.

Миры бесчисленны, и некоторые схожи с нашим, другие — нет. В самом деле, так как атомы бесчисленны, они разносятся очень далеко и не могут израсходоваться ни на один мир, ни на любое ограниченное число миров, схожих с нашим или несхожих.

— Это всё по Демокриту? — спросил Тимократ.

— Не совсем. Во-первых, ход рассуждений. Я начинаю с неуничтожимости вещей, факта безусловного. Из этого вытекает существование вещей и пустоты. Дальше разбирается и то и другое. Ещё я отошёл от Демокрита вот где: он считал число видов атомов бесконечным и допускал, что они могут иметь любую величину. Я же считаю число видов ограниченным, а величину — неощутимо малой, потому что предложение Демокрита не подтверждается фактами.

— И ты считаешь, что таких миров, как наш, множество? — с сомнением проговорил Менандр.

— Конечно, гораздо труднее представить себе, что наш мир один-одинёшенек.

— А что подразумевается под непохожими?

— Дело в том, — принялся объяснять Эпикур, — что миры образуются сами собой без помощи разума или воли. Собирается облако летящих атомов, в нём возникает вихрь, как в быстрой реке, а дальше атомы начинают сцепляться, создавать массы, вытеснять друг друга. Но на образование каждого мира может собраться неодинаковое количество атомов, тогда они получатся другого размера с другим числом светил. Без Луны или Солнца, или с несколькими Солнцами, или совсем без звёзд. А может оказаться нехватка или избыток атомов какого-нибудь вида, и получится мир, весь залитый водой без единого островка, или, наоборот, из одной только земли, совершенно безводный. Похожие на наш обязательно должны быть — раз уж один такой появился, значит, нет запрета на появление похожих. А о непохожих можно только гадать, но особого смысла я в этом не вижу.

— Образуются сами? — покачал головой Тимократ.

— Да. Это я позаимствовал у Эмпедокла. Он заметил, что целесообразное прочнее беспорядочного и может накапливаться.

— А скажи-ка мне, — остановил Эпикура Менандр, — как ты ухитрился, сохранив демокритовскую множественность миров, объяснить естественные движения тел? Ведь нельзя же отрицать стремление всего тяжёлого к центру Мира.

— Очень просто. Никакого центра не существует, есть только направление сверху вниз, в котором и идёт естественное движение атомов.

— Но тогда они бы давно упали.

— А куда? Ведь Вселенная не знает края, и всё в ней вечно падает из бесконечности в бесконечность.

Но Менандра, прошедшего перипатетическую школу, не так-то легко было сбить. Он стал доказывать, что поскольку воздух и огонь стремятся вверх, а земля и вода — вниз, то, если бы Эпикур был прав, вещество Вселенной давно бы расслоилось. Эпикур возразил, что, по Демокриту, движение воздуха вверх происходит за счёт вытеснения более лёгких атомов более тяжёлыми, и воздух стремится туда же, куда земля. Камень тонет в воде, тесня её вверх, вода в свою очередь вытесняет воздух, а воздух — огонь. И как крабы живут на дне водяного моря, так мы — на дне воздушного.

— И Земля, по-твоему, не шарообразна?

— Конечно нет. Все эти пифагорейские построения противоречат очевидности. Я, как и Демокрит, принимаю анаксагоровскую систему Мира. Она лучше других позволяет объяснить его саморазвитие.

— Скажи, — вмешался Тимократ, — если всё развивается само собой, то выходит, ты отрицаешь существование богов?

— Вовсе нет, — ответил Эпикур. — Ведь мы иногда ощущаем их присутствие или видим во сне. Причём все согласны, что боги блаженны и вечны. Но если это так, то они не могут воздействовать ни на наш мир, ни на другие. Боги — это какие-то существа, построенные из тонкого вещества, похожего на атомы света, они живут в пространстве между мирами, иногда навещают нас, чтобы разделить нашу радость и насладиться красотой земли, но не вмешиваются в наши дела. Они для нас — идеалы красоты и блаженства, но не больше, иначе придётся считать их смертными и знающими страдание.

— Вводить таких богов — всё равно что от них отказаться, — сказал Тимократ.

— Но это же и прекрасно! — воскликнул Эпикур, — Это значит, что человек властен над собственной жизнью и собственным счастьем. Только он, и никто, кроме него! Но слушайте дальше.

Он читал об ощущениях, об атомах света, уходящих от тел и уносящих как бы их тончайшие оболочки или оттиски, которые воспринимаются глазами, о природе слуха и обоняния, о тончайших атомах души, рассеянных по телу и составляющих в нём чувствующую и мыслящую основу.

— «Бестелесное» в обычном понимании, — читал он, — есть то, что можно понять как нечто самостоятельное; но ничего бестелесного, кроме пустоты, не существует, пустота же не может ни действовать, ни испытывать действие. Поэтому, когда разрушается весь наш состав, то душа рассеивается и не имеет больше ни прежних сил, ни движений, ни ощущений.

Поэтому смерть для нас — ничто: ведь всё, и хорошее и дурное, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Если держаться этого мнения, то смертность жизни станет для нас отрадна, не оттого, что к ней прибавится бесконечность времени, а оттого, что от неё отнимется жажда бессмертия. Поэтому ничего нет страшного в жизни для того, кто по-настоящему поймёт, что нет ничего страшного в не-жизни. Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Она не существует ни для живых, ни для мёртвых, для одних она не существует сама, а другие для неё не существуют.

— Это ты взял у Диогена, — сказал Менандр, — но записал отлично.

— А Диоген — у Демокрита, — уточнил Эпикур, — причём он ничем не обосновывал своё убеждение, а я, как и Демокрит, вывожу из самой стройной физической теории. Но суть не в этом. Для меня физика — это только булыжники для вымостки дороги к счастью. Согласитесь — больше всего мешает счастью страх. Страх перед смертью, перед судьбой, перед страданием. Тот, кто ступит на мой путь, должен избавиться от страхов.

— Опять Диоген, — улыбнулся Менандр.

— Но он за свободу от страхов платил отказом от радостей жизни, без чего вполне можно обойтись.

— Мы всё время перебиваем Эпикура, — сказал Тимократ. — Если так будет дальше, то, пожалуй, сегодня не доберёмся до этики.

— А она ещё и не написана. — Эпикур отложил свиток. — Но суть её такова: гедонисты утверждают — страдание есть отсутствие наслаждений, я же говорю — наслаждение есть отсутствие страданий. Мы — такая же часть природы, как всё остальное, значит, для нас хорошо то, что естественно, и плохо то, что нарушает естество. Значит, нет блаженства более высокого, чем простые человеческие радости, наслаждение едой и питьём, сном и дыханием, красотой искусства и природы, и наконец, дружбой, самым великим из благ. Всё это я испытал на себе. Да каждый, наверно, это знает, только не все умеют ценить.

— Всё это очень красиво, — вмешался Менандр. — Страх перед судьбой ты снимаешь, отрицая судьбу, страх перед смертью — отрицанием посмертных страданий. Но существование обычных страданий ты же не станешь отрицать?

— Не стану, — согласился Эпикур. — Но многие страдания — это последствия излишеств, и их можно избежать. А те, которые неизбежны, не занимают в жизни большого времени. Я, к примеру, очень хорошо знаю, что такое сильная боль. Но она не длится вечно, а её окончание позволяет острее ощутить радость здоровья, можешь мне поверить.

— Так всё у тебя просто выходит, — покачал головой Менандр.

— На самом деле тут не всё расскажешь словами. — Эпикур наморщил лоб. — Понимаете, чтобы научиться получать удовольствие от обычной жизни, кроме правильного взгляда на мир, требуется ещё и воспитание чувств. В суете и ненужных заботах мы перестаём ценить наше главное богатство.

— По-моему, говоря об этике, ты именно её умудрился обойти, — заметил Тимократ.

— Просто ещё не дошёл. И я ещё не готов говорить о ней подробно. Сейчас общество пытается строить мораль на запретах и страхе. Я хочу уйти от этого. Мораль должна строиться на внимании и любви людей к своим близким, и не в последнюю очередь к себе. Ведь все наши чувства и установления когда-то возникли, а не явились готовыми, и, значит, имеют причину. А причина эта — взаимная выгода.

— Постой, — вспомнил Тимократ, — а как же предопределённость всего, о которой твердит Навсифан?

— Её нет, опыт жизни доказывает это. Конечно, нет и полной свободы. Но одно то, что механическая судьба хоть где-то может быть нарушена, заставляет думать, что и пути атомов не строго определены, а могут иметь небольшие, но непредсказуемые отклонения. Эти ничтожные отклонения бесчисленных частиц вносят в мир неопределённость, и они есть причина нашей свободы. Мир не машина, в которой всё предсказано, он живёт, и что с ним будет дальше, зависит от многого, в том числе и от нас.

Тимократ поднялся и обнял Эпикура.

— Слушай, а ведь моя тогдашняя шутка оказалась правдивой, — растроганно проговорил он. — Ты, похоже, и впрямь нашёл суть жизни, а я — учителя.

В прохладный ветреный день поздней осени корабль с мебелью, музыкальными инструментами и потерявшими родину афинянами шёл на север. Он приближался к Гемеспонту, проливу, отделявшему Фракию от Фригии, Европу — от Азии, на азийском берегу которого в ореоле надежд и неизвестности путешественников ждал Лампсак. Эпикур и Тимократ вместе с другими, кутаясь в плащи, сидели на качающейся палубе.

Далеко на юге остались полузадушенные Антипатром Афины, и хотя внешне город не изменился, он вызывал в душе ощущение, близкое к зрелищу разрушенных Фив. Бедствие, постигшее родину, отодвинуло в тень рану, нанесённую Филоктимоной, но и этот след рухнувшего счастья вписывался в общую картину оставшихся позади развалин. Тем не менее жизнь продолжалась. Как говорил Одиссей:

Дальше отправились мы в сокрушенье великом о милых

Мёртвых, но радуясь в сердце, что сами мы живы.

Эпикур со смешанным чувством смотрел вокруг. Нищий изгнанник, он всё же ощущал себя победителем. Он радовался морю в барашках, быстрым облакам, голубой громаде Олимпа на горизонте, крику стремительных чаек и потоку свежего ветра. Там, у мачты, среди вещей, в вышитой Филоктимоной сумке, лежала великая драгоценность, его первая, ещё не законченная книга, открывающая миру дорогу к счастливой жизни.

В горькую годину он нашёл этот путь к счастью каждого. Вокруг он видел мир, потрясённый войнами, отданный во власть жестоким правителям, с подозрением следившим за теми, кто пытается думать на свой лад, бедствия тысяч людей, ограбленных, лишённых родины. Эпикур подумал, что, конечно, своим учением не сумеет дать радость всем, но, может быть, путь к этому идёт через совершенствование каждого? Если все узнают суть счастья, поймут драгоценность мирной спокойной жизни, кто захочет затевать войны и стремиться к тирании, чтобы сделать несчастным самого себя?

Значит, нужно совершенствовать учение и убеждать людей в своей правоте. Сколько ещё не сделано, не дописано, не продумано до конца, сколько ещё осталось сделать! А кроме того, надо как-то обеспечить себя, помочь родителям и младшим братьям... Что ж, судьбы не существует, и хотя будущее зависит от многого, но в том числе и от нас.

Часть пятая

«САД»

Величайшее из всего, что для счастья

даёт мудрость, — это обретение дружбы.

Эпикур. Главные мысли

Через шестнадцать лет

Эпикуру недавно исполнилось тридцать пять. Как для любого философа, отыскавшего свою истину, для него настала пора оставить одинокие блуждания по лабиринтам мысли и превратиться в проповедника. Уже четыре года он мог считать себя сколархом, но пока учеников было немного — всего десять человек составляли его лампсакскую общину или, как он выражался, «союз друзей».

День был на редкость холодный, и всё же ученики пришли к Эпикуру, чтобы вместе пообедать и поговорить. Они уселись за длинный стол в комнате, немного согретой жаровней с углями и полутёмной из-за занавешенных окон. Мис принёс котёл с дымящейся пшённой кашей, разлил её по глиняным тарелкам и, как один из членов общины, сел на своё место в конце стола.

Эпикур оглядел собравшихся, заметил, что нет Полнена, и попросил Миса послать кого-нибудь к нему и попросить, чтобы он, если не болен, пришёл в школу. Сотрапезники с удивлением обернулись к учителю. У него была привлекательная внешность — мягкие каштановые волосы прядями спадали на лоб и повторялись в небольшой волнистой бороде. Удлинённое лицо с прямым носом, чуть нависавшим над аккуратными усами, обычно спокойное и готовое откликнуться на шутку, сейчас было озабоченным.

— Вчера я получил важное письмо, — объяснил он. — Хочу после обеда его прочесть и поговорить о нём с вами. Речь пойдёт об Афинах, не перебраться ли нам туда?

— Может быть, прочтёшь сейчас, а за едой мы его обсудим? — предложил Гермарх, молодой, худощавый, с глубоко запавшими глазами.

— Дело не настолько срочное, чтобы отвлекаться и лишать себя удовольствия от еды, — улыбнулся Эпикур, — И потом, может быть, подойдёт Полиен.

По обыкновению, ели не торопясь, обмениваясь остротами по поводу холодов. Кто-то предложил выписать из Ольвии скифскую одежду и щеголять в меховых штанах и халатах. Идоменей, как всегда, расхваливал кулинарные таланты жены Миса Федрии. В середине обеда появился закутанный до бровей Полиен, который, как оказалось, решил предпочесть тепло присутствию на пире богов, но, узнав, что нужен, тут же переменил решение.

Едва обед закончился, нетерпеливый Гермарх, сидевший справа от Эпикура, стал торопить его с началом чтения.

Гермарх был главным помощником философа и, пожалуй, первым его настоящим учеником. Это благодаря его трудам и настойчивости в Митилене на Лесбосе родилась первая эпикурейская община. Эпикур жил тогда в Колофоне, недалеко от Самоса, и помогал отцу по школе (о чём, желая унизить, потом часто вспоминали его недруги). Конечно, он продолжал развивать и уточнять своё учение и даже заразил им братьев, но дальше этого и писем Менандру в Афины и Тимократу в Лампсак дело не шло. Правда, собрав и обработав наиболее удачные из писем, он составил книгу, которую отдал нескольким книготорговцам для распространения. Отклика долго не было, казалось, он бросает камни в болото — ни всплеска, ни волны — густая жижа расступалась и без следа поглощала результаты его усилий.

Но выяснилось, что это не так. В год, когда Кассандр тайно казнил законных претендентов на македонский престол — двенадцатилетнего Александра и его мать Роксану, в Колофоне появился Гермарх. Он приплыл с Лесбоса специально для встречи с Эпикуром. Тогда ещё совсем юный, он горел желанием распространить его учение и убедил философа переселиться в Митилену и стать сколархом.

Тогда было время относительного затишья. Кассандр уже овладел Македонией и Грецией, Антигон — Азией, Лисимах и Птолемей крепко держались в своих государствах. Кажется, все они успокоились и признали сложившиеся границы. Только одно событие в то время поразило мир. Бывший сатрап Вавилонии Селевк, бежавший несколько лет назад от Антигона, вдруг с горсткой конников проскакал через его владения из Египта в Вавилон и без единой битвы, не пролив ни капли крови, завладел необозримыми восточными землями от Тигра до Инда и Яксарта[16].

Но это происходило далеко и не коснулось ни Колофона, ни Лесбоса. Около года Эпикур прожил в доме Гермарха, беседуя с ним и несколькими его друзьями. Вскоре к ним приехали из Лампсака Тимократ и его младший брат Метродор, за ними последовали Идоменей и Колот. Выяснилось, что интерес к Эпикуру, да и вообще к философии в Лампсаке намного больше, чем в Митилене, и в конце концов Тимократ убедил его перенести школу туда. Из митиленцев в Лампсак переехал только Гермарх. В Лампсаке быстро сложился кружок единомышленников, поселившихся рядом и составивших ядро общины. Ещё десять — пятнадцать горожан раз или два в декаду приходили послушать философа. В отличие от Пифагора, утверждавшего, что у друзей всё общее, Эпикур не требовал, чтобы члены общины владели добром сообща. Он считал, что это вызывало бы недоверие, а кто не доверяет, тот не друг. Но члены общины не отказывались от совместных дел, так, Леонтей и Колот, сложившись, помогли Мису осуществить мечту об основании небольшого скриптория.

Три года они прожили спокойно и дружно, ценя простые радости и обсуждая с Эпикуром его «Канон», посвящённый проблеме познания и системе доказательств. Только одно неприятное событие год назад нарушило слаженную жизнь общин — уход Тимократа. Когда до Лампсака дошёл слух, что в Кирене объявилась Фрина, он вдруг превратил в деньги всё своё имущество и, не простясь, уехал в Ливию, где, как говорили, примкнул к гедонистам.

Казалось, такая жизнь может продлиться годы, но неожиданно мировое равновесие пошатнулось, и в ходе новых столкновений преемников Александра Афины внезапно оказались в том же государстве, что и Лампсак. Эпикуру это открывало путь на родину.

Философ поднялся, достал из шкафчика письмо, подошёл к окну, немного отвёл занавеску и, повернув папирус к свету, приготовился читать.

— Это весть из Афин, ответ Менандра на письмо, которое я отправил ему ещё осенью, — объяснил он. — Я уже боялся, не потонул ли вёзший его корабль. Но вот, несмотря на трудности зимнего судоходства, приплыл ответ. Слушайте, я читаю:

«Менандр Эпикуру желает благополучия! (Друзья давно договорились не употреблять в обращениях обычного «Желаю радости», чтобы не касаться этого важного чувства мимоходом.) Ты хочешь подробностей о нашей жизни? Что ж — получай. В начале лета, точнее, 26 фаргелиона совершенно неожиданно в знакомую тебе гавань Зея вошли два десятка триер. Охрана подумала, что это суда Птолемея, и поэтому впустила, но оказалось...»

Здесь придётся прерваться и немного рассказать о событиях, потрясших мир за прошедшие шестнадцать лет, иначе многое в письме комедиографа философу может оказаться непонятным.

Эпикур покинул Аттику, когда Антипатр и Кратер завершали усмирение восставшей Греции. С тех пор, кроме Родоса, уже никто не противился власти македонян. Случилось иное, — всю военную мощь, накопленную Александром, преемники царя бросили друг на друга. Нашлись полководцы — Антипатр, Кратер, Антигон Одноглазый, Птолемей, сын Лага, и Лисимах, которые не пожелали признать верховной власти регента.

Разразилась первая сравнительно скоротечная междоусобная война. Птолемей первым понял, что империи пришёл конец. При разделе сатрапий он выбрал богатый, хорошо защищённый природой Египет и сделал столицей Александрию. Отказавшись от претензий на высшую власть, он и сам отказался подчиняться Пердикке. Поссорился с регентом и сатрап Великой Фригии Антигон. Пердикка приказал ему завоевать для своего друга Эвмена Каппадокию, Антигон отказался, был вызван в Вавилон на суд, но вместо этого, бросив провинцию, с шестнадцатилетним сыном Деметрием бежал в Европу к Антипатру и Кратеру, которые в то время заканчивали «умиротворение» Этолии.

Из приближённых Александра Пердикку поддержал только Эвмен. Этот грек из Кардии, бывший письмоводитель царя, оказался блестящим организатором и полководцем. Он стремился к единству империи и неизменно поддерживал сторонников царского дома. Пердикка сам завоевал для него Каппадокию и оставил нового сатрапа оборонять Малую Азию от войск Антипатра и Кратера, а сам двинулся на юг подчинять Птолемея.

Эвмен выполнил свою задачу, непокорные сатрапы были разбиты. Кратер пал в бою. Но в это же время в Египте Пердикку ждала катастрофа — после неудачной попытки переправиться через Пелусийский рукав Нила, командиры его войска, не желавшие воевать со своими бывшими соратниками, взбунтовались, и один из них, Селевк, убил регента.

Повод для войны исчез. Регентом выбрали Антипатра, он вернулся в Македонию и увёз царей — Арридея и недавно родившегося Александра с Роксаной. Селевк получил Вавилонию, Птолемей в придачу к Египту — Сирию и Палестину, Антигон — Малую Азию, хотя для этого ему сперва пришлось одолеть брата Пердикки Алкета. Эвмена он обезвредил, осадив в неприступной крепости Норе.

Наступил мир. В Афинах это было время возвышения Демада и его приверженцев. Менандр писал, что Софан купается в роскоши. Но оказалось, великий игрок поставил не на ту упряжку, и это погубило его. Вместе с Демадом и Демией он отправился в Македонию на переговоры с Антипатром. Но регент был болен, и афинян на дороге в Пеллу встретил его сын Кассандр, который сильно расходился с отцом в вопросах политики. Кассандр перед войском устроил суд над членами посольства, обвинил афинян в прошлогодних сношениях с Пердиккой и без промедления казнил. Управление городом перешло к Фокиону.

Не прошло и года, как разразилась вторая междоусобная война, длившаяся шесть лет и не пощадившая Элладу. Умер Антипатр и перед смертью назначил своим преемником не Кассандра, а полководца Полисперхонта, которому подчинил сына. Но Кассандр хотел большего и начал тайную борьбу с новым регентом. Особое место в его планах занимали Афины. Пользуясь властью, которой располагал, он отстранил Менилла от командования гарнизоном Мунихия и поставил на его место своего сторонника Никанора. Потом он договорился о союзе с Птолемеем и Антигоном, бежал к Антигону и объявил Полисперхонту войну. Тот оказался в одиночестве, только Клит с флотом примкнул к нему.

Тогда Полисперхонт, которому не на что было опереться, решил привлечь на свою сторону Грецию. От имени царей он вернул свободу греческим городам и приказал находящимся там гарнизонам уйти в Македонию. Вместо того чтобы подчиниться этому приказу, Никанор захватил для Кассандра Пирей. В Афинах произошёл переворот, во время которого с согласия Полисперхонта Гагнонид казнил Фокиона. Но новый правитель продержался недолго. Вскоре Кассандр, получивший у Антигона войско, высадился в Пирее и без труда овладел Афинами. Немного смягчив порядки, которые ввёл там два года назад Антипатр, он поставил во главе города Деметрия Фалерского.

Между Кассандрой и Полисперхонтом началась упорная борьба за Грецию. Тем временем в Македонии вспыхнула смута. Мать Александра Олимпиада, которую Полисперхонт назначил воспитательницей малолетнего наследника, столкнулась с юной Эвридикой, женой Арридея. Современники называли эту войну «битвой амазонки и вакханки». Но войско Эвридики перешло к Олимпиаде, и «амазонка» жестоко расправилась со своим пасынком и его женой. Два года мстительная царица правила Македонией, пока Кассандр не захватил страну и предал царицу казни.

Война не обошла и Азию. Эвмену удалось ускользнуть из осады. Он собрал войска и больше двух лет вёл успешную войну с Антигоном в поддержку Полисперхонта. Но в конце концов македоняне из его же войска, уставшие от войны и презиравшие полководца за греческое происхождение, выдали его Антигону на казнь. После трёх лет сражений на время снова всё затихло, только неимоверно усилившийся Антигон шаг за шагом подчинял себе всё новые области на востоке, и как он сам шесть лет назад бежал от Пердикки к Антипатру, так теперь от него к Птолемею бежал правитель Вавилонии Селевк.

Казалось, остался один шаг для соединения всех частей империи под властью Антигона, но тут бывшие его союзники Птолемей, Кассандр и Лисимах объединились против него. Началась уже третья, на этот раз четырёхлетняя, война. Сперва Антигон побеждал, он отбил Лидию у Лисимаха, его войска успешно воевали в Греции против Кассандра. Но сопротивление усиливалось. Птолемей захватил Кипр, а Селевк, как упоминалось, овладел восточными землями.

Тогда было заключено перемирие, за время которого родилась и окрепла школа Эпикура.

И вот несколько месяцев назад Антигон начал новое наступление. Посланный им Деметрий высадился в Пирее и отбил у Кассандра Афины. Деметрий Фалерский бежал в восстановленные Кассандром Фивы, Афины были объявлены свободными, вернувшимися к прежним законам.

«...Охрана подумала, что это суда Птолемея, — продолжал чтение Эпикур, — но оказалось, явился Деметрий, сын Антигона. Как ты знаешь, я живу в Пирее и видел своими глазами, как он вышел на палубу, потребовал тишины у столпившихся на берегу жителей и объявил, что прислан отцом, чтобы вернуть Афинам прежние законы и изгнать из Мунихия македонский гарнизон. Его слова вызвали такой восторг, что командир гарнизона Дионисий приказал воинам спасаться в крепости и закрывать ворота. Тут подошёл и весь флот Деметрия — двести пятьдесят судов. Деметрий Фалерский приехал в Пирей и предложил сыну Антигона, что сдаст Афины, если тот обеспечит его безопасность. Афинян он боялся больше, чем завоевателей. Деметрий согласился и под охраной отправил его в Беотию, но в Афины не вошёл, сказав, что сперва выгонит Дионисия. Он оставил отряд осаждать Мунихий и отбыл завоёвывать Мегару.

А Афины действительно ненадолго вспомнили прошлое. Появились ораторы — мой соперник комедиограф Филиппид и племянник Демосфена Демохар. Восстановили Гелиэю, Совет пятисот, выбрали пританов. По части сведения счетов гнев излился в основном на статуи Деметрия Фалерского, которые в один день были перелиты не знаю во что. А стояло их в городе триста шестьдесят, по числу дней в году. Вообще, философ из Фалера за десять лет правления нам изрядно надоел. В его лице судьба подарила нам опыт осуществления мечты Платона о правителе-философе. И что же ты думаешь? Его любовь к порядку и справедливости была примерной. Улицы содержались в чистоте, вода подавалась исправно, торговля процветала, зрелища поражали пышностью, философы пользовались почётом. Но — он решил исправлять наши нравы. Вводились постановления, одно другого краше, например, об ограничении числа гостей на семейных праздниках или что можно и что нельзя подавать в таких случаях. Специальные должностные лица следили за выполнением этих законов. Естественно, эти люди никогда не оставались без денег, которыми мы от них откупались. Сам философ, правда, ограничений не знал и закатывал роскошные пиры.

Но вот через два месяца Мунихий сдался, и Деметрий собственной персоной вступил в Афины. Созвали чрезвычайное Собрание, Деметрий выступил, сказал, что дарит городу хлеб и корабельный лес на сотню триер. Ещё он призвал афинян осудить ниспровергателей демократии. Осудили. Но об этом потом, потому что началось нечто небывалое, чего история, мне помнится, ещё не знала, и почему-то началось именно у нас!

Вдохновителем этого дела стал Стратокл. После Ламийской войны он сидел как клоп в щели, а тут выполз на свет и всех поразил своими талантами. Он предложил провозгласить Деметрия и Антигона царями, но этого мало, — ещё и богами-спасителями. На месте, куда Деметрий ступил, сходя с колесницы, поставить жертвенник «Деметрию нисходящему», словно он Зевс, ежегодно избирать жреца спасителей и вместо имени архона-эпонима все дела помечать его именем. Это предложение, правда, не прошло, потому что Деметрий поморщился. Ты, наверно, решил, что фантазия Стратокла иссякла? Ошибаешься. Было предложено воздвигнуть две золотые колесницы, запряжённые четвёркой и везущие Антигона и Деметрия, и поставить их — где бы ты думал? — по сторонам статуй Гармония и Аристогитона. Кроме того, он предложил поднести спасителям венцы стоимостью по 200 талантов каждый! Что он при этом думал? Всё равно приняли, но с осторожным добавлением: «исполнить, как только появятся средства».

Преследования друзей Деметрия Фалерского, подогретые словами Спасителя, чуть было не коснулись меня. Во-первых, я, как и он, ученик Феофраста, кроме того, не чурался его общества. Но, оказывается, Освободитель читал мои комедии, он где-то упомянул обо мне с одобрением, и сразу же меня оставили в покое.

В конце отвечаю на вопросы. Купить дом в городе нетрудно — по сравнению с днями нашей юности населения в Афинах поубавилось. Я даже присмотрел для тебя участок с небольшим садом и несколькими постройками, вместительными, хотя и довольно ветхими. Это в Керамике, недалеко от того места, где ты когда-то жил. Будь здоров. Если я тебя своим письмом не напугал, всё же приезжай. Я, во всяком случае, буду этому рад».

Эпикур дочитал и положил свернувшееся в трубочку письмо на подоконник.

— И я тоже, — сказал Метродор. Он был темноволос, как Тимократ, но в причёске и форме бороды, которую начал отращивать, подражал Эпикуру.

— Что тоже? — обернулась его юная сестра Батида.

— Буду, как и Менандр, рад, если мы переедем в Афины, — ответил Метродор. — Могу же я наконец догнать Тимократа, который прожил там больше двух лет!

— Есть доводы за, — согласился Идоменей, — Афины — столица философов. Кто-то, кажется сам Деметрий, сказал, что слово, произнесённое там, слышно повсюду. А что ты думаешь сам? — обратился он к Эпикуру.

— Что спрашивать? Конечно, я хочу ехать, — ответил Эпикур. — Но я отвечаю за вас, а мой бедный город — беспокойное место, и положение столицы философов не мешает ему быть яблоком раздора.

— К тому же, — заметил Колот, — подумайте вот о чём. Здесь к нам привыкли, нас уважают и слушают. А там? Осмеют, обвинят в безбожии, оштрафуют, казнят, изгонят. Афинские нравы всем известны!

— Не преувеличивай, — отозвался Эпикур. — Конечно, всякое бывало, но в Афинах есть главное, чего у них не отнять, — привычка и уменье говорить правду. А за это — многое прощается.

— То, что ты, Колот, считаешь недостатками, — заметил Гермах, — на самом деле достоинства. Ты боишься, что нас осмеют в Афинах, а я, наоборот, опасаюсь, что здесь мы захиреем из-за отсутствия сильных оппонентов.

Эпикур сел за стол, оглядел учеников.

— Я чувствую, большинство согласно на переезд. Давайте тогда сообразим, кто пустится со мной в рискованное плаванье, а кто возьмёт на себя заботы о нашей лампсакской общине.

— Я еду, — сказал Гермарх. — Если я из-за тебя сменил родную Митилену на Лампсак, то уж как-нибудь сменяю его на Афины.

— А мы? — спросила Фемиста, толкая мужа локтем в бок.

— Мы не можем, — с полной серьёзностью ответил Леонтей. — У тебя нет подходящего платья.

— Да ну тебя! — засмеялась Фемиста.

— А меня возьмут? — спросила Батида.

— Пусть попробует оставить! — Фемиста метнула на Метродора грозный взгляд.

— Значит, Гермарх, Метродор с Батидой, Леонтей с Фемистой и Иноменей едут, а Колот и Помеен останутся представлять нас в Азии? — спросил Эпикур.

Ученики придвинулись к нему. Подступившая разлука с друзьями, родиной, привычной жизнью дала им почувствовать, как сблизились они за эти три года.

Эпикур накинул тёплый плащ и вышел на улицу. По буграм замерзшей слякоти он спустился к проливу, густо-синему под холодным чистым небом. Ему было жаль покидать остающихся друзей, с таким трудом созданную школу, да и город, в котором он провёл несколько лет. Но решение принято. Он стал вспоминать афинские улочки, Акрополь, толкотню на Агоре, любопытных общительных афинян, готовых часами спорить на любую тему. Он улыбнулся, погасил в себе тревогу. Надо думать не о плохом, которое может случиться, а о хорошем, на что надеешься. Не следует заранее переживать в душе несчастья, которые могут и не случиться, а встретив их, не следует падать духом.

Проживи незаметно

Через полтора месяца на исходе тихого туманного дня корабль, вёзший из Синопы триста кожаных мешков пшеницы, входил в пирейскую гавань Зея. Путешественники, погрузившиеся на него в Лампсаке декаду назад, стояли у левого борта, разглядывая берег. Эпикур показывал ученикам достопримечательности Пирея, как когда-то ему показывал их Памфил. Они опять плыли мимо стоянок священной ладьи Тесея и государственных кораблей «Парал» и «Аммоний», который был когда-то «Саламином». Потом пошли склады, и, наконец, распахнулась окружённая колоннадами рыночная площадь со знаменитыми изваяниями Народа и Зевса.

В одном из домов, глядевших на площадь, жил Менандр. Эпикур внимательно осматривал правую сторону гавани, боясь, что не узнает его. Но площадь мало изменилась за прошедшие годы, дом Менандра, двухэтажный, нарядный, с шестиколонным портиком, как прежде, поднимался над белой стеной и голыми деревьями сада. Эпикур указал на него спутникам. Утомительное путешествие подходило к концу.

Менандр встретил гостей с радостью. Казалось, он почти не изменился с тех пор, как они с Эпикуром расстались. Комедиограф брил лицо, и это его молодило. Тот же иронический рот, весёлые глаза, слегка оттопыренные уши.

— Счастлив антигонствовать вас в моём доме, — торжественно провозгласил он, когда суматоха встречи и знакомства закончилась. — Деметриед, судя по запаху, скоро будет готов, и мы сможем отлично постратоклствовать.

— Надеюсь, — в тон ему ответил Эпикур, — что скоро и ты сможешь поэпикурействовать у меня в гостях.

— Свидетель Аполлон! — воскликнул Менандр. — Думаешь, я острю? Нет, мои милые, я просто ещё не пришёл в себя от новой выдумки Стратокла. Позавчера он провёл закон, по которому месяц мунихион переименовывается в деметрион, праздник Дионисии — в Деметрии, а последний день каждого месяца должен отныне называться деметриадой. Кроме этого, население Аттики делится теперь не на десять фил, а на двенадцать, потому что прибавлены две новые — Антигонида и Деметриада.

— Интересно, а мы с тобой в них не попали? — спросил Эпикур.

— Вопросы — Стратоклу, — ответил Менандр. — Ну как вам всё это?

— Вполне деметрийно, — кивнул Леонтей.

Менандр жил на широкую ногу. Он дал гостям отдохнуть, потом они поужинали вкусно и сытно, устроясь на удобных ложах. Разговор то и дело переходил на политику. Эпикур недоумевал, как могло получиться, что Афины, прославленные своей гордостью и прямотой, смогли унизиться до такой омерзительной лести?

— Думаю, это не случайно, — сказал Менандр. — Всё дело в нашей былой свободе и нынешней демократии. Те же Митилена или Лампсак почти всегда зависели от персов, Афин, Спарты или, как теперь, от Антигона. При этом, не имея полной свободы, они давно научились сохранять достоинство и внутреннюю независимость. А нам эта наука неизвестна. Сейчас, оттеснённые Кассандром, демагоги принялись сводить счёты с противниками, для этого ищут поддержки царя и соревнуются в угодничестве. Прежде их удержала бы ответственность за судьбу страны, но поскольку теперь судьба Афин перешла в другие руки, они заботятся только о себе.

— Довольно о политике, — попросила подруга Менандра Гликера.

Она развлекала гостей шутками, была мила и разговорчива. В конце ужина она объявила, что в дом зашёл погреться какой-то старый чудак и хочет, в качестве платы за гостеприимство, порадовать хозяев исполнением старинных песнопений.

Менандр пытался протестовать, но Гликера не уступала, и он в конце концов, «только из снисхождения к возрасту бродяги», согласился. Хозяйка вышла из комнаты и привела, вероятно, почти слепого, согнутого старичка с посохом и исцарапанной лирой, совершенно седого, заросшего, одетого в нищенскую хламиду.

Певца усадили на стул, дали хлебнуть вина, он откашлялся, поблагодарил и на мотив третьей песни «Илиады» затянул «Войну мышей и лягушек». В его нарочито-серьёзном исполнении эта классическая пародия имела общий успех. Особенно то место, где Зевс собрал богов и, показав величие готовых к битве войск, спросил: «Не желает ли кто за лягушек иль за мышей воевать?» Ответ Афины, пропетый тонким обиженным голосом, заставил слушателей хохотать до слёз:

Нет, мой отец, никогда я мышам на подмогу не стану.

Даже и в лютой беде их; от них потерпела я много:

Масло лампадное лижут и вечно венки мои портят,

И ещё горшей обидою сердце моё уязвили.

Новенький плащ мой изгрызли, который сама я, трудяся,

Выткала тонким утком и основу пряла столь усердно.

Дыр понаделали много, теперь за заплаты починщик

Плату великую просит, а это богам неприятно.

Да и за нитки ещё я должна, расплатиться же — нечем!

В недлинной песне содержались все традиционные сцены эпоса: беседы полководцев, вызов на битву, схватка, поражение мышей и появление их юного героя Блюдоцапа, который начал истребление лягушачьего войска, стремясь вообще искоренить их род.

«Что и могло бы случиться, — торжественно пропел высоким голосом старик, — если б с Олимпа Кронион, сжалившись, в помощь лягушкам не выслал новых защитников. Раками их называют...»

— Награди его щедро, Менандр, — попросил Эпикур, отдуваясь после хохота. — Вот уж не думал, что в Аттике ещё водятся бродячие рапсоды!

— Не только в Аттике, но и в Пирее, — ответил Менандр, используя «лестницу», любимый риторический приём Демосфена, — не только в Пирее, но и в этом доме, и не только в нём, а прямо внутри моего семейства! Ну-ка, Леонтия, покажись!

На пол полетели седой парик, борода и нищенский плащ. Перед восхищенными зрителями возникла худощавая, немного нескладная девушка с большими глазами на грубоватом лице.

Она снова раскланялась, вызвав ещё более долгие аплодисменты, и, довольная, присела на ложе к Гликере.

Заговорили о будущем. Оказалось, Колот, предупреждавший о том, что афинские власти могут ополчиться на философов, был недалёк от истины. Недавно некто Софокл провёл закон, по которому запрещалось держать или основывать в Афинах философские школы без разрешения Собрания. Скорее всего, закон был направлен специально против перипатетиков, которым покровительствовал Деметрий Фалерский. Феофрасту с учениками действительно пришлось покинуть Афины. Заодно пострадали ещё несколько философов-метеков, и среди них известный недоброжелатель Феофраста Навсифан.

— Не волнуйтесь, разрешение будет, — успокоил Эпикура Менандр. — Мы призовём на помощь моего близкого друга Демохара. Кстати, он племянник Демосфена. Видели бы вы, как он кипит при одном только упоминании Стратокла!

— Можно действовать проще и вернее, — предложила Гликера. — Завтра я встречусь с Деметрием и могу замолвить словечко.

— Только не это, — запротестовал Эпикур. — Мой девиз: «Проживи незаметно».

— Не хитри, мой милый, — отозвался Менандр. — Не для того ли ты явился в Афины, чтобы твоя философия стала более заметной?

— Отчасти для этого, — согласился философ, — но одно дело жить так, чтобы к тебе приходили и старались подражать, совсем другое — превращаться в зазывалу и балаганщика или ещё хуже — плясать в блеске чужой славы.

— Ты не знаешь Деметрия, — сказала Гликера. — Это тонкий образованный человек, он талантлив, красив, прост в обращении, сказочно щедр.

— Пусть так, — согласился Эпикур. — Но что мне до этого? У нас разные цели, и я не хочу его покровительства. Ну представьте себе, идёт через кусты лев. За его шкуру цепляются клещ и гусеница. Дальше — охотник убивает льва, сдирает шкуру, моет её в потоке, и клещ с гусеницей тонут. Или ещё проще: лев ложится отдохнуть и своим весом давит гусеницу и клеща, даже на заметив этого. Клещ получил по заслугам — он пил львиную кровь и ради этого рисковал. Но гусеница? Во имя чего погибла она? Листик смородины служил ей домом, пищей и питьём, она тихо жила, радуясь дождю и солнцу, и, может быть, со временем смогла бы стать бабочкой и взлететь в небо, поразив мир своей красотой.

— Ты прав, — согласился Менандр и захлопал в ладоши.

Наутро, когда Менандр с Эпикуром собрались ехать в Афины, появилась встревоженная Гликера и сообщила, что Леонтия убежала из дому.

— Зачем, куда? — не понял Менандр.

— Я собиралась сегодня показать её царю.

— А она ушла из дому?

— Ну да, и оставила записку, что не вернётся и чтобы её не искали. Гегестрата обошла её подружек, но пока не нашла. Ничего, как найдётся, я уговорю глупышку быть похрабрее.

— Зря ты это затеяла, — нахмурился Менандр, — тем более что Леонтия не блещет красотой.

— Что ты понимаешь в мужчинах! — воскликнула Гликера. — Я на месте Деметрия давно бы очумела от красавиц и просто накинулась на нашу дурнушку. Кроме того, он обязательно должен был клюнуть на её происхождение.

— Происхождение? — не понял Эпикур.

— А ты не знаешь? — удивилась Гликера. — Это же дочь Гарпала и Пифоники. Гарпал оставил её Хариклу, тот передал Фокиону, и она жила в его доме, пока не умерла вдова стратега. Тогда сын Фокиона Фок выгнал девочку, и я взяла её к себе. Всё же я была полтора года её мачехой, когда Пифоника умерла, Гарпал позвал меня в Вавилон.

Вскоре повозка была готова, и они втроём отправились в город. Менандр и Эпикур вышли за Дипилонами, а Гликера отправилась дальше, сегодня у неё в городе была масса дел, в том числе обед у Деметрия.

Сперва они зашли к хозяину участка, о котором писал Менандр, и осмотрели продававшееся владение. Это был сравнительно ровный треугольный кусок земли с просторным, деревенского типа, ветхим домом, запущенным садом и полуразвалившимися хозяйственными пристройками. Эпикуру участок понравился, и он договорился с хозяином, что на днях зайдёт ещё. Нужно было показать владение ученикам, особенно Идоменею, который был старше Эпикура и разбирался в делах такого рода намного лучше.

Покинув сад, они направились дальше. Эпикур с любопытством оглядывался. Афины заметно изменились за эти шестнадцать лет. Улицы, храмы и статуи остались теми же, изменились афиняне. Как-то хитро и недоверчиво смотрели глаза, на лицах отпечатались бесконечные мелкие заботы и опасения, как бы завтра не стало хуже, чем было вчера. Друзья вошли на Агору со стороны улицы Шествий. У Метроона на прежнем месте покоилась бочка Диогена. Двое заросших парней наперебой предлагали желающим рассказать о философе, его высказываниях и учении и показать, как он лежал в пифосе. Эпикур грустно усмехнулся. Рынок был завален памятными безделушками — маленькими глиняными копиями известных статуй, посудой с рисунками на сюжеты, связанные с Аттикой, горшочками знаменитого мёда, который пчёлы собирают с Гимет. В рыночной толпе преобладали люди из войска Деметрия, явившиеся сюда посмотреть на памятники былой славы города.

Около фола стояли македонские воины, охранявшие вход. Там, в здании пританея, поселили Деметрия.

— Могли бы и в Гефестионе, раз уж он у нас бог-освободитель, — усмехнулся Менандр. — Правда, в храме нет такого прекрасного обеденного зала.

— А это что за сборище? — спросил Эпикур. — Желающие поглазеть на Освободителя?

— Нет, жаждущие служить. Деметрий нанимает корабельщиков, мастеров, всякого рода изобретателей. Платит, надо сказать, щедро, и видишь — отбоя нет.

Демохар жил в доме, который когда-то принадлежал Демосфену. Он провёл гостей в комнату со знакомым Эпикуру изображением рождения Афины. Демохару было около тридцати, в стрижке бороды и причёске он подражал Демосфену, на которого и в самом деле был похож. Он долго глядел на Эпикура, потом вздохнул и сказал:

— Каждый раз, когда я вижу человека, хоть как-то связанного с Демосфеном, мне хочется совершать что-нибудь значительное.

— Да ты и так почти в него превратился, — засмеялся Менандр. — Тебе только не хватает знаешь чего? Возраста.

— Ну, это я со временем наверстаю, — пообещал Демохар.

Он стал рассуждать о положении Афин, которые хотел со временем вывести на путь, найденный родосцами. Родос, освободившись в первые же дни после смерти Александра, сумел сохранить нейтралитет в непрерывно воюющем мире. Родосцы вели только одну войну — с пиратами и ухитрялись находиться в мирных отношениях и торговать со всеми соседями, даже если те воевали между собой.

— Ладно, — остановил его Менандр, — скажи лучше, как Эпикуру получить разрешение на открытие школы.

— Всё очень просто, — ответил Демохар, — сперва мы сходим в Булевтерий, куда пока переселились пританы, и попросим поставить вопрос на Собрании. А потом Эпикур покажется народу, а я скажу небольшую речь, объясню, какой он хороший, демократичный, не имеющий отношения к Ликею, и, думаю, всё будет в порядке. Но до этого, Эпикур, тебе надо пройти повторную докимасию. Это будет несложно, потому что ты служил, а списки эфебов сохранились.

— Я смотрю, ты обо мне кое-что знаешь, — сказал Эпикур.

— Твой друг Менандр столько раз рассказывал мне о ваших общих подвигах!.. Кстати, поскольку день Собрания зависит от погоды, тебе придётся немного пожить в Афинах. Приглашаю погостить у меня.

— Благодарю, — кивнул Эпикур, — только меня немного испугал план твоей речи. Видишь ли, я лучше откажусь от школы в Афинах, чем допущу по отношению к себе какую-либо ложь.

— Прекрасно! — воскликнул Демохар. — Такого сколарха вдвойне приятно поддержать. Но не беспокойся, ложь мне не понадобится, твоя жизнь и твоё учение дают мне достаточно кирпича для построения речи. Первое — ты участник Ламийской войны, сражался против Антипатра, отца Кассандра, злейшего врага Деметрия, отличился при Платеях, осаждал Ламию. Было?

— Было, — согласился Эпикур.

— Послан в Афины с личным поручением Леосфена, — добавил Менандр, — воевал у Рамина с Клитом, врагом Антигона.

— Был писарем в посольстве вместе с Деметрием Фалерским, — в тон ему продолжал Эпикур.

— Э, нет, — сказал Демохар, — этого нам не нужно. Ты что, по своей воле попал в посольство?

— Нет, по приказу Фокиона.

— Тогда к твоим побуждениям этот эпизод не относится, и я его упоминать не буду. Надеюсь, ты не возражаешь?

Эпикур не возражал.

— Потом по милости врагов Деметрия ты вынужден был покинуть Афины и какое-то время жить под властью Лисимаха, противника Антигона и Деметрия. Но вот Афины вновь получили свободу, и ты вернулся в родной город, который любишь и чтишь. А потом я скажу, что ты учишь честности, умеренности, справедливости, уважению к людям, а кроме того, познал все тайны природы. Ну что, разве плохо?

— Нет, не плохо, — согласился Эпикур, — только говори чуть-чуть поскромнее. А сколько ты возьмёшь за хлопоты?

— Неужели ты думаешь, — улыбнулся Демохар, — что я стану брать плату с автора «Писем»?

Через шесть дней на Пниксе состоялось Собрание, которое разрешило Эпикуру открыть школу. Ему пришлось подняться на бэму и сказать, что он собирается учить нравственной жизни и денег за обучение брать не станет. Потом серьёзно и коротко выступил Демохар, а за ним, неожиданно для Эпикура, ещё двое горожан. Оказалось, они вместе с Эпикуром служили в отряде Каллия и помнили его. Эпикуру так и не удалось выяснить: сами ли они решили выступить или их разыскал и попросил об этом Демохар. Как бы то ни было, большинство проголосовало «за».

К этому времени были закончены переговоры о приобретении «Сада», как члены эпикуровской общины стали называть приглянувшийся всем участок. Хозяин требовал два таланта, Эпикур предлагал один. В конце концов сошлись на таланте с третью — восьмидесяти минах.

Истратив на покупку сада почти все накопленные деньги, афинская школа Эпикура начала существование.

Среди забот по ремонту помещений и очистке сада Идоменей, работавший в молодости каменотёсом, сбил с наддверной плиты старую надпись: «Да не войдёт сюда дурное». С этой надписью связывали высказывание Диогена, который будто бы, увидев её, в изумлении воскликнул: «А как же войти в дом самому хозяину?» Вместо сбитой Идоменей выбил новую: «Здесь живёт радость».

Леонтия

Члены общины вложили много сил и выдумки, чтобы сделать своё новое пристанище уютным. В «Сад» стали заходить горожане, желавшие познакомиться с новым сколархом. Беседы с немногими гостями иногда превращались в выступления перед несколькими десятками собравшихся, можно было подумать о начале постоянных занятий. Эпикур радовался, что его друзьям пришлись по душе Афины и что афиняне доброжелательно отнеслись к новой школе. Его беспокоил только Метродор.

Метродор по характеру напоминал Тимократа, хотя был намного мягче и доверчивей. Но в нём Эпикур видел ту же замкнутость и незаметную посторонним настороженность. Казалось, со времени приезда что-то стало угнетать юношу, хотя это почти не проявлялось внешне. Он также смеялся шуткам и шутил, с удовольствием писал под диктовку Эпикура или в свою очередь диктовал троице переписчиков скриптория. Но он стал чаще нуждаться в одиночестве, отправляясь погулять по городу, перестал брать с собой Батиду, говорил, что на этот раз хочет не развлечься, а поразмышлять.

Скоро Эпикур понял, что мысли Метродора связаны с Леонтией. Она так и не нашлась, хотя Гликера потратила на поиски девушки немало сил и времени. Ничего не добившись, она оставила это занятие и заявила, что Леонтия, наверно, сбежала с каким-нибудь моряком и теперь её с одинаковым успехом можно искать в любом месте Европы, Азии или Африки.

— Что с неё взять, — говорила Гликера о падчерице, — если мать у неё была искательница приключений, а отец — тем более!

Эпикур замечал, как менялось лицо Метродора, когда речь заходила о Леонтии. Помочь юноше он не мог. Когда-то Кратет хорошо написал об этом:

Чем излечиться от любви? Лишь голодом

Да временем, а если нет — удавкою.

Оставалось ждать и заботиться, чтобы Метродор ощущал расположение и заботу друзей.

Прошло уже около месяца с основания «Сада», когда Метродор вернулся после прогулки с каким-то щуплым кудрявым парнишкой и сказал, что привёл нового члена общины.

Эпикур и ученики сидели перед домом на складных табуретках, радуясь тёплому дню, и советовались об устройстве помещения для занятий. Сообщение Метродора застало их врасплох. Метродор и подросток тоже выглядели смущёнными. Потом юнец тронул причёску, немного поправил гиматий и улыбнулся...

— Леонтия! — завопила Батида и бросилась обнимать сверстницу, Фемиста тоже вскочила и по-матерински прижала к себе обеих девушек.

Эпикур старался казаться невозмутимым, хотя при взгляде на Метродора счастливые слёзы подступили к его глазам.

— Постойте, — остановил он Батиду и Фемисту, когда они немного успокоились, — надо же разобраться что к чему. Рад тебя видеть, Леонтия. Ты что, действительно решила стать моей ученицей или просто ищешь защиты?

— Конечно, я надеюсь на помощь, — ответила девушка, с недоверием глядя на него. — Но то, что рассказывал про твоё учение Метродор, мне понравилось.

— Хочешь жить у нас?

— Где угодно, только не с Гликерой.

— Я забираю её к себе, — не допускающим возражений тоном заявила Фемиста, которая с Леонтеем снимала домик напротив «Сада».

— Вот и отлично, — улыбнулся Эпикур и поглядел на Метродора, лицо которого посветлело.

Батида забежала к себе, взяла платье, и женщины ушли переодевать Леонтию. Оставшиеся окружили Метродора.

— Как тебе удалось? — тормошил его Гермарх.

— Не надо расспрашивать, — попросил Эпикур, — а то, даже против воли, можно поставить человека в неловкое положение. Важнее другое, как нам приютить её, избежав ссоры с Гликерой.

— Я всё-таки лучше сначала расскажу, — предложил Метродор.

Оказалось, Леонтия ушла из дому действительно потому, что не захотела, чтобы Гликера показывала её Деметрию. Затея мачехи с самого начала была ей не по душе, а услышав рассуждения Эпикура, девушка уверилась в своей правоте и решила бежать. Она нашла приют в Термин у родственницы своей подруги, недолюбливавшей Гликеру, и договорилась, что поживёт у неё, пока Деметрий не уберётся из Афин.

Три дня назад Метродор гулял по Элевсинской дороге, увидел памятник Пифонике и положил к нему пучок фиалок. Переодетая мальчиком Леонтия заметила, что кто-то кладёт цветы к надгробию её матери, выследила Метродора и сама подошла к нему. Потом они ещё раз встречались вчера, а сегодня, увидев, насколько девушку интересует учение Эпикура, Метродор убедил её войти в общину.

— Так просто! — воскликнул Леонтей.

— Ладно, — сказал Эпикур, — после обеда я поговорю с Леонтией, и мы решим, как быть дальше.

По случаю тёплой погоды есть решили в саду. Женщины явились к обеду нарядные. Леонтия, поменявшая юношеский гиматий на платье Батиды и, видимо, соскучившаяся по обществу, чуть ли не светилась от радости. Её удивили обеденные обычаи общины. Пища была простой, даже скромной, но к ней относились с вниманием и от неё умели получать удовольствие; слуги, обедавшие рядом за отдельным столом, ели то же, что хозяева. Но девушка быстро освоилась, не сторонилась шутливой беседы и нахваливала кушанья, от которых, наверно, отвернулась бы в доме Менандра.

После обеда Эпикур позвал Леонтию поговорить. Они прохаживались по дорожке, пересекавшей участок, а Метродор, усевшийся возле дома с книгой, то и дело поглядывал на них.

— Батида сказала, — начала Леонтия, — что сейчас в Одеоне Менандр репетирует «Брюзгу», и ты, наверно, уже сходил туда поговорить обо мне?

— Менандр скорее всего действительно там, — ответил Эпикур, — но, разумеется, я к нему не ходил. Как я мог сделать такое, не получив от тебя разрешения? Ведь, наверно, когда Метродор звал тебя к нам, то поклялся, что не выдаст Гликере?

— Клялся, — кивнула Леонтия.

— Этим всё сказано. Пока ты этого сама не пожелаешь, никто, во всяком случае от нас, не узнает, где ты находишься. Я даже, если хочешь, могу помочь тебе тайно перебраться из Афин в Лампсак под покровительство моего друга Полнена.

— А если я захочу остаться у вас, но не стану заниматься философией?

— Оставайся. Всё зависит от твоего желания и твоей жизненной цели. — Эпикур пристально взглянул на девушку. — Пойми, ты свободна. Не существует ни божественной воли, ни предначертаний судьбы, которые бы управляли тобой, как возница лошадью. Ты зависишь только от своей воли и от воли окружающих. Но если ты выбрала достойный путь, нет силы, которая могла бы тебя с него сбить. Если, конечно, ты действуешь бескорыстно и никому не желаешь зла. Ну, скажи, что бы с тобой могла сделать Гликера, если бы ты просто не покорилась ей?

— О, ты не знаешь Гликеры, — со страстью ответила девушка, — если она что-то задумала, её уже не остановишь. Наверно, попрекала бы целыми днями, могла бы и побить. Ведь я от неё зависела.

— Не стану возражать. Твой путь к свободе тоже годится.

— А скажи, чему ты учишь? Всем этим атомам и пустотам, которыми меня изводил Метродор?

— Не только, мой друг. Я делю философию на три части — науку о Мире — физику, о доказательствах — канонику, и о счастливой жизни — этику. Если ты согласишься принять на веру первые две, то они тебе не понадобятся. А этика — это учение о желаниях и их утолении, об устройстве души, житейской мудрости и подобных вещах, дающих возможность сделать в жизни правильный выбор. И ещё есть практическая наука воспитания чувств. Она помогает полнее воспринимать радости, легче переносить невзгоды и избегнуть ненужных страданий.

— Между прочим, — сообщила Леонтия, дослушав, — твой Метродор — жестокий человек. Знаешь, как он заставил меня страдать! Целых два дня мучил, чтобы отучить от веры в судьбу и приметы.

— Но ведь ты, наверно, не противилась?

Леонтия засмеялась:

— Так было скучно у моей спасительницы, что и это сошло за развлечение. Я рассказала Метродору, что мне предсказана ранняя смерть и срок близок, потому что во сне видела матушку, и ещё были разные знаки. Тут он стал говорить, что всё это глупости, и заставил меня, бедную, возвращаться, начав путь, первой перейти след ласки, и многое в том же роде. При этом говорил, что раз я собралась скоро умирать, то не всё ли мне равно?

— Ну и как, была ли ты наказана за нарушение примет?

— Ещё бы, чуть не умерла от страха.

— Это не в счёт, Леонтия, это ты получила от самой себя. А от судьбы?

— Пока нет. И кажется, разуверилась в предсказаниях этого шарлатана с Делоса.

— Давай вернёмся к началу, — предложил Эпикур. — Я хотел бы услышать твоё решение.

— Я желаю невозможного, Эпикур, — ответила девушка, потупясь, — жить с вами и не быть ничем обязанной ни Гликере, ни тебе.

— Это не только возможно, но это как раз то, что я тебе предлагаю. Живи с нами, и если не пожелаешь взять денег у Менандра — я думаю, он предложит, — то корми себя сама. Можешь, например, как Батида, помогать в украшении книг нашего скриптория. Она рисует очень забавные картинки в списках комедий.

— Не продолжай, я остаюсь у вас.

— Вот и отлично. Но всё-таки будет хорошо, если ты попросишь прощения у Гликеры.

— Ладно, — согласилась Леонтия. — Но я начинаю разочаровываться в твоём учении.

— Леонтия, в житейских делах нужно проявлять здравый смысл и практическую мудрость. Ведь ты, попросив прощения, ничего не потеряешь, но зато избегнешь ссоры с Гликерой. А такая ссора поставила бы в неловкое положение не только тебя, но и меня и Менандра. Этим ты и не унизишь себя, потому что попросишь прощения, не преследуя корыстных целей, а просто чтобы показать, что заставила её волноваться не из злобы, а, скажем, по неразумности.

— Попрошу, попрошу. — Леонтия кивнула. — Тут главное для меня после этого хотя бы час промолчать. Иначе я за себя не ручаюсь.

Сразу после разговора с Леонтией Эпикур пошёл в Одеон, встретился там с Менандром, и дело было улажено. Вечером Менандр с Гликерой посетили «Сад». Леонтия, поджав губы, попросила прощения, и Гликера шутливо шлёпнула её. Леонтия осталась в общине, она поселилась с Батидой и с усердием помогала ей украшать книги. Та поручала подруге раскрашивать или копировать свои рисунки. Метродор, который часто занимался диктовкой, восхищался её успехами.

Эпикур с волнением следил за молодыми людьми. Дни проходили за днями, а Метродор, мечта которого как будто сбылась, всё так же был погружен в тайные переживания. Незаметно подошли Линнеи с долгожданными театральными соревнованиями, в которых участвовал и Менандр. На состязаниях были представлены три комедии — «Брюзга» Менандра, «Законодатель» Филиппида и «Застолье» Филемона. С утра афиняне и гости города толпами двинулись к театру. Эпикур с учениками, приглашённые Менандром, получили хорошие места.

Философ сел рядом с Метродором и Леонтией и с удовольствием слушал её рассказы о театральных обычаях и знаменитых актёрах. Он давно уже не видел такого скопления народа, да и Афины отвыкли от переполненного театра — после Ламийской войны амфитеатр редко заполнялся. Но сегодня добрая половина мест была занята воинами Деметрия — македонянами, финикийцами, персами, греками. Царь готовился к походу против Птолемея и перед отплытием решил дать войску возможность повеселиться. Сам Деметрий, большой, мощный, с крупными чертами лица, расположился в первом ряду вместе с жрецами Диониса в одном из шестидесяти семи почётных мраморных кресел.

Наконец звуки труб объявили начало состязания. На орхестру вышел устроитель сегодняшних представлений, архонт от новообразованной фиды «Деметриады», появились судьи соревнований, жрецы. Сперва в жертву богам принесли поросёнка. Над алтарём, стоявшим в центре круга орхестры, закружился дым, и хор пропел молитвы. Потом судьи бросили жребий — в медный кувшин положили шары с названиями пьес, и архонт вынимал их, а глашатай объявлял порядок показа. Открывать представление выпало Менандру, а замыкать — Филиппиду. Леонтия сокрушённо покачала головой — Менандру не повезло.

На орхестру выбежали танцоры, и, пока шла пляска, служители с артистической быстротой устанавливали декорации. Справа появились два крестьянских дома, примыкавших друг к другу, слева — заросшая кустами скала и в ней расселина, рядом с которой поставили статую нимфы, середину заняло огромное полотно, изображавшее холмистую местность с редкими деревьями и ограду, сложенную из грубого камня. Танец закончился, снова зазвучали трубы, объявляя начало представления.

Из расселины показался Пан в бородатой маске с рожками, одетый в козлиную шкуру. Со смешными ужимками он выбежал на орхестру и прочитал пролог:

Условимся, что это Фила в Аттике,

А та пещера, из которой вышел я,

Слывёт великим храмом нимф у жителей

Скалистых этих и неплодородных мест...

Пан рассказал, что в доме живёт старый нелюдимый крестьянин Кнемон с красавицей дочкой. Потом он заговорщицки оглянулся и доверительно сообщил зрителям:

Устроил я,

Чтоб юноша один, — он сын богатого

Землевладельца здешнего и в городе

Всю жизнь провёл, — чтоб, на охоту идучи,

Сюда случайно завернул с товарищем

И, девушку увидев, полюбил её.

С этими словами Пан опять оглянулся, заметил входящих на орхестру юношей с луками и, крадучись, вернулся в свою пещеру. Один из юношей обратился к другому, видимо, главному герою:

Итак, Сострят, ты девушку свободную

Увидел здесь — венки она плела для нимф, —

И сразу же влюбился?

Сразу.

Быстро как!

Видать, влюбиться ты решил заранее.

Тебе смешно, а я-то ведь в беду попал!

Эпикур обернулся к Метродору, увидел, как при этих словах помрачнело лицо юноши, и решил, что пора вмешаться.

Комедия была необычной, сразу три независимых действия происходили в ней, время от времени соприкасаясь между собой — жизнь в доме старого брюзги Кнемона, хлопоты Сострата, решившего жениться на его дочери, и праздничный обряд, который в пещерном храме готовился родными влюблённого юноши.

Кнемон находился в дурном настроении. Из равновесия его вывела служанка, которая упустила в колодец ведро. Из-за этого повару отца Сострата, попросившему у старика сковородку, пришлось спасаться от него бегством. Тем временем служанка, пытаясь достать ведро, уронила в колодец ещё и мотыгу. Кнемон пришёл в бешенство и встретил бранью Сострата, который пришёл свататься, обещанием убить, если ещё раз увидит около дома.

Похоже, что нет способа преодолеть дурной нрав Кнемона. И вдруг действие круто меняется. Из дома с криками о помощи выбегают дочь Кнемона и служанка — старик полез в колодец доставать утопленные служанкой вещи и свалился туда сам. Конечно, Сострат бросается спасать брюзгу. Спасённый осознает, что люди не так уж плохи, и даёт согласие на брак. Родители юноши тоже не возражают, заодно сына Кнемона Горгия женят на сестре Сострата.

«Застолье» Филемона было сплошным шутовством. Пировавшие гости то и дело лупили друг друга, причём удары всегда доставались не тому, кому следовало. Кто-то не мог выбраться из отхожего места, кто-то, зацепившись за ложе, оставался без одежды. Грубые шутки перемежались потасовками, обливанием водой, танцами полуодетых девушек. Амфитеатр ревел от восторга.

— Вот увидите, он победит, — сказала Леонтия.

Последняя комедия «Законодатель» Филиппида была скучной. Она высмеивала Деметрия Фалерского, который был изображён в виде повара. Этот повар служил у гражданина по имени Полис и принёс с рынка рыбу, завёрнутую в обрывок сочинения «О государственном устройстве», пародирующего «Политику» Аристотеля. Прочитав трактат, повар почувствовал себя законодателем и начал навязывать хозяину правила, сделавшие жизнь в доме невыносимой. Но тут к Полису пришёл Гость в маске, напоминавшей лицо Деметрия, сына Антигона, после чего они сообща прогнали повара и начали пировать. Пьесу встретили прохладно, но именно ей судьи дали первое место, Филемон получил второе, Менандр со своей остроумной и изящной комедией потерпел поражение.

После конца состязаний они встретились с огорчённым Менандром. Эпикур обнял его и поздравил с победой.

— Ты что, не слышал решения судей? — отмахнулся Менандр.

— При чём тут судьи! — запротестовал Эпикур. — Филиппид пытался скормить мне сухой лавровый венок, Филемон всыпал в рот целую солонку, а ты накормил прекрасным свежим хлебом. Неужели после этого я стану считать победителем кого-нибудь, кроме тебя?

— Можешь не сомневаться, — добавил Леонтей, — что с этого дня в каждом твоём зрителе стало хоть ненамного меньше Кнемона и больше Менандра.

Друзья засыпали комедиографа поздравлениями, и он улыбнулся.

Учитель

Ночь была холодной и ясной. Почти полная луна заливала сад. Эпикур отложил книгу и вышел на дорожку. Как он и думал, занавеска в окошке Метродора светилась изнутри. Философ подошёл к двери ученика и тихо постучал.

— Можно к тебе?

— Конечно, учитель.

Юноша сидел на постели перед светильником, упёршись локтями в колени и опустив подбородок на сжатые кулаки. Эпикур отодвинул лежавший на одеяле нераскрытый книжный футляр, присел рядом.

— Наверно, время нам поговорить? — спросил он.

— Наверно, время, — вздохнул Метродор, — кажется, больше не выдержу.

— Ты плохой ученик, мой друг. В таких случаях надо договариваться с собой, принимать решения и действовать.

— Но я оказался между Скиллой и Харибдой.

— Скилла, вероятно, Леонтия? — понизив голос, спросил Эпикур. — Кто же Харибда?

— Ты. Твоё учение. Ведь ты предостерегал...

Неожиданное сравнение заставило Эпикура улыбнуться, но он постарался, чтобы это не отразилось на его голосе.

— Ну, эти два чудовища не так уж страшны, Метродор. С ними можно поладить.

— Мне кажется, избрав Леонтию, я предам тебя, — прошептал Метродор.

Эпикур почувствовал, что он дрожит, и крепко обнял ученика за плечи:

— А тебе не кажется, что твоя Харибда вовсе не я, а ты сам? Что ты безотчётно наряжаешь в мой гиматий собственных демонов?

— Учитель! — простонал Метродор. — Что же мне делать?

— Забыть обо мне и об учении, обо всём, кроме... послушай, то, что с тобой происходит, естественно. Помнишь, в «Пире» Сократ сказал: любовь — дорога к бессмертию. Разве путь к такой цели может быть лёгким? Две Афродиты — старшая и младшая — возвели на нём невидимые стены, и никто, кроме тебя самого, не в состоянии преодолеть их.

— Но ведь ты не советовал нам...

— Что из того? Исполнение естественных желаний тоже иногда ведёт к страданиям. Приходится взвешивать, окупит ли одно другое, и каждый решает это для себя. Смотри — Леонтей и Фемиста женаты уже пятнадцать лет, разве они плохо живут? Но заметь, это исключение. И виновата тут не только природа, но и наши обычаи, ведь у нас супруги редко знают любовь душ — Афродиту Уранию. И как им признать её, если о чувствах невесты вообще не думают?

Метродор немного успокоился.

— Даже у Менандра, — вспомнил он, — ни одну из невест не спросили, согласна ли.

— Это не всё, — продолжил Эпикур, — любовь умеет ставить ловушки. Влюблённый уверен, что любит навеки, но это обман Афродиты. Самое глубокое чувство редко длится больше десяти лет. И когда оно ослабевает, связанные браком часто начинают вести друг с другом войну за независимость. Если, конечно, кроме любви, их не соединяла дружба. Прибавь сюда заботы о семье, и ты согласишься — это не для мудреца. Но, Метродор, не всем же быть мудрецами?..

— А она, — прошептал Метродор, — как ты думаешь?..

— Друг мой, здесь тебе ни я, ни твои демоны не помогут. Спроси её наедине и узнаешь. Если вы доверяете друг другу, то плохого от этого случиться не может. А если ты боишься краха, то лучше шагнуть ему навстречу, чем изнывать от неизвестности.

Эпикур знал, что Метродора ещё ждут впереди потрясения и не скоро он сможет вернуться к ровной и радостной жизни общины. Но, наверно, каждый должен пройти этот путь, и счастлив тот, кто преодолеет его по горному гребню, оставив в стороне болота низин.

Утром Эпикур предложил устроить большую, на весь день, прогулку в Агру и чуть дальше по отрогам Гимет. Ученики с восторгом согласились. Быстро собрались в дорогу, и скоро девять членов общины, включая Леонтию и Миса, уже шагали навстречу солнцу к зелёной волне гор. Около полудня пришли в Агру, там посетили знаменитый храм Деметры и скромное святилище Афродиты, немного отдохнули, и Эпикур повёл компанию к Верхнему источнику.

Широкая натоптанная тропа, полого забираясь вверх, шла по волнистому склону через луга медоносных трав, чтобы за мягким перевалом нырнуть в долину ручья. Эпикура одолевали разные чувства. Конечно, он вспоминал, как много лет назад шёл этой же дорогой с совершенно чужой и тем не менее необъяснимо близкой девушкой и рассказывал ей что попало, боясь только одного — наскучить. Он оборачивался назад, замечал, что шедшие в хвосте Метродор и Леонтия всё больше отстают от остальных, и его сердце наполнялось теплом. Но рядом с мыслями об Афродите, присутствие которой он ощущал, шли и другие: о древности, доброте и надёжности матери-земли. Жестокие бури пронеслись над миром и над этим краем, рушились империи, возникали и погибали страны, полчища людей шли за дерзкими вождями убивать друг друга, чтобы тот или другой полководец мог назвать себя властителем какого-то куска земли. А земле, казалось, не было до этого дела. Как прежде, как тысячи лет назад, ветер колыхал траву цветущих лугов, так же гудели над ними пчёлы и пели жаворонки.

Всё-таки кое-что изменилось. Тропу там, где она шла над обрывом, немного расширили, в одном месте для этого был даже стёсан угол скалы. Вероятно, источник входил в моду. Эпикур начал опасаться, что место дорогих ему воспоминаний испорчено чьим-нибудь грубым вмешательством. Но этого не случилось, афиняне умели ценить красоту.

Эпикур первым вышел на безлюдную поляну перед источником. Здесь всё осталось по-прежнему — замшелая плачущая скала под платанами, продолговатая чаша, собирающая воду, и плоские каменные обломки, как будто созданные для того, чтобы на них отдохнуть после утомительного подъёма. Только одно новшество привлекло внимание философа. Левее чаши появился небольшой алтарь из светлого камня в виде ребристой колонки с нарядной коринфской капителью. Эпикур подошёл и увидел посвятительную надпись, выбитую на прямоугольном основании.

«Нимфам этих мест от Филоктимоны», — прочёл он и долго не мог оторвать взгляда от этих слов. Подошедшие спутники столпились у чаши напиться родниковой воды из горсти, ополоснуть мокрое от пота лицо. Слышались восхищенные возгласы.

— Да, было во имя чего тащиться сюда, — провозгласила Фемиста. — Слава Эпикуру, открывателю родника!

— Можно подумать, что я его создал, — улыбнулся он.

Путешественники, отдыхая, расселись и разлеглись на камнях, казалось, никто не проявлял беспокойства по поводу отсутствия пары, хотя каждый время от времени поглядывал на тропу. Наконец отставшие появились. Метродор, глупо улыбаясь, вёл Леонтию под руку, на её лице можно было прочесть волнение и торжество.

— Мы решили пожениться, — объявил Метродор.

— Давно бы так! — захлопала в ладоши Фемиста. — Леонтей, наше войско растёт!

Молодых людей окружили, засыпали серьёзными и шутливыми пожеланиями. Потом все поели лепёшек и сыра, запивая вкусной водой источника. Когда трапеза закончилась, Эпикур поднялся и сказал, что хочет дать жениху и невесте напутствие. Наступила торжественная тишина, только струи воды шумели, падая со скального уступа в чашу.

— Метродор и Леонтия, — проговорил Эпикур, ощущая, что в этих двух близких людях, может быть, осуществляется его потерянное, — послушайте, что я скажу, и постарайтесь, насколько возможно, следовать моему совету. Пуще всего в жизни, больше даже, чем любовь, берегите дружбу. В любви много жадности, и она может толкнуть на нарушение законов дружбы, помните это. Не ревнуйте — ревность это недоверие, не пытайтесь переделать друг друга на свой лад — это стремление к власти, не теряйте разума, не бойтесь говорить друг другу правду, старайтесь друг друга понять, и, может статься, остальные ещё позавидуют вашему счастью.

Немного помолчали, потом Гермарх достал таблички и стал быстро записывать слова учителя, а Фемиста объявила, что будет петь. У неё был сильный высокий голос, но она редко показывала его, шуточные песенки, которые она напевала целыми днями, не требовали этого. Сейчас Фемиста пела всерьёз. Она выбрала старинную любовную песню, сложенную три столетия назад соотечественницей Гермарха лесбосской поэтессой Сапфо:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Перед тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос.

Стоит лишь взглянуть на тебя — такую

Кто же станет сравнивать с Гермионой[17]!

Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно Золотокудрой.

Звёзды близ прекрасной луны тотчас же

Весь теряют яркий свой блеск, едва лишь

Над землёй она, серебром сияя,

Полная, встанет...

Метродор тихо подошёл к Эпикуру, сжал его плечо и прошептал:

— Знаешь, что она ответила, когда я сделал ей предложение? Сказала, что мечтала об этом с тех пор, как меня увидела.

От Менандра Леонтия получила приданое, которого хватило на покупку скромного домика рядом с жилищем Леонтея. Метродор собирался вообще обойтись без свадьбы, но Гликера не могла этого допустить, друзья и Эпикур тоже советовали не пренебрегать старинными обычаями, в которых было много торжественности и красоты. Наконец наступил день свадьбы.

Эпикур с учениками, Менандром, Гликерой и пирейскими подругами Леонтии сопровождали жениха и невесту. Нарядные, с венками на головах, они отправились сперва в храм Геры, чтобы пройти обряд подготовки к браку. Там были принесены бескровные жертвы, жрец и жрица пропели благословляющие молитвы. Из храма весёлая толпа отправилась в Мелиту, в дом Менандра, где виновники торжества и собравшиеся угостились, отдохнули и послушали игру на флейте.

Потом Менандр среди торжественной тишины совершил обряд передачи невесты жениху. Он принёс жертву на алтаре домашних богов и объявил, что отдаёт Леонтию Метродору и отныне она перейдёт под опеку покровителей его дома. Менандр взял девушку за руку и сделал вид, что хочет подвести её к Метродору, но тут с криками и шутками налетели подруги и увлекли невесту на улицу. Леонтия поднялась на золочёную, украшенную цветами колесницу, лицо ей закрыли покрывалом. Фемиста уселась рядом с ней, Леонтей с брачным факелом вышел вперёд, и процессия двинулась в Керамик. Тотчас же Фемиста начала свадебную песню:

Выросла смоква в нашем саду,

Плоды её спелы, плоды её сладки...

— Гимен, Гимен, о! — подхватили остальные. — О, Гимен, Гименае!

Белая ухоженная лошадь степенно ступала по неровной глине и щебёнке афинских улиц. Прохожие останавливались, провожали шествие глазами, некоторые, надеясь на угощение, шли следом.

Эй, потолок поднимайте выше, плотники, выше!

Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей!

Песни не смолкали, каждый из гостей вспоминал или тут же выдумывал куплет, остальные поддерживали его, без конца повторяя: «О, Гимен, Гименае!» Всё шло как на обычной афинской свадьбе, только невеста вела себя не совсем по правилам. Иногда она откидывала покрывало, оглядывалась, и все видели её сияющее лицо.

— Что ты делаешь! — возмущалась Фемиста. — Ты же должна изображать горе!

— Да ну тебя, — смеялась Леонтия. — Что же я, не могу посмотреть на собственное свадебное шествие?

— Бесстыжая! — ворчал кто-то в толпе.

— Помолчи, если хочешь угоститься, — советовали ему, — мало ли у кого какие обычаи.

Около снятого Метродором домика колесница остановилась, и Леонтия сошла на землю. Теперь полагалось разыграть сцену похищения, в которой жених должен был отбить кричащую невесту у подруг и на руках перенести через порог. Но Леонтия рассудила по-своему.

— Слушайте все! — провозгласила она. — Я ввожу новый, эпикурейский свадебный обычай, означающий не захват невесты женихом, а их союз и согласие! Метродор, друг мой, дай руку, я хочу, чтобы мы вошли в дом вместе.

Тут Гликера не выдержала.

— Прекрати дурить, — приказала она, — не порти свадьбы!

— Я не порчу, а делаю лучше, — ледяным тоном возразила Леонтия. — Этот шаг я желаю сделать сама!

— Не нарушай обряда! — прошипела Гликера. — Ты же будешь несчастна, он бросит тебя через месяц!

— Оставь её, — сказал Менандр. — Она смелая девочка и знает, что делает.

Следом за Леонтией и Метродором гости ввалились во внутренний дворик, где уже были приготовлены столы. Горожанам, провожавшим свадьбу, угощение вынесли на улицу. Эпикур и Менандр поместились рядом с женихом и невестой, для которых был приготовлен особый стол со специально приготовленными кушаньями. Молодых обрызгали очистительной водой и усадили за стол. На нём лежали пирог и хлеб, стояло блюдо с фруктами и кувшинчик вина. Обычай требовал, чтобы всё это они поделили и попробовали на глазах гостей. Метродор разломил пирог и подал Леонтии большую часть.

Три года спустя

За три года, со времени основания «Сада» (а это летосчисление незаметно прижилось в общине), эпикурейская школа получила в Афинах всеобщую известность. Эпикур мог торжествовать, хотя это и было не в его характере. Он относился к успеху своего учения со спокойной гордостью. Больше полусотни слушателей обычно собирались теперь на его беседы. «Сад» постоянно давал приют гостям, приезжавшим отовсюду, чтобы познакомиться с Эпикуром, кружки его последователей появились в Таренте, Кротоне и Александрии.

Философ старался держаться подальше от политики, но жизнь заставляла его с тревогой следить, как разгорается новая война, начатая Деметрием с дерзкого нападения на Пирей. Эти годы были временем возвышения молодого полководца. Изгнав войска Кассандра из Аттики и Мегариды, он начал войну с Птолемеем. Деметрий действовал решительно и быстро. Он высадился на Кипре, в местности, где его никто не ждал, в мгновение ока построил укреплённый лагерь и с пятнадцатитысячным войском двинулся к столице острова Саламину. В сухопутном сражении он разбил войска кипрского стратега гавани, где стояли вражеские корабли. Афинские механики построили для Деметрия огромную осадную башню — гелеполиду, которая была вдвое выше укреплений города. Обеспокоенный Птолемей послал на помощь Менелаю большой флот. Кораблей у Деметрия было в полтора раза меньше, чем у противника, но суда, запертые в саламинской гавани, не смогли принять участия в бою.

Целый день продолжалось жестокое морское сражение, флот Птолемея был разгромлен, особенно отличилась в битве союзная эскадра афинян из тридцати кораблей под командой наварха Мидия. После поражения на море Менелай сдался на милость победителя. Деметрий захватил шестьдесят кораблей, двенадцать тысяч конников и столько же пехотинцев. Он торжественно похоронил убитых врагов, отправил в Египет к Птолемею Менелая и других знатных пленников. В их числе был Леонтиск, сын Птолемея и афинской гетеры Тайс, той самой, которая когда-то во время пира уговорила Александра поджечь дворец персидских царей в Пересполе.

Из флота Птолемея Деметрию достались все грузовые суда с рабами, женщинами, ценностями. На одном из кораблей находилась далеко не юная афинская гетера Ламия, которая очаровала Деметрия. Несколько месяцев полководец провёл на Кипре, забыв обо всём, кроме забав и охотничьих выездов. Ламия стала царицей его пиров. О ней ходило много рассказов, говорили, к примеру, что, когда Лисимах стал хвастаться перед послом Деметрия шрамами, полученными при охоте на льва, посол будто бы ответил: «Это что! На теле нашего повелителя есть следы зубов ещё более страшного зверя — Ламии!»

Победа на Кипре принесла Деметрию славу великого полководца и прозвище Полиоркет — сокрушитель городов. Захват Кипра означал конец морского владычества Птолемея. Антигон почувствовал себя настолько могущественным, что первый из полководцев Александра объявил себя царём и послал золотую диадему Деметрию. Этим он заявлял, что претендует на верховную власть над всеми землями, завоёванными Александром. Он надеялся, что остальные полководцы подчинятся ему, но соседи восприняли этот шаг иначе. В том же году приняли царские титулы Птолемей — в Египте, Кассандр в Македонии, Лисимах — во Фригии, Селевк — в Вавилоне. К ним присоединился и правитель Сицилии Агафокл. Этот второй год сто восемнадцатой Олимпиады так и стали называть «годом царей»[18].

Тем временем, оказавшись в сфере влияния Антигона, Афины вошли в полосу процветания. Оживилась торговля, ремесленники были завалены военными заказами, художники и ювелиры тоже не сидели без работы, на верфях Пирея для Деметрия сооружались невиданные суда. Один из кораблей — трискайдера — имел тринадцать ярусов вёсел.

Стоило Деметрию покинуть Аттику, Стратокл совершенно потерял влияние. На первое место выдвинулись Демохар, Олимпиадор и Филиппид. По предложению бывшего ученика Феофраста Филона закон Софокла отменили, как противоречащий духу демократии. В Афины стали возвращаться сколархи. Возродился во главе с Феофрастом Ликей, приехал Навсифан, недалеко от Метроона поселились Кратет с Гиппархией. На небольшое время появились гедонист Евгемер и основатель скептической школы Пиррон. Этот элидец, сопровождавший Александра в индийском походе и, говорят, набравшийся знаний у индийских мудрецов, вообще отрицал возможность достоверного знания. Он поклонялся случаю и учил своих приверженцев воздерживаться от принятия каких бы то ни было решений.

Философы мало считались друг с другом и не стеснялись в выражениях при критике соперников. Эпикуру тоже доставалось. Особенно усердствовал Навсифан. Теосец называл Эпикура школьным учителем, распускал слухи, что он пьяница и обжора, обманом получил афинское гражданство и многое в том же роде. Эпикур усмехался — может быть, противников раздражало спокойствие, с которым он воспринимал их высказывания?

Но пока в Афинах кипели философские споры, а на Кипре проходили поражавшие воображение пиры Деметрия, Кассандр собрался с силами и начал войну против Афин. Афинское войско, состоявшее большей частью из наёмников, стойко оборонялось, но Кассандр шаг за шагом завоёвывал Аттику. Наконец были взяты Панакт и Фила, и македоняне подступили к переполненному беженцами городу. Под стенами Афин появились боевые слоны. Этих долголетних гигантов привёл из Индии ещё Александр, а в Македонию их доставил Антипатр после победы над Пердиккой. Легендарные чудища с боевыми беседками на спинах шагали под стенами Афин, сокрушая изгороди и небольшие дома.

Но не в слонах было дело, Кассандр слишком дорожил ими, чтобы использовать для штурма, только иногда они выступали против наиболее дерзких вылазок афинян. Он не давал защитникам передышки. То тут, то там рушились подкопанные стены, и горожане наспех сооружали позади них новые укрепления. Люди, многие из которых лишились жилья и имущества, заполняли гимнасии, портики храмов и галереи. Круглые сутки ополченцы дежурили на стенах Афин и Пирея, на западной Длинной и Фалерской стенах, соединявших город с морем. Деметрий господствовал на море, и Кассандр не мог нарушить подвоз продовольствия, но жизнь в Афинах становилась с каждым днём всё труднее. Помощи можно было ждать только от Деметрия, а он с упорством, переходившим в исступление, осаждал Родос.

После победы и долгого отдыха на Кипре Деметрий, вызванный оттуда отцом, участвовал вместе с ним в походе на Египет. Поход не принёс полководцам удачи, они не потерпели поражения, но и не одержали победы. Чтобы как-то заявить о своей силе, Антигон велел сыну подчинить Родос — единственное действительно независимое государство Эллады. Деметрий привёл под стены столицы острова почти стотысячную армию, вкладывал столько же страсти и энергии в подчинение свободного Родоса, сколько совсем недавно — в освобождение Афин. Родосцы отчаянно сопротивлялись. Два города на разных сторонах Эгейского моря в одиночку сражались с превосходящими силами завоевателей и, очевидно, скоро должны были пасть. Но они держались из последних сил, надеясь на чудо, и потому спаслись.

Настал момент, когда Деметрий понял, что потеряет любимые Афины, которые к тому же остались для него единственным союзным портом в материковой Греции. Он заключил с родосцами почётный мир, признав их независимость, и с флотом в триста кораблей двинулся спасать Афины. Он высадился в Авлиде на Эвбее и без боя захватил главный город острова Халкиду, угрожая Кассандру с тыла. Кассандр поспешно снял осаду и бросил войска на север защищать Фермопилы, чтобы сохранить за собой хотя бы Фессалию. Деметрий победным маршем прошёл через Грецию и подчинил её себе.

Новая волна лести и подобострастия захлестнула освобождённые от осады Афины. Партия Стратокла подняла голову, голоса его сторонников всё громче звучали в Собрании и Совете.

Деметрий из армии написал афинянам, что собирается провести в городе несколько месяцев и пройти посвящение в элевсинские таинства. Он хотел пройти весь обряд сразу от низшей ступени до созерцательной. В Афинах начался переполох. Малые Элевсинии справлялись ранней весной, Большие — осенью, и к созерцательной ступени посвящённые допускались не раньше чем через год, на следующих Больших Элевсиниях. Тут на сцене появился Стратокл и предложил в законодательном порядке изменить календарь так, чтобы, не нарушая обычаев, исполнить желание царя. Возражать пытался только факелоносец дадух Пифодор, но его не поддержали.

Деметрий прибыл в Афины в конце весны, через два месяца после Малых Элевсиний. Тут же постановили начало деметриона (бывшего мунихиона) считать серединой анфестериона, и многодневный праздник был повторен для Деметрия. Не успели афиняне отдохнуть от постов и ночных плясок, как Совет объявил, что наступил боэдромион, и пришло время справлять Большие Элевсинии, до которых оставалось почти полгода. Торжественная процессия во главе с мрачным Пифодором и весёлым Деметрием, который громче всех кричал «Иакх, Иакх!», отправилась в Элевсин, где с особой пышностью прошли тайные мистерии. Прошли и сразу повторились, потому что было постановлено конец месяца считать боэдромионом будущего года.

Довольный Деметрий, получивший высшую степень посвящения, вернулся в Афины. На этот раз царю в качестве резиденции предоставили Парфенон. Там в знаменитом храме Афины, младшим братом которой он себя называл, Деметрий пировал и развлекался вот уже целый месяц. Освободитель вёл себя с непринуждённостью гуляки и беззастенчивостью восточного деспота. Ни одна привлекательная афинянка не могла чувствовать себя в безопасности, если попадалась ему на глаза. Дело доходило до трагедий. За юношей, который отверг домогания Деметрия, тот устроил настоящую охоту и в конце концов подстерёг в бане. Оказавшийся в ловушке, молодой человек бросился в чан с кипятком и умер от ожогов. Полководец откупился подарками.

Деметрий открыто потешался над угодливостью афинян, Эпикуру иногда казалось, что царь хочет определить предел, которого может достигнуть человеческая лесть. Или просто власть вскружила ему голову? Он назначил налог, который собирался с неукоснительной строгостью. Когда средства были собраны и члены Совета объявили об этом Деметрию, он позвал Ламию и велел им отдать деньги ей, чтобы они и другие афинские гетеры потратили их на духи и румяна.

Но дней десять назад случилось нечто посерьёзнее. Один из любовников Деметрия, Клеэнет, выпросил у царя письмо с просьбой отменить крупный штраф, наложенный на его отца за растрату. Письмо оказало действие, штраф отменили, но Демохар провёл закон, запрещающий гражданам приносить в Совет или Экклесию письма Деметрия. Узнав об этом, Деметрий вспылил и сказал, что считает постановление Демохара оскорбительным. Закон отменили, зато по предложению Стратокла был принят другой: «Афинский народ постановляет, — всё, что ни повелит царь Деметрий, да будет непорочно в глазах богов и справедливо в глазах людей». Когда Стратокл прочёл эти слова, кто-то сказал, что он сумасшедший, на что Демохар невесело заметил, что в Афинах не безумцами остались только помешанные. После долгих споров сторонники Стратокла добились изгнания Демохара и ещё полусотни граждан из числа голосовавших за его предложение.

Такова была цена мирной жизни.

В конце дня Эпикур стоял, прислонясь к столбу завитого виноградом навеса, с которого свешивались сочные полупрозрачные гроздья, и диктовал письмо Менекею, главе кротонской общины эпикурейцев. Его слова записывала Леонтия, которая, как никто другой, овладела искусством скорописи. Её годовалый сын, Эпикур-малыш или просто Малыш, голенький, сосредоточенно топал туда и обратно вокруг матери, широко ставя ножки и цепляясь ручонками за край её скамейки. Иногда он садился на песок отдохнуть, но тут же снова поднимался, чтобы продолжить ходьбу. В «Саду» было пусто. Некоторые ученики не вернулись с прогулки, другие пошли размяться в гимнасий. Только недавно поженившиеся Идоменей и Батида сидели неподалёку напротив друг друга и, положив на колени разграфлённую доску, развлекались египетской игрой «загоню в воду».

— ...Стало быть, — неторопливо, чтобы Леонтия могла за ним поспеть, говорил Эпикур, — надо подумать о том, что составляет человеческое счастье. Ведь, когда оно у нас есть, то всё у нас есть, а когда его нет, мы на всё идём, чтобы его заполучить. Так вот, основное начало хорошей жизни — это освобождение от страхов.

Привыкай думать, что смерть для нас — ничто: ведь всё, и хорошее и дурное, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Большинство людей то бегут от смерти как величайшего из зол, то жаждут её как отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни и не боится не-жизни, потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не кажется злом.

Нужно помнить, что будущее — не совсем наше и не совсем не наше, чтобы не ожидать, что оно непременно наступит, и не отчаиваться, что оно совсем не наступит. Дальше, первое наше благоудовлетворение желаний, но именно поэтому многие из желаний мы обходим, если их исполнение ведёт к ещё большим неприятностям. Среди желаний одни являются естественными, другие — праздными, а среди естественных одни — необходимые, другие просто естественные. Необходимые — это те, исполнение которых уничтожает страдание, например, голод и жажда; просто естественные — это, к примеру, желание непременно вкусной пищи; к праздным же можно отнести желание венков и статуй...

Неожиданно в «Сад» вошёл человек, одетый на персидский лад, в шароварах и накидке с широкими рукавами. Пройдя несколько шагов по направлению к дому, перс остановился и торжественно объявил, что Деметрий немедленно желает видеть на своём пиру Эпикура. Слова посланца вызвали небольшой переполох. Идоменей и Батида вскочили, уронив на траву игральную доску, Леонтия переложила папирус на скамейку, подхватила сына и прижала к себе.

— Я давно ждал этого, — проговорил Эпикур. — Что ж, придётся идти.

— Прошу тебя, будь осторожен, — попросил Идоменей.

— Можно подумать, что приглашают не в гости, а в гелиэю, — успокоил учеников философ. — Если задержусь и будут какие-нибудь дела, пусть решает Гермарх.

— Переоденешься? — спросил перс.

— Это ни к чему, — ответил Эпикур. — Пошли.

В переулке ждала двухколёсная повозка, запряжённая парой прекрасных коней. Эпикур устроился рядом с провожатым, возница тронул поводья, и они покатили по переулку к улице Шествий и дальше мимо Агоры к Акрополю. Смеркалось, прохожих было немного, порой попадались компании горожан, обсуждавших, как провести вечер. Эпикур смотрел вокруг и заставлял себя не думать о предстоящей встрече.

Повозка довезла их до дороги, ведущей вверх. Эпикур следом за персом поднялся к Пропилеям, где их встретила стража, охранявшая вход.

— Дионис и чаша, — негромко сказал перс старшему, и тот, почтительно склонив голову в высоком шлеме, приказал пропустить провожатого и гостя. Впереди справа высился задний портик Парфенона, за которым скрывался опистодом, особый зал, где до последнего времени хранилась афинская казна. Теперь, как бесценное сокровище, туда поместили Деметрия. Между могучими колоннами прохаживались воины, охранявшие вход, но перс пошёл мимо портика по Священной дороге, вдоль стройной колоннады храма, озарённой свечением закатного неба.

Когда они наконец обогнули грандиозное здание и вышли к главному портику, глядящему на восток, поражённый Эпикур увидел перед собой какое-то подобие походного лагеря. От места, где обычно останавливались процессии Панафиней, до самого обрыва стояли палатки, расхаживали воины, горели костры. Рядом со святилищем Зевса Полиада в наспех сооружённом загоне топталось целое стадо коров, рядом хрюкали свиньи, где-то, судя по кудахтанью, был и птичник. В углу ограды молча орудовали повара, там кипели котлы, сверкали длинные ножи над грудами овощей и горами мяса. Эпикур увидел чаны с водой, в которых шевелились огромные рыбины, почувствовал запах острых приправ и жареной свинины. Слуги, готовившие угощения, объяснялись знаками, и в закатном свете зрелище напоминало страшный сон.

Перс провёл Эпикура через раскрытую дверь в левом углу портика, которая вела в проход между стеной храма и внутренней колоннадой, ограничивавшей целлу — жилище богини, где стояла её драгоценная статуя. По проходу туда и обратно сновали слуги с трапезами в руках. Перс невозмутимо двигался к стене, отделявшей целлу от опистодома. Эпикур следом за ним вошёл в огромный зал с четырьмя колоннами, возносившими над полированным полом богато расписанный потолок. Провожатый подвёл философа к пустому обеденному ложу и исчез. Тут же появилась уставленная серебряной посудой трапеза.

Эпикур огляделся. Больше сотни пирующих полулежали перед столиками с едой, между ними ходили слуги, наполняя чаши или меняя трапезы. Повсюду уже горели яркие лампы на изящных подставках, особенно много их было у торцевой стены, где на устланном коврами помосте стояло драгоценное ложе царя. Деметрий, похожий на ожившую статую атлета, беседовал с каким-то бородачом, присевшим к нему на ложе. Слева от помоста прямо на мозаичном полу был раскинут большой роскошный шатёр. Его растяжки тянулись к посвятительным статуям, которые обычно стояли вдоль стен, но по этому случаю были расставлены вокруг походного жилища полководцев.

Вероятно, только что гостей развлекали танцами, потому что свободное пространство около шатра подметали, убирая разбросанные цветы. Вышел распорядитель и объявил иллирийские песни. Вышли три певицы с бубнами в странных пёстрых нарядах и завели непонятную песню, в которой протяжный заунывный мотив неожиданно сменялся бешеным припевом. Эпикур слушал и терялся в догадках, зачем Деметрий его пригласил. Философ подумал, что будет лучше всего, если о нём вообще забудут и он вернётся в «Сад», так и не узнав разгадки. Певцы, допев свои песни, удалились. Эпикур позволил себе взять кусочек мяса и наслаждался его вкусом.

Тут поднялся один из гостей, могучий, огромного роста, с киликом в руках и объявил, что предлагает хлебнуть вина во славу тех, кого люди называют великими. Гости оживились, говоривший поднял килик и провозгласил:

— Во славу Селевка...

В зале послышались возмущённые крики, но гигант, выдержав паузу, закончил:

— Повелителя слонов!

Шутка вызвала дружный смех, и шутник, пригубив килик, продолжал:

— Лисимаха... — сторожа денег!

— Птолемея... — смотрителя кораблей!

— Агафокла... — коменданта Сцилии! — Новая пауза, и дальше совершенно другим, срывающимся от восторга голосом: — И ещё во славу Деметрия и Антигона, великих царей и полководцев!

Деметрий одобрительно смеялся, гости начали вставать, выкрикивать приветствия, картинно поднимать чаши. Когда славословия иссякли, Деметрий поднялся и ушёл в шатёр. Почти тотчас же к Эпикуру подошёл распорядитель и попросил его следовать за собой в палатку царя.

В шатре

«Палатка» Деметрия была обставлена с царской пышностью. Толстые узорные ковры устилали пол, драгоценные лари, кресла, столики сверкали золотом и ценными камнями, широкие ложа были покрыты шкурами львов и леопардов. В шатре, кроме Деметрия, сидели две женщины, которые в Афинах были известны всем, — любимица Деметрия Ламия и юная пирейская флейтистка Демо по кличке Бешеная.

— Я позвал тебя вот зачем, — сказал Деметрий после обмена приветствиями. — Тут Ламия загадала такую загадку, что никто не смог справиться. Решили позвать кого-нибудь из самых умудрённых философов, и она предложила тебя. Рискнёшь помериться силами с моей Ламией?

— Конечно, — кивнул Эпикур, — долг настоящего философа — беседовать со всеми, кто пожелает.

Приключение становилось интересным. Эпикура усадили в кресло рядом с ложем Деметрия. Ламия, лукаво улыбаясь, опустилась на ковёр напротив.

— Давно-давно, — начала она, — в Египте при царе Бокхариде жила гетера Тонида. Однажды в неё влюбился один купец, но она столько запросила с него за свидание, что он отступился. Через небольшое время купец увидел Тониду во сне, чем был очень доволен. Услышав об этом, гетера подала на купца в суд, требуя с него денег, поскольку свидание, хотя и во сне, всё же состоялось.

Дело дошло до Бокхарида, и вот как царь их рассудил: он приказал купцу принести деньги, а когда тот, проклиная правителя за несправедливость, принёс, велел подержать кошелёк так, чтоб его тень упала на Тониду. Потом, вернув деньги купцу, царь объяснил, что за сон, который есть лишь тень жизни, вполне достаточно заплатить тенью денег. Так вот, справедливо ли он рассудил?

— Вполне, — согласился Эпикур, — думаю, даже наша гелиэя согласилась бы с таким приговором.

— А вот и нет! — с торжеством воскликнула Ламия, — Какая уж тут справедливость! Ведь купца сон удовлетворил, а Тониду тень денег — нисколько.

Все, включая Эпикура, рассмеялись.

— Что, Эпикур, выходит, Ламия мудрее тебя? — спросил Деметрий.

— Отдаю должное шутке, — ответил философ, — но, мне кажется, в ней скрыт и некий зловещий смысл. Подумайте, что будет с обществом, если сны и предчувствия станут предметом судебных разбирательств и приговоров?

— Тебе бы только поспорить! — отмахнулась Ламия.

— Мне давно хотелось посмотреть на тебя, — обратился к Эпикуру Деметрий. — Я думал, ты сам, как другие, придёшь познакомиться. А ты, видно, из-за своей философии забыл обо всём на свете? Хорошо ещё, что Ламия вспомнила о тебе. Но я представлял тебя другим. Говорили, ты заменил в Афинах Диогена, а ты поселился не в бочке, а в «Саду» и одеваешься, я вижу, довольно прилично. Наверно, ты заместил кого-нибудь из киренаиков и только притворяешься скромником? Что, угостимся? — кивнул он Ламии.

Ламия поднялась, села на ложе рядом с Демо и дважды хлопнула в ладоши. Откинулась занавеска, две красавицы служанки внесли столики с угощениями и поставили их перед Деметрием и Эпикуром.

— Попробуйте угря, — предложила Ламия, — я сама его готовила.

Деметрий взял с золотого подноса кусочек рыбы, окунул в темно-красный соус и отправил в рот. Остальные последовали его примеру, причём женщины угостились из тарелки гостя. Эпикур похвалил кулинарное искусство хозяйки.

— Ну, а ты, Демо, что скажешь о Ламии? — спросил Деметрий.

— По мне, она самая обаятельная из всех афинских... старух.

— Но посмотри, как она меня кормит, — настаивал Деметрий.

— Приголубь мою мамочку, и она угостит тебя ещё лучше, — не сдавалась Демо.

Ламия хохотала. Снаружи слышалась быстрая музыка и стучали ступни танцоров.

— Выходит, Эпикур, ты обманываешь людей, когда учишь скромности и воздержанию? — спросил Деметрий.

— Я не признаю обмана и говорю только правду, — ответил Эпикур. — Просто меня часто путают с гедонистами. Я, как и они, считаю высшим благом удовольствие. Но я умею находить наслаждение в обычной жизни, а они видят в ней только муки. Счастья гораздо вернее можно достичь, избегая неприятностей, чем гонясь за наслаждениями, которые, кстати, далеко не всегда безобидны.

— И какие же это удовольствия даёт скромная жизнь? — потянувшись, спросил Деметрий.

— Дышать, утолять голод и жажду, ходить по полям и холмам, отдыхать от усталости. Слушать музыку, любоваться прекрасными творениями и, конечно, общаться с друзьями.

— А любовь? — хитро подмигнув, спросила Ламия.

— Признаться, я опасаюсь её. Бывает, она ведёт к тяжёлым потерям.

— Слушайте, я догадалась, почему Эпикур так говорит! — объявила Ламия. — Во время войны с Антипатром он знаете кого подхватил? Не поверите — Филоктимону, бывшую козу Стратокла! Она кормила беднягу месяц и сбежала от него сперва в Пирей, потом в Сицилию. А нашего философа, говорят, называла Милоглазым.

— Вот это ты врёшь, — перебила Демо. — Так ты сама называла Деметрия Фалерского!

Эпикура бросило в жар. Перед ним на миг открылся краешек мира этих несчастных завистниц, которых Диоген называл «царицами царей».

— Что, правда? — обернулся к Эпикуру Деметрий.

— И да и нет, — хмуро ответил философ, — Много ли знают эти жрицы Афродиты Пандемос о тайнах Афродиты Урании? Я не буду говорить о них.

— Но ты же сам утверждал, что всегда говоришь правду.

— Если говорю, то правду, но я не всегда её говорю. Каждый имеет право на тайны.

— Признайся, — попросил оживившийся Деметрий, — что у тебя на настоящие наслаждения просто нет денег. Твои наслаждения доступны каждому, но они лишены силы и размаха. Как тебе, нищему, судить о них? Разве ты испытал наслаждение властью, или наслаждение буйством сражения, или победу в любовной битве, когда любовница или любовник сдаются перед твоей красотой или щедростью? Мне всё это доступно. Я неплохо одарён природой, — Деметрий расправил плечи, — умён, образован, прославлен как полководец и изобретатель. Так вот скажи, говорящий правду, считаешь ли ты меня счастливым?

Эпикур ждал этого вопроса и, зная вспыльчивость царя, понимал опасность честного ответа, но решил не уклоняться.

— Не обижайся, государь, — ответил он, — но я не считаю тебя особенно счастливым. Всё, что ты имеешь, — сегодня оно есть, а завтра — нет. И одно опасение потерять всё это мешает радости. Но главное — такова судьба всех, кто богат и могуч, — тебе почти недоступна настоящая дружба.

— Как это недоступна! — возразил Деметрий. — Я щедр и творю добро. За это целые народы становятся моими друзьями.

— Не знаю, как это ты ухитряешься дружить с целыми народами, — покачал головой Эпикур, — но посмотри, кто набивается тебе в друзья в Афинах!

Деметрий нахмурился:

— Сейчас станешь просить за Демохара? Знай, это не я, а вы сами его изгнали. Я вернул вам демократическое правление, и если афиняне изгнали моего обидчика, значит, они любят меня, а не его.

Эпикур чувствовал, что царь раздражён и может вспылить. Следовало промолчать, но философ не удержался.

— Государь, — сказал он твёрдо, — демократия держится не столько на законах, сколько на духе народа. Когда Афины проиграли войну, Антипатр казнил у нас несколько десятков неугодных ораторов. Но он убил не только их. В тысячах других были убиты смелость, стремление к независимости, забота об общем деле. Кассандр постарался не отстать от отца. Ты вернул нам старые законы, но не в твоих силах возродить дух демократии. В отличие от Кассандра и Птолемея, ты прям и не коварен, за это уважаю тебя. Но в нас ты предпочёл увидеть не честных союзников, а угодливых слуг. Люди, которые изгнали Демохара и других немногих, действительно дорожащих демократией, хотят только одного — понравиться тебе и извлечь из этого выгоду. Они изменят тебе в тот самый миг, как ты споткнёшься. Нынешняя афинская демократия — это игра для взрослых, в которую играют ради твоего развлечения.

— Ты, кажется, забыл, где находишься! — грозно проговорил Деметрий. Он покраснел, в глазах сверкнула ярость.

— Ты просил меня сказать, что я думаю, — ответил Эпикур. — Это моё мнение, но учти, сам я далёк от политики, не посещаю Собрание и не стремлюсь ни к каким должностям.

— Хочешь, я укушу Эпикура, чтоб он не портил тебе настроение? — предложила Ламия, и тут Эпикур узнал её. Предвоенное лето, ужин у Навсифана, ночёвка в адроне...

Лицо Деметрия смягчилось, он улыбнулся.

— Давай, Ламия, покажем, как мы относимся к недоброжелателям, — проговорил он, — принеси, что приготовила.

Ламия вышла и вернулась с тяжёлым резным ларцом из тёмного дерева, поставила его на столик перед Эпикуром и медленно открыла. Ларец был полон золотых монет.

— Здесь два таланта. Бери и помни о моей щедрости, — торжественно провозгласил Деметрий, наблюдая за лицом философа. Но Эпикур остался равнодушен.

— Не обижайся, но я не приму твоего дара, — покачал головой философ.

— Это почему? — возмутился Деметрий. — Ведь от кого-то ты берёшь, если имеешь «Сад» и всё необходимое?

— Но раз уж оно у нас есть, зачем нам лишнее? Мы сами кормим себя и ни в чём не нуждаемся. А если эти деньги тебе не очень нужны, отдай их лучше в храм Асклепия для лечения бедных.

— Ты что, не хочешь от меня зависеть?

— Я и не завишу, государь. Скорее это ты зависишь от меня. Ведь я уплатил налог для гетер, который понадобился тебе.

— Всё-таки ты Диоген, — покачал головой Деметрий. — Но ты не прав и ещё придёшь ко мне как проситель. Подумай, может быть, у тебя найдутся какие-нибудь желания?

— Поблагодарить тебя за угощения и отправиться домой.

— Хорошо, — с недоброй улыбкой проговорил Деметрий, кликнул служанку и велел прислать распорядителя. — А вы, девушки, чем сегодня угостите меня?

— Мы приготовили танец «Аполлон и Марсий», — сказала Ламия, — состязание кифары и флейты. Я буду танцевать Аполлона, а Демо станет самонадеянным сатиром и попробует меня победить.

— А после победы ты сдерёшь с неё кожу? — спросил Деметрий.

— Ещё бы!

— Из-за этого она и не доверила мне кифары, — объяснила Демо. — А доверила, сама бы осталась без кожи ещё на репетиции.

Ещё через семь лет

В год десятый по домашнему календарю общины в Афины пришло страшное лето. За всю историю городу не приходилось испытывать такой осады и такого голода. Люди — скелеты, обтянутые кожей, — двигались как тени, на детей было страшно смотреть. И если встречался кто-то, хоть немного упитанный, можно было сразу сказать, что это один из телохранителей Лахара, афинского тирана, возможно, того самого, который когда-то вместе с Софаном собирался устроить в Афинах идеальное государство. Два года назад война с Деметрием помогла ему захватить власть, и он продолжал её, не оттого ли, что боялся свержения?

Стен никто не защищал, но воины Деметрия, осаждавшего Афины, и не пытались нападать. Их дозоры виднелись поодаль. Там горели костры, оттуда, призывая жителей сдаться, плыл запах жареного мяса, от которого кружилась голова. Но на Агоре перед зданием упразднённого Лахаром Совета стояла плита со словами закона, сулившего смерть всякому, кто хоть словом упомянет о мире. Сотни людей, пытавшихся бежать из города, были убиты охранниками Лахара, как изменники. Деметрий Полиоркет — сокрушитель городов — не строил осадных машин, не вёл подкопов, у него было более страшное оружие — голод. Он владел Пиреем и Фалером, Элевсином и вообще всем побережьем Аттики. Не так давно Птолемей попытался помочь городу, в заливе показался его флот из ста кораблей. Но Деметрий выставил триста, и египетские суда ушли, не вступив в бой. Деметрий владел миром, а значит, и Афинами. Но Лахар не желал этого признавать.

В конце памятного афинянам «Года царей», когда Деметрий, избранный, как некогда Филипп и Александр, гегемоном Греции, собирался в поход на Македонию, отец неожиданно вызвал его в Азию. Над Антигоном сгущались тучи, в ответ на его успехи остальные цари выступили против старого полководца объединёнными силами. С севера наступали Кассандр и Лисимах, с юга угрожал Птолемей, с востока же надвигался Селевк. Правитель восточных земель вёл пятьсот боевых слонов, которых получил от царя Чандрагупты в обмен на свои индийские владения, завоёванные когда-то Александром.

В страшной битве при Ипсе Антигон погиб, его и Деметрия войска были разгромлены, Деметрий с остатками войска отступил в Эфес и оттуда отплыл в Афины, которые считал своим главным портом в Греции. Но на половине пути его встретили афинские послы и объявили, что принят закон не впускать в город никого из царей. Деметрию остались верны только Коринф и Мегара. В перекроенном мире Афины, да и многие другие города Греции на небольшое время оказались независимыми.

Вождями свободных Афин стали вернувшийся Демохар и воспитанник Академии Лахар. Лавируя между Кассандрой, Лисимахом и Птолемеем, Демохар сумел упрочить положение Афин. Когда через год после битвы при Ипсе Кассандр снова попытался подчинить себе Грецию, Афины в союзе с Этолией остановили его.

В то время город ещё сохранял положение столицы философов. Как раз тогда выступил со своим учением Зенон Китийский, странный человек с немного вывернутой от природы шеей. Эпикур не раз встречался с ним прежде. Новоявленный сколарх в юности не помышлял о философии и приехал в Афины с родного Кипра, чтобы встретить ценный груз, в который вложил всё своё состояние. Но груз потонул, и несчастье бросило разорившегося купца к Кратету. Несколько лет Зенон был киником, потом учился у Полемона в Академии, наконец уехал в Мегару к великому спорщику Стильпону. Теперь он расположился со своими приверженцами в Пёстрой стое и выступил с учением, в котором Гераклитов Огонь сливался с пифагорейской системой мира и обожествлением судьбы.

Но прошло ещё два года, и усилившийся Деметрий начал завоевание Греции. Кассандр умер, в Македонии началась смута, это развязывало руки завоевателю. Деметрий вошёл в Аттику и осадил Элевсин, война становилась всё ожесточённее, в Афинах всё больше ощущалась необходимость в твёрдом руководстве. Воспользовавшись тем, что Демохар уехал к Лисимаху просить помощи, Лахар захватил власть. Он обвинил в измене Демохара и многих других, некоторых только за то, что они были богаты. Он раздал беднейшим гражданам часть конфискованного имущества, другую сделал собственностью государства, то есть своей, поскольку имел почти неограниченную власть. Потом завёл личную охрану и стал призывать народ к войне до победы. Победы между тем не было, Деметрий получил подкрепления с Кипра, вскоре ему удалось блокировать город с моря, а немного погодя и с суши. Пирей сдался без боя, вся Аттика, за исключением Афин, была уже в руках Деметрия, подвоз продовольствия полностью прекратился. Это тянулось уже больше года. Наёмники Лахара обшаривали дома, отбирая «излишки», цены на продукты стали неслыханными, но шло к тому, что еды нельзя будет достать ни за какие деньги. Будь в Афинах любая нормальная власть, город давно бы заключил с Деметрием мир на любых условиях, но Лахар предусмотрительно отобрал у граждан оружие, а с выражавшими недовольство был беспощаден. Похоже было на то, что Лахар предпочёл сдаче голодную смерть и делает всё, чтобы она постигла не его одного.

Этот день в общине Эпикура мало чем отличался от других. Встали рано, завтрак состоял из воды и пары оливок. Обменявшись невесёлыми шутками, принялись за обычные дела — работали по саду и переписке книг. Всё было как всегда, только двигались медленнее, труднее было сосредоточиваться, а глаза сами то и дело обращались к веткам, на которых уже завязались плоды. Но пока эти терпкие твёрдые шарики давали только детям. День был жаркий, время до обеда тянулось бесконечно. Обедали, как было издавна заведено, вместе со слугами. Сегодня Федрия сварила бобы, на всех получилось меньше, чем в обычное время мог бы съесть за обедом один. Федрия раскладывала их в тарелки по счёту. Десятилетний Эпикур-малыш и двухлетняя Пифоника получали полуторную порцию. Детей в общине осталось двое — дочка Идоменея и Батиды, ослабленная голодом, умерла зимой от болезни. Как ни старались сотрапезники есть помедленнее, тарелки опустели почти сразу. Дальше питались разговорами и водой, подкислённой отваром из того, что осенью должно было стать яблоками. Сами вываренные плоды мгновенно исчезали в желудках детей.

— Какой-то шум на улице, — сказал Мис и пошёл узнавать, что случилось. Вскоре он вернулся несколько ошеломлённый и сообщил: — Говорят, Лахар сбежал!

— Вот это прекрасно! — воскликнул Эпикур. — Надеюсь, в Афинах не найдётся больше сумасшедшего, который требовал бы войны до победы.

И тут в «Саду» появился перепуганный Пифокл из Митилены, один из наёмников Лахара, старый приятель Гермарха. Они вместе росли; встретив Гермарха в Афинах, Пифокл стал заходить к нему и вскоре увлёкся учением Эпикура. В тяжёлые дни голода он делился с обитателями «Сада» чем мог. Теперь он искал здесь убежища, опасаясь, что горожане начнут мстить наёмникам. Женщины тут же стали составлять планы преображения Пифокла. Решили, что для начала будет достаточно переодевания и изменения причёски. Леонтия взялась постричь его «под Демокрита».

Пока Пифокла, лишённого грозных атрибутов воина, стригли, он рассказывал, как Лахару удалось убежать. У тирана была лошадь, может быть, последняя несъеденная скотина в городе, которую он держал между воротами одной из башен. Сегодня он, как обычно, пошёл её смотреть, закрыл за собой ворота — и вдруг охранники увидели человека в грязной крестьянской одежде, который скакал прочь от города. Пока спохватились, стрелять было уже бесполезно. Со стены видели, как он промчался мимо вражеского дозора и что-то швырнул на землю позади себя. Очевидно, деньги, потому что вместо преследования дозорные бросились шарить в траве, а Лахар скрылся. И тут же многие из горожан, служивших тирану, стали в знак сдачи Афин открывать городские ворота.

По общему мнению, переодевание пошло Пифоклу на пользу, в лёгком гиматии с короткой бородой он стал похож на купца или владельца мастерской и имел совершенно мирный вид. Тем временем город уже заняли войска Деметрия. В «Сад» явился глашатай и потребовал, чтобы мужчины немедленно шли в театр Диониса, — Деметрий приказал собрать всех афинян. Эпикур пытался объяснить, что здесь только он является афинским гражданином, но посланец был непреклонен. Отовсюду, подгоняемые воинами, к театру сходились афиняне. Жара уже спала, но каменные скамьи амфитеатра были ещё горячими. Жалкое зрелище представляли афинские граждане, истощённые, встревоженные, занятые заботами только о себе, забывшие, что ещё несколько лет назад город принадлежал им и они с жаром на этом же месте обсуждали государственные дела. Они сидели, готовые ко всему, молча глядя на орхестру, окружённую рослыми воинами.

Но вот затрубили трубы, и в верхнем проёме скены показался Деметрий. Он был суров и грозен. Медленно, как трагический актёр, он сошёл по пологому спуску на орхестру и остановился с руками, скрещёнными на груди. Долго в полном молчании он разглядывал кучку согнанных в огромный театр афинян, не занимавших и десятой части его мест. Никакая маска не смогла бы передать презрение, которое было на его лице. Наконец Деметрий заговорил:

— Ну, афинские граждане, самые образованные, самые благородные, самые искренние и преданные в дружбе! Вы, я думаю, знаете, чего заслужили. И хотя вы сами наказали себя так, как я бы не смог, я решил вас... — Деметрий сделал многозначительную паузу, от которой многих бросило в дрожь, и закончил: — ...простить!

Вздох облегчения пронёсся по рядам. Какой-то высушенный голодом наполовину седой горожанин зарыдал в голос.

— Кроме того, — продолжал Деметрий, — видя ваше бедственное положение, я решил подарить вам хлеб, а именно сто мириад шекелей зёрен!

Число поразило потрясённых горожан. Хитрость здесь состояла в том, что вес исчислялся не как обычно, в медимнах, то есть в мешках, а в шекелях, восточной мере, которая была во много раз меньше.

Но собравшимся было не до арифметики. Афиняне зашумели, их лица ожили, каждый почувствовал, что мучения последних лет кончились, и снова начинается почти забытая обычная жизнь. И тогда один из горожан громко на весь театр крикнул:

— Послушай-ка, царь, на аттическом наречии следовало бы сказать не «зёрен», а «зёрна».

— Спасибо за важное уточнение, — ответил Деметрий, но не улыбнулся. — В благодарность за него добавляю к своему подарку ещё пятьсот шекелей.

То, что царь принял шутку, привело афинян в восторг. Рыдавший встал и, протянув к Деметрию руки, пронзительным голосом закричал, что хочет предложить закон. Эпикур узнал Драмоклида, одного из приверженцев не так давно умершего Стратокла.

— Предлагаю, — кричал Драмоклид, — на вечные времена подарить великому царю Деметрию Пирей со всеми его гаванями!

— Подарить! — закричали афиняне.

Деметрий поднял руку, и стало тихо.

— Благодарю за попытку подарить мне то, чем я уже владею. Со своей стороны, кроме предложенного дара, я заберу у вас ещё холм Муз, где будет построена крепость для моего гарнизона. А теперь, афиняне, слушайте. Я возвращаю вам ваше демократическое правление, но с небольшим добавлением. Один из архонтов будет избираться не иначе как по моему совету, и ни одно решение Совета или Собрания не сможет войти в силу без его утверждения. Напротив, все его указания будут иметь силу закона...

— Примерно такую свободу дал когда-то Афинам Кассандр, — сказал Эпикур Метродору.

Венки и статуи

Афиняне пировали и не могли насытиться. Благодарственные жертвы богам, посвящённые Деметрию, освободившему Афины на этот раз от тирании Лахара и государственной независимости, сопровождались угощением народа и раздачей мяса. В «Саду» тоже царило оживление. Книги, перепиской которых жила община и которые в осаждённых Афинах были никому не нужны, неожиданно нашли сбыт. Один хлеботорговец скупил всё, что они успели сделать, — речи знаменитых ораторов, комедии Менандра и Аристофана, сочинения, написанные в «Саду» Эпикуром, Гермархом и Метродором. Эпикурейские сочинения особенно заинтересовали торговца, он собирался сбывать книги в Александрии, где, насколько он знал, интерес к учению Эпикура был сейчас очень велик. Денег хватило не только на нужды общины, но и на помощь многим бедствующим семьям квартала.

Но была и неприятность. Через несколько дней после сдачи города было объявлено, что бывшие наёмники Лахара обязаны вступить в войско Деметрия, и Пифоклу пришлось подчиниться, хотя он уже давно стремился к мирной жизни.

Пифокл несколько раз обращался к войсковому начальству, но никто не хотел брать на себя нарушение царского приказа. В конце концов Эпикур решил сам взяться за вызволение своего нового ученика и обратиться прямо к Деметрию, который на этот раз обосновался в Фалере.

В это время в фалерской гавани стоял только один корабль — знаменитая трискайдера Деметрия, самое большое судно в мире, построенное афинскими мастерами много лет назад, в дни дружбы города с полководцем. Деметрий гордился этим кораблём и не раз делал его своей резиденцией.

Эпикур увидел трискайдеру ещё с дороги, впечатление было такое, что кто-то отгородил часть поселения от моря внушительной крепостной стеной. Ему ещё не случалось видеть это чудо кораблестроительного искусства вблизи, и, выйдя на пристань, он искренне восхитился мастерством его создателей.

Корабль был огромен. Зубцы и башенки с бойницами венчали его неправдоподобно высокий борт, прорезанный рядами бесчисленных весельных люков. Ближе к корме борт немного понижался, люки кончались, и над зубцами ограды виднелась галерея с нарядными портиками и позолоченным резными капителями колонн. Часть борта, откинутая наружу, образовывала крутой помост, взбегавший к широкому проёму входа.

Перед трапом стояла стража и толпились горожане, желавшие попасть к Деметрию. Неожиданно среди сновавших по пристани воинов и слуг Эпикур узнал перса, который в своё время провожал его к царю, и попросил доложить о себе, подкрепив просьбу тетрадрахмой.

Перс исчез внутри чудовищного судна и долго не показывался. Наконец он появился и велел пропустить философа. Эпикур поднялся по трапу и попал в просторное помещение, где сходились несколько коридоров и лестниц. Здесь охранники проверили, нет ли у него оружия, и перс по лабиринту переходов вывел Эпикура во внутренний дворик, который, к его удивлению, оказался вымощен мрамором и окружён решётками, увитыми виноградом. Перс куда-то скрылся, потом появился снова, сообщил, что царь ждёт, и торжественно ввёл философа в роскошно убранную комнату.

Драгоценное ложе царя стояло на небольшом возвышении, покрытом ковром. Деметрий лежал перед столиком с яствами и слушал старца, который пел Гомера, подыгрывая себе на кифаре. Время не пощадило полководца, его щёки обрюзгли, две вертикальные морщины прошли от крыльев носа к губам, кончики которых загнулись вниз и придали лицу презрительно-брезгливое выражение.

Увидев Эпикура, Деметрий оживился, его глаза заблестели и губы тронула улыбка. Он отослал чтеца, прервав на полуслове. Немедленно у помоста появились лёгкое кресло и столик с угощением. Эпикур сел.

— Значит, оказалось, ты всё-таки зависишь от меня и пришёл на поклон? — проговорил Деметрий, свысока разглядывая гостя.

— К сожалению, это так, государь, — ответил Эпикур. — Я не стал бы обращаться к тебе с таким незначительным делом, но твои помощники не смогли его решить.

— Говори, — кивнул Деметрий, — рад, что нашёлся повод для нашей встречи.

— Мне нужно выкупить пленного. Это мой последователь, один из наёмников Лахара.

— Но я не беру пленных. Тех, кто сдаётся, я считаю союзниками и плачу им, как своим.

— Этот человек охладел к военному ремеслу и хочет посвятить себя философии. Отпусти его, просто из великодушия или за выкуп, который внесёт община.

— Сколько же ты дашь за него?

— Обычный выкуп за простого воина, около трёх мин. И прими во внимание — для нас это то же, что для тебя десять талантов.

Деметрий засмеялся:

— Хорошо, считай, что я его отпустил. Видишь, как легко, обладая властью, делать добро. И совершенно зря ты учишь, что мудрец должен держаться подальше от политики. Между прочим, ты сам не чужд ей. Помнится, в Парфеноне ты предупредил меня о коварстве своих земляков. Тогда я не поверил тебе, а ты оказался прав.

Эпикур помнил, что дело обстояло не совсем так, но возражать не стал.

— В прошлый раз мы говорили с тобой о счастье, — продолжал Деметрий, — а теперь я хочу узнать, что ты думаешь о справедливости.

— Кстати, ты всё ещё считаешь себя счастливейшим человеком на свете? — спросил Эпикур.

Деметрий с хмурой улыбкой заглянул в истощённое лицо философа:

— А ты?

— Ещё бы! Вволю поесть после такого голода!

— Благодари Лахара, что помог тебе испытать эту радость, — скривился Деметрий. — Но ты уклоняешься от темы.

— Что ж, — согласился Эпикур, — Начну с того, что я не верю в божественные установления, а значит, и в справедливость, данную свыше. Посуди сам, если признать, что миры рождаются, то надо принять и то, что было время, когда в нашем мире появились люди. Но нелепо полагать, что они могли возникнуть сразу со всеми своими обычаями и уменьем говорить. Этому противоречит разнообразие языков и обычаев. Ясно, что сперва люди мало отличались от зверей, хотя и были от природы наделены разумом. Они жили стаями, как волки, и только постепенно от беспорядочных звуков перешли к осмысленной речи.

— Хочешь сказать, что они вообще не знали справедливости? — спросил Деметрий.

— Конечно, — кивнул Эпикур. — Но с появлением речи они стали договариваться между собой ко взаимной выгоде и образовывать общества, сперва простые, потом более сложные. Наконец, появились писаные законы. Но никакое соглашение невозможно без соблюдения правил. Стремление жить по этим правилам я и называю справедливостью. Поэтому у каждого народа понятие о справедливости своё, и все они по-своему правы. Конечно, в разных договорах много общего, например, всюду справедливой считается честность по отношению к соплеменникам.

— Так. А какое устройство справедливей — демократия, олигархия или царская власть?

— И то, и другое, и третье в своё время и в своём месте. Общество существует для удобства и безопасности граждан, и если они склонны к какому-то устройству, то его и сочтут справедливым.

— Ну а какого правителя ты счёл бы справедливым, хитроумный Эпикур?

— Естественно, такого, который будет хранителем договора и станет его соблюдать или изменять для общей пользы.

— А Лахар был справедлив?

Эпикур засмеялся:

— Лахар, государь, был платоником и считал, что знает законы высшей справедливости, а ради её достижения оправданны любые жертвы, тем более чужие.

— Твои мысли о природе власти, как о договоре членов общества, любопытны, но наивны, — сказал Деметрий. — Власть — это право сильного, право завоевателя. Крон получил власть, потому что подстерёг и оскопил Урана, Зевс — потому что в бою победил Крона. Четыре года я возился с вами, чтобы вернуть себе Аттику, и вот вы сдались. Теперь я имею право делать с вами что захочу. Я мог бы казнить вас всех, как вы сами это когда-то сделали с жителями мятежного Мелоса. Это было бы законно, а значит, справедливо. Но я великодушен и люблю Афины. Я хочу, чтобы вы жили в своём городе, занимались науками и ремёслами и хранили бы в душе благодарность к тому, кто с вами так гуманно обошёлся. Вот это и будет справедливое поведение.

— Твои слова вовсе не противоречат моим. Ты ведь тоже говоришь о договоре. Мы должны платить послушанием за твоё великодушие.

— Может быть, договор, — прищурился Деметрий, — а может быть, долг недостойного повиноваться величию сильного. В любом случае полной самостоятельности вы не заслужили. Но я не желаю вмешиваться в ваши внутренние дела. В этих пределах действительно есть место для твоего договора. Так вот, наместник Диогена, твоя праведная жизнь и стойкость заслуживают награды, и сейчас ты получишь от меня поистине царский дар.

— Благодарю, государь, я уже получил всё, что желал. А большего мне не нужно.

— Погоди, ведь ты не знаешь, о чём речь, — остановил философа Деметрий. — Я подарю тебе самый прекрасный и прославленный город Эллады. Ты будешь правителем Афин!

Эпикур от неожиданности потерял дар речи, а Деметрий, наслаждаясь произведённым впечатлением, продолжал:

— Я подумал об этом назначении, когда увидел тебя. Ты словно создан для этой роли. Ты честен, не корыстен и известен этим всему городу. Можно надеяться, что твой спокойный нрав хорошо подействует на твоих не слишком уравновешенных сограждан. Что касается умения управлять, то, насколько я знаю, со школой ты справляешься неплохо.

— Государь, — ответил Эпикур, — как же я могу быть правителем, когда учу, что стремление к власти и славе не относится не только к необходимым стремлениям, но даже к естественным!

— Оставь. — Деметрий закинул голову и посмотрел на философа из-под полуопущенных век. — Ты, объяснявший удовольствия смыслом жизни, ничего не понимаешь в них. Запомни, нет на свете большего удовольствия, чем наслаждение властью. Она слаще и пьянее теосского вина и прекрасней самой нежной красавицы. Представь себе, ты будешь сидеть в Царской стое, или в фоле, или в любом месте, какое изберёшь, а они все будут приходить к тебе и смотреть собачьими глазами, предвкушая награду или дрожа от страха и люто завидуя твоему могуществу. Они будут восхищаться каждым твоим словом, называть тебя самым мудрым и действительно глупеть, приближаясь к тебе. А ты, сохраняя величественный вид, будешь в душе хохотать над ними. Представь, к тебе притащится Навсифан и станет подметать перед тобой пол своей седой бородёнкой, а у Зенона от зависти шея совсем искривится!..

— Нет, — проговорил Эпикур, — такие радости не по мне.

— Ну хорошо, посмотрим на дело с другой стороны. Стань справедливым правителем и храни тот самый договор, о котором говорил.

— Но я не заключал его...

— Заключал. Вы все в театре заключили его, когда я вас помиловал. Скажи, неужели для города будет лучше, если это место займёт какой-нибудь проходимец?

Тут на какой-то миг Эпикур заколебался. Философ помнил завет Диогена — в роковые часы не уклоняться от испытаний. Может быть, согласившись, он действительно сумеет помочь согражданам?

В смущении он поднял глаза на Деметрия и тут же остановил себя. Если бы перед ним был нормальный монарх, думающий о процветании своей страны, с которым можно было бы договориться... Но этот! Эпикур ценил в Деметрии простоту обращения, прямоту и обаяние. И в то же время у царя был характер наёмного воина, знающего лишь два дела — войну и кутёж. Много ли может стоить договор с таким человеком?

Эпикур нахмурился и отрицательно покачал головой.

— Надеюсь, проходимца ты не назначишь, — сказал он. — А я, пожалуй, не справлюсь с предложенной ношей. У меня свой путь и свои заботы. Я философ простых людей, которым нужны только мир и возможность заработать себе на хлеб.

— Вот это я и хочу вам дать, — подхватил Деметрий. — Жизнь без войн во веки веков — конечный рубеж моих стремлений. Но для этого предстоит ещё многое сделать. Сперва я должен объединить Грецию, Македонию и Эпир. Потом основанная мною держава сольётся с державой Селевка. Тогда мы присоединим к ней Египет, Ливию, может быть, Карфаген, Сицилию, Италию и наконец объединим все народы в одно невиданное государство, которому не с кем будет воевать. Вот цель, достойная великого мужа, недоступная для понимания людей, погрязших в повседневных делах! Так согласен ли ты помочь мне?

— Только не в той роли, какую ты мне предложил, — твёрдо ответил Эпикур и порадовался, что не поддался на уговоры. Одно неверное слово могло бы превратить его в честного и исполнительного сборщика податей. И потом долгие годы его руками царь истощал бы и без того разорённую страну для утоления своих чудовищных аппетитов. Нет, желающий добра родной земле должен не поддерживать такого правителя, а желать скорейшего избавления от него.

Деметрий с жалостью посмотрел на философа.

— Что ж, прощай, — проговорил он.

Царь не забыл обещания и велел вошедшему персу позаботиться, чтобы воина, которого назовёт Эпикур, освободили от службы. Философ облегчённо вздохнул. Перс записал на табличке имя Пифокла и сделал Эпикуру знак идти. Но на пороге Деметрий задержал секретаря.

— Проводишь гостя, — распорядился он, — и тут же доставь ко мне Драмоклида.

Эпилог

ГОСТЬ ИЗ АЛЕКСАНДРИИ

Я предпочитаю, исследуя природу,

открывать её тайны всем, даже если

никто меня не поймёт, чем подлаживаться

к общим мнениям ради похвал большинства.

Эпикур. Главные мысли

Стоики

Александрийский математик Аристарх с Самоса ступил на землю Аттики в сырой промозглый день зимы третьего года сто двадцать третьей Олимпиады[19]. Он жил на скромное пособие, которое царь Птолемей Филадельф платил учёным, собравшимся в основанном им Александрийском Мусее, и путешествовал один, терпя все тяготы, выпадающие на долю бедных путников. Он переночевал в портовой корчме Пирея и, едва рассвело, пешком отправился в Афины.

После Александрии Афины казались ему тихими и заброшенными, жители выглядели усталыми, были бедно одеты, многие шлёпали по слякоти босиком. На этом фоне неуместной представлялась улица Шествий с рядами крытых галерей по сторонам, бесконечными скульптурами и пышными храмами. Может быть, такой неприветливый вид придавала городу зима? Или действительно, как говорят иные, Афины умерли и превратились в собственный памятник? Аристарх шёл от Дипилонских ворот к Агоре, которая теперь называлась просто площадью Керамика, разглядывая барельефы храмов и статуи.

Ого, вот это встреча! На медном коне восседает Деметрий Фалерский, философ-перипатетик, у которого Аристарх учился в Александрии, правитель Афин при Кассандре, изгнанный Деметрием Полиоркетом. Рассказывали, что ему было поставлено множество статуй, и все они пошли в переплавку, как только его изгнали. Оказывается, одна уцелела. Хитрый старик, погруженный в дворцовые интриги, и в то же время тонкий философ и комментатор Аристотеля. Теперь мало кто помнит, что он был отцом Александрийской библиотеки и Мусея. Он ввязался в борьбу за престолонаследие и стал на сторону Птолемея Керавна, старшего сын царя, а победил младший, Птолемей Филадельф. Философа сослали в верхние провинции, где он и умер всеми забытый пять лет назад. А его друг Птолемей Керавн бежал к Лисимаху, там запятнал себя убийством его сына Агафокла, потом убил старого Селевка, избранного царём Македонии, и захватил македонский престол. Затем предложил руку и корону своей сестре Арсиное, вдове Лисимаха, заманил к себе и убил её малолетних сыновей. Но этого страшного человека тоже уже нет в живых, он погиб в бою с варварами галатами, которые в прошлом году совершили опустошительный набег на Македонию и Грецию. Галатов остановил Антигон, сын Деметрия Полиоркета, который и правит теперь Македонией и большей частью Греции...

Статуи, статуи. Фемистокл, Мильтиад, Перикл, сподвижник Демосфена Ликург. А вот и сам Демосфен! Аристарх остановился около прекрасной статуи великого оратора. Видимо, её поставили недавно, во всяком случае, в «Описании Афин и Пирея», которое он прочёл перед отъездом, о ней ничего не говорилось. Демосфен стоит, горестно сплетя руки, губы крепко сжаты, лицо выражает решимость. Нет, не перевелись ещё в Афинах скульпторы.

Если бы мощь, Демосфен, ты имел такую, как разум,

Власть бы в Элладе не смог взять Македонский Арес, —

прочитал Аристарх.

Да, в ту пору, почти полстолетия назад, во время Ламийской войны Афины послали к Фермопилам против Антипатра десять тысяч ополченцев, а в прошлом году против галатов смогли послать только тысячу. Какое же разорение принесли этой многострадальной земле бесконечные войны! Пока Аристарх стоял перед статуей, к нему с заискивающей улыбкой подошёл горожанин с длинным посохом.

— Афины приветствуют гостя! — провозгласил он. — Хочешь, я покажу тебе все наши памятные места? Лучше меня никто не знает города.

— Привет тебе, добрый человек, — ответил Аристарх. — Извини, но в первый день я решил пройтись по городу без провожатых.

— Тогда поклянись, что завтра утром придёшь на это же место, чтобы встретиться со мной, и не наймёшь никого другого.

— Охотно, — сказал Аристарх и пошёл дальше.

Вот и Агора, за которой поднимается холм Муз с македонской крепостью на вершине. Всё как в описании. Слева Царская стоя — любимое место бесед Сократа, справа на возвышении — храм Гефеста, дальше внизу Метроон — храм Матери богов Кибеллы. Какой жалкий вид имеет афинский рынок в это зимнее утро! Вот бочка Диогена у ограды Метроона, значит, правее, на другом конце площади, должна находиться Пёстрая стоя, известная старинными фресками.

Аристарх пересёк площадь и вошёл под навес галереи. У её левой стены стоял помост, забравшись на который сосредоточенный живописец подновлял «Войну с амазонками» Микона. Напротив, под «Марафонской битвой», написанной Полигнотом, стояла группа людей. Там на краю шедшей вдоль стен каменной скамьи, подложив под себя обломок доски, сидел смуглый худой старик с искривлённой шеей в светлом плаще. Это, несомненно, был сам Зенон, глава стоической школы, провозгласившей равенство людей перед судьбой. Философа слушали несколько последователей, которых можно было узнать по белым или светло-серым накидкам, и просто любопытные.

— Первое побуждение каждого существа есть самосохранение, — говорил Зенон, — поскольку природа изначально дорога сама себе. Поэтому живое противится тому, что вредно, и идёт навстречу тому, что ему близко. Это относится ко всему живому, только животные, которым уже дано побуждение, сами ходят за тем, что им нужно. Для них жить по природе — значит жить по побуждению, а для разумных существ жить по природе — значит жить по разуму...

— Скажи-ка, приятель, — тихо спросил Аристарх у одного из слушателей, приземистого и плотного, судя по одежде, ремесленника, — правильно ли я понял, что мы слушаем Зенона?

Тот молча кивнул.

— Удачно же начался мой первый день в Афинах, — сказал Аристарх. — Сразу же нашёл Пёструю стою и в ней главу стоиков.

— Удача — обман, — поучительно заметил ремесленник. — Встреча с Зеноном была тебе суждена.

Тем временем какой-то горожанин попросил Зенона объяснить, что значит «жить по разуму».

Зенон стал рассуждать о конечной цели и добродетели, которая есть воздержание от того, что запрещено общим законом, а закон этот — верный разум, всепроникающий и одинаковый с Зевсом. Поэтому добродетель есть согласованность с природой, то есть с судьбой. Он говорил, что бог, ум, судьба и Зевс — одно и то же и имеет много имён. Мир живёт умом и провидением, и он — живое существо, одушевлённое и разумное, а ведущая часть в нём — огонь, как это говорил ещё Гераклит Эфесский.

— Прочти-ка нам, Клеанф, свою «Молитву», — попросил он, обратясь к ремесленнику.

Ещё одна знаменитость — Клеанф, любимый ученик Зенона, автор книги «Против Аристарха», наполненной бранью и лишённой даже попытки разобраться в критикуемой теории. Аристарх слышал, что в молодости Клеанф был кулачным бойцом, а теперь работает в пекарне, и будто бы Зенон не позволяет ему оставить работу, потому что это было бы противодействием судьбе.

Клеанф достал из сумки исписанный черепок и прочитал:

О, веди меня ты, Мира владыка,

Двинусь охотно.

За судьбою следует, ей не противясь

Благоразумный.

Не свернуть с пути её, не подчинишься —

Силой потащит.

Аристарх терпеливо ждал. Беседа продолжалась ещё какое-то время, наконец Зенон закончил свою проповедь, слушатели разошлись, потом, поговорив с учителем, разошлись и приверженцы. Даже Клеанф сказал, что, пожалуй, пойдёт отсыпаться после ночных трудов, И удалился. Тогда Аристарх подошёл к Зенону, назвал себя и сказал, что хочет побеседовать.

— Не понимаю, о чём нам говорить? — пожал плечами Зенон. — Клеанф достаточно ясно показал в своей книге наше отношение к твоим умствованиям.

— Мне кажется, в наших взглядах на устройство мира должно быть много общего, — возразил Аристарх. — Ведь и ты и я за основу берём Пифагора.

— Что ж, поговорим, — согласился Зенон, — хотя, мне кажется, я заранее знаю всё, что ты скажешь.

Аристарх завернул плащ, чтобы ослабить холод каменного сиденья, и опустился рядом с Зеноном.

— Вот что о строении мира пишет Филолай, — начал он. — «В середине Мира утверждён Огонь, дом Зевса, Гестия или Очаг Вселенной, вокруг него пляшут в хороводе десять божественных тел: небо, расположенное за сферой звёзд, пять планет, за ними Солнце, под Солнцем Луна, под ней Земля, под последней Противоземлие, а после них всех огонь Очага». Правильно ли я пересказал Филолая?

— Всё правильно, — кивнул Зенон.

— Так вот, выходит, что, по Филолаю, Земля находится совсем не в центре Мира, а в небе вместе с другими небесными телами и, заметь, имеет два вращения: первое — обращение вокруг Очага, второе — вокруг своего полюса.

— Знаю, — сказал Зенон. — Книгу Филолая я сам не видел, но его взгляды на мир имеются в «Мнениях физиков» Феофраста и упоминаются Аристотелем. Согласен, между вашими теориями есть внешнее сходство. Но ты исказил главное, что есть у пифагорейцев, — назвал опору Вселенной, центральный огонь, нелепой выдумкой!

— По-моему, то же сделал Тимей, — возразил Аристарх. — Он заменил Очаг душой Мира.

— Сердце Мира может иметь много названий.

— Но погоди, Зенон, оглянись. Солнце — вот истинный Очаг нашей Вселенной, великое пылающее Солнце, которое каждый день появляется перед нами. И если в системе Филолая на место предполагаемого невидимого Очага поставить реальное животворящее Солнце, то и получится моя система. Почему ты не хочешь признать этого?

— Я, Аристарх, придерживаюсь Тимея и считаю, что Филолай исказил учение Пифагора.

— Как странно! Филолай жил на полстолетия раньше Тимея. Кто же был ближе к источнику?

Зенон всё больше раздражался:

— Как можно верить Филолаю? Он отступник и был проклят всеми пифагорейцами за то, что разгласил их тайны.

— Ты идёшь против логики, — заметил Аристарх. — Если его клеймили за разглашение, а не за искажение, то он как раз и заслуживает доверия.

— С тобой утомительно спорить, — вздохнул Зенон. — Я никак не могу понять, чего ты добиваешься? Есть прекрасная схема Мира, записанная Платоном со слов Тимея, есть математическое объяснение небесных движений Евдокса и Каллипа. Вселенная — составное алмазное веретено, которое крутит божественная необходимость. Какая картина может лучше соответствовать единому, живому разумному Миру? Что касается заключённого в центре Земли Очага, то достаточно увидеть извержение Этны, чтобы отбросить все сомнения.

— Да, система Евдокса красива, — согласился Аристарх, — но обрати внимание, какую цену приходится платить за эту красоту. Тимей, а за ним и Платон, не заботившиеся о соответствии своих построений тому, что происходит на небе, говорили только о восьми кругах. Евдокс же, пожелавший спасти явления, вынужден был построить немыслимый механизм из тридцати трёх вертящихся сфер с косо поставленными полюсами. Мне удалось достичь того же, вернувшись к минимальному числу кругов, их снова восемь, по одному на каждое небесное тело!

— Твоя жертва, конечно, меньше Евдоксовой, — саркастически усмехнулся Зенон. — Ты всего лишь заставил Землю вместе с Очагом парить среди звёзд! Мне пора идти, Аристарх. Прощай.

Зенон встал, забросил дощечку, на которой сидел, под скамью и, прихрамывая, удалился. Аристарх подошёл к живописцу и спросил дорогу в «Сад» Эпикура.

— Я покажу, — ответил художник, — сейчас пойду обедать и немного провожу тебя. А ты что, действительно думаешь, что Земля порхает вокруг Солнца, как мотылёк около лампы?

— Ну, не совсем так, — улыбнулся Аристарх. — Земля — огромный корабль, на котором мы торжественно плывём через эфир, обходя увенчанное славой неугасимое Солнце.

— Красиво, — сказал живописец и спустился с помоста.

Он быстро убрал глиняные баночки с красками в корзину и повёл Аристарха по улице Шествий обратно к Дипилонам. По дороге он жаловался на отсутствие заказов и посвящал спутника в свои планы весной отправиться на заработки в Пеллу или Пергам, где, по слухам, идёт большое строительство. Незаметно они дошли до боковой улочки, на которой, как объяснил Аристарху провожатый, и помещался «Сад».

Эпикур

Эпикур ещё не совсем оправился от недавнего приступа. Он сильно похудел, две продольные седые пряди рассекли натрое его бороду, но лицо осталось таким же спокойным и светлым. Философ лежал в своей комнате, накрытый тёплым одеялом из овчины. У его постели сидела Пифоника, дочь Метродора, миловидная девушка, в которой философ с улыбкой узнавал Леонтию той поры, когда она только пришла в общину. В «Саду» было шумно, гости, приехавшие на традиционный праздник — день его рождения, готовились к торжественному обеду. Уже несколько дней дом был переполнен. Конечно, всех разместить не удалось. Многие устроились в городе, но днём они приходили в «Сад» поговорить с друзьями, с которыми не виделись с прошлого года.

Пифоника собиралась почитать Эпикуру, но у них начался разговор, и о чтении было забыто. Она спросила, почему это отец говорит, что Эпикур дошёл до всего сам, хотя прочие люди учатся друг у друга.

Эпикур улыбнулся:

— Ты, наверно, не совсем поняла отца. Он просто хотел сказать, что моё учение отличается от прочих. Но, конечно, у меня были учителя, многие из них, правда, даже не подозревали об этом. У одних я учился, как следует жить, у других — как не следует. Был у меня в детстве учитель Филист, который жестоко страдал только от того, что из богача превратился в человека среднего достатка, второй мой учитель Памфил под старость стал так бояться смерти, что это ускорило его кончину. На их примере я узнал, как опасны выдуманные страдания. Был в Афинах политик Стратокл, который думал только об удовольствиях. При этом чистую совесть и искреннюю дружбу он не причислял к людским радостям и потому так себя вёл, что у афинян его имя до сих пор вызывает омерзение. Знал я Деметрия, отца нынешнего царя. Этот был красив, умён, удачлив, но стремился только к славе и власти. Когда он стал наконец царём Македонии и Греции, то совершенно разорил свои страны военными приготовлениями. Кончилось тем, что войско покинуло полководца, он с кучкой сторонников бежал в Азию, там занялся грабежом и попал в плен к Селевку. Тот поселил Деметрия в сирийской крепости Апамее, содержал по-царски и лишил только самого малого — войска и возможности воевать. И представь, через три года ещё не старый Деметрий умер от пьянства. Это примеры того, к чему приводят людей ложные понятия и цели.

Но были у меня и другие учителя, которые учили бесстрашию, верности убеждениям, святости дружбы, умению ценить красоту. Это Диоген, Леосфен, Менандр, Демосфен...

Зашёл Гермарх и сказал, что философа хочет видеть Аристарх, чтобы встретиться с ним. Эпикур был удивлён и обрадован. Аристарх не находился с ним в переписке и не входил ни в одну из эпикуровских общин, но его имя с некоторых пор стало знаменитым. Этот безвестный геометр выступил с парадоксальной теорией о двойном вращении Земли вокруг оси и вокруг Солнца, которая тут же стала предметом насмешек всей читающей эллинской публики. Эпикур просматривал его книгу, почувствовал в Аристархе сильный и оригинальный ум. Он даже собирался написать Аристарху с тем, чтобы поспорить, но всё откладывал, тем более что спор потребовал бы серьёзного изучения его книги, в которой было слишком много математики.

— Конечно, я буду рад встрече, — ответил он Гермарху, — позови его. А с тобой, Пифоника, мы поговорим в другой раз.

Аристарх оказался сравнительно молодым. Он был черноволос, как большинство самосцев, загорелое лицо и руки выдавали в нём жителя страны, не знающей, что такое настоящая зима.

— Мне сказали, ты болен, — проговорил он после обмена приветствиями, — а я хотел обсудить с тобой свою гелиоцентрическую гипотезу.

— Я уже здоров, Аристарх, — ответил философ, — только слабость осталась. Давай устроим обсуждение через пару дней, как пройдут праздники. А сейчас скажи, что тебя привело ко мне?

— Я пришёл к тебе, потому что моя гипотеза подтверждает твоё учение, а оно — мою гипотезу. — Аристарх присел на стул, на котором прежде сидела Пифоника, и продолжал: — По образованию я перипатетик. Мой отец — офицер дворцовой охраны Птолемеев, и в юности я посещал что-то вроде маленького Ликея, который устроили при дворе Деметрий Фалерский и Стратой. Стратону я обязан многим, он пробудил во мне интерес к изучению тайн природы. Между прочим, Стратой рассказывал и о твоей физике. Как раз тогда он начал свои попытки соединить атомистику с философией Аристотеля и получил прозвище Стратон-физик.

Этот маленький Ликей и стал основой Мусея, который царь соединил со своей библиотекой. Потом Деметрия сослали, Стратон вернулся сюда, чтобы возглавить после Феофраста настоящий Ликей, но Мусей сохранился. Царь стал приглашать туда учёных, я тоже остался там, хотя это стоило мне ссоры с отцом. Но я отвлёкся. Я хотел объяснить, что вначале был воспитан на книгах Аристотеля. Потом пришло увлечение математикой, и мне волей-неволей пришлось читать платоников. Ведь всё серьёзное, что сделано в этой области, тяготеет к Академии. Евдокс, Гераклид Понтийский, Евклид...

Теперь перейду к делу. Только давай сперва отложим всё, что касается физики, и рассмотрим проблему с чисто геометрической стороны. Так вот, я решил продолжить работу Евдокса по определению расстояний до Луны и Солнца. Измерив угол между Солнцем и Луной в фазе четверти и размер земной тени на Луне при затмении, я сумел выразить эти расстояния в радиусах Земли и определил размеры светил.

Тут Эпикур всё же прервал Аристарха.

— Имей в виду, меня твои результаты не убедят, — проговорил он, — ведь ты считаешь Землю шаром.

— Я знаю о твоей любви к анаксагоро-демокритовской системе мира, — сказал Аристарх. — Но очень многое доказывает, что мы с тобой действительно живём на поверхности шара. К примеру, тень Земли на Луне всегда имеет форму круга.

— Ну, край диска тоже даёт круглую тень, — возразил Эпикур.

— Однако заметь, — парировал Аристарх, — в зависимости от наклона диска радиус тени будет разным, а земная тень всегда одинакова. Я сам измерял её во время наблюдений трёх затмений при разных высотах Луны.

— Интересно, как же ты её мерил?

— Очень просто. Я смотрел на луну через сито и по числу ячеек сетки определял длину хорды и высоту дуги.

— Любопытно, — улыбнулся Эпикур. — Что ж, продолжай.

— Итак, мне удалось определить расстояние до Солнца и Луны и размеры светил. Величины, которые получились, меня поразили. Оказалось, поперечник Солнца почти в семь раз больше земного, а по объёму оно больше Земли в триста раз[20]. Это не вязалось с вращением Солнца вокруг Земли. Ты знаешь, что ещё давно некоторые астрономы высказывали мысль об обращении звёзд Гермеса и Афродиты вокруг Солнца. И тогда я решил попробовать, что будет, если круги всех планет, включая Землю, очертить вокруг него. Земле я оставил только Луну.

И всё сошлось, Эпикур, да как! Все без исключения небесные движения объяснились сами собой. Можно было без сожаления выбросить эти немыслимые нагромождения сфер Евдокса и Аристотеля. Я ликовал. День рождения гелиоцентрической системы Мира был счастливейшим в моей жизни. Но тут передо мной появились два грозных призрака — Аристотель и Платон.

— Ещё бы, — кивнул Эпикур, — и у того и у другого Земля — центр Вселенной.

— Есть кроме физических трудностей ещё и геометрические, — сказал Аристарх. — Ведь если заставить Землю перемещаться внутри сферы звёзд, то она в течение года должна удаляться от каких-то созвездий, а потом снова приближаться к ним. Тогда видимые расстояния между звёздами должны были бы меняться в зависимости от времени года. Но таких изменений, как ты знаешь, нет, и это основной довод о центральном положении Земли. Но есть ещё одна возможность спасти явления. Положение звёзд окажется неизменным и при движении Земли, если предположить, что они находятся настолько далеко, что мы просто не в состоянии заметить их движений. Так моя гипотеза потребовала для своего существования бесконечного пространства, а найти его я смог только у тебя.

— У меня? Но, Аристарх, моё пространство совсем не похоже на то, о чём ты говоришь. Это не пустое место между неподвижными звёздами и нашим миром, а простор, наполненный движением, где плавают бесчисленные Миры!

— Послушай меня, Эпикур, — сказал Аристарх, наклоняясь к философу, — послушай. Миры — это не скорлупки орфиков, Анаксагора или Демокрита. Нет, они открыты! Неба не существует, то, что мы видим на нём, это и есть Вселенная, а звёзды — не блестки, прилипшие к небосводу, а те самые другие миры, существование которых ты предсказал! Это солнца далёких миров, мерцающие нам из бесконечной бездны.

Эпикур сжал руку Аристарха и закрыл глаза. Вместо привычного радостного видения голубого пространства — обиталища блаженных существ, простора, где, как пузырьки в чаше родника, плавают сонмы миров, перед ним возникла странная и неуютная Вселенная — Вселенная-ночь, Вселенная-пустыня, Вселенная-зима.

— Неожиданный поворот, — сказал он, помолчав. — Но, наверно, ты ошибся. Миры ведь должны двигаться.

— Они и движутся! — с жаром ответил Аристарх. — Если они очень далеко, то даже быстрые движения окажутся почти незаметными. Может быть, рисунок созвездий меняется так медленно, что человек в течение жизни не может этого заметить. Как раз перед отъездом в Афины я договорился с друзьями Тимохаром и Аристиллом составить точную карту неба. Мы хотим построить угломерные приспособления, измерить угловые расстояния между звёздами и попытаться обнаружить их движения. Движения должны быть двух родов — собственные, о которых ты говоришь, и кажущиеся, происходящие из-за движения Земли вокруг Солнца. Обнаружение вторых будет доказательством гелиоцентрического строения нашего мира и позволит определить расстояния до звёзд.

— И ты хочешь, чтобы я включил это в свою физику? — с насмешкой проговорил Эпикур.

— Да. Хорошо бы ты упомянул о моей гипотезе как об одной из возможных схем устройства Мира. Если будущие наблюдения покажут, что я прав, то астрономия подтвердит атомистику, и тебе или тем, кто придёт после нас, ничего не придётся ломать.

— Зря ты так думаешь, — возразил Эпикур. — В твоей теории многое не вяжется с самими основами атомистики. Чтобы объяснить факт падения тел, я предположил, что атомы имеют вес, то есть всегда с какой-то силой стремятся вниз. Верх и низ я считаю свойством пространства. Иначе нельзя примирить идею множественности миров и свободного движения атомов с наличием веса.

— Я думал об этом, — сказал Аристарх. — Предположи, что большие скопления атомов создают некие центры тяготения, как бы привязанные к ним. Тогда можно отказаться от понятия верха и низа, свойственного пространству. Не противоречит гелиоцентрическая система и образованию миров из вихрей частиц. Только вихрь должен быть сложным — большой вихрь, создавший Солнце, увлекает за собой малые вихри — зародыши будущих планет.

— Похоже, ты готов на всё, лишь бы отстоять шарообразность Земли, — поморщился Эпикур, — эту сказку орфиков, подхваченную пифагорейцами и от них перешедшую к Платону и Аристотелю, а теперь ещё и к стоикам.

— Да, — согласился Аристарх. — Всё началось с мифа, но, случайно или нет, миф оказался правдивым. Берегись, Эпикур, далёкие путешествия мореходов дают всё больше доказательств того, что мы живём на шаре. Ещё Геродот писал о плаванье египтян далеко на юг, в те места, где солнце ушло с южной части неба и стало двигаться по северной. Геродот посчитал это фантазией, а Евдокс объяснил тем, что египтяне пересекали экватор. Пойми, один такой поход просвещённых мореплавателей до основания разрушит твою систему Мира и, может быть, многих оттолкнёт от тебя. Неужели нам не стоит, пока не поздно, поискать пути согласования наших идей?

— Я не считаю шарообразность Земли доказанным фактом, — упрямо ответил философ.

— Жаль, что ты так думаешь, — сказал Аристарх с горечью. — Нехорошие вещи происходят с наукой. Все заняты проблемами морали, ораторским искусством, литературой, а природа, которая ещё не так давно пристально изучалась, перестала быть интересной. Наука должна была бы слиться с философией, поддержать её и сама найти в ней опору. А у нас... Я принёс тебе доказательства твоей правоты, найденные путём наблюдений и расчётов, а ты отталкиваешь меня! Сегодня утром я говорил с Зеноном, хотя после книги Клеанфа было трудно рассчитывать на его внимание. Но поскольку я приехал сюда, чтобы хоть кого-нибудь склонить на свою сторону, не стоило исключать и этот шанс. Зенону я хотел подсказать мысль об отождествлении Гестии с Солнцем и переходу к системе Филолая. Но этот пифагореец заявил, что такая система недостаточно для него красива!

— Ну, я не Зенон, — улыбнулся Эпикур. — Мы считаем источником знаний не откровения или фантазии, а ощущения, осмысленные разумом. Каким окажется Мир, таким мы его и признаем. И я не побоялся бы принять твою теорию даже наперекор общему мнению, если бы убедился в твоей правоте.

Но на этом пути есть ещё одна трудность, которая лежит в основе основ и которую ты не видишь. Если бы всё было так, как ты говоришь, то твои центры тяготения неизбежно стали бы ловушками для атомов. Тогда жизнь Вселенной давно бы прекратилась. Атомы собрались бы в виде неподвижных шаров или даже слились бы в один гигантский шар. Твоя гипотеза лишает Вселенную бесконечности во времени и поэтому не может быть верной.

Аристарх вздохнул, он действительно не подумал об этом.

— Я не знаю, что ответить, — сказал он. — Но всё-таки и здесь физика должна идти за геометрией, и если мир действительно таков, каким я его вижу, то это просто означает, что атомы более сложны, чем ты считаешь.

— Надо подумать, — ответил Эпикур, — надо подумать. Мы ещё подробно обсудим это. Иди, Аристарх, отдохни, будь гостем нашей общины. Я скажу Идомению, чтобы он устроил тебя. Завтра празднуют моё шестидесятитрёхлетие, и я хочу, чтобы ты участвовал в моём празднике. И угораздило же меня родиться в середине зимы!

Седьмое гамелиона

Солнце пробралось сквозь туман, небо расчистилось, тени стволов и голых веток легли на чисто выскобленные доски столов, составленных буквой «пи». Шестьдесят человек ждали появления Эпикура, чтобы начать трапезу.

Он вышел из дома, опираясь на руку Гермарха, с улыбкой оглядел собравшихся. Как много друзей съехалось к нему на этот раз. Вот Полнен и Колот из Лампсака, Пифокл из Митилены, глава кротонской общины Меникей и александрийской — Геродот. Но время брало своё, не было Менандра, который, не дожив до старости, утонул в море во время купания, не было двух способных юношей афинян, погибших год назад во время страшной войны с галлатами. Что ж, пока мы помним об ушедших, они живут в нас. Эпикур сказал слова приветствия и сел на почётное место. Переступая через скамьи, гости стали усаживаться, поднялся весёлый шум. Аристарха поместили в самом конце правого стола рядом с Пифоникой, которая весь вчерашний вечер расспрашивала его о движении светил. Угощение было скромным и вкусным. Вино подали теосское — раз в год эпикурейцы позволяли себе пороскошествовать. Аристарх слушал приветственные речи и думал о стенах непонимания, которые так часто вырастают между людьми, даже теми, которым просто необходимо понять друг друга. Он пытался найти причину, по которой тяготеющие атомы могли бы вдруг разлететься, но ничего не приходило в голову.

Поднялся один из гостей, молодой, худощавый, с кудрявой бородой. Пифоника шепнула Аристарху, что это её брат Эпикур. Эпикур-младший сказал, что хочет прочесть стихи, написанные к седьмому гамелиона, самому важному из всех праздников года. Он поднёс к глазам таблички и стал читать:

Люди, как жалкие твари, в земле копошились,

Согнуты тягостным гнетом своих суеверий.

Небо высокое грозные взгляды на них посылало,

В вечной тревоге держа несчастных запуганных смертных.

Первым поднять к нему взоры бесстрашно решился

Смелый и мудрый афинянин. Не побоялся

Он ни молвы о богах, ни молний, ни грохота грома,

Даже напротив, решимость его укрепилась.

Первым достиг он ворот, хранивших секреты природы,

Силою разума их распахнул и вышел с победой

Через заслоны огня за окраины нашего мира.

Он в бесконечность Вселенной проник и принёс нам оттуда

Знанье о том, что возможно и что невозможно в природе,

И потому суеверья и страхи у нас под ногами,

Нас же победа героя возносит до неба!

Гости встретили стихи одобрительными возгласами. Потом заговорил Метродор. Он вспомнил, как горстка друзей прибыла в Афины с Эпикуром, чтобы основать здесь школу, а теперь многие тысячи людей восприняли его учение. Они нашли счастье в восприятии прекрасного и дружбе. Он развёртывал перед гостями картины будущего торжества идей учителя. Братство и дружба объединят всех, исчезнут страсть к наживе и жажде власти, кончатся войны, люди заживут спокойно и радостно в городах без крепостных стен и в уютных сёлах. Вместо того чтобы истреблять друг друга, они станут обмениваться товарами и ездить в гости. Возникнет великое царство света и разума, в котором взаимная выгода и любопытство свяжут людей крепче, чем страх перед войной или сила власти.

Метродор говорил, что это неизбежно случится, потому что с каждым поколением человеческий ум одерживает новые победы над дикостью и суевериями. И не прав был Гесиод, когда писал о древнем золотом веке, настоящий золотой век впереди, и не волей богов он будет устроен, а волей людей.

Когда смолкли крики одобрения, Эпикур встал. Он выглядел растроганным и счастливым. Стало тихо, все ждали его слов.

— Благодарю вас, друзья, — проговорил он, — Здесь было сказано обо мне немало хвалебных слов. Многие из них надо бы отнести к вам, потому что только вы сами — залог жизненности учения. Хорошо сказал Метродор о временах, когда люди оставят ложные ценности и примут истинные. Зенон тоже учит о том, что грядёт мировое государство справедливости. Но он говорит, что это будет потому, что такова судьба, а доля людей — покоряться ей, терпеливо сносить беды и ждать неизбежного.

Мы же читаем, что будущее, хотя и отчасти, всё же зависит от нас. И если мы хотим победы разума и добра, то должны поступать согласно нашему учению, радоваться жизни и хранить дружбу. Мы знаем, что страдания неизбежны, но чем меньше их останется на земле, тем будет лучше. Впереди длинная дорога, будем же гордиться, что первый шаг по ней сделали мы.

Философ опустился на скамью. Гости аплодировали, особенно старалась юная соседка Аристарха. Астроном улыбался. Сутки, проведённые в «Саду» среди этих весёлых, открытых и доброжелательных людей, стали для него временем душевного очищения. Для эпикурейцев не существовали злоба, зависть, интриги, которыми жили многие члены Мусея, с ними было легко и просто. Астроном уже успел познакомиться с Геродотом и получил приглашение посетить александрийскую общину эпикурейцев.

Аристарх поднёс килик к губам, отпил немного вина и подумал, что даже если он никого здесь не сможет убедить в своей правоте, поездка в Афины всё равно окажется не напрасной. В любом случае стоило побывать в этом «Саду» и встретиться с его обитателями.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЧНОСТИ,

УПОМИНАЕМЫЕ В РОМАНЕ

(все даты до н. э.)

В романе действует и упоминается много людей, оставивших заметный след в истории. Среди них есть знаменитые деятели, например Демосфен, Аристотель, Деметрий Полиоркет, есть менее значительные, такие как Леосфен, Фокион, Гарпал, Демад, Стратокл.

Но встречаются и более скромные герои. Это родители Эпикура Неокл и Хайрестрата, братья, из которых Хайредем и Аристобул стали последователями философа, его первый учитель Памфил. Реальны и ближайшие ученики Эпикура, в основном выходцы из Лампсака — Колот, Метродор, Идоменей, Батида — сестра первого и супруга второго, Леонтей и его жена Фемиста. В истории упоминается брат Метродора Тимократ, который сперва примкнул к Эпикуру, а потом стал гедонистом и яростным врагом учителя. Среди ранних эпикурейцев особо следует отметить Полнена Лампсакского, известного ещё в качестве математика, и Гермарха Митиленского, который в 271 г. после смерти Эпикура возглавил общину. Не выдуман и Мис: в своём завещании Эпикур называет его учеником и отпускает на свободу.

Эпизод с сектанткой-мошенницей Фриной, напоминающий аналогичные современные происшествия, также имеет исторические основания — известно участие Демосфена в судебном процессе против подобной фракийской сектантки. История сохранила имена знаменитых афинских гетер Пифоники, Гликеры, Ламии, Тайс (воспетой И. А. Ефремовым) и многих других персонажей, упоминаемых вскользь. Их нет в списке, куда включены только наиболее известные личности.

Агафокл (361 — 289) — правитель Сиракуз с 316 г., завоевал почти всю Сицилию и остров Керкиру.

Александр II Македонский (356 — 323) — государственный деятель и полководец; с 336 г. царь Македонии, сокрушил Персидскую державу и создал огромную империю.

Алкивиад (ок. 450 — 404) — афинский политик и полководец, сыгравший большую и неоднозначную роль в Пелопоннесской войне, ученик Сократа.

Анаксагор из Клазомен (ок. 500 — 427) — философ, живший в Афинах, автор книги «О природе». Основой мира считал универсальную смесь, содержащую все качества, учил о единстве вещества. Обвинённый в безбожии, был вынужден покинуть Афины.

Анаксимандр Милетский (ок. 600 — 546)— философ, ученик Фалеса, автор первой в истории книги «О природе», в которой стремился к рациональному объяснению явлений; считал началом всего «апейрон» («беспредельное»), возможно подразумевая под этим Время.

Анаксимен Милетский (середина VI в.)— философ, ученик Анаксимандра. Выступил с учением о мире, в котором основой всего полагал Воздух, меняющий свойства в зависимости от плотности. Последний представитель так называемой Милетской школы, куда включают ещё Фалеса и Анаксимандра.

Антигон I Одноглазый (384 — 301) — военачальник Александра Македонского, с 321 г. участвовал в борьбе полководцев-диадохов за власть, овладел Малой Азией и Сирией. Погиб в битве при Ипсе.

Антигон II Гонат (319 — 239) — царь Македонии с 283 г., сын Деметрия Полиоркета, покровитель философов, друг стоика Зенона Китийского.

Антисфен Афинский (ок. 440 — 362) — философ, ученик софиста Горгия, основатель учения киников, призывавшего к свободе от установлений цивилизации.

Антипатр (397 — 319) — македонский полководец и политик, с 334 г. наместник Македонии. После смерти Пердикки в 321 г. регент-правитель империи.

Антифил — афинский полководец, в 322 г. возглавил союзное греческое войско в конце Ламийской войны после гибели Леосфена.

Аристарх Самосский (ок. 320 — ок. 250) — александрийский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира; выполнил пионерскую работу по определению расстояний до Луны и Солнца.

Аристотель из Стагира (384 — 322) — великий философ и учёный, ученик Платона, основатель перипатетической школы. Несколько лет с 343 г. был учителем юного Александра Македонского, в 336 г. открыл в Афинах Ликей, противостоявший платоновской Академии. После смерти Александра был вынужден покинуть Афины.

Аристофан (ок. 446 — 385) — знаменитый афинский комедиограф, многие произведения которого сохранились.

Аристипп Киренский (ок. 435 — ок. 362) — философ, ученик Сократа, основатель учения гедонистов (искателей удовольствий).

Арридей (? —317) — слабоумный сводный брат Александра Македонского. После смерти Александра провозглашён царём империи, убит по приказу матери Александра Олимпиады.

Архий из Фурий — актёр из афинской колонии, основанной на месте разрушенного Сибариса; в 322 г. возглавил отряд по поимке Демосфена и других демократов, приговорённых к казни Антипатром.

Гармодий и Аристогитон — афинские борцы за демократию, «тираноубийцы». В 514 г. убили правителя Афин Гиппарха. Оба погибли.

Гарпал (? — 322) — друг детства Александра, казначей его империи; в 324 г. бежал с сокровищами и наёмным войском в Грецию. Убит командиром своих наёмников Фиброном.

Гераклит Эфесский (конец VI — начало V в.) — философ, считавший основой всего огонь. Учил о вечном движении и борьбе начал.

Геродот Галикарнасский (ок. 484 — ок. 430) — «отец истории», знаменитый писатель, создавший «Историю в девяти книгах».

Гесиод (VIII в.) — знаменитый фиванский поэт, автор поэм «Работы и дни» и «О происхождении богов» («Теогонии»).

Гимерий Фалерский (? —322) — афинский оратор, противник Македонии, казнён Антипатром.

Гиперид (390 — 322) — афинский оратор, ученик Платона и Исократа; противник Македонии, казнён Антипатром.

Гиппархия из Фив — философ-киник, жена Кратета.

Демад (? —318) — афинский оратор, сын рыбака, после Херонейской битвы действовал в интересах Македонии, казнён Кассандром.

Деметрий Полиоркет (ок. 337 — 283) — полководец, сын Антигона Одноглазого, с 294 по 288 г. царь Македонии. В 286 г. побеждён Селевком, умер в плену.

Деметрий Фалерский (ок. 345 — ок. 283) — афинский государственный деятель и философ перипатетического направления. С 318 по 306 г. правитель Афин, назначенный Кассандром. После захвата Афин Деметрием Полиоркетом жил в Фивах и Александрии, инициатор создания Александрийской библиотеки и Мусея.

Демокрит из Абдер (ок. 460 — 370) — философ, один из основоположников атомистического учения, видный математик.

Демосфен (384 — 322) — знаменитый афинский оратор и государственный деятель, вождь антимакедонского движения Афин и других греческих государств.

Демохар (ок. 350 — 270) — афинский политик демократического направления, племянник Демосфена.

Диоген Синопский (414 — 323) — знаменитый философ-киник, ученик Антисфена.

Евримидонт — афинский жрец, иерофант — глава элевсинского культа Деметры; после смерти Александра обвинил в безбожии Аристотеля и вынудил его бежать из Афин.

Евдокс Книдский (409 — 356) — великий математик, географ и астроном, ученик пифагорейца Архита.

Зенон Китийский (ок. 336 — 264) — философ, ученик киника Кратета, создатель стоического учения, около 300 г. основал философскую школу в Афинах, в «Пёстрой стое» (портике).

Зенон Элейский (V в.) — философ, ученик Парменида, известен своими парадоксами.

Исократ (436 — 338) — афинский публицист, идеолог сторонников Македонии, призывал к походу против Персии.

Каллисфен (360 — 328) — историк, племянник Аристотеля, сопровождал в походе Александра Македонского. Казнён Александром по подозрению в заговоре.

Кассандр (ок. 355 — 298) — македонский полководец, сын Антипатра, вёл войны в Греции; с 311 г. правитель Македонии. По его приказу казнены Олимпиада, Арридей, Роксана и 12-летний сын Александра Македонского.

Клеанф (331 — 232) — философ-стоик, последователь Зенона Китийского. После смерти Зенона в 264 г. возглавил Стою.

Кратер (? — 321) — македонский полководец, соратник Александра; помогал Антипатру подчинить Грецию в 322 г. Убит в поединке Эвменом в войне с Пердиккой.

Кратет из Фив — философ-киник и поэт, ученик Диогена Синопского.

Критий (ок. 460 — 403) — афинский политик олигархического направления, ученик Сократа. В 404 г. после поражения Афин в Пелопоннесской войне возглавил проспартанское правительство «Тридцати тиранов».

Ксенократ (396 — 314) — философ, ученик и последователь Платона, возглавлял Академию с 339 г.

Ксенофонт (ок. 370 — 355) — афинянин, ученик Сократа, знаменитый писатель, автор «Анабасиса» (описания выхода из враждебной Персии 30 000 греческих наёмников), «Домостроя», «Истории»; большую часть жизни провёл вне Афин.

Ксеркс I (? — 465) — царь Персии с 486 г., организатор неудачного похода против Греции 480 — 479 гг.

Лахар — афинский политик. В ходе войны с Деметрием Полиоркетом в 297 г. установил единоличную власть в Афинах, защищал осаждённый город, доведя до страшного голода, а потом позорно бежал.

Леонид (507 — 480) — царь Спарты с 480 г. Возглавлял объединённые греческие силы в войне против Ксеркса. Погиб, защищая с небольшим отрядом Фермопильский проход.

Леосфен (? — 322) — афинский полководец, один из вождей антимакедонского восстания 323 г. Погиб под стенами Ламии.

Ликург (ок. 390 — 324) — афинский политик, ученик Платона и Исократа, сподвижник Демосфена.

Лисий (459 — 380) — афинский оратор, сторонник демократии.

Лисимах (361 — 281) — один из диадохов. Погиб во Фракии в битве с Селевком.

Менандр (343 — 292) — знаменитый афинский комедиограф; полностью сохранился текст его комедии «Брюзга».

Метрокл из Фив — философ-киник, ученик Кратета, брат его жены Гиппархии.

Мильтиад — афинский полководец эпохи греко-персидских войн. Разбил персидское войско в битве при Марафоне.

Навсифан с Теоса — философ, последователь Демокрита, ярый противник Эпикура.

Несс Абдерский — философ-атомист, ученик Демокрита.

Парменид (VI — V в.) — философ, известный первой попыткой исследования сущности бытия, автор поэмы «О природе».

Пердикка (? —321) — полководец Александра Македонского, после его смерти регент-правитель империи. Убит заговорщиками во время войны с Птолемеем.

Перикл (490 — 429) — афинский государственный деятель, вождь афинской демократии в пору её наивысшего расцвета.

Пифагор Самосский (571 — 497) — философ и политик, основатель «Пифагорейского братства» — организации, установившей контроль над греческими городами Южной Италии. Пифагорейцы в поисках мировой гармонии внесли важный вклад в математику и теорию музыки.

Платон (427 — 348) — афинянин, знаменитый философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля; основал Академию — философскую школу, просуществовавшую почти тысячу лет.

Полемон (? — 270) — афинянин, философ-платоник, глава Академии после Ксенократа (с 314 г.).

Полисперхонт (? — ок. 311) — македонский полководец, регент-правитель Македонии после Антипатра (с 319 г.), вёл войны за Грецию с Кассандром.

Птолемей Керавн (? —279) — сын Птолемея I Сотера. Из-за неудачной борьбы за престол с братом, Птолемеем Филадельфом, бежал из Египта к Лисимаху. В 280 г. убил Селевка и стал царём Македонии.

Птолемей I Сотер (367 — 283) — один из полководцев Александра Македонского, с 323 г. правитель Египта. Превратил Александрию в общегреческий культурный центр, основав Мусей и библиотеку.

Птолемей II Филадельф (? — 246) — сын Птолемея I, царь Египта с 285 г.

Сапфо из Эреса на Лесбосе (конец VII в.) — знаменитая поэтесса, автор лирических песен.

Селевк I Никатор (ок. 258 — 280) — один из диадохов, основатель династии Селевкидов, правителей огромного государства, простиравшегося от Инда до Сирии. Убит Птолемеем Керавном.

Симонид Кеосский (556 — 468) — поэт, родился на Кеосе, жил в Афинах и Сиракузах. В романе речь идёт о песне Симонида, которая цитируется в диалоге Платона «Протагор».

Сократ (470 — 399) — афинянин, философ, считавший главными этические проблемы. Слушателями Сократа были многие знаменитые люди — политики, писатели, основатели различных философских школ. Казнён по обвинению в безбожии.

Солон (ок. 640 — ок. 559) — афинский политический деятель и социальный реформатор, поэт, один из «семи мудрецов».

Стратокл — афинский политик IV — III вв., прославившийся своей беспринципностью.

Стратон из Лампсака (? — 268) — философ-перипатетик, прозванный «физиком», один из основателей Александрийского мусея; возглавлял Ликей после Феофраста (с 286 г.).

Фалес Милетский (ок. 624 — 547) — философ, основатель Милетской школы, один из «семи мудрецов».

Фемистокл (ок. 525 — ок. 460) — афинский политик и полководец эпохи греко-персидских войн. Руководил греческим флотом в победоносном сражении у Саламина.

Феопомп (ок. 377 — 300) — историк, ученик Исократа, сторонник Македонии.

Феофраст из Эреса (ок. 370 — 265) — философ-перипатетик и натуралист, ученик Аристотеля и учитель Стратона, известны его сочинения по ботанике; возглавлял Ликей после Аристотеля (с 323 г.).

Филемон — афинский комедиограф, соперник Менандра.

Филипп II (ок. 382 — 336) — царь Македонии с 359 г., способствовал усилению Македонии, подчинил Грецию, подготовил поход на восток; убит в результате дворцового заговора.

Фокион (402 — 318) — афинский полководец, ученик Платона, сторонник Македонии.

Фукидид (460 — 396) — афинянин, политик и полководец; основоположник исторической науки.

Эвмен из Кардии (362 — 316) — личный секретарь Александра Македонского, после его смерти один из диадохов; стремясь сохранить империю, поддерживал Пердикку, потом Полисперхонта, вёл успешную войну с Антигоном; погиб, выданный ему заговорщиками.

Эмпедокл из Акраганта (ок. 484 — 423) — философ, основоположник учения о четырёх элементах-стихиях, автор поэмы «О природе».

Эпикур (342/341 — 271/270) — философ, основатель эпикурейской школы. Впервые посетил Афины в 325 г.; учил в Митиленах на Лесбосе и в Лампсаке; с 306 г. жил в Афинах, где основал общину последователей, названную «Садом».

Эсхин (ок. 390 — ок. 314) — афинский политик и оратор, противник Демосфена. После поражения в судебном процессе «О венке» (в 330 г.) покинул Афины.

Эфор из Кум (405 — 330) — историк, ученик Исократа, автор известной только в отрывках «Всеобщей истории Греции» (с дорийского нашествия до 340 г.).

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Основные органы власти Афин. Афины до разгрома Греции Антипатром в 322 г. были республикой. Афинская область — Аттика похожа на трапецию полсотни километров в ширину и около восьмидесяти в длину. Она делилась на 10 административных единиц (фил). Высшим органом власти являлось Народное собрание (Экклесия), где имели право голоса все совершеннолетние граждане, которые, правда, не составляли большинства населения: было ещё немало рабов и метеков — свободных поселенцев из других полисов, не имевших здесь гражданских прав.

Экклесия созывалась нерегулярно, оперативным управлением ведал Свет пятисот (Буле). Его члены избирались ежегодно по 50 человек от каждой филы. В Совете постоянно заседали только пританы — избранники одной филы, которые через месяц заменялись посланцами другой. Из числа «свободных» депутатов по жребию выбирались (по одному от каждой филы) 9 председателей (проэдров), проводивших Народное собрание.

Кроме того, ежегодно избирались 9 архонтов; главным из них был архонт-эпоним, именем которого назывался год. По спискам этих архонтов велось летосчисление. В описываемую эпоху архонты практически не участвовали в управлении государством, это была почётная должность, освящённая древней традицией.

Афинский календарь. Древние греки пользовались лунно-солнечным календарём. Год состоял из 12 месяцев, в которых было поочерёдно 29 и 30 дней; при этом месяцы приблизительно соответствовали циклам лунных фаз. Однако 12 лунных месяцев заметно короче солнечного года, поэтому, для согласования календаря с сезонами, время от времени вставлялся дополнительный месяц (в Афинах это был «второй посидеон», приходившийся на середину зимы). Согласно «метоновому циклу», предложенному в 432 г. афинским астрономом Метоном, требовалось добавлять 7 месяцев за 19 лет. Месяцы добавлялись постановлением властей, поэтому календари греческих полисов порой сильно расходились. Не было единства и в названиях месяцев.

Новый год начинался с первого появления лунного серпа, ближайшего к летнему солнцестоянию, то есть во второй половине июня по нашему календарю. Несходство древнего и нашего календарей иногда затрудняет определение года, в котором произошло то или иное историческое событие — приходится называть сразу две даты (например, Эпикур родился в 342/341 г.). Поэтому и приводимые ниже соответствия афинских месяцев нашим не являются совершенно точными: 1) гекатомбеон (июль); 2) метагитион (август); 3) боэдромион (сентябрь); 4) пианепсион (октябрь); 5) мемактерион (ноябрь); 6) посидеон (декабрь); 7) гамелион (январь); 8) анфестерион (февраль); 9) элафеболион (март); 10) мунихион (апрель); 11) фаргелион (май); 12) скирофорион (июнь).

Философские школы (от греческого «схоле» — «досуг», «отдых», «место встречи учителя с учениками») широкое понятие, которое может обозначать и направление философской мысли, и лиц, поддерживающих её, и учебное заведение, распространяющее идеи своего создателя. В последнем случае главу школы называли сколархом.

Историки философии выделяют в Греции несколько основных философских школ. Из них наиболее старые возникли ещё в VI в. Милетская представлена тремя философами из Милета — Фалесом, Анаксимандром и Анаксименом; их общая черта: стремление логически объяснить явления природы. Пифагорейцы, последователи религиозно-философского учения Пифагора, составляли полутайную организацию, которая одно время господствовала в греческих городах Южной Италии. «Пифагорейское братство» было разгромлено, но сторонники философии Пифагора известны и столетие спустя после его смерти. С одним из последних пифагорейцев, Архитом Тарентским, был дружен Платон, и пифагорейское влияние заметно в его философии. Именем италийского города Элеи названы представители элейской школы (элеаты). Её основателем считают поэта Ксенофана Колофонского, наиболее знаменитые философы — Парменид и Зенон Элейский, известный своими парадоксами. Демокрит из Абдер известен как основоположник учения атомистов; многие из его идей развил Эпикур. Философов этой эпохи иногда называют досократиками.

Афинский мудрец Сократ (470 — 399), оригинальный мыслитель, который не написал ни строчки, имел множество учеников, ставших основателями различных философских направлений. Его ученик Антисфен положил начало философии киников, звавших к опрощению и отказу от условностей. Прославился его ученик Диоген Синопский, живший в бочке на афинском рынке. Слушателем Сократа был и антипод киников Аристипп Киренский. Его последователи, гедонисты (от греческого «гедоне» — «веселье», «удовольствие»), считали главным наслаждение. По имени ливийского города Кирены, откуда происходил основатель учения, их также называли киренаиками. Из учеников Сократа наиболее знаменит Платон Афинский. Его последователи, платоники, в течение почти тысячи лет поддерживали созданную им в Афинах Академию — «школу» в нынешнем понимании этого слова. У Платона в Академии учился Аристотель, который позже создал своё учение и открыл в противовес Академии Ликей. Его последователей называли перипатетиками (прогуливающимися) — то ли из-за обычая беседовать на ходу, то ли из-за галереи для прогулок (по-гречески «перипатос»), которой отличался Ликей. Ему наследовали Феофраст из Эреса и Стратон Лампсакский.

С двумя последними философскими учениями, ставшими главными в поздней античности, выступили в Афинах Эпикур и несколько позже Зенон Китийский. Их последователей называли эпикурейцами и стоиками, первых — по имени философа, вторых — по названию места, где учил Зенон, — Пёстрого портика (по-гречески «Стоя пойкиле»).

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

(все даты до н. э.)

Абак — приспособление для счёта; вычисления проводились путём перемещения жетонов (псефов) по специально разграфлённой доске.

Агора — площадь города, служившая центром общественной жизни, около которой располагались общественные здания и храмы, часто там же помещался рынок.

Архонт-эпоним — должностное лицо, именем которого назывался год (см. выше: «Органы власти Афин»).

Атимия (буквально «бесчестие») — лишение гражданских прав, в том числе запрет выступать в Народном собрании.

Афинский морской союз — речь идёт о Первом морском союзе, основанном в 478 — 477 гг. Афинами после победы в греко-персидских войнах. Туда вошли больше 200 городов, расположенных в основном на островах Эгейского моря. Союзники, объединившиеся для сдерживания Персии, позже стали зависимыми от Афин.

Бэма — каменная трибуна на Пниксе, где проходило Народное собрание Афин.

«Война мышей и лягушек» (Батрахомиомахия) — пародия, высмеивающая подражателей Гомера. Написана в начале V в., возможно, Пигретом Галикарнасским.

Гедонисты, то же что и киренаики — приверженцы учения о главенстве удовольствий (см. выше: «Философские школы»).

Гелиэя — созданный Солоном народный суд. Судьёй мог быть любой гражданин не моложе 30 лет. Ежегодно избиралось 6000 судей (гелиастов). Из них по жребию, в зависимости от важности дела, назначалось нужное число участников судебного заседания: 201, 401 и 501, в исключительных случаях — 1001, 1501 и даже больше. После выслушивания сторон они выносили приговор тайным голосованием.

Геникей — женская часть дома.

Гестия — богиня огня и домашнего очага. Пифагорейцы и вслед за ними ранние стоики называли Гестией фантастический огонь, расположенный в центре мира.

Гиматий — верхняя одежда в виде плаща.

Гимнасий — помещение для спортивных занятий. Иногда гимнасии использовались в учебных и просветительских целях.

Гоплит — тяжеловооружённый пеший воин гражданского ополчения. Носил большой щит, шлем и панцирь, был вооружён мечом и копьём. Гоплитами были граждане, способные приобрести дорогое оружие.

Дадух — жрец-факелоносец, возглавлявший шествие участников мистерий из Афин в Элевсин по Священной дороге.

Дионисии — праздники в честь бога виноделия Диониса, в Аттике в ноябре — декабре справлялись Лёней, или Сельские Дионисии, а в феврале — марте — Великие, или Городские. Последний праздник длился 5 дней и сопровождался шествиями и театральными представлениями.

Докимасия (по-гречески «проверка») — определение, обладает ли данное лицо гражданскими правами.

Законы Солона — Солон (ок. 640 — 500), избранный архонтом, провёл в Афинах ряд реформ: ввёл административное деление Аттики на филы, учредил народный суд (гелиэю), разбил граждан на сословия согласно доходам, отменив родовые привилегии знати, и таким образом открыл дорогу дальнейшему развитию демократии.

Ионяне (ионийцы) — одна из трёх главных греческих племенных групп. Населяли в материковой Греции Аттику, многие острова в средней части Эгейского моря (Самос, Хиос, Фасос и др.) и запад побережья Малой Азии (города Эфес, Милет, Лампсак и др.).

Калам — тростниковое перо для письма чернилами.

Киренаики — то же, что и гедонисты (см. также выше: «Философские школы»).

Клерухия — гражданская колония афинян на территории союзного или зависимого государства. Поселенцы-клерухи получали земельный надел — клер.

Клине — пиршественное ложе.

Клепсидра — сосуд с отверстиями, в афинском суде служил водяными часами, отмерявшими время выступлений. На время перерывов выступавший просил «остановить воду».

Коллегия одиннадцати — группа лиц, управлявших афинскими тюрьмами.

Коринфский договор — договор о союзе против Персии, заключённый в 337 г. греческими государствами (кроме Спарты) с царём Македонии Филиппом II. Филипп был провозглашён гегемоном Греции и верховным командующим союзного войска. После смерти Филиппа договор был возобновлён Александром в 335 г.

Ликей — школа философии, созданная Аристотелем в Афинах в 336 г. Названа по храму Аполлона-Лика, недалеко от которого находилась. Ликей был крупным научным центром, кроме философии Аристотель и его помощники занимались зоологией, ботаникой, политологией, историей и другими проблемами.

Леней — зимние праздники в честь Диониса (см. Дионисии).

Мелос — остров на юго-западе Кикладского архипелага, населённый переселенцами из Спарты. Несмотря на нейтралитет во время Пелопоннесской войны, афиняне захватили его и жестоко расправились с жителями.

Метеки (переселенцы) — свободные жители, не имевшие гражданских прав в новом государстве. За право на проживание в нём и занятия делами платили налог.

Метроон — древний храм Матери богов, стоял в Афинах на западном краю Агоры. В Метрооне помещался государственный архив Афин.

Мисты — участники мистерий — тайных религиозных обрядов (см. элевсинии).

Монанкон — метательная машина, в которой закрученный упругий жгут разгоняет «ложку» с каменным снарядом. Позже в Риме подобные машины назвали «катапультами».

Мусей александрийский (Мусейон, буквально «место пребывания муз») — государственное научное учреждение, созданное по инициативе Деметрия Фалерского царём Египта Птолемеем I Сотером, просуществовал до III в. н. э. В Мусее работали многие выдающиеся учёные, имелась огромная библиотека.

Наварх — командующий флотом.

Одризы — могущественное фракийское племя, обитавшее севернее Македонии.

Олигархия (по-гречески «власть немногих») — господство немногочисленной группы знати.

Орфики — приверженцы религиозного течения, связанного с культом Диониса, считавшие своим «пророком» легендарного певца Орфея. Верили в переселение душ; религия Пифагора была близка к орфизму.

Острова блаженных — в греческой мифологии место пребывание праведных душ.

Панафинеи — основной праздник Афин в честь божественной покровительницы города, праздновался раз в 4 года в середине лета. Сопровождался ночными и дневным шествиями, жертвоприношениями, подношением роскошных одежд статуе Афины в Эрехтейоне, спортивными состязаниями.

«Парад» — посольский корабль, названный в честь Паралии — прибрежной области Аттики.

Пеласги — полумифический народ, живший в Аттике до греков.

Пелопоннесская война — серия войн между Афинами и Спартой за господство в Греции в 431—404 гг. Закончилась поражением Афин и распадом 1-го Морского союза.

Перипатетики — приверженцы философии Аристотеля (см. выше: «Философские школы»).

«Пир» — название знаменитого диалога Платона с описанием беседы об Эросе. Вызвал много подражаний.

Пифос — большой яйцевидный сосуд для хранения зерна, обычно из обожжённой глины.

Пникс — холм с полукруглой площадкой на вершине, где проводилось Народное собрание; находился в западной части Афин.

Пританы — 50 членов Совета пятисот от «дежурной» филы (см. выше: «Органы власти Афин»).

«Прорицания с македонского треножника» — предсмертные слова Демосфена, переданные Плутархом. Здесь оратор сравнивает Архия с пифией — пророчицей Дельфийского оракула, которая «передавала слова Аполлона», сидя на треножнике над трещиной в скале, откуда выходил дурманящий газ. То есть Архий вещает с чужого голоса.

Проэдры (буквально «сидящие впереди») — 9 председателей Народного собрания (см. выше: «Органы власти Афин»).

Сатрапии — административные области Персидской державы, управлялись сатрапами.

Сикофант (от греческих слов «сикон» — «фига» и «фаино» — «доношу») — первоначально человек, сообщавший о незаконном вывозе фиг. Позже название людей, которые с корыстными целями затевали или угрожали затеять судебный процесс.

Симпосион — по-гречески «пиршество», «попойка», вечерние встречи друзей с беседами, приглашением певиц и музыкантов. Особый литературный жанр с описанием «застольных разговоров» (см. «Пир» Платона).

Сколарх — глава философской школы (см. выше: «Философские школы»).

Скрипторий — мастерская по переписыванию книг.

Совет пятисот, Буле — постоянно действующий орган власти Афин (см. выше: «Органы власти Афин»).

Стратег — командующий войсками; в Афинах существовала коллегия выборных стратегов, которые ведали военными вопросами.

Тетрера — военный корабль с четырьмя рядами вёсел.

Триера — корабль с тремя рядами вёсел; основной тип военного судна, имел около 50 м длины; экипаж состоял из 200 человек: 170 гребцов, 20 матросов и 10 воинов.

Фаланга — тесное линейное построение тяжело вооружённых пехотинцев, состоявшее из нескольких шеренг. Использовалась для фронтового удара с короткой дистанции. Длина фаланги могла доходить до километра.

Фила — основное подразделение граждан в греческом полисе, восходящее к родовому строю; в Афинах со времени Солона — название административной единицы (см. выше: «Органы власти Афин»).

Цикута — ядовитое растение, которое использовалось в Афинах для казни преступников.

Экклесия — Народное собрание (см. выше: «Органы власти Афин»).

Элевсинии — праздник в честь Деметры и Посейдона, проходивший в Элевсине, в 22 км западнее Афин, где, согласно легенде, Аид похитил дочь Деметры Персефону. Элевсинский культ сопровождался мистериями, тайными действами, к которым допускались только посвящённые (мисты). Считалось, что души участников мистерий получают посмертное блаженство.

Эписодий — часть театрального представления.

Эфебы — в Афинах юноши старше 18 лет. Они вносились в списки граждан и были обязаны два года служить в войсках. Во время эфебии приносили клятву верности афинскому государству.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

(все даты до н. э.)

342/341 год

Родился Эпикур в афинской колонии на Самосе (в романе принята первая дата).

338 год

Битва объединённых сил Афин и Фив с войсками Филиппа II Македонского при Херонее; поражение греков. Заключение Коринфского договора о гегемонии Македонии в Греции.

336 год

Убийство Филиппа в результате дворцового заговора. Воцарение Александра.

335 год

Александр разоряет Фивы и приводит Грецию к повиновению.

334 год

Начало похода Александра в Персию.

331 год

Битва при Гавгамелах; окончательный разгром персидских войск Александром; смерть царя Дария III. В Греции Антипатр подавляет восстание спартанцев.

325 год

Приезд семнадцатилетнего Эпикура в Афины.

324 год

Казначей Александра Гарпал с сокровищами империи и наёмным войском ищет защиты в Афинах, но не получает её. (В романе событие отнесено к 325 г., это более вероятная дата; ясно, что проворовавшийся Гарпал должен был бежать из Вавилона до возвращения туда Александра.)

Александр требует от греков божеских почестей; под давлением Антипатра из Афин изгнаны Демосфен и философ-киник Диоген Синопский.

323 год

Смерть Александра. Из-за вспышки антимакедонских настроений Аристотель вынужден покинуть Афины.

Триумфальное возвращение Демосфена в Афины. Начало освободительной (Ламийской) войны против Македонии; афинский полководец Леосфен во главе греческих войск осаждает Антипатра в крепости Ламия; гибель Леосфена; получив подкрепления, Антипатр уходит в Македонию.

322 год

Поражение греков в битве с войсками Антипатра и пришедшего из Азии Кратера. Антипатр подчиняет Грецию; в Афинах казнены политики антимакедонской ориентации; смерть Демосфена. (В романе Эпикур покидает Афины).

319 год

Смерть Антипатра, ставшего регентом-правителем Македонии при царе Арридее; Антипатр назначает своим преемником Полисперхонта, которому противостоит сын Антипатра Кассандр.

317 год

Кассандр захватывает Афины и назначает их правителем философа-перипатетика Деметрия Фалерского.

314 год

Будущий философ-стоик Зенон Китийский приезжает в Афины и учится у киника Кратета.

307 год

Деметрий, сын Антигона Одноглазого, «освобождает» Афины. Деметрий Фалерский перебирается в Фивы, восстановленные Кассандром.

306 год

Эпикур приезжает в Афины с учениками и основывает «Сад»; ему 36 лет.

Деметрий, сын Антигона, отвоёвывает у Птолемея I Кипр и получает прозвище Полиоркет («Осаждающий города»). Антигон объявляет себя «царём», его примеру следуют Птолемей в Египте, Селевк в Азии, Лисимах во Фригии, Агафокл в Сицилии.

304 год

Кассандр осаждает Афины; Деметрий Полиоркет снимает осаду с Родоса и теснит Кассандра; празднуя победу, бесчинствует в Афинах.

301 год

Битва при Ипсе войск Антигона и Деметрия с силами Селевка, Лисимаха и Кассандра; гибель Антигона, бегство Деметрия. Держава Антигона перестаёт существовать.

Ок. 300 года

Зенон Китийский начинает проповедовать своё учение в Афинах в «Пёстрой стое» (портике); это место становится именем его философской системы.

298 год

Умирает Кассандр. Деметрий Полиоркет захватывает власть в Македонии.

Деметрий Фалерский переселяется из Фив в Александрию, где вместе со Стратоном Лампсакским организует при дворе Птолемея I Мусей и библиотеку.

297 год

Деметрий Полиоркет осаждает Афины, которые возглавляет Демохар. Пока Демохар уезжает за помощью, стратег Лахар узурпирует власть в Афинах, защищает их, доведя до страшного голода, и позорно скрывается. Деметрий ставит в Афинах македонский гарнизон.

288 год

Восстание Афин против Деметрия Полиоркета, разорившего Македонию и Грецию военными приготовлениями. Его теснят Пирр Эпирский и Лисимах; с горсткой сторонников он высаживается во владениях Селевка и занимается грабежом.

287 год

Деметрий Полиоркет пленён Селевком и вскоре умирает от пьянства.

281 год

Столкновение в Малой Азии Лисимаха, владеющего Македонией и Фригией, с Селевком, владыкой Сирии и восточных земель. Лисимах убит.

280 год

Птолемей Керавн убивает Селевка, и свите которого находится, и становится царём Македонии.

279 год

Нашествие галатов на Македонию и Грецию; Птолемей Керавн погибает в бою с ними.

277 год

Антигон Гонат, сын Деметрия Полиоркета, разбивает галатов и становится царём Македонии. Он покровитель Зенона Китийского и других философов.

271/270 год

В Афинах в возрасте 72 лет умирает Эпикур. После него «Сад» возглавляет Гермарх Митиленский.

ОБ АВТОРЕ

ЖИТОМИРСКИЙ Сергей Викторович, 1929 г. рождения, основная профессия — инженер-конструктор. В настоящее время член редколлегии и один из редакторов тома «Вселенная» энциклопедии для школьников издательства «Российская энциклопедия».

В литературе начинал как научный журналист, публиковался в журналах «Техника — молодёжи», «Знание — сила», «Наука и жизнь».

Автор научно-популярных книг: «Создающие машины». М., Знание. 1977; «Архимед». М., Просвещение. 1981; «Исследователь Монголии и Тибета П. К. Козлов». М., Знание. 1989.

В художественной прозе автор нескольких рассказов и вышедшей отдельной книгой исторической повести «Учёный из Сиракуз» (М., Молодая гвардия, 1982). Книга переиздана на азербайджанском (Баку, 1987) и на болгарском (София, 1989) языках.

Научные интересы С. В. Житомирского — история античной науки. Основные научные статьи публиковались в сборниках «Историко-астрономические исследования» (издательства «Наука»). Главные из них: «Небесный глобус Архимеда» (1977), «Античные представления о размерах мира» (1983), «Аристарх Самосский и античная космология» (1988).

В журнале «Вопросы истории естествознании и техники» опубликованы работы: «О статье «Астрономия орфиков» и её авторе» (И. Н. Веселовском) (1982, №2) и «О геометрии Вселенной Платона» (1985, №4). Последняя работа — «Явления Арата. Датировка и анализ первоисточника». Доложена на Международной конференции по археоастрономии в Москве в октябре 1996 г.

Роман «Эпикур» — новое произведение писателя. Печатается впервые.

Примечания

1

Херонейская битва произошла в 338 г., действие происходит в 327 г. (Здесь и далее в примечаниях даты до н. э.)

2

В ионийской денежной системе наибольшая мера — талант — соответствовал 26,196 кг серебра. Талант делился на 60 мин, мина на 100 драхм, драхма на 6 оболов, обол на 8 самых мелких монет — халков. Дневной заработок ремесленника в это время составлял 1 — 2 драхмы.

3

В мае 427 г.

4

Александра Македонского.

5

Аттический месяц анфестерион приблизительно соответствовал нашему февралю.

6

Первый раз Гарпал появился у Афин весной 324 г.

7

Памятник Лисикрата, победителя состязаний хоров 334 г., сохранился. Его копия выставлена в Музее изобразительных искусств в Москве.

8

В греческой записи рад чисел Платона выгладит так: α, β, γ, δ, θ, ζ, ξ.

9

Впоследствии эта традиция прервалась, и неоплатоники вели отсчет сфер от центра, что приводит к противоречиям в текстах «Государства» и «Тимея». Автору удалось показать, что принятие отсчёта от периферии к центру (о котором Платон упоминает в «Государстве») позволяет согласовать тексты.

10

Определение Евдокса было еще очень несовершенным; действительное отношение — около 400.

11

Аристотель.

12

Навсифан.

13

«Афинская полития» — сочинение Аристотеля о политическом строе Афин, который он называл «политией». Найдено в 1890 г.

14

Стадия (от гр. stadion — стадий — мера длины) — определённая ступень, период, этап.

15

Леонид — спартанский царь, погиб в сражении с персами у Фермопил (480 г. до н. э.), прикрывая с небольшим отрядом отступление греческого войска.

16

Яксарт — древнее название Сырдарьи.

17

Гермиона — в греческой мифологии дочь Елены и Менелая, упоминается в «Одиссее».

18

306 г. до н. э.

19

278 г. до н. э., двадцать девятый со времени основания «Сада».

20

Определение Аристарха было очень грубым. В действительности поперечник Солнца превышает земной в 109 раз.

Content

Эпикур

ОТ АВТОРА

Часть первая САМОС

Дверь

Испытание

Колодец

Алтарь Афродиты

Ученик

«Государство»

Часть вторая АФИНЫ

Встреча

Прогулка по Афинам

Диоген

Академия

Праздник

Цена гармонии

Тимократ

Часть третья ПОИСКИ

Аристотель

Гарпал

Физики

Демокрит

Гедонисты и киники

Изгнанники

Да будет богом

Демосфен

Часть четвёртая ВОЙНА

Эфебия

Поход

Спор с Аристотелем

В Афинах

Фрина

Любовь

Крушение

«Письмо»

Часть пятая «САД»

Через шестнадцать лет

Проживи незаметно

Леонтия

Три года спустя

В шатре

Ещё через семь лет

Венки и статуи

Эпилог ГОСТЬ ИЗ АЛЕКСАНДРИИ

Стоики

Эпикур

Седьмое гамелиона

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛИЧНОСТИ, УПОМИНАЕМЫЕ В РОМАНЕ

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

Примечания