Сборник

ФБ-98

Н.Басов. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

Он смотрел на этот мир с трудом. Он — крохотный комок теплого духа, вокруг которого простирается огромный храм ледяной плоти. Ему предстояло вернуться к жизни.

Будь у него больше сил, он бы попытался осмотреться, хотя обзор вышел бы странным: из тела, словно из-под огромной толщи воды. Иначе как бы он увидел все эти переплетения сосудов, глыбы мускулов, тяжелые айсберги костей, полупрозрачный дворец легких, в стенах которого медленно и вяло пульсировала его холодная кровь? Но времени на пустое рассматривание нет — приходится разгонять сердце. А оно такое огромное и сложное!

Неожиданно пришёл звук. Треск горящего дерева, рев пламени и чьи-то хриплые крики. Он слышал, слышал…

Оказывается, он лежит на огромном камне, вокруг которого горят четыре костра. Это его совсем не удивляет, словно он ожидал этого или чего-то похожего. У него, разумеется, открыты глаза… Столбы ледяного пламени рвутся в темное, бездонное небо, клубы дыма, освещенные этим пламенем, круто уходят вверх.

Оказывается, на небе есть звезды. Их много, и своим холодом они ужасают его… По телу, наконец-то заполненному душой, чудной, а может, просто незнакомой и непривычной, прокатывается медленная дрожь.

«Почему даже огонь не согревает? Что произошло, откуда все это?» — медленно думает он. И тогда начинает понимать, что гораздо важнее другое — что происходит. Неожиданно он становится больше своего тела и мигом обретает способность воспринимать происходящее за стеной пламени. Там танцует человек с сильным телом и быстрыми движениями.

Это сложный и опасный танец, вызывающий могущественные силы жизни. Пожалуй, у танцора слишком узкие глаза, никак не удается понять, что скрыто в них. Он танцует давно, его набедренная повязка потемнела, а тело блестит от пота как полированное…

Теперь дрожь жестоко треплет лежащее тело. Кажется, камень отнимает тепло, хотя от костров глыба должна быть раскалена, как сковорода.

Внезапно обрушиваются запахи горящего дерева, оглушающие ароматы каких-то трав, которые человек с восточным лицом бросает в огонь… Откуда он знает, что где-то там, далеко, существует Восток?.. Каким-то образом, не поворачивая глаз в глазницах, он может видеть, что трава горит чересчур душным, дымным пламенем. Это необычная трава, в ней чувствуется присутствие чего-то, противного жизни, может быть, магии? Откуда он знает о магии?

Проходит много времени, и, лишь когда костры прогорают и дымы от них становятся серыми и невесомыми, он вдруг начинает согреваться. Вернее, теплеет мир вокруг него. Даже камень становится теплым.

Он снова ничего не видит, но теперь его тело и душа слиты воедино. Танцор, кажется, упал на траву, выбившись из сил, но позволил себе упасть, лишь когда стало ясно, что сердце того тела, что покоилось на камне, уже не остановится. Он начинает понимать, что и его вот-вот сморит усталость…

Он просыпается, когда танцор касается его. Этот человек сильнее, чем показался сначала. Восточник защитился от жара, все еще веющего от тела, вновь обретенного не знакомой никому душой, толстым кожаным лоскутом. Когда-то эта шкура одевала зверя с сильными мускулами. Вероятно, из нее можно было сделать щит для пехотинца или фартук для лучника, но для раскаленного тела, снятого с камня, она не годится. Шипит и прогорает насквозь.

Танцор приносит медный кувшинчик с водой и травы в больших и маленьких полотняных мешочках. Он растирает травы в сухих ладонях и ссыпает травяную муку в воду. Намешав не менее дюжины разных трав, танцор взбивает этот холодный чай желтой метелочкой из тонких прутиков, бросает в кувшин раскаленный камешек, и мигом вскипевшая вода разливает вокруг одуряющий запах горячей пыли на дороге… А затем танцор брызгает полученной смесью на него.

Капли как бы зависают в воздухе, на миг становясь не больше частичек дыма… Когда капли падают, он едва не кричит от боли, Потому что они оказываются огромными и жутко холодными… Они сразу же испаряются, и над его телом поднимается облако болезненного, охлаждающего, омерзительного пара. Танцор брызгает снова и снова, и пар валит клубами.

Восточник переворачивает его на бок, потом на другой, брызгая все больше, громко смеясь. И каким-то образом он понимает, что этот танцор очень часто будет делать ему невыносимо больно, но каждый раз станет вот так же смеяться, и это научит его тоже смеяться над болью… Или над жизнью, к которой его вызвали, в которую он так внезапно пришел… Для которой он вдруг проснулся.

Наконец восточник отставляет пустой кувшин в сторону. Снова накинув шкуру, относит бессильное тело в холодную пещеру и засыпает ворохом листьев, которые тут же начинают тихонько тлеть.

Время льется бесшумно. Когда танцор появляется вновь, листья лишь слегка курятся. Незнакомое тело явно радо присутствию другого человека. Хотя душа еще никак не реагирует… Определенно ей требуется больше времени, чем телу.

Танцор прикасается ладонью к его щеке и снова улыбается, на этот раз иначе — не так, как когда делал больно. А может быть, им было больно обоим… Только он замирает от холода, а у восточника кожа твердеет от жара. Их глаза встречаются, и восточник спрашивает:

— Ты можешь говорить?

Этот язык он знает. По крайней мере понимает слова, их смысл. И улавливает их вкус, который радует душу, оживляет ее, рождает желание услышать что-то еще, помимо этих слов.

— Ты забыл дасский? — снова спрашивает танцор. — Ты не понимаешь меня?

Собравшись с силами, он разжимает губы:

— Кто я?

Слова даются нелегко. К тому же голос его звучит не громче комариного зуденья, а губы и язык остаются неподвижными, как тот камень, на котором он лежал, согреваемый четырьмя гигантскими кострами. К тому же это слова языка Фо, такого древнего, что он сам удивляется их звучанию.

— Знаешь, — танцор доверительно наклоняется, — это язык заклинаний! А здесь пользуются дасским. Или дериб.

— Кто я? — он пытается говорить на дериб.

— Молодец, — хвалит танцор. — Ты — мой ученик. А я твой Учитель.

— Почему я ничего не помню? Учитель некоторое время молчит.

— Тебе придется поверить мне, хотя то, что я скажу, мальчик, не будет всей правдой. — Видно, что он не умеет лгать. — Будем считать, что я опробовал очень редкий способ обучения — хотел вызвать память предков… И ошибся. Сейчас не важно, в чем именно, важно другое — ты умер.

— Умер?

Чувствует он себя, конечно, не очень хорошо, но зомби, наверное, должны были бы ощущать себя еще хуже.

— Мне пришлось тебя оживлять. Это потребовало времени и сил.

— Это удалось тебе, Учитель.

— Будем считать, что я преподал тебе урок возвращения к жизни. — И Учитель улыбается. Не как от боли.

Мальчик хочет еще о многом узнать, но усталость оказывается сильнее любопытства.

Глава 2

Через неделю он научился пить бульон из той дичи, которую Учитель приносил с охоты. Больше всего ему понравился вкус дикого кролика, хотя Учитель готовил его с большой осторожностью — по восточной системе, согласно которой он восстанавливался, кролик относился к неблагоприятным кушаньям. Как бы там ни было, он быстро оживал и радовался всему на свете.

Оказалось, они с Учителем жили в пещере, выходящей на небольшую — ярдов тридцать в диаметре — площадку, круто обрывающуюся с трех сторон. Под ней, на глубине доброй сотни футов, по склонам речной долины росли высокие и разлапистые голубые ели. На площадку, прижимающуюся к отвесной горной стене, вела узкая, не шире фута, тропа. Она была хорошо утоптана, но так извилиста, что не всякий мог пройти по ней. К тому же она хорошо простреливалась. Один решительно настроенный лучник мог удерживать здесь отряд любой численности, разумеется, пока у него оставались стрелы.

Через две недели ученик начал ходить, а через месяц Учитель разбудил его однажды ранним утром, когда солнце еще не освещало облака над горами и вересковыми пустошами. Голос у него был суховатый и очень тихий:

— Теперь ты каждый день будешь вставать вместе со мной. Пошли.

Они сбежали к речке и прыгнули в воду. Сначала он задохнулся — так холодна оказалась горная вода. Но спустя несколько минут ее прохлада стала даже нравиться. А может быть, он вообще неправильно воспринимал тепло и холод, потому что еще помнил раскаленный камень.

Они позавтракали стеблями какой-то высушенной травы. Он попросил дичи или хотя бы хлеба, но Учитель ответил:

— Тебе предстоит стать воином. Поэтому дичи ты сейчас не получишь. — И добавил, усмехаясь: — Считай это первой трудностью, которую тебе предстоит преодолеть.

Не объясняя, почему воинское обучение должно проводиться на голодный желудок, Учитель встал, вышел на край площадки перед их пещерой и сел в начальную позу для медитации. Почти сразу его восточное лицо стало безжизненным, и он невыразительным голосом приказал:

— Садись рядом, как и я. Успокойся духом, вдыхай жизнь… Ты должен постигнуть, что воина невозможно заставить беспокоиться или чего-либо хотеть. Все, что ему не нравится, лишь обостряет его восприимчивость и решительность. Запомни это, иначе ты не выживешь… Ты все равно не выживешь, но если с самого начала не будешь думать правильно, мальчик, то умрешь слишком скоро, даже по меркам этого мира.

Первые месяцы учения показались адом. Они были до того страшны, что иногда ему начинало казаться: он опять лишился памяти, только теперь не может вспомнить не то, что было вчера, а то, что происходило час или даже минуту назад… Боль, страх, холод, голод, постоянное ожидание чего-то еще более страшного, чем он только что испытал… И всегда над ним висело ледяное, бесстрастное лицо Учителя.

Через полгода его начала удивлять способность Учителя осознавать самые сложные состояния, которые возникали в душе и теле ученика во время тренировок. Учитель, без труда и ни разу не ошибившись, подводил его к пределу возможностей, но никогда не переступал этот порог, чтобы у мальчика даже на миг не возникло ощущение, что он не может чего-то сделать, чтобы его боевой дух не ослаб ни на секунду.

Через два года он стал получать от учения удовольствие, и у него вдруг взыграло самолюбие. Ему захотелось делать упражнения лучше, чем требовал Учитель, хотелось, чтобы он удивился его умению. Некоторое время восточник поддерживал это настроение, потом вдруг навалил дополнительные тренировки, да так, что мальчик сразу понял: пределов тому, что они изучают, нет. Совершенства не существует.

Уразумев эту нехитрую истину, мальчик открыл для себя, что, сосредоточившись на каком-то одном упражнении, упускает другие, причем самые простые. Например, он никак не мог обогнать зайца, а когда все-таки научился догонять и хватать зверька за уши, стал проигрывать Учителю в беге на длинные дистанции. Как-то вечером Учитель сказал, что он неправильно расходует жизненную силу после десятой мили, но как расходовать ее правильно, объяснять не стал, вероятно, полагал, что мальчик должен выработать это ощущение самостоятельно.

И еще он плохо переносил воду. Тот жар, из которого он вышел, был несовместим с водой. Особенно тяжело ему приходилось после двух часов пребывания под водой — мышцы деревенели, координация разбалтывалась, дыхание, заторможенное для «бесшумного» вдоха и выдоха через тростинку, подводило, когда следовало сразу напасть на Учителя или бежать по горам…

Чуть позже ему никак не удавалось справиться с высотой. Бегать по веревке он научился легко и уверенно. Но когда Учитель смазал шнур, и без того сплетенный из скользкого женского волоса, конопляным маслом, он без страховки не мог сделать на нем простой шпагат.

К тому времени он ходил уже не над рекой, в которую, как оказалось, даже на мелководье можно было падать с любой высоты, а над деревьями. Вся сложность этой тренировки заключалась в понимании ветра и, конечно, в технике блокировок при падении на ветки… А едва он научился не бояться предательского скольжения под ногами, Учитель вдруг начал прослаблять шнур. Пока он был натянут как струна, мальчик всегда мог схватиться за него, если срывался, но поймать свободно болтающуюся, ненадежную, как сам ветер, опору стало невозможно. Как-то, несколько раз подряд довольно жестоко разбившись о ветки, он начал спорить:

— Учитель, я всегда буду натягивать веревку сам. Больше я никому не доверю этого… Зачем мне учиться на провисшей веревке, если я умею неплохо ходить по натянутой?

— Неплохо? — удивился Учитель, даже не подняв брови. — На прошлой неделе я видел, как ты потерял равновесие и вынужден был мечом сделать отмашку, чтобы не свалиться.

— Но я удержался! — решил упорствовать мальчик. — Кроме того, меня сбил ветер. На такой высоте его никто не способен предвидеть.

Ветер в горах гулял как получится, и его действительно невозможно было угадать. Поэтому в последнее время, чтобы не делать штрафных упражнений, он разработал, как ему казалось, безупречную технику — при «потере пространства» он выхватывал меч, выносил его против падения и энергичным выпадом возвращал равновесие.

Правда, возникала сложность… Если отмашка не помогала, за время падения на деревья нужно было не только выбрать самое «мягкое» дерево, не только «собраться» для удара о ветки, но и вогнать меч в ножны, потому что потерю оружия он и сам себе не простил бы.

— Мастер способен предвидеть любой ветер при любой погоде. Или ты надеешься, что тебе позволят перебраться, например, через замковый ров безветренным солнечным утром? — В уголках глаз Учителя появились лучики тщательно скрываемой улыбки. — Открою тебе самую кошмарную тайну нашего ремесла — сколько ни занимаешься этим делом, всегда оказывается неподходящая погода.

«Неподходящей погодой» скорее всего называлась ночная буря с градом и ураганным ветром. Насладившись эффектом, Учитель продолжил:

— К тому же я все жду, когда ты потеряешь меч. Уж тогда-то я отыграюсь за все твои… изобретения.

— Ты разрешил действовать так, как мне удобно.

Учитель уже не улыбался, всем видом он демонстрировал недоумение. Но приказывать напрямую не решился, иначе как же тогда понимать его уроки упорства и стойкости?

— Я тысячу раз говорил — так не делают.

— Если так никто не делал до меня, это не значит, что так вообще нельзя делать. Может быть, я развиваю наше искусство.

Это уже вызов. Учитель всегда считал и не раз давал мальчику понять, что оба они — жалкие недоучки, которым достались лишь крохи изысканного боевого искусства седой старины, изобретенного еще Лотаром Желтоголовым, Великим и Непобедимым Устранителем Зла, основателем Белого Ордена…

— Что? — Наконец-то Учитель позволил себе выразить удивление. Это плохо, очень плохо, сейчас что-то будет. — Тогда марш на веревку, но предупреждаю, я сделаю ее «живой». Раз ты такой «мастер», я не буду изобретать очень уж сложное колдовство, но… В общем, вперед!

— Колдовство — против правил, — мальчик действительно побаивался. То, как ведет себя намасленная и прослабленная веревка — сущая мостовая по сравнению с тем, как она начинает дергаться, если ее начинить оживляющей магией. — Ты сам говорил, что приемы магического боя начнешь применять, когда я получу хотя бы белый пояс по контрмагии.

— Хорошо, считай, ты только что получил его. Марш наверх!

Оставалось только проклинать свой несдержанный язык и бежать наверх. Разумеется, пройти по «живой» веревке не удалось. Мальчик не решился делать отмашку мечом, все равно это было бесполезно. А если судить по тому, что он так и не сумел сосредоточиться для контрзаклинаний, белый пояс ему присудили чрезмерным авансом…

Но это все были цветочки. Настоящая мука пошла, когда начались «серьезные» упражнения с мечом. Собственно, как сказал Учитель, постигнуть меч до конца невозможно. Но он как-то высказался, что питает надежду, может быть несбыточную, что мальчик хотя бы изредка научится ощущать его «своим» оружием, не больше. К тому же левая рука у мальчика отставала от правой, что для фехтовальщика было непростительным недостатком, с которым и мечником называться невозможно.

Лишь на седьмой год мальчику удалось срубить с головы Учителя специальным образом заплетенную косичку, да и то возникло впечатление, что восточник поддался, просто позволил это сделать… Может быть, потому что бились они к тому моменту уже около суток, завершая третью тысячу схваток.

Едва он полюбил фехтование, Учитель принялся извлекать из старого сундука, стоявшего у них в самом темном углу пещеры, изящные, остроумные и неожиданные виды оружия, которые и на оружие-то были не похожи — непосвященный мог принять их за какие-нибудь приборы или материальные воплощения колдовской фантазии.

Одолевая приемы работы с этими инструментами, мальчик стал так фантазировать, что опять вызвал упрек, мол, слишком все переусложняет, что победы следует добиваться самым простым и коротким путем. Как и в поединке без оружия…

Но тут все вообще получалось очень сложно. Почему-то мальчику не давались основные вещи, — например, ощущение незакрытой зоны противника или соблюдение всем телом волнообразного принципа удара. Этот старый принцип гласил: если бьешь рукой, волна должна начинаться от подошвы, прокатываться по ногам, получать силу бедер и хлыстом уходить через плечи в кулак… А если удар наносится ногой, то лучше всего прицелиться и начать движение ладонью, плечами, а потом, по нисходящей, усиливая, довести волну до ноги. Но твоя скорость, чтобы противник не ушел от этого довольно заметного движения, должна опережать даже вражеский блок…

Кроме того, он плохо защищался снизу, то есть пропускал даже не очень изобретательные низовые атаки. Когда Учителю это надоело, он сказал с иронией, которая действовала куда сильнее, чем окрик или приказ:

— Считай, что ног у тебя нет. Ты не заметишь даже деревенского гуся, пока не наступишь на него. — Пожав плечами, он, впрочем, добавил: — Ладно, пока будем считать это заносчивостью — желторотикам свойственно задирать нос.

Стоило мальчику немного воспрянуть в бою без оружия, как начались осложнения с языками. Учитель говорил на двух дюжинах новых и старых языков, причем мальчик ни разу не уловил того напряжения, которое возникает у человека, если он не думает на языке, на котором говорит, а мысленно переводит с одного на другой.

Но до таких высот ученику, конечно, подняться было не суждено. Он учил, кроме дасского, дериб, фойского и вендийского, всего-то северный койн и два языка Империи, и то в голове стоял гул от множества зазубренных слов, которые совсем не хотели из своего звукового или письменного вида переходить в понятия, обретая только им присущий смысл.

В общем, с языками он тоже так и не справился. Они просто отошли на второй план, когда Учитель навалил вдруг на него труднейшую науку врачевания. Причем, как всегда, считалось, что учились они не слишком, потому что это искусство, как и поединок, невозможно было постигнуть в удовлетворительной мере, не занимаясь им всю жизнь. Учитель показывал и объяснял только то, что полагалось знать воину.

От медицины они перешли, по словам Учителя, довольно плавно — хотя, в чем он видел плавность, осталось для мальчика загадкой — к травной и заклинательной магиям. А эти дисциплины немыслимым образом оказались связаны с историей дворянских родов всех четырех континентов Империи, искусством политики, телепатией, гаданием, музыкой и многим другим, что Учитель как-то, задумавшись, назвал «начальным образованием».

Поразмышляв в течение пары месяцев над этой оговоркой, мальчик как-то пришел к Учителю и высказался, что, мол, как ему ни жаль, он слишком туп, чтобы выучить то, что ему полагается знать. Поэтому не будут ли время и усилия Учителя тратиться более разумно, если он отыщет себе другого, более способного ученика? А он тем временем займется примитивной, например охотничьей, жизнью, раз уж не способен к подлинной просвещенности…

Даже не улыбнувшись, Учитель ответил, что поучать Учителя может только нерадивец, не достойный воинского обучения. Но пока он, Учитель, его прощает, потому что просто не знает, где взять другого ученика. И мальчик, конечно, умолк. С этой истиной он вынужден был считаться.

Глава 3

Зимы сменялись веснами, а лета превращались в зимы. В холодных и пустынных высоких землях смены времен года были не очень заметны. Только водопад, под которым Учитель заставлял мальчика привыкать к пытке падающей водой, становился чуть теплее или холоднее.

Жили они отчужденно. Только два крестьянина приносили еду да одна молодая женщина приходила постирать и починить пропотевшую от бесконечных тренировок одежду. Она рвалась часто, кимоно начинали просвечивать уже через считанные недели — так много они двигались и такой бешеный напор энергии бил из них. Женщина приносила им и жесткие сапожки или мягкие кожаные мокасины с раздвоенным для большого пальца носком.

Крестьяне смотрели на них с недоумением, которое часто сменялось суеверным страхом, хотя в те часы, когда около пещеры появлялись эти люди, мальчик занимался только самыми легкими упражнениями или вовсе читал книги. Разумеется, крестьянам хорошо платили, поэтому известие о паре отшельников вряд ли передавалось дальше ближайшей деревни. Каким образом Учитель сделал так, что больше никто из местных жителей не появлялся у пещеры, мальчик не знал — слишком много для этого было способов.

А раз в полгода владелец мастерской по переписке книг, который жил на побережье и знался, наверное, с книжниками всей Империи, нанимал охранников, садился на медлительного мула, брал книги, которые Учитель заказал в прошлый визит, и приезжал к ним в гости.

Переписчика этого мальчик никогда не видел, в дни его приездов Учитель всегда отсылал ученика в горы. О нем самом, его возрасте, муле и его охране — не очень-то толковой, судя по поведению этих честных слуг своего господина, — мальчик узнавал по следам.

Дни его приездов были известны заранее. Вот почему они оба удивились, когда однажды у них появился белый как лунь старик, в котором безошибочно узнавался некогда хорошо тренированный кулачный боец, приехавший на муле с подковами, хорошо знакомыми мальчику по визитам книжника. Только на этот раз он не оставил своих телохранителей в двух милях позади, а позволил им войти на площадку перед пещерой, что было равносильно настоящему вторжению.

Болтая о каких-то пустяках, книжник взял Учителя под руку и увел к водопаду, чтобы никто не мог их подслушать. Мальчику очень мешали три человека, занятые готовкой пищи в дальнем углу площадки, но делать было нечего. Поэтому, стараясь не обращать на них внимания, он сел на камень, на котором когда-то родился, и принялся слушать…

Собственно, к подслушиванию это не имело никакого отношения. Но это не было и телепатией, потому что два таких опытных человека, как Учитель и книжник, почувствовали бы ее раньше, чем он успел как следует настроиться на прием.

Он прочитал подходящую мантру и представил, что стоит в десяти футах от Учителя. Сложность была в следующем — если бы он перестарался, его силуэт стал бы виден. И тогда возникала возможность противодействия — например, Учитель мог и мечом ударить, главным образом, конечно, за нечисто выполненное упражнение. Мальчика это не убило бы, но болевой шок на несколько дней вывел бы его из режима усиленных тренировок.

И, настроившись на подслушивание, он непременно пропустил бы этот удар, потому что подслушивать и видеть на таком расстоянии мальчик еще не умел. Вернее, умел, конечно, но это потребовало бы такого расхода энергии, что восстанавливаться пришлось бы не один день, а на этот раз он почему-то решил оставаться свежим, как водопад.

Оба собеседника говорили на квантуме — государственном языке северной части Империи, поэтому он хорошо понимал их.

— Может быть, теперь имеет смысл обсудить то, что привело тебя сюда, мастер Приам? — Это был голос Учителя, но интонации показались мальчику не совсем привычными.

— Ты уверен, что здесь безопасно, мастер Султунар?

— Мы бы почувствовали любое вмешательство, особенно издалека, разве не так?

Верно, решил мальчик, на большом расстоянии труднее рассчитать энергию мнимого присутствия и, следовательно, гораздо легче попасться:

— Тогда я сразу скажу о том, из-за чего приехал. — Книжник замолчал, а мальчик решил было, что они поставили какую-то невиданную защиту… Но нет, они находились рядом, при желании можно было ощутить их мышление и изумительно тренированную безэмоциональность. — Они напали на след.

— Кто принес эти сведения?

— Они выслали охотников за вашими жизнями, Султунар. Никакие проверки достоверности этого сообщения не нужны.

— Они не могут знать о нас, — Учитель помолчал. — Может быть, охотники вышли не за нами?

— Мы захватили шпиона Империи… Глубокий зондаж показал ваши приметы.

— Эти… Этими охотниками являются только люди?

Приам впал в угрюмое молчание. Он даже не думал о том, как ответить. Он просто не хотел говорить то, что было уже ясно.

— Неужели саджи?

— Сам знаешь, любой заказ саджам стоит целое состояние, поэтому им сообщили только о тебе. Мальчишку они не боятся.

Мальчик, конечно, Учителя не видел, но его интонации знал так хорошо, что это ему было и не нужно. Учитель усмехнулся и ответил:

— Зря.

Это коротенькое словечко стоило любых самых красноречивых словесных конструкций. Мальчик смешался, и контакт с мастерами был утрачен. Когда удалось его восстановить, разговор все еще шел о нем.

— Кстати, как ты его называешь?

— Когда я его нашел и выкупил, мать называла его Тролом. Он был обыкновенным деревенским дурачком, на которого все махнули рукой. Когда я провел его через перерождение на камне, он стал другим человеком… И я не могу называть его прежним именем. Когда это необходимо, я называю его Возрожденным. Он ведь возродился в магии огня.

— Да, понимаю… Но это прозвище неоднозначно, оно должно иметь под собой основание.

— Другой смысл я тоже учитываю. — Учитель помолчал, потом заговорил странным, очень спокойным тоном: — Знаешь, Приам, я не знаю, что ты подразумеваешь под основанием, но… Он совсем не такой, каким все его представляют. Вы, да и враги, вероятно, думаете, что найдете неженку и бездельника. А встретит вас мастер. Этот обмен мнениями Трол Возрожденный не очень хорошо понял, но немедленное понимание и не было его целью. — Это… высокое слово, Султунар. Он действительно так хорош?

— Он еще лучше, Приам.

— Чепуха! Мастерами в пятнадцать лет не становятся. Учитель терялся, когда в его словах сомневались, поэтому ответил не сразу.

— Ты можешь убедиться. Я разрешаю.

— Мне не хотелось бы травмировать его.

— Думаю, ты этого не сумеешь. Он гораздо крепче, чем кажется.

— Ты не смеешься надо мной? В конце концов, прошло всего лишь десять лет, когда…

— Идет одиннадцатый год, мастер Приам, как я взялся за его перерождение и обучение. И все-таки, несмотря на столь малый срок, он умеет делать все, что может делать обычный Белый воин. — Учитель повернулся к потоку. Чтобы сказать что-то важное, нужно смотреть на что-нибудь очень красивое. — И по-прежнему пределов его способностям не видно. Иногда мне кажется, если бы не моя любовь к нему, я бы давно признал в нем…

Самого интересного, как всегда, Возрожденный не понял! Учитель имел в виду нечто очень важное, старинное, даже, пожалуй, священное. Но слово не прозвучало, Учитель его только подумал, а Трол не был готов читать ментальный план так же легко, как слышать произносимые слова.

Но Приам, разумеется, все понял. И хмыкнул.

— За две тысячи лет, пока существует Орден, более двадцати раз было объявлено, что Он пришел. И все двадцать раз приходилось, как тебе известно, признаваться в ошибке. Поэтому я позволю себе усомниться.

— Магистр Его Ордена сомневается в Его возвращении в этот мир?

Учитель стал излучать такое веселье, что Возрожденный засомневался, правильно ли ловит их настроения.

— Я не сомневаюсь в Его приходе. Просто не верю, что Он заявится в ближайшее время.

— Но в предсказании говорится, что именно тогда, когда Его ждут меньше всего, в самые трудные времена, когда сумерки опустятся на Землю, появится Тот, который… — И Учитель перешел на какой-то очень древний язык, который не вызывал у Возрожденного даже предположений о значениях слов.

Трола отвлек один из воинов. Ему что-то потребовалось для готовки. Возрожденный отвел его в пещеру, показал полку, на которой стояли коробки с пряностями, и скорее вернулся к обрыву, чтобы слушать дальше.

На этот раз разговор шел на дериб. Учитель говорил:

— После того как он станет Воином, я сделаю его Стратегом. Потом, если никто нам не помещает — говорю как о врагах, так и о друзьях, — мне хотелось бы преподать ему науку Знающего. А потом я сделал бы его…

— Остановись, Султунар! Даже если поверить твоим рассказам о его способностях, и тогда получается, что вам нужно еще лет тридцать.

— В столь малый срок можно не успеть, мастер Приам. Мне бы хотелось, чтобы ты как следует объяснил это проконсулу Ордена.

— Малый срок? — Приам едва скрывал свое раздражение. — Тридцать лет ты называешь малым сроком, мастер Султунар?

— Это малый срок для выбранного мной обучения, Приам.

— А ты можешь представить, насколько сильнее станут наши враги за эти тридцать лет? Ты представляешь, сколько людей погибнет, заплатив жизнями за ваше спокойствие и хотя бы относительную безопасность?

— Я не представляю, да и не собираюсь подсчитывать потери за эти тридцать лет. Потому что мне выпала более сложная и важная задача.

Приам вздохнул. Для воина его класса это было откровенным признаком низменной ярости.

— Ты говоришь, у тебя есть подозрения, что Трол — это Он. Предположим, только предположим, что я могу допустить это. Тогда я сделаю следующий шаг — соглашусь, что воспитывать Его более сложная задача, чем все, что делаем мы, находясь на дальних подступах к вашей пещере. Но если это не Он? Что ты почувствуешь, если сорок лет, считая уже проведенные тут, будут потрачены зря? И если окажется, что ты — с твоим умом и искусством — отсиживался в глуши с мальчишкой, который даже не способен представить себе…

— Не нужно так говорить.

Возрожденный никогда не думал, что Учитель может прошипеть слова с таким гневом. Впрочем — еще не растаял в воздухе последний звук, а Учитель уже был спокоен. Как ни в чем ни бывало он произнес:

— Представь себя в противоположной ситуации. Что скажут, если выяснится, что у нас была возможность разом, в течение одного поколения разрушить Империю, а мы, вместо того чтобы готовить, как ты выразился, этого мальчишку, бросили его неподготовленным на решение пусть тяжелых и кровавых, но частных, незначительных задач? Что ты почувствуешь, если выяснится, что Трол пусть даже не Он, но что он мог намного больше, чем сделаться одним из рубак, которых так легко нанять за деньги, или купить за власть, или просто завербовать, потому что Империя наплодила толпы ненавидящих ее людей и драться с ней будет чуть не каждый, если ему подсказать, где достать оружие? Мне жаль, мастер Приам, но ты забываешь — мерой любого искусства является эффективность. Это относится к войне, это же относится к человеку. Приам изменил тактику.

— Ты прав, как всегда, Султунар. Если бы все зависело от меня, ты получил бы столько времени, сколько считаешь нужным. К сожалению, решение зависит не от нас, но я надеюсь, что сумею представить проконсулу твои соображения в наилучшем виде.

— Я рад, мастер. Мы всегда понимали друг друга.

— Но теперь, мастер Султунар, испытание необходимо. Когда твой подопечный будет в лучшей форме для небольшого приключения?

— Он всегда в форме.

Книжник улыбнулся. Он был доволен. Теперь он получил право делать с Возрожденным все, что угодно.

— Тогда я попробую после обеда. Знаешь, на сытый желудок даже опытным бойцам случалось…

— Правильно. Испытывать — значит все делать неожиданно, — ответил Учитель. Он опять усмехался, только теперь книжник этого не чувствовал.

— И последнее. — Приам был готов приказывать, это угадывалось по тону. — Я предполагаю, у вас есть еще несколько недель, скажем, около двух месяцев. Хотя им известно, где вы приблизительно находитесь, они вряд ли смогут действовать в Зимногорье с такой же непринужденностью, как, например, в Мартогене. Это все-таки не союзный порт с подкупленной администрацией, а независимое и враждебно настроенное княжество. Но безопасней убраться отсюда в пределах указанного срока — так им будет труднее взять след, когда они снова пустятся за вами.

— А саджи? — спросил Учитель.

— Феи-убийцы охотно соглашаются уничтожать людей, если им платят, но живут в таком странном месте, что наш мир совершенно чужд им. Чтобы они исполнили договор, любую из них следует подвести к месту и указать на выбранного человека. Сами они плохо ищут. — Приам убрал из своего сознания какое-то мелькнувшее ненароком воспоминание и договорил: — Если бы от имперских ищеек было так же просто удрать, как от саджей, я спал бы спокойно.

— И куда теперь нас отправит Орден?

— Что ты скажешь о Западном континенте? Много диких уголков, отличная охота…

Наверное, Учитель поморщился, он не любил охоту.

Теперь Тролу не следовало подслушивать, потому что главное он знал. Книжник принимал его за ребенка с едва прорезавшимися зубами. Что ж, одно из высоких правил боя гласит: создай у противника представление о легкой победе, и он наполовину мертв.

От того, как он справится с испытанием, зависела убежденность Приама в правоте Учителя. А она определяла интонацию, с какой книжник будет говорить с неизвестным, но, по-видимому, могущественным проконсулом. Тролу предстояло биться за Учителя, что могло быть лучше?

Глава 4

Во время обеда он съел ровно столько, сколько было необходимо. Один из телохранителей Приама приготовил действительно царское угощение и, фальшиво улыбаясь, все время пытался подложить Возрожденному самые лакомые кусочки.

Когда пришла пора убирать почти не тронутую еду, Приам раздраженно подумал, что его слуги должны были приготовить для Возрожденного что-то более привычное. Трол прочитал это в сознании книжника с такой легкостью, что тут же решил: «Он передает мне свое настроение, добиваясь какой-то цели».

Но потом понял, что мастер Приам очень давно не сталкивался с достойным противником, слишком открыт и не готов учитывать тонкие планы Воина. Трол расстроился. Потому что некогда книжник был мастером — достойным противником кому бы то ни было, даже Учителю.

Потом книжник стал объяснять, что нужно делать, и Возрожденный едва смог скрыть разочарование. Оказалось, нужно незаметно пробраться в одну из деревень, в которую они очень редко заглядывали, украсть у хозяина трактира какую-нибудь часть одежды, вернуться и положить эту вещь на камень перед входом в пещеру. Трое громил книжника должны были помешать ему. Оружия Тролу никакого не полагалось, и вернуться он должен был до заката солнца.

Для начала книжник обработал Возрожденного пытательной палочкой с острыми насечками, чтобы он не был слишком свежим. На его телохранителей эта имитация пытки произвела большое впечатление. Один из них, пожилой повар, который спрашивал Трола о пряностях, даже отошел подальше, чтобы ничего не видеть. А Тролу, хотя в это трудно поверить, хотелось смеяться.

Вот когда Учитель тренировал его на сопротивляемость боли, а такие уроки случались не реже чем раз в три-четыре дня, чтобы не исчезало ощущение легкого жара на коже, или когда Учитель отрабатывал на нем приемы болевого иглоукалывания, чтобы повысить устойчивость психики к некоторым видам гипноза, Возрожденному действительно доставалось…

И лишь когда все уже почти кончилось, он сообразил, что лучше бы ему так не думать — книжник, вероятно, не столько проверял болью его выносливость, сколько тонко и искусно снижал внушением его тонус, воспользовавшись тем, что гипнотический массаж был Тролу незнаком.

Трол попробовал было сбить внушенную склонность к поражению, но быстро понял, что избавиться от нее до вечера не успеет. Коварный книжник рассчитал все совершенно правильно. Теперь оставалось только использовать этот маленький проигрыш, изображая желание сдаться на первом же серьезном препятствии. Он так и сделал… Тогда книжник сделал несколько действительно удачных движений, и болевой шок в слабой форме все-таки закрепостил его мышцы и сознание. Потом мастер Приам отошел в сторону и приказал слугам схватить Возрожденного.

Но прежде чем они сообразили, что следует делать, Трол был уже на ногах. Одежда лежала рядом, туфли на мягкой кожаной подошве он заранее завернул в ткань. В общем, он готов был отправиться в путь.

Немного кружилась голова, и внушение старого мастера ощущалось как прозрачная, но яркая дымка, застилающая зрение, но в остальном он был в норме… Самый молодой из наемников оценил это замешательство как неспособность Возрожденного к серьезному сопротивлению, бросился вперед, чтобы сразу свалить его на землю. Трол резко поднял темп восприятия. Движения бегущего человека стали замедляться…

Он не питал к этим людям неприязни, но они могли помешать ему на обратном пути, и он решил избавиться от одного из них. Дождавшись, когда молодой охранник окажется совсем рядом, Возрожденный подался вперед и чуть наклонился, чтобы от его плеча до опорной ноги подбегающего противника осталось лишь несколько дюймов. Потом он захватил ногу и выпрямился; получилось что-то похожее на «мельницу». Сделал он это, пожалуй, резковато — молодой воин так врезался головой в землю, что его даже не понадобилось выключать.

Два других наемника выхватили свои клинки и пошли на Возрожденного уже в нормальной боевой готовности. Краем глаза он заметил, что книжник приготовил длинную, более трех футов, плевательную трубку.

Через двух рубак пройти было несложно, но на пару мгновений они неминуемо придержали бы его. К тому же для этой схватки он должен был повернуться к книжнику боком и хуже контролировать происходящее. А в трубке у него наверняка была игла с каким-нибудь одуряющим зельем… Поэтому Трол просто подскочил к обрыву, швырнул узел с одеждой и обувью вниз, а затем прыгнул на елки, заботливо покачивающие своими гибкими лапами всего в сотне футов ниже площадки.

Уже в воздухе, когда он еще и не думал группироваться для удара о ветви, он услышал характерный звук выдоха — Приам все-таки попробовал поймать его на иглу… Счастье оказалось на стороне Трола, но это уже было не мастерство, а чистое везение.

Они сбегали вниз так долго, что он успел слезть с елки, найти одежду и обуться. Несколько ссадин, которые он получил, слишком плотно прижавшись к коре деревьев, следовало от Учителя скрывать — он расстраивался от неумно полученных царапин и ушибов, считая, что искусство воина состоит в том, чтобы подвергаться наименьшему риску, добиваясь наибольшего результата. А царапины, как их ни рассматривай, признак уязвимости, и, кроме того, иногда они действительно мешали.

До деревни было не больше десяти миль. Он пробе жал этот путь рысцой и прибыл к трактиру часа за три до захода солнца. Как бы там ни было, а следовало торопиться.

Он спрятался на чердаке какого-то сарая позади трактира и среди всех этих толкущихся внизу людей стал искать трактирщика. Чем больше он вникал в жизнь, идущую здесь своим чередом, тем больше приходил в недоумение: неужели эти существа, не заботящиеся о своих мыслях, не контролирующие ощущений, не следящие даже за чистотой своих тел, и есть люди?

Телепатический поиск, которого он сначала опасался, тут можно было вести совершенно открыто, никто из деревенских, похоже, даже не подозревал, что существует еще и такой способ слежки. Их мысли шумели, как мельничные жернова. В них было намешано много всякой всячины, но определяющим в жизни этих людей была забота об удовлетворении собственных желаний.

Кроме того, мизерные знания о мире, раскинувшемся вокруг, и непробиваемая убежденность в собственной исключительности делали их всех легкими жертвами. Пожалуй, лишь некоторые молодые женщины думали не только о себе, но и о детях. Но врожденный эгоизм в них тоже с годами становился сильнее, материнство слабело, и к зрелому возрасту они подходили, как и остальные, закосневшими самодурками.

Трактирщик появился в восприятии Трола довольно неожиданно и сразу стал, конечно, самым ярким объектом. Он был шумным, в общем, незлым любителем пива, песен и застолья. Возрожденный прикинул несколько вариантов атаки. Главным образом потому, что опасался, что мастер Приам замаскировал какие-то защищающие этого человека ловушки. Но все его пробы не привели ни к какому подозрительному результату — в целом трактирщик был как все и ничего не опасался.

Тогда Трол мысленно позвал его в сарай. Трактирщик удивился, но тревоги у него не возникло. Он подумал, что должен был что-то сделать в сарае, но вот забыл, и если сходит туда, то наверняка вспомнит… Это устраивало Возрожденного. И все-таки он стал тихонько подготавливать свою жертву, внушая ему мысль о слабости и уязвимости.

Захватить биополе толстяка под самый жесткий контроль не стоило большого труда, и трактирщик вошел в дверь сараюшки уже полубольным. Тогда Трол приказал ему повернуться лицом к двери, спрыгнул за спину и приложил руки к вискам… Часть боли, оставшейся после пытательной палочки, во время этого контакта перелилась в толстяка. Трол не планировал этого, но получилось довольно удачно — от боли трактирщик потерял сознание и свалился на землю, как созревшее яблоко. Наверное, он даже не успел почувствовать прикосновение чужих рук.

Тогда Возрожденный снял у толстяка с пальца простое железное кольцо и убрался в лесок. Там он натянул кольцо на большой палец, потому что на всех остальных оно болталось, и побежал назад.

Перед пещерой горел костер. Книжник готовился к его возвращению и не выпускал из рук свой посох, который был на самом деле настоящим боевым шестом. Один его конец был высверлен, и в него залит свинец. Средняя часть шеста была окована железом. Незаметно для непосвященного из этих металлических планок выкидывались ловители, которыми можно было перехватить любой клинок. И либо выбить таким приемом, чтобы рукоять меча пришла в правую руку обороняющегося — такими методами Учитель и строил свои защиты, — либо, если сталь была некрепка или сам клинок оказывался слишком гибок, его можно было переломить. С другой стороны этого замечательного посоха были вставлены друг в друга еще три тонких стержня, которые давали возможность мгновенно удлинить шест ярдов до пяти и зафиксировать специальными распорами.

С таким посохом Возрожденный мог бы не только пройти мимо оставшихся двоих наемников, но и самого мастера Приама как следует проучить за тот выстрел из трубки… Почему-то Трол решил, что он имеет на это право, ведь бойцы такого класса, каким книжник в действительности был, не стреляют, чтобы взять на испуг — они бьют только на поражение. Но тогда возникал вопрос: что было бы, случись ему попасть? Игла с любым, даже самым безобидным зельем вызывала мышечное сокращение и как следствие — временную потерю координации… А ведь он уже прыгнул; уже находился в воздухе. Если бы Приам попал, Трол, как мешок с трухой, валялся бы под деревьями, и никто, кроме Учителя, не мог бы с уверенностью сказать, каким был этот труп при жизни.

Игра игрой, но безопасность должна соблюдаться. Возрожденный ведь тоже мог запросто поломать этих наемных дураков, да и Приама несложно разделать так, что по возвращении в город ему, пожалуй, придется дорого и старательно лечиться…

Подумывая, как расквитаться с Приамом, Трол неожиданно вспомнил, что сбоку от площадки есть выступающий вперед, нависший над елями карниз, который на первый взгляд казался неприступным. Но путь на него Возрожденный знал с детства и мог подняться с завязанными глазами, что не единожды и проделывал, когда Учитель обучал его преодолевать крепостную стену в темноте или в магическом тумане. Теперь пришла пора воспользоваться этим знанием.

Подъем занял немало времени, но солнце лишь коснулось края западной горы, когда Возрожденный высунул голову и взглянул на площадку перед пещерой не внутренним зрением, а глазами. Сразу стало ясно, что проблема проще, чем казалась. Наемники стояли у дальнего обрыва площадки, перед тропой, здраво, как им казалось, полагая, что Возрожденный мог спрыгнуть с площадки вниз, но уж взлететь на нее не способен. К тому же они нервничали. Драка с Тролом теперь казалась им делом не просто трудным, но и опасным. На мгновение мальчику даже стало их жаль.

А вот мастер Приам не был уверен, что Трол не найдет крылья по дороге, и расхаживал по всей площадке, стараясь контролировать всю округу. Учитель расположился на своем любимом валуне, напоминающем причудливое, но удобное кресло. Напитавшийся солнцем камень, наверное, приятно прогревал спину. Он дожидался конца представления со всем доступным комфортом.

Потом, скорее из озорства, чем из опасения подвоха, Трол стал искать молодого наемника Приама и обнаружил его… на своей кровати. Как ни странно, в самом скверном состоянии у него оказалась нога. Если Трол на таком расстоянии не ошибался, у паренька было растянуто подколенное сухожилие, теперь ему придется лежать не меньше недели… Дистантное прощупывание вызвало у юноши болевой приступ, и он громко застонал.

Приам еще раз внимательно осмотрел всю площадку, прислонил шест к камню, на котором Трол родился, и зашел в пещеру… Лучшую возможность придумать было сложно. Трол резко издал беззвучный вой волка, пугая лошадей, привязанных перед входом на тропу, и они дико забились у коновязи. Оба воина, поджидающие не только Трола, но и стерегущие свои тюки, перегнулись через край площадки и попытались успокоить лошадей. Учитель был вне игры, поэтому Возрожденный и не пытался с ним совладать…

Он попросту подтянулся, прокатился, выпрямился и через пару бесшумных прыжков забрал посох Приама. Потом быстро отыскал в куче разного тренировочного добра, которое было разложено в ближнем к нему углу площадки, веревку, закрепил ее одним движением на вбитом в каменную стену стальном крюке и спустился вниз… Разумеется, он почувствовал досаду Учителя, потому что не закончил игру сразу, положив колечко на условное место, но у него еще было время.

Очутившись на земле, Трол зашел за один из выступов горы и, оказавшись в мертвой для наблюдения зоне, несколько минут разминался, приучая руки к шесту.

Он нравился ему все больше. Это было оружие той самой категории, которую он любил, — не явное, но мощное, простое, но совершенное. И требующее такого же совершенства от бойца. Убедившись в своей готовности, он скользнул к тропинке и стал по ней подниматься, уже не стараясь оставаться незамеченным.

Но у него осталась инерция быть замаскированным, заданная еще в деревне, и телохранители Приама увидели его, лишь когда до них оставалось ярдов двадцать. При желании он мог преодолеть это расстояние в три прыжка, но такого желания у Возрожденного не было.

Воины закричали, Приам вылетел из пещеры, как камень из пращи. Увидел Трола с шестом в руке, повернулся к месту, где оставил посох… Потом посмотрел на Учителя, тот едва заметно усмехнулся и отрицательно качнул головой. Тогда Приам достал свою трубку и с довольно растерянным видом пошел к воякам, которые так ничего и не поняли.

Зато они напали на Трола с воодушевлением, которое ему пришлось бы подавить откровенно жестокими средствами, если бы он был без оружия. Но сейчас все было по-другому… Кроме того, они были ему нужны — он больше не хотел давать Приаму возможность выстрелить.

Несколько раз книжник пытался зайти сбоку, но Возрожденный снова и снова прятался за его же людей… И шаг за шагом теснил всех троих к камню. А когда они уперлись в его край, Приам почувствовал, что отступать уже некуда, и шагнул вперед, быстрым движением приставив трубку к губам… Собственно, этого момента Трол и ждал. Он ушел от мечей его слуг, выбросил дополнительные колена из шеста, уперся одним его концом в землю и прыгнул.

Полет получился высоким и совсем не по той траектории, которую Приам ожидал, оценивая толчок Трола. Он выстрелил, но игла прошла ниже…

Когда Приам оказался под ним, Трол распрямился и ударил ногой по трубке, она улетела за край площадки. Если бы он захотел, то мог бы услышать, как она зашуршала на хвое елей и как стукнулась о землю.

Приам зажал рассеченный рот. Губы у него могли остаться невредимыми, но, если он зажимал трубку по-бойцовому, зубами, они должны были улететь с трубкой в сторону…

Трол приземлился, выпрямился и положил кольцо на шершавую плоскость камня. Затем повернулся к Учителю и медленно, церемонно поклонился в манере победителя, а затем демонстративно посмотрел на западную гору. Солнце на четверть выступало над ее вершиной.

Приам подошел к своим воинам и положил им руки на плечи. В обоих еще кипел боевой гнев. А Возрожденный мельком подумал, насколько же прав был Учитель, когда требовал, чтобы он всегда бился без эмоций — чувства неминуемо приводили к поражению.

— Трол, подойди сюда. — Он подошел к Учителю. — Зачем ты устроил это представление?

Приам тоже подошел, но это было его дело. И тогда Возрожденный честно рассказал, что думал о выстреле книжника и что, устроив «представление», хотел ему всего лишь отомстить.

— Тебе это удалось, молодой мастер, — сказал Приам. Как доказательство он открыл рот и приложил палец к кровоточащим деснам, на которых не было резцов.

— Да, плохо получилось, — сказал Учитель огорченно и потер подбородок.

Тролу стало не по себе, потому что таким расстроенным он видел его очень редко.

— Что я сделал не так, Учитель? Вместо ответа Приам достал кожаный футляр с иглами, высыпал их на ладонь, взял одну и точным движением вогнал себе под кожу. Потом протянул иглы Возрожденному.

— Можешь попробовать сам. Если найдешь хоть одну с зельем, считай, что не зря выбил мне четыре зуба.

Неожиданно Приам обнял Трола за плечи и прижал к своей мягкой старческой груди.

— И все-таки ты прав: если бы мне удалось насадить тебя на стрелку, я бы не считал, что ты достоин внимания Ордена. А сейчас…

— Тем не менее придется объяснять отсутствие четырех зубов, не так ли?

Учитель встал, он готов был церемонно обозначить раскаяние и просьбу о прощении, только пока не знал, как именно это сделать.

— Да уж, кое-что объяснять придется… — взглянув на Трола в упор, Приам вдруг улыбнулся так, что стало ясно — он не сердится. — Не расстраивайся, молодой мастер. Почему-то начинает казаться, что я и мои люди еще легко отделались.

Тогда Учитель не стал приносить извинений, он лишь фыркнул, но в ответном поклоне в сторону Трола читалось признание честного окончания поединка, а не упрек. Мастер Приам отпустил мальчика и сделал то же, только манерой его поклона демонстрировалось признание поражения. Кажется, Возрожденный был счастлив.

Глава 5

Через два дня мастер Приам и его сопровождающие отправились назад в Кадот. По просьбе Учителя книжник оставил одного коня, чтобы у Возрожденного была возможность поучиться джигитовке и уходу за лошадью.

Учитель показал несколько приемов атаки всадника пешим воином, потом сел на коня, продемонстрировал ответные действия и ушел на дальние луга собирать травы. Трол принялся тренироваться в паре с животным. Чтобы имитировать противников, пришлось использовать, как всегда, деревянные чурбаки. С самого начала конь очень боялся их, а Возрожденный никак не мог понять, в чем дело. И лишь через неделю понял.

Лошадка оказалась слишком очеловеченной, попросту привыкла верить людям. Когда Трол атаковал чурбачки и представлял их как враждебных воинов, конь видел, что это не люди, но, получая от наездника постоянный сигнал, что это противник, очень переживал. Оказалось, звери не переносят ни двойственности, ни мнимости… Этот урок был едва ли не важнее выученных приемов.

Когда Учитель вернулся, Возрожденный едва успел показать, чему научился, как выяснилось, что он перетрудил конягу. В самом деле, конь за последнее время похудел, но, по мнению Возрожденного, стал легче на ногу и здоровее духом, потому что трудная работа и тесное общение с Тролом внушили ему немалую толику самоуважения и радости жизни. Как оказалось, это было важно, без этого иные вещи были неисполнимы, сколько бы Трол ни тренировался, — например, он так и не научился бы скакать галопом, стоя на крупе коняги. А вообще-то, как Возрожденный объяснил Учителю, конь в целом производил впечатление плохо выезженного, и он, Трол, мог бы сделать из него бойца получше. Тогда Учитель серьезно ответил, что на конноспортивную карьеру Трола у них нет времени. После чего совершенно неожиданно был объявлен отдых.

Учитель с конем куда-то исчезли, верно, забрались в совсем необжитые места, где Учитель собирал ингредиенты для колдовских экспериментов, пока конь разъедался на вкуснейших горных травах. А Возрожденный остался один и должен был сам придумать себе какое-нибудь дело.

Он сходил в деревню, переодевшись бродячим акробатом, и люди показались ему еще более неприятными и слабыми, чем когда он выискивал трактирщика по заданию Приама. К тому, что он заметил в них тогда, теперь можно было прибавить еще целый букет неприятных черт — неразборчивость в средствах, мелкая хищность, полное непонимание красоты почти во всех ее проявлениях и постоянный страх, гложущий людей даже во сне. Когда он как-то спросил одного из местных заводил-здоровяков, чем вызван этот страх, тот ничего не смог объяснить. Люди вообще оказались косноязычны и, как выяснилось, самостоятельно не умели размышлять о самых простых вещах.

В это он сначала не мог поверить. Учитель всегда и почти во всем требовал умения найти собственную, личную оценку, а здесь люди не верили, что им это удастся, не понимали, зачем это нужно, и не хотели этого добиваться. Как оказалось, им это представлялось почти непосильно трудным. И вызывало враждебность. Так же, как и применение иноязычных слов.

Расстроенный, Трол вернулся в пещеру и стал ждать. Когда через неделю Учитель появился на тропе, возвращаясь со своей прогулки, Трол бросился к нему и, не дав даже сойти с коня, рассказал, чем занимался.

— Оказалось, молодой мастер изучал человеческую природу. Почти философствовал! — Учитель выглядел отдохнувшим, как и их конь.

— Учитель, я говорю о главном — они мне не понравились! Все целиком и каждый в отдельности.

— Ну, от этой беды вылечиться проще простого.

Учитель оценивал его новоприобретенное недоброжелательство к людям как не заслуживающую разговора мелочь.

— И что нужно сделать?

— Несколько дней у нас еще есть, прежде чем мы уедем…

Трол решил сыграть в неосведомленность.

— Мы уезжаем? Интересно. А я ничего не знаю. Учитель вздохнул и умылся после дороги в корытце у коновязи, потом стал расседлывать лошадь.

— Все ты знаешь. Если тебе кажется, что твое присутствие при моем разговоре с Приамом было верхом маскировки, то могу засвидетельствовать: если бы солнце хоть на секунду зашло за тучку, мне уже не удалось бы загородить твой сверкающий силуэт.

Чтобы Учитель не вдавался в эту тему, Возрожденный промычал:

— Вообще-то мы говорили об остальных людях. Учитель повернулся и пошел в пещеру, чтобы переодеться.

— Своди к водопаду коня, искупай и вычисти его, — бросил он через плечо. — А потом присмотрись к детям.

Раздумывая о совете Учителя, Возрожденный вычистил коня, как царевича, с удивлением обнаружив, что конь узнает его и очень рад возобновить дружбу, быстро, как мог, приготовил для Учителя ужин и к вечеру ушел в деревню.

Вернулся он через день. Учитель оказался прав, как всегда. Дети полностью примирили его с людьми. Хотя их, конечно, следовало лишь пожалеть, потому что они попали в такой мир, который неизбежно превращал их во взрослых.

Учитель, заметив, что Возрожденный вернулся, внешне не проявил к этому большого интереса. Он даже не отложил в сторону трактат, посвященный, кажется, агрономии Западного континента, который до этого сосредоточенно читал. Когда Трол подошел и поздоровался, Учитель заложил книгу пальцем и поднял на него глаза.

— Как дела?

— Что делать, чтобы дети на всю жизнь оставались такими, каковы они есть?

— На это пока нет ответа, хотя самые умные и благородные люди ломали голову не одну тысячу лет. Но должен признать, они не оставляют надежду найти его.

— Я хотел бы заниматься этим. Наравне с тренировками, конечно.

Учитель улыбнулся самыми уголками глаз.

— Подумай вот о чем — понравятся ли тебе люди, которые остались детьми на всю жизнь? Может быть, нынешние взрослые с пороками, в которых ты их обвиняешь, а именно в нежелании трудиться и ограниченности в постижении мира, — может быть, они и есть, как ни печально, те дети, которые не выросли по-настоящему?

Трол подумал. Все становилось еще сложнее, чем казалось раньше.

— Что же делать?

— Думать, как сделать, чтобы испорченные дети все-таки повзрослели.

— Я буду думать, — ответил Возрожденный. Учитель встал, отложил книгу, потянулся и сказал:

— Разумеется. Но об этом нужно думать по-особенному.

— Я уже много знаю, — на всякий случай ответил Трол.

— Все негодяи, которые принесли массу горя людям, полагали, что они очень много знают, во всяком случае — достаточно. Проблема не в том, чтобы знать, и даже не в том, чтобы люди сами захотели стать другими. Проблема вот в чем: а нужно ли этому миру, чтобы все люди стали совершенными?

Возрожденный поклонился, как кланялся на тренировках по рукопашному бою, когда пропускал «смертельный» удар.

С чего следует начинать?

Глава 6

На следующий день Учитель взял один из утяжеленных боевых шестов, прошел в самый дальний и темный угол пещеры; подважил какой-то камень, который всегда казался Возрожденному монолитным с остальной скалой, и сдвинул его в сторону. За ним открылся проход.

— Здесь есть подземелье, в котором ты будешь учиться думать по-особенному, — сказал Учитель. — Не как человек и даже не как воин. А как часть мира… Здесь об этом должно хорошо думаться, я проверял все стены на биополевую насыщенность — совершенно чисто, ничто не мешает.

— А ты, Учитель?

— Я буду передавать тебе еду. Чтобы не создавать лишних наводок, я замурую тебя в специальной камере и оставлю узкую щель для миски.

По стенам стекала вода. В воздухе чувствовался запах плесени, летучих мышей и сырого камня. Но здесь действительно было чисто, даже фон деревьев и травы, который бывает иногда очень мощным, особенно перед дождем, не проникал сюда. Но все-таки Возрожденному здесь не понравилось — он подумал, что согласен примириться с любым фоном травы еще и потому, что она дает свежее дыхание. А каково ему будет в тесном, запертом помещении?

— Там все устроено, — вмешался в его мысли Учитель. — Будет, как ты любишь — и свежий воздух, и полное соблюдение гигиены, и даже небольшой ручей, чтобы ты не забывал воду.

— А как теперь быть с нашим отъездом?

— Такую удачную пещеру, как эта, не так просто отыскать. Поэтому ты попробуешь тут, хотя бы для того, чтобы впоследствии было с чем сравнивать.

— Что мне следует делать?

— Сначала научись терять ощущение времени. Пещеры для этого отлично подходят. А потом… Знаешь, как в свободном бою без оружия — просто слушай себя, свое тело, свою душу, — Учитель даже наклонил голову, изобразив, что прислушивается к чему-то очень тихому. — И не бояться непроизвольности — это главное условие. Но входи в него с чем-нибудь простым, что уже знакомо тебе.

— Может быть, потренироваться в технике дальнего подслушивания?

— Нет, лучше попробуй видеть на расстоянии. — Учитель задумался, потом тряхнул головой, отгоняя неудачную мысль. — Смотри с какого-нибудь необычного ракурса, например с большой высоты. Только с очень большой, когда трудно различить людей и даже отдельные дома.

— Как войти в это состояние?

— Помни три вещи. Кажущееся действительней существующего. Энергии никогда не бывает достаточно. И последнее: там, где ты можешь оказаться, прав только ты. Это важно. — Они уже шли под тяжкими сводами, и его голос гулко отзывался в темноте. — Даже если я успею вовремя, что сомнительно, в том мире, где ты можешь оказаться, любая помощь, даже моя, испортит все безнадежно.

— Не понимаю, — признался Возрожденный. — Что может случиться?

— Если бы я знал, ты бы получил полный список неприятностей, ожидающих тебя.

— Ясно. — Сердиться Тролу не хотелось, но очень уж последние слова походили на одну из обычных отговорок Учителя.

— И конечно, не забывай простые вещи. Слушай незнакомое, почаще обновляй способность видеть в темноте — ты дважды споткнулся, пока шел за мной, — Учитель так резко остановился, что он чуть не налетел на него. — Когда ты дрался с ребятами Приама, мне показалось, ты снова не чувствовал открытые зоны.

— Свои или противника?

— Свои, конечно. Более подготовленный противник успел бы обрить тебе голову, пока ты прыгал от Приама.

— С тобой, Учитель, я бы и вел себя по-другому.

— На самом деле я не совершенный мечник. — Учитель шагнул в сторону и растворился в стене. Возрожденный последовал за ним в крохотный лаз и услышал: — Вот твоя келья.

Там, где они только что прошли, была сложена тяжелая и толстая стена, но построили ее много лет назад.

— Жаль, придется уезжать отсюда. На редкость чистое место, — Учитель посмотрел по сторонам и вздохнул: — Пищу ты будешь получать раз на два дня. Ну, прощай.

Он выскользнул в лаз и быстро стал закладывать его заранее приготовленными камнями.

— Учитель, почему ты сказал «прощай»?

— Не знаю, — послышалось с той стороны уже узкого отверстия. — Это имеет значение?

— Мне показалось, имеет.

Учитель не обратил на слова Трола ни малейшего внимания.

— Запомни, в нашем распоряжении только две недели. Постарайся добиться большего, чем я тебе предложил.

Он ушел очень тихо. Возрожденный сел, расслабил все «узлы» сознания, прислушался к себе. Неожиданно всплыло прощание Учителя. Он отогнал эти глупости, но потом понял, что все-таки боится, почти как люди в деревне. Только, конечно, не за себя, а за него — самого близкого ему человека, по приказу которого он отдал бы жизнь, даже не спросив, зачем это понадобилось.

Он встряхнулся, подошел к заложенному лазу, потрогал камни. Раствор успел затвердеть. Кроме того, камни были уложены каким-то хитрым замком, сдвинуть теперь их мог только тот, кто знал порядок разборки, иначе они встали бы «в распор», с которым не удалось бы справиться даже дюжине человек. Конечно, это было самым разумным. Накладывать на камни заклинание Учитель не хотел, иначе колдовской след в этом чистом подземелье выветрился бы не раньше чем через несколько месяцев.

Трол осмотрелся. Келья была довольно велика, даже позванивание ручья, который вытекал из одной стены, образовывая небольшой водоем, не было слышно от того места, где Учитель сложил стену. В самом глухом уголке зала Возрожденный нашел узкую трещину, в которую утекала вода — с гигиеной в самом деле все было в порядке.

Тогда он выкупался, чтобы почувствовать себя как дома. У воды был отчетливый известковый привкус, но по чистоте и свежести она не уступала водопаду. Приказав себе в течение ближайших суток не обращать внимания на голод, Трол стал терять чувство времени.

Это оказалось не так просто, его все время уводило в сторону, чаще всего он начинал видеть внутренним взором звездное небо… Небо всегда притягивало его, словно обещало невиданное удовольствие или напоминало о давно забытом умении. Хотя что это могло быть за умение, что за удовольствие — Возрожденный не знал.

Неожиданно у Трола очень легко выделилось эфирное тело, никогда прежде так не получалось. Оно прошло сквозь земельный свод и поднялось над горами.

И сразу же он понял смутные, но полные угрозы предупреждения Учителя — оказалось, память эфирного тела очень слаба. И слабела она не только от расстояния, которое отделяло его от физического тела, но и от ветра, от яркого солнечного света, от звуков, которые не смолкали в вышине… Утихали лишь звуки, идущие от земли. Но гораздо отчетливее становился гул, исходящий сверху, из космоса.

Трол поднимался до тех пор, пока не почувствовал: еще немного, и он оглохнет от звона звезд, небесных сфер и потока всезнания. Ему захотелось окунуться в это всезнание, но он почувствовал, что от этого потока информации — часто дикой и абсолютно нечеловеческой — можно ждать самого скверного, самого опасного. Тогда он осмотрел Землю под собой. Она виднелась сквозь какую-то дымку, странные искривления пространства и прозрачности, как-будто он смотрел через один из тех оптических приборов, которые не столько приближали объект, сколько обманывали зрение. Но, приноровившись, он сумел видеть Землю довольно хорошо. Конечно, это было Зимногорье, страна, которая приютила его с Учителем.

По сути, это оказалась небольшая долина, окруженная с трех сторон горами, иные из которых были покрыты ледниками. В ширину долина не превышала пятидесяти, а в длину, несмотря на весьма причудливый рельеф, вытягивалась более чем на двести миль. В нее стекали воды по меньшей мере полутысячи больших и малых рек, которые в нижней трети долины образовывали реку несравненной красоты, которая называлась Аттельгир и впадала в Кермальское море.

Собственно, это было не море, а огромный залив, который длинным мелеющим языком вдавался от Северо-Западного океана в Северный континент почти до его Западных хребтов. Кермал был усеян множеством архипелагов и островков, создавая в этих водах немало проблем судоводителям.

Когда-то Кермал был колыбелью множества стран и племен Северного континента. Но с появлением тут Империи люди были истреблены или угнаны в рабство, и теперь на всем некогда обжитом побережье уцелели только два государства — Зимногорье на северном побережье и Мартоген на южном, почти напротив дельты Аттельгира. Зимногорье сохранило известную независимость от Империи, главным образом из-за своей малозначительности, зато Мартогенское королевство было едва ли не самым ревностным исполнителем воли захватчиков в этой части мира.

Окруженный пустынными, дикими землями, Мартоген был связан древней дорогой, протянувшейся едва ли не на тысячу миль, с юго-западным берегом континента, на котором существовало немало княжеств, оставшихся от могучих государств, сливающихся уже с передней частью Западного континента, которые первыми пали под ударами Империи, когда она вторглась на Запад. Эти несколько десятков карликовых владений, которые воображали себя свободными, а на самом деле скудно подкармливались Империей, вели между собой бесконечные и бессмысленные войны. Недаром всю конгломерацию величали Кеос.

Центральные и северные земли континента оказались практически безлюдны. Лишь какие-то странные существа время от времени появлялись оттуда, и воинским подразделениям Империи приходилось сдерживать их. Может быть, потому, что эти территории покрывал безбрежный и совершенно непроходимый тайг с редкими полянами около рек и болот. Трол собрался было совершить путешествие эфирным телом до ближайшего болота, потому что никогда такого не видел и хотел разобраться, что к чему, но неожиданно в нем кончилась энергия.

После первых, довольно значительных успехов он с удивлением обнаружил, что не просто устал, а превращен в какое-то подобие общинного, нетренированного человека. Та самая чистота пещеры, которая сначала вызывала восхищение, оказалась совсем не благом. Выяснилось: как ни тяжело иногда выдерживать биополевой пресс растений и животных на земле, в случае значительного истощения этот напор животной силы начинал подпитывать, попросту вливал в человека дикие, но действенные токи. И если этой подпитки не было, тогда любой расход энергии приходилось компенсировать собственными усилиями, а истощение могло развиться мгновенно.

Незаметно для себя Трол перерасходовался, и теперь ему, чтобы развиваться дальше, надо было научиться вырабатывать энергию в больших количествах, чем обычно.

Почти неделю он воссоздавал себя, как, наверное, не воссоздавал с той поры, когда почувствовал себя крохотной искоркой живого духа, помещенного в мертвое тело. И пришел к удивительному открытию.

Почти все у него было прекрасно и функционально устроено, но вот мускулы требовали чрезмерного питания. Оказалось, что он, Трол, ученик своего Учителя, одна огромная мышца.

И ему приходилось скармливать своей мускульной оснастке целые озера энергии, потому что он не умел приводить их в спокойное состояние, если их сила была не нужна. Выяснилось, что мускулы требовали не только физической тренировки, но и психической. Вот этим, а вовсе не потерей чувства времени и дальними путешествиями эфирным телом Трол и вынужден был заняться.

Глава 7

На двенадцатый день заточения Возрожденный проснулся, разбуженный настоящим ужасом, поднимающимся, казалось, с самого дна его естества. Происходило что-то очень страшное. Он послал импульс Учителю, но случилось невероятное — тот грубо оттолкнул его. Связь оборвалась, но на мгновение он увидел…

Три или четыре десятка занесенных мечей, залитое потом лицо огромного воина в странном шлеме, раскрывшего рот в беззвучном для Трола крике боли, и меч Учителя, вскрывающий ему яремную вену. Что-то еще было за ними, что Учитель держал в поле внимания, хотя это не вызывало ощущения непосредственной опасности… Что-то странное, какое-то существо, которое было тут, но не участвовало в схватке, не сомневалось в ее исходе или не заботилось о чей-либо жизни и смерти.

Было ли это реальным событием, происходящим наверху, или Возрожденный вторгся в одно из чрезмерно ярких воспоминаний Учителя? Поразмыслив, он решил: Учитель по-настоящему испугался за Трола, не хотел, чтобы кто-то определил, где он находится. И еще Учитель надеялся, что тогда Возрожденный останется в живых. С внезапным ужасом Трол понял: Учитель будет биться, пока не погибнет, чтобы огромным фоном выделившейся при умирании энергии замаскировать его, своего ученика.

Тогда он попытался сообразить, уйдет ли Учитель, если он обозначит себя этому существу, спокойно, пожалуй, даже равнодушно наблюдающему за схваткой? И получалось, что теперь уже поздно. Даже если Учитель поймет, что его смерть не нужна, он все равно умрет, потому что будет биться не за ученика, приведенного к жизни невиданной магией, а за нечто более значимое, что Учитель определил Приаму неизвестным словом на неизвестном Возрожденному языке.

Он не знал, что делать. Прийти к Учителю на помощь он не мог. Чтобы пробиться через кладку, сделанную руками наставника, могло потребоваться слишком много времени, а помощь наверху нужна была сейчас, сию секунду. И тогда он стал готовиться к последнему в жизни, совсем не тренировочному бою.

После спокойной жизни последних недель это было не очень просто сделать. Трол привел свой дух к той форме жесткого внимания к миру, которое должно было обеспечить победу в схватке с любым противником. Он превратил свое сознание в зеркало, на котором все отражалось, но ничто не проникало вглубь. Он размял мускулы, дряблые после перерыва в тренировках, но все же послушные малейшему приказу. И послал этому существу вызов.

Трол не хотел тратить энергию, поэтому ограничился одним словом::

— Жду.

— И оно отреагировало. Оказалось, оно ждало именно Трола, его уже не интересовала схватка с Учителем, хотя оно испытывало раздражение от того, что отборные воины, которые пришли с ним, не могут справиться с одним — разъединственным противником.

Едва связь между ними прервалась, Возрожденный пришел в ужас. Если бы его не закрывал экран в сотни футов чистой земли, это существо могло убить его одной своей ненавистью.

И еще из этого контакта Трол вынес — оно являлось особым агентом Империи, человеком, которого чудовищным образом вытренировали на разрушение… Хотя некогда оно было женщиной, по некоторым признакам — несчастливой женщиной, потому что вместо радости жизни и любви ее привлекали карьера, слава и привилегия посылать в бой других непонятным образом изувеченных людей.

Это была та, кого опасался Приам. Она прибыла гораздо раньше, потому что использовала неожиданный способ переброски солдат — посадила две роты воинов в странных шлемах, гвардию Империи, на фиолетовых фламинго — гигантских, специально выведенных когда-то, хорошо приручаемых и легко тренируемых птиц.

Еще Трол разобрал в ее сознании имя, и звучало оно чуждо и тяжело — Такна. Она принадлежала к высшему сословию Империи, и если эта операция завершится успешно, а она не сомневалась, что так и будет, она получит в столице высокий пост с немалыми возможностями и дальше творить зло.

Неожиданно пришел сильный и устойчивый сигнал Учителя. Он не тратил силы на упрек, просто показал Тралу, как в пещеру цепочкой во главе с могучими ветеранами входят кинозиты… Почему-то Учитель назвал их именно так, хотя было непонятно, каким образом эти несомненно люди были связаны со старинным демоном, летающим охотником на путников, обладающим способностью оживать после смерти. Их было не так уж много, перед Учителем стояло больше. Сначала они долго возились с факелами. Возрожденный удивился тому, что в Империи отборными считались солдаты, не умеющие видеть в темноте. Потом сообразил, что после двухнедельного пребывания в абсолютном мраке его глаза могут не выдержать даже чадящих факелов, и быстро сделал себе массаж, увеличивающий световую выносливость. Он не знал, насколько эта пассивная защита будет эффективной, но ничего другого придумать не сумел.

Потом он услышал, как они прошагали по пещере мимо его кельи. Цель была достигнута — перед Учителем стало на четыре десятка воинов меньше, и он «промолчал». Но у них оказался один сержант, который понимал что-то в телепатии, и Такна резким, очень сильным сигналом указала им стену, сложенную Учителем. Они стали бессильно ковырять ее, потом кого-то послали за деревянным тараном.

Делая жидкой грязью боевую раскраску на лице, на груди и руках, Возрожденный подумал об оружии. У него не было ничего, кроме нескольких удачной формы камней. Тогда он принес их к тому месту, где собрались кинозиты, и сложил горкой, чтобы подбирать не глядя.

Один из воинов просунул в отверстие для миски факел. Это было неплохо, у Возрожденного появилась возможность восстановить ослепшие было глаза. К тому же теперь он каким-то образом мог смотреть на факелы и по-прежнему видел в темноте.

Принесли таран. Несильными ударами — в тесном коридоре не удавалось размахнуться — стали долбить стену. Сначала казалось, она не поддастся. Потом выпал один камень, обрушился другой, наконец целый поток камней посыпался в сторону Возрожденного, и в стене образовалась щель, в которую стал протискиваться воин, выставив вперед круглый щит, обтянутый кожей. Следом за ним тут же полез еще один, держа в каждой руке по факелу. Трол отрегулировал дыхание и взял камни.

Тот, кто влез первым, размахивал перед собой мечом. Возрожденного он не видел. Между краем щита и подбородком образовалась неприкрытая зона в добрых четверть фута. Туда-то Трол и кинул первый булыжник. Кинозит свалился даже без вскрика, его каска покатилась вперед. Тот, кто держал факелы, закричал, из пролома стал появляться третий воин. Он отчаянно пытался продраться в щель, но камни зажали его доспехи, и он не мог сделать ни шагу вперед.

Трол подхватил меч первого кинозита, успел отрубить голову недотепе, который застрял в проломе, а когда факельщик наконец увидел его и сделал выпад пылающими деревяшками, присел и атаковал его ноги.

От прямого удара ногой в коленный сустав факельщика отбросило назад. Он оттолкнулся плечами от стены и попробовал выпрямиться, но нога уже не держала его, и он раскрылся. Трол добил его ударом левого локтя в переносицу. Обратная отмашка мечом в правой сделала удар резким и четким, как на тренировке.

Труп обезглавленного воина выволокли в коридор, оттуда послышалась ругань на гвампи. Этот язык Трол знал очень плохо, потому что он был груб и на нем не существовало литературы. Пока по ту сторону стены совещались, Трол вызвал Учителя.

Тот прижался спиной к стене и защищался. Число врагов перед ним уменьшилось наполовину, но они все равно шли вперед. Учитель получил несколько ран, истекал кровью, и, к удивлению Возрожденного, его реакции стали неторопливыми как у нетренированного человека. Тогда Трол решил пробиваться наверх.

Он сосредоточился на пещере. Почти две дюжины солдат собрались в коридоре ниже кельи. В коридоре, ведущем наверх, их было меньше.

Собрав всю двигательную энергию, он скользнул в отверстие, к врагам. В коридоре он сразу воткнул меч в шею кинозиту, одетому побогаче других, — ему на миг показалось, что это тот самый сержант, от которого зависела связь с Такной. Острие застряло между позвонками, и, пробуя вернуть меч, Трол провозился слишком долго. Кто-то заметил его и завизжал, предупреждая товарищей. Меч пришлось оставить, важнее оружия становилась скорость…

Он угадал правильно, скорость позволила ему «размазаться» в тенях, отчего действия противников стали поспешными и неразумными. Почти дюжину он проскочил, когда они только начинали поворачиваться в нужную сторону. Оставалось пройти пятерых…

Но одним из этих пятерых был лейтенант, который командовал всем отрядом. Его следовало убрать раньше других, тем более что он уже увидел Трола. Возрожденный прыгнул на него…

И вдруг с ужасом почувствовал, что промахивается!.. Еще не приземлившись, он выставил блок, и это спасло его от сильнейшего удара ногой в живот. Используя энергию этого удара, он откатился в сторону, и тут же воздух в том месте, где он только что находился, пропороли лезвия двух мечей.

Лейтенант опоздал, потому что слишком много сил вложил в эти выпады обеими руками, в каждой из которых мелькало отменно заточенное лезвие. Желание покончить с противником одной атакой подвело его — закрепостило мышцы и затормозило сталь.

Но теперь все видели Возрожденного, он потерял инициативу, а между ним и свободным коридором, уходящим в чернильную тьму, по-прежнему стояли пятеро кинозитов, один из которых был, без сомнения, лучшим бойцом этого отряда.

Тогда он закричал. Это был «ведьмин» крик, специально изобретенный и подобранный к горлу Возрожденного. Когда он тренировался под присмотром Учителя в этом виде защиты, оба уходили поглубже в каменный грот, из которого наверх почти ничего не могло донестись, и то трава у входа высохла, пока Возрожденный научился кричать как следует. Об этом крике складывались легенды, поэтому Учитель накрепко вбил в Трола главное условие его применения — враги, которые слышали его хотя бы раз, никому не должны рассказать о нем. Они должны умереть.

Трол еще не «спел» и половину диапазона, а лейтенант упал на спину, отброшенный вибрацией колдовского голоса, выронив свои мечи. Воин за ним, оказавшись на гребне звуковой волны, сложился в кучку доспехов, обливаясь кровью, хлынувшей у него из горла… Остальные, что закрывали Тролу дорогу наверх, присели, зажимая уши, дрожа от ужаса.

Лейтенант был в руках Трола. Возрожденный мог поднять один из двух его мечей, убить неприятеля, успел бы, вероятно, расправиться с несколькими другими, но…

Если бы он убил его, кинозиты превратились бы в толпу отступающих наверх солдат, даже если бы им за невыполненный приказ и грозила децимация… Лишь лейтенант мог их придержать, восстановить порядок и дисциплину, организовать, насколько ему могло показаться, разумный поиск Трола в боковых ответвлениях пещеры… И Трол не тронул его, лишь казнил троих вояк, что попались под ноги.

Оказавшись выше людей, пришедших его убивать, он повернулся и посмотрел назад. В повисшей после его крика тишине, в полутьме, озаряемой брошенными на пол факелами, кинозиты выглядели не очень воинственно. Некоторые из них присели, почти треть вжималась в камень, большая часть лежала, напоминая медлительных раков, выброшенных на камни… Тогда Возрожденный засмеялся, он хотел внушить им еще больший страх, но ошибся. Все-таки это были лучшие бойцы Империи, и слишком явная насмешка лишь помогла им справиться с испугом. Кто-то поднял голову, потом кто-то руками, колеблющимися, как листья на ветру, поднял факел. Спустя несколько секунд они все смотрели на Трола.

А он отсмеялся и негромко сказал на гвампи:

— Когда Такна узнает, что вы не справились с безоружным отшельником, ни одному из вас не будет суждено умереть легкой смертью.

Потом повернулся и пошел, все еще посмеиваясь, по проходу. Тогда снизу послышались ропот, вой, улюлюканье… Пожалуй, он мог и не оставлять лейтенанта в живых, они очухались слишком быстро, гораздо скорее, чем он рассчитывал. Тогда Возрожденный свистнул, чтобы они не перепутали свои голоса с его, и побежал вперед.

Глава 8

Общего представления обо всей пещере у Трола, разумеется, не было, ее он не изучал за время своего заточения. Но он знал с дюжину ходов и боковых ответвлений по дороге к выходу и надеялся, что ему удастся «запутать» в них кинозитов. Для этого следовало первое время держать их в десятке ярдов за собой и вести так, чтобы они потеряли ориентацию… Тем более что сержанта-телепата, который поддерживал связь с Такной, он действительно убил. Заблудившись, этот отряд выпадал из рядов атакующих, а тем временем Трол мог бы подняться наверх и помочь Учителю.

Но он не учел лейтенанта. Тот на поворотах коридоров довольно осмысленно, видимо не теряя общего представления о направлении, принялся ставить какие-то метки куском черного угля, а на некоторых разветвлениях оставлял по воину.

Вот тут Трол, пожалуй, слегка ошибся. Он не прочитал состояния самых опытных кинозитов и их командира, а вздумал торопиться. Поэтому, «заметив» своим внутренним видением довольно большой зал, совершенно пустой, имевший лишь один вход, но с подобием вентиляционного канала, неширокого, чуть больше двух футов диаметром, он решил: это именно то, что нужно.

Трол вывел преследующих его солдат в отрезок тоннеля, поднимающегося в этот зал, и рванул изо всех сил. В зал он вбежал, оторвавшись от них ярдов на пятьдесят. Этого было недостаточно, но он рассчитывал, что кинозиты еще должны будут поискать, куда он делся в этом темном, с высокими потолками зале — факелов для быстрого осмотра явно не хватало.

В щель он проскочил легко, но вот потом… Подниматься вверх, не имея возможности упереться в стены ногами, приходилось медленно и ненадежно. К тому же, как выяснилось, на Трола подействовал его собственный «ведьмин» крик — его то и дело подводили руки, они проскальзывали по влажной глине и на камнях. И дыхание в этом узком пространстве требовало неимоверных усилий…

Воины искали Возрожденного по залу не так долго, как ему бы хотелось — его выдали камешки, сыпавшиеся на пол из щели, в которую он втиснулся. Но ни один из воинов за Тролом, конечно, последовать не мог. Они лишь быстренько сложили у щели все факелы разом, образуя костерок… И оказалось, что в этом «дымоходе» возникала совсем неплохая тяга.

Теперь самое сложное было в том, чтобы не торопиться — без твердой опоры под ногами можно было и сорваться вниз. Тогда он был бы беззащитен, потому что узкие стены спеленали его надежней колодок. А Возрожденный сомневался, что кинозиты, как люди разумные, сразу стали бы вытаскивать его из лаза. Сначала они убили бы его, и лишь потом… Уж слишком сильно они его боялись.

Стараясь дышать медленно, чтобы не загонять лишний раз отравленный дымом воздух в легкие, Трол продолжал подъем. Обожженные ноги уже не всегда ощущали, где есть опора, а где ее нет, глаза слезились и почти ничего не видели, легкие болели, словно залитые водой… Голова кружилась, чувствительность в руках пропала окончательно, он уже не понимал, как полз вверх и полз ли вообще…

Наверное, они добились бы своего, если бы вдруг не перестали падать камешки. И кинозиты вообразили, что его в этом лазе уже нет. В любом случае приходилось только благодарить судьбу, что среди кинозитов не осталось ни одного телепата. Даже если бы тот не сам «услышал» Трола, он бы спросил Такну, и уж та бы не ошиблась…

Неожиданно Трол понял, что его лаз стал горизонтальным, это подтверждало догадку, что во всей пещере некогда поработали люди, — уж слишком правильным оказался этот поворот. И слишком осмысленной была эта система вентиляционных ходов. Можно было даже догадаться, где она должна кончиться — на потолке какого-нибудь коридора, поближе к выходу.

Так и есть, под руками Трола скоро пропала опора… А он этого не увидел. Плохо дело — если его глаза находились в таком состоянии, стоило ли вылезать на поверхность, где кипела битва? Но он представил себе медлительные движения Учителя, его кровь, остающуюся на стене, к которой он прижимался спиной, и прыгнул вниз.

В коридоре каким-то образом оказалось светлее, чем в вентиляционном канале. И конечно, здесь был почти свежий воздух. Трол осмотрелся, вокруг было спокойно, только сбоку, ярдах в тридцати, на одной из стен играл отсвет факела.

Дыхание восстанавливалось медленно, гораздо медленней, чем было нужно. Но с дыханием приходила и способность быть воином. Когда Возрожденный пошел в сторону мерцающего факельного блика, к нему стала возвращаться внутренняя сосредоточенность. Теперь он снова мог внутренним взором оценить, где находится и что ему предстоит.

Как ни странно, он оказался почти напротив своей кельи. А между ним и выходом из пещеры находился лишь один воин. Ему-то и принадлежал факел…

Трол расширил свое восприятие и попытался определить, где остальные кинозиты. Они уже вышли из того зала, где он оторвался от них, и медленно, недовольно, устало поднимались наверх. Система меток и стражников действовала безупречно. Они были еще далеко, он бы успел, если бы захотел, убить нескольких оставленных на развилках воинов и стереть метки, чтобы сбить их со следа, но он уже придумал, как проще уничтожить их всех разом — нужно было убраться из пещеры и закрыть вход снаружи…

К единственному стражнику, попавшемуся на пути, Трол подошел не таясь — это был пожилой воин, со слабым зрением и слухом. Ему бы полагалось уже работать на ветеранском земельном наделе, а не драться на задворках Империи. На мгновение Возрожденному стало его жалко, но это была слабость, и он сделал жест, очищающий от колебаний.

Воин стоял, скинув тяжелую каску, опустив оружие. Факел, вставленный в трещину в стене, бросал сумрачные тени на его бородатую физиономию. Трол поднял камешек и бросил. Когда камень ударился в стену, кинозит повернулся на шум, спрятался за щит и выставил вперед меч.

Трол сложил пальцы клювом и убил врага одним ударом под мочку уха, как раз туда, где между шлемом и стальным воротником кирасы был зазор. Меч и доспехи кинозита загрохотали, когда он рухнул на землю.

Подобрав меч, щит и шлем, Возрожденный побежал вперед. Дыхание его восстановилось полностью, это было эластичное и бесшумное дыхание силы. Если бы не саднила кожа на ногах, все случившееся до сих пор можно было бы забыть. Бежать осталось немного… Вдруг что-то пугающее пронеслось в воздухе. Трол, не укорачивая шага, оценил стены, пол, воздух пещеры — нигде никаких признаков ловушки. И все-таки что-то было. Пришлось перейти на шаг, а время шло…

Поворот, еще один, и он стоит в последнем коридоре, по которому осталось пройти четверть сотни ярдов… И тогда он понял, в чем дело. Пещера была закрыта. Трол бросился вперед и быстро оценил силу препятствия — выход бьш забит намертво, откатить камень изнутри было невозможно. Более того, камень и сам выход были заколдованы каким-то очень мощным и совершенно чуждым заклятием. Сдвинуть его теперь не удалось бы, даже обратив в песок, — скрепленный чарами, песок так и стоял бы, перекрывая выход.

Трол вызвал Учителя, и… ответ не пришел. Это было невозможно! Возрожденный снова послал ему импульс… Никакого ответа. Не было даже отзвука, какой появлялся, если Учитель отказывался по каким-то причинам установить с учеником контакт. Трол столкнулся с пустотой, словно Учителя не было вообще!

Тогда, собравшись, Трол осмотрел внутренним зрением площадку перед пещерой. Кажется, там никого не осталось в живых. Мертвых было немало, ох как немало… Настолько, что энергия умирания всех этих людей перемешалась, смазала прочие ауры. Возрожденный не мог даже приблизительно определить, где кончился бой и чем он кончился.

В каждое мгновение этого обзора Трол тратил столько энергии, что ее хватило бы для затяжного поединка с любым противником. А в подземелье нельзя было чрезмерно слабеть, и он отказался от решения этой проблемы. Вернее, отложил ее на неопределенное время. До тех пор, пока не выберется наверх… Если выберется.

А пока он был замурован в подземелье с людьми, которых должен был всех убить. Значит, во всей ситуации по крайней мере было и кое-что хорошее, а именно — никто наверху никогда не узнает тайну «ведьминого» крика, ведь они не смогут преодолеть замурованный выход.

Тогда Возрожденный повернулся и пошел навстречу отряду вражеских солдат, прикидывая, где он может миновать их. Драться с ними он не хотел, это было не нужно. Потому что они все были уже скорее с мертвыми, чем с живыми, хотя еще не знали об этом.

Глава 9

Следовало подумать. Да, следовало все хорошенько взвесить, прежде чем что-либо предпринимать. Поэтому Трол поманеврировал по окрестным ходам, добежал до пролома в свою бывшую келью и юркнул внутрь, прежде чем кинозиты дотащились до замурованного выхода.

Тут он как следует напился, умылся, а затем подновил защитную окраску. В какой-то момент он стал их слышать — они дружно топали по коридору где-то наверху, у выхода. Искать Возрожденного им уже не хотелось.

У выхода забряцало оружие, потом под гулкими сводами раздались мерные удары. Кто-то приволок наверх таран, которым они проломили стену в келью, и попробовал пробиться через закрывшую выход скалу. Удары были так сильны, что со стен посыпались песчинки.

Но заклинание, наложенное на выход, было чудовищным. Не прошло и трети часа, как толстенное еловое бревно, которым они долбили стену, раскололось вдоль.

И тогда сверху послышался чей-то дикий, пронзительный вой. Этот вой сводил с ума, заставлял в исступлении кидаться на стены, грызть камни…

Потом он оборвался — кто-то среди них еще сохранял присутствие духа и старался не допустить, чтобы были деморализованы остальные. Сошедшего с ума убили, и проделано это было профессионально. Как ни отвратительны были кинозиты, Возрожденный вынужден был отдать им должное — решительность в этой ситуации была нелегким делом. Выходя из кельи, он заметил, что стены пролома забрызганы кровью. Прошлый раз он этого не видел. Скверно, с таким вниманием у него было не больше шансов выбраться из пещеры, чем, пожалуй, у самого слабого из кинозитов.

Воины держали совет. Ветераны сидели у самой скалы и негромко разговаривали. Остальные расположились вокруг. После убийства их товарища никто не выказывал страха — слишком это стало опасно.

Трол повернулся и бесшумно побежал вниз. Когда кинозиты гонялись за ним, на самом краю ставшего видимым для него лабиринта он мельком заметил зал с очень хорошим биополем. Зал этот сразу стал притягивать Возрожденного, и пришлось приложить усилие, чтобы не свернуть туда — кинозиты были способны испортить царящую в нем гармонию безвозвратно. Туда-то он сейчас и направился.

Собственно, назвать это залом было неверно. Это оказалась относительно небольшая камера, лишь раза в полтора больше кельи. Похоже, после вентиляционного канала все помещения, где Возрожденный мог оглянуться, вызывали у него ощущение немыслимой свободы. Эта камера была ему нужна, чтобы узнать, где находится выход из подземелья.

Оружие, принадлежавшее пожилому кинозиту, он сложил за десять ярдов от входа. Потом замедлил дыхание, вошел в это помещение, тихо, стараясь не нарушить равновесия мудрости и покоя, исходящего от стен, прошел в центр, сел в позу предвидения и стал читать необходимые мантры.

Как ни печально это было, но сил у него на настоящее предвидение не хватало. Слишком много энергии он истратил, когда пытался через заколдованную скалу посмотреть на площадку перед пещерой. Но у него уже был опыт восстановления энергетического баланса в стерильных условиях кельи, и он использовал его. Если бы его видел Учитель, он был бы доволен.

Лабиринт, который ему следовало изучить, оказался огромным. Собственно, он был бесконечным, он продолжался во все новых и новых трещинах, проходах, проломах, новых и новых помещениях. Он протянулся на десятки, а может быть, сотни миль под горой, под равниной. У Возрожденного сложилось впечатление, что он уходил даже под море… Но выходов из него не было. Трол обнаруживал только какие-то тупики, которые образовались после того, как естественные выходы кто-то давным-давно заложил стенами в десятки футов толщиной. Причину этого он не знал.

Он сканировал все новые и новые ответвления лабиринта. Один раз обнаружился выход со сравнительно тонкой стенкой, и кинозиты, пожалуй, могли бы ее пробить, но они должны были умереть, и вступать с ними в союз Возрожденный не намеревался.

Пришлось искать снова, начиная практически сначала… Лишь когда он почувствовал, что от истощения едва может бороться с беспамятством, выход нашелся. Это была какая-то скала со сложными и непонятными механизмами, выстроенными перед ней много веков назад. Но колдовство, которому механизм служил, еще действовало. Собственно, это и привлекло его внимание — если бы не колдовская защита, он никогда не обнаружил бы этот выход.

Итак, выход располагался сравнительно недалеко, не больше тридцати миль по прямой, что вполне можно было преодолеть по путаным, переплетенным коридорам. Возрожденный даже удивился, что не нашел его раньше. Именно к нему Трол и должен был стремиться, ни один другой выход больше его не интересовал.

Он стал выходить из транса. Как ни удивительно, транс этот оказался довольно глубоким, ему не удалось очнуться с нескольких попыток. Пришлось приводить в бодрствование каждый орган отдельно. И лишь основательно войдя в свое тело, он понял, почему так получилось — незаметно он отбирал энергию, необходимую для самообогрева, и приморозил не только мышцы, но и все внутренние органы, кроме сердца и легких.

Еще не набрав сил, чтобы по-настоящему проснуться, он почувствовал, что вокруг него что-то изменилось — зал больше не был гармоничным местом безопасности и очищения. Как бы там ни было, спешить он не стал, возвращался к жизни медленно и осторожно.

Когда возврат из транса получается хорошо, восприятие собственного тела появляется легко, и весь внешний мир обрушивается как ураган. Иной воин по тревоге просыпается труднее. Так получилось и на этот раз. Он сбросил пелену мути, открыл глаза и…

Прямо перед Возрожденным сидел лейтенант кинозитов и с любопытством рассматривал его. Другие вояки с непроницаемыми лицами ждали приказов от командира. Лейтенант заговорил. Его голос отражался от потолка тесного помещения и звучал почти по-домашнему:

— Ты уже слышишь меня? — Он поспешно добавил: — Можешь не отвечать, я и так вижу. — Он помолчал. — Мы решили, ты не можешь быть далеко. Вернее, не ты, а твое физическое тело… Поешь, тебе потребуется много сил, не правда ли?

Трол посмотрел на еду, которую он предлагал. Это было грубо приготовленное свиное сало, сухари и несколько зубков чеснока. От голода у него слюни собрались под языком.

— Вот вода, только пей не все, мне тоже оставь глоток.

Он протянул свою флягу.

— Сколько времени я был в трансе? — спросил Трол. Лейтенант ухмыльнулся:

— Мы ждем уже дня два, пока ты очнешься. А искали тебя еще дня три. Так что…

— Как ты определяешь время?

Лейтенант расстегнул левый наплечник у кирасы и выволок из-за пазухи механический хронометр, смахивающий на чуть сплюснутую луковицу. Такими пользуются моряки, чтобы определиться по солнцу. Эти часы стоили целое состояние. Было даже странно, что они есть у простого лейтенанта. Или он был не простым лейтенантом, а принадлежал к обеспеченной знати одной из отдаленных от Зимногорья стран?..

Часам можно было верить. Вряд ли лейтенант перепутал ночь и день по полусуточной двенадцатичасовой шкале. А если даже перепутал, это не было большой ошибкой.

Ошибся как раз, и довольно грубо, он, Возрожденный. Во-первых, отошел недостаточно далеко от входа, во-вторых, недооценил решимость этих людей выбраться из подземелья, в-третьих, слишком долго провалялся в трансе. И все-таки, если бы удалось найти выход так быстро, как он рассчитывал, они бы никогда не схватили его. Просто не нужно было начинать поиск выхода дважды в одном и том же месте…

Он начал есть. Чеснок приятно освежил язык, только пить захотелось очень. Он отвинтил крышечку фляги и сделал несколько глотков. Тонкий звон отозвался на его движение.

Странно, что он не заметил сразу — его шея была охвачена концом боевой цепи. Он попробовал крепление — они использовали металлический наконечник от дротика. Он был стальной, и его толщина была чуть не в десятую часть дюйма — едва ли не толще, чем звенья цепи. Незаметно разогнуть его и освободиться было невозможно.

Проследив за цепью взглядом, он увидел, что последнее ее звено с другой стороны намертво закреплено на металлической перчатке на левой руке лейтенанта. В такой перчатке можно было остановить удар нетяжелого меча, можно было пробить кирпичную стену… Над пальцами выбрасывались отточенные когти, следовательно, в перчатке можно было повиснуть на дереве или на каменной стене. Отличное оружие и, как часы, довольно дорогое. К руке эта перчатка крепилась толстенными ремнями, и их переплетение доходило почти до локтя кинозита. Сорвать перчатку также было невозможно.

Когда еда кончилась, Трол мог бы съесть еще десять раз по столько же.

— Ты искал выход, да? — спросил лейтенант. Он так напряженно ждал Тролова ответа, что крохотные капельки пота выступили у него над бровями.

— У нас есть золото, мы заплатим, если ты выведешь нас. — Это была явная ложь. Он и сам это понял, поэтому добавил: — Ладно, договоримся проще — если ты выведешь нас, мы не тронем тебя.

— Я выведу вас, если ты снимешь эту цепь. Лейтенант ухмыльнулся. У него были очень плохие зубы, и изо рта несло, как из выгребной ямы.

— На это не рассчитывай.

— Тогда я не поведу вас.

Лейтенант прищурился. Его глаза блеснули.

— Выведешь.

Трол отрицательно покачал головой:

— Пока эта цепь на мне, я даже…

Вояка ударил правой изо всей силы. Трол едва успел блокироваться. Но лейтенант оказался очень сильным, и мальчик отлетел в сторону, как будто в него угодил заряд из баллисты. Тогда лейтенант дернул цепь, и жуткая, немыслимая боль прожгла Трола от макушки до лопаток.

Следовало менять тактику.

— Ну так что? — Лейтенант был уверен в ответе, но на всякий случай добавил: — Учти, любой из нас знает способы доставить тебе несколько неприятных часов.

Трол подумал и решил: очень хорошо, что у него в келье не было оружия. Лейтенант, как и все остальные эти олухи, видел в нем ученика колдуна, а не воина.

— Но если мне нужно будет подумать, как идти дальше…

— Предлагаешь ты. И мне безразлично, как и когда ты будешь думать — только выведи нас. Вот если ты этого не сделаешь, тогда…

Лейтенант поднялся, принялись вставать и остальные кинозиты. Цепь была всего пяти футов длины. На таком коротком поводке Трол был полностью во власти врага. Действовать следовало очень аккуратно.

— Ну, пошли?

Флягу лейтенант подвесил к поясу. Оружие было у него под рукой. Он был готов к любому переходу. Возрожденный кивнул.

Глава 10

Дюжина кинозитов шла впереди. Остальные грохотали сзади, как стадо быков. Пелена слабости, окутывающая Трола после транса, рассеивалась.

Потом он почувствовал их запах — давно не мытые тела, вши, казарменный пот и удушающий страх, в котором они тонули, изредка выплывая, чтобы глотнуть чистого, по их понятиям, воздуха бездумности. Почти все они были наркоманами, в их среде процветали самые гнусные, самые садистские обычаи, и ни один из них не имел ни малейшего представления о благородном пути Воина.

Возрожденный не успел пройти с ними и полмили, как стал сомневаться — люди ли они? Крестьяне, которые показались ему некогда глуповатыми и скучными, сейчас представлялись милыми и кроткими созданиями, с которыми приятно иметь дело.

Они очень быстро устали, потому что все время были напряжены, потому что боялись и ненавидели Трола и потому что напрасно пытались слепыми глазами рассмотреть хоть что-нибудь впереди. Когда крики с просьбой передохнуть зазвучали со всех сторон, Возрожденный обернулся к лейтенанту:

— Привал?

Но тот отрицательно покачал головой:

— У нас осталось очень мало еды и воды.

Трол кивнул. Если они будут, усталыми и злыми, это облегчит ему побег.

Самым трудным было отвлечься от мыслей об Учителе. Не замечать холода и болей, мешающих движениям, забыть о цепи на шее оказалось как раз просто. Да это и не волновало его, он знал, что решение этой проблемы еще не приспело, но со временем он с ней непременно справится.

Чтобы не тратить слишком много сил на эмоции, Трол сосредоточился не на подземелье даже, а на ловушках, которые стали все чаще попадаться в лабиринте. Почему так было устроено, Трол не знал, но это и не казалось важным — выбора у них все равно не было.

К тому же большая часть ловушек были одноразовыми, после срабатывания их можно было не опасаться. Правда, и одного раза для кого-то из их отряда вполне могло хватить, но это Возрожденного как раз не волновало. Кинозиты все равно должны были умереть… Вот только от себя подозрения следовало отвести. Поэтому он повернулся к лейтенанту и сказал:

— Мы вступаем в часть лабиринта, напичканную ловушками. Предложи своим людям быть осторожнее. Лейтенант ухмыльнулся и не ответил ни слова. Как ни громко шли кинозиты, слова Возрожденного разнеслись между людьми, а те, кто был испуган больше других, повторили их шепотом, чтобы все уж точно знали: дело становится еще хуже.

Первого из кинозитов убил деревянный, грубо выточенный кулак, выброшенный мощнейшей пружиной из стены. Удар был настолько силен, что тело бедняги так и осталось прижатым к стене. Когда они проходили мимо трупа, никто из вояк не имел к Тролу претензий — предупреждение до поры действовало.

Сначала после смерти первого из кинозитов никто не хотел идти впереди отряда, но потом стало ясно, что впереди идущему опасность грозила не больше, чем тому, кто шел в середине или даже сзади. Именно из плетущихся в конце погибли сразу пятеро, когда под ними бесшумно перевернулась плита, по которой только что прошел почти весь отряд, и люди с жуткими воплями улетели вниз, в чернильную, непроницаемую тьму.

Потом троих ветеранов, шедших перед лейтенантом с Возрожденным, прихлопнула упавшая сверху тяжелая металлическая решетка, которая любому идущему по этому переходу оставляла только один шанс — нужно было, не глядя наверх, на одном чувстве опасности плашмя упасть в специально приготовленное для спасения углубление. Глядя на погибших, почти разрубленных на куски, Трол вдруг подумал, что он бы непременно спасся.

Так он стал понимать, что в любой или почти в любой ловушке здесь имеется спасительная зона, нужно только ее увидеть и использовать… Потом погиб молодой еще воин, который случайно зацепил вылетающий из стены дротик, коснувшись стены краем щита. К этому моменту испуганы были уже все.

Некоторые из кинозитов, издавая отвратительную вонь пота и ужаса, выстроились перед лейтенантом и принялись одновременно орать. Кажется, предупреждение Возрожденного об опасности переставало действовать, потому что общим требованием было: вывести мальчишку вперед, и пусть он предупреждает о ловушках.

Лейтенант спорил, и довод его был прост:

— Если одна из этих адских штук убьет его, у нас не будет проводника. И мы умрем здесь все. Сейчас у нас остается хоть малая, но надежда.

— А он точно знает, где выход? — спросил заросший до глаз седой бородой, невысокий жилистый ветеран. — Может, он водит нас по кругу, избавляясь по очереди?

Лейтенант сокрушенно покачал головой:

— Стамп, я думал, ты умнее. Ты же видел, что он ест, пьет, что ему нужно спать, что он не может убежать, отделавшись колдовством от этой цепи… Следовательно, он человек. А значит, должен вывести нас отсюда, потому что и сам не может жить здесь.

— Но он откалывал такие штуки, что ни один человек… — начал было кто-то.

— Еще Такна сказала, что он обучался у чародея и знает такую магию, о которой никто и не слышал. А это дает нам шанс. Если бы он ничем не отличался от нас, я бы убил его, потому что он был бы бесполезным.

Снова и снова он повторяя это слово. Он был не так уж глуп, этот лейтенант. Тролу на мгновение стало даже жалко, что он скоро умрет. Если бы этот человек попал к Учителю, когда еще не был испорчен, когда ему еще можно было объяснить искусство воина… Нет, это запрещено — представлять человека другим, — это лишало силы и мешало действовать решительно.

Выговорившись, все устроились на отдых. Большинство этих людей беззаботно уснули. Лейтенант тоже хотел спать, но ждал, пока их никто не будет слышать, и боролся со сном. Когда ему показалось, что можно говорить без помех, он наклонился к самому уху Возрожденного, чтобы даже эхо пещеры не дало возможности подслушать его слова, и проговорил без голоса, одними губами:

— Слушай, чародей, я спас тебя. Кабы не я, они растерзали бы твое тщедушное тело и многие закусили бы твоим нежным мяском. Запомни это.

— Я знаю, — ответил Возрожденный, хотя совсем так не думал.

— Дело в том, что у тебя здесь есть лишь один друг. Только я на твоей стороне, остальные — против.

— И что дальше?

— Если ты скажешь, что остальные нам не нужны, мы убежим от них. Если они нам мешают, по-настоящему мешают, только скажи слово — и мы убежим. Но если ты солжешь, то я…

— Смелое предложение, — ответил Трол. — А что будет, если я поделюсь с ними тем, что ты мне только что предложил?

Лейтенант ухмыльнулся:

— Тебе никто не поверит. А убедить этих олухов, что это правда, ты не успеешь — я убью тебя.

— Пожалуй, — согласился Возрожденный.

— Подумай хорошенько, нужны ли они нам? — настаивал на своем лейтенант.

Трол собрался. Сил у него было очень мало, поэтому он сумел сосредоточиться только на ближней части лабиринта.

За весь переход, показавшийся бесконечным, они прошли лишь треть нужного пути. Впереди оставалось еще не менее двадцати миль, с темпами этих медлительных и трусливых кинозитов — два перехода. Или полтора. Ловушек, как ему и раньше показалось, становилось меньше, вернее, они встречались реже, но те, что попадались, становились очень сложными, мощными, почти безнадежными для безопасного преодоления. Вступать в сговор с лейтенантом необходимости не было.

— Знаешь, пока пойдем по-старому. Когда придет пора от них избавиться, я шепну тебе.

— Да уж, не забудь, — проворчал лейтенант. — А я выполню свои обещания. И ты приобретешь друга, о котором многие только мечтают.

Трол постарался как можно незаметнее сосредоточиться на мыслях офицера, это было нетрудно. Он подсчитывал, сколько можно получить на невольничьем рынке в Андогаре за ученика чародея, и думал, как расплатится с самыми неотложными долгами. Он считал, что владеет ситуацией, и это было неплохо.

— Слушай, офицер, могу и я задать вопрос? Лейтенант по привычке ничего не ответил, но отвлекся от своих почти сладостных мечтаний.

— Как вы нашли меня? В том зале, где я медитировал?

— Такна связалась со мной. Она чуть не выжгла мне мозги, но как-то «нарисовала» место, где ты сидишь, и я сумел…

Он замолчал окончательно. Так, это могло быть правдой. Если не заботиться о том, что будет с человеком, не обученным телепатии, можно внушить ему такую простую мыслеграмму, как план части лабиринта. Хотя при этом, как справедливо отметил лейтенант, можно и мозги выжечь… Но все получилось не самым лучшим образом для него — для Трола. Нужно будет впредь запомнить, как с солдатами, даже отборными, обращаются в Черной Империи.

Трол повернулся на бок, чтобы не ощущать дыхания лейтенанта, и уснул.

Глава 11

Следующий переход Возрожденный работал на пределе своих сил, и все равно некоторые ловушки были настолько остроумны и неожиданны, что, если бы с ним не было кинозитов, он мог бы и погибнуть. А так он использовал солдат и, если у кого-то возникали подозрения, откровенно подначивал лейтенанта, и тот защищал его.

В общем-то кинозиты готовы были сопротивляться такому положению вещей, но слишком быстро отупели от этого насыщенного смертью лабиринта, и уже никому в голову не приходило обвинять Трола в том, что он не выбирает безопасные переходы. Наверное, они решили, что здесь большей или меньшей опасности не существует, — и, в общем, это было правдой.

Чтобы не размышлять о том, что происходило наверху, Трол стал размышлять об этой странности мышления и придумал вот что. Хотя кинозиты и были воинами, энергетика их была направлена на откровенное зло, на ненависть, на разрушение. Поэтому им трудно было восстанавливаться, они вынуждены были все время находиться на минимальном запасе сил и быстро смирялись с трудностями.

К концу перехода, когда Тролу стало ясно, что гребенка опасностей становится реже, он снова стал искать способ освободиться. Это было не так просто, потому что лейтенант вел себя еще более расчетливо, чем прежде. Может быть, так у него проявлялась реакция на опасность.

И все-таки Трол нашел выход — в виде одной из последних хитроумных и действительно неожиданных ловушек. Хотя и странно, что, рассмотрев ее, он не сразу понял, что нашел именно то, что так долго искал.

Они с лейтенантом по-прежнему шли в середине чуть ли не на треть сократившейся цепочки кинозитов, когда передние факелы замерли на месте, Их подняли повыше, что-то высматривая впереди, но потолок был низок и огонь лизал сухие камни. По ряду прошел какой-то шепот, Трол без труда поднял слуховую чувствительность и различил:

— Чародея, чародея сюда…

Возрожденный собрался. Опасности впереди не было. Вернее, что-то было, но ловушка стояла на каком-то стопоре или была разряжена — словом, не действовала.

Лейтенант, позванивая соединявшей его с Тролом цепью, растолкал кинозитов и прошел вперед. Даже сейчас он должен был демонстрировать свое превосходство над этими людьми.

На вид все было просто — проход сужался, вперед вел только узкий, трех футов в диаметре, лаз. За ним чернела абсолютная тьма.

— Ну, чего встали? — загрохотал лейтенант. — Марш вперед!

— Сам попробуй, — огрызнулся кто-то сзади.

Назревал бунт. Трол был доволен, хотя и ему такой оборот не обещал ничего хорошего. Но он радовался, потому что наконец-то в этих людях просыпалось какое-то подобие протеста.

— Разговоры! — загремел лейтенант. Но на кинозитов его окрики уже не действовали, а пускать в ход кулаки он опасался. И правильно делал.

— Пусти вперед чародея, — предложил кто-то не очень уверенно.

— Ты с ума сошел?! А если эта штука ахнет, ты нас поведешь?

— Пусти чародея, — потребовал еще кто-то уже твердо.

Лейтенант повернулся к Возрожденному. Взглядом он спрашивал, что из этого может выйти. Это было безопасно или…

Возрожденный сел на песок и закрыл глаза. Да, в скале был спрятан тонкий, изящный клинок. Он мог действовать, но нужно было освободить стопор — повернуть небольшой камень над входом. Тогда в дело вступала педаль, сделанная в виде камня, торчащего посередине лаза, которую почти невозможно было миновать.

Почти или все-таки невозможно?.. Кто-то пнул Возрожденного ногой в бок. Сразу же чей-то рассудительный голос произнес:

— Оставь его, пусть посидит. Авось польза будет.

Трола беспокоил клинок. Он был остер, как в тот день, когда кузнец показал его заказчику, но очень тонок. Даже странно, что его сюда поставили — то ли, не оказалось другого, то ли рассчитывали на какое-то специфическое действие… Слишком тонкий — прямо хирургический инструмент, а не боевое приспособление. Он встал.

— Другого пути вперед не существует, — сказал Возрожденный. Он не хотел, чтобы кинозиты догадывались, что он может предощущать ловушки. — Я могу пойти первым.

Он уже шагнул было к лазу, уже положил руку на камень, отпускающий стопор, якобы заглядывая вперед, когда лейтенант вдруг сообразил, что следом за мальчиком придется в эту тьму ползти и ему.

— Нет! — заревел он. — Вы что, совсем обезумели, забыли, что этот мальчишка умеет делать?! Хотите, чтобы он удрал? Второй раз мы его никогда не найдем! — Мгновение тишины повисло над кинозитами. — Пойдешь ты, Бодар.

Молоденький солдатик, набитый мускулами так, что казался уродливым, отшатнулся. Он что-то залепетал, вернее, попытался, но губы его не слушались. Все отводили от него глаза. Тогда он, чуть не плача, шагнул вперед.

— Мне кажется, это безопасно, — сказал Трол ему, потому что бедолага готовился к смерти, едва ли не в голос молясь какому-то своему святому, запинаясь на каждом слове.

Бодар даже не посмотрел на проводника, полез вперед. Когда ноги его исчезли в лазе, кинозиты некоторое время ждали, что оттуда послышится крик. Но все было тихо.

— Бодар! — позвал лейтенант.

— Все в порядке, — раздалось с той стороны. — Давайте факел.

Успокоившись, кинозиты полезли вперед. Двое, трое… Когда по ту сторону оказалось человек пять, Трол дернул лейтенанта за руку:

— Пора и нам. Я — первый, ты — второй.

Тот кивнул. В этот лаз пролезли пятеро его воинов, впереди собирался идти этот странный ученик чародея — у него не было основания чего-то опасаться. А вот у Возрожденного как раз было.

Он повернул камень над ловушкой и услышал, как где-то щелкнул снятый теперь стопор, лезвие в камне было приведено в боевое положение… К счастью, кинозиты этот звук не расслышали.

Возрожденный наклонился и просунул голову вперед. Каменная клавиша, запускающая убойный механизм, торчала как единственный зуб во рту старухи. Даже если бы он не чувствовал механизма, по одному положению этого выступа заподозрил бы что-то неладное. Должно быть, кинозиты немало недобрых слов прошептали в его адрес, пока продирались здесь. Им-то приходилось протискиваться по этому камню в доспехах…

На миг Трол напрягся, миновать этот камень казалось совершенно невозможно. Напряжение длилось, наверное, секунд пять, в какой-то миг оно чуть было не переросло в панику. Когда оно миновало, он был уже абсолютно в себе уверен.

Руками и ногами Возрожденный уперся в стены лаза и пополз вперед. Между ним и клавишей некоторое время оставалось не меньше двух дюймов. Казалось, этого достаточно. Но когда он пытался рассмотреть щель, из которой должно было выскакивать лезвие, левая рука скользнула на камне, и он чуть не грохнулся прямиком на этот зубец. Под лезвием в этот момент как раз находилась его шея — получилась бы неплохая гильотина. Когда он все-таки «залип» на стенках лаза, распершись локтями, между его подбородком и верхушкой камня никто не просунул бы даже конский волос. Но механизм все-таки не сработал.

С некоторой поспешностью Возрожденный поднялся, постаравшись между собой и клавишей ловушки оставить как можно больше пространства. Два дюйма уже не казались ему надежным запасом. И щель с клинком он больше не высматривал.

Второй раз он чуть не упал, когда под клинком оставались его ноги. Дубина лейтенант, которому надоело, что пленник так долго протискивается в лаз, несильно, скорее ободрительно, чем обидно, пнул его сапогом… Но все кончилось хорошо. Он выскочил на своих двоих, слегка измазанный, но даже не поцарапавшись.

По ту сторону остался лейтенант. Теперь по лазу, заряженному для убийства, нужно было ползти ему. Их соединяла только цепь. Нетолстая кованая боевая цепь, которую не мог с одного удара перерубить ни один из известных Тролу видов оружия. А освободиться следовало сразу, иначе все пошло бы насмарку…

Возрожденный перехватил цепь почти у середины и с силой дернул на себя. Лейтенант уже влезал в дырку.

— Тише ты, скотина… — пробормотал он, но Тролов рывок выволок кулак его боевой перчатки на эту сторону — она показалась из лаза, и цепь уже не могла оказаться под клинком.

Лейтенант хотел еще что-то сказать, но в это мгновение задел торчащий, как зуб, камень, и… Дикий вой заставил всех замереть. Всех, кроме Возрожденного, потому что он был готов и собран не хуже, чем спусковой механизм клинка.

Он вырвал из лаза руку лейтенанта в боевой перчатке, к которой была прикручена цепь, обвивавшая его шею. Удар хирургического клинка пришелся точно по локтю, как Трол и планировал. Рубить по телу было безопасней, чем гадать — перерубит или нет это лезвие каленую цепь кинозитов…

Воины по эту сторону лаза еще ничего не поняли, а Возрожденный, подхватив отрубленную руку лейтенанта, чтобы не запутаться в цепи, уже несся по коридору вперед, в темноту. Прорваться ему удалось без единой схватки. Дротики, которыми его хотели остановить кинозиты, полетели ему в спину, когда никто из этих дураков его уже толком не видел…

Он снова был свободен. И никакие кинозиты не имели над ним власти.

Рука лейтенанта кровила. Капли, — падающие на камень, были лучшим обозначением следа Трола, поэтому при первой же возможности он вытащил руку из перчатки и выкинул жалкий обрубок. Потом, скрипя зубами от напряжения, пальцами сломал наконечник дротика, который скреплял концы цепи. Потом открутил от перчатки и саму цепь.

Из одного ремня, снятого с перчатки, он сделал петлю под свою руку и привязал ее к цепи, получив стальной хлыст. Потом осмотрел перчатку. Она была неплоха, но уж очень велика и выкована для более массивной конечности — Возрожденного она бы только тормозила как в ударах, так и в блоках. Но все-таки это было оружие. Поэтому, оттерев перчатку от крови песком, он закинул ее за спину и пошел к выходу.

Глава 12

В этой части лабиринта стены покрывал иней. Он спускался красивыми белыми языками с потолка на пол. Это значило, что пещера поднялась в монолите горы к зоне вечного снега.

До выхода оставалось всего ничего, но явственнее, чем прежде, впереди, помимо выхода, стало читаться что-то смертельно опасное. Возрожденный понял это, осознав, что стоит в довольно светлом коридоре и не может сделать вперед ни шагу. Он не знал, почему у него возник этот ступор, не чувствовал, что кто-то пытается управлять им, но шагнуть вперед не мог. Даже если бы Учитель приказал ему идти, сейчас он не стал бы его слушать.

Тогда он сделал несколько шагов назад, сел на подходящий для этого камень и попытался осознать, что происходит. Просидел он довольно долго… Едва ли не первой из усвоенных им картин было представление о звоне оружия и голосах кинозитов сзади, и совсем недалеко, не более трех миль, если мерить по коридорам, а не напрямую.

Оказалось, потеряв проводника и лейтенанта, который быстро умер от потери крови, один из ветеранов выволок из кармана бутылочку с какой-то дурацкой смесью и заставил ее отведать многострадального Бодара. В результате тот приобрел способность различать запахи, как собака, и повел весь отряд по следу. Если бы Возрожденному можно было где-нибудь вымыться, как он мог это сделать в келье, они бы потеряли его, но сейчас… В общем, они все-таки вышли в эту часть лабиринта.

Но кинозиты не могли быть серьезной угрозой, гораздо опаснее было что-то лежащее впереди… Возрожденный ничего не мог рассмотреть, но все отчетливее понимал, что подошел к какому-то чрезвычайно гибельному устройству. И оно уже знало о приближении человека — еще одной жертвы. И было нацелено именно на Возрожденного. А он даже не предполагал, что это могло быть…

Тогда он стал думать о кинозитах, а не об угрозе, затаившейся перед ним. Он просто оценивал их, пытался осознать их силы, их боевой дух, их страхи… И вот когда он перестал рассматривать ловушку в упор, а начал как бы следить за ней краем глаза, он все понял.

Это был газовый мешок, накапливающий в специальном объеме какие-то очень вредные вещества, поднимающиеся из расщелин в скалах. Его затвор поднимался, реагируя… Возрожденный проверился еще раз.

Правильно, он реагировал на присутствие человека. Стоило Тролу сделать шаг за ту черту, которую он неведомым образом почувствовал и около которой остановился, как где-то в глубине скалы поднималась заслонка, управляемая механической системой, сложность которой просто ошеломляла, о таких машинах не упоминали даже колдовские трактаты… И тогда из глубины земли в коридор, который единственный вед к выходу, выбрасывалось огромное облако газа. В застоявшемся воздухе пещеры это верная смерть. И спасения от нее нет.

Возрожденный вспомнил, как наивно предположил, что сумеет выжить, если все, чем был напичкан лабиринт, станет рассматривать как помощь… Сейчас над этим можно было только посмеяться. Пройти эту ловушку не сумел бы никто, даже Учитель. Или он все-таки что-то придумал бы? Скорее всего он, оставаясь бесстрастным, сел бы в позу постижения сути вещей, задержал дыхание… Не понимая, что им руководит, Возрожденный сделал то же самое. Посидел, вспомнив Учителя. И тогда, кажется, забрезжило решение.

Когда он все придумал, выяснилось, что попутно он может решить и другую проблему — избавиться наконец от кинозитов, на этот раз навсегда. Только следовало все подготовить раньше, чем они смогут отыскать его. Он сбросил медитативную вялость и заторопился.

На протяжении последних двух сотен ярдов он соскреб со стен коридоров весь иней, до какого мог дотянуться, используя оторванный по поясу кусок одежды. В целом набралось довольно много льдистого снега, сложенного горкой чуть не по колено Тролу. Ком этот был недостаточно плотен, но Возрожденный умял его, хотя и после этого дышать сквозь снег было можно. Полученную кучу Трол уложил на самой границе, пересечение которой обещало привести в действие механизм ловушки.

Трол успел завершить приготовления, когда кинозиты появились в конце тоннеля, в середине которого находился он. Они шли осторожно, освещая каждый шаг впереди себя. Факел у них остался всего один, но они боролись до последнего, и остановить их могла только смерть.

Трол вернулся немного назад, а когда между ними осталось ярдов тридцать, гикнул и что было сил побежал вперед. Как он и ожидал, кинозиты раздумывали недолго. Кому-то пришло в голову, что убегающий впереди «ученик чародея» обеспечивает защиту от ловушек едва ли не более верную, чем осторожное выщупывание стен и пола, а потому бросился вперед. За ним рванули остальные…

Бежать было недалеко. Трол забежал за приготовленную кучу шагов на десять, пока не услышал тихий, но отчетливый щелчок, прилетевший неизвестно откуда, а потом, опасаясь, что все слишком плохо рассчитал, задержал дыхание, зажмурил даже глаза, вернулся и сунул голову в сооруженный снежный фильтр. Потом он поудобней улегся на камни, экономя на каждом вдохе, стараясь даже мускулы расслабить, чтобы обмен веществ в теле стал более медленным.

Некоторые кинозиты все еще бежали вперед, кто-то из них даже кричал, словно во время атаки в большом сражении… Возрожденному стоило огромного труда не напрягаться и лежать неподвижно. Только мысленно он мог теперь подгонять старую ловушку, поставленную, может быть, много веков назад… Но как бы давно ее ни изготовили, она сработала.

Сначала один, потом другой кинозит стали кашлять, затем кто-то из них упал на землю и стал царапать ее ногтями, кто-то попытался побежать назад, но было уже поздно, да и удушающее облако летело теперь по коридору с таким напором, что Возрожденный ощущал его мокрой от снега голой спиной. Через полминуты с кинозитами все было кончено. Осталось, правда, странное ощущение, что в ком-то из этих воинов еще тлеет искра жизни… Но это скорее всего была ошибка.

Теперь следовало спокойно дышать и ждать. Он пролежал не менее часа, наблюдая, как горькое облако пропитывает снег перед его губами. Сначала эта смерть входила в снежную подушку довольно уверенно, потом стала впитываться медленнее, лишь на вдохах, а когда чистого снега, способного растворять яд, почти не осталось, проникновение остановилось. К этому времени Возрожденный, конечно, здорово замедлил дыхание и остановил кровообращение в тканях лица, что позволяло снегу не таять. Но все равно запершило в горле, вдруг заболел распухший как от жажды язык, губы и ноздри стали казаться сухими и помертвели, как от сильного удара… Но не было и ветра, гнавшего отравленное облако.

Тогда, собравшись с духом, Трол проверил воздух над собой, намочив палец в лужице растаявшего снега и выставив его повыше. Он ничего не почувствовал, движение газа над ним прекратилось. Тогда он, вознеся краткую молитву Кроссу, поднял голову, вдохнул. Сначала осторожно, потом уверенней.

Строители лабиринта и ловушек, кем бы они ни были, предусмотрели даже это. Они рассчитали количество снега и количество отравленного газа. Они все сделали так, чтобы решение проблемы — пусть незаметное, едва достижимое — все-таки осталось. Воздух еще не был свежим, в нем ощущалась горечь, но она уже не могла серьезно повредить ткани горла и легких, можно было дышать. Трол справился и с этой опасностью.

Прежде чем отправиться вперед, он посмотрел на кинозитов. Ближайший лежал в странной позе, как будто занес меч на бегу, и даже не заметил, как умер. Кончик его меча был всего в двух ярдах от того места, где лежал Возрожденный.

С одного из кинозитов он снял фляжку, у другого взял несколько сухарей. Жуя сухари, он поднял и осмотрел несколько мечей. Они были, как правило, грубыми, прокованными неумело и неглубоко. Вообще все оружие кинозитов показалось Тролу тяжелым, вычурным, плохо сбалансированным и чрезмерно изукрашенным всякими золотыми насечками и каменьями. Лучше бы деньги, что пошли на эти камешки, потратили на более качественную сталь или на добросовестную работу.

Серьезной боевой ценности в таком оружии почти не было. Поэтому он взял только один кинжал с хитроумной гардой, которой можно было выбивать меч противника, и ножны для него. Внутри ножен оказался остроумно устроенный тайник, набитый мелкими золотыми звонами. Они тоже могли пригодиться.

Потом Возрожденный отправился к выходу. Пройти нужно было всего ничего, никаких ловушек не чувствовалось не только в стенах, но вообще нигде… И все-таки он скоро понял, что не все так просто. Прежде всего у самого выхода его довольно ощутимо стала угнетать огромная масса талой воды, которую он начал чувствовать через скалы над собой. Это было странно — камни, земля, тяжесть огромных скал не угнетали, а вот вода показалась опасной. Поэтому он осмотрелся более внимательно, а когда понял, в чем дело, волосы зашевелились у него на затылке.

От огромной, в тысячи тонн, массы воды его защищала лишь полупрогнившая створка ворот, какими на фортификационных чертежах обозначались шлюзы водяных рвов. И она удерживалась от открывания крохотным рычажком, который он неминуемо должен был задеть, едва прикоснулся бы к камню, загораживающему выход.

И ведь выход был так близок… Трол вытащил кинжал, поковырял немного, и сквозь щель ударил остренький, как пика, солнечный лучик. Он падал на пол и освещал эту землю, как благословение счастливой и радостной жизни…

И еще он падал как раз на тот камень, который запускал в действие поворотный механизм шлюзовой заслонки. Стронув этот камешек, каждый неминуемо попал бы под водный шквал… И был бы смыт, размолот о стены, как на гигантском жернове, унесен за многие мили, может быть, в такие глубины пещеры, из которых нет выхода.

Трол дожевал сухари, допил воду и стал осматриваться. На расстоянии ярдов сорока от входа у самого пола он заметил горизонтальную, очень узкую щель. Пробравшись в нее, он увидел, когда глаза привыкли к темноте после яркого солнечного луча, что здесь устроена камера с хорошо герметизированным потолком. То есть в любом случае здесь должно было оставаться немного воздуха. А щель внизу была достаточно узка, чтобы течение, каким бы сильным оно ни было по ту сторону стены, сюда могло пробиваться лишь неопасными, мелкими водоворотиками. Итак, часть проблемы была решена. Оставалось только придумать, как запустить в действие шлюзовой механизм, оставаясь в безопасности.

Возрожденный промерил шагами все расстояния и понял — как бы быстро он ни бежал, укрыться в обнаруженном подводном колоколе он не сможет, поток неминуемо снесет его раньше.

Тогда он снова представил, как действовал бы Учитель. Он скорее всего лег бы у щели на полу, подсобрал силенок и биополевым фронтом сумел бы сдвинуть запорный механизм шлюза. Он бы так и сделал… Но Трол так не мог, потому что слишком много сил потратил на предыдущих ловушках, да и схватки с кинозитами сделали свое дело. Нет, развить достаточное давление на затвор с расстояния в сорок ярдов он не мог. Добросить какой-нибудь камень не давал низкий потолок и словно специально вылепленный поворот коридора…

Тогда он в который уже раз мельком подумал, что, может быть, никогда и не выберется из этого подземелья. Но сдаваться все-таки было рано. У него была вода, которую совсем нетрудно теперь было получить из снега, у него было несколько свежих трупов кинозитов, которые могли сохраняться в этом холодном подземелье довольно долго…

При необходимости он мог выключить моральные механизмы и вполне благополучно стал бы усваивать и человеческое мясо. В тренингах выживания его гоняли на задачах и потруднее. А со временем Учитель выручил бы его… Если, разумеется, он не в плену и если сам не нуждается в срочной помощи. Нет, ждать не годилось, следовало придумать что-то другое.

И тогда он вспомнил, что один из кинозитов показался все-таки не мертвым. Да, он умирал, но смерть еще не сковала его сознание необратимым холодом… Возможно, он сумел бы вдохнуть в последнего из вояк, посланных убить его, немного жизни — ровно столько, сколько было нужно.

Трол привел цепь в боевое положение и пошел назад, к тому месту, где была устроена газовая ловушка. Возвращаться было неприятно, к тому же, как оказалось, он изрядно ослабел, несмотря на сухари. Но выбора в самом деле не было.

Оказалось, один из кинозитов, Бодар, вероятно, из-за способности тоньше других определять запахи, побежал назад, когда другие рванули за Тролом. И потому вышел из самой опасной зоны поражения. Кроме того, пока к нему подходил газ, он сумел содрать с себя нижнюю рубашку, вылить на нее свою флягу и плотно прижал ко рту.

Конечно, он наглотался вдосталь этого газа, конечно, вероятно, он скоро должен был умереть, потому что сжег себе бронхи и лишь на самом донышке легких оставалось немного неповрежденной ткани, но он был еще жив.

Возрожденный собрал побольше энергии и почти без остатка влил ее в мерцающее сознание кинозита. Вместе с потоком живительной энергии он попытался передать ему информацию о луче солнца, пробивающемся между скалами, закрывающими выход, всего в паре тысяч шагов вверх по коридору… Потом пошел назад.

Пожалуй, на этого Бодара он истратил слишком много, почти все, что у него было. Ему даже захотелось бросить цепь, позванивающую в руке, хотя делать этого ни в коем случае было нельзя — не всё могло пойти с этим Бодаром, как хотелось бы. Потом его стало одолевать искушение выкинуть перчатку, которая болталась за плечом. Но и этого нельзя было делать — Возрожденный знал это точно.

Бодар пришел в себя гораздо быстрее, чем Тролу хотелось бы. И стал действовать по влитой в него программе… То есть подниматься по коридору к выходу. Он непременно догнал бы Возрожденного, но его задержала жадность. Убедившись, что он один остался в живых, кинозит принялся грабить товарищей. Он вытряхивал их кошельки и нательные мешочки, ссыпал монеты и драгоценности в собственный кожаный кошелек, который носил на прочном ремешке на шее. Это позволило Тролу дотащиться до выхода.

Там Трол осторожно положил перчатку лейтенанта в лучик солнца, вернулся к щели и едва успел заползти в нее, как в коридоре показался кинозит. Он шел твердо, но осторожно — задавая ему матрицу поведения, Возрожденный, видимо, сообщил кинозиту немалую толику бойцовой настороженности, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Даже увидев перчатку, которая матово поблескивала на солнце, Бодар не ринулся вперед, а осмотрелся.

Возрожденный приготовил цепь на тот случай, если парень почувствует его по запаху, как уже бывало. Но тот и не помышлял об ученике чародея, за которым они гнались. Даже дойдя до выхода, он пересчитывал те жалкие сокровища, которые снял с мертвых товарищей, и полагал, что теперь-то сумеет устроиться, купить себе беспечную и легкую жизнь…

Но чем бы ни были забиты его мозги, миновать перчатку он не мог. Он постоял, осматриваясь, потом подошел к ней, наклонился, толкнул, чтобы понять, зачем она тут лежит, и…

Механизм пришел в действие. С гулким звуком бьющегося стекла на пол пещеры упала первая волна. Потом звук бешеного потока сразу взвился до предела человеческого слуха, и даже гораздо выше. Возрожденному осталось бороться только с ним, потому что, как он и ожидал, вода, поступающая в щель, тут не представляла опасности.

Хотя нет… Уж очень Возрожденный был слаб, уже через полминуты, когда ноги его потеряли опору, он понял, что едва может держать голову над поверхностью. К тому же вода была очень холодной, он с трудом справлялся с судорогами.

Вполне возможно, что он, несмотря на то что все делал правильно, утонул бы, но когда вода поднялась еще выше, на стене вдруг нащупался выступ, на который Трол и взобрался. Вода темной массой шевелилась всего в нескольких дюймах от края этого выступа, но выше не поднималась, свод пещеры действительно был герметичным и не прохудился за прошедшие века. Тогда Трол, как и раньше, вознес неизвестным строителям свою благодарность.

Через четверть часа вода пошла на убыль. А к исходу получаса Возрожденный спустился, прополз в щель и снова поднялся к выходу, который также пропускал лучик солнца, падающий на затвор шлюза, вставшего на место. Только теперь Тролу не грозило погибнуть, стронув его открывающейся створкой. Скорее всего затвору предстояло ждать другого воина, как он ждал до этого Трола, или бедолагу, как Бодара, если кто-то из них придет когда-нибудь.

На чистом полу поблескивали лужицы, с потолка и стен звонко падали капли. Возрожденный еще раз проверил лабиринт. Он был полон угрозы и смерти, но все осталось позади. Устройство, которое загораживало ему выход, не было опасным.

Он повернулся к скале, положил на нее обе ладони и навалился, стараясь повернуть вокруг угадывавшейся в ней металлической оси, чтобы выйти наружу.

Глава 13

Поворотный механизм был очень прост. Казалось, необходимо только поднатужиться, и Трол выйдет из подземелья. Но сколько он ни старался, скала не поддавалась. Чтобы ее повернуть, нужно было схватить за что-то, находящееся внутри камня… Только тогда Возрожденный заметил небольшую щель, в которую могла поместиться лишь одна рука. Именно в глубине этой выемки и находился захват, который мог создать определенное поворотное усилие… Он сунул в нее руку, но тут же отдернул — у самой дыры находился странный небольшой выступ из металла, прикосновение к которому вызывало ощущение древней, но не растраченной магии.

Трол принялся деталь за деталью проверять это устройство. Оно было маленьким и работало на совершенно непонятных принципах. Чем сильнее были толчки, тем сильнее раскалялся тот предмет, который обжигал Тролу руку. Кроме того, Возрожденный не понимал, для чего это устройство тут стоит. Но все-таки оно было не опасно — это главное. Оно всего лишь затрудняло выход, но не делало его невозможным.

Тогда Возрожденный решил не церемониться. Он сунул руку так, чтобы захватить паз для поворота камня… Нет, не получалось. Примерно на глубине фута щель прихотливо изгибалась вправо, так что локоть правой руки не мог войти в предполагаемое продолжение. Тогда Возрожденный запустил в щель левую, она легко вошла в этот канал, и пальцы сразу же легли на удобную рифленую поверхность. Он поднажал…

И чуть не закричал. Боль под левым плечом скрутила его с такой силой, что ему пришлось собрать всю волю, чтобы вернуть контроль над телом и сознанием. И тогда он понял, что правой сжимает кинжал, подобранный у мертвого кинозита, бессознательно подняв его так, словно собирался отсечь себе левую руку, чтобы избавиться от непонятной магии…

Боль, кстати, быстро утихла. Медленно таял и колдовской жар в выступе, угнездившемся чуть ниже скального захвата для левой руки. Опасаться, собственно, было нечего. Возрожденному ничто не угрожало. А он чуть было… Нет, пусть Учитель говорит что угодно, а излишняя тренированность — не всегда благо. Он спрятал кинжал, глубже сунул левую руку в щель, покрепче сжал рифленую рукоятку и повернул камень до упора.

Потом, жмурясь, шалея от внезапного солнца, высвободил руку и вышел из пещеры. Каменный порог, который отчетливо удерживал скалу в состоянии покоя, не обещал никаких неожиданностей. Возрожденный шагнул на него, и тут же с неприятным скрипом скала стала закрываться, выталкивая мальчика наружу.

Конечно, он сделал необходимый шаг вперед, чтобы каменная поверхность не задела его. Подземелье, оставшееся позади, было так враждебно, так чуждо, он так устал от него, что даже не оглянулся.

Зато мир вокруг сразу показался огромным, ослепительным и прекрасным. Трава, кусты, горы, облака над головой, солнце, ветерок, обдувающий лицо, — все здесь представлялось живым, полным соков, дружелюбным.

Потом Возрожденный привел себя в более спокойное состояние. Это удалось — не сразу, но удалось. Решающей была мысль, что если и нужно было проверить живучесть тех, кто оказывался в этом лабиринте, то последнее нападение, последнюю ловушку следовало сделать именно здесь — на этом чудесном, ослепительном просторе. Но тогда, пожалуй, никто не мог бы выдержать этого испытания.

Возрожденный засомневался, что даже Учитель уберегся бы от такого нападения, ведь, что ни говори, он был настоящим поэтом, только всякие порывы в нем сдерживала железная дисциплина тренировок и опыта…

Вспомнив об Учителе, он успокоился по-настоящему. Подпоясавшись трофейной цепью, переведя кинжал под левую руку, он побежал к пещере. Она находилась на юго-востоке, и горные тропинки, которых он в каменной толще, разумеется, не ощущал, увеличивали это расстояние до полусотни миль. А в том состоянии слабости и тревоги, в котором Трол находился, это было немалым путешествием. Но проделать его все равно следовало как можно скорее. Поэтому восстанавливаться он решил на ходу.

Глава 14

Все-таки дважды Трол вынужден был остановиться. Первый раз он попросту упал и уснул на солнышке, хотя ему было неудобно и почему-то заболела голова… Может быть, это была реакция очищения организма после отравления газом. Второй раз, под вечер следующего дня, он притормозил, когда понял, что в таком состоянии не только не может оказать помощь Учителю, но даже себя не в состоянии защитить. Поэтому он нашел гнездовье горных бакланов, украл из разных гнезд четыре яйца, поужинал и лег спать в каком-то стожке, которые крестьяне оставили на душистых высокогорных пастбищах. Кажется, ему ничего не снилось.

Едва облака на востоке окрасились в первые цвета утренней зари, он проснулся и побежал дальше. Как он и ожидал, сон не столько придал ему силы, сколько разморил. Теперь ему приходилось не только бороться с неимоверным желанием доспать, но и отгонять многочисленные боли, обрушившиеся на перегруженные мускулы, избитые кости, отравленные легкие и расстроенные нервы. Боли не проходили, и он понял, что ему следует проверить свою способность сражаться. Было бы глупо прибежать к пещере и тут же погибнуть.

На ходу, как в обычных тренировках, он попробовал провести разминку, потом вспомнил комбинированную технику боя цепью и кинжалом… В общем, способности драться в нем почти не осталось. При всем том, что восстанавливаться ему иногда удавалось едва ли не быстрее Учителя, сейчас он был не на многое способен…

Но в те времена, когда они с Учителем тренировались вдвоем, они пользовались отварами трав, прижиганием основных и вспомогательных точек жизни, массажами, иглоукалыванием. Кроме того, иногда Учитель гонял его на восстановительных катах, исполняемых совместно, практически в темпе полусвободного спарринга, в жестковатой, но чрезвычайно эффективной воинской манере.

Стараясь не очень волноваться по поводу своих задержек в пути, Трол искупался в первом же подходящем водопаде и сделал самомассаж, результата которого почти не почувствовал. Потом, уже на бегу, снова попытался восстановиться глубоким самовнушением, чего не умел делать правильно, но на этот раз он готов был хвататься за любую соломинку, чтобы выиграть хоть немного сил.

И еще он попытался получить питание по естественным каналам, принимая энергию от травы, кустов, от неба над головой, даже от шмыгающей вокруг мелкой живности. До того как Учитель отвел его в подземелье, Тролу не удавалось делать ничего похожего. Но теперь, кажется, он мог больше. И он подпитывал себя всем, что способен был усвоить, что только попадалось на глаза.

Скоро он перестал мерзнуть, приостановленные в подземелье органы оттаяли, мускулы наполнились движением, а сознание прояснилось. Когда он подбегал к водопаду, который помнил с самых первых дней, он уже был готов к бою, и, кажется, по-настоящему. Теперь он вполне мог справиться со своей частью работы.

Опасности впереди не чувствовалось. Но это, конечно, ничего не значило. Если бы все засады объявляли о себе на расстоянии, когда их еще можно обойти, вряд ли люди выдумали бы такую тактику.

Оставаясь в давно приготовленном на всякий случай укрытии, Трол внимательно осмотрел долину перед пещерой, потом попытался определить состояние воздуха и, наконец, перенес внимание на тропинку, ведущую к их площадке. Даже с расстояния в сотню ярдов, с которого он осматривался, было видно, что она исцарапана какими-то жуткими когтями. Таких он никогда не видел даже в Большом Атласе следов животных, птиц и рыб. Наконец он сообразил, что это следы когтей фиолетовых фламинго, на которых, вероятно, к ним добрались кинозиты. Но птицы с такими следами должны быть чудовищами, потому что похожие следы вполне могли оставить когти горных медведей.

Посчитав перепутанные следы, насколько это было возможно, Трол пришел к выводу, что птиц было много. Пожалуй, на них могло уместиться сотни две наездников. Неужели на них напало так много врагов?

Хорошо, пусть даже так. Но куда же тогда они делись? Ведь тут должны были остаться трупы… А если есть пища, то должны были появиться горные птицы-падалыцики, росомахи, грызуны, наконец! Но ничего этого не было, как не было и трупов.

Тогда Возрожденный постарался успокоиться, подобрал свое оружие в положение, равно подходящее для защиты и для нападения, и пошел вперед, к тропе, словно эта медлительность могла что-то значить, от чего-то спасти, что-то до поры утаить…

Здесь, ближе к месту боя, он заметил между следов птиц следы людей. Людей было не очень много, всего-то десяток, и все они носили острые шпоры, оставлявшие на земле не очень привычный, косой след. Не составляло труда догадаться, что это были — погонщики фламинго, которые следили за всей стаей, пока кинозиты дрались наверху, на площадке…

Да, именно так все и происходило. Из темного неба, закрытого очень низкими тучами, на площадку перед пещерой пикировали фиолетовые фламинго, волна за волной. С их причудливых седел соскакивали на землю кинозиты, а фламинго сразу поднимались в воздух, чтобы дать место новым и новым спускающимся птицам с наездниками. Но улетали недалеко, погонщики со шпорами уже кружили на своих птицах над всей стаей, заставляя ее расположиться на полянке перед тропинкой, а потом, когда их дело было сделано, и стая без седоков уже не стремилась рассеяться, сами приземлились, чтобы удержать вожаков до того момента, когда настанет пора улетать… Они все были очень сосредоточенны, потому что им все время приходилось мысленно управлять сотней с лишним фламинго. Судя по эффективности их действий, это были телепаты высокого класса.

Трол набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и стал подниматься по тропе, пока не вышел на площадку. И тогда понял, почему вокруг было совершенно спокойно. Тут все было кончено. А тела, многие даже в доспехах, при оружии, были свалены в кучу около Камня перерождения и сожжены какой-то чудовищной магией. Температура пламени, которое бушевало в этом страшном костре, была настолько велика, что край площадки почернел и заблестел, как оплавленное стекло. Доспехи превратились в бесформенные комья металла, а от костей и одежд погибших не осталось даже следа. Лишь иногда в черном, окаменевшем пепле блестели крохотные крупинки полудрагоценных камней, оставшихся от украшенного оружия или выпавших из солдатских кошельков.

Сам Камень перерождения уже не лежал, где ему было положено — в центре площадки, а… стоял, вбитый в землю одним краем, приподняв другой, как крыло, всему миру демонстрируя грубо обработанную нижнюю поверхность. Сила, которая должна была опрокинуть его, превышала все, что Возрожденный мог себе представить. Пещера зияла более широким зевом, чем прежде, потому что несколько камней у входа были вырваны, словно внутри что-то взорвалось…

Понять по этим следам, где начался бой и где он кончился, было практически невозможно, но Трол все-таки попытался. Снова и снова обходил он площадку, стараясь унять сердцебиение, пытаясь определить по ауре недавних смертей, по боли, застывшей в камнях, как происходила основная схватка… И наконец понял. Враг все-таки одержал победу над Учителем. Но это были не кинозиты, а нечто такое, названия чему Трол не знал. Это было что-то невиданное, отвратительное, ужасное. Даже тени этих существ оставили на земле более сильный след, чем смерти множества кинозитов. И было их несколько, как минимум три… Вот они-то и расправились с Учителем.

Ощутив его светлую смерть, Возрожденный вышел на край площадки, подальше от костра, устроенного из павших, и просидел до вечера. Лишь вечером он вспомнил, что ему нужно бы поесть и выпить воды. Но он не стал этого делать, попросту забыв об этом, а зашел в пещеру. Оттуда все было вынесено, все — до последней связки сухих трав. И все исчезло — вероятно, погибло в огне.

Трол осмотрел такую привычную и теперь такую пустую пещеру, вспомнил, как зимними вечерами весело трещал костер, устроенный неподалеку от их лежанок, как Учитель читал книги, пристроив факелы над собой, сидя на ворохе шкур у стены, как они разговаривали или молчали, вдыхая аромат приготавливаемой еды… Теперь этого никогда больше не будет.

Снаружи что-то произошло. Возрожденный был, несмотря на усталость, так напряжен, что вылетел на площадку перед пещерой, готовый ко всему. Но это оказалась стая мелких горных волков, которые совершенно по-собачьи сидели у выхода с тропинки, ожидая, видимо, своей очереди на обследование освободившейся пещеры.

Возрожденный печально усмехнулся и послал им успокаивающий сигнал, объяснив, что сейчас уйдет и они смогут распоряжаться тут без помех. Волчицы успокоились и даже растянулись на траве, подставляя серые бока под лучи вечернего солнца. Самцы не очень поверили, но тоже решили выждать.

Возрожденному осталось тут сделать одно дело, вернее — два. Первое он провернул быстро. Подойдя к дальней, очень глубоко вырытой нише, он осмотрел ее. Обычно они хранили тут оружие, теперь оно, конечно, исчезло, но сама ниша была с секретом. Трол вытащил кинжал из ножен и несколько раз ударил в дно ниши… И сухой, отлично замаскированный под камень кусок обожженной глины рассыпался.

Из открывшегося тайника Возрожденный вытащил тонкий, очень аккуратный нагрудный доспех, сделанный из желтоватых чешуек. В таком доспехе Трол мог сделать «поклон солнцу», а еще, помимо бесшумности, он гасил не только проникающее действие оружия, но и его динамику, то есть магическим образом создавал противодействие кинетической, толкающей силе, возникающей при ударе. Проверялось это не раз, когда доспех вешали на цепи и пытались раскачать, ударяя копьем или палкой… Ни разу Тролу не удалось заставить его отклониться больше чем на пару дюймов.

Затем он вытащил из самого дальнего угла тайника налобную пластину, которая при некотором умении могла быть почти так же эффективна, как легкий шлем, но не ограничивала, не изолировала внимание воина. По преданию, когда-то эта пластина принадлежала самому Лотару Желтоголовому, и в этом была ее главная ценность — другими особенностями она не обладала.

Затем Возрожденный достал старенький на вид, помятый, как и доспех, щит с довольно сложной системой ремней. А потом и мечи. Их было три, все принадлежали Учителю. Синеватый, извилистый Вандир, способный рассекать всё — начиная от живого дерева и кончая сухими костями. Красный, с системой для захвата меча противника, двуручный Мечелом. И черный, чуть изогнутый, совсем не длинный на вид, но отлично сбалансированный Беставит. Он был сделан как восточные мечи: с такой же маленькой гардой, длинной ручкой, обвязанной шнурками из шкуры морского дракона, и не виданным в этой части мира качеством лезвия. Его-то Возрожденный и выбрал себе.

Потом он вытащил кошелек с деньгами, отсыпал себе две горсти серебра, справедливо решив, что золото у не очень хорошо одетого путешественника, едущего без слуг, лишь привлечет внимание. Вернул два прочих меча в тайник, замазал разбитое днище и, как мог, наложил маскирующее заклинание.

Уже выйдя на площадку, зашнуровав на себе доспех, приладив налобную пластину, приторочив меч со щитом на спину, и уместив кинжал на поясе, под левой рукой, он вдруг вспомнил о втором деле. Осторожно, стараясь не думать, что он делает то, чего никогда прежде не делал, Возрожденный подошел к любимому каменному креслу Учителя, взобрался на него с ногами и дотянулся до странного, похожего на голову причудливой птицы камня. Как-то Учитель сказал, что некогда этот камень принадлежал Джа Ди — одному из легендарных колдунов-основателей Белого Ордена. По своей магической сути камень «запоминал» то, что происходило перед ним. Сейчас Трол хотел знать, как выглядит Такна — существо, напавшее на них с Учителем.

Он сделал необходимые пассы, произнес несколько заклинаний, и вдруг… Да, позади него в воздухе что-то стало происходить. Трол быстро соскочил, стараясь не упустить ни одной крупицы информации, но… Раздался лишь голос. Четкий, холодный, который произнес на квантуме с очень сложными модуляциями, предназначенными, вероятно, для доклада кому-то, находящемуся очень далеко от этой пещеры, может быть, даже в пределах Империи:

— Магистр Султунар уничтожен… — в, холодном тоне Такны мелькнула злоба и раздражение, — с помощью третьей силы. Солдаты, которые были мне приданы, не справились, и я… — снова всплеск раздражения, — сделала неизбежный вызов платных союзников. Для гарантированного успеха пришлось нанять троих. Новое воплощение Лотара замуровано в лабиринте. Возможностей выбраться у него нет, следовательно… — Такна на миг задумалась, потом твердо, ни в чем не сомневаясь, закончила: — Возрожденного Желтоголового тоже можно считать ликвидированным.

Еще несколько раз Трол пробовал вызвать из каменного подобия головы вид командира имперских гвардейцев, пытался получить хоть какое-то зрительное дополнение к голосу, но ничего не добился. Как говорил Учитель, с этими магическими наблюдателями нужно работать или хорошо и один раз, или не работать вовсе, потому что после неудачи добиться чего-то с каждым разом все сложнее.

Наконец, сдавшись, Возрожденный выставил магический камень в положение слежки за всем происходящим и стал спускаться вниз по тропе. Он знал, что если и вернется сюда, то не скоро. А может быть, вообще никогда. Но это его сейчас мало занимало.

Он думал о другом, на другие вопросы хотел получить ответы. Кто же он такой? Кого имела в виду Такна, когда призналась, что вынуждена была вызвать трех платных союзников? Что это за существа, которые втроем справились даже с Учителем? Можно ли до них дотянуться и отомстить за Учителя? Как отомстить самой Такие? Случайно ли так получилось, что Учителю пришлось возрождать его на Камне? Кто ему объяснит, почему Такна выследила их так точно и гораздо раньше, чем рассчитывал мастер Приам? Но главным было все-таки то, почему его, Трола — Возрожденного, посчитали воплощением Лотара Желтоголового?

Вопросы, вопросы — Трол даже не заметил, как сошел с тропы и как почти в тот же момент, оказавшись от него на расстоянии вытянутой руки, заспешили вверх волки. Что же, теперь это их дом, может быть, так было до того, как Учитель пришел сюда, решив именно тут устроить для Возрожденного место обучения и тренировок.

Трол дошел до конца полянки, оглянулся. Волки осматривали новый дом, но сторонились сожженных кинозитов, обходили само место погребального костра. Что же, звери не любят магию… Возрожденный вздохнул, он чувствовал себя одиноким, неопытным, не подготовленным к тому, чем ему теперь предстояло заниматься.

Вдруг в кустах зашевелилось что-то очень большое. Трол отпрыгнул, но меча не вытащил. Если это зверь, он сумеет успокоить его без оружия, а если засада… Но это был конь, их с Учителем жеребец. Видимо, он удрал, когда фиолетовые фламинго стали садиться у его коновязи, и слонялся около пещеры, надеясь, что появится кто-то из знакомых ему людей. И вот такой человек появился.

Возрожденный поймал животное, погладил по морде, стараясь успокоить. Конь дрожал, но в его повадке теперь чувствовалось большое облегчение. Трол нащупал поводья, они были оборваны, но связать их было минутным делом. Потом перебросил через голову коня, взобрался на него и похлопал по сильной шее.

— Поехали, приятель, вдвоем лучше, чем в одиночку. Обещаю, что в первой же деревне куплю тебе попону, а себе седло.

В том, что он выполнит это обещание, Трол Возрожденный не сомневался. Вот сумеет ли он справиться со всем остальным, что свалилось на него, — этого он не знал. Но он был готов постараться как следует.

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ. НЕВЫКЛЮЧЕННЫЙ

Все-таки это была слежка.

Бросив взгляд на зеркальце заднего вида, Панов свернул в переулок и остановил машину возле трехэтажного здания поликлиники. Серого цвета «девятка», следовавшая за ним от дома, в переулок заезжать не стала, но остановилась за углом. Сомнений не оставалось: ее пассажиры явно не хотели выпускать из виду Станислава Викторовича Панова, бывшего инженера-электронщика, а ныне директора издательства «Алые паруса», тридцати лет от роду, холостого, москвича в четвертом поколении.

Началась эта история спустя два дня после выписки Панова из больницы, куда он попал в результате автодорожной аварии, вдребезги разбив издательский джип «судзуки». И хотя сам Панов уцелел, все же несколько дней в больнице ему пришлось провести с диагнозом «сотрясение мозга средней тяжести». К радости всего издательского коллектива, он вышел на свободу, а через два дня у него начались нелады со здоровьем, точнее, с психикой, потому что ему вдруг начали мерещиться разные странные картины.

Сначала показалось, что исчез дом на Сухаревской площади, в котором располагалось агентство Аэрофлота. Станислав в общем-то никогда не обращал особого внимания на этот старый пятиэтажный особняк довоенной постройки, но все же помнил, что на фасаде дома висели еще три вывески, в том числе мемориальная доска с надписью: «В этом доме в 1927–1937 гг. останавливался писатель Николай Васильевич Овчинников».

Заметив исчезновение дома, Панов, сомневаясь в своей памяти, осторожно спросил у матери, не помнит ли она, когда поблизости снесли дом, где располагалось агентство Аэрофлота, и был поражен, услышав в ответ, что отродясь такой дом на Сухаревской площади не стоял. На всякий случай Панов прогулялся вокруг площади, разглядывая знакомые с детства дома, церковь, скверик в Даевом переулке, полюбовался на бетонный пятачок справа от Сретенки, где когда-то располагался исчезнувший таинственным образом особняк и где теперь стояла шеренга коммерческих палаток, и решил, что у него сработал эффект ложной памяти, вызванный недавней травмой головы.

Однако следующее срабатывание ложной памяти заставило Панова призадуматься. С его рабочего стола пропал справочник менеджера, солидная монография отечественного специалиста по маркетингу и информационным технологиям академика, профессора Зелинского, которой Панову приходилось пользоваться довольно часто. Проискав ее безуспешно полдня в офисе и дома, Станислав вызвал секретаршу Татьяну и велел разыскать монографию в издательстве. Каково же было его удивление, когда после часа поисков выяснилось, что такой монографии никто не помнит! Мало того, главный бухгалтер издательства утверждал, что ее не существует вообще! То есть похожая по тематике книга имела место быть, но, во-первых, написана она была не Зелинским, а американцем Хаббардом, а во-вторых, Панов ее раньше в глаза не видел, как говорится, хотя, по уверениям всех сотрудников — от секретарши до главбуха и главного редактора, пользовался ею всю сознательную издательскую жизнь.

И наконец, третий раз Панов почувствовал себя неуютно, когда увидел по телевизору чествование знаменитого киноартиста, которому исполнилось семьдесят лет и фильмов с которым Станислав, знавший всех отечественных звезд кино и театра, никогда не видел. Звали киноартиста Юрий Яковлев. После этого случая Панов провел целое расследование и выяснил множество любопытных деталей, не совпадающих с его жизненным опытом и знаниями о мире. Так, оказалось, что Великая Отечественная война закончилась девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, а не в декабре сорок четвертого, как говорили учебники истории, которые он изучал в школе. На юге Россия граничила не только с Китаем, но и с Монголией, которой, по памяти Панова, вообще не существовало; по тем же учебникам великое государство Моголов распалось еще в тринадцатом веке после столкновения с Русью, часть его отошла Великой Руси, а часть — Китаю.

Кроме того, Панов был весьма озадачен, узнав, что существует всемирная компьютерная сеть Интернет. Он помнил о создании такой сети в Соединенных Штатах Америки и в Японии, засекретивших эти разработки для увеличения обороноспособности своих стран. И последнее, что подвигло Станислава пойти к психиатру, было «открытие» им факта высадки американских космонавтов на Луну. Он совершенно точно знал, что первыми высадились на спутнике Земли русские и немцы!

Психиатр не удивился рассказу Панова. Похоже, он вообще разучился удивляться чему-либо в этой жизни, ежедневно встречаясь с больными разных категорий, сдвинутых «по фазе» от широчайшего спектра причин. Однако случай с Пановым его заинтересовал, и он пообещал помочь молодому человеку, пригласив его в поликлинику через день. Именно после посещения врача Станиславу и стало казаться, что за ним наблюдают. Серая «девятка» заставила его окончательно утвердиться в своих подозрениях, хотя по логике вещей и слежка вполне могла быть плодом раскаленного воображения Панова, заболевшего одной из форм психического расстройства после травмы головы.

Кабинет психиатра на втором этаже был закрыт, на его двери красовался листок бумаги с надписью: «Врач не работает». Недоумевая по данному поводу, Панов спустился в регистратуру и спросил у дежурной сестры:

— Извините, вы не скажете, почему не работает психиатр?

— Он заболел, — сухо ответила молодая регистраторша, перебирая карточки. Подняла голову, увидела растерянное лицо посетителя, и взгляд ее смягчился. — Он в реанимации. Вчера его машина свалилась с моста на железнодорожные пути.

— Он… жив?! — пробормотал ошеломленный известием Панов.

— Жив, но вряд ли в ближайшее время выйдет на работу. Если вам нужен психиатр, сходите в районную поликлинику на Жукова.

— Спасибо.

Панов повернулся, чувствуя себя так, словно это он свалился на машине с моста, и вдруг встретил взгляд молодого человека, тут же сделавшего вид, что он интересуется доской объявлений. Сердце защемило. Станислав понял, что этот парень — один из пассажиров «девятки» и пришел сюда убедиться, что Панов зашел в поликлинику. Прикинув свои возможности — Станислав хотя и занимался спортом, никогда ни с кем не конфликтовал и, даже став достаточно известным издателем, не окружил себя телохранителями, — он подошел к регистратуре.

— Извините еще раз, могу я позвонить?

Дежурная заколебалась, но все же подала Панову на стойку старенький телефон.

— Только побыстрей, пожалуйста.

Станислав набрал было номер офиса, но передумал и позвонил Саше Фадееву, своему другу с двенадцати лет. Саша занимался восточными единоборствами, работал инструктором в Московском СОБРе и был единственным человеком, который мог бы помочь Панову в сложившейся ситуации.

Уговаривать его не пришлось. Выслушав сбивчивую речь, Фадеев прервал Станислава коротким «жди» и повесил трубку. В поликлинике он появился буквально через полчаса, хотя ехать ему надо было с другого конца города.

При его появлении молодой человек, усиленно изучавший старые плакаты на стенах коридора, вышел на улицу, и Панов торопливо отвел Фадеева к раздевалке, выглянул в окно.

— Того парня в черном видел?

— Рассказывай, только не спеши, — спокойно сказал Фадеев, мельком глянув в окно.

Панов подумал, заставил себя успокоиться и сообщил Александру все, что знал сам, свои открытия, впечатления, переживания, ощущения и страхи.

Фадеев выслушал его внешне без эмоций, никак не реагируя на бледные попытки друга пошутить над самим собой. Он вообще был очень сдержанным и серьезным человеком, хотя юмор ценил и понимал. Однако обстоятельства складывались далекими от смешного, ситуация требовала каких-то объяснений и решительных действий, и Фадеев, не ответив на вопрос Панова: «Надеюсь, ты не считаешь меня психом?» — принялся действовать.

— Я выйду первым, — сказал он. — Ты через пару минут. Проходи к своей машине, но не садись, ныряй в кабину моего синего «крайслера».

— А ты?

— Я поеду на твоей. Держи ключи от моей и дай свои. Езжай в спортзал ЦСКА, паркуйся за углом у ограды, где идут ремонтные работы, помнишь? Я тебя догоню.

Они обменялись ключами, и Фадеев, одетый в спортивный костюм и кроссовки, исчез за дверью центрального входа в поликлинику. В окно Панов увидел, как он задержался на крыльце, где стоял тот самый парень в черном джинсовом костюме', что заглядывал в поликлинику, что-то спросил у него, и вдруг что-то произошло. Панову показалось, будто Александр похлопал парня по плечу, а потом обнял его и повел к машине Панова, с улыбкой жестикулируя свободной рукой, словно рассказывал анекдот.

Панов не стал забивать себе голову размышлениями о том, как это у его друга получилось, он просто выскочил на улицу следом за Фадеевым, рванул, как заяц, через дорогу, сел в мощный «крайслер» Александра и, не глядя на серую «девятку» наблюдателей в двадцати шагах, бросил машину вперед. Но все же успел заметить, как из «девятки» выскочили двое парней и устремились к его «фиату», в кабине которого скрылся Фадеев, «дружески» разговаривающий с их приятелем. Что было дальше, Станиславу увидеть не удалось, об этом ему стало известно впоследствии от Фадеева.

Александр подошел к молодому человеку в черном, протянул ему руку, будто старому знакомому, и воскликнул:

— Серега! Сколько лет, сколько зим! Ты как здесь оказался?

Парень с удивлением оглянулся и совершенно автоматически протянул в ответ свою руку, а когда понял, что перед ним незнакомый человек и хотел ответить: «Вы обознались», Фадеев сделал мгновенный выпад указательным пальцем в точку на шее, попадание в которую практически гарантирует шоковое состояние. После чего они обнялись, как друзья, и Александр повел «парня» к машине Панова. Приятели потерявшего ориентацию молодого человека опомнились, когда Фадеев усадил его в «фиат» и завел двигатель.

Действовали они решительно. Увидев, что ситуация выходит из-под контроля, двое из них достали пистолеты и с ходу открыли огонь по «фиату», а третий сразу завел «девятку» и погнал ее за отъехавшим «крайслером» Панова. Но они все же не смогли перехватить ни того ни другого, промедлив в самом начале, не ожидав от объекта слежки такой прыти и не просчитав действия прибывшего на помощь Фадеева. Пули пробили дверцы «фиата», боковые стекла, но миновали Александра. Пригнувшись, он выехал со стоянки напротив поликлиники следом за «девяткой» наблюдателей, догнал ее на перекрестке и с ходу ударил на повороте в бок, так что «девятка» развернулась и въехала в витрину магазина хозтоваров. Преследовать «крайслер» с Пановым и изрешеченный пулями «фиат» она уже не могла.

Допрашивал захваченного «языка» Фадеев у себя в тренерской комнате, в спортзале ЦСКА, куда он прибыл через несколько минут после приезда Панова. Станислав в допросе не участвовал. Он просто сидел на скамеечке в пустом спортзале и тупо смотрел перед собой, перебирая в памяти факты своего умопомешательства. Ничего дельного в голову не приходило, объяснить случившееся одним только психическим расстройством было невозможно, и Панов тихонечко ждал, чем закончится беседа Фадеева с пленником. Не хотелось ни идти на работу, ни что-то делать, ни вообще двигаться.

Фадеев появился в темном зале спустя полчаса. Посмотрел на отрешенно-мрачное лицо Станислава, присел рядом на скамейку.

— Кто это? — вяло поинтересовался Панов.

— Ты кому-нибудь, кроме меня, рассказывал о своих открытиях? — ответил Фадеев вопросом на вопрос.

— Психиатру.

— И все?

— Заму на работе. Фадеев помрачнел.

— Это плохо. Позвони ему, пусть приедет сюда, к нам.

— Зачем?

— Ему тоже угрожает опасность, надо предупредить человека. А матери не говорил?

— Не хотел тревожить.

Панов преодолел приступ меланхолии, достал сотовый телефон и вызвал Андрея Климишина, друга и компаньона, занимавшего в иерархии издательства почти такое же по значимости, что и президентское, кресло коммерческого директора, ведающего распространением печатной продукции. Заместителем Панова он считался лишь условно.

Однако сотовый телефон Андрея не отвечал, а на рабочем месте его не оказалось. Секретарша Танечка испуганным голосом сообщила, что Климишина сбила грузовая машина и он находится в реанимации.

Фадеев, наблюдавший за Пановым, заметил его остановившийся взгляд, отобрал телефон.

— Что случилось?

— Андрей в реанимации… его сбил грузовик…

— Быстро работают, — сквозь зубы проговорил Фадеев. — Кому-то очень хочется остановить утечку информации.

— Какую утечку? — не понял Панов. Фадеев пропустил вопрос мимо ушей.

— Расскажи-ка мне все с самого начала, и поподробней. С чего все началось?

Панов хотел было отказаться, махнул рукой, но в это время его взгляд зацепился за надпись на длинном белом транспаранте с рекламой кроссовок «Найк», висевшем на стене спортзала. Он кивнул на транспарант с бледной улыбкой:

— Давно здесь висит это полотнище?

— Давно, полгода. А что?

— А мне почему-то помнится, что вместо него висел длинный плакат с надписью: «Привет участникам соревнований». Может быть, у меня действительно крыша поехала?

Фадеев несколько мгновений изучал лицо друга, потом встал со скамейки и, бросив на ходу: «Посиди, я сейчас», вышел из зала. Вернулся он через несколько минут, переодетый в строгий деловой костюм, придавший ему вид бизнесмена или государственного чиновника.

— Поехали.

— Куда?

— Увидишь. Звони на работу, скажи, что срочно уезжаешь на несколько дней по делам. Или отдыхать. Придумай что-нибудь.

— Но у меня куча дел, встречи, ярмарка в Питере на носу…

— Твои дела от тебя не уйдут, звони.

Панов покорно включил телефон, скороговоркой передал своей секретарше «высочайшее решение» отдохнуть несколько дней на море и поплелся за Фадеевым, оглядываясь на смутивший его плакат. Догнал Александра в коридоре.

— Что ты сделал с тем парнем?

— В милицию сдал, — усмехнулся Фадеев.

— Зачем он за мной следил?

— Долго рассказывать. Узнаешь в свое время.

— Куда мы все-таки направляемся?

— Поживешь пока у меня пару дней, потом сообразим, что делать дальше.

— А где моя машина?

— В ремонте, — снова усмехнулся Фадеев. — Не беспокойся, будет как новая, только цвет поменяет. Так ты говоришь, в твоей памяти первыми высадились на Луне наши и немцы, а не американцы?

— Ну да, в тысяча девятьсот семьдесят первом году.

— А кто, по-твоему, вообще первым в космос полетел?

— Шутишь? Гагарин, конечно.

— Слава Богу, хоть что-то остается неизменным в нашем текучем мире.

Они вышли из здания через служебный вход, свернули к летним кортам, огороженным металлической сеткой, близ которых среди десятка автомобилей стоял пробитый пулями «фиат» Панова, но сесть в машину не успели. Из двух джипов справа от «фиата» выскочили какие-то люди в черных джинсовых костюмах и бросились к идущим вдоль ограды Фадееву и Панову, выхватывая оружие. Сзади них с визгом шин и тормозов остановился еще один джип с темными стеклами, из которого тоже десантировалась четверка парней, и Станислав с Александром оказались окруженными со всех сторон. И тут Фадеев показал, на что он способен.

Панов еще только считал окруживших их противников с пистолетами, не понимая, что происходит, а Александр уже действовал, мгновенно оценив обстановку и выбрав стратегию поведения.

— Ложись! — прошипел он, толкая Панова в спину. — Под машину!

Они бросились на асфальт, и тотчас же Фадеев открыл огонь из невесть откуда взявшегося пистолета-пулемета, целя по ногам преследователей.

Раздались крики, ответные выстрелы, пули забарабанили по кузову «вольво», под которую забрались Фадеев и Панов, посыпались стекла, из пробитых шин со свистом вырвался воздух. Александр перестал стрелять, выдернул из кармана на груди усик микрофона:

— Я в узле второй степени, просчитайте масштабы корректировки.

Что ответили Фадееву, Панов слышать не мог, да и к речи друга прислушивался лишь краем уха, занятый тем, что происходило вокруг. Понять странные переговоры Александра было трудно, однако они дали результат уже в ближайшие секунды.

— Пятиминутка без последствий мне подходит, — сказал Фадеев. — Подготовьте линию по невыключенному, объект — Станислав Викторович Панов, тридцать лет. Да, я готов.

В то же мгновение стрельба стихла. Глаза Панова на короткое время перестали видеть, будто его окунули в подземелье или небо закрыли сплошные тучи. Затем солнце засияло вновь, и Фадеев вылез из-под машины, протягивая руку Станиславу.

— Шевелись, у нас всего пять минут на отступление. Панов выбрался из-под «вольво», огляделся, не веря глазам.

Ни одного из молодых людей в черном вблизи стоянки не было видно, будто они испарились за несколько секунд. Не заметил Панов и следов перестрелки, хотя помнил шлепки пуль в корпуса машин и грохот взрывающихся стекол. По территории спорткомплекса спокойно шли по своим делам люди, не обращая внимания на озиравшегося Панова и сосредоточенного Фадеева, и эта их будничная целеустремленность подействовала на Станислава сильнее всего.

— Саша, что происходит? — прошептал он.

— Идем. — Фадеев сел в «фиат» Панова, включил двигатель. — Скоро все узнаешь.

Они выехали с территории ЦСКА на Ленинградский проспект и направились к центру города, затем свернули на Беговую.

— Ты же говорил, что отдал машину в ремонт, — пробормотал Панов.

— Ты это точно помнишь? — с любопытством посмотрел на него Фадеев.

— Издеваешься? — рассердился Станислав. — Ты же сам сказал полчаса назад…

— За это время кое-что изменилось. Неужели не заметил?

Панов задумался. За последние полтора часа на него свалилось столько необычных известий, таинственных происшествий и переживаний, что голова шла кругом и отказывалась работать.

— Когда мы сидели под машиной, мне показалось…

— Ну-ну?

— Показалось, что резко стемнело… а на небе — ни облачка… и эти ребята в черном исчезли…

— Да, ты абсолютник, — хмыкнул Фадеев, еще раз взглянув на осоловевшего приятеля. — Уникальный случай. Кто бы мог подумать, что рядом со мной… — Он оборвал себя, сворачивая на мост через железнодорожные пути. Бросил взгляд на зеркальце заднего вида, покачал головой. — Вот собаки! Быстро берут след!

Панов оглянулся, но в плотном потоке машин нельзя было выделить преследователей, и он перевел взгляд на Фадеева.

— Кто за нами гонится, Саш? Что вообще происходит? За что меня хотят убить? И кто ты на самом деле?

— Ты задаешь слишком много вопросов, маэстро. Доберемся до безопасного места, все выяснится. Главное, что я твой друг.

«Фиат» свернул к Ваганьковскому кладбищу и остановился во дворе девятиэтажного дома.

— Выходим, быстро!

Они выскочили из машины и бегом направились к дому, но в подъезд не зашли, обогнули небольшое кирпичное строение котельной и нырнули в ее распахнутую дверь, которая сразу же закрылась за ними. Пробежав короткий коридорчик, Фадеев толкнул фанерную дверь в конце коридора, вошел в небольшой чулан с каким-то тряпьем и коробками и стал спускаться в открытый квадратный люк. Панов как во сне последовал за другом, ни о чем не спрашивая. Люк сам собой закрылся за ними, отрезая выход наверх. Лестница была деревянная, старая, затоптанная, словно ею пользовались часто и много лет, но ступеньки не скрипели, создавая впечатление монолитной конструкции. Она вела в подвальчик, заставленный бочками и ящиками, тускло освещенный единственной лампочкой в металлическом наморднике. Здесь пахло пылью, ржавым железом и гнилым деревом, царили ветхость и запустение. Но Панов не успел проникнуться духом помещения. С гулом отъехала часть стены подвала, в лицо брызнул яркий свет, Фадеев подтолкнул друга в спину, и Панов шагнул в проем, широко открывая глаза.

Помещение больше всего походило на зал Центра управления полетами: какие-то шкафы у стен с мигающими индикаторами, ряды пультов и столов с компьютерами и дисплеями разных размеров, спускающиеся вниз амфитеатром, перед ними гигантский — во всю стену — экран с двумя земными полушариями, покрытыми неравномерной сеткой, в узлах которой загорались и гасли цветные огоньки.

— Не останавливайся, — сказал Фадеев, понимающе глянув на лицо Панова.

Тот переступил невысокий порог, продавил телом какую-то невидимую упругую пленку и окунулся в мир других запахов, среди которых можно было уловить запах озона, и звуков — от тихих человеческих голосов до таких же негромких звоночков, зуммеров и писков.

Фадеев уверенно направился вдоль ряда пультов к правому углу зала, нагнулся к женщине в белом костюме, сидевшей у пульта, та кивнула, и Александр шагнул к двери, открывшейся между двумя шкафами. Панов догнал его в коридорчике, освещенном длинной светопанелью, кивнул на закрывшуюся за спиной дверь:

— Это что, центр управления полетами? Очень похож. Я видел по телеку. Или какой-то вычислительный центр?

— Нечто в этом роде, — кивнул Фадеев. — Ты не читал роман Азимова «Конец вечности»?

— Читал в детстве. А что? При чем тут Азимов?

— Он был посвящен в наши дела. Организация «Вечность» существует, хотя и не в том виде, в каком он ее описал. То, что ты видел, это лишь кустовой терминал, один из районных центров анализа накапливаемых искажений реальности. Но обо всем по порядку.

Фадеев остановился перед последней дверью коридорчика, поднял руку, прижимая ладонь к выпуклости на стене. Из черного окошечка над выпуклостью выстрелил бледный синеватый лучик, заглянул ему в глаз и спрятался обратно. Дверь с тихим шипением отодвинулась в сторону, и молодые люди вошли в небольшой кабинет, похожий на десятки подобных ему кабинетов правительственных или коммерческих офисов. Стол с компьютером, стол для гостей с четырьмя стульями, два стеклянных шкафчика с книгами и хрусталем, шкаф для одежды, сейф, светопанели, ковер на паркетном полу, картина на стене — пейзаж в стиле Шишкина: ели, ручей, коряга поперек. Но взгляд Панова зацепился не за эти детали, а за окно, из которого на пол падал сноп света. Были видны небо с облаками, деревья, часть пруда. И в то же время Станислав помнил, что он находится глубоко под землей.

— Видеокартинка, — раздался чей-то голос, и Панов наконец разглядел хозяина кабинета, сидевшего вполоборота к столу за компьютером.

Он был крупного сложения, с круглой бритой головой, тяжелым лицом и мощным лбом, под которым светились легкой иронией умные желтые глаза.

— Присаживайтесь, — кивнул он на стулья. — У меня мало времени, поэтому обойдемся без восклицаний «не может быть!» и прочих эмоциональных выражений. Меня зовут Павел Феоктистович, я эвменарх данного регулюма. — Бритоголовый посмотрел на Фадеева. — Вы ввели его в курс дела?

— Не успел, — качнул головой Александр. — На него вышли охотники Фундатора, пришлось бежать.

— Понятно. Тогда я обрисую в двух словах, что происходит, а вы потом ответите на все его вопросы и поговорите обо всем подробней. Подумали, где можно будет применить его способности?

— Все произошло слишком неожиданно, — признался Фадеев с беглой усмешкой. — Мы знакомы со Стасом уже два месяца, но я никак не думал, что он может видетьизменения реальности.

— Как это — два месяца?! — округлил глаза Панов. — Я знаю тебя пятнадцать лет!

Бритоголовый Павел Феоктистович и Александр переглянулись.

— Случай интересный…

— Да, необычный, он видитвсе абсолютные изменения внешней Среды, но одновременно принимает относительные варианты своего восприятия за реальный исторический процесс.

— Итак, молодой человек, — сказал эвменарх, смерив Станислава заинтересованным взглядом, — вы оказались в довольно интересном положении. Большинство людей принимает действительность как статическую основу бытия, пронизанную потоком времени. На самом деле Вселенная — исключительно зыбкий, изменчивый, непостоянный, текучий, многомерный континуум, непрерывно кипящий и содрогающийся от малейших вероятностных изменений в любой его точке, в любом материальном узле — регулюме, где возникает на короткое время довольно устойчивое образование — жизнь. Одним из таких регулюмов является планета Земля. Каждый ее житель воспринимает любое изменение не напрямую, а через особое «декодирующее» устройство — подсознание, поэтому ему кажется, что мир вокруг статичен и если изменяется, то эволюционно, согласно законам физики, законам природы. Одно лишь не учитывается: что Матрица Мира изменяется мгновенно от любого происшествия, от любого толчка, и одновременно с этим сознание человека получает весь пакет информации, формирующий память. Для любого человека любое изменение есть событие, «вмороженное» в память.

— Подождите, — остановил лектора Панов. — Я не совсем…

— Лучше всего мое рассуждение пояснить примером. Допустим, кто-то в нынешнее время хочет изменить реальность. Он спускается на пятьдесят лет в прошлое и убивает… ну, скажем, видного политического деятеля, того же Ленина к примеру. Что произойдет для всех современников путешественника во времени? С одной стороны — изменится реальность, исчезнет весь пласт истории, связанный с данным историческим лицом, но с другой — для наших современников в момент убийства не произойдет ровным счетом ничего! Для них эти пятьдесят или сколько-то там лет окажутся спрессованными в памяти как давно прошедший отрезок времени, где не былоЛенина. Понимаете? Изменение воспримут только отдельные личности…

— Больные?

— Можно сказать и так, — улыбнулся Павел Феоктистович, — невыключенные. Мы их называем иначе — абсолютниками. Они — хранители траекторий исторического процесса, способные влиять на Вселенную. При соответствующей подготовке, разумеется.

— Почему меня хотели убить?

— Потому что вы свидетель изменений, произведенных властной структурой регулюма — Фундатором.

— Кто он такой?

— Он не кто, а что — система реальной власти на Земле, способная менять правительства любого государства, законы, по которым эти государства живут, и даже природные условия.

— А кто тогда вы?

— Хороший вопрос, — развеселился эвменарх. — Мы — теневая структура…

— Мафия, что ли?

— Нет, не мафия, скорее служба безопасности регулюма, отвечающая за устойчивость всей его сложной системы под названием Человечество. К сожалению, у кормила Фундатора сейчас стоят жестокие, эгоистичные, агрессивные, не терпящие возражений и инакомыслия, уверенные в своей непогрешимости и безнаказанности люди, и нам пришлось уйти в подполье, в результате чего реальность изменилась не в лучшую сторону и продолжает скатываться в пропасть распада.

— Распад СССР — тоже дело рук Фундатора?

— Вы хорошо схватываете суть проблемы. Все негативные процессы в мире так или иначе инициированы Фундатором, хотя исполнителями являются конкретные группы людей и конкретные личности.

Бритоголовый наклонился к экрану компьютера, что-то набрал на клавиатуре, сказал, не поднимая глаз:

— Остальное вам расскажет наш агент влияния и ваш друг Александр. Всего хорошего.

Фадеев встал, похлопал Панова по плечу, и тот с запозданием поднялся.

— Спасибо… Бритоголовый не ответил.

В коридорчике они остановились. Фадеев вдруг рассмеялся. Панов с недоумением посмотрел на него.

— Ты что?

— Просто вспомнил, где мы находимся — под Ваганьковским кладбищем.

— Ну и что?

— По-моему, это символично, потому что ты, считай, заново рождаешься на свет там, где другие заканчивают свой земной путь.

— Куда мы теперь?

— Домой мы теперь. Подожди меня у выхода из зала, я закажу кое-какие изменения реальности, чтобы нас не перехватили охотники, и мы отправимся в ресторан, где отпразднуем рождение абсолютника.

— Постой, — ухватил Панов друга за рукав. — А разве Фундатор не умеет делать то же, что и вы, — изменять реальность в свою пользу? Что, если он примет контрмеры?

— Может и принять, но мы попробуем его опередить, у нас очень хороший отдел по разработке всяких «случайных совпадений».

Фадеев подошел к одному из пультов, за которым работал какой-то седой старик в белом костюме, поговорил с оператором, показав на стоявшего у стеночки Панова, и направился к выходу.

— Все в порядке, можем не беспокоиться за свою судьбу.

Они вышли из зала в подвал котельной, все так же вызывающий впечатление заброшенности и запустения, поднялись на цокольный этаж строения, и в это время дверь на улицу распахнулась, и вбежавшие в коридорчик котельной люди в черном открыли по друзьям огонь из пистолетов. Панов с ужасом увидел, как пули впились в грудь и в голову Фадеева, хотел закричать, но не успел: тяжелая холодная тень накрыла котельную, дом рядом, кладбище, весь город, придавила людей так, что они на мгновение застыли, и исчезла.

А вместе с ней исчез и подвал с засадой и убитым Фадеевым. Панов оказался в коридоре поликлиники, откуда полдня назад начал с Александром свое бегство от охотников Фундатора. Вокруг сновали озабоченные люди — больные, медсестры, мальчики и девочки из каких-то школ, проходящие обследование, а у стены коридора стоял молодой человек в черном джинсовом костюме и старательно изучал плакаты на стене.

Сглотнув ставшую горькой слюну, Панов на деревянных ногах вернулся к окошку регистратуры и попросил разрешения позвонить. Трубку на том конце провода сняли через минуту, однако раздавшийся в ней голос показался Станиславу незнакомым:

— Говорите.

— Саш, это я, — заторопился Панов. — Можешь приехать в поликлинику на Бирюзова?

— Кто говорит? — осведомилась мембрана.

— Стас… Панов… Саш, это ты? Извините, мне нужен Александр Фадеев…

— Очевидно, вы ошиблись номером. — В трубке затухали гудки.

Панов подержат трубку возле уха потеющей рукой и вдруг отчетливо осознал, что Фундатор нанес упреждающий удар: рассчитал и провел такое изменение реальности, в котором не было места для Фадеева.

— Что с вами? — полюбопытствовала дежурная регистраторша, глянув на побледневшее лицо Станислава. — Вам плохо?

— Ничего, пройдет… — пробормотал Панов, опуская трубку на рычаг.

Телефон вдруг зазвонил, заставив вздрогнуть обоих. Медсестра подняла трубку, брови ее поползли вверх.

— Молодой человек, вы случайно не Стас Панов? — окликнула она отходившего Станислава.

— Да, это я…

— Вас к телефону.

Панов с недоверием взял трубку, прижал к уху и услышал тот же незнакомый голос:

— В этой реальности ваш друг не существует. Я тот, кто может его заменить. Ждите в клинике и никуда не выходите, пока я не приеду.

— Как я вас узнаю?

— Узнаете.

В трубке послышались частые гудки. Панов, еще не веря в избавление от страха за свою жизнь, посмотрел на суровую медсестру в окошке регистратуры и подумал, что, похоже, у него еще есть шанс стать абсолютником. Если только охотники Фундатора не доберутся до него раньше людей эвменарха.

Мир вокруг действительно был слишком текуч и неустойчив, подверженный любой прихоти властителей, постоянно изменяющийся в результате разборок между различными властными группировками и структурами, но люди этого не видели и не чувствовали. Кроме таких одиночек, как Панов. Время от времени они появлялись на Земле, и тогда за ними начиналась охота, ибо тот, на чьей стороне оказывался абсолютник, мог диктовать правила игры остальным.

Всего этого Панов не знал, его путь в изменяющейся от малейшего толчка Вселенной только начинался.

СТАНИСЛАВ РОМАНОВ. ЦЕПЬ 3

Послание из сокрытого места, места, где пребывают души, тени, блаженные и бога.

Начало — Рог Заката, врата Западного горизонта; конец — Восточная Гора неба.

Эта книга написана для того, чтобы познать запредельные души, и что они делают, и их изменения. Чтобы познать находящееся в отдельных часах, и течение этих часов, и их божества. Чтобы познать, к чему призывает Великий Бог. Чтобы познать врата и дороги, по которым странствует этот Великий Бог. Чтобы познать тех, которые преуспели, и тех, которые истреблены.

«Амдуат».

1

Никто никогда не называл его по имени, разве что родители, но родителей у него не было с трех лет. Он их не помнил, а потому не помнил, как они его называли. Все звали его Рыжим — и пусть, тем более что прозвище это ему вполне подходило. Когда-то он, может, и обижался, что его звали Рыжим, но уж очень давно, и он успел об этом забыть, как забыл свое настоящее имя. Рыжий не любил копаться в прошлом, слишком мало там было хорошего, чтобы вспоминать.

Но теперь Рыжий вспоминал, больше нечем было заняться. Он, правда, не залезал в прошлое слишком глубоко — так, всего на несколько дней назад. На несколько дней еще можно.

Рыжий сидел у окна, почти прижавшись лицом к стеклу; снаружи шел дождь. Рыжий лениво пялился на мокнущий под моросью город — мегаполис, разросшийся причудливо и беспорядочно, словно медленный взрыв. Автомобильные магистрали проходили по земле, над землей и даже сквозь дома-небоскребы. Вот интересно, кому из дорожных строителей прошлого могла ударить в голову мысль о прокладке тоннеля сквозь многоэтажный дом, мысль прогрызть дыру не в камне скалы, а в железобетоне высотной башни? Еще над автомагистралями нависали крытые пешеходные переходы, соединяющие одноименные уровни соседних зданий. Сумасшедшая архитектура. Но из окон надземных уровней можно хотя бы увидеть небо, посмотреть на тучи, серые и унылые, словно в них отражается мокрый грязный асфальт; это если, конечно, есть желание смотреть. Вот под землей дело обстоит гораздо хуже, уже второй отрицательный уровень — это жуткие трущобы; на третий же отрицательный вообще ни один нормальный человек в здравом рассудке не полезет. Даже стражи порядка туда не полезут.

Рыжий вспомнил, как на прошлой неделе Команда спускалась на минус двенадцатый уровень, в самую преисподнюю.

В последнее время что-то сильно обнаглели мутанты-контрабандисты — стражи порядка были завалены жалобами и свидетельскими показаниями встревоженных граждан, видевших на минус первом уровне, в метро, страшных, отвратительных существ. Возмущенная общественность города, подстрекаемая оппозицией, потребовала от городских властей проведения специальных мероприятий, «санации отрицательных уровней». Под «санацией» подразумевался вывоз всего этого куда-нибудь подальше, где его можно упрятать в глубокую яму, чтобы оно (дерьмо) впредь не попадалось ей (общественности) на глаза. Выступавших с этими требованиями меньше всего заботили испуганные люди, гораздо больше их волновали грядущие выборы в городской совет. Впрочем, дело было даже не в этом. Никто не хотел лезть под землю и гонять там мутантов по темным закоулкам заброшенных коммуникаций. Отказывались даже стражи порядка, даже под угрозой увольнения. К тому же в городском архиве нашлись только планы метрополитена, второго отрицательного уровня, частично — третьего отрицательного и двенадцатого отрицательного, который вроде бы считался самым нижним. Планы остальных подземных уровней странным образом отсутствовали.

На крайний случай — крайние Меры. На минус двенадцатый уровень отправилась Команда. В общем-то никакой Команды официально не существовало, все семь ее активных членов числились всего лишь испытателями экспериментальных образцов стрелкового оружия. Их объявили добровольцами со специальными навыками. Как же, добровольцы, черта с два! Просто нынешний мэр, давний друг Старика, попросил об услуге, сказав, что будет очень, очень-очень благодарен. А Старик приказал Команде, как приказывал много раз до этого. И Команда отправилась выполнять его приказ, потому что принадлежала Старику. Или тем, кого Старик представлял. Вот и все. Вернее, почти все. Часть щедрой благодарности клиента за выполненную работу всегда доставалась членам Команды, значительная часть, если честно. Так что рисковали они не задаром, и любой из них мог позволить себе жизнь по своему вкусу, разумеется, в свободное от работы время.

Для проведения «санации» коммунальные службы разблокировали давно уже бездействовавшие лифты подземных уровней; только восемнадцать лифтовых шахт оказались свободными ниже третьего уровня, остальные были завалены всякой дрянью; а на минус двенадцатый смогли впустить лишь одну кабину.

Темно там было, на минус двенадцатом, хоть глаз выколи, и воняло до тошноты; стены все плесенью заросли и грибами (пол под ногами скользил. Леший тогда без конца трепал языком, все про каких-то гигантских крыс — мутантов-людоедов. Они, говорил, зараз руку откусить могут или ногу. Он здорово всех достал, так что Сержант его легонько автоматом по хребту погладил и ласково посоветовал заткнуться, потому как он, Сержант, хоть и не крыса-людоед, но тоже может кое-кому руки-ноги пообрывать. На операциях Сержант был в Команде за главного. Леший попритих, и все сразу приободрились — Телок даже посмеялся вполголоса, но Сержант так на него посмотрел, что тот вмиг посерьезнел и покрепче сжал автомат.

И вовремя. Из-за угла, из темной дыры тоннеля, на Команду выскочили бледные подземные твари. Рыжий выстрелил едва ли не раньше, чем увидел в свете фонарей скользкие тела мутантов. Понеслось! Мутантов секли длинными очередями, за считанные секунды выкосили всех до единого. Лишь когда уродливые тела мертвых тварей завалили весь проход, Сержант дал команду прекратить огонь. Рыжий сдуру сунулся поближе, посмотреть, что за звери, а Сержант, ухмыльнувшись, услужливо посветил фонариком. Рыжий едва не заблевал себя и Сержанта и долго еще не мог отдышаться. Грязная все-таки у Команды работа.

Все уже собрались двигаться дальше, как вдруг что-то грохнуло позади, сшибло с ног и завалило мелкими обломками.

— Телок? — позвал Сержант, спустя пару секунд после взрыва.

— Чего? — отозвался тот.

— Ты цел?

— Ага, — ответил Телок.

— Рыжий? — спросил Сержант.

— Порядок, — откликнулся Рыжий.

— Леший?

— Я штаны испачкал, когда упал, — пропищал Леший дурашливо-жалобным голосочком.

— Снаружи или изнутри? — уточнил Сержант.

Со всех сторон послышались приглушенные смешки.

— Снаружи, снаружи, — сконфуженно пробормотал Леший. Сержант продолжил опрос-перекличку:

— Бугор?

— Живой, — пробасил Бугор в ответ.

— Пилот?

— Я цел.

— Умник?

— Нормально, — ответил Умник, — если не считать лифта. От кабины лифта остался только незначительный фрагмент верхней части на длинном конце стального троса. Этот путь наверх Команде был теперь заказан.

— Аминь, — произнес Умник со вздохом и повернулся к лифтовой шахте спиной.

С уровня на уровень вверх Сержант повел Команду по старым лестницам. Уже на первом уровне на них насели озлобленные твари, плохо различимые в полумраке подземелья. Почти на каждом уровне приходилось продираться силой и оружием. К минус третьему Рыжий расстрелял весь свой боекомплект, но места были уже более-менее людские — надобности применять оружие не возникало, и так все живое бежало прочь при виде Команды, словно сама нечистая сила поднималась из глубин преисподней.

Stage one

У Майора было три жизни. Обычное дело.

Майор продвинулся вперед по мрачного вида коридору; грубые, изрядно выщербленные каменные стены проплывали с обеих сторон и клаустрофобно смыкались позади. Майор мог посмотреть наверх, но и там не увидел бы ничего, кроме каменных стен; карнизы и поднимающиеся платформы были далеко впереди. Майор мог посмотреть вниз, под ноги, и увидел бы свою размытую тень на массивных плитах пола; тень всегда ползла из-под ног и чуть впереди. Даже если бы Майор повернул налево, или направо, или на все сто восемьдесят, то все равно не увидел бы источник здешнего освещения, непонятным образом он всегда оставался за спиной. Несколько странный каприз мироздания, но Майора это мало беспокоило.

Оружие Майор держал наготове — рука с зажатым в кулаке пистолетом все время перед глазами, в этом мрачном коридоре скрывались разные мерзкие твари, которых следовало уничтожить. Такое было у Майора задание: пройти лабиринт коридора, уничтожить всех врагов на пути и остаться в списке живых — всего три пункта, выполнить которые не так-то просто.

Майор был вооружен тремя гранатами и пистолетом. Хорошим большим черным пистолетом — в бледного морлока достаточно выстрелить один раз, чтобы уложить наповал, но можно для верности потратить и больше зарядов, совсем не обязательно их экономить, они никогда не кончаются.

Далеко впереди…

***

Первый час ночи.

Великая река Нил течет по земле, течет под землей, течет по небу. Великий Бог Ра золотым скарабеем странствует по небесному Нилу на своей солнечной лодке Манджет — и это время дня. А на исходе дня Ра достигает скалы, которая зовется Рог Заката. Здесь врата Западного горизонта. Здесь Изида передает сестре своей Нефтиде золотого скарабея — так Ра переходит с лодки Манджет на лодку Мессектет. В лодке Мессектет поплывет Ра по подземному миру через страну мертвых Дуат, через все ее двенадцать сфер.

Величествен Ра, непостижим в своей сущности и равно может пребывать в различных формах; он воплощается в облике богов, сопровождающих его в странствиях по царству мертвых; они — порождения его разума, его могущества. Он — каждый из этих богов. Он — все эти боги. Он — Великий Бог.

Соколиноглазый Гор стоит на носу солнечной лодки Мессектет, и в руках у него копье, этим копьем поразит он врагов Ра, которые в облике крокодилов и гиппопотамов скрываются в водах подземной реки, но не обманут они Ра, не обманут они Гора. Анубис, Тот и справедливая Маат сопровождают Ра, Упуат открывает дороги этой сферы, а Госпожа Ладьи направляет путь солнечной лодки Мессектет по этим дорогам.

Мрак царит в этой сфере подземного мира, но двенадцать огнедышащих кобр освещают путь Ра. Усопшие стоят на берегах подземной реки; они встречают Ра ликованием, ведь он своим появлением вернул их к жизни. Ра приветствует обитателей этого царства, он заботится о них, оделяя блаженных дарами.

Солнечная лодка Мессектет достигает столба — Того, Что Разделяет Долину. Ра уплывает из этого царства, и Тот, Кто Запечатывает Земли закрывает врата этой сферы.

2

Промурлыкал дверной звонок, и Рыжий, оторвавшись от созерцания текущей по окнам дождевой воды, нехотя протащился к дверям, щелкнул замком, открыл. Вот те раз! Половину лестничной площадки занимал огромный детина с пустым лицом дебила: безразличные глаза его, как два объектива сканера, обшарили внешность Рыжего, идентифицировали. Детина поднял руку с вороненой пушкой; пистолет у него был здоровенный, под стать владельцу. Времени прошло — секунда или две, тик-так. Для Рыжего этого было более чем достаточно, он на месте не стоял, не ждал, пока его пристрелят. Обеими руками он ухватил посланца смерти за запястье, задирая кверху ствол пистолета. Гулко бухнул выстрел, и что-то обвалилось с потолка. Рыжий провернулся у детины под мышкой, заступил ему за спину, вывернув руку с пистолетом до хруста костей — супостат даже не охнул. Зомби — они все такие. Выбив пистолет, Рыжий спихнул детину с лестницы, тот хлопнулся на ступеньки так, что гул пошел по всему зданию, закувыркался вниз — руки-ноги-голова — и замер на лестничной площадке ниже этажом. Рыжий не стал проверять, убился ли детина до смерти, другая мысль занимала его: кто подослал запрограммированного убийцу? И зачем? Ответ на второй вопрос вроде бы лежал на поверхности — убийц подсылают, чтобы убить. Но это объяснение казалось слишком явным, слишком простым. Ведь Рыжий был спецом, а для спеца зомби слишком медлительны. Тем более Рыжий не мог ответить на первый вопрос, но поразмыслить над ним он решил попозже, когда придет время размышлений. Сейчас же наступило время спасаться бегством.

Рыжий вернулся в квартиру и запер дверь. Дверь была крепкая, стальная — нелишняя мера предосторожности даже в таком относительно благополучном районе.

Они уже идут, они близко, и они — опасны. Но дверь задержит их — ненадолго, но хотя бы на некоторое время.

Особый нюх Рыжего на неведомую опасность Сержант называл инстинктом, а Умник — интуицией. Сам Рыжий свое шестое чувство не называл никак, он просто пользовался им и вполне доверял ему, оно помогало выжить.

«Команда, — подумал Рыжий, сунув пистолет в наплечную кобуру и застегнув куртку. — Жаль, что я ни с кем из них не могу связаться, а кроме коллег, мне никто не в силах помочь».

Рыжий натянул кожаные перчатки, не из-за холода, а из предусмотрительности — мало ли где придется лазать, а руки лучше поберечь, с ободранными ладонями сложно метко стрелять.

Уйти из дома проще всего было бы пешеходкой десятого уровня, но в лифте и на лестницах уже наверняка ждут.

«Уходим по-английски», — подумал Рыжий, распахнув окно. Сердитый ветер швырнул ему в лицо пригоршню дождевых капель.

— Ф-фу! — выдохнул Рыжий. — Давненько я не гулял под открытым небом.

Пешеходка десятого уровня была надстроена техническим коридором, где проходили различные коммуникации и система вентиляции — все это как раз под окном, метрах в трех, не дальше. Рыжий вылез из окна и перебрался на карниз, мокрый и опасно скользкий, старательно прикрыл за собой створки оконной рамы и — прыгнул. Шлеп! С потрясающей точностью Рыжий обеими ногами угодил в лужицу скопившейся на крыше технического коридора воды — брызги так и полетели во все стороны. Рыжий отскочил, развернулся и окинул быстрым цепким взглядом края крыши дома — нет ли каких нежелательных свидетелей прыжка. Никого. Стер воду с лица.

Потолочные люки в крыше технического коридора не запирались — никто, кроме технического персонала, по коммуникациям не лазает. Рыжий поднял крышку люка и по металлической лесенке спустился внутрь. Люк, конечно, он закрыть не забыл. В коридоре тихо гудели воздуховоды, холодным светом сияли люминесцентные лампы, и — ни одного человека внутри. Хорошо.

Для удобства передвижения работников коммунальной службы в техническом коридоре была предусмотрена маленькая электрическая тележка. Отлично. Рыжий плюхнулся на сиденье, включил питание и выжал газ — не гоночный автомобиль, но все-таки быстрее, чем бегом. Электрокар ехал почти бесшумно, только шины шелестели по пластиковому покрытию пола да встречный поток воздуха посвистывал в ушах. Твердой рукой держа руль, Рыжий миновал технический коридор секунд за тридцать и затормозил в полуметре от двери, запертой на электронный замок; ключом к замку служила специальная карточка работника коммунальной службы. У Рыжего такой карточки не имелось и не было времени на всякие там китайские церемонии; незваные гости уже, должно быть, взломали дверь его квартиры. Рыжий выбил запертую дверь ударом ноги, благо замок был достаточно хлипкий, и вышел на лестничную площадку одиннадцатого уровня. Одинокий прохожий изумленно воззрился на сие экстравагантное появление. Рыжий ответил ему угрюмым взглядом исподлобья. Прохожий тут же отвернулся и ускоренным шагом направился прочь. Рыжий пошел в противоположную сторону.

«Настучит, ой настучит первому же встреченному стражу порядка, что какой-то ненормальный выломился из дверей технического коридора, — неприязненно подумал Рыжий, сбегая вниз по лестнице на десятый уровень. — А мне встреча со стражами порядка — как дырка в черепе, помощи от них не получишь, а подставить могут».

Stage two

…на пути Майора темнело пятно, в полу не хватало одной из каменных плит. Провал был не слишком широкий. Майор запросто мог бы перепрыгнуть его хоть с разбега, хоть с места. Но что-то не хотелось Майору прыгать, чем-то не понравилась ему эта яма, и стены рядом с ней выглядели подозрительно, вроде как копотью были запачканы. Майор остановился, приготовил гранату; отсюда как раз должен получиться хороший бросок, на пределе дальности. Метнул. Граната пролетела по длинной дуге и точнехонько легла в темный провал. Громыхнуло чересчур сильно, гораздо громче, чем при взрыве одной гранаты. Из провала в полу выплеснулся яркий протуберанец пламени. Не иначе как в яме скрывался огнеметчик, поджидая одинокого путника, — вот и дождался, спекся теперь, голубчик.

Майор с разбега проскочил сквозь пламя над провалом — оно уже не представляло опасности — и, едва коснувшись но-гами пола, сразу же двинулся дальше, высматривая врагов на своем пути. Счет открыт, теперь дело пойдет.

Пошло. Коридор впереди круто забирал влево, из-за угла стены выскочил бледный морлок с длинным ружьем. Пока он свою берданку к плечу прикладывал да искал курок, Майор выстрелил. Его большой пистолет, похоже, был заряжен большими пулями — из морлочьего туловища прорвался ярко-красный фонтанчик. Морлок свалился, выронив свое бесполезное ружье.

Майор прибавил ходу, свернул за угол и сразу же открыл огонь, не замедляя движений и не особенно целясь; перепрыгнул через два распростершихся на полу тела — дальше, дальше, мимо стен, густо забрызганных багровым.

Пошло дело, пошло — теперь успевай только.

***

Второй час ночи.

Царство Уэрнес находится во второй сфере подземного мира. Правит этим царством дочь Ра, золотая Хатор. На ее лодке по имени Та, Которая Несет Уэрнес сидит золотой скарабей, сам Бог Ра, Хатор сопровождает его. Лодка Земли с богами хлеба следует за ними. Стоящие со звездами в руках освещают путь Ра.

Ра повелевает усопшим подняться, и они поднимаются, освобождаясь от погребальных пелен, чтобы двигаться свободно. Ра говорит с ними, и они отвечают ему. Ра оделяет их дарами, и они прославляют его величественным гимном.

Четыре злых ветра, что зовутся Курчавыми, преграждают путь Ра, останавливают солнечную лодку Мессектет. Ра укрощает Курчавых: острым ножом отсекает им волосы.

Блаженные проходят вслед за Великим Богом Ра, вслед за справедливой Маат, мимо грозного страха этого царства, мимо Пожирателя Осла. Врагу Ра невозможно спастись в Уэрнесе — Та, Которая Пожирает Мертвых, Тот, Кто Вызывает Падение, Тот, Кто Отсекает Тени, Тот с Могучими Руками, Который Бьет Врагов осудят нечистых и покарают. А для блаженного всегда есть хлеб на лодке Земли.

Ра покидает царство Уэрнес, и Тот, Кто из Двойного Пламени закрывает врата этой сферы.

3

На десятом уровне было очень многолюдно, где-то тут поблизости располагался торговый центр. Орава выплеснувшейся из лифта жизнерадостной ребятни вовлекла Рыжего в человеческий водоворот и затянула в двери супермаркета. В дверях магазина Рыжий столкнулся со строгого вида мужчиной в синем мундире пилота гражданской авиации. Пилот едва не упал, судорожно схватился за Рыжего и, кажется, нащупал под его курткой кобуру с пистолетом, потому что лицо его на какой-то миг приобрело настороженное выражение. Но пилот тут же приветливо улыбнулся и сказал:

— Прошу прощения. Здесь такая толчея.

— Ничего страшного, — ответил Рыжий и быстро прошел внутрь магазина. Оглянувшись, он увидел сквозь стеклянную дверь, как пилот о чем-то торопливо извещает стража порядка, а страж порядка понимающе кивает и подносит к губам черную коробочку рации.

«Оп-ля, — сказал Рыжий сам себе, — попался».

Через книжный отдел, где почти не было покупателей, миновав высокие длинные стеллажи, уставленные глянцевыми журналами, Рыжий устремился к служебным помещениям торгового центра. Он уже видел заветную дверь с табличкой «Только для персонала», когда за спиной послышался громовой голос:

— Стой!

Так рявкнуть мог только страж порядка, их, наверное, специально этому обучают.

Рыжий остановился и медленно повернулся — так и есть, да не один, а целых три стража порядка, и у каждого в руках по пистолету, и пальцы готовы нажать на спусковой крючок. Рыжий вздохнул — по башке засекли, не иначе, по рыжим его волосам; надо постричься, что ли.

— Встать на колени, руки на голову, — приказал один из стражей.

Рыжий беспрекословно подчинился, со стражами лучше не спорить, особенно если они держат тебя на прицеле. Страж, тот, что приказывал, убрал пистолет в кобуру и твердым шагом направился к Рыжему, на ходу звякнув наручниками. Двое других по-прежнему были готовы открыть огонь на поражение, и Рыжий позволил бы себя арестовать, если бы не увидел кое-кого за их спинами. Между двумя рядами книжных стеллажей весь отдел просматривался до самого входа — там, в дальнем конце, появились люди в длинных черных плащах. Трое, нет, четверо.

«Черт, как быстро! — подумал Рыжий. — Не иначе как слушают по рации переговоры стражей порядка».

Рыжий упал на бок и обеими ногами ударил приближавшегося стража порядка под коленный сгиб. Страж хлопнулся на спину, выронив наручники, и Рыжий, проворно перекатившись, спрятался за ним. Два других стража выстрелили одновременно в то самое место, где Рыжий еще мгновение назад стоял на коленях.

«Магазину придется настилать новый пол», — мельком подумал Рыжий, удивляясь неуместности этой мысли.

Сбитый с ног страж порядка попытался схватить Рыжего, но тот двинул ему как следует локтем в ухо, чтобы лежал спокойно. Два других стража по второму разу выстрелить не успели — кто-то из тех, в черных плащах, опередил их, прошив длинной автоматной очередью в спину. Рыжий, как настоящий специалист по всем видам стрелкового оружия, марку автомата определил на слух, по звуку выстрелов; убийцы в черных плащах были вооружены маленькими, похожими на игрушечные автоматиками — такие удобно прятать под одеждой, например под полой плаща.

«Большая охота, — подумал Рыжий. — Кто-то всерьез решил прикончить меня».

Он выдернул пистолет из кобуры стража порядка, достал свой пистолет и выстрелил сразу из двух, раз и другой. Черные плащи попрятались кто куда, а один лежал на полу — Рыжий стрелял профессионально, попадал, если даже не целился. Врагов оставалось еще трое. Три автомата против двух пистолетов — расклад не в пользу Рыжего. Убийцы в черных плащах сделали глупость, открыв стрельбу прямо в магазине — наверняка уже со всего торгового центра в книжный отдел подтягиваются стражи порядка. Впрочем, чего еще ожидать от шпаны из трущоб? Профессионалы так не работают. Только эти подземные придурки могли затеять перестрелку в многолюдном месте, и только они обожают эти автоматические трещотки — на поверхности такого оружия нет.

Рыжий откатился под хлипкое прикрытие металлического стеллажа и оглянулся на дверь с табличкой «Только для персонала». Дверь была совсем близко, рукой подать. Строчка пуль навылет прошила стеллаж в полуметре над головой Рыжего, на пол посыпались продырявленные свинцом журналы. Рыжий поежился и опять посмотрел на спасительную дверь: «А вдруг заперта?» — и, чтобы не застрять на виду глупой мишенью, он выстрелил в замок под дверной ручкой. Краем глаза Рыжий уловил мелькнувший с другого края стеллажа черный плащ и отреагировал моментально — из двух стволов. Еще одним убийцей стало меньше. По стеллажу прошлись сразу две автоматные очереди, крест-накрест. Но Рыжий уже припустил к двери, с разбега протаранил ее плечом и ввалился в помещение, занятое под склад. Дверь, криво повисшую на одной петле, пули рвали в мелкую щепу; а Рыжий, расшвыривая картонные коробки, пробирался к другой двери. Там опять оказался склад и еще одна дверь. Наконец Рыжий выбрался в коридор, где никого не было, — сюда не доносились звуки выстрелов. Здесь он нашел грузовой лифт. Стражи порядка могли появиться в любой момент, вряд ли они примут вооруженного человека за обычного служащего торгового центра. Рыжий убрал пистолет обратно в кобуру, а пистолет, позаимствованный у стража порядка, бросил в стоявший возле дверей лифта мусорный контейнер, до половины забитый мятым картоном отслуживших упаковок. Теперь Рыжий выглядел вполне мирно… по крайней мере, предупредят, прежде чем выстрелить.

Stage three

…курок нажимать.

За три следующие секунды Майор уложил трех морлоков подряд и выбрал правое ответвление раздвоившегося коридора. Он попал в просторное место, можно сказать, на площадь, но бледных обитателей подземного лабиринта здесь собралось столько, что они едва не налезали друг другу на лысые головы. Майор быстро шмыгнул назад: к подобному повороту событий он не был готов. В полу вдруг сдвинулась плита и открылся люк, оттуда кто-то выползал. Майор потратил на выползня один выстрел, и тот провалился обратно в свою поганую дыру. Майор приготовил фанату и решительно шагнул за угол. Морлочья толпа никуда за это время не разошлась, а жаль. Майор бросил фанату и выстрелил из пистолета, бросил еще одну фанату и снова выстрелил. А потом уже только стрелял, и морлоки сыпались пачками во все стороны, но кое-кто тоже успел пальнуть в Майора.

В этой перестрелке Майор потерял жизнь — одну, и еще две жизни у него осталось. Но морлоков он положил всех.

Гранат в запасе больше не было, только пистолет. Чтобы усилить огневую мощь и использовать ничем не занятую левую руку, Майор применил известную ему от добрых друзей военную хитрость:

CHEAT CODE: ON.

— JOHNWOO.

— YOU GOT SECOND PISTOL.

Один пистолет — хорошо, а два — лучше. Теперь у Майора было по пистолету в каждой руке, и он ощущал себя в два раза круче.

А лабиринт коридора все тянулся. Ну и подземелье…

***

Третий час ночи.

Широко разливается подземная река в царстве Пертийу, и солнечная лодка Мессектет не встречает на пути никаких препятствий. Три лодки с богами этого царства, имя которым — Прибрежные, сопровождают солнечную лодку Мессектет и путешествующего на ней Ра.

Долина Единственного Владыки, Где Возникают Могильные Жертвы — так называется царство этой сферы подземного мира.

Усопшие, при появлении Ра вернувшиеся к жизни, стоят по обоим берегам подземной реки и славят Великого Бога. Ра говорит с ними и наделяет их землянами на этих полях.

Блаженный, знающий имена богов этого царства, будет допущен в царство Осириса, и будет дана ему вода на полях Осириса. Он не убоится врагов, пройдет мимо Них, не погибнет от Их рычания, не упадет в Их ямы. Лучшие места Расетау принадлежат ему, и всегда имеет он жертвенные печенья у лица. Он принадлежит светлым духам, его ноги сильны и не войдут в место уничтожения. Свободно будет входить он в Дуат, подобно жизненной силе Великого Бога, и выходить к тем, кто еще дышит воздухом до своего часа.

4

Конструкцию фузового лифта многократно и вполне справедливо критиковали за небезопасность: в частности, внешние двери, открывающие доступ в лифтовую шахту, не имели блокировки. Но сейчас этот недостаток конструкции оказался на руку Рыжему, потому как лифт где-то застрял и на кнопку вызова не являлся. Рыжий, кряхтя от натуги, раздвинул внешние двери руками и заглянул в шахту — кабина лифта болталась внизу, на первом уровне. Путь вниз был только один, а уж с лифтом или без — значения не имело, возвратиться назад в магазин Рыжий по понятным причинам не мог. Он вздохнул, примерился и прыгнул в шахту на один из тех стальных тросов, что поднимали и опускали кабину лифта. Трос был густо покрыт смазкой, и Рыжий проскользил по нему, наверное, целый метр, пока не сжал покрепче кулаки — перчатки оказались весьма кстати. Тридцать метров вниз по тросу на руках — Рыжий извозил в смазке всю куртку; опустившись ногами на крышу лифта, он осмотрел себя и недовольно поморщился, фу, как некрасиво. Кабина лифта, кажется, была пуста. Кроме своего тяжелого дыхания и отдаленных механических шумов, Рыжий не слышал ничего — замечательно, не хотелось бы вызвать переполох, неожиданно свалившись кому-нибудь на голову. Рыжий опустился на четвереньки, выломал пластиковую панель в крыше кабины и заглянул внутрь. Лифт стоял пустой, с закрытыми дверями. Хорошо. Рыжий спрыгнул на пол кабины и нажал кнопку с цифрой «1» — двери лифта открылись. В коридоре первого уровня никто не попался Рыжему на пути, ну и слава Богу. Он немного поплутал, разыскивая гараж, в гараже ему тоже повезло никого не встретить. Такси в этом районе не сразу поймаешь, а светиться на улице, голосуя, Рыжему не хотелось, поэтому он решил угнать машину, какую-нибудь попроще, подешевле — на такой, скорее всего, не будет противоугонной сигнализации. Приметил подходящую, подошел, хлопнул ладонью по капоту, ничего не завыло, не загудело — годится. На всякий случай Рыжий подергал дверцу, может, она еще и не заперта? Не повезло. Рыжий достал из кобуры пистолет и рукояткой высадил боковое стекло с водительской стороны, просунул руку, отпер и открыл дверцу, смахнул с сиденья осколки и сел за руль. В Команде Рыжий научился самым разным полезным вещам, в том числе умению заводить двигатель без ключей. Он оборвал провода, идущие к замку зажигания, зачистил их кусочком стекла и замкнул наново. Двигатель заурчал и завелся — порядок, можно ехать.

На чужом автомобиле Рыжий прокатился совсем чуть-чуть, пяток кварталов; он рассчитывал ситуацию, исходя из наихудшего варианта развития событий — угон обнаружили сразу же после совершения и тут же оповестили стражей порядка и дорожный патруль. Скорее всего, это было не так, и владелец хватится автомобиля спустя час-другой, так что никого еще не известили; но Рыжий не хотел рисковать, играя по самой высокой ставке. Заприметив автостоянку, он немедленно на нее свернул, припарковался и ушел из машины под крышу первого уровня.

В здешнем здании на первом уровне разместилась целая галерея ресторанчиков восточной кухни, кругом мерцали бумажные фонарики, красовались изображения драконов, тигров и все такое прочее. Рыжего ничуть не занимала эта экзотическая мишура, через лабиринт хлипких перегородок, сделанных из пергаментной бумаги и тонких щепочек, он прошел на кухню, где что-то шипело, булькало и очень интересно пахло. Толпа низеньких желтолицых человечков окружила Рыжего со всех сторон, они быстро-быстро лопотали на своем непонятном наречии и яростно размахивали ручонками. Рыжий без объяснений раздвинул возмущенных вторжением поваров и покинул кухню через другую дверь. Повара тут же угомонились и вернулись к своим кулинарным занятиям.

Дождь на улице поутих, но не прекратился. Пока Рыжий шлепал по мокрому асфальту, пытаясь остановить такси, дождь пропитал влагой его волосы, и они потемнели.

Stage four

…кому только в голову взбрело изобрести такое? Коридор то широченный, словно разлившаяся река, то узкий, чуть ли не с бутылочное горлышко.

«Теперь я знаю, что чувствуют глисты». Не смешно. Майор протискивался вперед, неуклонно вперед, выбраться бы из этого узкого места, пока не случилось что-нибудь скверное, а то ведь недолго и с жизнью распрощаться. Один бледный гад с ружьем — и привет. «А если умрешь, не сможешь продолжать игру».

Возможно, один из последних поворотов Майор выбрал неправильно; возможно, другой путь оказался бы легче. В этом тесном коридоре оглянуться назад было бы трудно. Майор и не оглядывался — если все время идти вперед, не задерживаясь подолгу на одном месте, никто не появится сзади и не нападет со спины. Но, говорят, есть и такие гиблые места, где очень пожалеешь, что у тебя нет глаз на затылке и третьей руки на спине.

Даже стены были враждебны и могли скрывать в себе разные неприятные неожиданности, в чем Майор вскоре убедился. Он протиснулся за поворот, здесь вроде как было попросторнее, но ряд круглых отверстий в стене вызывал определенные опасения, к тому же каменная плита пола чуть опустилась под ногами. Майор стремительно скакнул вверх и вперед, а прыгал Майор хорошо — на высоту собственного роста. Сзади лязгнуло и заскрежетало о камень железо. Майору необязательно было смотреть, чтобы знать, что острые стальные пики выскочили из отверстий в стене, готовые пронзить неосторожного или замешкавшегося странника. Майор приземлился на собственную тень, заметив, что следующая плита пола лежит с зазором, но все же сделал по инерции шаг…

***

Четвертый час ночи.

Мелеет подземная река, и слуги Ра влекут солнечную лодку Мессектет на канате. Через врата Сокрытое Протягивание входит Ра в таинственную пещеру Запада. Здесь — царство Сокара, повелителя мертвых. Здесь — некрополь Расетау, и сокол Сокар — душа Осириса — сидит на холме у входа в Ра-сетау. В царстве Сокара обитают Существа, Которые Превратились. Ра не видит их в темноте подземного мира, но говорит с ними и заботится о них.

Все дальше в глубь Земли опускается Ра, туда, где царствует кромешная тьма и роятся змеи. Могуществом Ра солнечная лодка Мессектет превращается в змею, проникая сквозь песок земли.

Много дорог в Ра-сетау, но немногие из них истинны и ведут в Имхет, царство Блаженных. Блаженный знает облик таинственных дорог Ра-сетау, недоступные пустынные дороги к Имхет и сокрытые врата в царстве Сокара. Он находится на своем песке. Он ест хлеб на стороне живущих в святыне предвечного бога Атума, Владыки Обеих Земель. Блаженный знает, какая дорога истинна, он обойдет недоступные дороги Ра-сетау и узрит Имхет.

5

Поскольку никакой Команды официально не существовало, для прикрытия использовалась вывеска вполне легальной организации, занимавшейся испытанием и внедрением новейших образцов стрелкового оружия. Даже пронырливые вездесущие репортеры могли только строить догадки и пугать читателей вымышленными историями о всяких там «эскадронах смерти» и «черных бригадах»; людей, которые действительно знали о Команде правду, можно было пересчитать по пальцам.

Рыжий, как и другие шестеро, пришел в Команду с полигона, где ему много раз приходилось бегать по разным канавам, лазать по стенам, прыгать через ямы и огонь, плавать в грязной воде — всегда с различными экспериментальными образцами оружия. Ну и, конечно, стрелять, стрелять, стрелять. Самим образцам тоже доставалось: их роняли с различной высоты, волочили по песку, обливали водой, — и если после таких измывательств оружие не показывало нужных результатов по точности огня, образец признавался негодным. Рыжий до сих пор числился испытателем экспериментальных образцов стрелкового оружия. Все в Команде числились испытателями. Но каждый пришел в нее своим путем. Пилот, например, когда-то был летчиком-истребителем в доблестных военно-воздушных силах; однажды его послали на перехват самолета-нарушителя и по приказу с земли он самолет этот успешно сбил. А потом выяснилось, что самолет пассажирский, потерявший курс из-за неисправности приборов. Разразился скандал, всю вину повесили на Пилота и с треском вышибли его из ВВС. Старик разыскал Пилота в одном из кабаков и предложил ему работу на полигоне. Пилот согласился. После того как он успешно отработал полугодовой кандидатский стаж, Старик предложил ему работу в Команде. А вот Бугор когда-то был боксером-профессионалом; в одном из матчей противник локтем рассек ему бровь, рефери сделал вид, что не заметил нарушения. Бугор рассердился, прижал соперника к канатам и долго не давал ему упасть, пока не продемонстрировал все свои лучшие удары. Когда же соперник наконец упал, то подняться уже не смог; не приходя в сознание, он умер три часа спустя в палате интенсивной терапии. Бугор был дисквалифицирован за то, что ударил… рефери. Старик разыскал Бугра, далее — полигон, Команда. Леший был стражем порядка, но после того, как привел в участок побитого задержанного, работу потерял — задержанный оказался влиятельным членом городского совета. После увольнения Леший повстречал Старика — полигон, Команда. Телок, как и Рыжий, попал на полигон, затем в Команду прямиком из армии — у Старика были связи в министерстве обороны. Исключение составляли Сержант, про которого Рыжий почти ничего не знал, и Умник, живая легенда, человек, который сумел вычислить Команду по косвенным данным. Умник сам нашел Старика, поговорил с ним весьма обстоятельно и предложил себя в Команду. Старик согласился и направил Умника… на полигон. Умник отработал свои кандидатские полгода, как Пилот и Бугор до него, как Рыжий и Телок после. За эти полгода Старик просеял всю жизнь Умника через самое мелкое сито и результатами остался вполне доволен. И Умник получил свое место в Команде.

У Старика был еще целый список кандидатов и кандидатов в кандидаты, но активных членов Команды всегда оставалось не больше семи. Когда-то в Команде были и женщины; Рыжий тех времен не застал, он пришел на место последней из них. Ее звали Нехахер.

***

На такси Рыжий доехал до делового квартала; с пятого Уровня, где проходила автомагистраль, он на общем лифте поднялся на двадцать четвертый уровень — здесь начинались владения той самой организации, на которую Рыжий работал. Он вошел в специальный служебный лифт и нажал кнопку «стоп», а потом сразу две кнопки с номерами уровней. Лифт не двинулся с места, как и должно было быть в случае некорректного использования панели управления. Рыжий повторил свои действия — на этот раз двери сдвинулись, и лифт повез его на тридцатый уровень, в святая святых. Еще в лифте включился сканер, идентификацию Рыжий прошел положительно, иначе двери лифта на тридцатом уровне не открылись бы. Старик, как обычно, сидел в своем большом сумрачном кабинете за включенным компьютером. Компьютер у него был старый, если не сказать старинный; холодный голубой отсвет экрана монитора упал на лицо Старика, сделав его еще более суровым. Рыжий впервые пришел сюда в одиночку, раньше — всегда с кем-нибудь из членов Команды и только по вызову Старика. Но, увидев Рыжего, Старик не выразил ни малейшего удивления, как всегда, сохраняя невозмутимость.

— Добрый день, — произнес Старик совершенно бесстрастно.

— Недобрый день, — ответил Рыжий, без приглашения плюхнувшись в кресло напротив Старика. — Кто-то пытается меня убить.

Старик склонил голову набок, заметив:

— Пока, как я вижу, безуспешно.

— Я не шучу, — произнес Рыжий сухо.

— Да уж какие тут шутки, — согласился Старик.

— Вы собираетесь что-нибудь предпринять в связи с возникшей проблемой? — поинтересовался Рыжий не без сарказма.

— Это твоя проблема. — Старик наставил на Рыжего длинный узловатый указательный палец. — Все, что зависит от нас, сделано: ты прошел специальное обучение, и, если не в состоянии сам позаботиться о себе, тебя никто не спасет.

— Прекрасно! — Рыжий фыркнул. — «Кто не выжил — тот и сдох». Ладно, я могу позаботиться о себе, но мне необходимо кое-что выяснить.

— Спрашивай, — благосклонно позволил Старик.

— Я не имею личных врагов, — заявил Рыжий. — Покушение на меня каким-то образом связано с Командой. Убийцы пришли с минус второго уровня, из трущоб. Вам это о чем-нибудь говорит? Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы желать моей смерти?

— Возможно.

— Скажете мне — кто он?

— Да.

— Я слушаю.

— Знакомо ли тебе имя «Нехахер»? — осведомился Старик, разворачивая к Рыжему экран монитора.

— Она была членом Команды.

— Вот, пожалуйста, полюбуйся. — Старик желтым ногтем постучал по экрану. — Я поднял ее досье.

Рыжий вздрогнул, увидев картинку на мониторе.

— Она… красивая, — выдавил он после продолжительной паузы.

— Да? — Старик приподнял бровь, развернул монитор экраном к себе, посмотрел. — Наверное, — снова повернул экран к Рыжему. — Это лицо врага.

— Она… Нехахер?! — воскликнул Рыжий. — Но почему? Чем я мог ей навредить?

— На основании обработанной аналитическим отделом информации я склонен полагать, что Нехахер мстит тебе за то, что ты занял ее место в Команде, — объяснил Старик.

— И после меня в Команду приходили люди, — пробормотал Рыжий. — Чего она ко мне-то прицепилась? Что там говорит аналитический отдел?

— Должно быть, ты имеешь в виду этого… как вы там его у себя прозвали?… Телок, кажется? — Старик вопросительно посмотрел на Рыжего — тот кивнул. — Так вот, Телок пришел в Команду после гибели Карлика и, таким образом, занял его место. Понятна логика?

— Понятна.

— Теперь о Нехахер. Ты знаешь, что в нашем компьютере есть психологическая модель каждого члена Команды. Нехахер с самого начала выглядела там не лучшим образом, обладала склонностью к расщеплению личности. Со временем психическое состояние Нехахер осложнилось параноидальными комплексами. Я не слишком много ученых слов употребляю? — Старик усмехнулся — снисходительно, как показалось Рыжему.

— Нет, я понял — сначала было так себе, а потом стало хуже некуда, — сказал Рыжий, подумав при этом: «Тоже мне, нашел чему удивляться. Хотел бы я посмотреть на свою психологическую модель в начале карьеры испытателя и сравнить ее с нынешней на предмет осложнения «параноидальными комплексами».

— В общем, верно, — кивнул Старик. — Когда психическое состояние Нехахер стало вызывать серьезные опасения у наших психологов, ей предложили досрочную отставку.

«Одним словом, ее вышвырнули», — подумал Рыжий.

— Сразу после этого Нехахер исчезла из поля зрения наших наблюдателей.

«Что само по себе очень странно».

— Аналитический отдел полагает, что Нехахер прямиком направилась в трущобы второго отрицательного уровня, где и применила свои таланты и профессиональные навыки — вскоре после ее исчезновения с поверхности у каждой из трех крупнейших преступных группировок, контролирующих практически весь уровень, появились таинственные покровители, которых никто никогда не видел. Не буду останавливаться на том, каким образом таинственные покровители сумели завоевать доверие банд и полностью подчинить их себе. Интересно другое. Когда башковитые ребята из аналитического отдела пропустили через компьютер всю по крупицам собранную информацию об этих невидимках, машина выдала три идентичные психологические модели, совпадающие с психологической моделью Нехахер. Она поступила очень умно, не стала объединять три Сч; нды в одну, пусть большую — так ими легче управлять. «Разделяй и властвуй», — говорили древние латиняне.

Тут Рыжий вспомнил Умника, тот тоже любил латынью пощеголять, эрудицию свою продемонстрировать.

— А теперь о деле, — сказал Старик. — Примерно полгода назад в автомобильной катастрофе погиб Профессор, точнее, все думали, что погиб, в том числе и мы. И вдруг пять дней назад Профессор, живой и невредимый, вышел на контакт с репортером телевидения, с этим… как его там… он такой известный, и программы у него всегда такие… разоблачительные…

— Я понял, о ком вы говорите, — сказал Рыжий. — Только он погиб… Или нет?

— Погиб, — подтвердил Старик. — В тот же день репортера переехал угнанный со стоянки автомобиль. Автомобиль стражи порядка нашли, преступника — нет.

— Хотите, чтобы я его нашел? — спросил Рыжий.

— Нет. — Старик размашисто замотал головой. — Найди Профессора. По мнению аналитического отдела, его похищение — дело Нехахер, так что у тебя должна быть личная заинтересованность в поисках. Если ты Нехахер случайно убьешь, никто о ней не пожалеет, индульгенция, считай, у тебя в кармане.

Рыжий заупрямился:

— А в аналитическом отделе не советовали найти более подходящую кандидатуру, нежели моя? Поручили бы это дело Умнику, он-то знает, как с профессорами обращаться.

Старик нахмурился, посуровел и проговорил:

— Умнику это дело было поручено четыре дня назад. Он отправился на поиски и исчез.

«Ну понятно, от кого Старик латыни набрался», — подумал Рыжий, а вслух сказал:

— Что-то народу много стало исчезать, просто мистика…

— Мистика или нет, меня не интересует, — брюзгливо бросил Старик. — Мне надобен результат. Найди Профессора. Еще вопросы есть?

— Я голоден, — сказал Рыжий. — С утра ничего не ел.

Stage five

…и рухнул в разверзшийся в полу провал.

На мгновение все заволокло красной пеленой.

Падение стоило Майору еще одной жизни, и осталась у него одна-единственная. Всего-навсего. А он еще и половины пути не одолел. Плохо, очень плохо — вероятность пройти коридор до конца приближалась к нулю.

Майор внимательно огляделся и сразу обратил внимание на стоявший возле стены темно-зеленый ящик, окантованный стальными уголками. Такие ящики обычно прячут в потайных местах. Майор быстро подошел и откинул крышку — оружие. То, что надо! В ящике лежал пулемет «дракон», свое название эта штука оправдывала вполне — оружие страшной разрушительной силы; если враг осмелится встать на пути, от него полетят клочки по закоулочкам коридора. Майор без сожаления расстался с обоими пистолетами и принял на руки новую смертоносную игрушку. Так-то намного лучше. Вероятность успешно финишировать немного увеличилась.

Майор взял пулемет на изготовку и собрался шагать дальше, но его взгляд привлек к себе рисунок на каменной стене, как раз над опустошенным оружейным ящиком. На стене был изображен сокол. Сокол! Хороший знак, раз посчастливилось увидеть сокола — ищи Анх, Анх восстановит силы и вернет утраченные жизни.

Майор снова посмотрел на изображение сокола, голова птицы была повернута направо.

«Анх».

Майор повернулся и пошел по коридору…

***

Пятый час ночи.

В глубинах Дуат, в таинственной пещере Запада, находится Ра на своем песке; солнечную лодку Мессектет влекут на канате по истинным дорогам Ра-сетау. Невидим и неуловим таинственный облик царства, что лежит под телом предвечного бога. Имя этому богу — Атум, Владыка Обеих Земель. Те божественные существа, которые находятся рядом, слышат голос Ра, когда он обращается к окружению Атума. Двуглавый Акер, повелитель змей, духов земли, охраняет эту таинственную пещеру Запада. Только услышав заклинание Ра, Акер пропускает его в святыню Атума, озаренную сиянием его глаз, и бог, держащий змея за его крыла, — это Атум. В святыне Атума Ра обретает силу, чтобы ночное солнце могло возродиться утром. О блаженных душах не перестает заботиться Ра, нечистых же ожидают страдание и гибель — Хемит изрубит их тела на куски. Тело блаженного не сможет изрубить Хемит, душа блаженного довольна жертвами Сокара. На Земле будут приносить жертвы божествам этого царства.

6

За едой Рыжий думал о Нехахер, точнее, о Меритсегер — ведь он знал ее под этим именем. Они были очень близко знакомы, очень. Рыжий никак не мог поверить, что Меритсегер желает его смерти, но самым тщательным образом изучил досье на Нехахер, не пропуская даже запятых, — это была она, несомненно, словно две женщины в одной. Неужели пресловутое расщепление личности зашло так далеко? Рыжий не знал, он не был психиатром. Он вспомнил, что чувствовал на себе несколько преувеличенное внимание Меритсегер, словно она изучала его. Да и само их знакомство теперь представлялось несколько неестественным: ведь странно, не правда ли, что хорошо обеспеченная красивая дама, которую повсюду сопровождают два дюжих телохранителя, вдруг оказалась в полутемном гараже первого уровня совершенно одна. Ей будто бы требовалась помощь настоящего мужчины, и Рыжий добровольно согласился исполнить эту роль. Ха! Она же была членом Команды, спецом, на кой черт ей понадобилась чья-то помощь? Она и в телохранителях не нуждалась.

Почему-то долго не несли чистую одежду, взамен испачканной в шахте грузового лифта. Рыжий успел посетить арсенал, перезарядил пистолет, к двум запасным обоймам взял дополнительно еще две, поразмыслив, добавил к оснащению парочку гранат с пластиковой начинкой и еще кое-какие хитроумные электронные штучки.

Одежду наконец доставили. Рыжий с удовольствием облачился в чистую куртку и брюки, осмотрел себя перед большим зеркалом и подумал, что пора решить вопрос с волосами. Он спустился из конторы на седьмой уровень, в салон красоты, и велел парикмахеру остричь его наголо. Парикмахер поцокал языком, покачал головой и принялся за работу; как и все представители этой профессии, он был невероятно болтлив, слова из него лились нескончаемым потоком. Парикмахер высказался о росте цен и падении нравов, о загрязнении окружающей среды и космических полетах, о предстоящих выборах в городской совет и гастролях цирка. Рыжий за все это время не проронил ни слова, когда же процедура обработки головы под ноль была закончена, он встал с кресла и оценил свое отражение в зеркале, медленно покрутив головой налево-направо, — новый облик ему понравился.

— Спасибо, — поблагодарил Рыжий парикмахера, оставив щедрые чаевые.

Парикмахер чаевые взял, но укоризненно покачал головой:

— Зря вы остригли свои прекрасные волосы, молодой человек, я вам точно говорю — зря, хотя желание клиента — закон для меня. Нынче мода на голый череп, на улице полно лысых; но мода как ветер, она непостоянна. А вот рыжих теперь почти нет, такая редкость сейчас яркий цвет. Я мог бы сделать вам потрясающую стрижку, чтобы все девушки падали к вашим ногам. Все, буквально все.

«Как раз это мне нужно меньше всего, — подумал Рыжий. — Лучше снять волосы, чтобы не пришлось плакать по голове».

Перед тем как покинуть салон красоты, Рыжий заглянул в кабинку телефона-автомата парикмахерской и навесил на аппарат небольшое электронное устройство. Он собирался позвонить кое-кому и не хотел, чтобы его выследили по телефонному звонку.

Stage six

…направо и ловко проскочил под падающим ножом гигантской гильотины — что-то новенькое, по крайней мере, до сих пор еще ничего не падало сверху, нужно данное обстоятельство принять во внимание. Майор перепрыгнул через опасную плиту пола, пулемет нисколько не замедлил его движений. Анх был близок, он манил Майора, он был очень нужен ему.

И вот он, Анх, струящий золотистое сияние символ, похожий на крест, нужно только прикоснуться к нему. Майор прикоснулся и снова обрел три жизни, почувствовав себя обновленным.

Это место особое, тут можно не опасаться ни ловушек, ни неожиданных нападений. Анх защитит. Майор охотно остался бы здесь, но цель у него другая…

Майор вновь поднял пулемет и решительно двинулся дальше, в глубину плохо освещенного каменного лабиринта. Он продолжал свой путь и готов был встретить любую, неведомую доселе, опасность. С новыми силами да за старое.

Еще один шаг, еще…

***

Шестой час ночи.

Ра, наполненный жизненной силой в святыне Атума, в таинственной пещере Запада, достигает царства Водная Глубина — Владычица Тех, Которые в Дуат. Здесь покоится мертвая телесная оболочка Великого Бога, которую охраняет, окружая со всех сторон, великий змей Мехент. Здесь воссоединяется Ра, оживает в царстве мертвых. Величайшее благо для усопших: они воскресают, они поднимаются из небытия, они освобождаются от погребальных пелен. Когда Ра приближается к ним, они его видят и стоят на своих полях в этом царстве; блаженные ликуют, принимая дары Ра.

Врагов Ра истребит змей, Который Глотает Формы, он уничтожит их тела и пожрет их тени.

Ра повелевает божествам этого царства заняться своими жертвами на этих полях.

Ра странствует по всем дорогам этого царства, оделяя блаженных дарами: раздает землю как жертвоприношение, дает страждущим воду из этой долины. Таинственна дорога Запада, по водам которой странствует Ра в своей солнечной лодке Мессектет, чтобы заботиться о тех, которые обитают в царстве мертвых. Этот таинственный облик царства мертвых не будет познан никем из живых.

7

Из окон многокомнатных апартаментов Меритсегер была видна смотровая площадка, устроенная на крыше высотного дома специально для желающих поглазеть на город. Рыжий подозревал, что эту затею придумали любители подглядывать в чужие окна; а теперь он сам пришел заняться именно этим. На смотровой площадке были установлены зрительные трубы с хорошей оптикой и электронным увеличением. Рыжий надеялся, что Меритсегер, как это обычно бывало в светлое время суток, оставит стекла окон прозрачными. Так оно и было. Рыжий обозрел все окна квартиры Меритсегер; в гостиной приметил четверых здоровенных мужиков — двое были старыми телохранителями Меритсегер, а еще двое, очевидно, новыми.

«А ты, девочка, чего-то боишься», — подумал Рыжий и скользнул взглядом дальше.

Меритсегер сидела в своем будуаре за низеньким столиком и как будто рассматривала что-то, лежащее на нем. Не отрываясь от зрительной трубы, Рыжий слазил в карман за трубкой радиотелефона и набрал номер — сигнал прошел через маленькое электронное устройство, прицепленное к телефону-автомату парикмахерской, через сам тот телефон и дальше по проводам. Рыжий увидел, как Меритсегер вздрогнула, — наверное, услышала телефонный звонок и в следующую секунду сняла трубку с вычурного блестящего аппарата. Рыжий услышал знакомый голос:

— Алло.

— Привет, — сказал Рыжий. — Это я.

— Ты? — Меритсегер снова вздрогнула, в ее голосе прозвучали нотки изумления, смешанного с испугом.

— Удивлена? — спросил Рыжий.

— Да, — призналась Меритсегер. — Зачем ты звонишь?

— Хочу спросить тебя кое о чем.

— Спрашивай.

— Почему ты хочешь меня убить?

Молчание. Меритсегер отвернулась от окна, в зрительную трубу Рыжий видел только ее напряженную спину. Затем Меритсегер тихо произнесла:

— Кто сказал, что я хочу тебя убить?

— Старик.

— Понятно. — Меритсегер не спросила, кто такой Старик, выходит, она знала, о ком речь.

— Ты — ненормальная, — сказал Рыжий.

— А ты? — послышалось в ответ.

Снова молчание. И после долгой мучительной паузы Меритсегер прошептала:

— Я не хочу тебя убивать. Но Рыжий ей не поверил.

Он произнес одно только слово:

— Нехахер.

Меритсегер, нет, Нехахер повесила трубку.

Рыжий увидел, как Нехахер подошла к телохранителям и что-то сказала им — они сразу же полезли под пиджаки проверять оружие, а один приблизился к окну и затемнил окна.

«Не сходить ли мне в гости?» Рыжий сунул руку за пазуху, коснулся пальцами рукоятки пистолета.

Телохранителей в квартире Нехахер оказалось пятеро.

Спустя несколько минут после телефонных переговоров Рыжий нахально подошел к дверям апартаментов, в которых неоднократно бывал раньше. На этот раз, правда, он пришел без приглашения — но его ждали. Дверь открылась, и сразу двое телохранителей, таких же больших и таких же медлительных, как утренний зомби, взяли Рыжего на прицел. Прежде чем ближний телохранитель успел выстрелить, Рыжий прижался к его широкой груди и прострелил другому телохранителю голову. Пока первый телохранитель размахивал своим пистолетом, чтобы рукояткой ударить Рыжего по макушке, сам Рыжий прижал ствол пистолета к боку телохранителя и надавил на спуск. Звук выстрела был глухой, словно в подушку. Рыжий вместе с обвисающим телом телохранителя ввалился в прихожую. Из гостиной выскочили еще двое с автоматиками-трещотками, очень популярными у бандитов минус второго уровня. Рыжий прислонился к стене, пытаясь левой рукой удержать невероятно тяжелый труп и укрыться за ним от пуль. На автоматчиков Рыжий потратил по одному выстрелу на каждого, как в тире — четыре из четырех. Думая о себе неприязненно: «Прямо как мерзкий некрофил», Рыжий дотащил труп до дверей гостиной и впихнул внутрь. Мертвеца прострелили еще раз, из автомата. На слух Рыжий определил, откуда стреляли — из-за дивана, возле окна. Рыжий вытащил из кармана маленькую пластиковую бомбочку, выдернул чеку и бросил гранату в гостиную. После взрыва там стало намного светлей — вылетели к чертям затемненные стекла окон. Рыжий пошел посмотреть на Нехахер; зрелище оказалось страшнее, чем виденное им неделю назад, на минус двенадцатом уровне, но это была не она, а мужчина, изуродованный взрывом гранаты. У Рыжего сработало его шестое чувство; он упал на пол за мгновение до того, как стоящая в дверном проеме будуара Нехахер выстрелила. Следующий выстрел был за Рыжим, и еще один, хотя второго уже не требовалось.

Отчего-то Рыжему стало не по себе. Он убил, спасая собственную шкуру, и это почему-то казалось ему неправильным.

Он убил Меритсегер.

Stage seven

…поворот.

Морлоков здесь собралась просто чертова прорва, и руководил ими какой-то тип, наряженный в военный мундир, точнее, в его карикатурное подобие, даже фуражку с огромной кокардой он напялил на свою шишковатую голову набекрень. Место было довольно широкое, но морлоки перегородили его от стены до стены, соорудив жалкого вида баррикаду. Впрочем, жалкую не жалкую, а вот так, с разбега, не перескочишь. В одном месте в конструкции завала наличествовали большие металлические бочки; такие бочки обычно наполняются всякими горючими и взрывоопасными материалами. Майор это знал, а морлоки, похоже, нет.

Оценка диспозиции заняла у Майора пару мгновений, морлоки еще не успели проморгаться. Первый удар Майор нанес как раз по тем самым бочкам, прострочив их длинной очередью из своего смертоносного пулемета. Бочки действительно были наполнены чем-то легковоспламеняющимся и хорошо взрывающимся. Взрывом разметало большую часть баррикады и укрывшихся за ней тварей. Языки пламени уже подбирались к Майору, и он едва не шагнул назад, но устоял и бесконечно длинной пулеметной очередью простегал остатки морлочьей засады. «Драконом» пулемет прозвали не зря — от горячего свинца бледные твари рвались в клочья. Exessive!

Но и самому Майору эта победа досталась ценой одной жизни.

А вот от командира морлоков осталась только пробитая нулями фуражка. Проходя мимо догорающей баррикады и растерзанных «драконом» останков морлоков, Майор наступил на фуражку ногой, и черный лаковый козырек с хрустом лопнул под каблуком.

Коридор снова…

***

Седьмой час ночи.

Минуя врата Осириса, попадает Ра в царство под названием Пещера Осириса. Таинственная дорога Запада, по которой странствует Ра, лишена воды, и солнечную лодку Мессектет невозможно влечь на канате по песку пересохшей реки. Благодаря заклинаниям на своих устах, путешествует Ра по этой таинственной дороге Запада, благодаря могуществу Великого Бога, солнечная лодка Мессектет вновь превращается в змею.

Гигантский змей Апоп выпил всю воду подземной реки, желая воспрепятствовать Ра и погубить его. Длина песчаной отмели в этом царстве — четыреста пятьдесят локтей, и всю ее покрывает Апоп изгибами своего тела.

С помощью заклинаний Ра превращается в рыжего кота, чтобы сразиться с Апопом. На этом песке побежден Апоп и обезглавлен, а Ра возвращает воду из тела Апопа в русло реки.

В таинственной Пещере Осириса Ра заботится о блаженных, а нечистые души его врагов пожрет Амт, чудовище с телом льва и головой крокодила, он — страж этой сферы.

Это совершается в царстве мертвых и находит свой отклик на Земле. Светлые души находятся в солнечной лодке на небе и на земле. Нечистый же не сможет сопротивляться Апопу. Воду блаженного не выпьет Апоп, и Амт не пожрет его душу.

8

Стоило Рыжему выйти из разгромленной квартиры Неха-хер, как хлопнула дверь другой квартиры на лестничной площадке и клацнул замок. За дверью, однако, слышалось напряженное сопение. Рыжий скривил губы в презрительной усмешке — ну не люди, а бандерлоги какие-то — любопытные и трусливые. Рыжий встал прямо напротив дверного глазка и выразительным жестом приложил к губам еще не успевший остыть ствол пистолета:

— Т-с-с.

Сопение за дверью моментально прекратилось, и воцарилась судорожная тишина.

— Так-то, — сказал Рыжий с усмешечкой. Но не стоило задерживаться, пугая несчастного квартиросъемщика — стражи порядка уже наверняка получили сообщение о стрельбе в жилом доме и могут вот-вот появиться. Рыжий отвернулся от двери, спрятал пистолет и направился к лифту.

На лифте Рыжий опустился до самой поверхности, на первый уровень, перешел на эскалатор и спустился еще на уровень ниже, в метро. Ему было все равно куда ехать, лишь бы отсюда, поэтому Рыжий забрался в первый же подошедший к станции поезд, нашел свободное место и сел поразмыслить о том, что делать дальше. Вагон встряхивало и покачивало, люди выходили и входили, а Рыжий, уставившись на приклеенную к стеклу схему метрополитена, думал о своем.

«Нужно отыскать Профессора или хотя бы Умника. Где искать Профессора — я не знаю, и никаких зацепок у меня нет. Где искать Умника — я тоже не знаю, а зацепки…»

Рыжий принялся добросовестно перетряхивать все отделы памяти, хоть как-то связанные с Умником; но, кроме встреч на выполняемых Командой заданиях, ничего не мог вспомнить. Вскоре Рыжий притомился ломать голову и предоставил мыслям возможность течь в любом, им угодном, направлении.

Отчего-то в голову стукнула фраза Старика, что у Умника, мол, «книжный склад ума». «Книжный склад, книжный склад…» — под ритмичный перестук колес поезда повторял про себя Рыжий, зациклившись на этом словосочетании, и никак не мог от него отвязаться. Вагон снова тряхнуло на стыке рельсов; у Рыжего дернулась голова, и он выхватил из схемы метрополитена слово «библиотека».

«Есть!» — подумал Рыжий, теперь он старательно смотрел на схему — выйти нужно будет на следующей станции и пересесть на другую линию, там четыре остановки, еще одна пересадка и еще две остановки.

Stage eight

…изгибался.

Майор не понял, отчего сработала ловушка, здесь вроде бы не было опускающихся плит пола или чего-нибудь в этом роде, но первая ниша в стене открылась, и оттуда гулким шагом выдвинулся механический человек, сделанный из меди и бронзы; в своих медных ручищах он держал медный арбалет, заряженный медной стрелой.

Майор не стал медлить и нажал на гашетку. Пулеметная очередь «дракона» распорола медное туловище, словно жестяную консервную банку, и по всему коридору разлетелись зубчатые колесики и звонкие пружины.

В стенах этого участка лабиринта были устроены еще две ниши. На третьем шаге Майора из второй ниши появился механический человек, сделанный из железа. Железный человек, от чугунных ступней до похожей на чайник головы, был покрыт толстым слоем смазки, но все равно на его металлическом теле там и сям виднелись рыжие оспины ржавчины, а при каждом его движении слышался визгливый скрежет, и струйки пара поднимались из-за его спины.

Майор ударил по нему из пулемета. Железный человек загудел, как колокол, потом что-то глухо бухнуло в его нутре, и он окутался белыми клубами горячего пара. Когда пар рассеялся, Майор увидел исковерканные останки железного человека — они лежали в мутной луже пузырившейся воды.

Механический человек, вышедший из третьей ниши, скорее всего, был сделан из легированной брони — пули «дракона» выли, рикошетом отскакивали от его блестящего корпуса, не причиняя ему вреда. Стальной человек поднял трубу огнемета на уровень плеча, и Майор поспешно укрылся в опустевшей нише, которую прежде занимал механический медный человек. По полу коридора растекся поток жидкого пламени, гулко загрохотали шаги, и звук их становился все громче — стальной огнеметчик приближался. Должно же быть у него уязвимое место? Должно. И это — сочленения, суставы. Ага! Огненная струя иссякла. Майор выскочил из укрытия и сразу же застрочил из пулемета, целясь в коленные шарниры стального гиганта. В механизме огнеметчика что-то замкнуло, посыпались электрические искры — стальной человек, заскрипев, накренился и рухнул на камни с грохотом и звоном. Стены коридора не имели ниш до следующего…

***

Восьмой час ночи.

Через врата, Стоящие без Усталости вплывает Ра на своей солнечной лодке Мессектет в таинственные пещеры Запада, в царство под названием Саркофаг Его Богов. Мимо пещер на берегах подземной реки проплывает солнечная лодка Мессектет. Врата пещер отворяются при звуках голоса Ра, и яркое сияние Ра проникает в самую глубину этих пещер. Обитатели пещер — усопшие — восстают из небытия и приветствуют Ра, стоя на берегу. Великий Бог оделяет их дарами и одеждами.

Солнечная лодка Мессектет проплывает через все царство. Ра покидает эту сферу подземного мира. Врата сферы затворяются за кормой солнечной лодки Мессектет, пещеры вновь погружаются во тьму, души отделяются от тел усопших, которые обитают в пещерах, — обитатели царства вновь возвращаются в небытие.

9

Библиотека находилась в квартале, сплошь состоявшем из домов старых и даже старинных — этакий своеобразный островок прошлого среди моря высотных зданий, то ли заповедник, то ли резервация. Рыжий подивился на входную дверь библиотеки — она была сделана из настоящего дерева, это в век-то полимеров. Да и внутри полно было деревянных и старинных вещей. И еще очень много книг. Впрочем, книги Рыжего не интересовали; он пришел сюда искать Умника или хотя бы его след — тем и занялся. Рыжий обошел все помещения, осталось только книгохранилище, но тут высокий седой старик библиотекарь остановил его.

— Сюда нельзя, молодой человек, — сказал он таким твердым и властным голосом, что Рыжий не посмел ослушаться.

— Я ищу друга, — пробормотал Рыжий, поражаясь своему смятению. — Понимаете, друга — он часто приходит сюда.

— Только не сюда, — строго возразил библиотекарь. — Здесь хранилище древних книг, и, кроме подготовленных работников библиотеки, никто сюда не допускается. Ни один читатель.

— Ни один?

— Ни один.

Рыжий отступил; он сел на стульчик в читальном зале и задумался: «Идея не сработала, хотя идея хорошая, правильная. Я это чувствую. Я чувствую тепло».

Старик библиотекарь подошел к старомодной доске объявлений — деревянной! — и кнопкой пришпилил к ней бумажный лист. Глядя на это, Рыжий вдруг ощутил себя провалившимся в прошлый век.

«А какого, собственно говоря, я тут топчусь? — спросил себя Рыжий. — Пусть-ка Умник меня найдет».

Он поднялся со стула и подошел к библиотекарю:

— Скажите, пожалуйста, а могу я оставить записку для друга на вашей доске объявлений?

— Да, мы размещаем объявления читателей, обычно они касаются обмена или продажи книг, — кивнул библиотекарь свысока. — Но это — платная услуга.

— Так, значит, можно? — Рыжий полез в карман. — Я готов оплатить за три дня вперед.

— Пожалуйста. — Библиотекарь протянул Рыжему лист бумаги и авторучку. — Пишите.

Склонившись над библиотекарским столом, Рыжий быстро нацарапал коротенькую записку: «Умник, надо поговорить. Рыжий».

— Три дня? — уточнил Рыжий, возвращая листок библиотекарю.

— Что? — Записка чем-то очень заинтересовала старика, он ответил с запинкой: — Ах да, вы оплатили три дня. Три дня мы продержим ваше послание на доске объявлений.

— Ну и прекрасно, — сказал Рыжий. — Надеюсь, я не зря потратил деньги и друг увидит мое послание.

— Полагаю, увидит, — ответил библиотекарь.

Stage nine

…поворота.

За углом Майор обнаружил поднимающуюся платформу — что-то вроде открытого лифта. И раз уж попалась такая штука, отчего бы ею не воспользоваться? Тем более что участок лабиринта впереди ломался зигзагом; вполне вероятно, что за каждым уступом таятся неприятные сюрпризы.

Майор пристроился на платформе, нажатием кнопки привел ее в движение — механизм загудел, и платформа медленно поползла наверх. Высоко Майор не поднялся, всего лишь до карниза, тянувшегося над коридором по правой стороне. Сверху внизу хорошо были видны прятавшиеся за уступами стен бледные морлоки. Так-так, засада, значит; нападение из-за угла. Что же, сейчас я вам устрою неожиданное нападение. Майор как следует прицелился и методично расстрелял всех бледных тварей, всего двенадцать, по числу уступов в стенах.

Карниз был не слишком широк, одно неосторожное движение — и вполне можно свалиться вниз. Не смертельно, конечно, но лучше не надо. Поэтому по карнизу Майор продвигался не спеша, он не знал…

***

Девятый час ночи.

Двенадцать гребцов приводят в движение солнечную лодку Мессектет. Через врата, имя которым Те, Что Охраняют Раз-лив, Ра прибывает в царство необычных существ. Ра приветствует обитателей этого царства; он заботится об усопших, помогая их душам вернуться в тела, он оделяет блаженных дарами и одеждами. Ра дает указания божествам этого царства. Боги полей следят за ростом деревьев и злаков в этой долине. Двенадцать огнедышащих кобр рассеивают подземный мрак и охраняют врата этой сферы.

Светлый дух займет свой престол в царстве мертвых и останется там под покровительством Владыки Необходимости, как тот, кто голосом оправдан перед Судом в день Суда.

10

Рыжий рассчитывал доехать до дома на такси, но почему-то ни одного автомобиля характерной желтой окраски не было видно в Старом квартале. Пришлось Рыжему опять спускаться в метро, но, судя по всему, нынешний день был не лучшим в его жизни: когда Рыжий захотел пересесть на свою линию, оказалось, что на ней приостановлено движение поездов — то ли террористы-фундаменталисты взорвали бомбу, то ли просто произошла авария. Рыжий смирился с судьбой и побрел к дому пешком под нудным моросящим дождем, а до дома была еще добрая дюжина кварталов. Через пару кварталов, когда Рыжий уже слегка промок, ему все же посчастливилось тормознуть свободное такси. Но, видать, судьба сочла маленькую удачу Рыжего недоразумением, и почти у самого дома такси попало в пробку — затор был глухой, на весь квартал. Рыжий в сердцах выругался и заплатил таксисту ровно по счетчику. Теперь выругался таксист. Рыжий снова угодил под дождь.

Добравшись наконец до дому, Рыжий лифтом поднялся до десятого уровня, перешел на лестницу, расстегнул куртку и проверил, легко ли вынимается из кобуры пистолет. Простая мера предосторожности. Рыжий вдруг подумал, что смерть Нехахер отнюдь не означает закрытие охотничьего сезона.

Дверь квартиры была покалечена изрядно, видать, ребята попались напористые, пробивные. Рыжий огорченно покачал головой — жалко, нынче установка таких дверей влетает в копеечку. Прячась за стеной, Рыжий распахнул дверь пошире, подождал. Выстрела не последовало. Рыжий присел на корточки и заглянул в квартиру снизу, почти от самого пола — никто не догадается целиться под таким углом. В квартире было темно и тихо. Шестое чувство также молчало. Рыжий вошел внутрь, прикрыл, как сумел, погнутую, перекошенную дверь и с пистолетом в руке проверил все комнаты, а также ванную и туалет. Никого. Рыжий сунул пистолет в кобуру и расслабленно вздохнул.

В дверь тихонько постучали.

В ту же секунду пистолет вновь оказался у Рыжего в руке.

— Кто там?

— Свои, — послышался знакомый насмешливый голос. — Это я, Умник.

— Заходи, незаперто, — сказал Рыжий, но пистолет прятать не стал.

— Одно из двух, — проговорил Умник, входя, тоже с пистолетом в руке, — либо ты здорово задолжал кому-то, либо очень серьезно обидел женщину.

Каждый посмотрел на пистолет другого, и оба синхронно убрали оружие.

— Вариант номер два, — ответил Рыжий и спросил: — Ты уже успел получить мое послание или случайно проходил мимо и решил заглянуть?

(Все члены Команды свою личную жизнь и даже домашние адреса держали в тайне друг от друга. Но для Умника, похоже, не существовало тайн.)

— Библиотекарь, с которым ты давеча изволил беседовать, — мой отец, — пояснил Умник. — Он мне позвонил сразу же после твоего ухода из библиотеки, прочитал твою записку, описал твою внешность. Хорошая у тебя прическа.

— Модная. — Рыжий погладил ладонью голый череп.

— Понятно, — кивнул Умник усмехаясь. — Вот и отец мне говорит: «Лысый». Я уточняю: «Рыжий?» — «Нет, — говорит, — подпись на записке «Рыжий», а сам-то он — лысый». Вот я и решил заглянуть, поговорить. Ты записку оставил?

— Я.

— Говори.

— Старик поручил мне разыскать Профессора… — начал Рыжий.

Умник его прервал, крепко взяв за локоть:

— Пошли.

— Куда? — уперся Рыжий.

— Знаешь, — сказал Умник, потешно морща нос, — у тебя дверь неплотно закрывается, так дует — просто ужас. Я на сквозняке боюсь простудиться.

Он весьма правдоподобно чихнул и подмигнул Рыжему:

— Пошли. Я знаю одно уютное местечко, где нет сквозняков.

Stage ten

…как ему теперь спуститься с карниза на твердый пол — поблизости нет ни лестниц, ни движущихся платформ. Стена по правому боку изгибается, карниз становится все уже, и тут Майор заметил, что слева нет ничего, кроме непроницаемой тьмы, — куда-то пропал коридор, пропала стена, что всю дорогу тянулась по левую руку. По всему выходило, что Майор, шаркая по карнизу, несколько сбился с курса и вышел на край уровня. Если так, то темнота эта была тем, чем казалась, — ничем. Один неверный шаг, падение с карниза означали гибель. Бездна без дна. Майор полз по карнизу осторожной улиткой, темнота слева была страшней всех морлоков. Он так сосредоточился на своей узкой тропочке, что не заметил, как выбрался из гибельного места в такой знакомый, такой родной коридор — по левую руку опять тянулась надежная каменная стена. Теперь Майор мог бы спрыгнуть с карниза на пол, но…

***

Десятый час ночи.

Минуя врата Великие Формы и Порожденные Образы, проникает Ра в царство, которое называется С Глубокой Водой и Высокими Берегами. Впереди Великого Бога шествует его охрана, Озаряющие Небо, у них в руках луки, копья и дубинки. Следом за Ра идет двуглавый змей на человеческих ногах, на спине несет сокола — это слуга Сокара сопровождает Ра.

В бездонной глубине подземной реки утонуло множество обитателей этого царства, тела несчастных погибших не могут быть сохранены, и потому обречены они на вечную смерть. Но так велико могущество Ра и его жизненная сила, что даже те погибшие, чьи тела повреждены, воссоединяются со своими душами и оживают.

Но только блаженным доступна эта радость, а для врагов Ра воды подземной реки станут огнем, и будут они страдать вечно. Блаженный же не будет отвергнут Озаряющими Небо и пройдет царство мертвых до конца.

11

Умник привел Рыжего в ресторанчик восточной кухни, тот самый, что располагался на первом этаже высотного дома по соседству.

— А я здесь проходил утром, — заметил Рыжий, увидев разноцветные бумажные фонарики и великое множество драконов.

— Да? — удивился Умник. — Наверное, мы с тобой разминулись на самую малость, я провел тут почти весь день.

Они заняли одну из кабинок у стены, отгороженных от зала тонкими переборками. Едва только Рыжий примостился на стуле, как возле стола появился китаец-официант, отвесил дежурный поклон и замер в ожидании заказа.

— Рыбу, как обычно, — сказал Умник. — Четыре порции.

— Как обысьна? — переспросил официант фальцетом. — Тве порсия?

— Нет, четыре. — Умник выставил перед лицом официанта обе руки, на каждой оттопырил по два пальца и повторил: — Четыре. Две и две.

Официант послушно поклонился.

— И лапшу, — добавил Умник.

Официант поклонился еще раз и, пятясь, исчез за ширмой.

— Потрясающая дрессировка, — восхищенно произнес Рыжий.

Умник посмотрел на него исподлобья и потребовал:

— Рассказывай, что случилось. По порядку.

— Утром ко мне в гости заглянул зомби с пистолетом и попытался меня застрелить, но я сбросил его с лестницы и ушел из квартиры через окно. Потом стражи порядка чуть не арестовали меня в магазине, но подоспели головорезы со второго отрицательного, которым не терпелось меня убить, и открыли пальбу.

Умник кивнул:

— Я слышал в новостях про перестрелку в магазине.

— Я сбежал, пришел в Контору, и Старик вывалил на меня кучу сведений о Нехахер, рассказал про Профессора и про тебя, а затем поручил мне твое дело, потому что сам ты исчез.

— Черта с два я исчез, — пробормотал Умник.

— А потом я убил Нехахер, — сказал Рыжий негромко.

— Что?! — вскинулся Умник.

— Я убил Нехахер, — повторил Рыжий, каменея лицом.

— Ты уверен? — допытывался Умник.

— Мой пистолет уверен, — огрызнулся Рыжий.

— Прошу пардона, я, наверное, не вполне точно сформулировал вопрос, — сказал Умник. — Попробуем еще разок. Ты уверен, что убил именно Нехахер?

— А кого же еще? — растерянно спросил Рыжий, уже догадываясь и холодея от догадки.

— Меритсегер, — сказал Умник.

— Но Нехахер и Меритсегер — это же… — прошептал Рыжий.

— Сестры, — закончил за него Умник, — сестры-близнецы, но в досье на Нехахер об этом нет ни слова. «Расщепление личности» — ха-ха! Даже Старик не знает, что у Нехахер есть сестра-близнец.

— Была, — поправил Рыжий шепотом. — Была сестра-близнец.

Он зажмурился, крепко-крепко, впервые во взрослой жизни ему хотелось заплакать.

— Она говорила, что не хочет убивать меня, а я не поверил. Я убил Меритсегер.

— Знаешь, Ромео, — голос Умника стал жестким и холодным, — я всегда знаю, что говорю. Если я сказал «есть сестра», — значит, есть, а не была.

Рыжий открыл глаза, открыл широко.

— Но я же сам…

— Вчера я убил Нехахер и Меритсегер, обеих, — произнес Умник совершенно бесстрастно.

— Как убил? — Рыжий ушам своим не поверил. Умник оскалился:

— Насмерть.

— Вчера? — переспросил Рыжий. «Не иначе, — подумал он, — один из нас рехнулся».

— Вчера, — подтвердил Умник. — Здорово, правда? Пиф-паф, ой-ой-ой, помирает зайчик мой, а привезли его домой, оказался он живой. И не смотри на меня так, я пока не тронулся умом, хотя мог бы при нашей-то работе.

Умник замолчал. Пришел официант, с ловкостью жонглера расставил на столе тарелки и с поклоном удалился.

— Ничего не понимаю, — сказал Рыжий.

— Я тоже не понимаю, но чуть-чуть меньше, — сказал Умник, привычно взял в руку палочки для еды и ухватил кусочек рыбы. — Когда я беседовал с Профессором…

— Так ты нашел его?

— Нашел, а как — объяснять не буду, слишком долго и к теперешней ситуации никакого отношения не имеет. — Умник сделал паузу, проглотил отправленную в рот еду, посмотрел на Рыжего, который неуверенно вертел в руках палочки, и сказал: — Оставь их китайцам, бери рыбу руками. Так вот, с Профессором я встретился, в этом же ресторане, за этим же столом, только он сидел на стуле, на котором сейчас сижу я, а я — на твоем месте. Профессора, как он рассказал, действительно похитила Нехахер, она подстроила все так, будто он погиб, и заставила работать в подпольной подземной лаборатории — с этим еще предстоит разобраться. Профессор пытался объяснить мне смысл своих изысканий; он экспериментировал со временем, говорил о циклах: спиралях и кольцах. Я почти ничего не понял и мало что запомнил. Мы условились о следующей встрече, на улицу вышли вместе. Я заметил машину, проезжавшую мимо нас чересчур медленно; стекло в задней дверце было опущено, и оттуда торчал ствол винтовки. Ты же знаешь, Рыжий, в Команде мы все натренированы на уровне рефлексов спасать свою жизнь. Моим единственным укрытием был Профессор, и я спрятался за его спиной.

Палочки для еды захрустели в стиснутом кулаке Умника.

— Профессор погиб? — на всякий случай уточнил Рыжий.

— Стреляла Нехахер, — ответил Умник. — Она настоящий профессионал, как ты или я.

— Почему же никто не опознал тело? Профессор все-таки был известным человеком, а не каким-нибудь бродягой из трущоб.

— Профессор уже давно считался погибшим. Правонарушений за ним не числилось, поэтому в архиве стражей порядка нет его дактилоскопической карты. А внешность… Никто не смог бы опознать его после выстрела в голову с близкого расстояния.

— Что произошло потом?

— Потом я проследил Нехахер до автостоянки на первом уровне. Я уже знал, что их двое — Профессор рассказал мне про Меритсегер. Они находились там обе, и мне некогда было выяснять — кто из них кто. Я убил обеих.

— Но сегодня днем Меритсегер была жива, — возразил Рыжий. — Я говорил с ней, я видел ее и убил.

— А завтра она опять будет жива, — сказал Умник. — Не спрашивай меня как. Я не знаю. Должно быть, Профессору удались его эксперименты со временем.

Stage eleven

…не стал этого делать — карниз давал ему некоторое преимущество перед противником, он как бы находился в другой плоскости.

Это небольшое преимущество пригодилось Майору за поворотом. Подземные твари устроили такие укрепления, словно ожидали танковое наступление. Майор остановился наверху, на карнизе, и, пока его не заметили, изучил поле предстоящего сражения. Противников хватало всяких: тут присутствовали и бледные мо. рлоки, и медлительные механические люди, а командовал всеми долговязый зеленолицый монстр, затянутый в черный мундир с золотыми эполетами.

Для удачного начала боевых действий Майору требовался хороший взрыв, но нигде не было видно топливных бочек. Ладно, склад боеприпасов взрывается еще лучше, чем какие-то бочки. Майор видел, как механические люди стаскивают в одно место и складывают неровными штабелями большие темно-зеленые ящики. Замечательно.

Майор прицелился и открыл огонь по ящикам. Все содрогнулось от чудовищного взрыва, во все стороны полетели осколки, обломки и обрывки. Майора смело с карниза, но он встал на ноги и пригвоздил к стенам пулеметной очередью поднимающихся морлоков. Там и сям громоздились пылающие кучи; на любое шевеление Майор реагировал выстрелами, никто из противников не ушел живым, кроме…

***

Одиннадцатый час ночи.

Место Покоя Тех, Которые Находятся в Дуат — имя врат, через которые проходит Ра в царстве Окраина Пещеры, в Которой Считают Мертвых. Это — таинственная пещера Запада, через которую проходит Ра, чтобы утром выйти из Восточной Горы неба. Здесь свершается суд над всеми врагами Великого Бога. Здесь взвешиваются сердца усопших, и каждый из них заклинает: «Я чист, чист». Но только истинно чистым уготовано блаженство, а нечистых ждут ямы, полные огня, в этих ямах сгорят их тела, и души, и тени. Справедливая Маат взвешивает сердца усопших, Тот запечатлевает это на папирусе, Анубис решает, — достоин ли усопший блаженства быть причисленным к светлым духам или обречен будет на уничтожение. Ра объявляет приговор: «Грозные мечи покарают ваши тела, ваши души будут истреблены, ваши тени будут истоптаны, ваши головы будут изрублены! Не восстанете! Будете ходить на голове! Не подниметесь, ибо попали в свои ямы! Не убежите, не уйдете! Против вас — огонь змея, Того, который сжигает миллионы! Никогда не увидят вас те, кто живет на земле!»

Только блаженные души останутся в солнечной лодке Ра и будут сопутствовать Великому Богу в его странствиях.

Уже десять звезд проглотил змей — Тот, Который Забирает Часы, так время поглощает эти образы. Оно снова отдаст их, когда золотой скарабей родится на Земле.

12

Они вышли из ресторанчика вместе и остановились на тротуаре под накрапывающим дождем.

— Слушай, Умник, — спросил Рыжий, — ты все знаешь, скажи — почему зомби так один на другого похожи?

— Дурак, — необидно хмыкнул Умник. — Это же клонинги, синтетические люди.

— Пластмассовые, что ли?

— Биополимерные. Их выращивают по одинаковым матрицам — отсюда и сходство.

— Так, может, и Нехахер и Меритсегер тоже эти… как их… — Рыжий не запомнил с первого раза мудреное научное слово.

Умник отрицательно мотнул головой:

— Нет. Зомби — они же тупые.

Рыжий почувствовал беспокойство; он посмотрел через дорогу, на автостоянку, и увидел там большой черный автомобиль с опущенным стеклом в задней дверце.

— Нехахер! — завопил Рыжий и толкнул Умника в бок, а сам упал в другую сторону и кувыркнулся под защиту припаркованного на тротуаре автомобиля, с белевшим на ветровом стекле листком штрафной квитанции.

Умник остался стоять на месте, он словно закостенел, глядя через улицу, в лицо своей смерти. Рыжий видел, как у Умника дернулась голова и затылок разлетелся кровавыми осколками. Спустя мгновение послышался звук выстрела.

Рыжий взбесился.

— Сука! — заорал он, выскочил из своего укрытия и бросился через улицу, на бегу в кармане куртки нашаривая гранату. Лимузин выворачивал со стоянки на проезжую часть, но еще. не успел набрать скорость. Рыжий с разбегу запрыгнул на капот машины, упал грудью на крышу и забросил взведенную гранату через открытое окно задней дверцы внутрь салона. Только-только он успел соскочить с автомобиля и прижаться к асфальту, обхватив руками голову, как граната взорвалась, и сразу вслед за ней взорвался топливный бак. Рыжего изрядно посекло осколками стекла и кусочками металла, но серьезно он не пострадал. Он приподнялся на руках и взглянул на автомобиль — лимузин превратился в жаркий чадящий костер.

«Аутодафе», — припомнил Рыжий одно из заковыристых словечек, услышанных от Умника, и разразился истерически-нервным смехом.

— Я убил тебя, сука! — крикнул он. — И если ты снова воскреснешь, я снова тебя убью.

Stage twelve

…того самого монстра-командира в черном мундире с золотыми эполетами. Хитрый гад — успел смыться прежде, чем Майор устроил избиение бледных морлоков. Что ж, Майор не собирался расслабляться раньше времени — на этом много ребят погорело, — он по-прежнему держался настороже и пулемет не опускал. А черный главарь далеко от своей судьбы не уйдет — лабиринт вот-вот кончится.

За поворотом Майор вышел на финишную прямую. Только одно препятствие отделяло Майора от долгожданной цели — дверей лифта. Препятствием, конечно, был черный главарь, он поджидал Майора с пистолетом в костлявой лапе. Майор был к этому готов и опередил противника, распластав его длинной пулеметной очередью по каменной стене.

Вот и все, конец коридора. Майор добрался до лифта, нажал кнопку — двери раздвинулись. Майор вошел в кабину и нажал другую кнопку — двери сомкнулись, лифт пришел в движение.

Теперь можно было расслабиться.

Ненадолго.

LEVEL ONE IS OVER.

GO TO LEVEL TWO.

***

Двенадцатый час ночи.

Пребывание Великого Бога Ра в царстве С Поднимающейся Тьмой и Озаряющим Рождением. Имя врат этого царства — Те, Что Возносят Богов. В таинственной пещере Запада воплощается этот Великий Бог в облике Хепри, священного скарабея. У врат этой сферы воскресший Апоп нападает на солнечную лодку, чтобы поглотить Ра, и тогда воцарится вечный мрак. Богини, несущие на плечах огнедышащих змей, защищают Ра. Вновь побежден Апоп, вновь изрублен, но вновь возродится — следующей ночью.

Восточных врат подземного царства достигла солнечная лодка Великого Лога, и водяной бог Нун, подняв ее на своих руках, помещает Манджет на теле Нут, матери всех богов.

Начало света, конец первичной тьмы. Путь Ра на Западе: таинственные цели; которые осуществляет в пути этот Великий Бог. Таинственное послание из Дуат, которое не узнает никто, за исключением избранных. Кто знает это, тот является хорошо обеспеченным светлым духом. Всегда выходит он и входит в Дуат, всегда выходит к живым. Воистину так было подтверждено миллионы раз!

ВЛАДИСЛАВ ПАШКОВСКИЙ. ПИРАМИДА ХАОСА

Отгоне Розуел шел по 33-й улице, не обращая никакого внимания на яркие рекламные щиты. Привык. Вначале все бросалось в глаза и вечерами после этого страшно болела голова. Постукивание монорельсового поезда, шум проезжающих машин, веж-ливые предложения автоматов-киосков влились в его сознание и остались как тиканье старых механических часов. Первую жертву он увидел на углу Парк-авеню. Он почти налетел на толпу зевак, рассматривавших труп человека. Вернее, то, что от него осталось. Это была бесформенная масса влажных от крови тряпок.

***

Карл погрузился в раздумье. Уже четвертый час длилась неизвестная блокада. Никто не мог покинуть этот злополучный дом. И никто не мог в него попасть.

Дом был одной из самых старых построек города, неотъемлемой реликвией и частью прошлого. Ржавые водосточные трубы еще пытались держаться за потемневшие углы дома и тем самым напоминали умирающих гусениц. Еще чуть-чуть, и эти старые, ржавые гусеницы станут такими же ржавыми и трухлявыми бабочками.

«Неизвестность» отсекла только левое крыло здания. Из окна было видно, как стена дома на границе с неизвестным растекается в туманное пятно. Карл встал, налил из чайника в кружку кипятка, подержал ее в руках и поставил обратно. «Надо что-то делать, — думал Карл, — что-то предпринимать». Бешеный круговорот мыслей никак не отражался на его молодом, но не лишенном мудрости лице.

В дверь постучали.

— Прошу вас, Катрин, — пригласил Карл. Так стучала только она.

— Как вы угадали, что это я?

— Я стараюсь запоминать мелочи, которые складываются затем в решенные задачи. — Карл помолчал. — Вы пришли…

«Действительно, — думал Карл, — зачем она пришла, сейчас все равно уже ничего не сделаешь. Но люди не могут так просто сидеть и ждать неизвестного. Неизвестность их пытает, мучает».

— Карл, вы должны остановить Джошуа, — прервала его Катрин. — Он хочет выпрыгнуть из окна, говорит, что это не опасно.

Дикий вопль разнесся по зданию и замер в глухих углах. «Поздно», — подумал Карл.

— Наверное, это он.

Катрин выглянула в окно и побледнела. Красная, размазанная в воздухе лужица — вот все, что осталось от Джошуа. Карл поспешно отвел Катрин от окна.

— Ах, Карл, что с нами будет?!

Карл обнял ее, и она залилась слезами.

***

Впервые Отгоне задержался на месте происшествия. Он терпеть не мог все эти тупые сцены, когда какой-нибудь малый лежит с распоротым брюхом, а вокруг толпа зевак. «Свиньи, — подумал Розуел. — Это одно из их свинских развлечений».

На перекрестке Зеленой улицы творилось что-то невообразимое. Машины и люди сбились в кучу. Полиция ошарашенно пыталась руководить, создавая тем самым еще больший беспорядок. Люди что-то кричали и падали навзничь. Их место занимали другие. Потом откуда-то появлялась морда чудовища и разрывалась на части прямо на глазах, обдавая вязкой жидкостью. На Розуела накинулась женщина, стала требовать возмещения, надавала ему пощечин и побежала прочь.

— Истеричка! — не выдержал Розуел. — Вы все здесь больны истерией! Все вы больные… с вашими дикими, большими городами! — перешел он на крик. — Вы, вы…

— Кока-кола, сэр? — прервал его автомат-киоск.

— Какого черта?!

— Сандвич с подливой, сэр? — невозмутимо продолжал автомат.

Розуел оторопело уставился на автомат-киоск. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Розуел сказал:

— Чай с лимоном и кусочек перинга.

— Прошу вас, сэр.

— Ну и где?! — Отгоне за все время своего пребывания здесь ни разу не пользовался автоматом-киоском.

— Прошу вас, сэр. Наберите номер своего счета в банке. Розуел не спеша набрал номер. Автомат помог ему как-то отключиться от внешнего мира. Розуел уже не обращал внимания на свистки и сирены полиции, визг тормозов, крики людей.

— А теперь, пожалуйста, поставьте ваш указательный палец в специальное углубление на приборной панели. Это требуется для идентификации.

Розуел все выполнил и получил, к своему удовольствию, крепкий чай с лимоном и самое главное — перинг. Если вы не знаете, что такое «перинг», то многое потеряли. Перинг состоит из ржаной муки и перца, разумеется, пропеченных.

Некоторое время Розуел провел около автомата, допивая чай и не обращая внимания на происходящее вокруг. Асфальт в двух метрах от него растворился в пространстве, исчезли люди, машины, дома. И в его мире, мире Розуела, остался только он сам и безобидный автомат-киоск.

Смолли быстрыми шагами пересекла площадь, вошла в здание и вскочила в уже закрывающийся лифт, столкнувшись с главным редактором газеты.

— А-а, Смолли, — протянул Гриффек. — Куда это вы так, спешите?

— Добрый день, мистер Гриффек.

Этот тип ей не нравился, хотя и был ее шефом. Про себя она называла его «Слизняк».

— Как успехи, уже закончили репортаж? — Гриффек давно хотел затянуть в постель эту новенькую. — Мы могли бы с вами поговорить, скажем, сегодня вечером.

«Надо же, — с издевкой подумала Смолли, — этот тип явно; ко мне неравнодушен».

— Извините, но у меня гостит подруга из Келонто, и я обещала ей показать город.

«Ничего, малышка, — думал главный редактор, — я тебя еще достану».

Лифт остановился, и они вышли.

Коля, как всегда, был в своем амплуа. Он подал Смолли чашечку горячего кофе, пододвинул стул, а сам уселся напротив.

— Наш сегодня не в духе, — с улыбкой сказал Коля. — Опять приставал?

— Опять.

— Слышала? В городе беспорядки, туда уже Барбара с Клодом рванули.

— А что такое?

— НЛО, Бермуды и снежный человек — ничто по сравнению с этим.

— Неужели такая катастрофа?!

— Давай съездим посмотрим, — предложил Коля.

— Поехали, только захвати с собой что-нибудь поесть, с утра маковой росинки во рту не было.

Они спустились в вестибюль, Коля отдал пакет с сандвичами Смолли, а сам пошел выбивать машину. В этот момент все и произошло. Лопнуло стекло. Затрещала ломающаяся плитка пола, и какой-то бесформенный предмет сбил Смолли с ног.

***

Миссис Поликарповна стояла на кухне у плиты, допекая последний блин.

Поликарповна. Так просила она себя называть. И могла поколотить каждого, кто назвал бы ее как-то по-другому. Так вот, от сковородки, где допекался блин, шел чад, и сизый дым обволакивал кухню. В руке у Поликарповны блеснула металлическая лопатка, она собиралась перевернуть блин.

В этот самый момент и произошла катастрофа.

Черно-зеленое чудовище упало на плиту откуда-то сверху и завопило скрежещущим голосом. Миссис Поликарповна не раздумывая бросилась на непрошеного гостя.

Прошло около часа, прежде чем Поликарповна поняла, что отрезана от внешнего мира. Жалкие остатки шикарной кухни расплывались на границе с неизвестным. И посреди этих жалких остатков на влажном кафеле лежал поверженный пришелец. А над ним нависла Поликарповна, вооруженная лопаткой и доской для разделки овощей. Так долго продолжаться не могло. Видимо, что-то надломилось в душе у миссис Поликарповны при виде избитого ею же самой жалкого чужака. В ней проснулось чувство, схожее с материнским, и она отложила свои боевые орудия.

В своем немыслимом заточении Розуел провел уже больше двух суток. Из-за разрыва с внешним миром в автомате-киоске что-то заклинило, и, на счастье Отгоне, единственным владельцем всех счетов в банке стал он: двадцатисемилетний, черноволосый, крепкого телосложения мужчина, уроженец штата Техас — Отгоне Розуел. Автомат-киоск с самого начала их заточения чуть было не завалил Розуела продуктами и старыми газетами. Розуел вовремя отказался. Он подсчитал, что киоск сможет еще работать на аварийных батареях-аккумуляторах около 22 дней. И решил экономить время. Что могло ожидать его в будущем?!

— Дай мне еще двадцать пластиковых коробок.

— Прошу вас, сэр. Чем-нибудь заполнить?

— Нет.

— Вы должны проидентифицировать свою личность.

— Кроме нас двоих, здесь уже давно никого нет! — вскипел Отгоне. Монотонный голос автомата ему порядком надоел за двое суток. «Вот если бы мне удалось его переделать!»

— Пожалуйста, поставьте указательный палец…

— Слушай, — Розуела осенило, — известно ли тебе, что с сегодняшнего дня я работаю на твою компанию?

— Связь с центром у меня нарушена, сэр.

— Так вот, я пришел тебя починить.

— У вас должен быть опознавательный жетон, сэр. Прошу вас опустить его в отверстие для проверки шифра.

— Ты безмозглый болван! — выругался Отгоне. — Неужели не знаешь, что с сегодняшнего дня отменены опознавательные жетоны и у меня есть для тебя новый шифр?

Автомат долго молчал. Где-то внутри у него сильно вибрировало. Розуел это чувствовал. Решался вопрос, получит он доступ в аппарат или нет. Динамик стал выдавать сиплый шелест, затем все стихло. Из-за напряженного ожидания лоб у Розуела покрылся каплями пота.

— Да, сэр. Я готов принять новый шифр. Отгоне облегченно провел рукой по лбу.

— Шифр следующий: «один, один, один», — выпалил Розуел.

— Сэр?! Вы уверены, что это правильный шифр?

— Что за вопрос? Почему он тебе не нравится?

— Дело в том, что в моей памяти записан совсем другой шифр, из пяти тысяч знаков.

— Это новый шифр, и без вопросов, — прервал Розуел автомат.

— Слушаюсь, сэр. Вот теперь Розуел почувствовал себя по-настоящему хорошо.

— Так, шифр «один, один, один». Открой переднюю панель и дай мне паяльник и набор отверток.

— Прошу вас, сэр.

***

«Скоро придется зажечь последний факел, а потом… — подумал Цычиа, — темнота…» Корзина, предназначенная для богов, которую он нес, уже была наполовину опустошена.

«Это хорошо, — размышлял Цычиа, — что племя дарит богам не только человечину, но и фрукты, и овощи». Цычиа отломил кусочек маисовой лепешки, тщательно прожевал, встал и пошел дальше по тоннелю. А его племя тем временем заканчивало молитвенный обряд после дароприношения богам.

У входа в пещеру установили ловушки с ядовитыми стрелами, чтобы никто не смог туда проникнуть.

«Если я сейчас вернусь, — думал Цычиа, — меня наверняка разорвут на части. Не-ет, по кускам скормят диким зверям. А я не вернусь. Вот подохну здесь, но не вернусь. Мама всегда говорила, что меня принесут в жертву богам. Говорила, что это почетно. Говорила, что…» Взгляд Цычиа упал на настенный рисунок. Рисунок явно изображал человека «идущего». «Ладно, — подумал Цычиа, — уж в этом я разберусь. Сколько лет в меня запихивали все эти знаки, кружки, тени! Вот только зачем? Зачем это богам, если они меня и без знаний сожрут?! Мясо от мудрости вкуснее не становится.

Вот здорово быть мударом! Испытал это на себе. Девчонки так и липнут. И мне это нравилось. И вот я здесь, иду и иду, факел скоро погаснет, еда на исходе. Интересно, что едят боги в остальное время года? Наверное, постятся. Да они уже подохли бы давно на таких харчах. Ведь что для них один или два человека в год?! Ничего! Так, пустой звук».

Тоннель стал расширяться, но Цычиа не обратил на это внимания.

***

Катрин целыми днями сидела у Карла. Он уже привык к этому. Она нравилась ему и была отменной помощницей в его экспериментах. Сейчас она следила за ванночками с растениями.

— Карл, — позвала Катрин, — иди посмотри, по-моему, это то, чего ты ждал.

Карл подошел и заглянул в ванночку с питательным раствором. На поверхности плавала зеленая масса.

— Прекрасно, Катрин! Прекрасно! После расщепления ядра и введения в резонанс это растение не проявляло такого бурного роста.

— Неужели проблема решена?

— Не только, уже налицо результаты, — ответил Карл. — Думаю, через два часа мы получим около одного кубического метра массы.

— Карл, надо придумать, как ее готовить.

— Да очень просто. В этом «новоиспеченном» растении можно будет найти все, что угодно. Хочешь — жарь, хочешь — ешь сырым.

Она подошла, обхватила его шею своими мягкими руками и спрятала голову у него на плече. Карл в очередной раз попытался мягко отстранить ее, а затем оставил эту безнадежную затею.

Бен и Джо сидели на ящиках в одной из квартир первого этажа. Бен тщательно обсасывал свои грязные ногти, а Джо ковырял ножом половую доску. Оба заросшие, в засаленной одежде, с нездоровым взглядом. Такой взгляд, наверное, у слабоумных.

— Бен.

— Ну…

— Бен, давай вздернем этого парня, а?

— Кого?

— Да этого… как его… профессора.

— Он не профессор, Джо.

— Ну и что? Давай вздернем и с его девкой повеселимся.

— Ты вонючая свинья, Джо, — ответил Бен. — Ты всегда таким был.

— А ты не груби, это я так, пошутил насчет девчонки. А вот профессор мне не нравится. Очень уж задается. Весь чистенький такой, с-сука.

— Это ты верно подметил. У всех горе, а он вырядился.

— Вот, вот, — продолжал Джо, — так и подмывает вздуть его хорошенько.

Они замолчали. Некоторое время слышно было, как скрипит входная дверь: видимо, опять сквозняк.

— Я вот что скажу, — произнес Бен, — ты прав, надо этого сукина сына поставить на место.

Бен вытер свои обслюнявленные, грязные ногти о штаны и встал. Джо последовал за ним.

— Чижик, а Чижик! — говорила Поликарповна. — А как там у вас было?

— По-на-р-на. У-чше, — отвечал поправившийся пришелец, тщательно пережевывая блинчики с мясом.

— Нет, Чижик. Лучше, чем у нас, быть не могло, — продолжала миссис Поликарповна, — у нас тут все было. Телевизор был, кухня… Снедь всякая. Не то что у вас- И она показала в сторону расплывающейся стены кухни.

— Не, мой, — отвечал Чижик, — не, мой у-чше.

Цычиа полз сквозь туман, слепо веря в хорошее будущее. Влажная почва, покрытая губчатым мхом, казалось, никогда не кончится. Она сменила скальную породу еще день назад, и с тех пор все время мох, мох, мох. Ни стен, ни потолка видно не было. Все заволокло туманом. На зубах скрипел песок, непонятно откуда бравшийся.

Цычиа в очередной раз остановился. Засунул в рот немного мха и начал жевать. Скулы периодически сводило судорогой. Мысли срослись в единый невозможный узел и покрылись плесенью. Осталось только одно желание.

Жить! Жить во что бы то ни стало. Цычиа не верил, что ему суждено вот так просто умереть. И он снова пополз.

Секунды складывались в минуты, минуты — в часы. Но какими долгими были эти часы! Цычиа казалось, что он ползет уже целую вечность. Мох хлюпал под ногами.

От перенасыщенного влагой тумана с Цычиа стекали струйки воды.

Вдруг он явственно услышал, что кто-то его зовет. Зов был знакомым и требовательным. Цычиа попытался встать, но даже не смог поднять голову.

Туман поредел. Вместо мха появился песок. На песке сидел человек, внимательно следя за тем, как Цычиа ползет. Цычиа настолько устал, что не обратил внимания на него, будто иначе и быть не могло.

Человек встал, подошел к Цычиа, пнул его ногой в бок. Цычиа опрокинулся на спину и с наслаждением растянулся на песке. Человек вложил в рот Цычиа две таблетки и влил жидкость из фляги. Внутри у Цычиа все загорелось. Перед глазами поплыли круги, и он потерял сознание.

***

Было тепло. Во рту все пересохло. Цычиа поднял голову и увидел человека.

— Меня зовут Джим Грей, — представился незнакомец. — Вставай и пойдем в город.

В голове Цычиа вертелись самые фантастические мысли.

— Будешь жить у кузнеца Сартоса, — продолжал Джим. — Он тебя многому научит и объяснит, что вокруг происходит.

Цычиа молча шел рядом с Джимом, каждую секунду ожидая подвоха или нападения. Голова после проглоченных двух камешков была удивительно ясной.

Да и физически он себя чувствовал неистощимым и никак не мог отделаться от мысли, что все это нереально.

— Город здесь построен от начала времени, — продолжал Джим, — позже ты это поймешь. Как только освоишься, сразу начинай изучать языки. Их здесь много. Но ты должен обратить внимание на…

Цычиа впитывал информацию как губка. Она втекала в него словно весенний ручеек, омывающий руку, несла свежесть и понимание.

— …чтобы мне потом не пришлось искать выход из затруднительного…

«Вот интересно, — думал Цычиа, — с чего это Джим так разошелся? Ведь я с ним даже не знаком толком…»

— …должен знать хотя бы основы электроники.

Пока Джим информировал Цычиа, они подошли к круглому зданию диаметром около тридцати и высотой сто — сто пятьдесят метров. Песок под ногами уже кончился, и повсюду росла небольшой высоты белесая трава.

— Это дом Сартоса, — сказал Джим и похлопал Цычиа по плечу. Затем развернулся и пошел прочь.

Цычиа стоял возле высокого здания и тупо смотрел на дверь. Дверь открылась и оттуда вышел старик.

— Эй, парень! — окликнул старик оцепеневшего Цычиа. — А ну, заходи.

Цычиа не понял ни единого слова.

— Джим Грей, — произнес старик.

Цычиа подумал, что тот спрашивает, привел ли его сюда Джим Грей, и кивнул утвердительно.

— Ну что ж, — старик подошел к Цычиа, — меня зовут Сартос.

— Сартос, — повторил Цычиа.

Сколько можно втолковывать Сартосу, что он не Джим Грей, а Цычиа?! Видимо, пока он не научится разговаривать на языке Сартоса, он не сможет объяснить кузнецу, кто есть кто. А вообще-то ему нравилось имя Джим Грей. Оно звучало как-то плавно-тягуче и в то же время неимоверно твердо.

Открылась дверь, и в мастерскую вошел Сартос.

— Джим.

Цычиа поднял голову и посмотрел на старика.

— Джим, сегодня опять пойдем в город. Возьми свои безделушки.

Цычиа очень нравилось в городе. Там было так интересно! Маленькие храмы сочетались с деревянными домиками. Водонапорные башни, триумфальные арки, памятники, большие строгие казармы, тонкие шпили церквей и минаретов — все это было поразительно. Так же поразительно, как и то, что он здесь не нашел богов.

— Цычиа готов идти, — сказал Цычиа.

— Не Цычиа, а Джим! Запомни, Джим.

«Опять начинается, — подумал Цычиа, — с ним лучше не спорить, иначе не возьмет».

***

Карл тихо вошел в кабинет и встал спиной к двери. Он всем существом своим ощущал присутствие чужих. Знал, в квартире кто-то есть. Карл постоял так еще пару минут, сосредоточился и шагнул на середину комнаты. Сзади стал подкрадываться Джо с веревкой в руках. Джо замахнулся, чтобы накинуть петлю на шею Карла, и тут же стал судорожно дергать руками.

Карл когда-то занимался техникой айки-до, и занятия не прошли даром.

Бен стоял рядом с занавесью и, видимо, находился в шоковом состоянии. Он дико завопил и бросился на Карла. Карл плавно отошел в сторону и, пропуская противника вперед, нанес ему удар в голову. Бен совершил головокружительное падение, раздался, хруст. Оба противника теперь орали, проклиная родственников, знакомых и самого Карла. Из-за их криков не слышно было, как к двери кто-то подошел. Она распахнулась, вбежала Катрин, а за ней соседи.

— Карл! — воскликнула Катрин. Ее маленький ротик дрожал от возбуждения. — Карл, граница проясняется.

Граница действительно претерпевала изменения. Сквозь нее уже можно было смотреть, однако прозрачной она не становилась. На ее «поверхности» иногда появлялись темные бордовые круги, за ними следовали ярко-зеленые вспышки. Время от времени сквозь эту пелену можно было различить темные очертания каких-то строений, возможно городских.

***

Старики, женщины, дети — все оставшиеся в живых обитатели дома собрались на лестничной площадке, одетые в самые парадные лохмотья, которые сохранились у них со времени заточения. Входную дверь сняли с петель и прислонили к стене, чтобы лучше видеть. Гарри и Карл проводили последний эксперимент, проверяя, окончательно ли исчезла граница.

Все дома теперь напоминали геометрические фигуры. Улицы были покрыты благоухающей зеленой растительностью. По всей видимости, это была трава и еще какой-то вид карликовых георгинов с большими лопатообразными листьями.

Кошка, привязанная к шесту, должна была совершить героический переход через воображаемую границу и благополучно, если на то будет воля Божья, вернуться обратно. Но кошка, как это ни странно, не собиралась совершать никаких героических поступков. Ни с шестом, ни без него.

Дети кричали и вопили, всячески способствуя проводимому эксперименту. Один мальчишка даже попытался подтолкнуть кошку палкой, но Карл его остановил, сказав, что преждевременные жертвы не нужны.

***

Через двадцать минут вокруг Розуела и автомата столпилось множество чужаков. Отгоне с жаром рекламировал продукцию автомата.

Автомат напоминал теперь столь причудливое создание, что никак не вписывался в окружающую обстановку, потому что перестал быть солидным, громоздким аппаратом. Вместо наружных миниатюрных щупалец у него появились длинные руки с тремя и шестью пальцами. Динамики и приборная панель были встроены в свежеспаянную из консервных банок голову, покрытую красивым расписным платком. Две урны сбора мусора размещались сзади, в результате чего образовалось нечто вроде талии. Гравитационная платформа выглядела как ноги. Блоки с аккумуляторными батареями походили на грудь.

— Это напиток богов! — расхваливал Розуел кока-колу. Чужак, стоявший напротив него, непрерывно кивал зубастой головой. Но Розуел как будто не замечал оскаленной пасти чудовища, продолжая захлебываться собственными словами.

Прошло полчаса, а Розуел еще не потерял боевого духа торговца. Чужаки все также кивали головами, но ничего не покупали. Может, просто не хотели покупать неизвестную им пищу.

— …достаточно несколько глотков этого восхитительного, чудного, превосходного, крепкого чая плюс два горячих коржа-и вы испытаете оргазм, как туземцы из племени джорро на Япете. Туземцы ну просто балдеют от этого блюда. Рассказывают, как они отдавали за него все свое состояние.

Крупные капли пота скатывались по лицу Отгоне. Он то и дело вытирал их салфеткой: нельзя выглядеть неряшливо, особенно когда продаешь товар неизвестным тебе тварям.

— Да я много не прошу, мне бы только подзарядить батареи у моего автомата — и все в ажуре.

Тут чужак, стоявший ближе остальных к Розуелу, перестал мотать головой и подошел к нему вплотную.

Розуел почувствовал незнакомый запах, но не подал вида. Вообще к запаху можно привыкнуть, тем более к этому. Не так уж он и плох.

— Спасибо тебе за туземец за курс рекламы языка, — сказал чужак. — Ты очень хорошо приготовленный. И я почти изучил твой язык. Я скормлю тебе в подарок свой денежный шарик. С его помощью ты сможешь все из… приготовить.

И чужак протянул в своей клешне маленький белый шарик размером с грецкий орех. Отгоне взял подарок, в очередной раз вытер пот салфеткой и отошел на шаг.

— Туземец, — снова заговорил чужак, — на каждом из этих заведений…

— Домов, — поправил Розуел.

— На каждом из этих домов есть приемник передачи. Ты можешь опустить туда этот шарик и получить все, на сколько атомных связей есть в этом шарике.

— Большое спасибо. Мне как раз это и нужно.

— После своих приобретений ты должен будешь пройти по этой…

— Улице, — подсказал Розуел.

— Пройдешь по этой улице и увидишь Большой Гамбургер. Это есть пункт распределения жертв катастрофы. Там тебя ждут.

***

Джим вжался в яму. Все еще горячая от разрыва снаряда воронка приятно грела.

Имя Цычиа стало для Джима чем-то нереальным. Воспоминания были задушены, выжжены и загнаны в угол реальным миром Вечного города. Несколько лет он провел у Сартоса в кузнице.

Подготовка к переходу, и вот он здесь, в этой грязной, слякотной луже гигантских размеров. В километре от спасительного тоннеля. Какого черта они оставили свой спокойный Вечный город?!

В воздухе просвистел снаряд и с грохотом взорвался, образовав облако пара.

Их осталось пятеро. Пятеро из тех двадцати семи, что совершили переход.

«Это был последний снаряд, — подумал Джим. — Снаряды нам очень помогли. Нас бы вообще не осталось, если бы Дмитрий не настоял на том, чтобы взять старые гранатометы. Дмитрий — хороший человек, но в его характере проскальзывают черты этакого фанатика вояки».

Вода струйками заполняла воронку. Джим выглянул. В двадцати — тридцати метрах от него стоял скорп. Вторая голова скорпа, венчающая один из его хвостов, была спрятана в заднем панцирном капюшоне. Враг не делал никаких движений. Мелко моросящий дождь не доставлял ему, по всей вероятности, никаких хлопот. Джим пригнулся, нащупывая рукоять меча.

Прошло всего пять часов с момента перехода людей в этот мир, а Джим уже весь в ссадинах, кровоподтеках, суставы периодически сводит судорога.

Скорпы, эти трехметровые гиганты, напали сразу же, как только люди вышли из тоннеля. Земляне потеряли четырнадцать человек. А потом началась страшная бойня. Грязь смешалась с кровью, которая лилась рекой. Суен приказал отступать. Дмитрий в упор стрелял в этих тварей. Томми и Гаал были втоптаны в поверхность планеты. Священник метался между трупами. Но именно священник убил первого. Скорп остановился, пытаясь рассмотреть убитого. Священник, опираясь на свою сучковатую палку, стал отступать, но споткнулся и упал. Скорп вытянул свой хвост-ножницы, и как раз в этот момент священник воткнул свою палку в глаз второй головы нападающего. Скорп свалился как подкошенный.

Джим вытащил из ножен меч и еще раз выглянул.

Панцирный капюшон был пуст. Вторая голова твари, похожая на крупный кочан капусты, осматривала окрестности, выискивая врага.

Цычиа ринулся вперед. Пульсация сердца в висках соединилась с рывком. Грязь мешала бежать, ноги скользили. Скорп заметил его и стал опускать голову.

Джим прыгнул. Никогда еще он не совершал таких безрассудных головокружительных прыжков. Скорп вытянул перед собой хвост-ножницы и попытался перекусить Джима пополам. В нос ударил тошнотворный запах. Джим одним движением отразил нападение, рассек скорпу голову и упал на плечо, скорчившись от боли. Рядом в конвульсиях дергался скорп, обливая Джима оранжевой кровью.

Джима подхватили и понесли. Брызги грязи, слепившие глаза, и боль в плече мешали ему сосредоточиться. Он так и держал меч в руке до самого тоннеля. Друзья торопились. Скорп, которого убил Джим, был чем-то вроде постового. И если скорпы его найдут и увидят, что он мертв, землянам несдобровать.

— Черт бы побрал эту планету или как ее там называют! — ругался Дмитрий. Прежде чем попасть в Вечный город, Дмитрий служил штурманом на звездном истребителе. — Ни на одной планете я не видел таких мерзких тварей.

— Нам не надо было вообще выходить, — рассудительно заявил священник. — Не было соответствующего знамения.

— Да брось ты, — прервал Дмитрий, — с самого начала следовало забросать их гранатами.

— Все, привал, — остановился Суен. — Священник и Доминик, вы будете охранять лагерь! Дмитрий, перевяжи Джима! А я приготовлю обед.

Дмитрий склонился над Джимом и попытался снять с него куртку. Джим поднял опухшие веки.

— Ничего, потерпи парень, — сказал Дмитрий.

Опираясь на здоровую руку, Джим попытался сесть. Мышцы затекли и от этого боль усилилась. Дмитрий так и не смог снять куртку, достал нож и разрезал ее. Плечо Джима напоминало большую спелую вишню.

— Да тут, наверное, связки порваны. — Дмитрий прищелкнул языком.

Только он это сказал, как в воздухе почудился тошнотворный запах, и почти в то же мгновение голова священника покатилась по гранитному полу, а Доминик был расплющен о стену тоннеля..

Дмитрий вскочил на спину чудовища и стал вытягивать уязвимую голову скорпа из защитного панциря. Суен в это время отражал удары хвоста с ножницами. Скорп в неистовстве прыгал из стороны в сторону и чуть было не раздавил Джима. Наконец Дмитрию удалось вытащить голову твари из панциря. Скорп продолжал биться. Суен мешал ему перекусить Дмитрия, а последний в бессильной ярости, боясь отпустить с таким трудом вытянутую голову, пытался ее прокусить. Джиму все представлялось, как в замедленной съемке. Изображение плыло перед глазами. Разум отказывался воспринимать происходящее всерьез, и поэтому страха не было. Страха, который часто сковывает нас в минуты опасности.

Дмитрий безнадежно повис, ухватившись за голову скорпа.

Джим встал и, с трудом сдержав рвотный позыв, побрел к месту схватки. В этот момент скорп метнулся к Джиму, невольно подставив под удар свою капустную голову, на которой всей тяжестью повис Дмитрий.

Джим одним взмахом меча снес капустную голову и потерял сознание.

***

Поликарповна и чижик вышли на улицу. Точнее, они давно уже на ней были, но только сегодня им разрешили выйти. Их встретил человек и два «чижика». Человек представился мистером Розуелом, а имена «чижиков»…

Кстати сказать, Розуел уже сносно разговаривал с чужаками. За эти три месяца, которые он провел у альбенаретцев-«чижиков», он значительно повысил уровень своего образования и уже кое-что успел изобрести. Например, «ГРАВИБРИТВУ». Гравибритва обладала многими чудесными свойствами. Во-первых, она не срезала проросшие волосы бороды, а растворяла их специальным раствором. Можно было так отрегулировать поступление раствора, чтобы потом не приходилось бриться месяц или неделю. Все зависело оттого, кто ею пользовался. Во-вторых, она попадала (в буквальном смысле этого слова) в руки владельца после определенного сигнала и сама возвращалась на место после выключения. Розуел так разрекламировал свое изобретение, что продал альбенаретцам целую партию. Хотя зачем альбенаретцам гравибритвы? Они, скорее всего, не знают, что такое борода.

Но это еще не все, чего достиг Отгоне. Скажем так, это малая часть того, что он успел сделать.

Альбенаретцы выделили землянам район для заселения. И первым хозяином района стал Розуел. Ученые-альбенаретцы сообщили, в какое время в этом мире материализуются другие его «одновременники-однопланетники». И для Розуела не было задачи важнее, чем встретить людей не с пустыми руками. Он снова переделал «своего» робота, и тот теперь строил шикарный дворец, благо альбенаретцы предоставили землянину огромное число строительных материалов и различных вспомогательных машин.

Поскольку Розуел прежде всего был человеком расчетливым, он разработал проект застройки земной колонии.

Альбенаретцы, заинтересованные таким поворотом дела, помогли провести сеть канализации с выходом в ядерный преобразователь и «паутину» водоснабжения. Вода поступала из единого концентратора. Второе место в проекте Розуела заняли общественные туалеты. Вот этого альбенаретцы понять не могли. И неудивительно. Ели они мало, один раз в полгода, по земному летосчислению, а опорожнение осуществляли все вместе, как древний обряд, переходивший в непонятный для землян танец «пустых желудков».

Поднятая вверх голова, медленное скрещивание передних конечностей и сиплый возглас на выдохе: «Исса» — это имя одного из альбенаретцев, который дал Розуелу белый шарик. При встрече с альбенаретцами надо обязательно произносить их имена, иначе они могут обидеться…

Когда Розуел во второй раз увиделся с тем чужаком… Розуел задергал головой, пытаясь воспроизвести болевые импульсы в висках, затем отпрянул назад, взмахнул два раза правой рукой, согнул ее в локте и на вздохе произнес: — Ачч.

Ачч же, словно издеваясь, произнес просто:

— Розуел.

В основном встречи их были официальными. Рассматривались вопросы о появлении других землян. Розуелу передавали список тех мест, которые, по подсчетам альбенаретцев, Вскоре должны появиться. Время появления этих кусочков старого мира было примерным. Кусочек старого мира с заключенной в нем Поликарповной должен был появиться первым после прибытия Розуела.

— Зови меня Поликарповна, сынок, — благодушно сказала Поликарповна.

— Пойдемте, я вас отвезу в апартаменты.

— Постой. А как же кухня?

— Какая кухня?

— Да кухня моя, в которой я готовила. Это все, что у меня осталось и…

— Успокойтесь, Поликарповна! Кухня ваша никуда не денется. Можете приходить в нее, когда захотите.

— Это как же?

— Да с альбенаретцами, которых вы здесь видите, я договорился.

Поликарповна нехотя пошла за Розуелом, то и дело оглядываясь на то, что осталось от ее шикарной кухни. Они сели в маленький открытый электромобиль и поехали в сторону земной колонии. Еще издали были видны новенькие здания.

***

Дэвис вошел в дом и осмотрелся. Прихожая и гостиная выглядели ухоженно. Под ногами зашевелился коврик-грязеулавливатель. Дэвис с отвращением отбросил его в сторону. К некоторым вещам этого мира он относился с неистовым ожесточением.

Дэвис Степолтон, выходец из Шотландии, был в гостях у друга, когда произошло слияние миров. Вместе с семьей друга он провел в заточении около трех недель и за это время успел нажить пять смертельных врагов. Он мог бы нажить их и больше, да вот жаль, что у друга были только родители и две младшие сестры. Итак, Степолтон откинул ногой грязеулавливатель и решительно прошел в гостиную. Вспыхнул свет, и следом вспыхнул Дэвис в порыве бешенства. Дэвис осмотрел все комнаты на первом и втором этажах и лишь после этого догадался заглянуть в ванную. Смолли была там. Она полулежала в неглубоком бассейне, и белые хлопья, как парусники, приставшие к пристани, окаймляли ее грудь и колени. Дэв сел напротив и закурил.

С первых же дней в новом мире Смолли увлеклась трансбудуэзмом. Это способ общения с внутренними энергиями у альбенаретцев. С помощью специальных тренировок и гипнотических сеансов вживлений можно было добиться увеличения объема памяти мозга, повышения скорости сокращения мышц, обнаружения запасов прочности организма и многого другого. Правда, все это касалось только альбенаретцев, но Смолли захотела проверить влияние этих тренировок на людей.

Перед приходом вышеупомянутого Степолтона Смолли нагрела своим телом воду в бассейне до сорока пяти градусов по Цельсию, а теперь расслаблялась и отдыхала.

Она не открывала глаз, но внутреннее осязание подсказало ей, что кто-то вошел. Смолли открыла глаза и посмотрела на Дэвиса. Тот докурил сигарету и затушил ее о край раковины.

«Вот ведь мерзавец, — подумала Смолли. — Но почему я так спокойна? Ведь случись это со мной до того, как я стала заниматься трансбудуэзмом, я бы, наверное, его убила».

— Смолли, я пришел делать тебе предложение. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Все равно рано или поздно это произойдет. В колонии не так много мужчин, а те, кто есть, либо женаты, либо скоро будут. К тому же лучше меня тебе не найти.

Смолли ушам своим не верила. «Мало того, что этот ублюдок зашел в мой дом, пялится на меня, так еще меня пугает…» — подумала Смолли, а вслух сказала:

— Уходи.

И это «уходи» у нее прозвучало так самозабвенно, так глубоко и ясно, что у Дэвиса отвисла челюсть. Он вскочил, выбежал из ванной комнаты, затем вернулся и прокричал, брызгая слюной:

— Ну, ты у меня это запомнишь, шлюха! Ты у меня еще… — Дэвис поперхнулся и попятился.

— Ты… — звучало в ушах у Степолтона, — ты…

***

Миссис Дортфут закончила посадку цветов, умылась, переоделась и пришла в гости к Поликарповне.

— Поликарповна, твой чай изумительный! — уже в третий раз восклицала Дортфут.

— Пей, пей, дорогая. А я еще сухариков принесу.

— Да сиди, сиди.

Поликарповна рванулась на кухню, как выпущенный снаряд, и через девять секунд вернулась к столу.

— Да… — потягивала чай Дортфут, — а я вот сегодня цветочки сажала. Вдоль улицы и на углу Националя. Все-таки чудный мужик этот Розуел.

— Не то что чудный, — подтвердила Поликарповна, — чудесный. Он мне давеча пообещал вскоре изобрести самомоющийся кафель.

— Вот это да-а-а!

— Это да, — продолжала Поликарповна, — я вот со своим Чижиком разговаривала, так он сказал, что Розуел — это Большой разум, что альбенаретцам десять лет понадобилось бы, чтобы такой город построить, а Отгоне за три месяца отгрохал. И не тяп-ляп.

— Видный человек.

Миссис Дортфут откусила сухарь и запила чаем.

— Жених, — добавила Поликарповна.

Дортфут чуть было не поперхнулась и выпучила на подругу глаза.

— Что смотришь? — продолжала Поликарповна. — Правду говорю. Ведь к твоей дочке старшей он симпатию имеет. И нечего на меня так смотреть. Что тут плохого?!

Разговор временно прекратился. Миссис Дортфут, посапывая, пила чай, а Поликарповна с невозмутимым видом размешивала сахар в кружке с остывшим чаем.

***

Джим остановился, все было слишком запутанно.

— Сартос, но вы же как-то живете здесь? — спросил Джим.

— Понимаешь, Джим, мы перестали ломать над этим голову. Иначе невозможно. Сам посуди. Я сейчас тебе говорю, а на самом деле я уже это говорил.

— То есть как?

— Джим, я тебя знаю очень давно и не раз провожал в переход. И ты мне рассказывал о своих приключениях тоже не раз.

— Но этого не может быть. Я ведь один.

— Это ты пока один, но скоро вернешься из очередного перехода и пойдешь встречать Цычиа.

— Цычиа и Джим Грей — одно лицо… это я, — пробормотал Джим. — Как же я могу встретить самого себя?

— Не знаю, Джим. Могу тебе только сказать, что ты один в Вечном городе ВСТРЕЧАЕШЬ САМОГО СЕБЯ. И думаю, это потому, что однажды ты все-таки ушел.

— Ты же говорил, что из города уходят.

— Да, уходят. И возвращаются, если только не достанутся каким-нибудь тварям, коварным болотам, ядовитым газам…

— Ладно, пойдем.

Пока они шли, их приветствовали жители города. Джим перестал уже этому удивляться. Кто не знает Джима Грея?! Только сам Джим Грей.

Какая-то женщина кинулась им навстречу.

— Вы вернулись! — воскликнула она и залилась румянцем. — А где Тодеуш?

Джим недоуменно посмотрел на Сартоса.

— Это прежний Джим, — тихо произнес Сартос. Женщина побледнела и отошла в сторону. Чтобы разрядить напряжение, Сартос спросил:

— А как твой меч? Ты его делал три года.

— Ну что ты, — прервал Джим, — если бы не ты, я бы его вообще не сделал. Ты научил меня.

— Да-а, а меня в свое время отец. А отца — дед, — сказал Сартос- Помню, как отец учил выбирать гибкий сплав, чтобы вковать его в стальные пластины.

Они подошли к дому Суена. Открыла хозяйка. Миловидная женщина лет тридцати пяти, в чистом фартуке с вышивкой. На ногах сандалии.

— А, Джим, и вы, уважаемый Сартос, — обратилась она к ним, — а муж пошел к Дмитрию. Скажу вам по секрету, Джим, — они готовят для вас какой-то сюрприз.

***

У входа в тоннель они встретили Джима.

Заросший, в рваной одежде, он был похож на бродягу. Останавливаться не стали, тем более что прошедший Джим как будто избегал с ними разговоров.

Спутники этого Джима молча переглянулись.

«Это совсем не означает, что мы там подохнем, — успокаивал себя Дмитрий. — Ведь это мог быть Джим из другого перехода». Нервы у одного из членов очередной экспедиции не выдержали, и он повернул назад. Никто не оглядывался.

А в это время заросший Джим вошел в трактир в Вечном городе. Сел за свободный столик и заказал выпивку. Слезы текли из его обветренных глаз. Глухой комок костью застрял в горле, и давящее чувство вины все больше распаляло Джима. Он обхватил голову руками, не переставая плакать.

Совершенно неожиданно в городе возникла проблема — Смолли. Все было бы хорошо, если бы не ее занятия трансбудуэзмом. Вредные языки старух, вконец обленившихся в новых автоматизированных условиях, склоняли Смолли на все лады.

Поговаривали о том, что она совокупляется с чужаками и скоро принесет потомство.

А Смолли, не обращая внимания на грязную болтовню, продолжала вносить дисбаланс в городские кварталы, построенные Розуелом.

Отгоне шел в гости к миссис Дортфут, точнее, к ее дочери Анне. В своем новом костюме с влагоулавливателем и фильтром воздуха. Розуел наконец-то нашел время, чтобы сделать Анне предложение. Их отношения зашли уже слишком далеко и могли вызвать в новом городе кривотолки. Розуелу, честно говоря, было наплевать на сплетни, просто он боялся, что Анне будет более чем неприятно.

Проходя через Малую авеню, Розуел наткнулся на непонятную преграду. Перед глазами была серая непрозрачная стена высотой примерно метр семьдесят — метр восемьдесят. Два часа назад стены не было. Уж это-то Розуел помнил прекрасно.

Через двадцать минут весь город был поднят на ноги, и вот-вот должны были возвратиться гонцы, которых Розуел послал за альбенаретцами.

Все собрались на главной площади и расселись. Розуел назначил старших за кварталы и попросил проверить списки.

Мало ли чего можно ожидать от этой стены, не исключено, что уже были жертвы. Тут как раз прибыли альбенаретцы. Очень медленные в это время года, они напоминали сонных мух.

Розуел вкратце рассказал о появившейся стене и, сев за руль, повез их для осмотра.

Они наткнулись на стену гораздо раньше. Гладкая серая масса вела от центра связи и врезалась в фасад дома Смолли. Розуел выключил двигатель и стал ждать ответа от альбенаретцев, который получил неожиданно быстро.

— Смолли, — сказал Уххас, — остаточная реакция неправильного перемещения. Стена скоро исчезнет, а Смолли, я думаю, уже исправила свою ошибку.

Единственное, что понял Розуел, так это то, что тут была виновата Смолли.

***

Карл, когда утром вставал, с тоской думал о старом мире. Здесь он ощущал себя потерянным. Вроде все уже здесь было изобретено, единственная проблема — как это использовать?! Карл преклонялся перед гением альбенаретцев. И всячески им завидовал. При помощи своей психофилософии альбенаретцы находили ответы там, куда человечество не заглянуло бы еще тысячу лет.

— Карл! — позвала Катрин из постели. Да-да, они уже женаты. — Милый, — капризно протянула супруга Карла.

Карл обернулся и подошел к кровати с матрацем, наполненным жидким эбеновым маслом.

— Карл! — Катрин взяла руку Карла в свои маленькие ладошки. — Что с тобой происходит?

Карл некоторое время молчал, а затем выплеснул все свои тяжкие думы. Что он ощущает себя недоразвитым ребенком, что надо заново учиться лет сто, чтобы что-то изменять и развивать. Что ему не нравится этот город с его обленившимися людьми. Ему многое не нравилось.

Катрин поглаживала руку мужа и что-то шептала, пока тот жаловался и сетовал. Наконец Карл исчерпал запас своих обид, а Катрин все продолжала что-то шептать, не выпуская его руки из своей.

***

Суен приказал разбить лагерь. Джим устроился в одной из ниш тоннеля недалеко от костра. Он расстелил на земле свой дорожный плащ и улегся, подложив под голову котомку.

Отблески лагерного костра озаряли его лицо. Джим заметил, что костер всегда успокаивает и приносит умиротворение.

Джим отстегнул ремень с небольшим подсумком и двумя мечами. Вытащил один меч из ножен и протер сухой тряпкой, которую носил во внутреннем кармане холщовой куртки. Блики света озорно заплясали по полированному металлу. Джим вложил меч в ножны и отстегнул второй меч, подарок Дмитрия и Суена. Плазменный меч, появившийся из трубки, имел рубиновый оттенок. Стены ниши, в которой расположился на ночлег Джим, приобрели фантастические рисунки из-за переливов света, излучаемого плазменным мечом. Джим выключил меч и бережно положил рядом с первым.

Нио подбросил в костер еще дров, и тот с жадностью их проглотил. Костер жарил так, что вблизи сидеть было невозможно. Но не костер мешал Нио заснуть. В памяти постоянно возникал образ того Джима, которого они встретили в начале перехода.

«Тот Джим был очень мрачен, — думал Нио, — почему он не стал с нами говорить? Может быть, потому, что все смогли выйти из Вечного города, а он нет? Да, наверное. У него и одежда была другая. Это был не тот Джим, который с нами… — Мысли у Нио стали путаться, и он, пытаясь их прояснить, старался припомнить, как выглядел «тот» Джим. — Конечно, у него костюм был из какого-то темного материала, и с левой стороны — золотистая нашивка. А мечи? А мечи у него были, и пистолет еще был какой-то. Нет, это не этот Джим, — решил Нио, — это другой Джим, который без нас». С этой мыслью Нио блаженно заснул.

***

Джим очнулся и поднял голову. На него смотрел Сартос. Все тот же старина Сартос.

— Сартос, — сказал Джим.

— Здравствуй, Джим.

— Сартос! — воскликнул Джим. Тревожные мысли захлестнули его, как бушующее море. — Скажи, Сартос, им поможет то, что я сделал?

— Пойдем, — сказал старик, — по дороге расскажешь. Вначале они шли молча. Джим собирался с мыслями. Потом проговорил:

— Понимаешь, Сартос, когда я шел вместе с ними, я встретил себя. И я сам себя предупредил, я всех предупредил. Но все равно ничего не помогло. Теперь вчера, когда я возвращался… Я прошел мимо, думая, что, может, так изменю ход событий. Это правда, Сартос? — Джим остановился и схватил старика за плечи. — Скажи, Сартос, что-нибудь изменится?

— Нет, — проговорил Сартос.

***

После короткой разведки экспедиция вышла из тоннеля.

Ярко-красное большое солнце контрастировало с синим небом очень эффектно. Самым неестественным здесь, на иссушенном солнцем пустыре, был маленький холмик с входом в переход, из которого только что вышли земляне. Что бы с ними ни случилось, обратная дорога в Вечный город будет их ждать и никуда не денется. Это один из маленьких капризов ПЕРЕХОДА. Когда заходишь, попадаешь в Вечный город. Когда выходишь — мир будет уже другим.

Оружие было наперевес, и все то и дело осматривались.

— Дмитрий, — нарушил молчание Суен. — Поставь радиомаяк.

— Уже поставил.

— Хорошо. Дэймон, как у тебя с анализом воздуха?

— Норма, командир.

— Отлично. Всем снять кислородные маски, — приказал Суен, — разбиться по парам для поочередной смены носильщиков. Пошли.

Экспедиция выстроилась по ходу в колонну.

— Слышь, Тодеуш? — позвал Вадим.

— Да? — отозвался Тодеуш.

— Ты чего это оглядывался, когда из тоннеля выходили? Смотрел, не идет ли за тобой жена? — сострил Вадим.

— Нет, Вадим. На этот раз я смотрел, чтобы с тебя запчасти не сыпались.

Все засмеялись. Настроение приподнялось. Солнце нещадно палило. Казалось, оно вообще застыло на месте.

Настала очередь Джима нести носилки. Он был в паре с Дмитрием. Дмитрий снял с плеча автомат, положил на носилки и встал впереди. Джим все время смотрел под ноги, чтобы не упасть. Уродливая, полопавшаяся земля навевала грустные мысли. И опять лил этот нещадный соленый пот, который резал глаза и вызывал в теле мучительный зуд.

— Помню, когда в последний раз спал с женой, она меня спросила: «Почему это ты, дорогой, так натопил?» А я ей отвечаю: «Тяжело в учении, легко в бою». Так она мне потом такую «баню» устроила, еле выжил. Не поняла меня… ха-ха… Думала, я во время экспедиций без конца женщин меняю… ха-ха… в экстремальных условиях.

— Только нам не надо заливать, — подхватил Вадим. — Думаешь, мы не видели, как в прошлом переходе ты с обезьянами любезничал? Жаль только, обезьяна неграмотная тебе попалась, а то бы ты ее живо в постель затащил.

Когда стало нестерпимо жарко и даже грубый юмор перестал помогать, сделали привал. Решили идти вечером и по возможности всю ночь. Люди медленно попадали в блаженстве на землю, прикрываясь от солнца плащами и блестящим полиэтиленом. Дмитрий лег рядом с Джимом и предложил закурить.

— Нет, спасибо, — ответил Джим.

— Ну как хочешь. Было бы предложено, — сказал Дмитрий, — а помнишь, как мы отдыхали на Гринуалде?

Джим рассмеялся:

— Да, Дима, это было великолепно. Светило неназойливое солнышко. Щебетали трехметровые птички, а мы сидели на деревьях и ждали удобного случая, чтобы добраться до тоннеля.

— Ну, ты там прекрасно отдохнул, по-моему.

— Это тебе показалось. Помню, какое у тебя было выражение лица, когда эти ползучие гады напали. Ты тогда скорчил свою знаменитую рожу, прокричал «Шухер!» и полез на дерево. — Джим улыбался.

— Ладно тебе, Джим. По-моему, ты в любой вылазке отдыхаешь.

— Ты не прав. Я ищу.

— Все ищут, а ты испытываешь еще и наслаждение от всего этого.

К ним подошел Суен, сел рядом!

— Воды осталось на один день пути. Если ничего не найдем, придется возвращаться назад.

— По крайней мере, здесь нам не надо будет драться, — сказал Дмитрий.

— Не зарекайся, — ответил Суен, — это такой же чужой для нас мир, как и все остальные, которые мы посетили. Помяни мое слово, здесь кто-то есть. Я это чувствую. Помнишь Каластро? Рай, а не мир, а для людей смертельный.

— Не отчаивайся, командир, — Дмитрий подмигнул Джиму, — когда мы вместе, ничего плохого не происходит.

Вечером они продолжили путь и остановились только к утру. Изнуренные тяжелым переходом, земляне разбили лагерь, выставили охрану и легли спать.

***

Смолли стояла посреди сумрачного зала одна. Сквозь редкие маленькие оконца просачивались кусочки неба. Так она стояла уже минут двадцать. Нужно было что-то делать.

Альбенаретцы, как всегда, ничего не объяснили. Пригласили, поговорили, сказали, что, может быть, примут Смолли в свой клан.

Смолли очутилась здесь внезапно. Ни один волос не шелохнулся на ее голове. Все альбенаретцы резко исчезли, и вместо привычного прозрачного купола она увидела серые однообразные стены.

Даже выдержке натренированной Смолли может прийти конец. Примерно такого рода мысль крутилась сейчас в голове у девушки. Смолли кашлянула. Так, для проверки. Эхо многократно повторило звук. «Здесь прекрасная акустика», — подумала Смолли. Девушка подошла к стене, потрогала ее рукой. Камень. Прекрасно обработанный гранит. Смолли еще раз огляделась. Ни единой двери, ни единого проема или выступа, только маленькие окошки под потолком. «Наверное, это своеобразный экзамен для тех, кто хочет вступить в клан, — мелькнула мысль. — Да, так оно и есть. Ну что же, если это экзамен, то слишком легкий». Смолли сконцентрировалась и Для начала перенесла себя в другой конец зала. «Все отлично, никакого подвоха». Девушка обрадовалась и телепортировалась снова. Она почувствовала преграду. Сначала какую-то мягкую, но жесткость и твердость росли, грозя Смолли заточением в расщепленном виде в самом центре стены здания. Смолли Испытала болевой шок и страстное желание вырваться, освободиться. Такое состояние, наверное, испытывает тонущий человек. И Смолли вырвалась. Она упала посреди этого хитроумного здания и попыталась успокоить дыхание. Ее попытки преодолеть стену продолжались битых три часа, после чего Смолли окончательно выбилась из сил.

Сердце работало рывками, уши заложило, губы до крови потрескались. Даже белокурые волосы приобрели темный оттенок.

Смолли сидела на полу и равнодушно водила пальчиком по камню. Абсолютно гладкий, без единой выбоинки, он внушал Смолли страшную ненависть.

Она ненавидела его всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

Постепенно мысли заполнили ее разум и стали обретать покой. Смолли почувствовала в себе огромную силу, граничащую с безумной яростью. Смолли была уверена, что сумеет покинуть это здание.

Девушка вытащила из кармана записную книжку и положила перед собой. С легкостью, какой раньше не испытывала, она «телекинировала».

Записная книжка поднялась в воздух и стала делать замысловатые движения. Девушка разогнала книжку и разбила о стену зала. В момент столкновения, оказавшегося молниеносным, записная книжка взорвалась и разлетелась на мизерные части.

Смолли вскочила на ноги, и глаза ее наполнились огнем. Такой огонь в глазах, наверное, полыхал у ведьм на шабаше.

Неистовый танец захватил ее, она заставила здание вздрогнуть, и оно стало медленно рассыпаться на мелкие частицы. Крупинка за крупинкой величественное здание осыпалось к ногам неистовой Смолли. Она сровняла это место с землей и похоронила все эти приключения в своем сознании.

Карл закончил тренировку и принимал душ, когда прибежал Джозеф. Лицо Джозефа горело от возбуждения.

— Учитель! — Джозеф поклонился, как на тренировке.

— Просто Карл, — прервал тот Джозефа. Карл не принимал таких обращений вне зала. То ли от скромности, то ли от европейского склада ума, который так часто выдает среди азиатов.

— Карл, там Смолли! — не стал попусту спорить прибывший. — Она сдала альбенаретцкий экзамен, и, ты понимаешь… она… ну…

— Спокойнее, — остановил его Карл, — спокойнее. Джозеф сделал три глубоких вздоха и продолжал:

— Весь город как на вулкане! Люди пришли к Розуелу и требуют вмешательства, а все из-за того, что Смолли сдала у альбенаретцев главный экзамен, да еще по высшему разряду. Смолли теперь как бы предводитель чужаков. А толпу организовал Степолтон. Ты знаешь, что можно ожидать от этого деятеля.

— Джозеф, — Карл растирал себе спину полотенцем, — я знаю, что делать, думаю, ты со мной согласишься.

— Да, учитель.

— Созывай ребят, пойдем к дому Смолли и попытаемся защитить ее, не используя силы.

***

Джим проснулся от воплей и вскочил на ноги. Было уже светло. Джим выхватил меч из ножен и огляделся. Суен, Дмитрий, Клаус и еще пять человек были на ногах. Остальные лежали на земле. Их тела желеобразно подрагивали.

— На земле, — крикнул Дмитрий, — это они!

Джим только сейчас заметил несколько амебообразных полупрозрачных тел размером с человеческую стопу. Эти маленькие тельца быстро подбирались к его ногам.

— Мы на Земле! — вопил Дмитрий. — Этих тварей я сжигал тысячами. Сволочи!

Дмитрий прыгал на месте и расстреливал амеб в упор. Амебы лопались и взрывались, а на их место заползали другие. Суен с момента нападения не проронил ни слова. Он сосредоточенно убивал этих тварей.

— Малыш, — обратился к Джиму Дмитрий. Джим обернулся, сжигая при этом с десяток амеб. — Надо убить пораженных людей. Они не выдержат такого. Они уже наши враги. — Голос Дмитрия сорвался в хрип.

Как будто услышав его слова, подергивающееся тело Нио встало. На лице был неописуемый ужас и страх. Нио как-то нехотя, с каким-то внутренним противоборством вытащил пистолет и выстрелил. Клаус лишился головы. Джима пронял озноб. Он разрезал Нио, ощущая, что сейчас сойдет с ума и закатит истерику посреди боя с мерзкими слизняками.

Еще ночью он и Нио сидели вместе, а вот сейчас плазменный меч разрезал Нио напополам, и оттуда, из среза, вытекали куски амеб.

Прошло не больше полуминуты, и остальные желеобразные тела людей были уничтожены. Джим обернулся и увидел, что в живых осталось только трое. Дмитрий непрестанно мотал рукой, что-то выкрикивая, а Суен…

Только что упал обезглавленный Клаус. Твари лезли сплошным потоком, и Суен изрядно вспотел, не переставая нажимать на спусковой крючок. Заряд у лучемета закончился, и Суен поднял автомат. Он вдруг ощутил, что в его руку стала втекать прохладная жидкость. Амеба, прицепившаяся к автомату, вползала в человека через поры кожи. Суен схватил тварь свободной рукой и разорвал. Этого мгновения было достаточно, чтобы твари внизу добрались до ног. Суен с ясной головой стоял и пытался обрести потерянную над телом власть. Твари с легкостью проникали сквозь кожу, их уже было внутри у него около шестидесяти. Суен собрал в кулак свою волю, но ничего не добился. Тело его оказалось во власти амеб. Они сокращали мышцы, катались по венам, рвали сердце. Суен увидел, как его рука поднялась, держа непонятно откуда взявшийся пистолет. Боже! Суен выстрелил в Джима, и левая рука последнего превратилась в обожженную кость. Дмитрий пристрелил Суена и бросил на Джима печальный взгляд. Вокруг ног Джима копошились маленькие тельца, тут же превращаясь в кипящий кисель. Дмитрий выстрелил в амеб и заорал. Его тело стало конвульсивно подергиваться.

Сверху упала тень, и все пустое пространство охватило пламя.

***

Колония людей снова обрела покой. Смолли больше никто не трогал. Все жили своей жизнью, и все были довольны.

Карл целыми днями проводил тренировки, а вечерами писал книги или что-то чертил.

Катрин была беременна и степенно восседала на террасе. Она обычно вязала из прочной синтешерсти альбенаретцев.

Поликарповна периодически организовывала званые обеды, и ее дом превратился в модно посещаемый салон.

Розуел сделал наконец-то предложение Анне и женился.

Степолтон организовал Партию недовольных и каждый вечер председательствовал.

Все занимались своими делами, а город рос. На одном из собраний жителей было решено назвать его Нью-таун.

Город решил создать искусственную речку и лес, а потом выстроить белоснежный мост.

И тут появились земляне…

Джима охватило пламя, а потом пошел дождь, и многодневный пот смешался с влагой. Сожженная до кости рука болела. В районе плеча он чувствовал свой бешеный пульс.

В пятидесяти метрах от него воздушный корабль поливал окружающую местность водой из гигантских шлангов.

Вся экспедиция сгорела, уцелели только Дмитрий и Джим. Что произошло с остальными, можно было догадаться по кучкам пепла.

Дмитрий конвульсивно вздрагивал и подергивал ногой. Джим подошел и хотел помочь.

— Не прикасайся ко мне! — крикнул Дмитрий.

Джим все же наклонился и тут же получил удар в челюсть прикладом автомата.

— Я предупреждал!

Джим спокойно вытер кровь с лица и посмотрел на корабль.

— Что это?

— Это свои, — Дима вцепился ногтями в свои ноги, — это настоящее. Я тут родился и воевал и отсюда попал в Вечный город.

— Но ты никогда не рассказывал.

— Джим, я страшно боюсь. Я сбежал. Я ушел в нереальный мир, и все равно… Я умру здесь.

— Они тебя вылечат. — Джим указал рукой на приближавшуюся процессию людей.

— Нет. Нет, Джим.

Люди в темных костюмах приблизились.

— Все оружие бросить! — приказал один из семи прибывших. Единственной правой рукой Джим стал неуклюже расстегивать пояс.

— Эй, ты, однорукий! А ну пошевеливайся!

Джим никогда раньше не встречал такой бесцеремонности. Наконец пояс был отстегнут и брошен на землю.

— Однорукий, отойди на три метра назад. Томас, проверь их внутренности.

Один из мужчин подошел еще ближе и направил какой-то прибор на Джима.

— Этот в норме, командир.

После этого прибор направили в сторону Дмитрия. Прибор неистово пискнул и задергался. Томас отпрянул.

— Сожгите его!

— Нет! — в один голос воскликнули Джим и еще один мужчина из прибывших. — Лейтенант, это наш человек Дмитрий Ромов.

— Ну и что из того? — Видно было, что лейтенант очень нервничает.

— Он пропал восемь лет назад во время боя. Он может оказаться нам полезным.

Лейтенант сделал вид, будто тщательно обдумывает сказанное.

— Томас, — произнес наконец лейтенант, — сколько тварей в этом человеке?

— Около сорока.

— Странно, что он до сих пор в сознании. Ладно, приготовьте изолированную капсулу. А этого отправьте в медпункт, с охраной.

***

Через четыре дня Джим уже совершенно освоился. Его высадили на космической станции типа «Челленджер». Обычно станции «Челленджер» состояли из двух-трех лесных модулей с обслуживающим персоналом, главного модуля технического обслуживания космических кораблей и курсантского корпуса.

Все это было разделено на два сектора: военный и невоенный. Невоенный сектор Джим так ни разу и не увидел. Наверное, это был миф. Зато военный сектор обильно содержал в себе целые кварталы…

Джима проверили на лояльность, психическую совместимость с экипажем и зачислили на подготовительный курс в военное училище. Встречи с Дмитрием Джим так и не добился. Начальство темнило и отмалчивалось, если же он становился слишком настырным, открывалась возможность поработать в сантехническом помещении.

Время шло, и до начала учебы в училище Джим должен был сдать три зачета. Иначе его отправили бы в лесной модуль для нетрудных для мозговых извилин работ. Джиму этого не хотелось, и он буквально вгрызался в электронику, парапсихологию и химию. С электроникой Джим преуспел довольно быстро, одолел химию, а вот парапсихология у него не шла. В библиотеку, где занимался Джим, вошли двое. Один в темно-серых, туго обтягивающих его штанах и рваной жилетке, другой — в ярко-желтом комбинезоне и огромных очках с встроенным компьютером.

— Смотри-ка, учится, — сказал тот, что в штанах.

— Н-да, — протянул желтый, — не уважает.

— Тебя что, не учили, что, когда старшие входят, надо вставать?!

Джим как ни в чем не бывало продолжал рассматривать цветную таблицу психологических тестов.

— Да он глухой! — воскликнул Штаны и провел у Джима перед глазами рукой.

— А я думаю, что это он читает? А он парапсихологию читает. Сейчас дочитает и будет парапсихологом. — Желтый заржал.

— Нет, — еле сдерживая смех, сказал Штаны, — он нам ответит парапсихически, как это обычно делает Тони Белоу. Возьмет бумагу, карандаш и напишет парапсихическое слово, мол, я плохо слышу, говорите громче.

Желтый прекратил смеяться.

— Слышь, парень, не обижайся. Это так, шутки, — сказал Желтый и протянул руку. — Меня зовут Артур.

— Джим. — Он пожал руку. Ладонь у Артура была большой и дружественной.

— А его Сэмюэль, — представил Артур.

Они разговорились. Выяснилось, что Джим пользуется слишком старой техникой чтения, тогда как у ребят был гипноучитель. Весь предмет — за два часа, как сказал Артур. Они настроили гипноучителя и приладили к голове Джима. Помахали руками и на два часа пошли в бар.

В баре было два-три человека и бармен. Артур и Сэм уселись за стол, заказали два «Космических» и салат.

— Ты заметил его левую руку? — спросил Артур.

— А что, я похож на слепого?

— Это тот самый, с Земли, — продолжал Артур. — Хороший парень.

— Говорят, его направляют к нам в училище. — Сэм отпил глоток из бокала.

— Он мне понравился. — Артур взялся за левое запястье. Это же движение повторил Сэм.

— Заметано.

***

Много хлопот появилось у Джима, когда он оформлял свой личный код. Его уже приняли в училище и потребовали точные данные: дата рождения, группа крови, ее стабильность на радиацию и так далее, что в таких случаях обычно требуют.

Джим знал свой возраст примерно. Он считал, что ему около тридцати — тридцати двух. Ему, естественно, никто не поверил, и пришлось проходить специальную медицинскую комиссию. И тут выяснился поразительный факт: возраст Джима составлял сорок два года, а так как клетки замедлили процесс старения в два раза, то выглядел он на двадцать четыре.

— Так какой все-таки мы поставим возраст? — спросил худощавый доктор.

— Все равно, — ответил Джим.

— Сорок два-а-а. — Доктор аккуратно вписал цифры в книгу и повернулся к Джиму. — Все, Джим, вы свободны.

Джиму нравился этот обходительный доктор. Он был совсем не похож на тех, с корабля.

Поначалу Джима оперировали через каждые полтора месяца. Новые руки, которые ему «приращивали», не приживались. Комиссия определила, что отторгаются именно кости, тогда как связки и сухожилия приживаются на все сто.

Сейчас Джим сидел в просторном зале для отдыха и пытался унять боль в левом плече. После очередной ампутации ссохшейся конечности он отказался от болеутоляющего.

Зал был абсолютно пуст, и поэтому приход девушки не мог быть не замечен. Она села в одно из шарообразных кресел и отрешилась. Джим повернул кресло так, чтобы можно было рассмотреть незнакомку. Это был первый поступок, который бы Джим не совершил, если бы не зарождавшееся в нем затаенное искрометное чувство. Какая-то внутренняя волна, а может, интуитивное чувство или…

Девушка открыла глаза и посмотрела на Джима. Взгляды их встретились. В зал вошел и направился к ней один из внутренней охраны.

— Мисс Смолли Кво, вас просят пройти в конференц-зал. Девушка встала и пошла за охранником. Возле двери она обернулась и помахала рукой.

***

В зале Смолли сразу прошла к трибуне. Все удивленно переглянулись. Предполагалось, что сначала будет приветственная речь, затем краткий обзор последних событий, а уж потом попросят выступить представителя клана альбенаретцев.

Смолли подошла к трибуне.

— Здравствуйте. Извините за столь неофициальный подход, но в этом есть необходимость.

В зале наконец-то расселись.

— Леди и джентльмены! — Смолли выдержала паузу. — Среди вас есть «чужие». — Зал неодобрительно загудел. — Если не возражаете, я попрошу принести прибор, обнаруживающий в организме чужеродное тело.

Председатель конференции тихо отдал распоряжение. В это время некоторые стали подниматься с мест.

— Прошу не делать поспешных выводов, — продолжала Смолли, обращаясь к залу. — Это совсем иного рода «чужие», не те, кого вы боитесь.

Принесли прибор. Двое мужчин стали ходить по залу, и прибор вдруг заверещал. Охранник уже готов был сжечь несчастного, но Смолли вовремя успела выхватить лучемет из руки охранника. Все были настолько поражены происшедшим, что не заметили, каким образом девушка оказалась в тридцати метрах от трибуны.

— Я предупреждала не делать поспешных выводов, — продолжала Смолли уже с трибуны. Лучемет она положила рядом с графином. — «Чужак» ушел, и вы это можете проверить.

Проверили. Смолли была права. Но и после этого, пока шла конференция, охранник ходил по рядам с прибором в руках.

***

Генерал Шерин вошел в кабинет и, подождав, когда закроется дверь, пнул ее ногой.

«Так и хочется хлопнуть дверью», — подумал генерал.

Он подошел к столу, нажал кнопку коммуникационной связи и вызвал Энтони Магка. Энтони только что посадил представительницу из клана альбенаретцев в космическую яхту правительственного образца и, счастливый, стоял у шлюза в порт. Вызов генерала не предвещал ничего хорошего, тем более после такой сумбурной конференции. Но медлить Энтони не стал.

Шерин развалился в кресле, положив ноги на стол.

Распаренное от усилий лицо генерала напоминало дряблый помидор.

— Мой генерал, — просипел голос секретарши из динамика, — Энтони Магк здесь.

— Пусть войдет, — приказал генерал, отключив связь нажимом каблука.

Энтони влетел, нет, вскочил и встал по струнке, слегка выгнув спину. На лице его играла блаженная улыбка. Такой улыбкой можно было бы завоевать симпатии миллиона зрителей стереоканала «Супергалактика». Но Энтони предпочитал завоевывать только симпатию шефа.

— Какого черта! — выругался генерал, видимо не зная, с чего начать.

— Шеф?! — полувопросительно сказал Энтони.

— Что за пресс-папье ты сегодня устроил?

— Вы насчет маленькой конференции?

— Да, чтоб тебя разорвало!

— Виноват! — громко крикнул Энтони. Шерину иногда казалось, что такими криками Энтони над ним издевается. — Но дело в том, что последняя экспедиция нашла разумную жизнь в облике альбенаретцев в семнадцатом измерении по Файклу в области траектории Земли. А это наш сектор и…

— Зна-а-ю, — протянул раздраженно генерал.

— Все дело в политике. Если бы не политика… — Энтони попытался сменить тему.

— Опять политиканы! — Шерин возбужденно встал. — Пора кончать с этой мелочью. У альбенаретцев поставить военную базу под носом и их чертову представительницу…

— Вы правы, генерал, — позволил себе перебить шефа Энтони. Все-таки девушка ему понравилась. — Но если бы не политики, мы давно уже не смогли бы держать Галактику под контролем.

— Каким контролем?! Какую Галактику?! — Шерин в бешенстве схватил Энтони за грудки. — Да мы и на пустой, выжженной Земле ничего контролировать не можем!

— Примите успокоительное, — тихо произнес Энтони. Его положение в настоящий момент ему явно не нравилось. Он был в руках генерала в буквальном смысле этого слова и до спасительного пола оставалось целых полметра. А если швырнуть со всего размаху…

Шерин опустил Энтони и сел в кресло.

— Магк, — сказал генерал, — собери штаб. Энтони уже выскочил за дверь.

Сэм и Артур ждали Джима в вестибюле военного училища.

— Ну как? — спросил Артур.

— Сказали, что теперь не отсохнет. — Джим похлопал по левой руке.

— Хорошо, — сказал Артур, — а у нас для тебя новость. Джим принял выжидательную позицию.

— Помнишь о твоей просьбе, связанной с Ромовым?

— Где он?!

— В восьмом квартале экспериментального района. — Артур щелкнул пальцами.

Джим обнял Артура и Сэма.

— Тихо ты, раздавишь, — прошипел Сэм.

— Спасибо, ребята.

— Надеюсь, ты нас возьмешь? — спросил Артур.

— Ну конечно. Я вас познакомлю.

Мимо прошел вахтенный офицер, и они отдали честь.

— После занятий, на заднем дворе училища, — сказал Джим.

Пока Сэм отвлекал дежурного, они проникли в экспериментальный район.

— Здесь охраны больше не будет до инкубатора, — сообщил Артур.

Они спокойно прошли два квартала и свернули за угол.

В воздухе висела табличка: «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ПЕРСОНАЛА».

— Что будем делать? — спросил Джим.

— Видишь вон те контрольные щитки?

— Да. — Джим посмотрел на округлые выпуклости, расположенные на стенах города.

— Их всего пять, — многозначительно произнес Артур.

— Да хоть одна, как мы их пройдем?

— Не кипятись. Сейчас все объясню. Если мы встанем в их секторе и будем стоять, то тревога не сработает до тех пор, пока мы не пройдем. — Джим беспокойно огляделся по сторонам. — Не суетись ты…

— Раньше я доверял людям, — перебил его Джим, — но сейчас… Самые опасные джунгли — это человек. Самый опасный зверь — это человек. Человеку надо бояться человека.

— Пока оставим твои философские умозаключения. Надо накинуть на контрольные щитки вот эти мешки.

Артур вытащил из внутреннего кармана и развернул то, что назвал мешками.

— Это синтетическая биочеловеческая ткань, — сказал Артур и накинул на один из щитков самый ближний мешок.

Они прошли по коридору и свернули налево, туда, где горели лампочки рабочего освещения.

— Скорее всего, он там. — Артур шел впереди. Коридор кончился внезапно, и они очутились в открытом помещении, в центре которого находился куб черного цвета с периметром основания около двадцати четырех метров.

Они обошли куб вокруг, и Артур уже хотел двинуться дальше, но Джим его остановил.

— Он здесь, — сказал Джим.

— Почему ты так думаешь?

— Я знаю, что он здесь, — уверенно повторил Джим.

Они отыскали контрольный пункт и удивились минимальному количеству кнопок. Под каждой написано: «СВЕТ», «ТЕНЬ» и «ОТКРЫТО». Рядом с кнопкой «ОТКРЫТО» прорезь, видимо для личной карточки.

Джим нажал «СВЕТ».

Куб как-то озарился и стал мерцать. Стены потускнели и превратились в прозрачный материал. То, что они увидели, их несколько удивило. Внутри куба были кровать, ванна, стереовизор и отхожее место. В углу стояло кресло.

В ванне находился человек. Джим не сразу узнал Дмитрия. Лицо его стало каким-то неестественным, одутловато-опухшим, цвета заплесневелого хлеба.

— Джим?! — выдавил из себя Дмитрий. — Ты пришел… Я знал, что ты придешь. Ты мне нужен, Джим.

Джим был готов разорвать себе грудь от нахлынувшего на него чувства.

— Как ты? — прохрипел Джим.

Дмитрий поднял левую руку, вернее, то, что от нее осталось. Вместо руки Джим увидел гигантскую культю в форме дирижабля. Эта масса подрагивала и пучилась не переставая.

— Что они с тобой сделали?

— Подопытного кролика, — ответил Ромов. В его голосе было столько горечи, что Джим едва не заплакал. — Я тебя очень прошу, Джим, убей меня. Мое тело давно погибло, но они терзают мое сознание. Освободи мое сознание, Джим.

— Но ты ведь жив! Они тебя вылечат. Должны вылечить, обязаны! — прокричал Джим, прильнув к стене.

— Джим, — казалось, Ромов пытался успокоить Джима, — то, что они делают… Они отрезают мне руки и ноги, вылавливая этих тварей. Отрезают и тут же сжигают. Вместо старых рук пришивают новые, как эти. — Дмитрий снова показал дирижаблеобразную культю. — Потом опять отрезают и снова пришивают, — продолжал бормотать Дмитрий.

— Но они ведь помогают? — сам не веря в это, сказал Джим.

— Нет, Джим, нет. Они все размножаются и размножаются, эти проклятые твари… Эти твари… Впрочем, чем они хуже людей? — Дмитрий поморщился и стиснул зубы.

— Хорошо, Дима. Как скажешь.

Джим отключил «СВЕТ», и стены снова стали непроницаемы для взгляда.

Артур подошел и положил Джиму руку на плечо. Он хотел что-то сказать, как-то успокоить. Но слова, нужные слова не приходили в голову. Так они и стояли молча.

На обратном пути их никто не заметил. Они благополучно покинули экспериментальный район и лицом к лицу столкнулись с Сэмом.

— Ну как? — спросил Сэм.

— Оставь, — сказал Артур.

Сэм молча пошел сзади. Любопытство его распирало, но он не подавал виду. Сэм был младше Артура и все время стремился выглядеть старше.

— Мне нужен мой меч, — наконец сказал Джим.

— Думаю, ты уже можешь его получить. Ты скоро закончишь училище, а ношение оружия у военных не запрещается.

— Да на этой базе я еще не видел ни одного гражданского, кроме себя самого в зеркале.

— Тут бывают послы и представители… — начал было Артур. И вдруг прямо перед ними возникла девушка.

***

Смолли прошла в космическую яхту и молча села в противоперегрузочное кресло. Яхта отделилась от «Челленджера» и легла на параллельный курс. Как только заработал двигатель, Смолли снова была на борту базы. Она телепортировалась в закрытый хозяйственный квартал, разобрала «телекинически» пару ящиков и сделала неказистое на вид продолговатое ложе. Затем забаррикадировала все ходы и лазы и только после этого облегченно вздохнула. А пустая космическая яхта уже совершала переход в гиперпространство, чтобы сгинуть навеки.

Свежий Шелест сидел в тамбуре планетного вездехода в космическом порту и собирался с мыслями. Его метаморфозное тело сейчас занимало металлическую перегородку из твердого сплава, часть стены из титана и приваренную к стене дюралевую урну для мусора. В урне, полой внутри, можно было разместиться.

«Итак, можно подвести итог, — думал или сознавал Свежий Шелест, — эти животные сегодня меня почти обнаружили. Что за дрянная работа мне попалась!» Свежий Шелест сокрушенно ухнул в урне — словно кто-то крикнул в пустую бочку.

Мысли, как и тело, монотонно растекались по стене и перегородке.

«Эти мерзкие вонючие твари меня чуть было не обнаружили», — снова возмутился Свежий Шелест.

Мысли о счастье, в отличие от мыслей о работе, которые сейчас протекали в главном нервном центре, периодически всплывали на поверхность сознания.

«Как хорошо было бы быть… — подумал Свежий Шелест. — Освободиться от этой работы, когда уподобляешься животному, ходишь по земле. Освободиться и спокойно проплыть для начала на высоте двух метров, а затем все выше и выше». Свежий Шелест вспомнил родные миры и с тоской подумал о своем перводелении, когда он был молодым и хлестким. Именно тогда он вызвался покорять миры.

«Еще бы не вызваться», — подумал Свежий Шелест. — Пятьдесят две планетные системы уже были забиты его сородичами. Планеты напоминали твердый кисель, и, чтобы делиться и производить, нужны были новые миры.

Свежему Шелесту достался этот сектор Галактики, и он знал, что если он и его сородичи здесь победят, то…

Волна ликования захватила инопланетного разведчика, и он сплюнул от восторга на дно дюралевой урны.

«Тогда мне разрешат пятьсот семьдесят свободных делений!» Мысленная буря застопорила процессы, и Свежий Шелест испытал ОТРЕШЕНИЕ.

«И все-таки как им удалось ощутить меня?»

Смолли ощупывала каждый квартал этой гигантской базы и почти каждого человека. Восемнадцать дней поисков привели ее к сознанию генерала Шерина. Смолли и в других людях замечала остатки «чужака», но Шерин был просто напичкан «чужими» отходами. Все люди, в которых хоть немного посидел «чужак», по наблюдениям Смолли, были немного «исправлены». В телах «посещенных» нервные окончания видоизменялись и запутывались вдоль позвоночника. Психика таких «посещенных» тоже оставляла желать лучшего. Психически перенастроенные люди искренне верили в то, что они…

Как будто некая невидимая сетка проникла в глубину сознания и проросла корнями в главные чакры. Перенастройка была настолько тонка и изящна, что Смолли не смогла в ней разобраться. Она поняла одно: «чужак» был против человеческой расы, а «посещенные» стали его орудием.

Смолли следила за Шериным и ждала. Через некоторое время «чужак» появился. Смолли его распознала.

Шерин сел за стол и закурил.

— Курите, — обратился он к расположившимся вокруг стола офицерам штаба.

Седой полковник связи молча набил табаком древнюю трубку. Остальные воздержались и продолжали молча сидеть.

— За пятьдесят лет существования базы «Челленджер» мы ни разу не получили нового оснащения с Лантастика. Не было и прямых тесных связей со столицей, — начал генерал. — По моему мнению и мнению других компетентных лиц, мы вправе отделиться от «Объединенных планет» и начать полнокровную независимую жизнь.

— Либо я чего-то не понимаю, либо вы, полковник, рехнулись, — проговорил седой.

Остальные офицеры продолжали хранить молчание.

— Точно! — воскликнул генерал. — Чего это я? Вам, полковник Уиндер, я просто приказываю прекратить связь с Лантастиком.

— Этого вы не можете приказать! — стоял на своем седой. — Вы-то чего молчите?

Офицеры, которым был адресован вопрос, никак не отреагировали. Уиндер вскочил и направился к двери. Шерин вытащил из стола пистолет, прицелился и надавил на спусковой крючок.

Тут вмешалась Смолли, следившая за всем этим безумным спектаклем. «Чужак» засел в Шерине, это бесспорно.

Остальные офицеры оказались «посещенными». Все, кроме седого.

Свежий Шелест почувствовал неладное в самом начале.

Все шло как надо. Еще одно маленькое давление, и эти животные отщепятся от большого стада, а потом передерутся между собой. Сознание Шерина, вымуштрованное и вышколенное военным режимом, теперь работало на Свежего Шелеста.

Была одна маленькая преграда — офицер Уиндер. Свежий Шелест желал ее устранить.

Шерин вытащил из ящика стола пистолет. Направил дуло в спину взбунтовавшегося полковника и нажал на спусковой крючок. В голове зашумело, и генерал ощутил себя двойным, нет, тройным. Разум генерала испытал шок и отступил в глубину, «поджав хвост». Свежий Шелест на несколько секунд пытался восстановить власть над сознанием Шерина, но Смолли уже била в него из всех психических орудий.

Внезапное нападение и сила атаки не замедлили сказаться на инопланетном разведчике.

Уиндер обернулся и увидел направленное на него дуло пистолета. С генералом что-то происходило. Он выронил пистолет, на лице отразился детский ужас, и он упал.

Свежий Шелест несся по коридорам, пытаясь найти укромное место. Его подгонял неописуемый страх. Страх перед неизвестным. Самый древний страх, затаившийся на долгие века где-то в глубине организма и возродившийся при благоприятных обстоятельствах.

Перегородки, палубы, урны, покрышки автомобилей, гусеницы вездеходов проскакивал испуганный разведчик. Тело его утратило сплоченность, и за ним трудно было уследить.

То и дело кусочки жидкого тела отрывались и растекались по полу, оставляя отчетливый след. Наконец Свежий Шелест совсем обезумел и забился в угол, вобрав в себя свои нервные центры.

Смолли, довольная результатом, материализовалась в пятидесяти метрах от «чужака» и столкнулась лицом к лицу с Джимом. Сэм, заметивший появление девушки самым последним, налетел на Артура.

— Джим, — представился Джим, протягивая руку.

— Смолли.

— А это мои друзья, Артур и Сэм.

— Хорошо. Мне нужна ваша помощь.

Все происходило слишком быстро и словно в тумане.

Смолли как-то неестественно кратко объяснила ситуацию, и самое удивительное, ребята ее поняли. Джим согласился принять в себя «чужака» и допросить. Смолли его страховала.

«Чужак» не сопротивлялся и вошел в Джима, почувствовав безопасность. Тут его сознание открыла Смолли, и Джим, до сих пор спокойно все перенесший, закричал. Крик его разнесся по коридорам «Челленджера» и многократное эхо повторило вопль. Тело Джима отторгло «чужака», который познал смерть. Джим потерял сознание.

***

Джим очнулся от шлепков по щекам. Артур методично приводил его в чувство.

— Все, хватит, — сказал Джим и хотел встать, но не смог. Он лежал пристегнутый ремнями к жесткой койке в больничном лазарете.

— Надеюсь, на этот раз ты все-таки пришел в себя, — сказал Артур.

— Что все это значит?

Джим не знал, как ему прореагировать. То ли ругаться, то ли извиняться. Каким-то отдаленным внутренним чувством он понимал: «Все это неспроста».

— Я же был с вами. Да, я был с вами, и вдруг появилась девушка, — вспомнил Джим. — Очень красивая девушка. Уж если быть девушкой, то именно такой.

— Все хотят быть такими девушками, но не у каждого получается.

Джим не понял шутки Артура и продолжал:

— Потом мы выловили этого «чужака» и посадили в меня. Я потерял сознание. И вот я здесь.

Джим весь засветился от ощущения, что вспомнил.

— До этого момента все было правильно. Джим нервно дернул плечами.

— Я что-то натворил? — спросил Джим.

— Ну, если откровенно, то да.

— Я кого-то… — Джим вопросительно посмотрел на Артура. Страшная догадка посетила его все еще туманный разум. — Убил?

— Об этом лучше всего тебе поведал бы Ханс Кристиан Андерсен в своей новой сказке «Трехдюймовочка».

— Не понял.

— Да ладно, забудь. Давай я тебя освобожу. Артур стал расстегивать ремни, державшие Джима.

— Знаешь, Джим, ты вляпался в очень скверную историю и меня с собой прихватил. После того как мы тебя тогда растолкали, ты с моей помощью ограбил оружейный склад. Воспользовался услугами девушки. Кстати, она периодически куда-то исчезает. В общем, ты пришел к Ромову снова и…

— Хватит! — закричал Джим. Он вспомнил. Вспомнил тот самый момент, когда стоял возле куба и смотрел на бурлящую массу, корчившуюся возле ванны. Смолли сказала, что Дмитрий все еще в сознании и страдает.

Потом было сумасшествие. Джим открыл куб и стал сжигать всю эту массу. Сантиметр за сантиметром он уничтожал тварь, поглотившую друга, которая еще недавно была Дмитрием. Это было безумие. Смолли застыла с неописуемым ужасом в глазах. Тварь визжала и корчилась.

А в ушах звонил колокол и нашептывали сирены языком гремучих змей: «Джим, Джим, Джим». Это бесконечное «Джим, Джим, Джим». От напряжения болели скулы, а ладони покрылись испариной. Смолли исчезла, появились офицеры охраны, и он их расшвырял. Хорошо еще, что не сжег. Его схватили, бросили на пол и сделали укол.

— Хватит, — повторил Джим, — я вспомнил.

Артур перестал расстегивать ремни и нерешительно отошел. Весь ужас пережитого отражался на лице Джима, и стоило подумать, прежде чем освобождать его от пут.

— Да не бойся ты. Я в своем уме. — Джим спокойно лежал. Артур снова стал расстегивать ремни.

— Джим, завтра будет специальная комиссия. — Артур нервно расстегнул последний ремень. — Что ты им скажешь?

Только сейчас Джим понял, что Артур совсем еще мальчишка. Джим никогда не вдавался в подробности, касающиеся его друзей. А возраст он считал «подробностью».

— Не беспокойся, Артур, — сказал Джим, — я был один, везде один.

— Ты не так понял, — возразил было Артур.

— Артур, так будет лучше. Ведь ты всегда сможешь помочь. Верно?!

— Да! — Артур пожал Джиму руку, пытаясь выразить всю признательность, которую испытывал к Джиму.

***

Светало. Розовые лучики света стали падать на полированный пластиковый пол казармы.

«Черт бы побрал этих землян! — думал Розуел. — Всегда так, только начнешь какое-нибудь по-настоящему грандиозное дело всей жизни — вмешаются, растопчут и поставят тебя на самое поганое место какого-нибудь мусорщика. Черт бы побрал их всех!»

— Подъем! — заорал дневальный.

С трехъярусных коек посыпались люди.

Отгоне натянул желто-коричневые штаны, такого же цвета легкую куртку, затянул ремень и обул сапоги-ботинки, предварительно намотав портянки. Поначалу многие надевали носки, но во время маршевых переходов носки сбивались и натирали ноги. Слава Богу, что среди них оказалась пара русских, которые научили пользоваться портянками.

— Стрр-оо-йся!

Дежурный оглядел строй суровым взглядом и пошел докладывать взводному.

Пока сержант докладывал, Оттоне украдкой оглядел строй. Карла еще не было. Несколько дней назад он показал, кто чего стоит, и ему прострелили обе ноги. Поговаривают, будто командование теперь сделает его инструктором по рукопашному бою.

— Разойдись! — скомандовал сержант.

Отгоне взглянул на часы. До завтрака оставалось пятнадцать минут.

«Еще неизвестно, где лучше. — Розуел вспомнил изолятор, в котором провел целый месяц. — И откуда они понабрали столько ублюдков? Надо двигать отсюда к чертовой матери».

Из лазарета Карла направили прямо в изолятор.

Изолятор располагался за древним городом альбенаретцев, в котором самих альбенаретцев, по правде говоря, уже давно не было.

Все это напоминало кошмарный сон. Сначала первый звездолет. Потом объявление военного положения. Затем страшная бойня у Хуастонской башни. Создание гигантской тюрьмы-изолятора и военной базы.

— Эй, салага, — обратился к Карлу здоровенный мужик заросшего вида. — Сегодня у меня день рождения, — мужик нагло усмехнулся, — и я должен получить подарок.

Карл добродушно улыбнулся.

— Твоего кольца, — мужик указал на безымянный палец Карла, — вполне достаточно.

Карл продолжал улыбаться. Заросший театрально возмутился и вытащил из кармана плазменный нож. Карл ударил заросшего ладонью в лоб и согнул руку с ножом в болевом контроле.

— Я по-о-о-шутил. Я по-о-шутил, — застонал заросший. К ним подошел охранник.

— А, это ты, триста двадцатый! А ну-ка отпусти этого парня. Карл отпустил.

— Если еще раз попадешься… — пригрозил охранник. Вечером следующего дня к камере Карла подошел заросший.

— Привет, Карл, это я, Нуолти, — сказал он дружелюбно, будто старому товарищу.

— Здравствуй, Нуолти.

— Ты извини, — Нуолти замялся, — скучно и все такое… — Он попытался объяснить вчерашний инцидент.

— Ничего.

— Я хотел тебя предупредить, я по изоляторам давно. — Нуолти опасливо оглянулся. — Ты сегодня на очереди у этих. — Нуолти ударил двумя пальцами по плечу. — Ночью придут.

— Спасибо, — сказал Карл в пустоту. Нуолти исчез. Предупреждение не помогло. Ночью в камеру впустили сонный газ.

Голова как боксерская груша после тренировки. Тяжелая и бездумная. Этот ржавый скрип уже замучил. Полное безразличие сменяется приступами ярости, а затем снова безразличие. Но этот скрежет! Кажется, будто голову ватой набили, даже уши заложило. Туман заполнял мозг твердой жижей и приятно тянул на дно, в глубину сознания.

«Черт бы побрал этот скрежет!» — подумал Карл, с трудом разлепив набрякшие веки. Взгляд заскользил по грязному бетонному полу к металлической решетке камеры.

Решетчатая дверь стояла на месте. «Но откуда же этот паршивый скрежет?» Карл закрыл глаза и почувствовал накатывавший волнами сон. Но скрежет не давал спать.

Скрежет сознания избитого тела мешал ему заснуть. А сон был так близок и приятен!

Тряска разбудила Карла. Он открыл глаза и увидел звездное небо. Яркие маленькие бусинки разбросаны в причудливых формах. Повеяло свежестью. Карл наклонил голову и от резкой пронзительной боли застонал.

— Тихо! — Розуел остановился и опустил носилки. С другой стороны стоял Нуолти.

— Где? — прошептал Карл.

Розуел не понял вопроса и, немного поразмыслив, не ответил.

— Пошли, — сказал Розуел.

Они взяли носилки и двинулись дальше. Впереди виднелась свалка. В носу засвербило от резкого запаха отходов. Обойдя горы мусора, они оказались возле прямоугольного столбика.

Носилки поставили. Розуел достал из кармана белый шарик альбенаретцев и опустил в приемную щель. У основания прямоугольного столбика появился слабый свет. Розуел стал неистово жестикулировать. Нуолти, не видевший ранее языка альбенаретцев, скорчил недоуменную гримасу. Прямоугольный столбик слабо замерцал, и свалка, небо, запах — все исчезло.

Остался столбик. Нуолти огляделся. Потолка помещения видно не было. Стены уходили вертикально вверх.

— Ни одного осветительного прибора, — заметил Розуел, — а видимость неплохая.

— Да, — промычал Нуолти.

— Чудная все-таки у них психология, — как-то не в тему продолжал Розуел.

***

Космический модуль-носитель отделился от базы и медленно, используя малые планетарные, отодвинулся в сторону. Работа двигателей полностью заглушалась шумопоглотителями, и Джим ощущал только слабую вибрацию.

Он сидел в кабине одноместного истребителя и ждал команду к включению коммуникационного боевого компьютера, встроенного в боевую машину. Страховочные ремни широкими лентами исполосовали застегнутого в скафандр Джима.

Гермошлем с открытым забралом покоился в резонирующем силовом поле.

Пока делать было нечего, и Джим рассеянно вспоминал последнюю встречу со Смолли. Он вышел из зала комиссии в большом недоумении. Его приговор отложили до лучших времен. И тут перед входом в зал, как всегда внезапно и ниоткуда, появилась эта очаровательная девушка.

— Джим, — сказала она, — тебя пошлют в маршевый отряд. Я подслушала некоторые их мысли.

— Спасибо. Ты так много для меня сделала, — усмехнулся Джим и тут же пожалел о сказанном.

Но Смолли не обиделась. Так, по крайней мере, показалось Джиму. Она стояла перед ним такая же неприступная, с таким же твердым характером. Джим как бы ощутил ее вызов. Молчание затянулось.

— Смолли, — выдавил из себя Джим, — ты мне нравишься.

— Ты мне тоже, — выпалила она. И снова молчание. Джим пытался как-то занять руки, которые сейчас ему очень мешали. Смолли же напоминала телеграфный столб без проводов.

— Я не шутил, то есть не шучу, — продолжил Джим, давая понять, что все равно их «мосты сожжены».

— Я… да.

Со стороны могло показаться, что они ведут какой-то закодированный, секретный разговор.

— Пока, — сказала Смолли.

— Пока, — ответил Джим, и они обменялись затянувшимися рукопожатиями. Руки их горели, и каждый ощущал учащенный пульс другого.

***

— Сто семнадцатый! Сто семнадцатый! Джим очнулся.

— Сто семнадцатый слушает. — Джим отбросил все лишние мысли.

— Готовность один. Удачи! — продолжал голос.

Джим включил кнопку загрузки компьютера, и в то же мгновение кабина истребителя закрылась.

«Как в банке», — подумал Джим.

Центральный монитор засветился, и какой-то тип уставился оттуда на Джима.

— Я главный администратор маршевого похода, — представился тип, — в процессе полета в звездолете-носителе вы обязаны освоить управление звездным истребителем и в точности знать свое боевое задание.

Джим расслабился и откинул голову.

— Истребитель класса «В» модель LX 807, в котором вы сейчас находитесь, усовершенствован в двух секциях: секции обслуживания двигателя и секции ведения боя. Но прежде чем я начну излагать информацию, вы должны ответить на один вопрос.

На экране появился вопрос: «На какой модели истребителя вы отстаивали интересы Лантастика в последний раз?» И снизу три пронумерованных ответа: «1. Модель FJ 101–507. 2. Модель КБ 05. 3. Не участвовал».

Джим ткнул пальцем в цифру «три» на миниатюрной клавиатуре, встроенной в монитор.

— Отлично, — продолжил администратор. — Чем избавляться от вредных привычек, лучше их не иметь.

Вибрация исчезла бесследно. Джим облегченно вздохнул. Ноги уже начинали зудеть.

— Под креслом пилота находится инструментальный контейнер. Там же упакован миниатюрный робот-манипулятор.

Джим включил кондиционер, и кабинка заполнилась свежим воздухом.

— Вы должны провести тренировочный бой. Для полного уничтожения противника вам дается пять минут. — Администратор отключился, и на мониторе появились звезды.

Джима почти сразу атаковали, и его хорошенько тряхнуло. Он включил левый передний двигатель и развернулся. Прямо на него скользила точка мнимого врага.

Бой завершился, и Джим расслабился.

— Вы допускаетесь к маршевой атаке. Ваше местонахождение: сектор ГХ 72 во втором измерении по Файклу, в области траектории восьмой планеты Конопуса. Ваша задача: снизиться над планетой, с высоты трехсот метров совершая полет по спирали, найти пункт, обозначенный на электронной карте, и нанести бомбовый удар.

— Вас понял, — ответил Джим.

— Приступайте к выполнению задачи. — Изображение на экране померкло, и боевая машина ожила.

Джим был восхищен. С левой стороны от него, на маленьких электронных картах, ярко выступили его координаты и местоположение в пространстве. Чуть выше светящихся цифр проецировалось изображение космоса. С правой стороны мерцали функциональные клавиши управления «пространственным» двигателем, системы жизнеобеспечения и медицинской помощи.

Джим взялся за штурвал с тремя разноцветными кнопками и опустил гермошлем.

— Сто семнадцатый к старту готов.

— Включите защитный экран! — скомандовал голос.

Джим ничего не почувствовал, настолько мягко его выплюнули в космос из звездолета носителя. На центральном мониторе он увидел только что покинутый корабль-носитель.

Но что-то Джиму не понравилось в его облике, или это от новизны ощущений? Джим включил автопилот и через пару минут оказался над восьмой планетой. Смутный осадок, переходящий в ноющее беспокойство, не оставлял Джима с того момента, как он покинул звездолет. Что-то было не так.

Джим перевел истребитель на заранее рассчитанную орбиту и почувствовал, как машина вздрогнула. Цифры бежали по экрану с бешеной скоростью. Скорость все возрастала.

Температурный режим вышел из нормы. И тут Джим все понял и ужаснулся. После выброса из корабля-носителя он должен был оказаться от него не далее километра, а на экране отчетливо сияла цифра пятнадцать. Джим понял: приборы вышли из строя или специально испорчены. Он также понял, что это — конец. Джим Грей всем телом ощущал, как его маленький кораблик прожигает атмосферу и горит куском расплавленного метеорита.

Джим вслепую пытался посадить истребитель, уверенный, что это ему не удастся.

Когда машина столкнулась с землей, Джим катапультировался.

***

На губах запеклась кровь, и Джим облизал их сухим, шершавым языком. Чудо и бесконечное везение спасло ему жизнь.

Кто-то недвусмысленно хотел его убить. Джим осмотрелся. Он был зарыт в песок или во что-то подобное вместе с креслом пилота. Сыпучий материал сковал его движения, заточив заживо в грунт.

— Спокойно, спокойно, — говорил себе Джим. — Я просто поменял одну смерть на другую. Умереть в песке — это, знаете ли, не каждому дано. Как все-таки тесно! Надо попробовать выбраться, а то становится жарко.

Первым делом Джим хотел отстегнуть страховочные ремни, но вовремя остановился. Да даже если бы и попытался, у него бы это не вышло. Воздуха становилось все меньше, и Джим судорожно вдохнул.

«Где же был кислородный баллон? Ага…» — обрадовался Джим, нащупав левой рукой на подлокотнике маленький блок управления креслом. Он подключил новый баллон и не почувствовал прохладного тока воздуха.

«Видимо, второй баллон тоже поврежден, — мрачно подумал Грей. — А-аа, чтоб его!..»

Джим нажал на все кнопки сразу.

Кресло дернулось, и заработали гравитационные двигатели. Медленно, неуверенно кресло стало высвобождаться из песка. Наконец последние песочные струйки стекли, и Джим огляделся. Воздуха не хватало, и он рискнул отстегнуть гермошлем. Горячий воздух дохнул в легкие и обжег. Джим расстегнул страховочные ремни и блаженно потянулся. «Это уже кое-что».

Мириады звезд мерцали в черном небе, безлико рассматривая Джима. Джим нашел кнопку «Стоп», и кресло плавно опустилось. Креслу не суждено было подняться, и Джим только зря провозился с ним почти сутки.

Планета, где он находился сейчас, была ему знакома. Он это знал наверняка.

Она была столь знакомой и столь чужой, что Джим уже думал о ней как о своей родине.

Настал час, когда он понял, что если не уйдет от кресла — последнего предмета цивилизации в этой обожженной, обезвоженной пустыне, то умрет от жажды. Джим снарядил целый контейнер и взвалил себе на плечи.

Два меча, которые ему разрешено было взять с собой, он пристегнул к поясу, а пистолет вложил в кобуру на ноге.

Солнце палило нещадно.

***

Подземный город альбенаретцев был настолько огромным, что, если бы не пневматические дорожки, Розуелу пришлось бы долго добираться. Он ехал в свою новую квартиру, где его ждала любящая жена. День был насыщенным и трудным. Он, Карл, Блинд, Иунахес и еще несколько людей и альбенаретцев пытались проникнуть в тайну хуастонского феномена, в тайну этих ужасных, прозрачных, амебообразных созданий. Некоторые результаты экспериментов обнадеживали.

Их научная группа стояла на грани открытия. Оставалось всего несколько шагов.

Розуел сошел с дорожки и прошел через контрольный щит. После того как он покинул базу, военные неоднократно пытались проникнуть в подземный город. Попытки их не увенчались успехом, но контрольный щит, придуманный Карлом, все-таки поставили на пограничных коридорах.

***

Мерзкие твари копошились всюду. Они даже ползали по Джиму, но не причиняли вреда. Какое бы отвращение ни испытывал Джим к этим полупрозрачным амебам, он воздержался от стрельбы. Он удивился и содрогнулся, когда под утро почувствовал влажное прикосновение теплой слизи. Джим сел, вытер лицо рукой и понял: на этот раз твари его не тронут. В глубине его чувств зародилась даже некая привязанность к этим созданиям. Да, они были врагами, но врагами бездушными и беззащитными. Джим с ужасом понял, что его психика где-то дала сбой. Где-то он надломился.

Как может он так спокойно сидеть и смотреть на этих слизней?! Джим отыскал что-то новое внутри себя. Он смутно догадывался, что в случившемся виновна та самая связь с «чужаком», когда они допрашивали…

«Конечно! Допрашивали!» — вспомнил Джим.

В памяти пронеслись жуткие, нереальные картины чужого мира. Джим осознал себя двояким, разделенным на два лагеря. Да, он теперь знал настоящего врага. Не этих слизней, а тех, кто стоит, или ползает, или летает за их спиной, хребтом, ну за ними. Джим приобрел чужое знание, чужой опыт, чужое умение. Он получил второе сознание, переданное ему в предсмертной агонии чужим существом.

Амебы исчезли так же быстро, как и появились. Теперь он знал, что это такое.

Джим лег и с легкостью заснул.

Еще два дня он совершал длительные переходы. Ночью и утром шел, днем спал, а вечером «ковырялся» в «чужом» сознании. Джим открыл для себя НЕВЕДОМОЕ и рьяно вгрызался в «чужую» память. Джим понял, что амебы не смогли войти в него, так как он был хозяином. А хозяином он стал благодаря оплошности Свежего Шелеста. Амебообразные слизни были выведены сеньял для ведения борьбы на планетах в далеком космосе. Амебы не только поражали вражеское животное, но и подготавливали его для пищеварения сеньял. Управлялись амебы на нервном уровне.

Все это Джим сумел раскопать в своей голове во время вечерних размышлений.

На третий день он увидел стартующий звездолет, который почти вертикально ушел в небо. Джим закричал и побежал туда, где, ему казалось, он сможет найти спасение от этого нескончаемого солнца. Джим бежал до тех пор, пока не почувствовал ужасную боль в висках. Вены вздулись от напряжения и были готовы лопнуть, как перетянутые струны.

Грей упал на колени, и пот тяжелыми каплями стал падать на потрескавшуюся, иссушенную почву.

— Подождите, — прошептал Джим и уткнулся лицом в землю.

Пульс стал слабеть, дыхание приходило в норму.

Где-то в области поясницы Джим почувствовал холодящий озноб. Холодок пробежал от копчика по всему позвоночнику и, перейдя в грудь, замер в легких. Стало легко, и Джиму захотелось повиснуть. Он почти не сознавал, что делает.

Он делал это чисто автоматически, как будто с детства умел это делать. Джим парил, парил на высоте двух метров, и два меча неуклюже болтались на его ремне.

Джим быстро смирился с полученным от Свежего Шелеста даром и поплыл туда, где взлетел звездолет.

То, что Джим увидел, заставило его отрезветь и шлепнуться на землю. В пятидесяти метрах от выжженной дюзами корабля земли лежали скорченные, сгоревшие тела его друзей. Суен, Нио, Гарри — все были здесь. Кроме Дмитрия и его самого.

Знакомой дорогой Джим Грей возвращался в Вечный город. Внутреннее страдание и бессильная ярость смешались, образуя душевный барьер. Джим механически шел по камням перехода, вспоминая старых друзей. Джим пытался отогнать эти мысли, заставлявшие его страдать. Знанием и умением Свежего Шелеста Джим не пользовался. Ему сейчас была ненавистна сама мысль об использовании чужой, вражеской памяти. Так без отдыха он прошел весь тоннель и столкнулся с людьми. Невидящим взглядом он посмотрел сам на себя и пошел дальше. Экспедиция, которую он встретил, направилась дальше. Джим знал, что это последняя их экспедиция и им не суждено вернуться.

Джим вошел в первый попавшийся кабак в Вечном городе.

***

Сартос, уже достаточно проживший и сбившийся со счета своих лет, стоял возле полуразвалившегося кабака «Пивной погреб» и носком сандалии передвигал камень размером с кулак.

Джим был в кабаке, и Сартос это знал. Сартос стоял так уже полтора часа, не решаясь войти. Бесчисленное множество раз Сартос заходил в этот кабак и встречал Джима, а этот раз был особенный. Внутренняя тревога, давящая на Сартоса бог знает сколько лет, наконец-то уступила место ощущению покоя и благополучия. Сартос знал наверняка: этот Джим — последний. Даже если будут другие такие же Джимы, они будут не те. Этот — настоящий.

Сартос размахнулся ногой, пнул булыжник, и тот заскакал по мощеной улице. Старик вытер вспотевшие руки о холщовую тунику и вошел в кабак. Джим сидел за столиком, и голова его покоилась на сложенных руках. Джим поднял голову.

— Здравствуй, — нарушил молчание Сартос.

— Все кончено, — процедил Джим.

— Ты тоже это чувствуешь, — произнес старик.

— Да, Сартос. — Джим встал из-за стола. — Я помню бесчисленное множество «себя». Я знаю, что делал раньше, и, думаю, скоро узнаю, что буду делать теперь.

— Это последний раз. — Глаза старика заблестели. Джим перестал бояться своего второго «я» и прекратил с ним внутреннюю борьбу. Его больше не тревожили мысли об измененной психике. Несколько дней Джим провел в доме Сартоса, и все это время старик ухаживал за ним, как за малым ребенком, пока ушедший в себя Грей не вернется. Джим копался в себе, как в сокровищнице. Интересные факты всплывали наружу, и Джим хватал их, пока те не ускользнули.

«Пирамида… пирамида. Вечный город? Пространственно-временной дисбаланс. Вечный город… Первый удар… Пирамида…» — проскакивало в голове у Джима, и он пытался найти связующую нить во всей этой чепухе.

***

Сартос плел корзину из ивовых прутьев, которые заготовил неделю назад. Над его головой висела масляная лампа и жутко коптила. Очередной прут лег в переплет, и старик прислушался. Сверху донесся скрип ступенек.

«Джим приходит в себя», — обрадовался Сартос.

Джим спускался по винтовой деревянной лестнице и кулаками тер заспанные глаза.

— Доброе утро, Сартос, — сказал Джим, увидев старика.

— Уже полночь. — Сартос встал, подошел к комоду старинной работы и, достав кусок материи, протянул Джиму. — Помойся.

— Куда мы идем? — спросил Сартос.

— К пирамиде.

— К пирамиде? — удивился старик.

— Да, к пирамиде, — продолжал Джим. — Это вовсе не архитектурное сооружение, а пространственно-временной аппарат.

— Что, что?!

— Ну, в общем, Вечный город и произошел оттого, что в эту долину опустилась ракета «чужаков» с пространственно-временным аппаратом, или бомбой, если хочешь.

Сартос понял только треть сказанного.

— Но ведь пирамида в запрете! Оттуда мы не вернемся!

— Ты туда не пойдешь, — сказал Джим.

— А ты?

— А мне не о чем беспокоиться.

Сартос шел следом за Джимом в явном недоумении.

— Джим, ну даже если это «пространственное», нам-то что?

— Ты ничего не понял. — Джим остановился.

— Нет.

— Так вот слушай. Против человечества выступил новый враг. — Джим взглянул не старика, чтобы определить его реакцию, но Сартос просто молчал. — Ну ладно, эти твари ведут борьбу с нами и пытаются уничтожить, — продолжал Грей. — Им нужны новые миры, новые земли для заселения.

— Допустим, но откуда ты это взял?

— Все просто. В меня вселился один из них и умер, оставив свои знания мне на память.

— Вот те на-а. А я бы не сказал…

— Хватит. Они хотели смешать наши миры, чтобы мы друг друга поубивали, но ракета-пирамида с пространственно-временной бомбой приземлилась не там, где надо, то есть здесь. Одному Богу известно, что повлияло на работу бомбы. Может быть, цепь скал, окружающих Вечный город, не знаю. Знаю одно: бомба работает только здесь и мы периодически меняем положение в пространстве.

— Джим, я старый человек, и мне трудно понять все это. Я лучше пойду.

Старик повернулся и пошел обратно.

— Сартос! — крикнул Джим.

Старик обернулся и попытался скрыть слезы, выступившие в уголках выцветших глаз. Джим бросился к нему в объятия. Так они стояли, прощаясь навсегда.

— Удачи тебе, Джим, — попытался улыбнуться старик, смахивая слезу с шершавой щеки.

— Сартос, когда придешь домой, увидишь меня молодым. Я этого парнишку сегодня утром привел.

Они расстались.

Сартос подошел к дому и увидел Джима. Ободранного, с воспаленными глазами, но молодого. Сартос воспрял духом. «Нужно еще многому научить этого пацана».

***

Джим вошел в пирамиду и ощутил яростное биение сердца. Все внутренности стремились вывернуться наизнанку, и к горлу подступила тошнота. Как только глаза привыкли к полумраку, Джим осмотрелся. Стены были испещрены замысловатыми иероглифами, напоминающими геометрические фигуры. Потолок отражал какой-то дальний свод неба.

Впереди продолжался проход, он угрожающе сужался и тонул в полумраке. Джим пошел дальше. Проход сузился настолько, что пришлось встать на четвереньки и ползти.

Наконец дальше двигаться стало невозможно. Джим почувствовал покалывание во всем теле, и по спине пробежал холодок. Стены стали пропускать его вперед. Джим, как холодец, протискивался вглубь. Его «память» вела к пульту управления, к главному узлу этого сооружения.

— СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ? КАК, ТЫ ПРИШЕЛ СЮДА?

— ДА.

— ЭТО КТО СЛИТНО С ТОБОЙ?

— РАБ.

— ОН ПОДЧИНЯЕТСЯ ТВОЕЙ ВОЛЕ И РАЗУМ ЕГО СТЕРТ?

— ОН В МОЕЙ ВЛАСТИ.

— ТЫ ПОДКЛЮЧАЕШЬСЯ К НОВОМУ НАПРАВЛЕНИЮ.

— ДЕВЯТЬ ВЕЛИКИХ ДЕЛЕНИЙ!

— НЕ ПОМИНАЙ ВЫСОКОГО! МЫ СОБИРАЕМСЯ СОВМЕСТИТЬ НЕ ТОЛЬКО ИЗМЕРЕНИЯ, НО И ПРОСТРАНСТВА.

— ОНИ МОГУТ ПОДГОТОВИТЬСЯ.

— НЕТ, ДЛЯ НИХ ОЧЕНЬ МАЛО ВРЕМЕНИ. ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА В НАШЕЙ КАНТЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ЧЕТВЕРО. ТЕБЕ, СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ, ПРЕДОСТАВЛЕНО ПРАВО ВНЕОЧЕРЕДНОГО ДЕЛЕНИЯ. СЧИТАЙ ЗА ЧЕСТЬ, ЧТО ПРИ ЭТОМ ПРИСУТСТВУЕТ ТОТ, КТО ОТДЕЛИЛСЯ ОТ СЕДЬМОЙ КАНТЫ САМОГО ВЕЛИКОГО.

Джим весь затрясся. Спектакль ему надоел. Все, что хотел узнать, он получил пару минут назад на общей информационной волне «чужаков».

«Этих придурковатых холодцов ничего не стоит одурачить».

— ОТКРОЙСЯ, СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ! В ТВОЕМ РАЗУМЕ ЕСТЬ НЕЧТО…

Джим открылся. Вначале ничего не произошло. Джим почувствовал глубокое недоумение присутствующих здесь холодцов, после чего они один за другим стали лопаться, превращаясь в тягучую жидкость. Их сознания проникали в Джима и уже не могли оттуда выйти. Разум Джима затягивал их и наматывал на себя, как наматывает вал механизма попавшую в шестерни тряпку. Сознание Джима стало разбухать, словно весенняя почка, и вдруг все кончилось.

«Узнав о смерти, все погибли…» Джим остался один.

***

Джим не смог бы сказать, была ли это одна пирамида в разных точках пространства или их было несколько. Каждая была копией других.

Сейчас Джим наслаждался покоем, обретенным под сенью огромного дерева, росшего неподалеку от входа в пирамиду.

Огромные зеленые листья гиганта испускали благоухающий аромат, который опьянил Джима.

Джим Грей, прошедший через множество миров, имеющий искусственную левую руку и два меча на поясе, лежал возле вечного дерева-гиганта, считая себя первым Хранителем пирамид.

«Много лет прошло, а я не разучился фантазировать, — думал Джим. — «Хранитель пирамид», красиво звучит. И все-таки гораздо приятнее ощущать себя сказочным Хранителем, чем полусумасшедшим идиотом, сражающимся с чужой цивилизацией с помощью ее же ужасной техники. — Джим потянулся. — Для них это убой скота, для нас — ужасная сказка».

Военно-политический штаб располагался ярусом ниже, и Розуел спустился по тепловому ходу. После возвращения Смолли жизнь его стала более спокойной и, пожалуй, более плодотворной. В штабе уже собрались все, кроме его самого и еще того парня, выполнявшего функции адъютанта и телохранителя Смолли.

Розуел всех поприветствовал и взмахнул пару раз руками в сторону Чуахуанта. Альбенаретец, входящий в военно-политический штаб, был, видимо, самым резвым среди коренных жителей планеты. Поговаривали даже, что он мутант. Хотя для человека все едино, альбенаретец или мутант.

Розуел извинился за опоздание и сел в свободное кресло.

— Подготовка к десантированию на базу «Челленджер» завершена, — начала Смолли. — Первая партия оружия роздана действующей части, а через несколько дней будут готовы психотронные кабины.

Розуел заметил в дальнем углу Карла и поприветствовал его кивком.

— Остается только назначить день высадки десанта, — продолжала Смолли. — Как у вас дела с роботом? — обратилась она к Розуелу.

Отгоне не успел ответить, в штаб вбежал Артур.

— Вы не читали последних газет? — возбужденно спросил он у собравшихся.

«На первый взгляд с дисциплиной у нас слабовато. А вообще-то Смолли, по-моему, держит нас в железных тисках». Розуел с улыбкой посмотрел на Артура.

— Не читали мы свежих газет, — ответил за всех Карл.

— О каких «газет» идет разговор? — спросил темпераментный альбенаретец.

— Это чисто человеческая шутка, — ответила Смолли. — Предмет разговора просто не существует. — Смолли пристально посмотрела на адъютанта. — Выкладывай все по форме.

Артур посерьезнел.

— Господин адмирал, — обратился он к Смолли, — докладываю. Возле Хуастонской башни, где стоит заграждение и караул соседствующей с нами военной базы, произошло сражение. Разведка доложила, что из упомянутой башни вышел человек и был атакован часовым. Часовой, видимо, принял его за амебу. Караул подняли на ноги, после чего всю окружающую территорию сожгли из лазерных пушек.

— Несчастный, — прошептал Розуел, — что он там делал?

— Какое отношение эта кровавая история имеет к нам? — спросила Смолли адъютанта.

— Самое прямое. — Артур загадочно улыбнулся. — Этот человек сейчас сидит в большой гостиной и ждет, когда его примут.

— Вот черт! — сорвалось у Карла. — Чего же ты раньше молчал?!

— Это еще не все, — заверил Артур. — Он мой старый друг и кое-кто из присутствующих знает его.

— Джим? — Адмирал зарделась.

«Вот те на, — подумал Розуел. — А говорили, все человеческое ей чуждо».

Свадьба прошла стремительно. Смолли знали все. Даже альбенаретцы пришли ее поздравить. Джима же знал только Артур, и, к удивлению адъютанта, большинство колонистов приветствовали его подчеркнуто вежливо. Для Розуела это не было загадкой. Он понимал: кто знаком с «гранитной» Смолли, знает наверняка, что муж ее человек неординарный.

— Джим, — прошептала миссис Грей. — Ты хотел этого?

— Да, милая.

— Удивительно, я тоже.

— Надеюсь, ты сейчас не читаешь мои мысли?

— Нет, ты невыносим.

— Уже семейная ссора? — Джим приподнялся на локтях и заглянул в глаза Смолли.

Глаза ее искрились и напоминали глаза нашкодившего ребенка.

— Ты так просто не отделаешься. — Джим обхватил ее шею руками и легонько стиснул.

— Сейчас вызову адъютанта, и он тебя живо отделает, — засмеялась Смолли.

— Ничего не выйдет. Артур у меня в долгу с потрохами. — Джим навалился на адмирала всем телом.

— Фу, какой грубый, — фыркнула Смолли. — Знала бы, не вышла за тебя. — Миссис Грей запечатлела поцелуй на лбу Джима.

— Вы не читали последних газет? — спросил у Розуела темпераментный альбенаретец, член военно-политического штаба, голосом Артура.

— Уже года два не читал, — поддержал шутку Отгоне. — А что вообще слышно?

— Ничего не слышно, но скоро будет сражение.

— О-о, это я знаю. — Розуел повернулся к подошедшему Карлу.

— Что пьете в этой забегаловке? — спросил Карл.

— Разговариваем о предстоящем десанте, — не ответив на вопрос, сказал бывший мэр.

— Что, робот уже готов?

— Карл, ты не поверишь! Он окончательно свихнулся. Наверное, я все-таки неважнецкий программист.

— Да ну, что ты говоришь. Твой мастерски переделанный шифр доступа к автомату-киоску останется в истории альбенаретцев как художественное произведение.

— Не иронизируй. У меня все-таки горе.

Они одновременно улыбнулись и осушили два бокала освежающего напитка, заказанного Розуелом для себя.

— А если серьезно? — спросил Карл, причмокивая губами.

— Серьезно то, что необходимость в роботе отпала. Джим может проникнуть на «Челленджер», и ни один «чужак» его не тронет.

— А чем этот Джим им не нравится?

— Он был носителем «чужака» и как-то подчинил его своей воле.

— Каким образом?

— Лучше спроси самого Грея, — посоветовал Розуел. — Заодно и покажешь ему свое ай-ки-до. Он меня о тебе спрашивал. Может, увлечется и в будущем поможет тебе с организацией целой Федерации.

— Да ему и трех мечей с железной рукой вполне достаточно, — ответил Карл. — А вообще мысль неплохая.

Джим спустился по трапу, прошел через шлюз и вновь оказался на «Челленджере». Его никто не встречал, и Джим переложил психотронный меч в левую руку.

«Смолли сказала, что психотронного меча вполне достаточно, чтобы люди, перенесшие психическое вмешательство «чужаков», восстановили свое «я», — размышлял Джим, идя по коридору.

Коридор был подозрительно пуст.

«Может, заглянуть сквозь стены? — пришло в голову Джима. — Нет, а вдруг не успею войти обратно в облик?»

Джим прошел таможенно-контрольный участок и почувствовал присутствие. Впереди, у правой стены, стоял робот-уборщик, и Джим спрятался за ним. Только он успел скрыться, как в лицо дохнуло пламя и брови запеклись.

«Раскрыли», — подумал Джим и выстрелил наугад.

Стрельба продолжалась две минуты, и находиться дальше возле оплавившегося робота было небезопасно.

Джим понял, что все эти чертовы планы, которые рождал военно-политический штаб, летят в тартарары. Он знал теперь, «чужаков» на базе нет. А психически измененные люди воспринимают его лишь как человека, попытавшегося нелегально проникнуть на базу.

Еще одна вспышка от выстрела заставила Джима выйти из оцепенения.

«Они изменены. — Джим бросил две дымовые бомбы и перебежал к таможенному участку. — Они изменены». Эта мысль не давала покоя и колупалась в расплавленном мозгу Грея.

«Точно! Они изменены, — обрадовался Джим своему открытию. — А значит, я… Во мне сознание Шелеста. Я их изменил». Полыхнула очередная вспышка, и робот-уборщик взорвался.

***

Десант прибыл вовремя. Точно по графику. Джим оказал всем радушную встречу в главном космопорте базы. Розуел и Карл уставились на Грея с недоумением.

— Джим?

— Милости просим, — пригласил Джим.

— Что происходит? Мы несемся по всему космосу. Думаем, ты еле сдерживаешь натиск врагов, чтобы мы прибыли беспрепятственно. Еле отбиваешь атаки этих психов.

— Ты хотел сказать психоизмененных, — поправил Карл.

— Все было несколько по-другому, — объяснил Джим. — Во время перестрелки мне вдруг расхотелось играть в войну, и я попросил их всех сдаться на милость победителя.

Розуел нервно хохотнул, но быстро взял себя в руки.

— Ты спятил, — произнес Отгоне.

— Отнюдь нет. Все заключенные сидят в большом конференц-зале и играют, в «испорченный телефон».

— Во что играют? — Краска сбежала с лица Отгоне.

— Игра такая есть, — объяснил Джим. — Один загадывает слово и быстро, скороговоркой передает его другому, другой — третьему и так далее. Это я им посоветовал сыграть. Так просто сидеть очень скучно.

Розуел временно потерял моральный облик и побрел куда-то в сторону.

— Собрать психотронные кабины! — приказал Карл группе десантников, которые все это время ждали команды начальников и стали невольными свидетелями более чем идиотской истории.

А в это время в конференц-зале генерал Шерин получил скороговоркой слово от соседа справа и, приложив ладонь к уху Энтони, проговорил: «Мухоглеб».

Шерин откинулся на спинку кресла с чувством выполненного перед родиной долга и блаженно заулыбался.

Космическая база «Челленджер» напоминала пчелиный улей. Корабли стартовали и прибывали один за другим. Бетонно-полимерные площадки не успевали остывать от стартов. С Лантастиком поддерживалась постоянная связь.

Все космические крейсера, базы и станции были временно переведены на одно измерение с Землей. На все планеты, имеющие вражеские пирамиды, были снаряжены десантно-штурмовые отряды, в обязанности которых входил контроль за Пирамидой Хаоса. Альбенаретцы попытались вступить в контакт с цивилизацией семей кантов. Генерал Шерин, который теперь был в здравом уме, возглавил объединенный военно-политический штаб. Все бегали, суетились, но толку, скажем прямо, было маловато. Многие понимали это, а те, кто не хотел понять, сознавали внутренне.

— Да вы все ослепли и оглохли от собственной суматохи! — воскликнул Джим. — Неужели не видите, что это работа ради самой работы. Все зашло в тупик.

— Не горячись. — Розуел, сидевший напротив Грея, похлопал по ручке кресла. — Все понимают, что в настоящий момент мы увязли по горло в самом топком, вонючем, грязном, хлипком болоте.

— Это тоже человеческая шутка, как и про свежие газеты? — спросил Чуахуант, очень резвый альбенаретец.

— Нет, это уже не шутка, — ответил Джим, — это правда. Сеньял не хотят нас слышать.

— Кто, кто? — спросила Смолли.

— Сеньял, так они себя называют, — объяснил Джим, — дословный перевод.

— Из тебя бы вышел отменный переводчик, — заметил Артур.

— Они игнорируют все наши ультиматумы и обращения, а катастрофа между тем приближается, — продолжал Джим.

— Да-а-а, — поддакнул Артур, — еще несколько метров, и она доберется до финишной черты.

— Не очень удачное время для шуток, — заявила Смолли.

— Почему ты так считаешь, Джим? — Карл пропустил мимо ушей реплики Артура и Смолли.

— Это я чувствую. Я чувствую ПИРАМИДУ. Я чувствую все ПИРАМИДЫ. — Джим выдержал паузу. — Уже скоро, так что пора прекратить все эти «дочки-матери».

— Конкретно, что ты предлагаешь? Может быть, ты проделаешь с «чужаками» то же самое, что проделал на «Челленджере»? — спросил Отгоне.

— И целая ватага амеб ринется тогда в объятия благородных землян. — Артур изобразил объятия.

— Нет, с этим ничего не выйдет.

Джим встал и обошел вокруг стола, заставленного всевозможными бутылками и снедью. Хранитель пирамид подошел к стойке бара и нажал на несколько кнопок. Появилась бутылка.

— Я знаю, что делать.

Розуел с улыбкой посмотрел на бутылку старого бургонского.

— Он совсем не это имеет в виду, — сказала миссис Грей, обращаясь к Отгоне.

— Да, ты отчасти права, — произнес Джим, откупоривая бутылку. — Я проникну к ним на планету через пирамиду и заставлю их слушать.

— Но представь, это тебе не удастся, — сказал Карл. — Что тогда?

— Я им расскажу о смерти, и они умрут, — ответил Джим.

— Все так просто, — произнес Артур, — стоит только сказать «чужакам», что час их наступил, как они схватятся за животы и все разом умрут со смеху.

— Ты почти угадал. — Джим разлил содержимое бутылки по бокалам.

***

Дышать стало гораздо легче, и Джим — Свежий Шелест двинулся к выходу из Пирамиды Хаоса, оставляя цепь сомнений у себя за плечами. Поток единых мыслей заполнил его и заставил очнуться от оцепенения.

«ТЫ В ТЕЛЕ ЖИВОТНОГО?…» «СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ?…» «СКОРО РАДОСТЬ!..» «ТЫ ДОЛГО ЖДАЛ…» «ЧТО ЗА УРОДЛИВЫЙ ВИД!..»

— Я не Свежий Шелест! Я Джим Грей, представитель соседствующей с вами цивилизации. — Джим попытался унять дрожь в теле.

«СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ…» «…ДЖИМ… ДЖИМ…» «СКОРО РАДОСТЬ…» «ХВАТИТ НАС РАЗДРАЖАТЬ ЭТИМ…» «ТЫ ДОЛГО НЕ БЫЛ…»

— Я казнил Свежего Шелеста. Он умер. — Джим ощущал на себе прикосновения миллионов тел, образующих один сплошной кисель.

«ПОСМОТРИ-КА, У ЭТОГО ЖИВОТНОГО МЕХАНИЧЕСКАЯ РУКА…» «КАК ОН С НЕЙ ПРОШЕЛ СКВОЗЬ ПИРАМИДУ?…» «ТЫ УЖЕ ОЧИСТИЛ ДЛЯ НАС НОВЫЙ МИР?…» «А МЫ СОЗДАЛИ НОВЫЙ ЖИВОТНОУБИЙСТ-ВЕННЫЙ ГАЗ…» «ТЫ ЭТОМУ РАД?»

— Выслушайте меня, или же вы все умрете. — Джим обхватил голову руками.

«ЭТОТ ГАЗ ОКУТЫВАЕТ ПЛАНЕТУ…» «ТЫ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛСЯ…» «СКОРО РАДОСТЬ…» «СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ…»

Джим вдруг ясно осознал, что его пытаются убить. Все эти слова, прикосновения лишь отвлекающий маневр. Он осознал это и понял, какой громадный барьер между ними.

Пропасть без дна.

«СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ, УБЕЙ ЭТО ЖИВОТНОЕ! ОНО НАМ НЕ ПОДЧИНЯЕТСЯ!..» «СВЕЖИЙ ШЕЛЕСТ, ТЕБЕ ЗАПРЕТЯТ ТРИ СВЯЩЕННЫХ ДЕЛЕНИЯ!»

Сознание Джима стало угасать под натиском бесчисленной массы киселеобразных.

«Может быть, СМЕРТЬ их образумит? НЕЛЕПО… — подумал Джим, — Сейчас они меня убьют. Или я ИХ».

— Начинаем экскурсию в увлекательный мир смерти, — нашел в себе силы пошутить Джим и ОТКРЫЛСЯ.

СЕРГЕЙ КАЛАШНИКОВ. ДЛИННЫЙ ОТПУСК

ГЛАВА 1

«Невезение, даже если это не бесконечная череда неудач, а всего лишь отсутствие благоприятного стечения обстоятельств, не слишком приятная штука, — рассуждал Степа, покачиваясь на стропах. Кромешная темнота, затекшие ноги и боль от удара в боку привели его в меланхолическое расположение духа. — Впрочем, не все так уж плохо, — продолжал он размышлять. — Судя по тому, что я уже провисел здесь около трех часов, скоро начнет светать и можно будет хотя бы рассмотреть, за что зацепился парашют».

Однако рассвет не принес ему приятных новостей. Первое, что стало ясно, — это то, что туманы на этой планете обладают замечательной плотностью и позволяют видеть чуть дальше вытянутой руки. Стропы уходили вверх и терялись в тумане на расстоянии двух метров.

«Ну что же, раз видно только в одном направлении, значит, туда и двинусь, — рассудил Степа. — Если повисеть еще немного, можно потом и вовсе не стронуться с места». Ног он уже не чувствовал.

Достав из кармана скафандра пару отверток, Степа выбрал стропу, которая не была натянута. Подергав, убедился, что держится она прочно, и сделал на ней на расстоянии вытянутой руки петлю, в которой закрепил одну из отверток. Теперь было за что ухватиться. Он подтянулся, перецепил на отвертку карабин страховочного фала и повис на прочном шнуре. Почти полметра было выиграно, а главное — лямки парашютных креплений перестали передавливать ноги. Вес принял на себя монтажный пояс, надетый поверх скафандра.

Теперь настал черед другой стропы, и снова он отыграл полметра у туманной мглы. Так, чередуя стропы, он карабкался вверх, пока сбоку не проявилась каменная стена — сплошная, без расщелин и выступов, да еще и нависающая над ним.

Через несколько метров стропы оказались прижатыми к стене, что увеличило неудобства. Опереться о стену ногами Степа не отважился — неизвестно, насколько крепко зацепился парашют. Пришлось снова подтягиваться на руках.

Наконец он добрался до купола. Но и это не принесло облегчения. Теперь он был вынужден резать крепкую скользкую ткань, и на последних метрах Степа окончательно вымотался.

Он выбрался на горизонтальную поверхность и, по-прежнему не видя в тумане почти ничего, отполз от края. Вытянувшись и задрав кверху ноги, восстановил в них кровообращение. Снял скафандр и осмотрел ушибленные места. Ничего страшного — синяк на ребрах, ссадины на локтях и колене — даже уже почти и не больно.

***

Через час его разбудило солнце. Оно здесь совсем не отличалось от земного, впрочем, это он и раньше знал. О планете ему были известны справочные данные — все почти как у Земли, только чуть меньше масса и короче период обращения вокруг звезды того же спектрального класса, что и Солнце. Кроме этих данных, сообщалось, что данная звездная система не рекомендуется для посещений, исключая аварийные случаи. Как раз такой случай и привел его сюда.

Взрывы на звездолете начались одновременно во многих местах и не прекращались даже тогда, когда Степа покидал его в спасательном боте. Покидал — это мягко сказано. Бот отшвырнуло одним из взрывов и повредило при этом так, что почти месяц пришлось чинить двигатели и систему управления. А потом еще два месяца ковылять до ближайшей пригодной для жизни планеты. О нормальной посадке нечего было и думать, и, погасив скорость, насколько позволяли остатки топлива, Степа катапультировался, как только обреченный бот вошел в атмосферу.

Естественно, как это обычно с ним случалось, ни о какой удаче не могло быть и речи. Он опускался в сплошную облачность на ночную сторону планеты, ожидая ногами соприкосновения с твердью земной или, на худой конец, с водной, а вместо этого получил удар в бок и остался висеть между небом и землей.

Осмотревшись, Степа понял, что приземление произошло в соответствии с привычным ему принципом максимально неблагоприятного стечения обстоятельств. Он не попал на ровное, как стол, плато, на которое с таким трудом вскарабкался. Он не попал и в широкую долину, противоположный край которой с трудом сейчас различал с высоты полукилометровой скалы. Провидению было угодно хорошенько хряпнуть его об эту скалу, зацепив купол парашюта за единственный, насколько он видел, выступ на ее краю. Причем в месте, где скала имела обратный уклон. Других таких мест он тоже больше не видел.

Свернув парашют и придавив его камнями, Степа отправился вдоль кромки обрыва, следуя всем ее поворотам, дабы не пропустить удобного места для спуска в долину. Часа через четыре, не найдя ни одной мало-мальски подходящей расщелины, он замкнул круг, вернувшись к своему парашюту.

Пора было перекусить и подумать о дальнейших действиях. Оставаться на безводной, покрытой одной лишь травой равнине — такая перспектива показалась малопривлекательной, тем более что пекло нещадно.

Пришлось отрезать стропы от парашюта, связывать их, крепить за тот же выступ и начинать утомительный путь вниз, захлестнув стропу двойной петлей сквозь карабин страховочного фала. На каждом узле он останавливался и, закрепившись отверткой в петле выше карабина, перецеплял карабин ниже узла, вися на одной руке и орудуя другой.

Конец стропы, разумеется, не достал до дна долины, и остаток пути Степа проделал с грацией ползущего по стене таракана, цепляясь пальцами за мельчайшие неровности. Уклон скалы в ее нижней части был уже относительно пологим и ниже постепенно переходящим в каменную осыпь у подошвы. Разумеется, расставаясь со стропой, Степа не забыл отрезать привязанный к ее концу сверток с остатками парашюта и скафандром и проследил глазами его падение вниз по склону. Наконец спуск закончился. У нижней кромки каменистой осыпи, тянущейся вдоль подошвы скалы, он отыскал свой сверток. Дальше начинался лес. Нижние ветви деревьев создавали почти непреодолимую зеленую стену. Первые метры пришлось преодолевать почти полчаса, пользуясь ножом и складной ножовкой из инструментального комплекта все того же скафандра. Дальше подлесок стал редким. Видимо, солнце не проникало сюда через кроны больших деревьев и мелкая поросль испытывала недостаток света.

Прохлада и покой располагали к отдыху, да и пора было заморить червячка. Прикончив остатки тюбика с питательной смесью, начатого еще наверху, Степа допил воду из питьевого резервуара скафандра. Экономить ее не имело смысла потому, что примерно в километре протекала река. Ее хорошо было видно сверху.

Осмотр припасов и снаряжения дал достаточно скромные результаты: десять тюбиков с питанием, аптечка, две отвертки, два разводных ключа, складная ножовка по металлу, три специальных ключа, тюбик клея, тюбик герметика, нож, ножницы по металлу, широкий пояс со страховочным фалом и карабином и крепкий теплый скафандр с кислородным баллоном и пластиковым шлемом. Не слишком подходящий набор для колонизации просторов незаселенной планеты.

Насчет незаселенности уверенности у Степы не было. Обычно справочники не рекомендуют для посещений планеты, где обнаружена разумная жизнь. Степень ее разумности может быть различной. От каменного века до средневековья. Но может быть, что на этой планете и нет никакой разумной жизни и она является спорной территорией в войне землян с касситами, которая уже около века тлеет вдоль границы сферы колонизации, обращенной в сторону Кассии. Судя по ее координатам, это вполне возможно. Тем более что авария звездолета очень походила на результат обстрела.

Упаковав все в тюк и закрепив его на спине, Степа двинулся к реке, вооруженный свежесрезанной палкой. Влажная почва мягко пружинила, похрустывали полусгнившие ветки, валежины местами заставляли делать обходы, но, в общем, идти было нетрудно, почти приятно. Местами попадались небольшие поляны, но он обходил их лесом, чтобы не продираться через молодую поросль опушек.

Берег оказался топким, но вдоль реки вела чуть заметная тропка, на которую Степа и свернул, полагая, что куда бы она ни вела — ему туда и надо.

Тропинка то удалялась от реки, то возвращалась обратно. Вдруг она разделилась на два почти совсем незаметных следа, и стало ясно, что ведет она не «туда», а «оттуда». Не раздумывая, Степа развернулся и зашагал обратно. Примерно через пару часов ходьбы со стороны, противоположной реке, в его тропу влилась еще одна тропа, а через час — еще одна.

«Неплохой результат, и всего со второй попытки», — рассудил Степа, продолжая путь. Ландшафт не менялся. Слева река, вниз по течению которой он шел. Справа лес. За ним, в километре, каменный обрыв. Впрочем, обрыв стал заметно удаляться и вскоре совсем отвернул от реки. Лес немного поредел и тоже несколько отодвинулся от реки. В этом месте он заметил пень, потом еще и еще. Пни были и старые, и совсем свежие. Здесь же лежали щепки и срубленные сучья. Степа заметил и борозды, ведущие к реке: похоже, здесь тащили бревна. Все это указывало на то, что здесь работали разумные существа. И, судя по размерам щепок, они орудовали стальным инструментом.

Прежде чем идти дальше, Степа остановился в нерешительности. Кто знает, не примут ли его за добычу, или за врага, или за «чудище поганое». Присев на пенек, он «приговорил» второй за сегодня тюбик рациона и принялся обдумывать дальнейшие действия.

Хорошо бы понаблюдать аборигенов со стороны, а там будет видно: идти к ним или лучше держаться подальше. Однако эти существа живут в лесу и, несомненно, охотятся. У него — городского жителя — мало шансов остаться незамеченным. Если его обнаружат прячущимся — это, скорее всего, вызовет недоверие к нему. Лучше если он просто открыто объявится. Значит, выбор прост. Или идти сразу, или уйти и обосноваться подальше от этих неведомых существ и жить в одиночестве, поддерживая свое существование охотой, рыбалкой и чем-то, что еще удастся найти из съедобных растений. Впрочем, кто их поймет, какие здесь съедобные, а какие нет. Экспериментальный способ определения мог закончиться с первой попытки. А на мясной диете он, пожалуй, долго не протянет.

Кстати, насчет охоты. Он что-то никакой дичи не встречал. А ведь должна же она быть в лесу. Значит, звери обнаруживают его раньше, чем он их, и прячутся. Следовательно, он похож на тех, кого они боятся, — на здешних разумных существ. Тогда у него есть шанс заговорить с ними до того, как ему выстрелят в спину.

ГЛАВА 2

Бревенчатая избушка стояла в полусотне метров от реки. Рядом огород, обнесенный плотным плетнем, сарай и колодец. Деревянные мостки на берегу. И ни души. Дверь в избу подперта палочкой. Петли кожаные. Окна затянуты мутноватой пленкой, — видимо, животного происхождения. Колодец оказался срубом, в котором скапливалась вода из родника. Огород Ухоженный, и там… капуста, морковь, картошка — совершенно земные овощи.

В сарае санки, лыжи, дрова и маленький загон, как для козы. Наверху сеновал, но сена почти нет. В избе, кроме сеней, одна комната. В середине большая печь. Вдоль стен лавки, покрытые шкурами, и сундуки. Над ними полки с глиняной посудой и другой утварью. Стол для стряпни, обеденный стол. У двери на деревянных колышках — одежда, в основном из шкур, но штаны — из груботканой материи. На одной из полок несколько книг. Степа открыл одну из них. Буквы знакомые, даже кое-что можно прочитать, только в словах много «лишних» букв. Видимо, старинный вариант земного языка. Все книги рукописные. Металлических изделий в обиходе немного, и только инструмент: ножи, топор, ножницы. Все грубоватое, но добротное. Спальных мест явно два. Раздельно. Значит, живут два мужика. Наверное, отец и сын.

Солнце заметно клонилось к закату. За окном заблеяла коза. Степа впустил ее в загончик в сарае, но запирать не стал. Заглянул в печь. Нашел под золой горячие угли и раздул огонь. Обследовав продуктовые запасы хозяев, принялся готовить ужин. Почистил и поставил вариться картошку, — видимо, прошлогоднюю, из решетчатого ларя. Нарвал редиски, вымыл, сложил на стол. Из бочонка в сенях достал кусок соленого мяса, промыл хорошенько, нарезал и пожарил. В полотняном мешке обнаружил хлеб. Нарезал на троих. Оставалось дождаться хозяев.

Хозяева, два рослых бородатых мужика, восприняли Сте-пино появление совершенно спокойно. На приветствие ответили, хотя и с непривычным произношением, но вполне понятно. Пока старший, крепкий старик, развешивал на чердаке пучки привезенных трав, младший, примерно такого же возраста, как и Степа, подоил козу. Трапеза прошла при общем молчаливом одобрении и завершилась естественным образом, когда не осталось ни крошки. Мужики ни о чем не спрашивали, и, перед тем как тушить свечу, младший, Карл, положил на одну из свободных лавок меховую подушку и такое же одеяло.

***

Больше года Степа прожил у лесовиков. Косил, полол, доил и охотился. Делал вместе с хозяевами их работу и не чувствовал, что даром ест их хлеб. Всему обучился быстро. Хотя, конечно, получалось у него не так ловко, однако справлялся. Из лука стрелял даже лучше, чем Карл. Однако что касается охотничьих успехов, то тут до Карла ему было далеко. Охота — это ведь не только попадание стрелой в цель. Дичь надо еще отыскать и подобраться к ней на расстояние прицельного выстрела.

Летом мужики рубили срубы из бревен, что были заготовлены еще с зимы. Осенью сплавили их вниз по реке и продали в ближайшем селении купцу. Купили соли, крупы, муки, кое-что из одежды и вернулись обратно. Коза проделала все путешествие вместе с ними.

В селении, стоявшем при впадении речки, на которой была их избушка, в другую реку — побольше, на Степу тоже не обратили особого внимания. Выговор у него теперь был такой же, как у местных, и одежда такая же. Да и бороду он отпустил в полном соответствии с местными обычаями.

В селении жил купец, продававший и покупавший все, чем была богата эта земля и что было надо местным жителям, да еще кузнец, выделывавший железную утварь для нужд местных жителей, преимущественно охотников. Еще было с десяток крестьянских дворов.

Степа не слишком приставал с расспросами, чтобы не вызывать интереса к собственной персоне. Однако он довольно много выяснил из рассказов старика. По вечерам, если им удавалось пораньше управиться с делами, старик рассказывал сказки, легенды и всякие истории, известные ему в превеликом множестве. Обычно сдержанный днем во время работы, в такие минуты он делался разговорчивым, и речь его была нетороплива и обстоятельна. Из этих рассказов, да еще из книг, которые Степа несколько раз перечитал, стало ясно, что развитие общества на планете соответствует периоду средневековья. Монархия и пирамида вассальной зависимости. Монархи воюют между собой и нередко со своими вассалами. Вассалы тоже часто нападают друг на друга ради добычи или для приобретения земель соседа.

Здешние глухие места находятся под властью герцога, который каждый год присылает в селение сборщиков оброка. Дальше селения они не бывают — разве отыщешь все охотничьи заимки. Однако купцу приходится выкладывать солидное мыто каждый раз, когда он везет товар в город, так что казна не внакладе.

Одна из прочитанных Степой книг оказалась религиозного содержания. В ней были разные поучительные истории, действие которых разворачивалось явно на Земле, судя по названиям городов — на Ближнем Востоке. На вопрос о том, где находятся эти города, старик ответил, что ему это неизвестно и он не знает людей, которые знали бы это. Книга эта очень древняя, и автор не обозначен. Оставалось предположить, что история появления людей на этой планете не сохранилась в памяти населения, однако, похоже, насчитывала она не более пяти сотен лет: очень уж близок их язык к языку землян.

***

Зимой охотились на пушного зверя, а весной шкурки свезли в то же селение, тому же купцу. Вскоре после возвращения старик как-то вечером после ужина завел разговор в обычной манере неторопливого повествования:

— Лет двадцать тому назад, через год после женитьбы нашего герцога, герцогиня родила двойню. Двух мальчиков. Поскольку наследники появились на свет почти одновременно, стало ясно, что в момент, когда одному из них предстоит вступить на престол, может возникнуть распря. Во избежание грядущих неприятностей герцог, посоветовавшись с герцогиней и наказав повитухе молчать, объявил, что у него родился только один наследник. Второго малыша он сам отвез в самый отдаленный уголок своих владений и отдал на воспитание охотнику, у которого не было своих детей. Охотник и его жена вырастили мальчика как своего сына. Пять лет назад жена охотника умерла, и юноша остался жить вдвоем с охотником. Это Карл.

Два года назад, когда Карлу исполнилось восемнадцать, он уговорил меня отпустить его в столицу герцогства. По весне мы справили ему пристойную одежду. Он взял немного денег, харчи на дорогу и отправился с купцом на его плоскодонке.

В конце лета, сразу после покоса, он возвратился и сказал, что впредь будет жить здесь и никогда меня не покинет.

Старик замолчал и посмотрел на Карла. Карл подтвердил:

— В городе теснота и сутолока, воровство и обман. И душно. — Карл не отличался многословием.

Старик продолжил:

— Когда мы последний раз ездили в село, купец рассказал мне, что наследник тяжело болен и, похоже, до лета не дотянет. Поскольку у герцога нет других сыновей, может статься, что вскоре за Карлом пожалуют герцогские слуги, а может и сам герцог, и вернут его во дворец. Карла представят как внебрачного сына герцога и престолонаследника. Такое в порядке вещей.

— А я не хочу, — сказал Карл, — я умру там, как и мой брат. Задохнусь или свихнусь от тесноты.

Старик и Карл молча смотрели на Степу. Пауза затягивалась. Молчание прервал старик:

— Сыновья у герцога родились не похожие друг на друга. Двойняшки, но не близнецы. А вы с Карлом одного возраста, глазами и волосом схожи…

Степа продолжал молчать. Вот оно что. Охотники вознамерились отдать чужака вместо Карла в ненавистный дворец. Интересный расклад.

Во-первых, становиться сыном монарха, пусть и небольшого — значит участвовать в дворцовых интригах, грязных политических затеях и семейных склоках. А он планировал незаметно устроиться где-нибудь поближе к ремесленникам, осмотреться, пообвыкнуть и придумать, что делать дальше. Может быть, жениться, обзавестись домом, детьми да и жить себе тихо и незаметно. Или пристать к купцам, побродить по неведомым землям.

Во-вторых, мужики явно что-то недоговаривали. Возможно, вокруг престолонаследия идет грызня и претендент рискует быть отравленным или зарезанным. Словом, соглашаться не хотелось, но и новый поворот судьбы казался заманчивым. Да и отказать охотникам было как-то неудобно. Все-таки приняли его как родного, с расспросами не приставали…

Сошлись на том, что Степа подумает.

ГЛАВА 3

На другой день Карл ушел на охоту. Один. Такое и раньше случалось. Каждый месяц, а то и чаще, он пропадал где-то с неделю или чуть больше. Добычу приносил, но не такую, за которой следовало неделю мотаться по лесу, а так себе: то косулю (не земную, конечно, но похожее животное из местных), то свинку. Словом, это можно добыть и за полдня в окрестностях заимки.

Степа сказал старику, что тоже хочет денек-другой поохотиться, и подался за Карлом. Карл следов не путал, не оглядывался и шел, не сворачивая, прямехонько по одной из тропинок. Степа за полдня сократил расстояние до прямой видимости, потом чуть отстал, чтобы не попадаться на глаза, да так и шел целый день, поглядывая на свежие следы. К вечеру они дошли до места. Вернее, Карл дошел. До небольшой заимки. Степа затаился на опушке и стал наблюдать.

Жила здесь семья: муж с женой, старуха да четверо ребятишек. Старшенькая — симпатичная девушка лет шестнадцати — и была целью «охоты». Встретили Карла приветливо. Девушка чмокнула в щечку. Родители не возражали.

Похоже, здесь и кроется причина «городской духоты», рассудил Степа и отправился восвояси. Когда стемнело — остановился, развел костер, поужинал и устроился на ночлег. Ночь была тихая, мирно потрескивали ветки в костре. Прихлебывая травяной отвар, Степа обнаружил, что мысли его приняли новый оборот.

«Старик уже не молод. Еще лет десяток — и глубокая старость. А тут Карл с молодой женой подарят ему внуков, накормят, присмотрят. Если идти Карлу в герцоги — прощай тихая старость. А мне терять нечего, я один и никому не нужен. Не все ли равно, в ремесленники, в путешественники или в герцоги». С тем и заснул.

К вечеру, добравшись до дома, он стал расспрашивать старика. Тот отвечал охотно, подробно рассказывая об обычаях двора, об этикете, вассалах герцога и о его сюзерене — короле. Степа диву давался — откуда у лесного деда такие познания? Старик не скрыл и этого.

Он, оказывается, сам из дворян. Смолоду был при герцоге начальником охоты. А потом пришла зазноба сердцу молодецкому. Встретил как-то юную красавицу, бросил все, женился и поселился с ней в лесу на далекой заимке. Марта — его любовь — была дочерью кузнеца из того самого селения, где он нынче сбывал свою добычу. А нынешний кузнец — ее брат. С герцогом они расстались по-хорошему, хотя, женившись на простолюдинке, начальник охоты потерял свое дворянское звание. Но каждый год по весне и по осени посылал он герцогу письмо с купцом. И каждый раз получал ответ. Из этих писем герцог и узнал, что детей у бывшего придворного нет, и потому-то, видно, выбрал его приемным отцом своему сыну. Верил, что ребенок в надежных руках и что охотник сохранит все в тайне.

Года три тому назад, когда Карлу минуло шестнадцать, в очередном письме герцог пожаловался на слабое здоровье единственного наследника и попросил старика рассказать обо всем Карлу, чтобы, в случае чего, не оставить трон пустым. Карл загорелся любопытством, да, видно, не судьба…

Степа растрогался и дал старику согласие.

На другой день по просьбе старика он отнес весточку Карлу, чтобы тот оставался у соседей, пока старик сам за ним не придет. Познакомился с избранницей Карла и искренне порадовался его выбору. Узнал, что свадьбу планируют на ближайшую осень. Невесте должно было исполниться семнадцать. Домой вернулся вечером. В обе стороны бежал — уж что-что, а спортивная подготовка в летном училище была на высоте, и поддерживать себя в форме он старался всегда.

Недели три прошли как обычно. Только разговоры со стариком по вечерам происходили ежедневно. Степа, как губка, впитывал в себя все, что касалось его будущей жизни, а старик щедро делился воспоминаниями о своей молодости.

Как-то под вечер, когда еще не стемнело, к мосткам подплыла небольшая лодка. Из нее вышел высокий мужчина лет под шестьдесят. На нем был удобный охотничий костюм из добротной ткани, почти без украшений, высокие мягкие сапоги, кожаная шляпа с короткими полями, загнутыми вверх сзади и с боков и опущенными впереди. На поясе висел охотничий нож. За спиной колчан со стрелами, в руках лук. Старик приветствовал его, поклонившись и поцеловав руку. Степа, чуть замешкавшись, сделал то же самое.

— Вот твой отец, — сказал старик.

Герцог некоторое время рассматривал Степу. Потом велел принести поклажу из лодки, и они со стариком прошли в дом. Поклажи — свертков, тюков и мешков — оказалось немало. Пришлось ходить четыре раза. Потом Степа накрыл стол и прислуживал гостю за ужином в соответствии с придворным этикетом. Герцог вел себя тоже соответственно своему положению, однако со стариком держался как со своим приближенным и с аппетитом уплетал простую еду с нехитрой деревянной посуды, искусно пользуясь своими ножом и ложкой. Вилок в обиходе не было. Степа тоже устроился за столом по правую руку от гостя — место старшего сына и наследника. Герцог принял это как должное.

«Кажется, ничего мужик, без заскоков, — подумал Степа, — похоже, уживемся».

Покончив с едой, герцог остался за столом и дождался, пока насытились хозяева. Быстро убрав посуду, Степа подал травяной отвар, который они обычно пили и который здесь называли чаем, хотя он не заваривался, а варился из местного растения.

— Я вижу, ты выполнил мою просьбу, — обратился герцог к старику, — Карл знает все, что следует, и умеет себя вести. Мне не будет стыдно представить его моему двору.

— Благодарю вас, ваше высочество, — ответил старик, кланяясь, — я старался в меру своих скромных возможностей.

Подчеркнутая церемонность старика подсказала Степе, что приближается важный момент. Ждать пришлось недолго.

— Сын мой, готов ли ты занять свое место рядом со мной? — На этот раз герцог обращался к Степе.

— Да, ваше высочество, — ответил Степа.

— Ты не должен именовать меня моим титулом, — продолжал герцог. — Мы члены одной семьи и обращаемся друг к другу на «ты». Говори мне «отец». А сейчас переоденься. Твое платье в том тюке.

— Да, отец, — ответил Степа. Забрав указанный тюк, он вышел к реке. Помылся, переоделся. Новоявленный отец ничего не забыл. Там был такой же, как у него, костюм, совсем новый, белье, ремень, шляпа и сапоги. И даже портянки. Все пришлось впору. Старую одежду он забрал в дом и развесил на колышках у двери.

За час до рассвета Степа встал, как обычно, и, когда проснулись остальные, завтрак был готов. Поев, они с герцогом попрощались со стариком, сели в лодку и отчалили. Начинался новый период жизни. Степа чувствовал легкий холодок в животе.

ГЛАВА 4

Представление ко двору прошло гладко. Придворные расценили Степино появление как нечто само собой разумеющееся. Или сделали вид. Сестры, однако, приняли его прохладно. Под управлением крепкой руки Матео Альбаузского вассалы были покорны, соседи сговорчивы, народ спокоен. Сюзерен — король Сигизмунд IV, правивший Боккардией, в которую, кроме Аль-бауза, входили еще четыре герцогства, — не вел войн. Словом, политическая обстановка тревоги не вызывала.

«Словно в сказочном королевстве, — подумалось Степе, которого теперь звали Карлом. — Не к добру это благолепие».

Поскольку основных занятий у него оказалось всего три: завтрак, обед и ужин, он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Герцог был постоянно занят. Придворные — любезны и предупредительны, но не более. За первую неделю Степа исходил весь дворец, который оказался невелик, удобно обустроен и хорошо защищен. Еще две недели ушло у него на знакомство с городом. Одевшись так, чтобы не привлекать внимания, он исходил Альбауз вдоль и поперек. Город считался большим только по меркам средневековья. Торговые ряды, ремесленные кварталы, богатые дома придворных — все это занимало не более пяти квадратных километров треугольником между двух рек: Альбы, главной реки герцогства, и Мирбы, ее притока. Вообще, надо отметить, что селились здесь в основном у слияния рек или речушек. Оно и понятно, реки — удобные пути сообщения в этой лесистой местности.

Через месяц Степа заскучал по вольготной лесной жизни. Как-то за завтраком в разговоре упомянули Степиного «брата» — тоже Матео. Раньше этой темы при нем не касались, а он не расспрашивал. Полагал, что брат умер еще до того, как он здесь появился. Оказывается, еще жив, продолжает болеть, и состояние его опять ухудшилось. Степа испросил у герцога разрешения и после завтрака навестил больного.

Больной лежал в одной из комнат, составлявших покои герцога. Поэтому раньше Степа его и не обнаружил. Комната была просторная, но темная из-за занавешенных окон. В ней стоял тяжелый дух лекарств, благовоний и еще чего-то кислого. Матео-младший оказался рослым, плечистым парнем, но худым и изможденным. Он часто и сухо кашлял, послушно пил какие-то отвары, подаваемые лекарями, и, видимо, был обречен на медленное неуклонное угасание. Степа попросил у дежурившего лекаря позволения и приложил ухо к груди больного. Легкие хрипели так, что было слышно и без слуховой трубки. Похоже на какую-то легочную инфекцию.

Матео открыл глаза и вопросительно посмотрел на Степу. Он был в сознании, но страшно слаб.

— Я — Карл, твой младший брат, — ответил Степа на незаданный вопрос. Вопросительное выражение лица сменилось удивленным, потом, через минуту — понимающим. Наконец больной слабо улыбнулся и закрыл глаза.

«Жаль парня. Похоже, ему недолго осталось. Однако чем черт не шутит. Аптечка у меня с собой, а в ней есть антибиотики. Можно попробовать».

Степа вернулся в свою комнату и достал из потаенного места за тяжелым комодом портативную аптечку — единственную из земных вещей, что прихватил с собой с лесной заимки. Остальное он спрятал в крошечной пещере неподалеку от избушки старика. Покопавшись в коробке, он нашел то, что искал. Довольно объемистую капсулу с крошечными таблетками. Фиптол — сильное средство. И универсальное. Одной таблетки хватит, чтобы обеззаразить ведро воды. Если растворить ее в стакане — можно промывать раны, или принимать внутрь, или использовать для инъекций.

Отсчитав двадцать таблеток и спрятав их в крошечном карманчике под воротником, Степа отправился прямо к герцогу. Дворянин, дежуривший у двери в кабинет, доложил немедленно. Через минуту из кабинета вышли граф Витор, казначей, и маркиз Жуан, исполнявший конфиденциальные поручения герцога. Они учтиво поклонились и отошли к окну. Дежурный офицер, вышедший за ними, пригласил Степу в кабинет и закрыл за ним дверь.

— Отец, — начал Степа почти от самой двери, — мой брат, твой старший сын Матео, тяжело болен.

— Мне известно это. — Герцог недовольно посмотрел на Степу.

Тот, однако, не смутился и продолжал:

— Я посмотрел, как его лечат, и мне кажется, что есть лучший способ. Позволь мне воспользоваться моим лесным опытом, правда, небольшим, но отличающимся от опыта твоих придворных медиков. Хуже все равно не будет, а у меня есть надежда.

Лицо герцога смягчилось. Он немного помолчал, затем спросил:

— Что ты намерен предпринять?

— Я хочу попытаться лечить не болезнь, а больного. Свежий воздух, солнце, козье молоко — мне кажется, надо только помочь Матео, и он сам справится с болезнью.

Герцог еще немного помолчал.

— Хорошо. Делай, что считаешь нужным. Однако должен предупредить тебя: болезнь длится уже пять лет, многие врачи пытались помочь, пробовались разные средства.

В голосе его не было угрозы. Скорее, это было обещание простить будущую неудачу. Степа скрыл удивление. Как-то не вязалось это с его представлениями о характере монархов. Впрочем, может быть, это только по отношению к нему — престолонаследнику.

— Скажи, отец, — продолжал он, — нет ли у тебя загородного дома где-нибудь в лесу, лучше в горах?

— Есть. Вверх по Мирбе. Два дня пути. Там в горах на перевале крепость с гарнизоном. Я иногда охочусь в тех местах. Там есть удобные комнаты. И козы у солдатских жен тоже есть.

— Пожалуйста, напиши начальнику гарнизона, чтобы принял нас с Матео и послал людей навстречу. Матео придется нести. Он очень слаб.

— Хорошо. Что еще?

— Это все. Спасибо, отец. — Степа вышел из кабинета и прошел прямо к Матео. В комнате ничего не изменилось. Та же сумрачная, вонючая духота. Тот же лекарь у постели с неподвижным телом. Степа сообщил лекарю, что тот может отдохнуть, и беззастенчиво выпроводил его. Потом выплеснул в таз какое-то питье из чашки на столике. Налил воды из кувшина для мытья рук, попробовал на вкус, промыл чашку, снова налил и попробовал. Теперь нормально. Обычная вода. Достал таблетку, бросил в чашку. Таблетка растворяться не хотела. Он сунул в чашку палец и стал растирать таблетку о дно. Она постепенно размякла и размазалась по дну. Пришлось тереть, пока все не растворилось. Наконец, облизав палец (ну и горечь!), Степа осторожно приподнял голову Матео и поднес чашку к его губам. Тот послушно выпил и даже не поморщился. Похоже, за время болезни ко всему привык, бедолага.

Присев на край кровати, Степа стал следить за состоянием больного. Ничего не менялось. Он раздернул шторы, раскрыл окно. Состояние оставалось прежним. Через пару часов повторно напоил Матео своим лекарством. Слугам велел вынести все, что осталось от лекаря. Весь день поил больного через каждые два часа и всю ночь тоже. Окно не закрывал — лето, воздух и ночью теплый.

И к утру никаких изменений не произошло. Степа продолжал поить больного до вечера и еще одну ночь. К утру кончились припасенные таблетки. Он сходил к себе и возобновил запас. Когда вернулся — обнаружил, что Матео лежит с открытыми глазами и чуть шевелит губами. Наклонился, прислушался — непонятно. Позвал слугу — один всегда дежурил в соседней комнате. Тот разобрал шепот хозяина и сделал все, что надо. Когда слуга вынес горшок, больной закашлялся.

Стоп! Это уже сдвиг. Кашель стал не таким сухим. Степа понял, что шанс на успех действительно есть. Он велел слуге позвать кастеляна — так здесь называли коменданта дворца, — и втолковал ему, что и как приготовить. Пока шел разговор, кастелян косился на Матео. «Видимо, любопытство, — решил Степа, — двое суток никто не заходил в комнату и никаких сообщений о состоянии больного не было».

Когда кастелян ушел, Степа приложил ухо к груди пациента. Характер хрипов явно изменился. Они стали влажными, с присвистом. Перевернув больного на живот так, чтобы голова свешивалась с края кровати, и подставив таз, Степа принялся за массаж спины и боков. Пациент кашлял и плевался. Дряблая, слежавшаяся кожа на спине, казалось, расползалась под пальцами, неохотно отзывалась на прикосновения. Однако мягкое упорство в конце концов восторжествовало. Кожа слегка порозовела, разгладилась. Заодно промассировав ноги и плечи, Степа укрыл больного одеялом и оставил в покое. Тому явно было легче.

Еще сутки, пока кастелян по указаниям Степы готовил носилки, барку и множество других вещей, необходимых для транспортировки больного, землянин поил своего подопечного теми же таблетками, но увеличил интервал до четырех часов. Он вымыл пациента в горячей воде, сменил ему постель и белье. Матео теперь разговаривал, просил еду и питье и даже шевелился, меняя положение.

На следующий день они отправились в путь. Младшая дочь герцога — Мария — увязалась с ними, прихватив с собой служанку, гувернантку и одну из фрейлин. Герцог попросил Степу присматривать за ними. Двенадцатилетняя принцесса и ее молоденькие спутницы практически не доставляли никаких хлопот. Дорога шла сначала по воде, а потом они пешком двигались вверх к горному перевалу. Шли не спеша. Весь груз и больного несли слуги.

Степа постепенно увеличивал интервалы между приемами лекарства, зато не жалел сил на массаж и начал проводить гимнастику. Сначала — как с младенцем: сгибая и разгибая ему руки и ноги, а потом и по-настоящему. Матео явно поправлялся, силы возвращались к нему. Ел и пил он теперь сидя, а вскоре начал вставать.

Проблема была с козьим молоком. Оно настолько не нравилось пациенту, что тот всячески уклонялся, тянул время и норовил незаметно вылить его куда-нибудь. Но Степа был непреклонен. Ведь это составляло неотъемлемую часть лечения, которое он обещал герцогу. Антибиотик он давал тайком. С той поры как к пациенту вернулось ощущение реальности, это стало более серьезной проблемой, чем молоко. Растертую таблетку приходилось подмешивать к чему-нибудь и заставлять больного все это съесть или выпить. Дело усугублялось отвратительно горьким вкусом лекарства, который неизменно передавался еде или питью. Однако вскоре в этом отпала необходимость. Болезнь отступила. Оставалась слабость, почти дистрофия. Но хорошее питание, свежий воздух и движение приносили должный результат. Матео просто расцветал на глазах и креп с каждым днем. Поскольку врачебные обязанности не отнимали теперь слишком много времени, Степа занялся осмотром крепости и ее окрестностей.

В обширной ложбине между двух гор проходила дорога, соединяющая равнины, раскинувшиеся по обе стороны горной гряды. В самом узком месте этой пологой ложбины стояла крепость. Высокие стены, сложенные из хорошо пригнанных камней, и глубокий ров, вырытый в каменистом грунте, придавали ей неприступный, внушительный вид, несмотря на небольшие размеры. Гарнизон из двухсот солдат с офицерами и семьями нес караульную службу в крепости и, кроме того, высылал патрули в сторону сопредельной территории. По дороге почти каждый день проходил торговый караван: десяток или чуть больше быков с вьюками.

Дежурный офицер расспрашивал караванщика: кто, откуда, куда, что везет. Заносил все в толстую книгу и беспрепятственно пропускал. Полистав эту книгу, Степа обнаружил, что от соседей везут в основном ткани и специи. Вывозят, как правило, железные изделия и деревянную посуду. Впрочем, в обоих случаях попадалось и множество других вещей.

Солдат каждый день обучали стрельбе из лука и фехтованию. Степа с удовольствием присоединялся к ним во время тренировок. Из лука он стрелял неплохо. Сложнее оказалось с фехтованием. Дело в том, что еще в училище он серьезно занимался этим видом спорта и был там одним из первых. Теперь эти навыки приходилось скрывать, вернее, маскировать. Он легко мог справиться с любым противником, но нарочно затягивал схватку, пропуская случаи поразить партнера или немного не доводя до конца начатый прием. Однако он четко уяснил, что реакция у него заметно лучше, чем у любого солдата.

Неожиданно для него в крепости оказалась изрядная библиотека. Хранителя при ней не было, никто ею не интересовался, но содержалась она в образцовом порядке, в сухости и чистоте. Комендант крепости ежедневно посылал наряд протапливать и прибирать помещение. Свое рвение он объяснил тем, что хороший солдат должен быть всегда занят, а хороший гарнизон должен быть в порядке «от пера на шлеме командира до выгребной ямы»-. Если библиотека оказалась в гарнизоне — то она часть гарнизона. Относительно появления здесь книг он ничего не знал. Двадцать лёт назад он принял гарнизон от своего предшественника уже вместе с книгами и забыл поинтересоваться их происхождением.

Выяснилась также еще одна любопытная деталь. Библиотека регулярно пополнялась. Каждый месяц с одним из караванов приходило несколько книг. Караванщик отдавал их дежурному офицеру и брал расписку в получении. Комендант полагал, что это кто-то из канцелярии герцога пользуется оказией.

В библиотеке Степа проводил каждый день по нескольку часов. Книги хранились на полках, в шкафах и в сундуках без всякой системы. Все — рукописные, на хорошей бумаге и, похоже, никем не читанные. Во всяком случае, без пометок или признаков износа. Здесь были и сочинения местных авторов, и, видимо переписанные по памяти, известные произведения с Земли. Сюжеты и имена действующих лиц совпадали. Имена авторов указывались не всегда. Много было книг, посвященных естественным наукам. Особенно интересны были карты. Из них выяснилось, что географические познания жителей планеты ограничиваются весьма скромным участком суши, не со всех сторон еще изученной, и несколькими омывающими ее морями. Два внутренних моря были описаны сравнительно неплохо. Координатные сетки на картах отсутствовали, и не было ни малейших признаков знания о сферической форме планеты.

Труды по математике отсутствовали совершенно, не считая двух учебников: арифметики и геометрии. Несколько трудов по механике, во многом неточных. Химия — как результат накопления практического опыта. В общем, около пяти тысяч книг на любые темы, кроме, пожалуй, религиозных. Каждая книга была только в одном экземпляре.

Как-то, перелистывая очередной фолиант, описывающий довольно знакомый сюжет, Степа обнаружил, что плотные листы добротной бумаги выглядят старыми, сильно потертыми и засаленными, хотя на самом деле прочные и новые. Изучив эти листы повнимательней и даже поцарапав их, он убедился, что бумага действительно новая, но текст на нее нанесен не рукой писца, а копировальным аппаратом. То есть именно этот экземпляр попросту переснят с какого-то оригинала и соответственно переплетен. Перелистав еще несколько книг наугад, он убедился, что и все остальные книги изготовлены точно так же. Если книга, с которой снимали копию, не была слишком измусолена, заметить это было почти невозможно, если, конечно, не предполагать заранее.

Обнаружив этот факт, Степа несколько дней не посещал библиотеку. Он в основном гулял по окрестностям, стараясь заканчивать или начинать свои прогулки в момент, когда очередной караван оказывается у поста. Через неделю один из караванщиков передал дежурному очередную партию книг, как обычно, взял у него расписку и отправился дальше. Степа выждал полчасика, переоделся в охотничий костюм, взял лук, немного харчей и сообщил, что отправляется на охоту. Чтобы не хватились и не начали розысков, сказал, что вернется через пять дней. Караван он настиг через три часа. Присоединился к нему и до вечера шел, держась поближе к хозяину.

ГЛАВА 5

Дорога шла под гору, огибая скалы и лесистые участки. За очередным поворотом далеко впереди открылась необъятная панорама степи, расстилавшейся за горной грядой.

Степа завязал неспешный разговор с купцом. Купец охотно болтал сначала о погоде, потом о дороге, потом обо всем подряд. О разбойниках, которые уже который год не шалят по дорогам (то ли было раньше!). О кровавых стычках между сеньорами (уж сколько лет прошло со времени последней). О наступившем покое, благоприятствующем торговле и ремеслам. О том, что на заставах перестали брать с купцов проездное, а раньше драли немилосердно.

Слушал Степа и диву давался. По рассказам старика охотника он все это представлял совсем в ином свете. Он ожидал встретиться с разгулом насилия, характерным для средневековья. А тут — просто сказочная идиллия.

К вечеру закончили спуск с перевала. На краю степи стоял постоялый двор. Там уже расположился на ночлег встречный караван, следующий в Альбауз. Купцы, как выяснилось, были старые приятели. За ужином завязалась беседа. Вспоминали общих знакомых, разные происшествия, хвастались удачными сделками. Степа, щедро угощавший купцов, заинтересованно расспрашивал их о путях из города в город, о ценах и спросе на разные товары. Между делом спросил, торгуют ли книгами? Потом — где можно купить, какие цены? Под хороший разговор да под сладкую бражку Степин попутчик упомянул и о книгах, что завез в пограничную крепость. Оказывается, на торгу подошел к нему незнакомец и, хорошо заплатив, передал с ним связку книг. Сказал, что расписку заберет у него, когда тот будет в Альбаузе в другой раз, и еще приплатит.

Поскольку обратно купец планировал вернуться недели через четыре, Степа «почувствовал утомление» и отправился спать.

Наутро, после плотного завтрака, оба каравана двинулись в разные стороны. Степа предупредил хозяина, что комнату оставляет за собой, расспросил о дичи в окрестностях и пошел на юг вдоль края горного хребта, прихватив лук и стрелы. Охота, впрочем, его не интересовала. Хотелось остаться наедине со своими мыслями. Очень уж много разных странностей оказалось у планеты, куда занесла его нелегкая.

Во-первых, никаких признаков какой бы то ни было религии.

Во-вторых, всеобщий мир и благоденствие, охватившие планету менее чем на протяжении жизни одного поколения.

В-третьих, кто-то копирует книги и складывает их в укромном месте.

Похоже на то, что высокоразвитая цивилизация втихаря орудует здесь, преследуя свои цели. Может быть, научные, а может — и не только. Если бы здесь действовала экспедиция с Земли, Степа обязательно знал бы об этом. Военные пилоты регулярно получали ориентировки относительно всего, что происходит в секторе военных действий и его окрестностях. Эти ориентировки не просто изучались. По каждой проводился экзамен для всех, кто пилотировал корабли. От шкиперов лихтеров до капитанов линкоров. Степа точно помнил — эта звездная система не упоминалась в течение всего года, пока он служил на орбитальной станции «Зет-80». А ведь это всего в пятнадцати переходах отсюда.

Скорее всего — касситы. Степа стал вспоминать, что известно ему о противнике, с которым он воевал в течение года. Ему ни разу не приходилось видеть его изображения. Правда, он никогда этим и не интересовался. Впрочем, если никто из землян не видел касситов никогда — это неудивительно. Насколько он знал из истории этого конфликта, а это они проходили в училище, касситы ни разу не посещали и не атаковывали населенные людьми планеты. Земляне тоже не нападали на кассийские планеты и ничего не знали об их расположении.

Что касается захвата пленных или осмотра трупов на подбитых кораблях — при столкновении в космосе такое маловероятно. Корабли или их останки не стоят на месте. Они летят быстрее пули. А в случае повреждения и потери управления обязательно начинают кувыркаться так, что только сумасшедший попытается приблизиться. Степа видел это сам. О перебежчиках тоже ни разу не упоминалось.

Война развязалась в связи с нападениями на земные корабли в определенном районе. Когда земляне стали вооружать и охранять свои корабли, они, естественно, обнаружили нападавших. Затем построили в этой зоне военные базы на орбитах необитаемых планет, обнаружили базы противника и так далее. При всем при этом конфликт никогда не выходил за рамки участка, имеющего форму двояковыпуклой линзы, похожей на пересечение двух сфер, немного проникших друг в друга краями. В центре одной из этих сфер находилась Земля. Радиус этой' сферы оказался примерно равен радиусу сферы земной колонизации. Центр другой сферы астрономы определили с большой степенью приближения. Наиболее яркой звездой в его окрестностях оказалась безымянная звезда с номером, который начинался с букв KSS. Отсюда и названия — Кассия, касситы.

Конечно, трудно признать естественным тот факт, что за сто лет непрерывной войны ни разу не удалось не то чтобы захватить, а хотя бы увидеть одного вражеского солдата. Но касситы ни разу не пытались начать переговоры, а попытки со стороны землян заканчивались гибелью парламентеров, что лишь подливало масла в огонь.

Задолго до полудня Степа нашел прелестное местечко на берегу крошечного озерца с прозрачной водой, окруженного со всех сторон скалами. Он с комфортом устроился под нависающим козырьком одной из них у костра. Харчи с собой, погода — как в сказке. Курорт! Мысли его снова вернулись к касситам.

Если на планете действительно заправляют они, ему лучше затаиться и не пытаться искать их. Иначе быть беде. Тем более — насолил он им изрядно. Неизвестно, конечно, знают ли они о его существовании вообще, а если и знают, то дошла ли эта информация до тех, кто здесь работает? Но лучше предполагать наихудшее. Падение бота они, конечно, засекли, но определить место его приземления вряд ли смогут. Судя по местным картам, бот упал в океан, и искать его там наверняка не будут.

Чтобы начать поиски, надо обнаружить момент катапультирования и прочесать район возможного приземления. Для этого его надо вести радаром. Но аппаратура бота не обнаружила посылок радиоимпульсов. Затем в течение года не произошло ни одной неожиданной встречи, и он не заметил к себе никакого особого внимания. Нет, о нем никому ничего не известно. Можно не паниковать.

Память вернулась к событиям двухгодичной давности. К началу службы, к первому вылету.

ГЛАВА 6

Место в лихтере Степа занял за полчаса до старта. Контейнеры со скафандрами, комбинезонами, форменной одеждой и личными вещами он, как положено, устроил в багажном отсеке, а сам расположился в пассажирском. Один на весь салон. Попутчиков до «Зет-80» не было. В положенный момент шкипер по трансляции приказал пристегнуться, и лихтер плавно отошел от борта транспорта. Затем сутки торможения — благословенное время при нормальной земной силе тяготения. Поскольку, кроме него и шкипера, на лихтере никого не было, Степа добровольно принял на себя обязанности кока и стюарда.

Люди, проводящие в космосе многие месяцы, умеют использовать такие периоды, получая максимум удовольствия. Настоящий душ, еда, приготовленная и съеденная в естественных условиях, а не из соски в невесомости. Да и в условиях слабой искусственной гравитации за счет вращения орбитальных станций у еды вкус не тот. Вспомнить хотя бы суп, норовящий покинуть тарелку при первом прикосновении к нему ложкой. Или котлеты, которые надо придерживать на сковородке. Степа, хоть это и было его первое Назначение прямо после выпуска из училища, за годы учебы успел это освоить и оценить.

После маневрирования и швартовки люк был открыт. Тележка для контейнеров ждала у выхода. Шкипер остался следить за разгрузкой почты и груза, а Степа отправился докладывать о прибытии. Заблудиться он не боялся. Станция стандартная, отличающаяся от других только серийным номером, ну и, конечно, элементами отделки, привнесенными экипажем. Следуя заведенной традиции, он не замедлил внести свою лепту. В конце длинного ряда надписей на гладкой бедой стене коридора он вывел: «Стивен Брагин» — и поставил дату прибытия. Степой его называла бабушка. Потом родители и все знакомые. Степу это устроило. Стивов много, а это старинное имя больше не встречалось. Он и сам при знакомстве так представлялся. Удобно.

Дежурный сержант официально улыбнулся, провел его личной карточкой по считывателю, взглянул на монитор и сдержанно поздравил с прибытием и зачислением в штат военной базы в качестве пилота. Сообщил, что, кроме патрульного звена, охраняющего базу, все пилоты во главе с адмиралом пошли на перехват вражеского рейдера. На базе только технический состав и штабные. Поэтому доклад о прибытии придется отложить до возвращения командира. Выдал ключи от каюты и пожелал хорошего отдыха.

Отдыхать совершенно не хотелось. Степа быстро разместил свои контейнеры в специальных шкафах. Проверил скафандры: летный для боевых вылетов и тяжелый скафандр для наружных работ. Его полагалось брать с собой в каждый полет. Пилоты предпочитали сами следить за исправностью оборудования, от которого могла зависеть их жизнь. Кроме того, скафандры для военных летчиков делали строго индивидуально, с учетом всех особенностей строения тела. Случалось, что их приходилось носить неделями не снимая. А уж по нескольку дней — почти каждый полет.

Он уже собирался пойти в комнату инструктажа за свежей ориентировкой, как вдруг прозвучал вызов по коммуникатору:

— Лейтенант Брагин! Срочный вылет. Площадка двадцать восемь.

Степа удивился. На всех станциях этого типа на площадках с двадцать первой по тридцатую базировались тяжелые штурмовики. Но их довольно редко использовали срочно. Истребители — другое дело. Там все понятно. Отражение атаки, поддержка дежурного звена. Правда, перед этим должна быть общая тревога, а ее не было. Что-то новое.

Все объяснил штабной майор, поджидавший его у входа на площадку.

— С последним транспортом получен приказ немедленно атаковать базу касситов КС-27. Поскольку других пилотов на базе сейчас нет, задание поручено вам. Вылет немедленно. Желаю удачи.

Степа вошел в отсек. Техник доложил о готовности машины к немедленному вылету и предупредительно открыл перед ним лкж. Однако немедленно забираться в штурмовик Степа не стал. Удача — не из тех дам, что оказывают ему знаки внимания. Это он усвоил давно. Не глядя на подпрыгивающего от нетерпения техника, он обошел штурмовик со всех сторон. Осмотрел приборы, вооружение, двигатели. Потрогал и пошатал все, что имело значение для безопасности полета. В корабле тоже осмотрел все отсеки и закутки, заглянул во все люки. Включил системы контроля и, только убедившись, что все в порядке, закрыл люк и занял свое место. За те полчаса, пока он занимался осмотром, его дважды торопили по коммуникатору, на что он флегматично отвечал, что идет проверка систем, и отключался. Усевшись, прежде чем включить системы связи и ориентации, он вскрыл люк навигационного компьютера, извлек кассету памяти и вставил туда свою.

В училище навигация давалась ему особенно трудно, и он был вынужден тратить на ее изучение все свободное время. Это принесло свои плоды. По навигации не было равных ему в его потоке. Он сам настолько увлекся ею, что помогал корректировать базы данных с координатами небесных тел. Эти корректировки велись непрерывно по мере поступления все более и более уточненных данных о траекториях и координатах звезд, планет, лун, астероидов и так далее. Кассеты с уточненными в очередной раз данными после каждого исправления рассылались на все космические корабли и станции. Несомненно и то, что очередная такая кассета пришла сюда с тем же транспортом, на котором он прибыл. Так же несомненно, что ее еще не размножили и не ввели в компьютеры несомых базой кораблей. На это надо не меньше суток, а еще и часа не прошло. Но Степа беззастенчиво воспользовался своей причастностью к великому делу и втихаря скопировал свеженький файл прямо с компьютера навигационной службы. Там любознательного курсанта считали своим, и, получив новенькие погоны, он не забыл навестить старых друзей перед отбытием к новому месту службы. Правда, особого практического интереса это не представляло. Просто хотелось что-нибудь слямзить на память о хороших людях.

Конечно, данные, содержавшиеся в «родной» кассете штурмовика, достаточно точны для выполнения поставленной задачи.

Но хотелось как-то воспользоваться добычей. Тем более что, судя по всему, другого случая у него не будет. Степа изучал отчеты о налетах на базы противника. Обычно атаковали большой группой одновременно с разных сторон. Потери редко составляли менее половины, а о каждом попадании в цель докладывали как о большом достижении. Касситы хорошо обороняли свои базы.

«Штабная крыса, — подумал Степа о начальнике штаба. — Побоялся не выполнить приказ. Тем более срочный. А сейчас может отрапортовать: «Во исполнение приказа номер такой-то послан штурмовик номер такой-то».

Отсек откачали и разгерметизировали. Крышка люка в полу отошла, держатели отпустили, и, отброшенный центробежной силой, штурмовик стал удаляться от цилиндра станции. Степа ввел в компьютер название цели, получил данные и занялся расчетами курса. Поскольку операция не планировалась, обстановка не изучалась и никаких инструкций получено не было, Степа решил, прежде чем действовать, пораскинуть собственным умишком и особенно не торопиться. Тем более что старт фактически уже состоялся и его больше не беспокоили.

Координаты цели и характеристики звездной системы, где она располагалась, были представлены полно и с малой погрешностью. Изучив все имеющиеся в компьютере данные, Степа прикинул вариант атаки в том виде, как он обычно применялся на практике. Подойти к звездной системе на полпарсека, тщательно сориентировать корабль и сделать переход так, чтобы оказаться максимально близко к цели. Затем обнаружить цель, навести ракеты, выстрелить и снова в переход — так, чтобы выйти в районе, удаленном от звезд. При действиях по этому сценарию у него не было никаких шансов уцелеть.

Его обнаружат мгновенно. Сразу, как только штурмовик появится вблизи станции. Пока он сориентирует корабль и будет гасить относительную скорость, истребители противника стартуют и перехватят его и все выпущенные им ракеты. Уйти от истребителей в пространстве невозможно. Уйти в переход до залпа — вернуться с неизрасходованным боезапасом — срам. Отстреляться лишь бы как и немедленно уйти — тоже срам.

«Мертвые сраму не имут» — вспомнилось ему некстати. Степа уставился в приборы невидящим взглядом и пребывал в прострации, пытаясь выбрать для себя вариант. Что-то ни один его не устраивал.

Даже позорные варианты давали ему совсем немного шансов. Вокруг цели, конечно, пристрелян каждый дюйм. За пять минут, что необходимы для расчета перехода, он наверняка получит ракету в борт и потеряет способность управлять кораблем.

Настроение было ужасное. Степа достал из бортового неприкосновенного запаса большую плитку шоколада, а из-за пазухи скафандра, через отверстие для головы — плоскую фляжку с любимым напитком. В ней было ровно семьсот граммов. Степе хватило трехсот, чтобы гнетущее настроение сменилось легкостью и тягой к приключениям.

Под действием спиртного воображение разыгралось. Он прикидывал разные способы действий. Его бы устроило, если, выйдя из перехода, он обнаружил бы станцию точно по курсу на расстоянии от двадцати до пятидесяти тысяч километров. Тогда наведение и залп заняли бы секунд десять. Потом тридцать секунд на поворот в перпендикулярном направлении и разгон с максимальным ускорением. И в переход. Без расчетов. В конце концов пустота в космосе занимает намного больше места, чем все остальное, так что вероятность вляпаться на выходе в звезду или планету невелика.

Беда в том, что ошибка при. выходе из перехода даже на минимальной дистанции в полпарсека составит около полумиллиона километров. В принципе, он может выйти в таком месте, что стрельба окажется невозможной. И ему придется повторять попытку. Стоп. Можно ведь делать попытки до тех пор, пока не получится.

Степа занялся расчетами. Результат оказался удручающим. Пришлось бы делать около пятисот заходов. Впрочем, успешной может оказаться и первая. Теоретически. Хотя обычно Фортуна заставляла его делать все. Ресурсов штурмовика хватало попыток на сто. Можно попробовать.

Приступив к расчетам перехода для выхода на исходную позицию, Степа остановился, пораженный неожиданной мыслью. Всего полфляжки, а уже появился план, как прицельно отстреляться и остаться в живых. Нет ли во второй половине фляжки мысли о том, как бы сделать это так, чтобы ракеты достигли цели? Проведенный поиск поверг его в глубокий хмельной сон.

Проснулся Степа в глубоком похмелье. Рация голосом диспетчера назойливо передавала его позывные. Пришлось ответить. Станция была обеспокоена его пассивным движением в ее районе. Соврал, что занимается расчетами. Взглянул на часы и ужаснулся. Оказывается, он «считал» уже восемь часов. Его должны принять за дебила. Пока у диспетчера не прошел шок, включил ходовые двигатели и рванул подальше, не особо выбирая направление. Главное — в пустоту.

Нужная мысль на дне фляжки действительно нашлась. В меру бредовая, в меру разумная. Три часа ушло на проработку деталей. И на сожаления, что в бортовом пайке нет рассола.

Степа вывел штурмовик в плоскости эклиптики на таком расстоянии от цели, чтобы заведомо не быть обнаруженным. Сориентировавшись, он занялся поисками метеоритного роя, траектория которого ему подходила бы. Сведения о нем были в компьютере, и искать долго на пришлось. Догнав рой и уравняв скорость с летящими метеорами, он вошел в середину и долго маневрировал, пока не устроил корабль так, чтобы не столкнуться с каменными и ледяными глыбами.

Он отключил все источники излучений на поверхности корабля: радары, радио и радиомаяк, и даже автоответчик «я свой». Теперь обнаружить его было невозможно. По крайней мере, до включения ходовых двигателей. Засечь работу маневровых двигателей очень нелегко. Слишком мала мощность.

Будущая комета, которую он оседлал, должна была через два месяца пересечь орбиту планеты, вокруг которой вращалась база касситов. Правда, сама планета к этому моменту не долетит до точки пересечения на добрую неделю своего пути, но к этому времени Степа рассчитывал быть уже дома.

Месяц ожидания был заполнен наблюдениями, расчетами и, главное, подготовкой ракет. Их было двадцать на внешних консолях штурмовика. Каждая несла тонну взрывчатки и могла в клочья разнести орбитальную станцию, с которой он стартовал. Станция касситов — сфера диаметром около десяти километров — серьезно пострадала бы от такого гостинца.

Каждая ракета располагалась в трубе, из которой ее выстреливал пороховой заряд. Через пять секунд, обогнав корабль, она включала ходовой двигатель, ориентировалась по гироскопам и наводилась на цель радаром по принципу выбора самого крупного объекта прямо по курсу. В этой процедуре Степу не устраивало всего два момента.

Во-первых, гироскопы запоминали положение в момент выстрела, а ему надо было выстрелить почти перпендикулярно направлению, которое ракетам следовало занять после включения двигателей.

Во-вторых, задержка между выстрелом и стартом ракет должна была составить не пять секунд, а три с половиной недели.

Если первую задачу он решил за час, переподключив несколько проводов в системе управления вооружением, то со второй было много хлопот. Пришлось выходить наружу, извлекать из всех ракет кассеты с программой бортовых компьютеров, возвращаться на корабль и перепрограммировать время задержки. Потом снова наружу, и все в обратном порядке. В общем, скучать было некогда.

Для наблюдений в бортовой телескоп и проведения точных измерений пришлось выводить корабль в место, где каменные глыбы не закрывали цель. Станция была хорошо видна при большом увеличении. Степа даже наблюдал старт и швартовку истребителей охраны.

В расчетное время он на маневровых двигателях выбрался из роя. Повернул нос штурмовика в направлении ожидаемого положения базы противника в момент включения двигателей ракет. Запустил гироскопы и, развернув корабль почти на девяносто градусов, выстрелил. Отдача вернула штурмовик обратно в хаос каменных глыб. Оставалось только погасить скорость.

Все. Больше от него ничего не зависело. Дальше работали законы небесной механики. Ракеты с выключенными двигателями неотличимы от обычных метеоров. По Степиным расчетам, когда двигатели включатся, ракеты будет уже почти невозможно перехватить.

Можно было уйти домой. Но его бы сразу обнаружили по работе ходовых двигателей. Догнать бы не смогли, а вот задумались обязательно. Не так уж трудно сообразить, зачем корабль противника появился поблизости от базы. Начали бы прочесывать пространство и, кто знает, наткнулись бы на его посланцев. Лучше выждать и смыться под шумок, когда начнется заварушка.

Оставшиеся недели Степа изнывал от скуки, заполняя досуг чем придется. Резался с компьютером в шахматы, пытался готовить из концентратов и консервов в условиях невесомости. В результате перепачкал всю кабину и долго ее отмывал. В отчаянии перечитал все найденные на борту инструкции и наставления.

Наконец настал долгожданный момент. Настроив телескоп, Степа не отрываясь следил за станцией. Ракет, конечно, видно не было. Но вот включились их двигатели, и крошечные звездочки устремились к серебристому шарику. Вспышка, еще вспышка, потом еще и еще. Четыре ракеты уничтожены, а что с остальными? Прошло уже больше двух минут, а нет никаких признаков попаданий. Степа впился взглядом в поверхность цели. Ничего. Впрочем, что это за пятнышко? Раньше его не было. И второе. Ба, да их целая россыпь.

Конечно, пробоины. Ведь ракеты должны взорваться не в Момент попадания в борт станции, а с замедлением, внутри базы. Поэтому он и не видел вспышек взрывов. Только вывороченные участки обшивки. Степа насчитал одиннадцать отметок. Неплохо. Похоже, внутри не осталось живого места. Пора возвращаться.

Ошвартовавшись и выйдя из машины, Степа отправился докладывать дежурному. По дороге он сделал неприятное открытие. От него пахло. Не розами, конечно. Пахло мочой, дерьмом и давно не мытым телом. Все удобства в тесной кабине штурмовика находились прямо за креслом пилота, и за два месяца он буквально пропитался их запахами.

Дежурный майор — тот же, что ставил ему задачу, — бесстрастно выслушал доклад: «Задание выполнено, корабль исправен», — принял кассету бортового журнала и отпустил Степу отдыхать. До омерзения буднично. Даже настроение испортилось.

Приведя себя в порядок, Степа уже собирался идти к адмиралу — надо же было, пусть и с опозданием, представиться в связи с прибытием, — как вдруг его вызвал сам адмирал.

Кроме командующего, в кабинете находился еще один офицер, капитан лет тридцати. После формального доклада адмирал предложил Степе сесть, помолчал немного и наконец заговорил с выражением ехидства на лице:

— Так вот, молодой человек. Капитан Тернер только что вернулся из района учебной цели. Никаких повреждений там нет. Как вы соотнесете это с вашим докладом о выполнении задания?

Степа молчал. Он был почти без сознания. Ему не поручали атаковать учебную цель. В чем же дело? Неужели эта штабная крыса майор дал ему не то задание? Впрочем, техник наверняка помнит… Нет, майор ставил задачу в коридоре, а техник был на площадке за дверью. Ну вот, приехали. Майор в ошибке, конечно, не сознается. Штабные щепетильны во всем, что касается карьеры. Стало быть, придется доказывать, что ты не верблюд. Юлить бесполезно. Но и пресмыкаться не стоит.

Собравшись с мыслями, Степа ответил, стараясь попасть в тон вопроса:

— Видите ли, сэр. Я и не получал задания на обстрел учебной цели.

— Действительно. Вам ставилась боевая задача, и в качестве цели была названа настоящая база касситов. Но в вашем бортовом компьютере под этим названием были даны координаты нашей учебной цели.

«Слава Богу, штабник ни при чем. Хороший, наверно, человек», — подумал Степа.

Адмирал тем временем продолжал:

— Мы с большим интересом наблюдали, как вы почти полсуток висели вблизи базы. Видимо, дрожали от страха и собирались с мужеством. Это и неудивительно. Многие молодые пилоты до вас вели себя аналогично. Но после этого вы рванули почти в противоположную сторону, пропадали где-то два месяца, а потом вернулись с израсходованным боезапасом и докладом о выполнении задания. И за все это время даже ни разу не приблизились к цели. Должен поставить вас в известность, что трусы и лжецы под моим командованием не служат. Вы вернетесь на Землю ближайшим транспортом и будете уволены из армии. У меня все.

По его виду было ясно, что теперь Степа должен по-уставному попросить разрешения и покинуть кабинет. Но обвинения во лжи и трусости на некоторое время лишили его дара речи. Так и сидел Степа, не зная, что делать, когда на столе зазвонил телефон внутренней связи. Адмирал снял трубку и долго молча слушал. Наконец положил трубку. Лицо его выражало растерянность. Он зачем-то посмотрел на капитана, потом перевел взгляд на Степу. Да так и замер в молчании.

«Расшифровали бортовой журнал», — понял Степа. Гнев его, однако, не улегся, и он пошел ва-банк.

— Видите ли, сэр. Неточность в данных бортового компьютера я обнаружил и устранил как раз в то время, когда, по вашим словам, висел вблизи базы. Наставление по производству полетов категорически запрещает включать двигатели, если неисправно навигационное оборудование. Ваш трюк с искажением данных мог сбить с толку недоучек, прошедших обучение по ускоренной программе. Но не кадрового офицера.

«Достаточно для первого раза», — решил Степа. О том, что адмирал в свое время обучался по сокращенному курсу, на базе, конечно, знали все.

Командующий как-то по-стариковски съежился и виновато улыбался.

Но на защиту командира бросился капитан. Он телефонного разговора не слышал и был все еще не в курсе.

— Вы хотите сказать, что отстрелялись по настоящей базе КС-27?

— Так точно.

— С какого же, позвольте узнать, расстояния?

— С двух десятых астрономической единицы.

— И сколько же попаданий удалось отметить? Или все ракеты были перехвачены?

— Одиннадцать. — Это уже адмирал вступил в разговор. — Уймись, Заг. Он разнес ее в клочья. Осталась только оболочка, и та как решето. — Адмирал снова перевел взгляд на Степу. — Прости старика. Я ведь не знал.

Степина ярость мгновенно улеглась. Перед ним сидел усталый пожилой человек и сам жестоко страдал от обиды, которую только что нанес ему. Испросив разрешения, Степа вышел из кабинета. И пошел в столовую.

Потом были и другие полеты. На боевое дежурство, на патрулирование района, на сопровождение и так далее. В основном летал на истребителе. Были и стычки с касситами. Вертя карусель схватки, Степа не раз слышал переговоры пилотов неприятеля друг с другом. Но кодированный модуляцией сигнал воспринимался как полный звуковой хаос. Впрочем, касситы слышали его так же, поскольку на их кораблях и кораблях землян применялись сходные системы кодирования радиосигнала, только с разными кодами, разумеется.

А через год, направляясь в свой первый отпуск на транспортном звездолете, Степа попал в аварию, больше похожую на вражеское нападение, и оказался заброшенным на эту планету.

ГЛАВА 7

Костер весело потрескивал. Чай заварился на славу. Прихлебывая его вприкуску с очень вкусными местными сладостями — какой-то фрукт, уваренный в меде до твердости, — Степа вернулся из воспоминаний о недалеком и таком милом прошлом к своему странному сегодня.

Конечно, можно затаиться и скоротать свой век, неплохо устроившись в этом примитивном обществе. Но тогда нет ни одного шанса отсюда вырваться.

С другой стороны, если найти касситов — у них наверняка есть какие-то летательные аппараты. Может быть, удастся угнать корабль и вернуться к своим. Насколько он помнил, по внешнему виду корабли касситов отличались от земных не настолько, чтобы можно было предполагать принципиальные различия в их устройстве. Конечно, у них совершенно иная система управления, но в этом можно как-нибудь разобраться. А если не получится — ну, стало быть, и не получится. Но попробовать надо.

На постоялый двор Степа вернулся с твердым намерением разыскать тех, кто организовал в крепости библиотеку. Утром, с попутным караваном, он отправился в крепость.

***

Матео продолжал поправляться. Он много гулял в обществе своей сестры и ее гувернантки. Отваживался даже на верховые прогулки. Лошадей на планете не было. В повозки запрягали быков, вывезенных когда-то с Земли. Их же использовали и под седлом или вьюком. Передвигались на них заметно медленнее, чем на лошадях, но, в общем, подходяще. Искусство езды на быке Степа тоже освоил. Ничего особого, кроме выносливости соприкасающегося с седлом участка тела, это не требовало.

Однажды вечером, диктуя гувернантке очередное письмо к герцогу, Степа вдруг подумал, что не знает даже ее имени. Мария звала ее «няня», а как к ней обращаются другие — он не заострял внимания.

— Мадам! Простите мне мой вопрос. Стыдно признаться, я до сих пор не знаю вашего имени.

— Карменсита, сэр.

— Скажите, мадам Карменсита, давно ли вы служите у герцога?

— Вот уже четыре года. Я поступила гувернанткой к дочери его высочества сразу по окончании обучения в пансионе Бованского монастыря.

Вот это новость! Оказывается, здесь есть монастыри.

— А чему вас учили в монастыре? — Степе захотелось побольше узнать об этой непонятной ситуации, когда нет религии, но есть монастыри.

— Нас учили письму и счету, рисованию и рукоделию, музыке и танцам.

— Только этим шести предметам?

— Да, только этим.

— И как долго вы им обучались?

— Шесть лет. Меня отдали в монастырь после смерти родителей. Мне было тогда восемь лет.

— А кто были ваши родители?

— Мой отец служил в армии короля. Он погиб, когда я была совсем маленькой. Мы с матушкой жили на его пенсию, пока она не умерла. Что-то случилось с сердцем. Родных у меня не оставалось, и соседи отдали меня в монастырь. Герцог Альбаузский написал настоятелю, что его младшей дочери нужна гувернантка, и я поступила к нему на службу.

— Вы ведь тогда были совсем ребенком! Как же вы справились?

— Мы с принцессой подружились и вместе росли. Небольшая разница в возрасте сблизила нас. Мы много играли и много шалили. Так, играя, я обучила ее всему, что знала, а теперь мы вместе познаем мир и все, что в нем есть.

— Расскажите, пожалуйста, о монастыре. Я никогда не бывал в таких местах, а мне бы хотелось знать о них побольше.

— Извольте. Монастырь расположен в старом королевском замке Бован на берегу озера Торо. Это в сорока километрах от Боккачо — столицы Боккардии. Раньше предки нынешнего короля приезжали туда на охоту, но лет тридцать назад, еще при Сигизмунде Третьем, там сделали монастырь для сирот. Король распорядился, чтобы детей, оставшихся без родственников, содержали там, пока не подрастут, и обучали грамоте и ремеслам. Он сам бывает там по пять раз в год и крепко спрашивает с настоятеля за нерадение, если заметит непорядок. Он живет там по неделе, случается — больше, и иногда сам проводит уроки со старшими учениками.

Порядки в монастыре строгие. Целый день занятия и работы: заготовка дров, огород, приборка, стирка. Почти все ученики делают сами. Многое делается во время занятий — ведь там обучают и ремеслам. Подъем с рассветом, отбой — когда закончены все дела. Но жизнь сытая и нескучная.

По достижении семнадцати лет ученики и ученицы покидают монастырь. Обычно их или забирает кто-нибудь, кому нужен мастер их профессии, или они сами идут искать счастья. На обзаведение им выдаются неплохие деньги, а дальше — кто на что способен…

В этом рассказе Степу поразило несколько обстоятельств.

Во-первых, то, что приют организован первым лицом в государстве и тщательно им контролируется. Это весьма дальновидная политика, и ведется она на протяжении уже второго поколения. За этим чувствуется влияние очень цивилизованного разума.

Во-вторых, рассказ гувернантки был кратким и одновременно полным. Такая лаконичность скорее пристала рапорту военного, чем воспитательнице шаловливой принцессы.

В-третьих, она упомянула километры, хотя обычно расстояния здесь измеряли днями пути.

И, наконец, она сказала: «Что-то случилось с сердцем» — этот оборот совершенно не характерен для местной речи.

То, что приют для сирот называют монастырем, удивления не вызывает. Чего не случается с языком на планете, оторванной от родины предков ее обитателей.

***

Прошло уже около трех недель с того момента, как в крепость доставили последнюю партию книг. Степа каждый день просматривал записи в журнале дежурного, но имени знакомого купца там не упоминалось. Да, собственно, и время его возвращения еще не пришло. Основное внимание Степа сосредоточил на гувернантке. Она хорошо соответствовала его представлению об агенте касситов. Занимала пост, позволяющий оказывать незаметное влияние на ход исторических событий на планете, не привлекая к себе внимания. Сначала влияя на принцессу. Потом, возможно, и на наследника престола. Матео явно ею интересовался, и она была с ним учтива, впрочем, так же, как и со Степой.

Совершенно неожиданно для себя Степа отметил, что эта барышня ему далеко не безразлична. Он даже ощущал что-то вроде ревности, если она разговаривала с другими мужчинами, особенно с Матео. Тем более что в создавшейся ситуации Карл — Степа как младший брат на герцогский престол уже не претендовал, и, если она действительно касситка, Степа должен быть для нее менее интересен, чем его предполагаемый соперник.

Собственно, в поведении Карменситы не было ничего необычного, за исключением, пожалуй, ее страсти к собиранию гербария. Степа однажды проявил к этому интерес и был вознагражден трехчасовой лекцией о флоре окрестностей крепости. Он рассматривал папки с засушенными растениями, зарисовками кустов и деревьев и описаниями условий их произрастания. Выслушивал длинные разъяснения по поводу способа опыления и способа распространения семян. Узнал о нескольких видах, открытых его собеседницей именно здесь на протяжении прошедших недель. В конце концов, когда речь пошла о методах систематизации и классификации, он окончательно сомлел. Чего стоит, например, «купанелла ребролиственнодырчатая дробноплодная». Однако и в этом увлечении молоденькой учительницы содержалось косвенное указание на ее причастность к деятельности касситов. Что может быть естественнее их интереса к растительному миру контролируемой планеты?

ГЛАВА 8

Однажды утром, часа через три после рассвета, в крепость прибежал один из дозорных. Из одежды на нем были только короткие подштанники и башмаки. Комендант, предупрежденный часовыми, встретил его у ворот и провел в кордегардию. Через пять минут еще шесть гонцов, экипированных аналогично, покинули крепость и поскакали в направлении к Альбаузу. Еще через пять минут принц Матео и принцесса Мария покинули крепость верхом на быках в сопровождении служанок. Одновременно с ними ушли и жены солдат и офицеров вместе с детьми. Все налегке. Только с маленькими узелками. Карменситы с ними не было. Ее не нашли. Часовой видел, как она на рассвете ушла в горы со своими папками.

Слуги принца, способные носить оружие, остались в крепости. Степа тоже остался. Да ему и не предлагали ее покинуть. Дозорный сообщил о приближении неприятеля, и гарнизон готовился к осаде. Примерно через час из окрестных деревень стали приходить мужчины. Сержант вооружал их и разводил по подразделениям. К одной из таких групп Степа и присоединился. Ему подобрали по росту штаны и куртку из бычьей кожи, панцирь, налокотники, поножи и гребенчатый шлем. Меч и лук у него были свои. Копья ему не дали и включили в подразделение, оборонявшее юго-западную башню. В его «десятке» было уже человек пятнадцать. С этой башни Степа видел, как из ближайшей деревни уходят жители — женщины, дети, старики. Мужчины собрались в цитадели.

Крепость не перекрывала полностью весь перевал. Он был слишком широк. Неприятель запросто мог ее обойти со всех сторон. Однако удобная дорога проходила рядом с крепостью, прямо за рвом, ее опоясывающим, и прекрасно простреливалась из луков. В остальной части этой пологой лощины изобиловали овраги и расщелины, холмы и скалы. А то и просто участки, покрытые крупными обломками скал. Обходить крепость большими силами и тем более с обозами было крайне неудобно, если вообще возможно. Поэтому никто не сомневался в предстоящем штурме.

На стены поднимали корзины с камнями и колчаны со стрелами. Прибывающих окрестных крестьян и охотников вооружали и расставляли по местам. Загнали несколько возов сена для содержащихся в крепости быков. Словом, быстро и четко шла подготовка к обороне. Без суеты, но и без промедления. С башни через амбразуру Степе не все было видно. Но солдаты переговаривались, и различные сообщения, передаваясь из уст в уста, обходили всех и позволяли «быть в курсе».

Вот вернулся один из дозоров, вот еще один. Вот с северной башни заметили неприятеля — всадников с копьями верхом на быках. Большой отряд — сотни три. Этот отряд обошел крепость и перерезал дорогу на Альбауз. Через час после полудня крепость была окружена. Нападающие стояли за пределами досягаемости стрел и не атаковали. Их было много. Тысячи. Все с копьями и круглыми щитами. Все верхом. У каждого лук и меч. Доспехи в основном из кожи. Металлические — редкость. Шлемы островерхие, оставляющие лицо открытым. Да и затылок прикрыт только кожаной занавеской.

«Солдатский телеграф» доложил о кратких переговорах коменданта с командиром осаждающих, об отказе сдаться. После этого в рядах неприятеля произошли перемены. Воины спешились. Быков отвели назад, и появилось множество длинных лестниц. Откуда они взялись — этого Степа не видел.

Неприятель окружал крепость со всех сторон без промежутков и в несколько рядов. Ряды эти непрерывно умножались за счет прибывающих воинов. По стенам прошла команда приготовиться. Масса врагов колыхнулась и хлынула на штурм.

Лестницы приставлялись к стенам, по ним осаждающие лезли наверх. Их сбивали камнями и расстреливали из луков. Тех, кто добирался до верха, кололи копьями и рубили мечами. Лестницы отталкивали длинными рогатинами, но их ставили снова.

Степа посылал стрелу за стрелой и старался не промахиваться. Его амбразура располагалась ниже кромки стены в выступающей части башни. Она представляла из себя узкую вертикальную щель, позволяющую вести стрельбу вдоль южной стены. Нападающие были повернуты к нему левым боком. Поскольку, взбираясь вверх, они вешали щит на левое плечо, поразить их было непросто. Приходилось метить в голову или в части тела ниже пояса. Однако расстояние было невелико, и почти каждый выстрел приводил к падению воина.

Колчаны пустели один за другим. Кто-то заменял их полными. Кто — этого Степа не видел. Он только стрелял и стрелял. Штурм продолжался без перерыва уже много часов. Смеркалось. Стало темнеть. Со стен на длинных жердях выдвинули пылающие факелы, чтобы видно было атакующих. Стрелок у соседней амбразуры со стоном упал. Стрела попала ему в горло ниже забрала шлема, но выше пелерины панциря. Его заменил другой. Солдат или ополченец. Разве поймешь в темноте, да еще все в одинаковых доспехах. Видно только, что телом пожиже. Совсем цыпленок. Но стреляет метко и скоро, а это славно.

Вдруг цели перестали появляться. Степа подождал минуту. Вот прогорел и погас один из факелов, выдвинутых над стеной. Его не сменили и даже не убрали. Однако шум битвы не стих. Он продолжал звучать, и стало ясно, что оборона где-то прорвана, на стенах и во дворе идет бой. Теперь все звуки перекрывал звон металла и треск ломающихся копий.

Стрелки выскочили из каземата и ринулись вниз по лестнице. На нижней площадке у выхода из башни кипела жаркая схватка. Дверь была проломлена, и воины в островерхих шлемах врывались в проем, прикрываясь круглыми щитами и выставив вперед длинные копья. Защитники башни отчаянно отбивались. Лучники с лестницы осыпали атакующих стрелами через головы своих товарищей, которые с копьями и щитами сдерживали бешеный напор. Все это освещалось единственным факелом.

В этой давке все решил численный перевес нападающих. Половина обороняющихся была перебита, остальных оттеснили к лестнице и продолжали теснить дальше. У двери на площадку следующего этажа произошла остановка. Пока враги били тараном в забаррикадированную дверь, защитники готовились к встрече: разложили по полу бревна и крупные камни, подвесили на цепях к потолку несколько бревен. Когда баррикада рухнула и поток атакующих хлынул через образовавшийся пролом, свет погасили и качнули на них тяжелые бревна.

Сослепу после освещенной лестницы, спотыкаясь о камни под ногами, враги валились под ударами буквально десятками. Но на их места немедленно становились другие, и снова защитники крепости, оттянув за веревки назад, пускали в ход сметающие все на своем пути бревна. Наконец груда тел перестала позволять раскачиваться бревнам, и нескольким воинам удалось внести факелы. Ударили навстречу копья, столкнулись щиты, зазвенели клинки. Степа рубился с холодной решимостью человека, которому некуда отступать и не приходится ждать пощады. Товарищи его падали один за другим, и вот остался последний — тот щуплый стрелок, что сменил убитого у соседней амбразуры. Он прикрывал Степину спину, разя длинным прямым мечом с точностью и неотвратимостью молнии и с ловкостью кошки избегая прямых ударов.

Но долго это продолжаться не могло, и, отчаянным усилием разметав нападающих, Степа бросился вверх по лестнице, ведущей на следующий этаж башни. Влетев в дверь, он захлопнул ее за спиной последнего своего товарища, который тут же наложил крепкий деревянный засов. Орудуя в полном молчании, они нагромоздили у дверей баррикаду из мебели, бревен и камней. Свалив в эту гору все, что было на этаже, они поднялись на следующую площадку, с которой в обе стороны вели выходы на стены. На стенах никого не было. Лишь трупы нападавших и обороняющихся покрывали их местами сплошным слоем. Да еще над стенами торчали верхние концы штурмовых лестниц. «Это шанс, — понял Степа. — И, кажется, неплохой. Тьма ведь кромешная».

Он сменил свой почти пустой колчан на полный — благо их много было припасено здесь. Меч вложил в ножны, проверил, хорошо ли закреплен лук за спиной. Шлем снял и тоже закрепил за спиной у пояса. Вместо него надел на голову островерхий шлем, сняв его с убитого. На левое плечо приспособил круглый щит и взял копье. Менять одежду времени не было, дверь на нижней площадке уже трещала под натиском тарана. При тусклом свете догорающего факела он видел, как его спутник проделывал то же самое.

ГЛАВА 9

По штурмовой лестнице спустились быстро. Степа только успел оценить ее добротность и длину. Упираясь в противоположный край крепостного рва, она доставала до верха стены. Это при наклоне градусов шестьдесят. Внизу никого не было. Только трупы, заполнявшие ров и покрывавшие все подножие стены. Впрочем, кое-кто шевелился и стонал. Вдали горели костры. Это воины оставшиеся сторожить быков, готовили еду или просто коротали время. Степа направился в промежуток между двух ближайших костров, стараясь избежать встречи со сторожами. Потом повернул, обходя следующий костер, и так далее. Через час с небольшим костры и бродящие вокруг них быки остались позади. Начался подъем.

Когда небо стало светлеть, они были уже на вершине утеса, отстоящего от крепости на три километра и почти на километр выше ее. Пора было передохнуть и осмотреться. Степин спутник еле плелся, да и Степа с трудом переставлял ноги. Отыскав в густом кустарнике крошечную полянку, покрытую шелковистой травой, Степа вытащил меч и буквально рухнул на траву, не выпуская из руки рукояти. Щуплый стрелок упал рядом, так же обнажив клинок. Последнее, что пришло Степе в голову: очень хорошо, что поляна перед кустами чисто выкошена и на ней не осталось следов.

Проснувшись, Степа прежде всего ощутил свое тело. Руки и ноги затекли. Кромки доспехов нарезали бока и плечи. Болели многочисленные синяки и ссадины. Каждая мышца была буквально стянута от недавнего перенапряжения. Огромного труда стоило заставить себя сделать первое движение, но потом пошло легче. Степа встал и осторожными движениями восстановил кровообращение. Спутник его беззвучно спал, свернувшись калачиком на правом боку и прикрывшись щитом. Островерхий колпак с головы свалился и немного откатился, обнажив тяжелый узел черных волос, туго скрученный на макушке. Женщина. Степа заглянул ей в лицо. С заплывшим глазом, рассеченной бровью и распухшим расквашенным носом, оно тем не менее было узнаваемо. Карменсита.

Постояв минуту в нерешительности, Степа решил ее не будить. Он направился к краю утеса и осторожно, скрываясь за скалами, принялся разглядывать крепость и ее окрестности. Мимо крепости шла в Альбауз нескончаемая вереница быков. На каждом сидел воин или был закреплен вьюк. Вокруг крепости шла уборка трупов. Их разоружали и сбрасывали в ущелье. Судя по размерам кучи шлемов, потери нападавших составили несколько тысяч. Крепость же защищало не более пятисот человек. Двести солдат и около трех сотен ополченцев. Дорого досталась врагам эта победа, но зато теперь Альбауз, можно считать, у них в руках. Если не медлить, конечно. Они и не медлят.

Степа разыскал покосный балаганчик. Крестьяне из ближней деревушки косили здесь на зиму сено для своих коз и быков и оборудовали укрытие на ночь. Крошечный шалашик, крытый корой. Там он отыскал кремень, трут и кресало. И еще глиняный горшочек, миску и две чашки. Съестного не оказалось совсем. Неподалеку нашелся родничок. Степа напился и набрал воды для Карменситы.

Проснулась она неохотно, но пила жадно, все до капли. Степа помог ей доковылять до родника. Дела ее были неважны. Явных ран видно не было — искромсанные, пробитые во многих местах доспехи не пропустили сталь в тело; по крайней мере, если и пустили, то неглубоко. Но сотрясение мозга она получила наверняка. Она практически не сопротивлялась, пока Степа ее разоблачал, и беспрепятственно позволила сделать с собой все, что следовало, оставаясь только в браслете на левом запястье. А работы оказалось немало.

Степа растворил одну таблеточку антибиотика из своей драгоценной аптечки в чашке воды и лоскутком от рубахи обработал многочисленные мелкие ранки и ссадины, почти равномерно распределенные по всему телу Карменситы. Рассеченную бровь зашил иголкой из ридикюля, что висел у Карменситы на поясе. Там же нашлись и нитки. Нос не был сломан. Он просто опух от удара и выглядел как красная картофелина. Карменсита была в полубессознательном состоянии, и Степа уложил ее в тенечке на подстилке из сена. Одевать не стал, а укрыл ветхой тряпкой, найденной в покосном балагане. Оставалось почаще менять на голове холодные компрессы и ждать выздоровления.

По отношению к себе он применил те же методы лечения. Потом перестирал всю одежду и занялся поисками провизии. Довольно быстро ему удалось подстрелить крупную нелетающую птицу. За массивность и неспособность к полетам их называли индюками, по аналогии с земными птицами, с которыми они, однако, почти не имели внешнего сходства. Кроме того, в окрестностях покоса отыскалось немало знакомых Степе съедобных корешков и грибов. Так что ужин получился на славу. Карменситу пришлось кормить насильно.

Ночью Степа спал мало — так, подремывал, сидя рядом с больной, менял компрессы и давал питье. В воду он подмешивал десенсибилизатор из своей аптечки. Давать транквилизатор не отважился, поскольку не помнил наверняка, что следует применять при сотрясениях мозга; про покой и холод помнил точно, а про медикаменты не помнил ничего. Судя по расшифровке названия решил, что десенсибилизатор должен обезболивать, и проверил это на себе. Кроме того, очень важным в выборе лекарства оказалось полное отсутствие у него вкуса.

Теплая ночь позволила ему обойтись без костра. И не пришлось залезать в трухлявый балаган. На рассвете больная вполне пришла в себя и попросила есть. Это был добрый признак.

ГЛАВА 10

На постельном режиме Степа продержал свою пациентку ровно пять суток. Сам он охотился и готовил еду. Посетил ближайшую деревню. Жителей там не было, но кое-что из съестного нашлось. Несколько раз подбирался к крепости. В ней был оставлен небольшой гарнизон, человек сто. На дороге через перевал было довольно оживленное движение в обоих направлениях, но содержимое тюков, навьюченных на быков, оставалось неизвестным.

Степа выровнял вмятины на доспехах, привел в порядок оружие и остальное снаряжение. Утром шестого дня можно было трогаться в путь. Но куда? Альбауз наверняка оккупирован, и возвращаться туда вряд ли имеет смысл. Другие места Степе не известны. Впрочем, возможно, у Карменситы есть какие-то планы.

Однако Степина спутница выглядела растерянной и явно не знала, что делать дальше. Поэтому пришлось идти в Альбауз. Двигались осторожно на некотором удалении от дороги, временами возвращаясь к ней на расстояние видимости и рассматривая идущие по ней караваны. В Альбауз под охраной двигались гурты скота. Навстречу везли тюки — вероятно, с военной добычей. Такие вьючные процессии попадались редко и были невелики. Однажды, обозревая такой караван издалека со склона возвышенности, Степа увидел, как из леса на охрану набросились вооруженные люди в гребенчатых шлемах, какие носила армия герцога, его «отца». Внезапность и численный перевес позволили нападающим быстро покончить с охраной. Убитых и раненых погрузили на быков и увезли в сторону от дороги. Все произошло так быстро, что Степе и Карменсите пришлось догонять их целый час попеременно то бегом, то быстрым шагом.

Арьергард обнаружил их раньше, чем они успели его увидеть, и подстерег в узкой лощине. Степа и Карменсита успели только встать спинами друг к другу, прикрывшись щитами и наставив на нападающих копья.

— Кто вы такие? — спросил один из них. Форма гребня его шлема выдавала в нем десятника.

— Карл, младший сын герцога Альбаузского, и мой оруженосец. — Степа постарался, чтобы голос его звучал твердо. — Кто вы?

— Федор Круг, десятник его высочества герцога Альбаузского.

Услышав этот ответ, Степа опустил щит и поднял копье, поставив его вертикально. Солдаты поступили так же, и Степа приказал отвести себя к сотнику. Федор выделил ему провожатого.

Сотня состояла из десятка кадровых солдат, служивших у герцога по найму, и примерно сотни ополченцев. Все бывшие солдаты стали десятниками, а десятник — сотником. Ополченцы были экипированы так же, как и кадровые солдаты: добротно обмундированы и хорошо вооружены. Степа в очередной раз подивился высокой мобилизационной готовности крошечного Альбауза. Еще больше он был удивлен, выслушав ответы сотника на свои вопросы.

Оказалось, что тех суток, на которые крепость на перевале задержала противника, хватило, чтобы старики, женщины и дети укрылись в лесах, а мужчины прибыли к местам расквартирования герцогских гарнизонов, получили оружие и стали солдатами. Селения опустели, провиант из них вывезли, и армия герцога приготовилась к обороне трех больших и пяти маленьких крепостей. Все они сейчас осаждены неприятелем, но держатся. Напуганный огромными потерями при взятии крепости на пограничном перевале, противник не отваживается на повторение бешеного штурма и ведет правильную осаду подкопами, таранами, осадными башнями и насыпями.

Невозможность кормиться с захваченных земель заставляет привозить провиант издалека, поэтому и тянутся гурты скота через перевал. А навстречу везут награбленное в городах: ткани, металл и другое добро, брошенное жителями на произвол судьбы и теперь доставшееся завоевателям. Несколько сотен герцогского войска — из тех, что не успели укрыться в крепостях, — активно препятствуют этому, отбивая добычу и уничтожая охрану караванов. На гурты быков и коз, однако, не нападают. Таков приказ.

Еще сотник сообщил, что дальше Альбауза противник пока не продвинулся, что король Сигизмунд IV, сеньор герцога, собирает большое войско и скоро придет на помощь.

О противнике было известно очень немного. Кочевые племена скотоводов издавна населяли обширные степи за горной грядой. Они часто воевали между собой и изредка совершали набеги на приграничные селения Альбауза, Тиберии и Монарды. Но это всегда были короткие налеты с целью грабежа, и, натолкнувшись на малейшее сопротивление, кочевники обычно отступали. Теперь из степи пришло огромное, хорошо организованное войско, спаянное железной дисциплиной и ведомое твердой рукой. Из допросов пленных стало известно, что численность войска — около двухсот тысяч вооруженных всадников. Руководит им каган Тенгиз, сумевший подчинить себе каганов всех степных племен и собравший под свою руку воинов с огромной территории. Три месяца пути — так оценил ее размер один из пленных.

Оставалось по заслугам оценить внезапность и стремительность нападения. Враг силен и опасен. Он разоряет селения и не позволяет собрать созревший урожай. Даже если объединенное войско короля Сигизмунда IV сумеет одержать верх, Альбаузу грозит голод этой зимой.

Степа не стал долго здесь задерживаться и приказал проводить его к полковнику, под чьим началом находилась эта сотня. Сотник выделил провожатых, и на рассвете они выступили. Два дня они пробирались окольными тропами и наконец добрались до спрятанного в лесу лагеря.

С полковником, бароном Туфио, Степа раньше встречался во дворце своего «батюшки», так что они разговорились как старые знакомые. Барон прежде всего сообщил о своей полной готовности подчиниться всем распоряжениям «его высочества принца Карла». Кроме того, от него Степа узнал, что связь с осажденными крепостями полностью прервана, и барон Туфио практически является командующим над всеми альбаузскими войсками, не занятыми в обороне крепостей.

Поразмыслив над сложившейся ситуацией, Степа подосадовал на то, что поиски касситов приходится отложить на неопределенный срок. В стране, контролируемой неприятелем и ведущей партизанскую войну, заниматься раскрытием тщательно законспирированной шпионской сети невозможно. Закончить бы поскорее с этой заварухой. А для этого надо попытаться стать хозяином положения и как-то повлиять на ход событий. Словом, Степа сообщил полковнику, что принимает на себя общее командование, и взялся за дело.

ГЛАВА 11

Десять дней Степа занимался анализом данных, приносимых разведчиками и гонцами. Связь с осажденными крепостями практически отсутствовала. Разъезды неприятеля то и дело натыкались на разведывательные отряды и на группы, посылаемые на перехват обозов. Особое внимание Степа уделял крепости Матлор, находившейся всего в одном дневном переходе от лесного лагеря. Ее осаждал десятитысячный отряд.

Крепость была окружена со всех сторон тыном, прячась за которым вражеские солдаты засыпали ров и возвели рядом с крепостной стеной четыре деревянные башни. Высота этих башен уже сравнялась с высотой стен, и можно было ожидать немедленного штурма. В крепости было около двух тысяч защитников. Собрав вместе все подчиняющиеся ему сотни, Степа мог набрать еще полторы тысячи войска.

Атаку начали за час до рассвета. Закованные в броню ряды альбаузцев в полном молчании отделились от леса и, выставив копья и прикрывшись щитами, ударили по спящему лагерю. Часовые, разумеется, подняли тревогу, и в сумятице встревоженного лагеря успели возникнуть очаги сопротивления, но противостоять натиску неприятель не смог. Бегущие ломали ряды тех, кто пытался наладить отпор, и в течение получаса все было кончено. Бежали немногие. Зажатые нападающими между крепостью и рекой, избежали смерти или плена только те, кто, бросив оружие и доспехи, переплыл реку. Остальные сдались.

Рассвет открыл перед защитниками крепости совершенно неожиданную картину. Осаждавшие, превратившиеся в пленных, стягивались под конвоем к воротам. Их немедленно задействовали на разборке осадных башен и заставили расчищать засыпанный ими же ров. Оружие и все припасы из захваченного лагеря затащили под прикрытие стен.

Свое войско Степа увел от крепости, прибавив к нему еще тысячу бойцов из числа солдат, составлявших ее гарнизон. Около двух суток их никто не преследовал. Затем неприятельские разъезды настигли арьергард, а вскоре к ним присоединились крупные силы — около двадцати тысяч всадников. Степа продолжал отступление, прикрываясь заслонами, и засадами. Леса и непрерывное движение отступающих не позволяли неприятелю обойти его. Однако и оторваться от преследования всадников его пешее войско не могло. Да, собственно, это и не входило в Степины планы.

На четвертый день отступления арьергард втянулся в горную теснину — узкое ущелье, по дну которого струился ручей. Это ущелье было выбрано заранее из-за того, что на протяжении десяти километров из него не было ни одного выхода. Основная часть войска уже находилась у противоположного его конца, а сотня прикрытия, едва войдя в теснину, села на приготовленных свежих быков и со всей возможной скоростью пустилась наутек, быстро оторвавшись от ожидающих засады преследователей.

Целые сутки неприятель не решался ввести в ущелье свои основные силы, опасаясь подвоха. За это время его разведчики убедились, что на верхних кромках ущелья нет альбаузских солдат и нет опасности быть похороненными под потоком катящихся сверху камней. Эти стены были доступны разве только для птиц, и устроить здесь засаду было невозможно. Дно ущелья на протяжении всех десяти километров представляло собой хаос из каменных глыб, и только узкая извилистая тропа позволяла двигаться цепочкой. Но зато в дальнем конце ущелье расширялось метров до двухсот и имело плоское дно, покрытое высокой травой. Именно в этом месте альбаузцы и поджидали неприятеля, перегородив все свободное пространство пятью шеренгами воинов и приготовившись к фронтальному бою. Перед строем оставалось не менее километра чистого пространства, что позволяло неприятелю подтянуть основные силы и построиться для атаки. Видимо, это и повлияло на решение кагана Амира, предводителя этой группы кочевников.

На рассвете его воины вошли в ущелье. Амир не начинал атаку, пока все его войско не вышло из теснины. Степа ждал того же.

Наконец началась первая атака. Она же оказалась единственной. Воины второго ряда альбаузцев имели копья на метр длиннее, чем у солдат первой шеренги. А у третьего ряда — еще на метр длиннее. Пробить эту стену всадники не смогли. Они смешались и отхлынули, но плотные ряды пехоты ни на шаг не отставали, и гурьба бегущих всадников навалилась на своих же товарищей, ожидающих сигнала к атаке. В образовавшейся страшной давке возникла неразбериха, а вслед за ней паника. Попытки начальников навести порядок привели к тому, что отступающие бросились с оружием в руках на тех, кто им мешал. Возникшая резня усугублялась неумолимым продвижением пехотных шеренг, оставляющих все меньше и меньше свободного места впереди и почти сплошной слой тел позади себя. Все пространство, занятое только что грозным войском, превратилось к адский котел, наполненный безумцами. Те, кому удалось бежать через игольное ушко теснины, вероятно, долго будут радоваться своему чудесному спасению, поскольку невозможно сосчитать, сколько их было затоптано и сколько разбилось о камни, оттесненных своими же спасающимися товарищами.

Пленных оказалось немного, около двух тысяч. Еще столько же, вероятно, смогло удрать. Степа не велел их преследовать. В конце концов, количественный урон, нанесенный неприятелю, не идет ни в какое сравнение с уроном моральным. Он не имел сил, чтобы совладать с огромным войском захватчиков. Важнее было внести в стан врага сомнение, а может, и раздор. Ведь покоренные каганы вряд ли в восторге от выпавшей им доли воевать ради славы Тенгиза.

ГЛАВА 12

Знание местности — всегда хороший козырь в руках обороняющегося. Не зря Степа в свое время так тщательно изучал карты в крепостной библиотеке. Тренированная память навигатора не подводила его в отношении всего, что положили на свои примитивные карты местные картографы. А в отношении того, что в картах отмечено не было, — в рядах его двухтысячного отряда всегда находились люди, знающие местность и умеющие толково объяснить. Вот и сейчас, вспомнив карты и расспросив кое-кого из солдат, Степа выяснил, что от памятной ему крепости на перевале его отделяет один дневной переход. Правда, по узким горным тропам. Идти с пленными по этой дороге было бы неудобно, и, поразмыслив, Степа их отпустил.

Сутки ушли на похороны погибших и сбор трофеев. Неожиданно с заставы сообщили о приходе парламентеров. Оказалось, что это каган Амир. Он не решился возвращаться к Тенгизу с вестью о поражении и, собрав около тысячи бежавших воинов, оставался в нерешительности у противоположного конца теснины. В случае возвращения его ждала верная смерть, да и его воинов тоже. Поэтому, когда отпущенные Степой бывшие пленные стали выходить из ущелья, он решил сменить господина и теперь пришел проситься на службу к «милостивому и могущественному принцу Карлу».

Посовещавшись с бароном Туфио и для видимости потянув сутки с ответом, Степа согласился принять Амира на службу с его воинами при условии, что он вернет крепость на перевале.

— Ты храбро сражался, но был побежден, — сказал ему Степа высокопарно. — Докажи, что умеешь побеждать.

Воинам Амира вернули оружие. Снабдили их необходимым количеством быков и отправили в сопровождении проводников по горным тропам кратчайшей дорогой к перевалу. Через двое суток гонец сообщил, что крепость взята и каган Амир просит принца Карла принять ее как знак верности. О взятии крепости Степа знал от своих разведчиков на три часа раньше. Амир не полез на штурм. Он вошел в крепость как свой, а затем быстро обезоружил ее гарнизон. Обошлось практически без кровопролития.

Еще через сутки Степа занял крепость и оседлал перевал. Амира с его воинами он предварительно отправил домой, в степь, и велел забирать с собой всех пленных. Не доверял он предателю. Амир мог захватить или убить Степу, представив свое предательство как военную хитрость, и таким образом купить себе жизнь у Тенгиза.

Вскоре пришла весть, что Сигизмунд IV разбит Тенгизом и попал в плен, что две крепости альбаузцев: Корт и Фирзия — пали. Это были маленькие крепости, и больших надежд с ними не связывалось. Но войска противника, занятые их осадой, теперь свободны. И самое главное — большое войско идет к перевалу явно с целью отбить крепость и покончить с надоевшим Тенгизу подвижным Степиным отрядом. Что же, к встрече готовы.

Степины солдаты, превратившиеся в землекопов и плотников, уже соорудили плотину в узком месте, перегородив один из притоков Мирбы — горную речку, вырывающуюся из ущелья. Уже неделю копилась вода в котловине. Уже неделя, как на метр упал уровень Мирбы. Степа посчитал, что накоплено около кубического километра и вода продолжает собираться. Этого хватило бы и на все войско Тенгиза, если бы оно вошло в верхнюю часть долины Мирбы, к тому месту, где дорога начинает подниматься на перевал. Впрочем, по оценкам разведчиков, противник подтягивает около полусотни тысяч, а это немало. И свидетельствует о том, что точными сведениями о численности Степиного отряда Тенгиз не располагает.

Разъезды и дозоры неприятеля появились в виду крепости под вечер. Степа оставил в крепости всего одну сотню, чтобы стены не пустовали. Сам он с края утеса наблюдал, как далеко внизу в долине Мирбы один за другим загораются костры, на которых воины Тенгиза готовят себе ужин. Последний ужин в их жизни.

С наступлением темноты плотина была разрушена, и бешеный поток смел с лица земли весь экспедиционный корпус. Передовой отряд пленили утром. Враги не сопротивлялись и даже не пытались бежать. Их разоружили и тоже отправили «домой».

К глубокому Степиному сожалению, все эти славные победы не приводили войну к концу. Тенгиз, потерявший половину своего войска, имеет еще около ста тысяч. Это вчетверо больше, чем вся армия Альбауза, разбросанная по осажденным крепостям. Боккардия, лишившаяся армии, подвергается безнаказанному грабежу. Урожай зерновых на полях осыпался. Скоро пойдут осенние дожди, и сгниют на огородах неубранные овощи. Тем, кто прячется в лесах, придется несладко. Впрочем, стоп. Дожди. Дороги развезет так, что двигаться по ним станет невозможно. В это время или плавают на лодках, или сидят дома. Передвигаться пешком можно только по лесным тропинкам. Кажется, на этом можно получить существенное преимущество перед неприятелем. Тут есть о чем подумать.

Степины бойцы снова превратились в мастеровых. Все, кто не был занят в дозоре или не нес караульную службу, занимались изготовлением лодок. Каркас из тонких жердей обтягивали корой. Все плотно сшивали и смолили. Получались легкие четырехместные байдарки, очень ходкие и маневренные. На ближайшем озере проводили опробование лодок и тренировки.

Противник не предпринимал пока попыток нового нападения. По-прежнему велась осада крепостей и шли грабежи по всей захваченной территории. Степа с нетерпением ждал наступления осенней распутицы. Полдня уходило у него на выслушивание докладов разведчиков и дозорных. Он выставил наблюдательные посты на всех окрестных возвышенностях и, кроме наблюдения за местностью, приказал также наблюдать и за ветром, облаками, поведением животных и птиц. Погода — дама капризная. Осень может простоять сухая, а потом сразу снег, мороз и никакой тебе слякоти. И он со своим двухтысячным отрядом ничего не сможет предпринять против Тенгиза. Встреча в открытом бою с любой группой войск противника — верное поражение. Его просто задавят численностью.

А осень, как назло, стояла бархатная. Тихие безветренные дни то ли конца лета, то ли начала осени. Когда воздух чист и необыкновенно прозрачен, когда дни теплы, а ночи прохладны, когда листва еще зелена, но эта зелень уже теряет яркость и сочность своей окраски. Степа с волнением следил за приметами наступающей осени. Он ждал дождей.

Карменсита все время неотступно оставалась при нем. Где она спала и чем питалась — он не интересовался. Но с утра и до вечера в латах и при оружии она беспрекословно исполняла его поручения: позвать кого-нибудь или передать что-то. Или принести. Словом, была ординарцем. Степа испытывал к ней двойное чувство. С одной стороны, она ему очень нравилась. С другой стороны, ее поведение он не склонен был истолковывать как результат сердечной привязанности или проявление патриотического духа. Скорее всего, она — касситка. Одна из ячеек обширной агентурной сети, опутавшей всю планету. И сейчас, поскольку Степа стал заметной и перспективной фигурой, влияющей на ход событий в Альбаузе, да, пожалуй, и во всей Боккардии, Карменситу просто приставили к нему, чтобы всегда иметь о нем информацию. Что касается способа связи Карменситы со своим резидентом, то тут тоже все прозрачно. Серебряный браслет на ее левой руке достаточно массивен, чтобы вместить в себя рацию. И достаточно рельефен, чтобы скрыть клавиши управления под видом элементов узора.

Надежных фактов, подтверждающих такую гипотезу, у Степы не было. И, что самое печальное, он не представлял себе, как добраться через нее до касситов при таком способе связи. Другое дело, если выследить путь книг. Это, по крайней мере, вполне вещественно.

Дни проходили в заботах. Разведчики донесли, что Тенгиз теперь отправляет свои караваны через другой перевал, по дороге, проходящей через Монарду — соседнее с Альбаузом герцогство, тоже в составе Боккардии. Герцог Монардский, выступивший вместе с Сигизмундом IV на выручку Альбауза, тоже попал в плен к Тенгизу, как и другие вассалы боккар-дийского монарха. Тиберия, Кремонт и Навалон — все герцогства Боккардии теперь беззащитны перед агрессором и даже не пытаются оказывать сопротивление. И только маленький Альбауз, первым встретивший врага, продолжает борьбу.

«Интересно, на что рассчитывает Матео? — размышлял Степа. — Какого чуда он ждет?»

Ни барон Туфио, ни другие офицеры не высказали ни одного мало-мальски правдоподобного предположения на эту тему. Их высокопарные рассуждения о дворянской чести и воинской доблести Степа, конечно, выслушал с благоговейным видом, но в расчет не принял.

Однажды дозорный, несший службу на вершине ближней горы, сообщил, что видел далеко на севере низко над горизонтом тоненькое облако. Оно появилось во второй половине дня, медленно удлиняясь слева направо. А затем растаяло в этой же последовательности. Насколько Степа помнил из карт, местность, над которой дозорный видел это облако, была представлена совершенно замечательным белым пятном. Это был труднодоступный район, окруженный со всех сторон горами и, похоже, представлявший собой высокогорное плато. Степа вспомнил, что неделю тому назад другой дозорный с этого же поста докладывал об аналогичном облаке. Призвав на память все свои скудные познания в метеорологии, Степа пытался истолковать появление этого облака как признак изменения погоды, но ничего толкового у него не получилось. А поскольку других сообщений об облаках не поступало, он серьезно тревожился за судьбу своей затеи с лодками.

Вестником приближающейся непогоды выступил Федор Круг. Как-то утром Степа пошел с ним проверять посты и обратил внимание на тяжелую поступь и какую-то неуклюжесть старого солдата.

— Что с тобой, Федор? Не переел ли за ужином? — поинтересовался Степа.

— Старые раны ноют. Я ведь еще при дедушке вашем службу начинал. Горячее было время. Много кровушки довелось мне пролить. И, как дорогая память, каждый раз, как к дождям дело — начинается моя канитель. По мирному времени в баньке бы выпариться да натереться снадобьем, что старуха моя готовит, да на печку. А тут, раз война — служи и не тужи. Вот одолеем супостата — тогда уж…

Степу поразила уверенность Федора насчет «одолеем супостата». Сам он был истерзан сомнениями. Однако в приближение дождей поверил и воспрянул духом.

Надежды оказались не напрасны. На следующее утро уже шел дождь. Мелкий, занудливый и неторопливый, он пропитал влагой воздух и моросил нескончаемо весь день, ночь и далее, не прекращаясь…

Утром четвертого дня разведка доложила, что реки вышли из берегов, дороги размыты, ручьи превратились в речки, а низины — в озера. Через час Степа повел свое войско на Матлор.

ГЛАВА 13

Лагерь десятитысячного отряда, возобновившего осаду Матлора после первого поражения, нанесенного Степой кочевникам под его стенами, был на этот раз хорошо укреплен. Обнесен рвом и валом, по верху которого устроен частокол с башнями по углам. Урок явно пошел неприятелю впрок. Однако из-за такой заботы о безопасности осадные работы продвинулись довольно слабо. Крепостной ров был засыпан всего в двух местах, где и возводились две осадные башни, еще недостроенные. Разлившаяся река с трех сторон подступила к самым стенам лагеря, заполнив водой окружающий его ров. Четвертая сторона, обращенная в сторону расположенной на возвышенности крепости, представляла собой насквозь промокшую полосу раскисшей грязи. Трава здесь была вытравлена многочисленными быками, и почву ничто не связывало. Нога проваливалась по щиколотку и вытягивалась с трудом.

Табун верховых быков Степа отбил первым делом. Их угнали подальше в лес и таким образом лишили противника последнего источника провианта. Все пути подвоза провизии в лагерь оказались перерезаны естественным путем. Единственную попытку фуражировки пресекли лучники, которые, не выходя из лодок, буквально расстреляли продирающихся по непролазной грязи фуражиров. Осаждающие превратились в осажденных и сдались через трое суток, как только проголодались.

Степа оставил их на попечение коменданта Матлора и, пока не прекратились дожди, заспешил к Альбаузу. Альбауз — крепость и город, расположенные у слияния рек Альбы и Мирбы, и в сухую погоду представляли собой полуостров, вернее, мыс, с трех сторон окруженный полноводными потоками. Теперь, после подъема воды, полоса земли, соединяющая крепость с «материком», стала намного уже, и Степа перерезал ее в самом узком месте. Его бойцы перегородили обе оставшиеся на суше дороги бревенчатыми стенами, окружив их засеками.

Противник снова оказался отрезан от своих стад, пасущихся в окрестных лесах. Пересчитать неприятельские силы разведка не смогла. Расквартированные в брошенном жителями городе, они почти не поддавались учету. Однако провизии у них запасено было побольше. Целую неделю атаковали они засечную линию, неся потери и нанося Степиному войску заметный Урон. Выручил гарнизон Альбауза. Около пяти тысяч солдат во главе с самим герцогом Матео-старшим были перевезены на лодках из крепости на перешеек и влились в ряды его защитников. Кочевники, не запасшиеся лодками, не могли им в этом помешать. Их немногочисленные неуклюжие плоты просто не догоняли верткие байдарки, а перегородить всю ширь разлившихся рек противник и не пытался.

Герцог был очень рад встрече с «сыном». Несмотря на то что происходила она под нудным дождем и по щиколотку в грязи. Они обнялись, грохоча латами, и полчаса засыпали друг друга вопросами и рассказывали о происшествиях за время разлуки. Степа даже почувствовал досаду за свой обман. Однако долго распускать нюни было некогда. Звон клинков и крики со стороны засеки вернули их к реальности, и они зачавкали ногами в сторону, где решалась сейчас судьба Альбауза.

Герцог сложил с себя обязанности главнокомандующего и передал их Степе. Сам же он вернулся в крепость в качестве командира ее гарнизона.

Через неделю противник сложил оружие. Дальнейшее развитие кампании было в основном связано с передвижением войск от одной крепости к другой и приемом пленных. Отрезанные половодьем от Тенгиза и друг от друга, напуганные сообщениями о неизменных победах «принца Карла», измотанные дождями, многотысячные отряды как будто поджидали Степиного приближения, чтобы немедленно сложить оружие. Даже обе взятые неприятелем крепости сдались без боя. Через месяц весь Альбауз был очищен от агрессора, и к перевалу нескончаемой чередой потянулись всадники, но уже без доспехов. И без оружия, разумеется. Погода и тут сыграла на руку Альбаузу. Дожди перешли в снегопад. Ударил мороз, и сухопутные дороги восстановились. Словом, через две недели непрошеные гости покинули пределы герцогства.

ГЛАВА 14

Однако считать войну законченной было еще рано. В Бок-кардии находился Тенгиз, у которого оставалось тысяч тридцать боеспособных всадников. Правда, они были расквартированы во многих местах небольшими гарнизонами, но Степа не сомневался, что уже сейчас, получив сведения о судьбе своего войска в Альбаузе, Тенгиз стягивает их в один кулак и готовится к сражению.

Это предположение получило косвенное подтверждение очень быстро. Прибыли послы от «великого кагана Тенгиза» с предложением мира и раздела Боккардии. Предлагалось присоединить к Альбаузу Монарду, а остальную часть завоеванных земель отдать Тенгизу. Противник явно опасался, что Степа быстро разобьет разрозненные отряды кочевников, пока они не соединились. Начиная переговоры, Тенгиз рассчитывал выиграть время.

Но он напрасно беспокоился. Степа и не собирался выводить свои войска из Альбауза. Даже сняв всех солдат из гарнизонов крепостей, он едва мог набрать тысяч пятнадцать. Да и в начале войны, мобилизовав всех боеспособных мужчин, герцог мог выставить не более двадцати пяти тысяч. А потери?

И одно дело — воевать в густо поросших лесом и окруженных горами долинах, а совсем другое — выйти на просторы Монарды, герцогства, отделяющего Альбауз от остальной Боккардии, — да там кочевники просто затопчут Степину пехоту копытами своих быков.

Однако переговоры Степа вел с заинтересованным видом и даже поставил условие — передать ему всех пленных боккардийских дворян во главе с Сигизмундом IV, якобы для того, чтобы самолично их казнить и быть уверенным, что они не организуют ему отпор, пытаясь восстановить власть законного короля.

Как ни странно — это сработало. Такой ход мысли был близок Тенгизу и не вызвал у него подозрения. Степа получил в свое распоряжение еще полторы тысячи искусных в ратном деле бойцов, а его противник избавился от забот по охране такого же количества пленных.

Свои войска Степа стянул к границе Монарды. В этом месте долина Альбы сужалась до четырех километров. Дороги в обход, а их было три, он не оставил без внимания. Одна из них, через перевал из Тиберии, защищалась небольшой крепостью Аре, которая благополучно выдержала осаду кочевников, и можно было и в дальнейшем положиться на ее гарнизон.

Вторая дорога, тоже из Тиберии, стала непроходима после первого же снегопада. И наконец, третий путь через горы, ведущий прямо в Боккардию, перегородил полутысячный отряд барона Туфио. Место было выбрано в узком ущелье, очень удобное для обороны. Солдаты стали немедленно перегораживать его, сооружая стену из камней, бревен и ледяных глыб, поливая все это водой. За эту дорогу тоже можно было не опасаться.

Другое дело — долина Альбы. Удержать с пятнадцатью тысячами бойцов четырехкилометровый промежуток — задача непростая. Левый берег реки вплотную подходит к гранитной круче. Но река скована льдом и проходима как самая прекрасная дорога.

Реку вскрыли на протяжении нескольких сотен метров и использовали добытый лед для возведения стены, перегородившей всю долину. Скрепили ее снегом и водой. Особенно хорошо укрепили дальнюю от реки часть стены, не оставив в ней ни одного прохода. А вот рядом с берегом стена была сделана пониже и снабжена довольно хлипкими воротами. Все пространство за этой частью стены превратили в гладкий каток. В этом месте был пологий уклон в сторону реки, и всадник, попавший сюда, неизбежно должен был скатиться в рукотворную полынью. С внешней стороны разглядеть это было невозможно, мешала стена.

Тенгиз не заставил себя долго ждать. Лишь только приблизившись к Степиной фортификации, он мгновенно обнаружил «слабость» недостроенного участка и прямо с марша бросил своих воинов в атаку. Несколько набитых камнями саней, разогнанных атакующими, проломили слабую стену, и орда дико вопящих всадников хлынула в образовавшиеся бреши. Практически не встречая сопротивления, подпираемые задними, они стремительно проскакивали через пролом и оказывались на пути в полынью. Многие с разгону пролетали до полутораста метров, пока обнаруживали, что попали на скользкий путь.

Через полчаса все было кончено. Тенгиз, воодушевлявший своих воинов личным примером и проникший за стену во главе своей лучшей тысячи, был выловлен из проруби вместе с остальными. Впрочем, повезло немногим. Основная масса атакующих погибла, задавленная телами быков и своих товарищей. Половина войска, не успевшая прорваться, отошла и остановилась в нерешительности. Степа отправил к ним парламентера с требованием прислать начальников для переговоров.

Делегация прибыла незамедлительно. Им отдали плененного Тенгиза и остальных пленных и приказали убираться в свои степи через Монардский перевал, естественно бросив добычу. Через час остатки некогда грозного войска скрылись за поворотом долины.

Кампания была окончена.

ГЛАВА 15

Какое счастье — лежать на мягкой постели под толстым одеялом в теплой комнате и ощущать себя чистым и сытым! И совершенно свободным от каких-либо забот. И это после того, как он сначала долго мок, потом мерз и непрестанно прокручивал в голове десятки вопросов о снабжении войск, о перемещениях противника, о погоде, о местности… бр-р!..

Степа блаженствовал. Впрочем, не совсем. Какое-то беспокойство, какая-то зацепка, гвоздем торчавшая в мозгу, сильно разбавляла удовольствие от долгожданного покоя.

Что бы это могло быть? Поиски источника книг? Нет, еще не время начинать это дело. Да и никуда оно не уйдет. Карменсита? Тоже ничего особенного. Вернулась к своим обязанностям при принцессе и, вероятно, будет продолжать свою неафишируемую деятельность, присматривая за тем, что происходит во дворце.

Нет, эта тревога совершенно особого плана. Как будто пропущено что-то очень важное, что-то существенное для него. Ощущение такое, будто ему предложили вернуться к своим, а он впопыхах отмахнулся от этого предложения, как от досадной помехи, а сейчас не может вспомнить — кто, когда и каким образом.

Какой уж тут покой. Степа ворочался, пытаясь сообразить. Но нужное воспоминание не приходило. Наконец ему это надоело, и он стал перебирать все подряд, начиная с момента первого появления воинов Тенгиза у крепости на перевале и до настоящего момента. Это не такое простое дело — вспоминать. Ведь надо было не просто мазнуть памятью по последним месяцам, а попытаться восстановить каждую мелочь, каждую деталь того, что он видел и слышал.

Слугу, пришедшего звать его к завтраку, он отправил прочь и велел его не беспокоить. Тренированная память удерживала огромное количество информации и довольно легко отдавала ее, но трудно порой отличить то, что действительно было, от того, что при этом он думал. Однако дело продвигалось, и под вечер Степа наконец вспомнил.

Облачко тонкой полоской. То самое, о котором доложил наблюдатель с вершины горы. Далеко на севере, над не обозначенным на картах районом. Вернее, два облачка с интервалом в несколько дней. Уж не инверсионный ли это след от взлетающего или садящегося корабля?…

Все. На сегодня достаточно. Остальное он додумает позже. А сейчас — есть и спать.

Прежде чем начинать попытки найти космодром касситов, следовало убедиться, что он действительно существует. А для этого было бы нужно оказаться в крепости на перевале, чтобы оттуда добраться до вершины ближайшей горы, откуда дозорные видели те примечательные облака, и самому их понаблюдать. Разговор с герцогом на эту тему Степа запланировал на завершающую часть ближайшего завтрака.

Завтракал герцог всегда в семейном кругу. Он усаживался в конце длинного стола. По правую руку от него садились по старшинству сыновья, по левую — дочери. Прислуживал всегда один и тот же слуга, ровесник герцога. Более никто к завтраку не приглашался. Разговоры велись на сугубо семейные темы. В общем, лучшего случая, чтобы отпроситься «на охоту» в горы, и не придумаешь.

Однако дело повернулось иначе. Как только покончили с кашей и приступили к чаю с печеньем — завтрак всегда состоял из двух блюд и не занимал много времени, — герцог сказал:

— Сегодня я получил известие, что его величество король Боккардии Сигизмунд IV пожалует к нам со своими вассалами. Это наша традиционная зимняя охота на барсов в горах в окрестностях перевала. В Альбаузе они остановятся на одну ночь. Затем я, Матео и Карл присоединимся к ним.

Далее он отдал распоряжение о подготовке к приему гостей и организации охоты. Проследить за подготовкой крепости к размещению в ней охотников он поручил Матео. Степе выпало обеспечение дороги от Альбауза до крепости. Примечательно, что даже младшая из принцесс, Мария, получила свою часть обязанностей — подготовку покоев для гостей и ночлега и питания их слуг. Поскольку времени оставалось немного, все приступили к своим делам сразу после завтрака.

Степа провел демобилизацию сразу же после сообщения о том, что остатки Тенгизова войска миновали перевал и вышли в степь. Ополченцы разошлись по домам, кадровые солдаты и офицеры — по гарнизонам. Боккардийские дворяне двинулись в свои владения, а Степа с Карменситой вернулись ко двору герцога Матео Альбаузского. По дороге Степа с удовольствием отмечал признаки возврата к мирной жизни. В селениях появились жители, по дорогам двигались караваны, вернее, обозы. Зимой, по снегу, быков запрягали в сани, в отличие от преобладающего летом вьючного метода передвижения грузов.

Выяснилось, что Матео давно ведет закупки продовольствия, и уже прибывают первые караваны с зерном и гурты скота. Рачительный хозяин, герцог явно хотел править зажиточным и сытым народом. И загвоздка тут вовсе не в великодушии или доброте. Просто так доходнее. Или дешевле — с какой стороны посмотреть.

После демобилизации на службе оставались только солдаты, служившие по найму. Их было около полутора тысяч после потерь, понесенных в войне. Из трех сотен, несших караульную службу в замке, Степа выбрал ту, в которой служил десятником Федор Круг. Так получилось, что с этими солдатами Степа не раз делил и ночлег, и пищу, и в ратных делах обычно оказывался с ними чаще, чем с другими. Почти всех знал в лицо, а многих и по именам.

Герцог не возражал, и барон Туфио, ставший по Степиной рекомендации комендантом столичного гарнизона, — тоже. Капитан Крикс, командир сотни, и десятники быстро поняли, что от них требуется. Словом, забот у Степы с выполнением задания герцога практически не было. Утром следующего дня, когда он отправился с принцем Матео, полагая по дороге проконтролировать, как Крикс справился с заданием, оказалось, что все уже готово. Подставы сменных быков на местах, корм для них приготовлен, приготовлен и ночлег для охотников на середине пути. Благодаря этому Степа довез Матео и идущий с ним караван с припасами и прислугой за один день, с ветерком. Вечером следующего дня он вернулся в замок и принял участие в приеме гостей.

Ужин прошел торжественно, однако гости пили умеренно. После окончания трапезы мужчины: король и все пять герцогов, его вассалов, уединились в кабинете. Вскоре туда пригласили и Степу.

Шестеро мужчин — верховная власть королевства — удобно расположились в креслах вокруг пылающего камина с кубками в руках. Прислуга отсутствовала, и герцог Матео по праву хозяина сам наливал вино гостям из большого глиняного кувшина. Седьмое кресло пустовало.

Королем оказался тот плюгавенький дворянин, которого Степа видел с луком у ледяной стены, сбивающим каждой стрелой всадника Тенгизова войска. Тогда, расставляя бойцов перед решающей битвой, Степа не спрашивал имен, а тем более — титулов. Пленных дворян раскидали рядовыми по проверенным и закаленным в битвах сотням просто по счету: первые пятнадцать в первую, следующие во вторую и так далее. То, что король и слуга какого-нибудь мелкого барона окажутся в подчинении крестьянина, — это Степу не волновало. Думать о дворянской чести он все еще не привык. Однако сейчас, когда война в прошлом, ему могли припомнить недавний конфуз. Впрочем, он этого не слишком опасался.

Однако ничего подобного в разговоре не затронули. То ли не придали этому значения, что маловероятно, то ли успели это обговорить и решили не судить победителя.

— Садитесь с нами, Карл! — первым заговорил король. — Матео, наполните кубок принца.

Герцог налил Степе вина в массивный серебряный кубок. Пока он это проделывал, все сохраняли молчание. Оно продлилось еще некоторое время, пока Степа отпил хороший глоток. Многие тоже отхлебнули из своих кубков.

— Карл, мы знаем вашу историю. Герцог поведал нам ее. — Король нарушил тишину еще до того, как она стала тягостной. — Поистине удивительна эта биография, но еще удивительней победа, одержанная вами над Тенгизом. До сих пор не могу понять, как удалось вам с такими скромными силами взять верх над столь многочисленным и хорошо организованным войском. — Король замолчал, и стало ясно, что все ждут Степиного ответа.

Трудно ответить на вопрос, желая скрыть истину. Пару минут Степа собирался с мыслями. Не мог же он рассказать о курсе военной истории, что преподавался им в училище. О том, что сам он ничего нового не внес в военную науку, которую изучал три семестра. О том, что все использованные им приемы когда-то раньше уже применялись, а он лишь вспомнил их и соотнес с реальными обстоятельствами, слегка скомбинировав кое-что.

— Я и сам не понял, как это получилось. Попытался — и вышло. — Степа понимал, что такой ответ звучит не слишком убедительно. — Старался вступать в бой, когда врагов не очень много и когда они в неудобном положении и не ждут нападения. Вот и все.

Король продолжал молчать. Молчали и герцоги. Степе было нечего добавить, поэтому он тоже молчал. Рослый Леопольд, герцог Монарды, подбросил в огонь несколько поленьев. Матео долил всем вина. Наконец заговорил герцог Тиберии — Франц:

— Господа, полагаю, в словах принца содержится практически все, к чему следует стремиться полководцу для достижения победы.

— Это верно, — продолжил Сигизмунд IV. — При условии, что у полководца есть войско, что оно обучено, вооружено и накормлено. Сами военные действия занимают не так уж много времени, хотя и требуют полного напряжения сил. Основная же часть времени уходит на подготовку армии и ее снабжение. Не так ли, принц?

До Степы, кажется, начало доходить, о чем идет речь. Король явно намерен объединить все войска — свои и герцогские — в одну армию. И, похоже, убедил в этом герцогов. Сейчас они выбирают для этой армии командующего. Карл — ненаследный принц Альбаузский, победитель Тенгиза — идеальная кандидатура. Его явно прощупывают перед тем, как предложить ему этот пост. Среди герцогов наверняка есть противники его кандидатуры — многие хотели бы поставить командующим своего человека. Король тоже не слишком хочет поручать объединенную армию заботам одного из своих вассалов. Так что возможны два или более вариантов решения. Если бы Степа намеревался навсегда остаться на этой планете, он попытался бы склонить чашу весов в свою пользу. Однако сейчас пост главнокомандующего обременил бы его, мешая поискам касситов. Хотя — стоп! Кто сказал, что это может ему мешать? Ведь армия — это еще и разведка! В том числе агентурная.

— Да, ваше величество. — Степа решил сделать все возможное, чтобы оказаться во главе объединенной армии. — Армию действительно необходимо учить и кормить. А ведь это недешево стоит и требует больших трудов. Но еще больше трудов и денег требует разведка. Каждодневное знание о противнике, который кажется известным, и о том, который даже еще не намерен с вами воевать. Ведь знай мы о Тенгизе заранее, все могло быть иначе.

Снова наступила тишина. Похоже, король взвешивал все «за» и «против» Степиной кандидатуры.

— Полагаю, принц исчерпывающе ответил на наши вопросы, — высказался Леопольд Монардский. Остальные герцоги выразили согласие — кто кивком головы, кто одобрительным мычанием. Сигизмунд тоже кивнул. Степа понял, что его дальнейшее присутствие будет мешать начатой до его прихода дискуссии. Сделав для приличия еще пару глотков из своего кубка, он решил, что пора исчезать.

— Ваше величество! Ваши высочества! — обратился он к своим собеседникам. — Не позволите ли мне отдать некоторые распоряжения относительно завтрашнего дня?

— Разумеется, принц. — Сигизмунд явно оценил Степин такт. — У вас, вероятно, множество хлопот.

Раскланявшись, Степа вышел.

ГЛАВА 16

Охота была излюбленным развлечением местного дворянства. Король, герцоги и их приближенные самозабвенно гонялись на лыжах за дичью, которой изобиловали окрестности перевала. Особое внимание уделялось охоте на барсов.

Этот хищник обладал изумительным мехом, но был осторожен, быстр и силен. Кроме того, он не имел логова или определенной охотничьей территории. Поэтому его было очень трудно выследить. Обычно загонщики окружали со всех сторон какой-либо участок леса и гнали всю дичь в сторону засады, где сидели главные охотники — стрелки. Далеко не каждая такая операция завершалась успехом. После десяти облав четыре барса были застрелены, и это считалось удачным исходом.

Когда охота завершилась и гости собрались возвращаться, Степа попросил «отца» позволить ему остаться здесь еще на некоторое время. Разрешение было получено, и в крепости, кроме Степы, остался только небольшой гарнизон, поставленный здесь вместо погибшего.

***

Самая верхушка горы оказалась голой скалой, на вершину которой вела довольно удобная расселина, засыпанная снегом. Пробраться по ней и затащить с собой санки с припасами — не составило особого труда. На вершине нашелся шалаш, поставленный, видимо, еще теми дозорными, которых Степа в свое время посылал сюда наблюдать за состоянием облачности. Припасов должно было хватить дней на двадцать, дрова Степа приволок на санках, а воду добывал, растапливая снег.

Наблюдать за небосклоном — довольно скучное занятие. В некоторые дни, когда из-за облаков видимость была явно недостаточной, Степа охотился или заготавливал дрова. Дней десять обнаружить ничего не удавалось. Вскоре установилась ясная погода. Солнце искрилось, отражаемое безупречно белым снегом. Красоты горных пейзажей отвлекали взор от заданного направления наблюдений. Горный воздух кружил голову.

Утром на шестнадцатый день Степа сумел разглядеть то, что хотел. Почти точно на севере низко над горизонтом показалось узкое облачко. Оно вытягивалось слева направо. Его прирастающий край удалялся от горизонта. Такой след должен был оставить после себя летательный аппарат с реактивным двигателем, взлетающий в направлении с запада на восток.

Противоположный край следа таял, постепенно рассеиваясь, и в течение получаса все полностью растворилось в прозрачной голубизне неба. Поразмыслив, Степа сообразил, что в момент образования след ему не виден, поскольку слишком тонок. Позднее, расплывшись в ширину, он оказывается заметен, но вскоре рассеивается настолько, что глаз его теряет.

Оценить расстояние до следа было весьма затруднительно — отсутствовали ориентиры, за которые мог бы зацепиться взор. Однако не более полутораста километров. Иначе разглядеть бы ничего не удалось. Но и не меньше семидесяти.

Вечером Степа был уже в крепости. В библиотеке он нашел все карты, на которых был представлен интересующий его участок или, вернее, его окрестности. Само это место нигде обозначено не было. С востока простирались бескрайние степи, заселенные кочевниками. С запада была обозначена долина Альбы. Между ними — горы, но без каких-либо подробностей. Ни рек, ни дорог, ни горных вершин. Просто белое пятно с надписью «Горы». Конечно, по картам такого качества, выполненным без определенного масштаба и без координатной сетки, трудно оценить расстояние. Да и направление можно прикинуть лишь весьма приблизительно. Однако кое-какие зацепки есть. Главное — ясно, что путь надо начинать вверх по Альбе до самых истоков, а дальше пешком через горы, почти наудачу.

Открытия этого дня не ограничились наблюдением инверсионного следа реактивного летательного аппарата. Умываясь в своей комнате перед тем как лечь спать, Степа обнаружил маленького «клопа», вделанного в резную раму зеркала. Вытирая лицо полотенцем, висящим на крючке у зеркала, он слегка зацепил раму рукой и перекосил ее. Зеркало было привезено только накануне и оказалось подвешено буквально на одном гвозде. Поправляя его, Степа взялся двумя руками за края рамы и пальцами левой руки нащупал какую-то неровность с противоположной стороны. Заглянув туда, он увидел круглую бляшку, похожую на шляпку большого гвоздя. Она легко отлипла от поверхности, как только Степа ее ковырнул пальцами. Крошечная «монетка» без рельефа. Поразмыслив, Степа бросил ее на пол в такое место, куда она упала бы, если бы случайно сама отвалилась от рамы.

На следующий день, вернувшись вечером в свою комнату, он обнаружил, что бляшка пропала с того места, куда закатилась накануне, и снова висит на обратной стороне рамы зеркала, только подальше от края, так, чтобы ее нельзя было случайно задеть.

Становилось очевидным, что его персона заинтересовала тех, кто пытался управлять ходом истории на этой планете. В принципе, такой интерес вполне понятен. Он или нарушил их планы, если они подготовили набег кочевников, или способствовал этим планам, если агрессия была ими своевременно не предугадана, что, впрочем, маловероятно. Хотя кто знает? Если бы он им мешал, его было легко убрать еще до того, как Тенгизу было нанесено окончательное поражение. Ведь шансы на успех оставались у агрессора до самого последнего сражения.

Как бы то ни было, а Степу явно «пасли». Во всяком случае, подслушивали. Такой вариант развития событий сильно сужал возможности и накладывал серьезные ограничения на все дальнейшие планы.

ГЛАВА 17

Чтобы не вызывать к себе повышенного интереса, Степа продолжал жить в крепости и ходить на охоту. Он пропадал в горах по нескольку дней или даже недель, чтобы его длительные отлучки стали привычными для окружающих. Отдавая себе отчет в том, что подслушивающее устройство или даже радиомаяк могут быть спрятаны у него на одежде или на снаряжении, он старался, чтобы его маршруты не вызывали подозрений, и обошел все окрестные горы и прилегающую к ним часть долины во всех направлениях. На свое умение отыскивать подслушивающие или подсматривающие устройства он не полагался и постепенно заказал себе новую одежду, обувь и остальное снаряжение у мастеров по окрестным деревням. Причем все свои обновы он спрятал в дупле дерева, не занося их в крепость. Это позволяло надеяться, что уж на них-то никаких «клопов» нет.

Тем временем зима закончилась, растаяли снега, прошли весенние туманы и установилась ясная, теплая погода поздней весны. Пришла пора отыскивать космодром и пытаться вырваться с этой гостеприимной, но несколько архаичной планеты.

Еще с вечера Степа предупредил коменданта, что утром идет на охоту и будет отсутствовать около двух недель. Утром, беспрепятственно покинув крепость, он еще до рассвета добрался до своего тайника. Одежду и все снаряжение он сменил полностью, не оставив при себе ничего из того, с чем вышел. Даже деньги пересыпал в новый кошелек. В деревеньке, лежащей в противоположном от интересующего его направлении, он купил верхового бычка, запас продуктов и направился прямо на юг. Скрывшись из виду деревни, он повернул в сторону гор и, обойдя каменистыми тропами крепость, поспешил на север.

Первые пять дней путь был нетруден. Все эти тропы он многократно исходил во время своих охотничьих вылазок. По-том дорога стала труднопроходима. Тропы, проложенные людьми, исчезли, а те, что были протоптаны животными, — вели неизвестно куда. Все же километров до десяти в день он продвигался. Горы были почти непроходимы. Скалы и расселины, преграждавшие дорогу, заставляли возвращаться и делать обходы. Иногда на месте привала не оказывалось дров или источника воды. На одиннадцатый день пути стало ясно, что с быком дальше не пройти. Степа его зарезал, наелся мясного и наготовил впрок. Дальше пробирался с заплечным мешком. По нескольку раз на день приходилось карабкаться на скалы. Дважды пришлось перекидывать ствол дерева через расселину. А одно ущелье обходил трое суток. Конечно, если бы он избрал другой путь: сначала вверх по Альбе, а затем на восток, — было бы проще. Но если то направление доступней — за ним наверняка наблюдают. А быть обнаруженным ему совершенно не хотелось.

Однажды утром Степа услышал звук, который ни один пилот не спутает с чем-либо другим. Такой звук издают только раскаленные газы, вырывающиеся из сопла реактивного двигателя, и ничто иное. Вскарабкавшись выше по склону, он разглядел и инверсионный след. Сам аппарат увидеть не успел. До цели оставалось километров тридцать к северо-западу.

Плато, с которого взлетали корабли, оказалось приподнято над окружающей местностью примерно на полкилометра. Этакая гранитная плита колоссальной толщины, выпирающая из-под земли. Ее поверхность удалось разглядеть с соседней горы. Длина километров десять, ширина — пять. Ближе к одному из краев — какие-то строения. Детали не разглядеть из-за большого расстояния. И совершенно неприступные на вид стены со всех видимых сторон.

Степа спустился в небольшую долину, через которую недавно проходил, и устроил пятидневный привал. Во-первых, отдохнул и выспался. Во-вторых, настрелял дичи, отъелся и заготовил харчей на несколько дней вперед. Из тех запасов, что он тащил с собой, ничего уже не оставалось. К счастью, съедобные корешки встречались здесь в изобилии и позволяли разнообразить мясную диету. На шестой день начался обход плато.

Не желая быть обнаруженным, Степа всю дорогу крался, маскируясь в складках местности или в кустарниках, тщательно осматривая стену. Вблизи она выглядела такой же неприступной, но несколько расселин в ней все-таки оказалось. По одной из них сочилась вода, падая сверху скудным потоком, не сильнее, чем из душа. Другие были сухими. По той, что казалась поуже и поглубже, Степа принялся взбираться, упираясь ногами и руками в противоположные края, и еще до заката выбрался наверх.

Естественно, сначала он только осторожно высунул голову. Ровное, как стол, плато, покрытое высокой травой. Местами — небольшие группы кустарников и невысоких деревьев. До одной из них, где деревья были повыше, Степа дополз по-пластунски, пользуясь высокой травой как прикрытием. Взобрался на дерево, огляделся — и вся картина сразу стала ясна. Через все плато шла широкая бетонная полоса. У западного края полосы располагался ангар с четырьмя воротами и десяток аккуратных домиков совершенно цивилизованного вида. С верандами, большими застекленными окнами и без труб на крышах. Ходили люди, передвигались тележки — в общем, протекала какая-то жизнь. До них было около километра, и толком разглядеть что-нибудь, да еще и в сумерках, оказалось невозможно. Понаблюдав до темноты и не выяснив ничего существенного, Степа подкрепился добрым куском жареного мяса с печеными корешками и завалился спать в самой гуще колючего кустарника.

ГЛАВА 18

Три дня «птичьей» жизни привели к образованию роговой мозоли на том месте, которым обычно сидят. Ветви здешних деревьев были тверды и шершавы точно так же, как и ветви любых других. Свой наблюдательный пункт Степа переместил намного ближе к ангарам, присмотрев подходящую заросль кустарников с несколькими раскидистыми, но невысокими деревьями. На ветку он взгромождался за полчаса до рассвета и сидел до полного наступления темноты, стараясь не выдать себя ни одним движением. Узнать удалось немного, но все же кое-что.

Во-первых, каждое утро в ангары входило ровно семь человек. В полдень они отлучались на час в расположенные рядом домики, — вероятно, обедали, а вечером покидали ангары до утра. Всех их он запомнил в лицо и убедился, что это всегда одни и те же люди. Следовательно, ночью в ангарах никого нет.

Во-вторых, он не обнаружил никаких признаков приборов наблюдения или охранной сигнализации. И даже просто замков на маленькой двери ангара, через которую входили и выходили, не было. Дверь запиралась на ночь на наружную задвижку, а днем свободно болталась полуоткрытая, покачиваемая ветерком.

В-третьих, в поселке не было ни одного ребенка и ни одного животного, кроме, возможно, комнатных. Во всяком случае, вне помещений появлялись только взрослые. Вероятно, они там и жили, и работали. По утрам из домов высыпало человек пятьдесят мужчин и женщин в спортивных костюмах, бегали по бетонной полосе и проделывали различные гимнастические упражнения. Все бодрые и энергичные. Дряхлых или хилых — ни одного. Потом все уходили в дома и примерно через час семерка работников ангара поодиночке проходила к месту работы. До вечера все затихало. Вечером, после того как из ангара все уходили, между домами начиналось оживление. Было похоже на то, что люди выходили после работы подышать воздухом и пообщаться. Но за пределы поселка никто не уходил.

В-четвертых, Степе не удалось обнаружить никакой дороги, по которой жители покидали бы поселок или возвращались в него.

Четвертый день наблюдений начался необычно. Свет в домах зажегся еще до рассвета. В ангары прошло значительно больше людей, чем обычно. Сколько, сосчитать не удалось, потому что в момент, когда Степа занял свой пост, уже были открыты ворота ангара и внутри горел свет.

Как только рассвело, с неба послышался негромкий гул, и с запада показался снижающийся летательный аппарат. Он быстро терял высоту, вероятно планируя. В нижней части траектории немного подработал двигателем и четко приземлился на дальний конец полосы, продолжая бежать по ней в сторону поселка. Поравнявшись с ангаром, он остановился.

Летательные аппараты, подобные приземлившемуся, Степе были хорошо известны. Они использовались с незапамятных времен для сообщения между поверхностью окруженных атмосферой планет и орбитальными станциями. Самолет с короткими треугольными крыльями и ракетными двигателями на хвосте. Однако именно этот корабль не был построен ни на Земле, ни на одной из планет, колонизированных землянами. Все типы техники такого рода Степа знал назубок и ошибиться не мог. Разгрузка корабля началась немедленно после его остановки, в ней участвовало все население поселка. Мешки, тюки, ящики и контейнеры выгружались на тележки и отвозились частично в поселок, частично в ангары. Через час разгрузка закончилась, и у корабля остались только знакомые Степе техники. Они позакрывали все люки, зацепили задние стойки шасси за две самодвижущиеся тележки и затащили аппарат в ангар хвостом вперед. Ворота закрылись, и все затихло.

Далее день развивался по привычному сценарию, и еще три дня ничего особого не происходило. Наконец наступил день старта. О его приближении Степа узнал по тому, что с вечера из ангара вытащили большой самолет с турбореактивными двигателями. «Шаттл» был закреплен на спине самолета.

О том, что двигатели самолета не ракетные, свидетельствовали воздухозаборники в передней части подвешенных под крыльями моторных гондол. Это сооружение отбуксировали в конец взлетной полосы и развернули носом к востоку.

Рано утром туда отвезли на тележках экипаж и пассажиров — всего человек пятнадцать. Вскоре послышался рев моторов, и громоздкая «этажерка», сорвавшись с места, резво набрала скорость, оторвалась от полосы и круто пошла на подъем, стремительно удаляясь в сторону восходящего солнца.

Все затихло. Тележки вернулись в поселок, и снова потекла размеренная жизнь. К полудню возвратился самолет-носитель. Его затащили в ангар, ворота закрылись — и опять тишина.

Вечером Степа долго ворочался, размышляя об увиденном. В принципе, ничего необыкновенного он не узнал, но именно прозаичность и предсказуемость полученной информации заставили его горько сожалеть об утраченных надеждах на возможность покинуть эту планету.

Угнать «шаттл» можно, но если стартовать не с самолета-носителя, а прямо с полосы, — горючего не хватит, чтобы вывести его на орбиту.

Если забраться в «шаттл» накануне старта, а потом нейтрализовать экипаж и пассажиров, — ну и что? С орбиты на таком аппарате никуда не уйдешь. Запаса топлива не хватит даже на развитие второй космической скорости. Останется только стыковаться со станцией и сдаваться ее персоналу.

Заманчиво было бы пролететь на орбитальную станцию зайцем, а потом уже захватить какой-нибудь корабль с аппаратурой для совершения переходов. Но без знания языка он не имеет ни малейших шансов прикинуться своим. Его быстро вычислят — и конец всему.

Дальнейшее сидение в кустах теряло всякий смысл, да и провиант подходил к концу. Степа встал, привел в порядок снаряжение, проверил, что нигде ничего не бренчит, и двинулся в сторону поселка. Лук, стрелы, топор и лопатку он спрятал в кустах. Там же оставил большую флягу и мешок с одеялом, плащом и кухонной утварью. Сверток с остатками харчей и маленькая фляжка поместились в карманах.

ГЛАВА 19

Проникнуть в ангар удалось безо всякого труда. Просто открыл дверь и вошел. В кромешной темноте опустился на колени, высек огонь и зажег фонарь. Задвижку на внешней стороне двери он поставил на место с помощью веревочки, которую затем втянул внутрь, дернув за один конец.

Внутри ангара стояли три самолета-носителя. Один — свободный, а два других — с укрепленными на спинах «шаттлами». Еще одно место было занято кораблем совершенно иного типа. Это был явно боевой корабль, приводимый в движение не химическими ракетами, а ионными двигателями. В отличие от кораблей на фотонной тяге, такие машины могли совершать посадку на планеты, хотя обычно этого старались избегать. Слишком уж портили они окружающую среду, оставляя за собой полосу ионизированной атмосферы. Конечно, при ведении боевых действий на это обстоятельство закрывали глаза, и в военное время посадки и взлеты на таких двигателях случались нередко, в том числе и на обитаемых планетах. Особенно с целью десантирования.

Аппаратура перехода на этом корабле тоже присутствовала. Это было видно по характерным решетчатым элементам, опоясывающим центральную часть корпуса. Корабль лежал горизонтально на трейлере, снабженном подъемным устройством, способным поставить его вертикально — в положение для старта.

Разглядеть все как следует в скудном свете горящей в фонарике свечи было невозможно, а так как, судя по времени, снаружи уже рассвело, Степа занялся поиском укрытия на день. Фермы-колонны, поддерживающие перекрытие, оказались удобной дорогой к потолку, а в сплетении многочисленных стальных профилей, составляющих основание кровли, нашлось укромное местечко, закрытое от взгляда снизу и позволяющее наблюдать.

Вскоре лязгнул засов двери, зажегся свет, зазвучали шаги и голоса. Прислушавшись к разговорам техников, Степа вдруг понял, что прекрасно их понимает. Их язык отличался от стандартного, используемого на Земле и в колониях, не больше, чем диалект любой колонии. Некоторые особенности произношения, отдельные слова и речевые обороты не мешали понимать смысл сказанного. Язык аборигенов этой планеты разнился с земным намного существеннее. Однако во внешнем виде лежавшего под ним корабля Степа однозначно опознал так называемый тяжелый истребитель касситов. Ему не раз приходилось сталкиваться с такими машинами в быстротечной круговерти боя и видеть их во всех ракурсах и на любых расстояниях.

Что-то круто изменилось во взгляде Степы на конфликт землян с касситами. Исчезло всякое понимание происходящего. Каким образом могло возникнуть такое глобальное вооружейное противостояние в области, охватывающей миллионы кубических парсеков космического пространства, между Землей и ее колониями и одной из ее же колоний? Причем без каких-либо попыток ведения переговоров с той или иной стороны. Огромные средства, затрачиваемые на войну, истощали ресурсы Земли и колоний. Только ощущение грозной и неведомой опасности заставляло выбрасывать в топку войны колоссальные средства и тысячи человеческих жизней.

Несомненно, для касситов ведение боевых действий также сопряжено с огромными затратами. Что заставляет их упорно вести жестокую войну, не пытаясь прекратить ее? Почему они не высылают парламентеров и уничтожают земные корабли при попытке вступить с ними в контакт? О том, что попытки переговоров предпринимались со стороны землян, Степа знал наверняка. Он сам эскортировал один из кораблей-парламентеров к базе касситов и даже видел вспышку взрыва, уничтожившего его. Ему тогда крепко досталось от вот таких же тяжелых истребителей, насилу вырвался.

Как бы там ни было, следовало выспаться и попытаться вырваться отсюда. Обнаружение боевого корабля давало неплохие шансы улизнуть и вернуться к своим.

Почти неделю Степа не выходил из ангара. Днем отсыпался наверху, а ночью изучал матчасть. Провиант, запасенный для летных пайков, он обнаружил в каптерке и брал понемногу, стараясь, чтобы убыль его выглядела незаметно. Освещение не зажигал, пользовался электрическим фонарем, найденным здесь же. Туалет и умывальник тоже нашлись, так что бытовых проблем не было. К утру он уничтожал все следы своего пребывания и забирался на свой насест.

Разобраться с конструкцией корабля и его управлением оказалось несложно. Все было сходно с тем, что применялось на аналогичных земных машинах. Многие узлы и устройства вообще оказались идентичны. Различия скорее наблюдались во внешнем виде. Складывалось впечатление, что этот тяжелый истребитель и тот, что Степа раньше пилотировал, сконструированы одним и тем же конструктором, позаботившимся лишь о том, чтобы снаружи они выглядели как «две большие разницы».

Несколько сложнее оказалось с трейлером и подъемным механизмом. Дело в том, что с техникой такого рода Степа раньше дела почти не имел, и ему пришлось постигать все своим умом. Но и с этим он успешно справился. Вся техника оказалась исправна, заправлена и готова к немедленному использованию. Единственная деталь — в бортовом навигационном компьютере отсутствовала кассета памяти. Вылетать без нее рискованно. Но возможно. По крайней мере, Степа был уверен, что сможет доковылять до своей базы и без кассеты. Уж координаты базы и всех промежуточных ориентиров он помнил твердо. Сколько раз все просматривал и пересчитывал, пока добирался сюда на спасательном боте.

Значительно сложнее было подать сигнал «Я свой» при приближении к базе. Без этого его немедленно попытаются уничтожить. Ни вид кода, ни даже способ подачи сигнала не был известен никому из пилотов. Этим занимались специальные люди из секретного подразделения. Они регулярно меняли коды в опломбированном устройстве, которое пилот мог только включить или выключить. Они же меняли коды в устройствах связи, превращающих радиосигнал в абракадабру для всех, чья рация была закодирована иначе. Никаких сведений в этой области никому не сообщалось, в том числе, наверное, и самим секретчикам. Скорее всего, они просто меняли кассеты по определенному графику или по команде. А сами кассеты им доставляли из вышестоящего штаба или еще откуда-нибудь. Степа не знал этого наверняка, но полагал, что это так, поскольку никогда не обнаруживал у служащих секретных отделов заметных признаков интеллекта.

Однако кое-какие соображения по поводу возможного решения этой проблемы имелись, и можно было рискнуть.

Так или иначе, стартовать можно было немедленно. Замечательная беспечность касситов здесь, на плато, практически полностью развязывала Степе руки. Все благоприятствовало побегу, по крайней мере — ничего не мешало. Ничего, кроме загадки странной войны, которую ведут две стороны, не имеющие, казалось бы, для этого никаких причин.

ГЛАВА 20

Сразу после наступления темноты Степа изогнутым стальным прутиком отодвинул засов входной двери и неслышно выскользнул из ангара. Осмотревшись и прислушавшись, он беззвучно прокрался к одному из крайних домиков поселка и замер под открытым окном. О том, что это окно на ночь не закрывают, он знал еще раньше из своих многодневных наблюдений. Еще он знал, что за этим окном ночует один человек и что человек этот небольшого роста и некрупного телосложения. Большего ему разглядеть не удалось, да и не требовалось.

В комнате было тихо, и Степа осторожно перебрался через подоконник. Крошечная спальня. Кровать. Кто-то спит, укрытый простыней. Дверь закрыта. Дальше, не медля, — кляп в рот, перевернуть тело на живот, лицом в подушку, чтобы не мог выплюнуть кляп, заломить руки за спину и перехватить в локтях ремешком, петля на ноги и пятки к локтям. Теперь спокойно — тряпку вокруг головы, узел на затылке, — готово.

Все прошло тихо. Попытку мычать пресек, зажав нос. Тело под мышку, через подоконник — и назад в ангар. Вся процедура отняла пятнадцать минут. Еще десять ушло на привязывание пленника к креслу второго пилота. Ну и брыкается!

Дальше быстро, но без спешки. Отворил ворота. Уселся за руль трейлера и покатил к дальнему концу посадочной полосы. Ох и медленно ползет эта колымага! Зато бесшумно. А вокруг тишина и спокойствие. И темнота кромешная.

Вот и конец полосы. Тут поворот налево. Ага, да тут стартовая площадка. Тем лучше.

Остановил трейлер, поставил упоры и включил подъемник. Поставил корабль вертикально и опустил его на опорные лапы. Освободил захваты и отогнал трейлер метров на сто.

Теперь по скобам к люку. Высоко. Что это? Почему видно землю? Уже светает. Ничего, успеваю. Люк, запоры, кабина, кресло, ремни. Спокойно, лейтенант. Ключ, диагностика — порядок. Реактор, камера ионизации, пучок. Есть тяга!

Отрыв… и блаженное ощущение навалившейся перегрузки. Не пережать бы. Тело за два года в условиях нормальной тяжести отвыкло от ускорений. Не хватало только потерять сознание.

Наконец вышел из атмосферы. Сориентировал корабль, разогнался, отключил двигатели — и в переход. Вышел нормально. Вокруг пустота. Засечка по звездам. Теперь несколько часов ожидания до следующей засечки. Пора бы и подкрепиться, да и пленника надо покормить. «Язык». Первый за всю историю войны с касситами.

Привязан хорошо, может быть, даже слишком хорошо. Руки опухли, передавленные ремнями. Сначала узел на затылке, потом кляп… Здравствуй, Карменсита.

ГЛАВА 21

Пока Степа ошалело смотрел на знакомое и такое милое лицо своей недавней боевой соратницы, Карменсита сидела с открытым ртом и невнятно мычала, с трудом ворочая языком. Похоже, вывихнута челюсть. Степа перерезал ремни, притягивающие ее правую руку к подлокотнику, и отлетел в угол кабины, получив увесистую затрещину.

Поймав парящий в воздухе нож, Степа перерезал остальные путы на левой руке и на ногах пленницы. Челюсть на место Карменсита поставила сама и теперь боролась с замком привязных ремней, пытаясь что-то в нем подковырнуть и оттянуть, как обычно расстегивались ремни пассажирских кресел самолетов и «шаттлов». Наконец, просто надавив на планку, она освободилась от привязи и всплыла над креслом, беспомощно ища опору руками и ногами. Степа помог ей вернуться в кресло, и она вцепилась в подлокотники. Ясно, что на космических кораблях она бывала только пассажиром и не слишком часто. — Лейтенант Стивен Брагин, космические вооруженные силы Земли. Пилот. — Степа решил, что пора нарушить молчание. А поскольку эта инициатива не получила поддержки в аудитории, продолжил: — На планете, которая значится в наших атласах под названием GDQ-8156/3, оказался в качестве потерпевшего крушение в результате гибели транспортного корабля, на котором следовал в очередной отпуск. В настоящий момент направляюсь к месту прохождения службы.

Поскольку все, что пришло в голову, было уже сказано, а желания говорить его собеседница не изъявляла, снова повисла тишина. Степа лихорадочно соображал, что бы еще сказать и как разрядить обстановку. Уж кого, а Карменситу он совершенно не хотел захватывать в качестве «языка». Впрочем, если не в качестве «языка», то, пожалуй, совсем наоборот: очень бы хотел. Шибко уж по сердцу пришлась ему эта девчонка. Если бы не обстоятельства, он бы в лепешку расшибся, чтобы на ней жениться. Все, кого он встречал раньше, сильно побледнели в Степином представлении с тех пор, как он с ней познакомился.

Однако надо было что-то говорить, и Степа решил, что лучше сразу прояснить все до конца.

— Поскольку Земное сообщество находится в состоянии войны с неизвестной цивилизацией, избегающей переговорного пути решения конфликта, к которой относишься ты и твои коллеги, я счел своим долгом сделать попытку захвата «языка» перед тем, как удрать. Наружным наблюдением я установил, где на ночь не закрывается окно и ночует один человек, не слишком крупного телосложения. Я не знал, что это ты. Прошу прощения. Я не могу относиться к тебе как к военнопленному, захваченному для допроса, и не желаю, чтобы ты попала в лапы к нашей разведке.

Вернуть тебя назад я не могу. В навигационном компьютере отсутствует кассета с данными, и я могу найти путь только к своей базе, параметры траектории которой хорошо помню.

Но есть шанс выдать тебя за землянку и втихаря вернуть обратно после нашего прибытия на мою базу. Для этого мы должны согласованно врать.

Я тебе случайно ничего не сломал?

— Нет, только челюсть вывихнул, но я ее уже вправила. Ты вырос при нормальной тяжести?

— Да. Но я пилот и много тренировался в условиях перегрузок. — Степа не мог понять, куда она клонит.

— Когда я предположила, что ты не абориген, из-за быстроты реакции и нехарактерной для аборигенов мышечной силы, тебя много снимали и потом провели анализ характеристик движений и моторных рефлексов. И не обнаружили отклонения от нормы для индивидуумов, выросших при данной силе тяготения. Кстати, меня зовут Вика. Полное имя Виктория, но его обычно не употребляют.

— А меня обычно зовут Степой. Хочешь есть?

— Нет. Скорее наоборот.

— Тогда я сейчас включу тягу, в невесомости тебе не управиться. Все, что надо, за этой переборкой.

***

До звездной системы, в которой располагалась Степина база, добирались почти месяц. За это время успели составить план, придумать легенду, разучили и продумали массу деталей и варианты действий в непредвиденных ситуациях. Вика в этих вопросах оказалась экспертом.

Степа старался избегать разговоров на две темы, которые его волновали больше всего. Во-первых, он молчал о своих нежных чувствах. Ведь знаки внимания, которые Карменсита в свое время оказывала принцу Карлу, могли быть всего-навсего ее работой. А в настоящий момент, когда она целиком от него зависела, его попытка объяснения могла быть воспринята просто как домогательство.

Во-вторых, не разговаривали они и о причинах войны. Степа боялся заводить этот разговор, чтобы она не подумала, что он пытается что-то у нее выведать. Слишком дорого было ему ее мнение о его несчастной особе.

Однако, если подумать, иногда удается найти неплохой ход и в сложном положении. Как-то за ужином он принялся рассказывать все, что знал об истории возникновения и развития конфликта между Землей и Кассией.

Вика сначала слушала молча, потом стала задавать вопросы. Много было таких, на которые Степа не знал ответа. Но ничто из того, что могло бы составлять военную тайну, Вику не интересовало.

Вскоре разговор угас. Довольно долго они сидели молча. Вика о чем-то думала с таким напряжением, что, казалось, был слышен скрежет мозгов. Наконец она заговорила:

— Знаешь, это может показаться тебе совершеннейшей дичью, но с нашей стороны эта война выглядит точно так же. Причем точно так же, как вы не знаете, что воюете с группой колоний, заселенных выходцами с Земли, и мы не знаем, что ведем войну с планетой — матерью наших поселений.

Степа почувствовал, что какой-то лучик понимания мелькнул в глубине его сознания, но не справился с мраком глобального парадокса и иссяк в вязкой мгле, ничего не осветив. Осталось только удивление и недоверие. Он принялся считать вдохи и выдохи и, досчитав до десяти, спросил:

— Тогда зачем вы начали войну? — И, почувствовав, что сморозил глупость, продолжил: — Или я чего-то не понял?

— Ты совсем ничего не понял. Мы не начинали этой войны. В нашем представлении это ваши корабли сначала нападали на наших торговцев, а мы только защищаемся. Нас кто-то сталкивает лбами. И это продолжается уже целую сотню лет.

ГЛАВА 22

Расчетное время для начала последнего перехода уже давно прошло, но Степа продолжал пассивный полет, не предпринимая никаких маневров. Радостное вожделение возвращения на базу, державшее его в приподнятом настроении всю дорогу, совершенно померкло и уступило место пустоте и мраку полного непонимания происходящего.

«Похоже, Вика быстрее меня смекнула, в чем дело, — промелькнуло у него в голове. — Оно и понятно, она наверняка училась в каком-нибудь университете. — Степа вспомнил про «монастырь» и мысленно усмехнулся. — Не то что я, солдафон неотесанный. Однако бросаться к своим не разобравшись, пожалуй, будет опрометчиво».

Вика не спешила с объяснениями и молча сидела в своем кресле, глядя на звезды в лобовом экране. Удивительное свойство для женщины: не раскрывать рта, пока тебя не спросят. Только сейчас Степе хотелось бы, чтобы она говорила. Чтобы рассказала ему, как это все удалось так устроить и, главное, кому.

— Вика, ты понимаешь, что происходит?

— Не все, но кое-что, кажется, до меня дошло. В нашей зоне пятнадцать населенных планет. Сообщество возникло лет триста назад. Тогда же ослабла связь с Землей. Очень уж далеко мы оказались. Как это происходило, я в точности не знаю, но, вероятно, дело в том, что наши планеты находятся сравнительно компактно и смогли организовать независимую от Земли экономику. Со временем началось освоение новых планет и массированная разведка космоса. И вдруг в обширном районе космоса на наши корабли стали нападать. Постепенно это переросло в войну.

— Насчет оторванности — это понятно. Но почему после начала военных действий вы не попытались связаться с Землей? Вы ведь не знали, что воюете с землянами. Было бы логично отправить делегацию с целью заключить союз с планетой-прародительницей вашей цивилизации.

— Посылали. И много раз. И по сей день продолжаются такие попытки. Но корабли не возвращаются.

Вот теперь что-то, кажется, стало проясняться. Степа поудобнее расположился в кресле и принялся рассуждать вслух, предупредив Вику, чтобы исправляла его, если обнаружит погрешность.

— Во-первых, в течение ста лет, или около того, кому-то удается поддерживать чудовищную мистификацию. Следовательно, это кому-то надо. Одно из двух. Или это внешняя сила, то есть иная цивилизация, стремящаяся таким образом сдержать расширение сферы расселения нашего биологического вида. Или инициаторы конфликта принадлежат к нашим сообществам и имеют от этого выгоду. Данными на этот счет мы с тобой сейчас не располагаем.

Во-вторых, для того, чтобы заставить миллионы людей с двух сторон воевать друг против друга и при этом не допускать ни одного контакта между ними — необходимо постоянно управлять действиями этих сторон или, по крайней мере, существенно на них влиять. Каким образом осуществляется это влияние? Вот вопрос, без решения которого мы не должны ничего предпринимать.

Итак, ни один член экипажа (или его останки), ни один из боевых или транспортных кораблей ни разу не попали в руки противника. Мне не раз доводилось участвовать в боях, и я могу точно утверждать, поскольку видел это, что любой боевой корабль, получивший серьезные повреждения, обязательно взрывался. Причем разлетался на клочки. Но я знаю, что ни один из наших кораблей не несет в себе ничего, кроме боеприпасов, что могло бы вызвать такой взрыв. А ведь во многих случаях корабли получали повреждения уже после израсходования ракет. Следовательно, в них установлен самоликвидатор.

Устройство кораблей я знаю до тонкостей: ничего подобного на них нет. Единственное место, куда не заглядывает ни один пилот или техник, — это устройство опознавания и рация. Туда имеют доступ только люди из спецподразделения. Но общее количество таких людей, если иметь в виду все вооруженные силы, слишком велико, чтобы можно было предположить, что они в курсе дела. Да они и не бывают в боях и не могут подать команду на уничтожение. Скорее, срабатывает автоматика, о существовании которой они и не подозревают. Тут много темных мест, но мы можем кое-что проверить. Устройство опознавания и рация этого корабля идентичны тем, что установлены на наших.

Степа не стал откладывать дела в долгий ящик. Он снял с переборки опечатанную металлическую коробку, в которой помещались рация и устройство, подающее сигнал «Я свой», и, надев скафандр, вытащил ее из корабля. Бухту двухжильного провода он прихватил с собой еще из ангара вместе с множеством других вещей. Подключив рацию через провод к клеммам бортовой сети, он включил ее и несильно оттолкнул в сторону от люка. Пока бухта разматывалась и коробка удалялась, он успел вернуться в кабину. Когда провод оборвался, последовала яркая вспышка взрыва.

По крайней мере, один вопрос прояснился. Автоматика самоликвидатора оказалась проще некуда. В полете рация всегда включена. Но стоит пропасть напряжению в сети — и корабля нет. Ну а если всего-навсего перебит провод — можно списать на результат попадания мощного снаряда. Кто там разберется в круговерти схватки? Впрочем, некоторые ограничения на это все-таки наложены. Ведь пилот может ошибочно отключить энергоустановку раньше, чем рацию. О случаях взрыва корабля после швартовки ему слышать не приходилось.

Оставался непонятным еще один вопрос — о парламентерах. Хотя, покопавшись в памяти, Степа нашел ответ и на него. Он вспомнил один из многочисленных докладов о боевых соприкосновениях с противником, которые, как и все пилоты, изучал по мере их поступления. Там рассказывалось об уничтожении крупного корабля касситов, появившегося рядом с одной из земных баз. Его ждали в соответствии с полученным из штаба указанием и разнесли в пыль практически сразу после выхода из перехода. Степа тогда сильно удивился, как это нашей разведке удалось заранее точно указать координаты и время нападения противника. Но дела разведки — дела секретные.

Только сейчас, анализируя события предвзято, на предмет соответствия своей гипотезе, он смог рассмотреть их в таком, ключе.

Последним темным местом оставались случаи нападения на транспортные и торговые звездолеты. Ведь на них, в отличие от боевых кораблей, устанавливались и некодированные рации. И не исключался случай вступления в контакт по радио. Опять же нападающие могли подобрать спасшихся на ботах.

Снова Степа перебрал все, что хранила его память, и снова нашелся ответ. Он не видел ни одного отчета, в котором упоминалось бы о нападениях на касситские транспорты. А Вика слышала о таких случаях. О них сообщалось каждый год, и| это поддерживало гнев в обществе и воинственное настроение в армии. Следовательно, нападали не земляне. И не касситы. Этим занимались другие, руководимые той самой таинственной силой, контролирующей обе воюющие стороны.

ГЛАВА 23

Ясность ситуации не давала ответа на весьма интересный вопрос: что делать? Возвратившись на свою базу, Степа рисковал оказаться под контролем тех, кто менее всего желал бы раскрытия своей тайны.

Он обдумывал разные варианты, но ничего дающего ему хотя бы малейший шанс остаться в живых не приходило в голову. Итак, путь домой закрыт. Сдача противнику, даже если бы это оказалось возможным, — тот же исход. В обоих случаях, кроме него, будут уничтожены и все, с кем он успеет вступить хотя бы в мимолетный контакт. Способа прекратить войну, даже ценой собственной жизни, не придумывалось.

Вика, сидевшая до сих пор молча и переваривающая вывалившуюся на нее информацию, наконец очнулась и задала такой необходимый сейчас вопрос:

— Куда еще, кроме твоей базы, ты можешь долететь?

— Только назад, на ту планету, откуда увез тебя. Кстати, как она называется?

— Колпин. Но ведь ты говорил, что не можешь вернуться.

— Тогда это было во много раз опасней, чем сейчас. Вернее, я не подумал, что возвращение на базу — это верная гибель.

— Это еще месяц пути?

— Нет. За двое суток доберемся. Я ввел в компьютер координаты всех ориентиров, которыми пользовался по дороге сюда, причем с достаточной степенью точности. Пристегнись. Начинаю маневрирование.

Вика хорошо знала географию Колпина. Знала также, над каким местом висит на геостационарной орбите единственная орбитальная станция, через которую научная экспедиция сообщалась с внешним миром. Это позволило Степе подобраться скрытно и сесть в ненаселенной местности не слишком далеко от Альбауза. Через три дня пути, сначала пешком, а потом на плоту вниз по реке, они добрались до какого-то поселка.

Причалив плот, Степа сошел на берег.

— Будем прощаться. Отсюда ты легко доберешься до своих. Я устроюсь потихоньку где-нибудь и стану мирно коротать свой век. Про меня никому не рассказывай, наплети что-нибудь, сама придумаешь.

Вика сошла на берег и удобно устроилась на коряге.

— Ты полагаешь, что тебе не следует встречаться с нашими?

— Да. В ангаре стоял боевой корабль, который я угнал. Значит, в вашей экспедиции присутствует кто-то от военных. Следовательно, меня мгновенно вычислят и уничтожат. А заодно и тебя. Без меня у тебя есть шанс.

— Ты полагаешь, я смогу убедить кого-то, что угон корабля и мое исчезновение не связаны? Мне поверят, если я скажу, что была похищена. Но не поверят, что я не разговаривала с похитителем.

— Ты легко убедишь кого угодно в том, что похититель тебе не представился и ничего на рассказывал, а только допросил и высадил в безлюдном районе.

Вика помолчала. Похоже, он ее убедил и она прикидывала варианты легенды для объяснения со своими. Степа уже расслабился, думая, что она согласна отправиться дальше без него. Но оказалось иначе.

— Степа! Я никогда не рассказывала тебе об обычаях нашего народа. Дело в том, что, по нашим законам, если мужчина похитил женщину, он должен или жениться на ней, или убить ее.

— А если ни то ни другое?

— Тогда женщина должна умереть сама.

Дело круто менялось. Причем независимо от того, было это правдой или нет. Степе было сделано предложение, явно его устраивающее по существу. Его не устраивало только то, что он не сделал его сам. В его жизни еще не было женщин, и он, чувствуя себя на краю неизведанного, был, похоже, чересчур робок. И за это последовала расплата. Однако надо было выкручиваться.

— Вика, я тебя люблю и прошу выйти за меня замуж.

— Давно любишь? — Вика явно хотела поехидничать.

— Еще с тех пор, когда я лечил Матео. Но я уже тогда знал, что ты не из аборигенов, что работаешь в агентурной сети, влияющей на ход событий на этой планете. Это меня остановило.

Вика еще немного помолчала. Потом встала, подошла и уселась к Степе на колени.

— Я согласна. — Поцелуй подтвердил, что это действительно так.

***

Эту глухую деревушку выбрала Вика. Она точно знала, что агентуры здесь нет, как нет ее и в окрестностях. Поселок домов около ста никому не подчинялся, ни в какие государства не входил и никому не платил дань. Даже власти в нем никакой не было. Он был основан беглыми преступниками очень давно далеко в горах. С тех пор сменилось несколько поколений жителей, образовался свой неповторимый уклад, не признающий никакой власти человека над человеком. С внешним миром сносились только несколько купцов из местных.

Степа срубил небольшой домик на краю деревни. Сложил печку, вскопал огород. Вика оказалась хорошей хозяйкой — дом и огород содержала в порядке. Скотину, корову или козу, решили пока не заводить. С соседями все было ладно. Вопросов никто не задавал. Здесь было не принято лезть в чужие дела.

Дела семейные тоже наладились как по волшебству. Каждый день Степа с нетерпением ждал ночи, да и Вика никогда не старалась задерживаться с делами допоздна. Однако ни дня не проходило, чтобы не вспомнилось о проблеме войны. Гвоздем сидел в голове этот вопрос, и сознание выстраивало план за планом, анализировало, уточняло и отбрасывало один за другим.

Постепенно стало ясно, что полного и окончательного решения Степа не придумает. Следовало сделать хоть какой-нибудь шаг и, судя по его результатам, планировать следующий.

Вика, единственный эксперт Степиных замыслов, сама генерировала различные проекты, которые они вдвоем разносили в пух и прах. Самой большой проблемой оставалась их собственная безопасность, поскольку с их гибелью неизбежно погибало и их бесценное знание.

Наконец план был готов. Поручив соседке заботы об огороде, они покинули свой уютный домик и отправились в путь.

ГЛАВА 24

Население княжества Гротингейм всегда отличалось суеверностью. Это был какой-то рассадник колдунов, магов и предсказателей. Дом на окраине столицы Степа снял без особого труда. Он занялся предсказаниями погоды и быстро стал одним из самых уважаемых прорицателей. Браслет связи исправно принимал все переговоры местной агентуры, в том числе и сводки погоды. Чтобы не быть опознанными, Вика дома не покидала, а Степа появлялся на людях только в гриме. Его точные предсказания, впрочем, вскоре избавили его от необходимости покидать жилище.

Капитаны кораблей, собирающиеся в дальний путь, обязательно посещали его перед отплытием, чтобы узнать, будет ли погода благоприятствовать их путешествию. Впрочем, не только капитаны. Разные люди заходили. Степа долго морочил им головы, совершая различные «магические» процедуры, но прогноз погоды давал всегда точный.

Однажды, после очередного клиента, когда Степа покинул приемную, чтобы перевести дух и промочить горло, Вика сообщила, что следующим дожидается очереди к нему ее коллега, наблюдатель. Она узнала его в лицо.

Наживка сработала — рыбка клюнула. Не могли наблюдатели не проявить интереса к личности, дающей точные и легко проверяемые прогнозы. Приближался важный момент, и Степа весь подобрался, напружинился, как перед боевым вылетом.

Не называя своего имени, вошедший сообщил, что собирается развести здесь большие виноградники и интересуется, не вымерзнут ли они зимой. Такой предлог для визита поставил бы любого шарлатана в тупик, но не Степу. Вика его хорошо подготовила во всем, что касалось его нынешней профессии. Сначала он, как и полагается, совершил кое-какие магические действия: покапал воском со свечи в воду, разбросил на столике мышиные кости, побормотал себе под нос, а затем изложил гостю, какие сорта винограда сажать и как располагать плантации.

Напоследок, «повнимательнее» посмотрев еще раз на положение мышиных костей, Степа заявил, что готов сообщить гостю нечто очень для него важное за дополнительную плату, разумеется. На цене быстро сошлись, и Степа велел ему снять с себя все и остаться совершенно голым. Не без колебаний посетитель решился расстаться с одеждой. Особенно долго не решался он снять браслет. Наконец, оставшись в чем мать родила, он получил халат и проследовал за Степой через несколько комнат в крошечный закуток, где находились только стол и две лавки.

Усадив гостя на одну из них, Степа жестом приказал ему молчать и положил перед ним стопку исписанных листков. Там было все изложено.

Пока гость был занят чтением, прием посетителей продолжался. Проводив последнего, Степа вернулся в каморку, где и застал Жерома, так звали его гостя, оживленно и беззвучно беседующего с Викой посредством переписки. Главная цель была достигнута — он поверил и ужаснулся. Сейчас самым важным было убедить его в необходимости крайней осторожности. Это удалось не без труда, и, в конце концов договорившись о дальнейших действиях, они расстались. Жером ушел через дверь, а Степа и Вика через потайной лаз в задней стене дома пробрались на соседнюю улицу и, попетляв по закоулкам, исчезли из города навсегда.

Вертолет появился точно в назначенный срок. Пилот быстро обнаружил обильно дымящий костер и посадил машину в паре сотен метров. Высадив пассажира, он немедленно улетел.

Пассажир подошел к костру, прочитал придавленную камнем записку, разоблачился, надел оставленную ему одежду и нырнул в лес. Свежие зарубки на стволах деревьев вели все дальше и дальше, пока голос за спиной не остановил его:

— Здравствуй, папа.

— Здравствуй, Вика. Рад, что ты жива, — сказал он, обернувшись. — А где твой товарищ?

— Я здесь. — Степа показался из-за ствола дерева.

— Разрешите представить присутствующих. — Вике явно не понравилось, как мужчины осматривают друг друга. Вроде сцепиться собираются. — Стивен Брагин, военный пилот с Земли, мой муж. Ким Ричардсон, научный руководитель экспедиции на Колпине факультета экспериментальной истории Миронского университета, планета Гиря, мой отец.

Мужчины пожали друг другу руки, и все уселись прямо на землю посреди леса. Толковали долго. Хотя Ким знал все от Жерома, неясных мест оставалось много. Особенно насчет того, что делать. Ким Степе понравился. Особенно ценной была его искушенность в разных интригах, заговорах и тайных операциях. Расстались, довольные выработанным планом и обнадеженные открывающимися перспективами.

Вику Степа оставил в той самой глухой деревеньке, где начиналась их семейная жизнь. На прощание она поплакала у него на плече, напекла ему шанежек на дорогу, и они расстались. Об этом укрытии, кроме Степы, никто не знал, и это позволяло ему надеяться на то, что, как бы неудачно ни сложились дальнейшие события, с Викой ничего худого не случится.

По дороге он сделал крюк до лесной избушки, где прошел его первый год жизни на Колпине. Там в тайничке вместе с его амуницией лежала кассета для навигационного компьютера. Правда, он до сих пор не был уверен, что она может быть считана компьютером касситского корабля, но крюк был невелик, а попробовать стоило.

На условленное место в горах он прибыл с небольшим запасом времени. Ким и Жером уже ждали его, разбив лагерь на берегу ручья. Все шло по плану, и точно в срок посреди долины сел боевой корабль — легкий истребитель. Степа специально просил Кима о таком. Он давал максимальные шансы на успех в их предприятии.

Пилот быстро покинул машину, а Степа и Ким заняли в ней места. В кораблях такого типа, как и в их земных аналогах, пилотские кресла располагались одно за другим, хотя обычно использовалось только одно. Убедившись, что пилот и Жером отошли на безопасное расстояние, Степа дал старт. Рацию и опознаватель он, разумеется, выбросил.

Выйдя из перехода, Степа обнаружил, что родная база «Зет-80» находится в том самом месте, где и предписано ей законами небесной механики. Так же на месте оказалось и дежурное звено. Все восемь истребителей были в своих секторах. Шесть продолжали там оставаться, а одна пара рванула в сторону касситского истребителя в похвальном рвении исполнить свой долг. Выпущенные в него ракеты Степа обманул резким поперечным маневром, после которого выключил двигатель и наблюдал, как потерявшие цель смертоносные гостинцы пронеслись за кормой, устремленные в беспредельные дали космоса. Этот прием он придумал сам и применял его против касситов. Но в широкую практику у его товарищей он не вошел — немногие могли это повторить.

Дальнейшая часть схватки была сложнее и рискованнее. Теперь истребители должны были попытаться сблизиться с ним и расстрелять его из пушек. Он мог только уворачиваться. Завертелась карусель, замелькали вспышки выстрелов на консолях атакующих кораблей. Степа был большим мастером в делах такого рода и не ударил в грязь лицом. Один из атакующих при очередном маневре потерял управление и закувыркался в сторону. Вероятно, пилот потерял сознание от перегрузки. Второму Степа зашел в хвост и преследовал его, не открывая огня. Отстал, только когда тот повернул к базе и, дав полную тягу, откровенно бросился наутек.

Остальной шестерки Степа не опасался. Они будут охранять порученные сектора и ждать подкрепления. Атаковать одиночку, обнажая прикрываемые направления, они не станут. А с базы тем временем стартуют асы. Только что космические силы Земли получили щелчок по носу. Одинокий корабль, не открывая огня, расправился с двумя истребителями. Степа не сомневался, что теперь на него навалится лучшая пара бойцов — адмирал и его неизменный ведомый Заг Тернер.

Вися в пустоте, Степа видел по радару, как выровнял свой полет потерявший управление истребитель, как он вернулся к базе и ошвартовался вслед за своим ведомым. И, наконец, одна точка отделилась от базы и помчалась в его сторону.

Значит, адмирал решил принять вызов один на один. Видно, крепко ударил Степа по самолюбию своих боевых товарищей. Ну что же, это даже лучше. Степа продолжал висеть в пустоте, не предпринимая никаких маневров.

Адмирал был стреляный воробей и не стал бросаться в драку сломя голову. Наблюдая Степину пассивность, он стал сбрасывать скорость по мере приближения и довел ее до нуля на расстоянии какой-нибудь сотни километров. Корабли висели неподвижно, не пытаясь ничего предпринять. Степа медленно развернулся в сторону звезды и выпустил ракету. Адмирал повторил его действия. Степа — еще ракету, адмирал тоже. Так они спустили весь боезапас.

Адмирал должен был исходить из соображения, что дерзкий супостат, сиречь Степа, предлагает бой только с применением пушек, — и принял вызов. Однако неожиданности на этом не кончились. Степа, не меняя ориентации корабля, сработал маневровыми двигателями так, что его истребитель медленно пошел на сближение с кораблем адмирала, причем развернутый к нему боком. Адмирал немедленно развернул свой корабль носом к приближающейся угрозе и ждал только момента, когда можно будет открыть огонь.

Это был рискованный момент, но оставалось рассчитывать только на опыт и выдержку «противника». Степино время настало чуть раньше. Убедившись, что расстояние сократилось настолько, что оптика уже позволяет все хорошо разглядеть, он длиннейшей очередью разрядил свои пушки в сторону звезды. Адмирал огня не открывал, но и следовать Степиному примеру не собирался. Он ждал подвоха. Наконец Степа развернул корабль входным люком в сторону адмиральского корабля и, снова сработав маневровыми двигателями, прекратил сближение.

Далее оставалось рассчитывать только на то, что адмирал не выполнит ничьих распоряжений. Он здесь самый старший и по званию, и по должности, а на связь со штабом требуется уйма времени, ведь радиоволны, распространяющиеся со скоростью света, годами и десятилетиями проходят путь от звезды до звезды.

Степа вышел наружу и, пользуясь ракетами скафандра, двинулся навстречу. Адмирал разблокировал люк, в его корабль Степа проник беспрепятственно. Открыв забрало скафандра, он с удовольствием полюбовался на ошарашенное лицо начальника и сказал:

— Тут у меня парламентер от касситов.

ГЛАВА 25

— Проснись, Степушка, — Вика легонько трясла его за плечо, — твой адмирал тебя вызывает.

Степа выскользнул из-под одеяла и через сорок секунд был одет, обут и сквозь сонную одурь с недоумением ощупывал рукоятку меча, подвешенного на перевязь у левого бедра.

— Какой адмирал? — Степа с удивлением смотрел на трясущуюся от беззвучного смеха Вику.

Просмеявшись, она посмотрела, не разбудила ли Тоньку, и пояснила:

— Я вставала кормить ребенка и заодно новости послушала. В частных объявлениях передали, что Патрик Нортон ищет своего школьного товарища Виктора Крайнера. Код для связи 77-51-64. Это ведь та условная фраза, про которую ты мне говорил.

Степа уже достаточно проснулся, чтобы начать соображать. «Значит, дела продвинулись настолько, что и пилоты понадобились», — подумал он с удовольствием. Пора возвращаться к делам.

Вика, только что хохотавшая над его стремительным одеванием, погрустнела и накуксилась. Слезинки покатились по ее щекам. Предстоящая разлука была ей не по нраву. Трехмесячная Антонина беззвучно дрыхла, налопавшись молочка, и никак не реагировала на происходящее. Полгода семейного счастья было отмерено Степе на этот раз. Когда-то выпадет следующая порция?…

В тот раз, познакомив Кима и адмирала, он вернулся в свой домик в далекой горной деревушке, когда Вика уже заметно округлилась. На удивление легко она переносила беременность. И роды прошли легко и безболезненно. Степа их сам принимал, не доверяя местным знахаркам. И оправилась она после родов быстро. Все было ясно и безоблачно. Но вот — разлука.

Походный мешок был наготове. Вика только харчи туда сложила — и можно в дорогу. Прямо в ночь.

К полудню третьего дня стало ясно, что от своего жилища Степа ушел достаточно далеко, чтобы в случае чего не навести кого ненароком на место, где скрывается Вика. Поземка услужливо зализала все следы, а несколько деревенек, которые он обошел стороной, должны были бы показаться более вероятным местом пристанища его подруги, если кто-то станет ее разыскивать.

Связавшись по рации с условленным номером, Степа назвал координаты и принялся за трапезу. Долго ждать не пришлось. Вертолет подобрал его через час и доставил на космодром. Там его встретил Жером и проводил в один из домиков, где Степа и провел двое суток до старта «шаттла». На орбитальной станции он был немедленно пересажен на боевой корабль, который после двух быстрых переходов ошвартовался к легкому крейсеру касситов. На крейсере его встретил Заг Тернер и после короткого приветствия отвел в каюту капитана.

Сидящий перед ним человек был одет в военную форму и носил знаки различия командира высокого ранга, какого именно — Степа не понял. Он не знал ни символики, ни погон касситской армии.

— Виктор Крайнер прибыл по вызову Патрика Нортона. — Иной формы для доклада Степа придумать не мог.

— Садитесь, Виктор. Я — командир этого крейсера. Зовите меня Командором. Вас здесь будут звать Виктором. — Командор сделал паузу, видимо, для того, чтобы дать Степе возможность осмыслить услышанное.

— Да, Командор. — Степа подтвердил, что до него дошел смысл сказанного.

— Мне приказано ввести вас в курс дела, конечно только в самых общих чертах, и поставить перед вами задачу. Итак, экипаж крейсера и несомых им малых кораблей состоит пополам из землян и касситов. Мы приняли ваше название, поскольку являемся уроженцами разных планет и не придумали обобщающего названия для граждан нашего содружества. Все члены экипажа «погибли» в разное время в боях друг с другом, так же как и наши корабли. Нам известно, что время от времени погибают при неизвестных обстоятельствах транспортные корабли землян и касситов. Причем во всех случаях не по вине противной стороны. Ваша задача — выяснить причины их гибели и доложить мне. Вы сотрудничаете только со мной. В вашем распоряжении информационный компьютер, в который введены все доступные нам данные. У меня все. Вам ясно?

— Так точно. Есть вопросы.

— Пожалуйста.

— Буду ли я летать?

— Да. Раз в неделю вы будете выполнять один тренировочный полет.

— Мне все ясно. Разрешите идти?

Заг, дожидавшийся Степу за дверью, прикрепил ему на грудь пластиковую табличку с его новым именем. Только тут Степа прочел на такой же табличке новое имя Зага — Барс. Они понимающе улыбнулись друг другу и прошли в Степину каюту. Впрочем, «прошли» — не совсем верный термин для передвижения в невесомости.

Каюта была тесна и лишена каких-либо удобств. Только противоперегрузочное кресло и компьютер с пятью терминалами. Туалет в конце коридора. Столовая и спортзал — в другом конце. Освоение не заняло много времени. Щит, меч, лук и стрелы вместе с мешком он надежно закрепил в шкафу. Там же заняли свои места шлем и доспехи. Копье долго прилаживал к стене и закреплял, чтобы не оторвалось при маневрах. Благо на всех стенах были скобки, как и на аналогичных земных кораблях. В столовой подивился скудости и однообразию рациона. И повальному несоблюдению формы одежды. Только таблички с именами у всех обязательно на груди, а так — кто в чем. Кители, форменные куртки, рубашки всех цветов и фасонов, комбинезоны и даже халаты. Так что в своей колпинской одежде Степа не чувствовал себя исключением в этой пестрой компании.

Однако дисциплина чувствовалась. И командный дух. Все сосредоточены, все поторапливаются. Поевшие быстро уступают места голодным и уплывают на выход. Перед Степой слегка раздвинулись, узнав в нем новичка. Подсказали, где взять паек и куда выбросить пустые упаковки. Несколько лиц оказались знакомыми. С родной базы ребята — как привет с Земли. Речь смешанная, но похожая на земную.

В общем, Ким и адмирал времени даром не теряли. Наверняка они действовали по многим направлениям. В том числе и в контакте с правительствами. Но тайно. Увеличение количества людей, посвященных в секрет, резко увеличивает вероятность его раскрытия. И нелегко предугадать методы и средства, которыми воспользуется неведомый противник, чтобы избежать угрозы разоблачения. Однако то, что в течение ста лет ему это удавалось, заставляет быть осторожным и искать таких методов борьбы, которые он менее всего ожидает. Знать бы, чего он ожидает!

ГЛАВА 26

Две недели ушло на изучение информации. Здесь были собраны все материалы официальных и военных архивов Земли и касситского сообщества за все столетие конфликта. Сте-пина тренированная память вобрала в себя много новых сведений, но плодотворных мыслей от этого не возникло. Ни одной. Ни одной закономерности. Ни одного повторения. Степа проводил анализ по любым приходившим в голову признакам, но зацепок не было.

Очевидно, что корабли погибают в результате нападения извне. Спасшихся в результате таких нападений было немного. Видимо, спасательные боты добивали после уничтожения корабля. А те, кому удавалось избежать общей участи, не видели атакующих, так же как и Степа, побывавший в аналогичной ситуации. Причем все уцелевшие были пассажирами или членами экипажа, находившимися не на вахте и поблизости от спасательных ботов.

Возможность диверсии Степа исключил, поскольку в ряде случаев еще до начала взрывов звучал сигнал тревоги. Значит, экипаж обнаруживал начало нападения, но не успевал оказать сопротивление.

Однако скудность фактических данных не мешала средствам массовой информации поднимать волну гневных выступлений, клеймящих позором «недостойного» противника и подогревающих воинственные настроения.

Степа уже собирался расписаться в собственном бессилии, когда ему пришла мысль о том, что, если неизвестные военные корабли совершают нападения, значит, они где-то заправляются и пополняют боезапас. Попросту — у них должна быть база, причем не очень далеко от места разбоя, может быть, даже в секторе военных действий. А ведь там непрерывно ведется разведка, и любое сколько-нибудь значительное сооружение должно быть обнаружено.

Он задал компьютеру задачу: перечислить все звездные системы, в которые за все время ни разу не посылалась разведка ни одной из сторон, и довольно быстро получил короткий список всего из одного наименования — GD-453-4597. У этой звезды оказалось еще несколько замечательных свойств.

Во-первых, она была примерно в центре зоны, где происходили нападения.

Во-вторых, она располагалась так, что ее окрестности практически не использовались для ориентации кораблей в промежутках между переходами. И боевых действий в пределах этой системы или вблизи от нее никогда не велось.

В-третьих, ее планетная система была отвратительно описана — ни кометы, ни астероиды, ни метеорные рои, вращающиеся вокруг каждого светила, даже не упоминались. Похоже, эту систему никто не посещал, и только астрономы внесли в каталоги данные, полученные наблюдениями извне.

Спектральный класс звезды исключал возможность развития жизни на ее планетах — слишком уж она была красная.

В общем, по всем приметам — совершенно замечательное местечко для базирования тщательно скрываемого соединения боевых кораблей.

Эти соображения Степа незамедлительно сообщил Командору и получил санкцию на проведение разведки.

***

К границе планетной системы Степа подошел с выключенными двигателями, передатчиками и радарами. Просто влетел в нее с разгону, как обычный метеор, и продолжал по баллистической кривой приближаться к светилу. Все приемные устройства, естественно, работали. Через полтора месяца он пересек траекторию наиболее удаленной от звезды планеты, которая в это время находилась на противоположном участке описываемого ею эллипса, и приблизился ко второй, если считать снаружи, планете. Достаточно быстро приемники зафиксировали посылки радаров. Определить направление на источник сигнала было просто, а еще проще оказалось направить на него корабельный телескоп.

Надо сказать, при естественном освещении на большом удалении от тусклой звезды разглядеть что-либо непросто. Если бы не вспышки фотонных двигателей, выхватывающие из мрака близлежащие объекты, вряд ли удалось бы увидеть контуры цилиндра станции. Наблюдения Степа вел только с перерывами на сон в течение всего месяца, пока сначала приближался, а потом удалялся от базы.

Он не боялся быть раскрытым, несмотря на то что корабль его наверняка фиксировался локаторами. Пассивная траектория и большое удаление от цели не могли вызвать к нему интереса.

К моменту, когда расстояние увеличилось настолько, что стало невозможно уже что-либо увидеть, стало ясно, что это действительно то, что он искал. База была почти полным аналогом его «Зет-80» и вела весьма активную деятельность. Корабли стартовали с нее ежедневно и так же ежедневно к ней швартовались. И пространство вокруг патрулировалось легкими истребителями.

Одновременно со Степиной разведкой еще семнадцать кораблей по приказу Командора провели аналогичные операции вблизи других небесных тел этой же звездной системы. Лишенные возможности пользоваться двигателями ради соблюдения скрытности, они смогли обследовать только небольшие участки пространства. И не обнаружили других баз. Нескольким разведчикам удалось наблюдать неизвестные корабли, обнаруживаемые в основном по излучению радаров или по работе радиосвязи. Данные этих наблюдений лишний раз косвенно подтвердили Степино сообщение. Конечно, маршрут, сулящий наибольшую вероятность успеха, Степа предназначил себе.

ГЛАВА 27

Следующая задача заключалась в определении мест, с которыми сносилась таинственная база. Здесь требовались терпение и осторожность. По результатам наблюдений, записанным регистрирующей аппаратурой, легко определили направление на ближайшие ориентиры, к которым отправлялись стартовавшие с базы корабли.

К этим ориентирам направили дозоры, которые, так же не включая двигатели, висели в пространстве и следили за выходом таинственных посланников из перехода, за их маневрами и уходом в следующий переход. Так были определены следующие пункты ориентации, потом следующие. Чем дальше, тем сложнее было обнаружить цели, поскольку погрешность точки выхода возрастала, и таким образом увеличивалась зона, где можно было обнаружить появляющийся из пустоты корабль.

Целый год ушел на это, но результаты дали ответы почти на все вопросы, которые так волновали тех, кто связал свою судьбу с этим заговором против заговора.

Наиболее интенсивно база сносилась со штабами обеих воюющих сторон. Причем корабли в обоих случаях принадлежали фельдъегерской связи секретных служб. Впрочем, это можно было предположить и раньше. Только секретные службы, объединяющие разведку, контрразведку и все шифровальные работы, скрываясь внутри штабов, могли координировать действия воюющих сторон в степени, достаточной для поддержания этой долгосрочной мистификации.

Значительно интереснее был третий адрес. Планета Наяда, с хорошо развитой экономикой и прекрасными природными условиями, являлась единственным поставщиком боевых кораблей для вооруженных сил Земли. И, как выяснилось, для касситов тоже. Канал доставки проходил через все ту же базу у красной звезды. Становилось очевидным, что инициация конфликта и его поддержание — дело рук производителей вооружения.

Как только это выяснилось, Командор вызвал Степу и сообщил, что получил указание препроводить его к месту постоянного проживания. Обидно, конечно, что его удаляют от дел в момент приближения развязки. Но, с другой стороны, дисциплина есть дисциплина. Да и участие военных кораблей в дальнейшем развитии событий представлялось Степе не скорым. Разве что, когда наступит время, придется уничтожить базу у звезды GD-453-4597. Но это легкая цель, а пилоты на крейсере — ребята опытные. Степа по сравнению с ними — салага.

ЭПИЛОГ

Тоня уже начинала говорить, а Витек сделал свои первые шаги, когда однажды утром Вика разбудила Степу ни свет ни заря. Обычно она вставала очень рано, чтобы подоить и выпустить в стадо козу. А Степа, если не собирался на охоту, просыпался только к завтраку.

— Вставай, соня! Только что сообщили о начале переговоров между нашим Содружеством и Землей. — Как всегда, она послушала по своему браслету утренние новости, передаваемые радиостанцией научно-исторической экспедиции. — Значит, скоро можно будет возвращаться из изгнания.

Степа довольно потянулся, схватил Вику за талию и затащил ее под одеяло. Вторая беременность не тронула ее фигуры, так же как и первая. И даже ее шутливое сопротивление заставляло Степу прикладывать серьезные усилия.

Утихомирившись и пристроившись у него на плече, она довольно жмурилась и тихонько мечтала вслух:

— Вернемся — и сразу отправимся на Землю. Всю жизнь мечтала побывать там. Будем ходить по музеям и картинным галереям. Обязательно посетим Лондон, Севилью и Рио-де-Жанейро. И египетские пирамиды…

— А потом слетаем на твою Гирю. Охота посмотреть на мир, где рождаются такие прекрасные женщины. — Степу тоже заинтересовала возможность посетить новые места.

— Ты знаешь, у нас тебе не понравится. Двойная сила тяжести… — Вика не договорила. Степа всерьез занялся решением проблемы третьего наследника.

ДМИТРИЙ БАЮШЕВ. ХОЗЯИН-БАРИН

Глава 1. МАРЬЕВКА

Десять лет назад это была средней паршивости деревня с населением в сто семей, серыми избенками, непролазной грязью в дождь и одуряюще знойным сонным летом, но когда по весне, как раз перед майскими праздниками, на Объекте произошел хлопок [1], Марьевка мигом опустела и превратилась в ненаселенный пункт.

Эвакокоманда в зеленых герметичных костюмах тщательно осмотрела каждую избу, после чего понавешала табличек «Радиоактивное заражение. Опасно для жизни», расколошматила все магазинные запасы спиртного и укатила в другой ненаселенный пункт, в десяти километрах от этого.

Эвакокоманду Пантелеймон Веревкин, лежавший вусмерть пьяный в лопухах на задворках, воспринимал как зеленых чертей, и, хотя из него так и рвалась песня, он выдержал волю и не запел, понимая, что, если черти его поймают, значит, они настоящие. И выходит, это что? Белая горячка.

В те времена Веревкину было пятьдесят восемь, и сорок два из них он пил каждый Божий день. Но ни разу не допивался до белой горячки, потому как отрубался раньше, чем она приходила.

Сейчас ему шестьдесят восемь, но он по-прежнему сух, легок на ногу и пьющ. Самогонку гонит из чего угодно, используя для закваски собранный по домам сахар и изюм, которого в брошенном магазине навалом. С закуской проблем тоже не возникает, вон сколько огородов под боком, на каждом что-нибудь да уродится, плюс магазинная килька в томате, которая прекрасно идет зимой.

И вот ведь что интересно. Уж под семьдесят вроде, а чувствует себя Веревкин максимум на пятьдесят, вроде как молодеет. На лысине, правда, волос не прибавилось, но зубы — десять здоровых и шесть с дуплами за десять лет сохранились великолепно, ни руки, ни ноги к дождю не крутит, брюхо не пучит, сердце ровно стучит, даже когда Веревкин переберет, а вот глаз, это уж точно, острее стал, и ухо чутче. За версту видит дед птицу в полете, слышит, как топает груженный сосновой иголкой муравей.

Мерещится ему, правда, порой всякая муть. Только он в голову не берет — ведь после литра и не такое случается, следов никаких, а значит, и не было ничего.

Объект располагался в пяти километрах от деревни. Прошлой осенью, собирая грибы, Веревкин дошел до опутанной колючей проволокой зоны и в просвете между могучими деревьями увидел, что Объект ни капельки не изменился, такие же громадные, массивные бетонные кубы… этих, как их… энергоблоков и несколько зданий поменьше. Только на стенах у этих кубов теперь появились бурые разводы, как будто с крыш постоянно сочилась ржавая вода, а стёкла в зданиях были повыбиты. Так что ошибся маленько Веревкин — Объект изменился. Вон и растительность вокруг хрен знает какая: деревья метров под сто вымахали, папоротник стал ростом с Веревкина, а то, что он поначалу принял за болотный камыш, оказалось разросшейся до безобразных размеров осокой.

«На фиг, на фиг», — подумал Веревкин и дал деру. В двухстах метрах от Объекта лес стал помельче, однако страсть к грибам у Веревкина поостыла. Напугала его эта осока. Все же грибы надо собирать по-трезвому.

***

Каждый год, обычно летом, в Марьевке на двух «уазиках» появляются люди в герметичных костюмах и шныряют повсюду с хитрыми приборами наперевес. Только уворачивайся, чтобы на глаза не попасть. Но этих бояться нечего, эти дальше своего носа не видят, гораздо опаснее шакалы, приезжающие на фургонах, по два, по три фургона зараз, которые обшаривают каждую подсобку, каждый чердак и увозят с собой столы, стулья, одеяла, банки с разносолами, до которых у Веревкина не дошли руки. Эти как-то гнались за ним до насыпи, уговаривая: «Подожди, мужик, тут тебе пенсия причитается», но Веревкин не попался на удочку, шмыгнул в овраг, затем в другой, потом в следующий и затаился в своей пещере. После этого шакалы с особой тщательностью обшарили каждый уголок, но свидетелей своего мародерства больше не нашли, равно как не нашли и замаскированную пещеру Веревкина с бесценным самогонным агрегатом и килькой в томате.

Вот так потихоньку и текла жизнь. Все вокруг ветшало, а Веревкин понемногу молодел и дичал, отвыкая от русского языка, но тут на заброшенном, сильно охраняемом Объекте послышался второй хлопок, на сей раз во сто крат сильнее, поскольку произошел он в замкнутом объеме из-за превышения критической температуры.

С этого, собственно, и начинается вся история.

Глава 2. АРМЕЙСКАЯ РАЗВЕДКА

Дозиметрическая служба в пункте Б. (30 км от Объекта) зафиксировала значительное превышение существующего радиационного фона, что говорило об одном — на Объекте новый хлопок с разбросом содержимого саркофага. Однако сам Объект молчал, и это казалось странным. Если бы телефонная связь была единственной и при этом перебиты бронированные кабели, тогда еще было бы понятно, но он не отвечал и на запрос по спутниковой связи, а это свидетельствовало уже о другом: либо взрыв был такой силы, что помимо постов охраны уничтожил заглубленный на двенадцать метров железобетонный бункер с контрольным пунктом наблюдения, либо осуществлена диверсия с последующим подрывом саркофага…

Вадим ехал во втором бронетранспортере и внушал себе, что надо быть терпеливым. Жарко — не то слово, вот ведь всем жарко, лето, братишка, июль. А ты хотел, чтобы в. чреве бронированной машины, да еще в прорезиненном комбинезоне, было прохладно, как в бассейне? Ишь размечтался. Ты вот лучше представь, говорил он себе, что на улице минус тридцать пять, а ты в одних плавках верхом на броне. Что предпочтительнее? То-то же. Ребята терпят, и ты терпи.

Кальсоны, поди, хоть отжимай, подумал он. По спине пробежала струйка пота, и это почему-то принесло облегчение.

Начали постукивать колеса, значит, с асфальта съехали на бетонку. Вымощенная бетонными плитами дорога была стратегической, по ней малой скоростью подвозили ядерную требуху для реакторов.

Селиванов затормозил у бункера, и бойцы, надев противогазы (здесь на открытой местности в связи с аварией полагалось надевать противогазы), по одному начали выбираться наружу.

Когда выбрались, лейтенант Велибеков, выстроив их в две шеренги, в который раз ставил задачу, упирая на технику безопасности, то есть никуда не лезть, противогаз не снимать, комбинезон не расстегивать, идти по ниточке вдоль КСП от поста к посту и в случае чего немедленно открывать огонь, а Вадим, слушая вполуха, таращился на гигантские сосны, на торчащие вдоль опушки ядовито-красные мухоморы ростом с табуретку, на кусты, взметнувшиеся на высоту молодой яблони, и в голове у него крутилось восхищенное: «Ух ты, мать твою. Вот это да-а…»

Он был самым младшим в роте, весной перед призывом стукнуло восемнадцать, и, хотя ростом и шириною плеч не уступал накачанному сержанту Завехрищеву, возраст сказывался — порой он бывал излишне простодушен, а это в армии наказуемо. В том смысле, что грех не подшутить над телком. Однако подшучивать не хотелось — такие счастливые глаза и такая заразительная улыбка были у белобрысого Вадьки. Впрочем, гориллоподобный Завехрищев начхал и на глаза, и на улыбку и уже раз пять нацепил Вадим и потом долго ржал, тыча в него пальцем и хватаясь за живот. Ржал, надо сказать, в одиночку. Вадим кусал губы и сжимал кулаки, но, понимая, что сержант воспользуется его промашкой, в драку не лез, а делал выводы. И мало-помалу перекраивал себя, но сегодня… больно уж все вокруг было необычно. Как в сказке.

Андрей, стоявший слева от Вадима, пихнул его локтем в бок.

Вадим вытянулся в струнку и преданно уставился на Велибекова. Тот в свою очередь сквозь стекла противогаза сверлил его глазами, готовый обрушиться на рассеянного бойца. Но в глазах Вадима было столько кротости, что Велибеков, шумно выдохнув, сказал нейтрально:

— Не ротозействовать. Красот тут много, спору нет, но еще больше дерьма. Нахватаетесь, всю жизнь на лекарства будете работать.

После чего выдал каждому по два рожка с патронами.

Бункер был закрыт, вызывное устройство работало, но изнутри не доносилось ни звука. Велибеков выудил из планшета связку ключей и, выбрав по прицепленным к ним биркам нужный, вскрыл стальную дверь.

— Завехрищев и Петров, за мной, — скомандовал он. — Остальным ждать здесь.

Завехрищев и Вадим шагнули вслед за ним в скудно освещенный тамбур с еще одной дверью, такой же массивной, выкрашенной в зеленый цвет, с кодовым замком.

— Глаз за тобой да глаз, — обратился Велибеков к Вадиму, пробежав пальцами по кнопкам замка и открыв дверь. — Будешь пока со мной ходить.

«Воспитываете? — подумал Вадим. — Ну-ну».

— Ладно, парень, не обижайся, — словно угадав его мысли, уже мягче сказал Велибеков, зафиксировав замок в открытом положении и отключив его. — Мне сейчас крепыши нужны — таскать придется.

Спустившись из тамбура по пологой широкой лестнице на первый подземный этаж, они попали в камеру дезактивации, где их омыли струи бьющей сверху, снизу и с боков пенной жидкости, которая вскоре сменилась обычной водой. Далее они попали в сушилку с сухим горячим воздухом и уже затем в раздевалку, где на плечиках висели комбинезоны персонала, всего пять. Рядом стояли пять пар сапог. Здесь же имелся отсек с пятью защитными скафандрами, снабженными системой охлаждения.

Они сняли противогазы. Теперь так и будет — то снимай, то надевай.

Душ и еще одну раздевалку с рабочей одеждой они преодолели походным маршем, после чего спустились на второй этаж.

На втором этаже, набитом всевозможной аппаратурой, они увидели лежавшего на полу парня в легких синих брюках и белом халате. Белый чепчик валялся рядом с головой, на лице застыла гримаса ужаса. У парня была сломана шея. Следов разрушения вокруг не наблюдалось.

— Что же ты, интересно, увидел? — пробормотал Велибеков и скомандовал: — Вниз.

На третьем, нижнем этаже, в пультовой, они нашли остальных. Все в белых халатах и синих брюках, у одного, постарше, с усами, из-под халата выглядывала тельняшка. Здесь произошла драка, но с кем? Пара кресел и металлический сейф были опрокинуты, казалось, кто-то, отступая, возводил временные баррикады. Была вдребезги разбита стеклянная ваза, и среди стеклянного крошева на подсохшем полу валялись увядшие цветы. Кто-то могучий свез к стене тяжеленный, заставленный приборами стол, приборы чудом устояли, хотя стол со всего маху врезался в стену. Рядом со столом в неловкой позе лежал усатый, в уголках рта у него запеклась кровь, в виске зияла черная рана. Чуть поодаль, схватившись за живот, свернулся клубком маленький толстячок. Он, похоже, от боли катался по полу, пока не затих. Еще один, плотный парень, уткнулся головой в клавиатуру включенного компьютера. Видимо, кто-то ахнул его по макушке массивной мраморной пепельницей, а саму выпачканную в крови пепельницу поставил рядом на стол. Последний, тоже молодой человек, сидел в кресле перед столом, густо уставленным телефонами. У него, как и у того, на втором этаже, была сломана шея.

— Грабов, — произнес Велибеков, глядя на усатого. — Железный Грабов.

На огромном, во всю стену, плане Объекта мерно высвечивалась граница зоны, мерцали периметры энергоблоков, административных зданий, складов и тревожным кричаще-красным пятном пламенел квадрат саркофага.

Что же тут произошло? Кто сумел тайно (именно тайно, поскольку никто не ожидал нападения — это ясно как Божий день) проникнуть в бункер, безжалостно перебить персонал и спокойно уйти, заперев за собой дверь? Почему не сработала сигнализация, когда супостаты вскрывали бункер? И как вообще случилось, что никто не обнаружил проникновения? Ведь здесь было круглосуточное дежурство. Да и запоры — будь здоров, так запросто, без ключей, не влезешь.

«А может, супостаты эти никуда не уходили? — подумал Вадим. — Притаились где-нибудь — здесь, в бункере, есть где спрятаться. Какая-нибудь банда суперменов. А может, вон за той фанерной дверью в подсобку скрывается такое, ну просто такое… Недаром же вся растительность вокруг гигантских размеров. — Вадим представил себе увеличенную в сорок раз медведку, к тому же вставшую на дыбы. — Обделаться можно. Да взять какую-нибудь личинку, того же майского жука. Банда личинок во главе с медведкой».

— Петров, — сказал Велибеков, — опять тебя понесло? Надень противогаз. Теперь бери вот этого. Да не бойся ты, он уже не кусается. На плечо его закинь, на плечо, ногами вперед.

Тело еще гнулось. Вадим постарался представить себе, что это не труп, а раненый товарищ, и поспешил за Завехрищевым, топавшим по железным ступенькам с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что таскал покойников.

Убитых положили на опушке, накрыли брезентом, после чего Велибеков, оставив у БТРов водителей Селиванова и Чеплашкина, повел бойцов на периметр зоны.

Дверь КПП была закрыта изнутри на щеколду, пришлось ее вышибать. На самом пропускном пункте они никого не нашли, зато в кабинете начальника караула увидели два трупа в камуфляжной форме. Один, сержант, навалился грудью на стол, с выброшенной по направлению к телефону рукой, из-под лопатки торчал штык-нож, другой, рядовой, сидел на полу, привадившись к стене, глядя на вошедших остекленевшими глазами и страшно скаля зубы. Этот был пропорот насквозь метровой ржавой трубой. На настенной вешалке висели два автомата. Вадим закрыл глаза, но так было еще хуже, и он снова их открыл, стараясь не смотреть на убитых.

Велибеков сказал что-то Завехрищеву про защитные скафандры, тот ответил: «Для форсу». Привыкли, что уровень радиации постоянно в норме, что от этого уровня нигде не чешется и ничего не отваливается, вот и нарушают сплошь и рядом. В скафандре, что и говорить, прохладно, но он жесткий, местами натирает аж до крови, а драпать в нем, ежели что, вообще одно мучение. И хлопок не держит.

— Не свисти, держит, — возразил Велибеков и скомандовал: — Оружие на изготовку. Цепью вперед, дистанция один шаг.

Все пространство от КСП до энергоблоков было покрыто лужицами воды, под сапогами хлюпало, создавалось впечатление, что местность заболочена. Впереди шел Велибеков, за ним Завехрищев, далее Вадим, Андрей и остальные.

В отличие от наряда, дежурившего на КПП, караульные первого поста охраны действовали строго по инструкции: один находился на вышке, другой внизу, оба были в скафандрах и при оружии. Обоих кто-то расстрелял в упор. У тех оружие висело на вешалке, у этих на плече (видно, только что заступили на пост), но и эти не успели им воспользоваться.

— Оттаскивать? — спросил Завехрищев.

— На обратной дороге, — ответил Велибеков.

Хлюпая сапогами, они потопали дальше вдоль периметра.

— Откуда здесь вода? — спросил сзади Андрей.

— Черт его знает, — ответил Вадим и вдруг увидел, что справа от него странным образом заискрился воздух.

Он подумал было, что на стекла противогаза упад солнечный луч, но тут же понял, что ошибся, и похолодел от ужаса.

Справа от него (слева была колючка внутреннего предзонника) на вспаханной контрольно-следовой полосе прямо из воздуха вдруг возник одетый в белый халат, тельняшку, синие штаны и чепчик усатый Грабов, привычно ухватился правой рукой за ствол Вадимова автомата, левой — за его правое запястье и начал сноровисто выворачивать автомат из Вадимовых рук, норовя ударить его стволом по кадыку. Он оказался дьявольски силен, этот призрачный «Грабов», и прием у него был отработан. Вадим понял, что долго не выдержит.

— Дай-ка я! — крикнул Андрей, забегая сбоку, и впечатал приклад своего автомата в висок «Грабову».

Приклад с чмоканьем прошел сквозь череп, не причинив призраку никакого вреда.

«Грабов» вывернул автомат у Вадима и, хищно присев, выпустил весь рожок в Андрея и стоявших позади него остолбеневших бойцов. После этого, подмигнув Вадиму, он сунул ему автомат в руки, дурашливо отдал честь побелевшему Велибекову и медленно растаял в воздухе. Перед тем, как пропасть, его размытая тень заискрилась.

Надо сказать, стреляла эта потусторонняя сволочь очень даже метко. Андрей еще оставался жив, другим помощь уже не требовалась, в каждом было по нескольку пуль и одна непременно в сердце.

Вадим опустился перед Андреем на корточки. Он видел, как у того вваливаются глаза и взгляд стремительно тускнеет. Андрей, умный, деликатный, справедливый Андрей уходил, и ему ничем нельзя было помочь, если бы даже рядом находилась «скорая помощь» или же он лежал на операционном столе.

— Узнал? — спросил за спиной Велибеков.

— Грабов? — хрипло отозвался Завехрищев.

— Он, — ответил Велибеков. Все, Андрей ушел.

— Вадим, — сказал Велибеков, — здесь опасно оставаться. Петров!

Вадим встал, хмуро посмотрел на командира, взял автомат Андрея, взвалил самого Андрея на правое плечо и, осторожно перешагнув через трупы, почти бегом устремился к КПП, неся в левой руке два автомата. После железной хватки «Грабова» мучительно ныли мышцы.

Пятеро из бункера по-прежнему находились под брезентом, глупо было бы предполагать, что они могут исчезнуть. Грабов несомненно был мертв, вот только на лице его как будто появилась этакая хамоватая ухмьшочка. Или нет? Или все это нервы?

Подошли увешанные оружием Велибеков с Завехрищевым, начали с лязгом сгружать его на траву.

— Что, не похож? — спросил Велибеков и, подойдя, внимательным взглядом ощупал лицо Грабова, затем посмотрел на лежавшего в стороне Андрея и сказал: — А что ж его-то не под брезент?

— Рядом с убийцей? — глухо отозвался Вадим, закрывая покойников.

Подоспели Селиванов и Чеплашкин, которые до этого скрывались за БТРами, там, где тень погуще.

Увидев Андрея и гору оружия, Селиванов присвистнул.

— Ты, Вадим, не кипятись, — сказал Велибеков. — Им здесь, может быть, ночь лежать. Пока там верха раскачаются… Брать их с собой мы не имеем никакого права.

— Андрея не оставлю, — набычившись, заявил Вадим.

— Здесь, Петров, будет работать комиссия, — веско заявил Велибеков. — Мне еще хорошего пистона вставят, что распорядился вытащить их из бункера. Хоть назад заноси. А теперь все оружие, побывавшее в зоне, в мою машину.

— Андрея не оставлю, — упрямо повторил Вадим.

— По второму Грабову соскучился? — сузив глаза, сказал Велибеков. — Хочешь, чтобы и нас порешили? Не будет этого.

Глава 3. СФЕРА

Рация в БТРе работала, но связи со штабом не было, только с машиной Велибекова, следующей сзади. У лейтенанта связь тоже «не фурычила». Слышался лишь нескончаемый монотонный гул на всех частотах.

Чертыхнувшись, Завехрищев вырубил рацию и сказал:

— Да уж, парень. Теперь ты с нас должен пылинки сдувать. Никто не ответил, и он продолжал мечтательно:

— Будешь мне, стало быть, компот отдавать. Всю неделю. Нет, десять дней для ровного счета.

— Это ты мне? — на всякий случай спросил Вадим, чувствуя по тону, что именно его имеет в виду Завехрищев.

— Тебе, тебе. Пули-то из твоего автомата. Почему, думаешь, лейтенант оружие конфисковал?

«Достал ты меня, Завехрищев», — подумал Вадим и сказал:

— Но ты же видел, козел, что это не я. Ты же видел. Завехрищев ухмыльнулся, довольный.

— Видел. А кто поверит, что это сделал жмурик? Вот я и говорю: свидетели тебе нужны. Так что без нас с лейтенантом ты теперь никуда, херувимчик. Что предпочитаешь — компот отдавать или портянки стирать?

— Ну и дерьмо же ты, Завехрищев, — парировал красный как рак Вадим.

Селиванов сидел навострив уши, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Не, ну ты наивняк, Петров, — добродушно сказал Завехрищев. — Чего ни скажи — веришь. Я тут, понимаешь, Ваньку валяю, а ты все за чистую монету принимаешь. Не, Петров, с тобой не соскучишься.

— У тебя совесть есть, Завехрищев? — спросил Вадим. — Ты когда-нибудь лучшего друга терял? Что ты за обормот такой?

— Во, Петров, молоток, — одобрительно сказал Завехрищев. — Уже огрызаешься. Уже не телок. А друга, между прочим, я терял. И не одного. И не тебе, сявка, об этом спрашивать.

Сказано это было без особой злости, но с таким выражением, что отбивало всякую охоту продолжать эту тему. Опасный человек этот Завехрищев, ох опасный. С двойным, а то и тройным дном, и каждое дно полным-полно дерьма. Это он изгаляется, пока рядом нет Велибекова, а при Велибекове молчит в тряпочку. И затеял он этот разговор только потому, что хотел освободиться от всех своих страхов, которых натерпелся в зоне. Это, кажется, называется энергетический вампиризм. Там потерял, тут нахапал.

БТР вдруг с ревом полез вверх на крутой подъем и начал вставать вертикально. Селиванов резко затормозил и дал задний ход, выруливая влево, чтобы не наехать на машину Велибекова.

— Ты что, сдурел? — сказал ему Завехрищев. — Откуда здесь горы?

— Ничего не понимаю, — заглушив мотор, пробормотал Селиванов. — Впереди ровная дорога. Можете полюбопытствовать.

— Полюбопытствовать можно у Маньки за пазухой, — заметил Завехрищев, склонившись над его плечом, однако, потаращившись в смотровой люк, вынужден был признать: — Чушь какая-то.

Он выбрался наружу, переговорил о чем-то с Велибековым и, вернувшись в БТР, буркнул:

— Селиванов, давай за командиром.

Битый час они колесили то по асфальту, то по тряским проселкам, пока не усекли, что Объект взят в кольцо, из которого просто так не выбраться. Велибеков попробовал пройти пешком — эффект оказался тот же. Лесная дорога, вихляясь, уходила вдаль, а Велибеков вдруг резко и круто начинал подниматься по невидимой вертикальной стене, рискуя опрокинуться, но почему-то не опрокидывался, хотя и стоял параллельно земле.

Связь по-прежнему не работала.

— Попробуем через спутник, — сказал Велибеков, но, когда они вернулись к бункеру, оказалось, что связь не работает и через спутник.

Значит, это не кольцо, а сфера, и надежды на помощь с воздуха нет никакой. Другой вопрос, что сфера эта явление временное, проехали же они сюда, к Объекту, на двух БТРах и даже не моргнули. Выходит, не было тогда этой сферы. То она, понимаешь, есть, то ее, понимаешь, нету. Но может быть и так, что сфера эта с некоторых пор существует постоянно и работает по принципу односторонней проводимости: сюда — будьте любезны, обратно — извините, — и вот это-то, пожалуй, больше всего походило на правду.

Вадиму, который, как привязанный, ходил за Велибековым и слышал, о чем тот переговаривается с Завехрищевым, все больше становилось не по себе, потому что речь шла о том, где безопаснее всего заночевать — в бункере, попеременно бодрствуя, или в БТРах, наглухо закрывшись, найдется ли хотя бы в одном из двух бункеров какая-нибудь провизия, ведь пищу сюда привозили из полковой кухни, есть ли тут запасы питьевой воды и как долго можно протянуть при существующей радиации, если вообще не выходить из бункера. Перспектива, одним словом, нулевая.

— Канализация, — сказал вдруг Велибеков, и у Завехрищева загорелись глаза.

«А действительно, — подумал Вадим. — По земле нельзя, по воздуху тоже, так, может, под землей этой чертовой сферы нету? Ну лейтенант, ну голова».

Они нашли колодец поближе к границе сферы, Чеплашкин с натугой отвалил люк, и Велибеков, сделав Вадиму знак следовать за ним, нырнул в узкую черную дыру с плескавшейся на дне водой.

Воды было по колено, течение слабое. Велибеков, посвечивая фонариком, пошел вперед, Вадим двинулся следом. Труба была солидная, метра полтора в диаметре, рассчитанная на хороший сброс жидкости, но идти все равно приходилось, согнувшись в три погибели, и вскоре у Вадима заныла спина. Вода сквозь сапоги холодила ноги, и вообще здесь было хорошо, прохладно. Хорошо, прохладно. Можно себе представить, как здесь было бы хорошо и прохладно без противогаза и комбинезона, перехваченного на сапогах широкой резинкой и ремешками. Смрад, поди, безбожный, фекалии разные.

Велибеков остановился. Вода бежала дальше, а для людей путь был закрыт.

***

Было уже шесть вечера. Семь часов в эпицентре заражения пролетели незаметно. Все тут было пропитано заразой: и густые кроны, и сочная трава, и эти сосновые шишки, и эти песчинки, которые ветер швырял в стекла противогаза. Знать бы заранее, переоделись бы в скафандры, но ведь никто не собирался здесь задерживаться надолго.

Единственным безопасным местом в этом радиоактивном болоте оставался бункер.

Они с наслаждением помылись в душе, выстирали пропотевшее белье и надели униформу. После грубых прорезиненных комбинезонов в синих брюках и белых халатах было легко и приятно. Прохладно, воздух свежайший, морду не стягивает тугой противогаз, сейчас бы еще щец да тушеной капусты с ломтиками свинины, но тут полезли мрачные мысли. Правда, не ко всем. К Селиванову и Чеплашкину точно не полезли, ишь физии сияют, они-то не видели пятерых убитых, и охранников не видели, и «Грабова», а вот к Вадиму полезли. И к Завехрищеву, видать, тоже. Нахмурился, бугай, заиграл желваками. Лишь Велибеков непроницаем, как будто их светлое будущее перед ним как на ладони, светлое и оптимистичное.

— Та-ак, — сказал Велибеков. — Где-то тут у них должно быть пропитание.

Пропитание обнаружилось на втором этаже в холодильнике: шмат сала, два десятка вареных яиц, полкаталки сухой колбасы, пять свежих огурцов, маргарин, масло, буханка черного хлеба. Холодильник стоял в закутке с замаскированной дверью — высокое начальство нипочем не заметит, а свое если и знало об этом маленьком нарушении, то закрывало на него глаза. Здесь же в закутке имелся металлический стол с пластиковым верхом, пара табуреток и узкий пенал, в котором хранились посуда, кастрюли, электрическая плитка, чайник, банки с крупами, соль и куча пакетных супов. Это был сухой запас на всякий случай. На столе в завязанном полиэтиленовом пакете лежал позеленевший батон, приготовленный на выброс. Приготовить приготовили, а выбросить не успели.

— Сплошные нарушения, — сказал Велибеков. — Питание привозилось в термосах, а эти ребята соорудили собственную кухню.

— И слава Богу! — заметил Завехрищев. — Вдруг вечером приспичит? Или ночью? Стрескал яичко — и порядок.

— Ночью? — переспросил Вадим. — Они что же, здесь ночевали?

— Вахтовый метод, — объяснил Велибеков. — Смена через двенадцать дней. Тут, парень, все продумано. Есть еще один бункер — для бойцов охраны. Там комнаты отдыха, душ, сортир, все как положено.

— Там тоже кто-то есть? — содрогнувшись, спросил Вадим. Велибеков утвердительно кивнул.

«Везде трупы, — понуро подумал Вадим. — А где же ночевать-то?»

— Ты, Петров, странная личность, — заметил Велибеков, смахнув на пол зеленый батон и отправив его носком тапочки точно в угол. — В части я тебя знал как оптимиста, почему и взял с собой. Но за эти семь часов ты что-то уж совсем завял. Что с тобой, парень? Встряхнись, это еще только начало.

— Начало чего? — спросил Вадим, понимая, что Велибеков прав — нельзя все видеть в черном цвете, ведь есть же какой-то выход. Не может быть, чтобы не было.

— Ты, Петров, будто в тундре живешь, — явно подражая Велибекову, сказал Завехрищев, выуживая из пенала двухлитровую кастрюлю. — Забыл, кто ты есть такой? Ты, Петров, боец государственной армии. Государство за тебя, за оглоеда, отвечает, поэтому оно, государство, в лепешку расшибется, а тебя, оглоеда, из этого дерьма непременно вытащит. Ты же, Петров, как сознательный боец, должен помогать любимому государству тащить тебя за уши из дерьма. И вот так, обоюдными усилиями, ты, Петров, будешь спасен. А если ты вместо того, чтобы помогать, будешь плавно идти на дно, то тебя тоже вытащат, но уже дохлого. Усек разницу, Петров?

Сказав это, Завехрищев покосился на Велибекова — мол, как я его, салагу? — но Велибеков и глазом не моргнул.

— В том бункере тоже трупы? — неожиданно спросил Селиванов. — А где же тогда, на фиг, спать?

— Еше один пришибленный, — сказал Завехрищев и пошел за водой в туалет.

— В конце коридора есть комната с пятью кроватями, — ответил Велибеков. — Там и будем спать.

— А трупов нету? — уточнил Селиванов.

— Нету, — ворчливо ответил Велибеков. — Очисти-ка лучше яйца. По яйцу на брата. Ты, Чеплашкин, режь колбасу, нет, колбасу я сам, дело ответственное, режь огурцы. А ты, Петров, вскрой пакет с супом, вот тебе еще один нож. Ножей-то у них, ножей, прямо бандюги какие-то. Потом будешь масло на хлеб намазывать.

После ужина Велибеков с Завехрищевым спустились вниз, надеясь установить связь, а бойцы отправились в комнату отдыха. Она оказалась большой, прямо хоть пляши. Здесь кроме пяти кроватей имелись стол, пять тумбочек, пять стульев, пустой платяной шкаф с шахматами и домино на одной из полок, книжный шкаф с технической литературой (на ночь, что ли, читали?), маленький цветной телевизор. Телевизор, разумеется, не работал, читать не хотелось, в шахматы никто, кроме Вадима, не играл, поэтому бойцы врезали по костяшкам.

В десять вечера подошли Велибеков с Завехрищевым.

— Стол не проломите, — предупредил Завехрищев. — Интеллектуалы.

— Может, в шахматы? — спросил Вадим, широко улыбаясь. По шахматам у него был третий разряд.

— Спасибочки, — ответил Завехрищев и смачно зевнул. — Мы на компьютерах наигрались — во как. Оно, конечно, полегче, на компьютерах-то, чем козла забивать, но тоже изнуряет.

***

Вадима разбудил грохот. Внизу что-то тяжело ворочалось, роняя приборы, столы и стулья, потом грохнуло совсем рядом, в коридоре. Со звоном лопнула натянутая струна.

Вспыхнул свет. Смуглый жилистый Велибеков в широченных трусах (там, в раздевалке, их было много, целая стопка), щурясь, стоял у выключателя и прислушивался к тому, что происходит в коридоре. Там снова стало тихо, только внизу время от времени падали на пол тяжелые предметы.

— Все ко мне, — скомандовал Велибеков, и как только бойцы в точно таких же, как он, семейных трусах окружили его, продолжил свистящим шепотом: — Я выхожу в коридор и врубаю свет. Затем, смотря по обстоятельствам, следую либо к основной, либо к запасной лестнице. Если везде перекрыто, остается аварийный ход. От меня не отставать, Завехрищев замыкающий. Цель: первый этаж, комбинезоны, далее улица и БТР. Вперед.

Он нырнул в дверь, в коридоре зажегся свет.

Вадим бежал за Селивановым. Коридор был пуст, но почему-то не оставляло чувство, что на тебя кто-то упорно смотрит. Петров сосредоточился на тощей селивановской спине с торчащими лопатками. Уши торчат, теперь вот лопатки. Селиванов потерял тапку и резко затормозил. Вадим остановился, в него тут же врезался Чеплашкин, в Чеплашкина Завехрищев. Оказавшись между двумя здоровяками, Чеплашкин сдавленно вякнул, а Вадим, чтобы не упасть, сделал шаг и коленом наподдал под зад Селиванову. Селиванов устремился вперед, быстро-быстро семеня ногами, и живо догнал размеренно, как на тренировке, бегущего Велибекова.

Основная лестница также была пуста. Шум внизу, кажется, прекратился. Может, напрасны были страхи, подумал Вадим, может, это были какие-то подземные толчки, какие-нибудь почвенные подвижки? Но Велибеков все бежал, не снижая скорости, и они бежали за ним, причем Селиванов в одной тапке.

На первом этаже вновь возникло ощущение неприятного пристального взгляда. И все занервничали.

Но вот они упаковались в комбинезоны — и тут началось невероятное.

Висевшие в шкафчиках комбинезоны и скафандры соскочили с вешалок, разбухли, как будто кто-то в них влез, и, безголовые, ринулись в атаку.

Вадим увидел, как внешне неуклюжий Велибеков провел скупой на движения прием, и напавший на него комбинезон сочно впечатался в стену, но тут же оттолкнулся от нее ногами и стремглав полетел на Велибекова. Велибеков посторонился. В этот момент на Вадима налетели два скафандра, и он сразу почувствовал их железную хватку. Кто же в них вселился? Помогло самбо, которым Вадим с переменным успехом овладевал с пятого класса. Против самбо скафандры не устояли.

Кто-то придушенно захрипел, заколотил ногами по полу.

— Держись! — крикнул Завехрищев, разбрасывая двух «противников» и торопясь к лежавшему на полу Селиванову, которого душили два комбинезона.

Сволочи, вдвоем на одного тощего Селиванова! Один сидел у него на животе, держа руки, другой встал коленом на горло.

Завехрищев опоздал, к тому же его за ноги обхватил один из «противников» и гигант-сержант плашмя рухнул на пол.

Все длилось минуты две, не больше. Вадим даже не успел поразиться нелепости происходящего. Он выскальзывал из захватов, отбивал бьющие руки и ноги, сам проводил приемы и слышал только хрипы, хлесткие удары, тяжелый топот.

Через мгновение комбинезоны и скафандры, как по команде, отскочили к шкафчикам, сделались плоскими и одновременно вздернулись на вешалки.

На полу лежали Селиванов, Чеплашкин и Велибеков.

Велибеков был жив, но на губах у него пузырилась кровавая пена, а взгляд угасал, как днем у Андрея.

— Где больно? — опускаясь перед ним на колени, спросил Завехрищев. — Гасанбек!

— Уходите, — прошептал Велибеков. — Может, теперь открылось.

Он вдруг судорожно, натужно кашлянул, изо рта вылетел кровавый комок и, упав на пол рядом с головой, растекся ровным красным слоем. Велибеков изогнулся дугой и обмяк.

А снизу уже шел кто-то тяжелый, стальная лестница громыхала и гудела под ним.

Сразу в трех местах: у шкафчиков, у двери в душевую и рядом с распростертым Чеплашкиным, заискрился и помутнел воздух, и в следующую секунду возникли три обросших рыжими волосами, огромных, до потолка, бесформенных монстра. За неимением ног монстры рывками передвигались вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, буравя красными глазками сквозь путаницу жестких волос оторопевших служивых. Их глазки скорее напоминали пуговицы, поскольку не было в них ни разума, ни любопытства.

Один из них, самый последний, вдруг повалился на бок, и на этом его боку сразу образовались короткие толстые лапы с кривыми желтыми когтями, а сам он как-то весь поджался, укоротился, сделавшись похожим на кабана, и, стуча когтями о резиновый настил, резво помчался на затюканных бойцов. Остальные монстры тоже повалились на бок.

Завехрищев опомнился первым.

— Петров, — просипел он, — за мной. И бросился в сушилку.

Вадим юркнул следом, захлопнув за собой дверь, в которую тут же увесисто бухнулся мохнатый монстр.

На максимальной скорости они промчались через сушилку, миновали камеру дезактивации, сбежали с лестницы и из тамбура выскочили наконец на улицу. Несмотря на спешку, они очень тщательно закрывали за собой двери, словно двери могли сдержать вездесущих монстров. А внутри что-то гремело и рушилось.

На улице было темно, как в могиле, лишь тусклая желтая лампочка в тамбуре только что покинутого бункера, ощутимо подрагивая от внутренних толчков, освещала выщербленные бетонные стены. Единственная на всю округу лампочка Ильича. Периметр близкого Объекта был черен.

Завехрищев пошел по бетонке к БТРам и вскоре наткнулся на один из них. Вадим, шедший следом, увидел вдруг, что справа, там, где на опушке должны были лежать накрытые брезентом мертвецы, появилось характерное свечение. Завехришев тоже увидел его и вполголоса выругался.

Стараясь не шуметь, хотя какое там — не шуметь, они погрузились в БТР, Завехрищев завел дизель, резко развернулся, врубил фары и погнал машину так, что только шины пищали.

Глава 4. ХОЗЯИН

Странные создания эти людишки. Всюду лезут, до всего им дело. Вот уж вроде бы все ясно, не их это теперь земля, профуфунили, так нет же, лезут, не понимая одного — теперь этой земли, что профуфунили, будет становиться все больше и больше. Им бы драпать отсюда, задрав штаны, ан нет, напялят на себя хитрую амуницию, которая вроде бы защищает, а на самом деле дыра на дыре, выставят перед собой автоматы и прут, дураки, с этими пукалками супротив самой сильной армии в мире, армии нематериальной. Ни расстрелять ее, ни взорвать, ни в землю зарыть, зато, когда надо, любой облик примет, любые клыки отрастит.

Любопытно смотреть, как душа убиенного человечка, трепыхаясь, стремится прочь, спешит, голуба, на волю, в царство небесное, но Хозяин на то и Хозяин, чтобы не порхали тут больно-то. Цоп ее — и в царство, но уже подземное. Здесь уже бесы с нею играют, забавляются, то отпустят, то опять поймают, потом, наигравшись, сажают на цепь.

После второго хлопка, который на самом деле являлся точкой отсчета Нового Времени, Веревкин почувствовал, что перед ним открылось Знание. Это Знание давало всемогущество, оно делало его Хозяином, и он впитал это Знание, как губка, после чего начертал тайные символы в тетрадке и спрятал тетрадку в своей пещере, там, где хранился самогонный аппарат. Ни к чему эта тайнопись не обязывала, все равно никто ничего не понял бы, если бы даже случайно нашел, просто это был жест прощания с прошлой жизнью, последний вздох перед тем, как нырнуть в омут, а может, уже чувствуя себя Хозяином, он кинул кость людишкам — попробуйте-ка понять, узколобые, что здесь написано, но, скорее всего, это было и то и это: и прощание и кость.

Итак, он стал Хозяином.

Он увидел принадлежавшую ему теперь землю, сразу всю, пока не очень большую, но быстро прибавлявшую в площади. На окраине как Хозяин он пока не обрел настоящей силы, зато Объект был его вотчиной. Он увидел также всю несметную рать, всех этих монстров, монстриков, чудищ, кикимор, леших, инфузоров, плясунов, пересмешников, всю эту тайную силу, которая и раньше являлась ему после литра самогона, а теперь стояла перед ним согбенная, коленопреклоненная. Он растворился в окружающем, впитал в себя каждую молекулу, каждый атом, слепил из окружающей материи прежнего Веревкина, бестолкового, пьяно ухмыляющегося, и вновь разложил его на атомы, вобрав в свою плоть. Он переломил пополам вековой дуб, растущий на западной окраине его земли, переломил, как тростинку; он «топнул ногой» — и на восточной окраине образовалась ямища, которая быстро наполнилась грунтовой водой; он приказал, и на Объект обрушились водопады дождя.

Он был всесилен, и он был здесь Хозяин, но что-то, еще более высокое, чем он, с хирургической тщательностью выскоблило из его «сознания» все человеческое, освободив от глупой человеческой морали. Сам Веревкин превратился в крошечное существо, этакий эмбриончик, обретающийся в обширных недрах Хозяина в качестве некой материальной субстанции, связывающей царство темных духов с миром живых.

Эмбрион Веревкин, сохранивший земные память и привычки, должен был играть роль эталона, показывая человеческую реакцию на происходящее, однако Хозяин начисто игнорировал его реакцию и делал то, что хотел от него Хирург, а Хирург хотел, чтобы было как можно больше черной сути, любой ценой, ибо только зло приумножает зло. И бедный эмбрион со своими доморощенными понятиями о справедливости молча страдал от невостребованности, копя боль и обиду.

***

Сотворение Хозяина по земным меркам заняло доли секунды. За этот миг Веревкин, попавший в царство Нового Времени, имеющего протяженность как в будущее, так и в прошлое, сумел не только впитать в себя Знание и оставить записи в пещере, но и полностью измениться, потеряв все человеческое.

После хлопка людишки занервничали, засуетились, и тут вдруг, ах, ах, ах, стало им являться тайное воинство: то харя высунется из воздуха — фиолетовая, с выкаченными бельмами, то захихикает кто-то и больно вцепится в волосы, то целый хоровод нечисти начнет виться вокруг, да со свистом, с визгом, с могильным подвыванием, то заворочается под землею каменный червь. Это кого хочешь собьет с толку, нагонит страхов, даже сам железный капитан Грабов, перекидавший с десяток хохотунов зловредных и с пяток трясунов гуттаперчевых, дрогнул перед Серым Принцем, порождением Вечной Тьмы, и ошибся. Это стоило ему жизни. Трепетали душонки-то, трепетали, иные человечки со страху сдались без боя, иные посопротивлялись, но и этих надолго не хватило.

Сунулись было Хранители с претензией — отдай, мол, души-то, не твои, но Хозяин был тверд: мои. Людишки изгадили эту землю, именно сюда стянулась вся нечисть, значит, они, людишки, и виноваты, значит, они та же нечисть и есть, поскольку зло притягивает зло. Мои они!

На Хозяина теперь работала сама Природа. Ветры и дожди разносили заразу по белу свету, и мир Хозяина множился, и власть его крепла, но до определенных пределов. На других землях, которые людишки тоже профуфунили, Хирург создавал новых Хозяев. Он был очень дальновиден, этот Хирург, и не собирался отдавать Северное полушарие, которое контролировал, под власть одного Хозяина. Зачем ему такой конкурент? Пусть Хозяев будет много, и работы пусть у них будет невпроворот, чтобы времени не оставалось на крамольные мысли. Предприятие еще только начиналось, но дел у Хирурга было по уши, поэтому он порой пропадал весьма надолго, и у Хозяина поневоле начинали возникать эти самые мысли. И тогда от невозможности что-либо изменить он с особым сладострастием измывался над теми душонками, что послабее.

Вскорости прибыли новые людишки, опять началась потеха. Человечки сунулись в бункер, вытащили оттуда мертвецов, и с этого момента у всех у них завибрировали душонки. Но они, дурачки, храбрились, хватались за свои пукалки. Хозяин повелел своему воинству не высовываться, и сам следил, как людишки накрывают мертвецов брезентом, как идут на КПП, а затем, озираясь, бредут по периметру.

Хозяина так и подмывало сказать завывающим голосом: «Кто-кто ко мне пришел?» Вот была бы потеха, но вместо этого он сотворил «капитана Грабова» (нравился ему этот несгибаемый капитан) и его «руками» расстрелял людишек, оставив пятерых на новую потеху.

В этом действии что было главное? Что он, явление, противное Богу, подобно Богу распоряжается жизнью созданных Богом тварей. Он забирает их души подобно Богу, и это так пикантно. Взять то, что тебе не принадлежит, взять самое святое, что есть в этом бренном мире, — о, это бесподобно. Это упоительно. Ведь хозяин, он тогда настоящий хозяин, когда ему кто-то подчиняется, когда кто-то перед ним на коленях: раб, холоп, личная вещь.

Где-то там, в глубинах его естества, надрывался и выходил из себя «кровиночка» Веревкин. Он метался в своей малюсенькой сфере, как в клетке, жалкий, драный, однако же свой в доску, поскольку являлся родителем, и Хозяин снизошел.

— Чего тебе надобно? — спросил он.

— Что ж ты, ирод, делаешь-то? — пропищал крохотный Веревкин. — Хуже фашиста. Уж лучше бы мне подавиться огурцом, чем такого мерзавца выродить! Родил, называется! Пожалей хоть этого парня, Вадима. Глянь-ка, ведь вылитый Игоряха.

Игоряха был младшим братом Веревкина, был, потому что в юности помер от передозировки самогона. И в самом деле, Вадим этот был вылитый Игоряха — те же губы, те же голубые глаза, та же косая сажень в плечах. Вот ведь странно: при общении с Веревкиным у Хозяина прорезывалась земная память, вспоминалось, тудыть его, трудное прошлое.

— Может, и пожалею, — сказал Хозяин. — А может, и нет. Однако же пожалел, не тронул, но отпустить не отпустил, заставив удирающих бойцов кружить по одной и той же дороге. Знал бы, что некто Траш уже начал плести свою паутину, нипочем бы не пожалел.

***

— Черт, — сказал Завехрищев. — Кажется, здесь мы уже проезжали.

Фары, нацеленные на белое полотно дороги, вырывали из темноты то бурые стволы могучих сосен, то изумрудные шапки кустов, то хитросплетение черных ветвей, зеленых листьев, по большей же части все то, что было на обочине леса, оставалось во мраке, и непонятно было, как сержант умудрился что-то заметить.

Мотор чихнул и заработал с перебоями.

— Этого еще не хватало, — проворчал Завехрищев. — Где же эта чертова трасса?

— Не чертыхайся, — сказал Вадим, — а то ведь придет.

— Придет? — усмехнулся Завехрищев. — Да он уже пришел. Он, Петров, теперь все время с нами. Вот только не знаю, кто будет следующий — ты или я?

Мотор чихнул и заглох.

— Та-ак, — сказал Завехрищев. — Рассветет через час. Пойдем или будем ждать? Фонарей-то нету. — И, подумав, добавил: — А трасса где-то рядом. Нутром чую.

Вадим вынул из зажимов автомат, а из ящика с боекомплектом пару рожков, вставил рожок, другой сунул в карман скафандра. Это был автомат Селиванова, остальное оружие осталось в машине Велибекова.

— Дай-ка мне. — Завехрищев взялся за ствол, но Вадим выдернул автомат и молча повесил на шею.

— Хрен с тобой, таскай сам, — сказал Завехрищев. — Смотри только, не подстрели с перепугу-то.

Ни за что на свете Вадим не признался бы, что оружие он взял после того, как услышал тоненький голосок: «Возьми автомат-то, паря, и не отдавай этому бугаю. Спасешь и себя, и бугая».

Они выбрались из бронетранспортера и вначале при свете фар, а затем во все более сгущающейся темноте пошли к трассе. Поначалу вообще ничего не было видно, и они плелись еле-еле, потом обозначился контур леса, просека. Идти стало легче.

Завехрищев молчал, Вадим думал о своем.

Наконец начало светать. Давным-давно уже должна была появиться трасса, а они все еще шлепали по бетонке.

— Ни хрена нам отсюда не выйти, — сказал Завехрищев, и тут вдруг из леса раздался глуховатый старческий голос:

— Эй, робята, вы куда это направились? Там, чай, Объект, туда не велено. Или вы из этих, из ликвидаторов? Тогда почему не откуда надо идете?

— А откуда надо, дед? — обрадованно взревел Завехрищев. — Ты чего там прячешься-то? Да не боись, дедуля, мы свои.

— Свои, говоришь? — отозвался дедуля. — Иди тогда на мой НП, покажу на карте, откуда вы маршируете. Только один иди, а этот, с ружьем, пусть пока на месте стоит.

Завехрищев, бухая сапожищами, устремился к невидимому деду, добежал до опушки, поорал: «Эй, дедуля, где ты?» — побегал по кустам, после чего обернулся к Вадиму и широко развел руками — нету, мол, никого.

— Леший озорует! — крикнул Завехрищев, и тут вдруг все подернулось густым белым туманом, и Вадим остался совсем один, ничего перед собой не видя и не слыша ни звука.

Впрочем, один он оставался совсем недолго. Туман рядом с ним рассеялся, обнаружив идеально круглую, висевшую на уровне глаз сферу с крохотным мужичком внутри. Мужичок был в драном костюме и потерявшей форму кепочке, ни дать ни взять ветеринар Лыхманов из Краснополья, только очень маленький, с пальчик.

— Веревкин, — представился мужичок, приподняв кепочку. Если присмотреться, он был вовсе не стар, этот Веревкин, и под кепкой у него оказалась копна спутанных серых волос. — Рассусоливать некогда, мил человек, так что слушай, — сказал Веревкин. — В овраге, что на краю Марьевки, есть пещера.

Он подробно описал, как найти пещеру и как в этой пещере найти ученическую тетрадь в косую линейку, на которой он записал Знание. Далее Веревкин объяснил, каким образом можно прочесть тайнопись, после чего попросил:

— А теперь стрельни в меня, мил человек, из своего автомата, пока Хозяин не хватился. Только целься получше, чтоб наповал. Чтоб дух, значит, вон. Иначе вам отсюда не выбраться.

— Это с какой такой стати стрелять-то? — удивился Вадим.

— Стреляй, Вадим, — раздался тихий, как далекое эхо, голос- Мочи ведь нет.

— Андрей? — спросил Вадим. — Ты где, Андрюха?

— Стреляй, Вадим, не спрашивай больше. Сжалься над нами.

— Над нами? — спросил Вадим.

— Там и Андрей, и Селиванов, и Грабов, и Велибеков, — сказал крошечный Веревкин. — Кому-то, убив меня, ты поможешь прямо сейчас, кому-то потом, когда овладеешь Знанием. Давай, Вадик, не тяни, а то всем будет очень-очень плохо.

Вадим прицелился. Веревкин был до того крохотный, до того жалкий! Снял ради такого случая кепочку, прижал к груди и встал на колени.

Короткая очередь разнесла человечка вместе со сферой в клочья. Кто-то в тумане дико заверещал, белая пелена пришла в движение, в ней закрутились вихри, пронеслись смерчи, засвистал ветер. Что-то тяжелое ударилось о землю, туман стал быстро рассеиваться, и в какие-то секунды пропал совсем.

В пяти шагах от Вадима лежал перекрученный, как кукла, Веревкин — уже нормального роста, в замусоленном, драном пиджаке и потерявших форму портках, с кепкой в крепко сжатом коричневом кулаке. Сквозь дыры в подметках проглядывали грязные подошвы. Этот Веревкин был лыс и стар, рот и заросшие щеки ввалились, кожа на сомкнутых веках натянулась. Грудь превратилась в кровавое месиво.

— Дай-ка автомат, — спокойно сказал невесть откуда взявшийся Завехрищев.

Вадим, не в силах оторваться от Веревкина, безропотно отдал. Зачем он теперь, этот автомат, ведь все уже вроде бы сделано. Все, что просили маленький человечек и Андрюха. А что вообще-то сделано? Что?

— Ну, ты, Петров, даешь, — сказал Завехрищев, уже повесивший автомат на свою бычью шею. — Мужика-то зачем ухлопал? — И вдруг отрывисто, как на плацу, скомандовал:- Кру-угом. Три шага вперед, руки за спину. Шагом арш!

Глава 5. ХМУРЫЙ И ВЕРБЛЮД

Это называлось карантин. Отдельное одноэтажное здание, в котором обитали только Вадим, Завехрищев и сменный медперсонал. Белые приборы, белые хрустящие простыни, постельный режим, трижды в день уколы, в промежутке какие-то горькие пилюли, питание, можно сказать, классное. В коридоре пост наблюдения круглосуточный, с телефоном, со строгими медсестрами. Наружная дверь закрыта на ключ, Вадим уже проверял. Палата отдельная, большая, около пятнадцати квадратных метров, вот только вид из окна неважнецкий — клочок земли с пожухлой травой и высоченный бетонный забор. Да, и еще — на окне решетка.

У Завехрищева была своя палата. С тех пор как их поместили в диспансер, они друг друга не видели.

Слава Богу, что у Завехрищева хватило ума надеть-таки автомат на плечо и не строить из себя конвоира. Он это сделал, как только они вышли на трассу. Между прочим, в скафандрах никто не хотел сажать, попутные машины проносились мимо, пока не сжалился один дядька, оказавшийся военным пенсионером.

Им ничего не говорили, однако ясно было — дозу они хватанули изрядную. Вадим чувствовал непривычную слабость, тянуло в сон. Порой в полудреме он слышал, как кто-то тащится по коридору в клозет, и понимал, что это Завехрищев.

За каких-то четыре дня, проведенных в диспансере, они превратились в полусонных маразматиков, у которых одно на уме — своевременное питание и своевременный горшок, причем второе все больше и больше выходило на первый план, а это уже был нехороший знак.

На пятый день в палате у Вадима появились трое: знакомый ему пожилой доктор с бородкой клинышком и двое крепко сбитых мужчин, один постарше, лет сорока, другой лет на десять моложе, все, естественно, в белых халатах.

Вадим лежал, натянув простыню до носа, и сонно помаргивал.

— Тоже дипразин? — спросил тот, что постарше.

— Тоже, — ответил доктор.

— Как бы их денек не поколоть? — сказал молодой. — А то какие-то сонные тетери.

— Это зачем? — спросил доктор.

— Затем, что заберем обоих, — сказал молодой. — Для следственного эксперимента.

— Категорически возражаю, — заявил доктор. — Мы, понимаете, добились стабильности, а вы хотите, чтобы все насмарку? Вам не жалко этих солдатиков?

— Полдня вас устроит? — спросил молодой.

— Черт с вами, — бухнул доктор, потом, спохватившись, добавил: — Извините, но у нас свои законы. Переступать через них, сами понимаете…

— Никто вас за это не повесит, — перебил его тот, что постарше. — Значит, с завтрашнего дня никаких антигистаминных препаратов.

Он подошел к Вадиму, вгляделся в его лицо и неожиданно подмигнул.

Спустя полчаса после их ухода Вадим вышел в коридор, намереваясь посетить Завехрищева — следственный эксперимент все же, надо согласовать, как себя вести, что говорить, — но медсестра, молодая, здоровенная бабища с бородавкой на носу и сурово сжатым ртом, грудью встала перед дверью сержанта, каркнув: «Не велено». Вадим, даже будучи в форме, не стал бы связываться с такой тумбой — сомнет ведь, потом стыда не оберешься, а теперь, когда и чихнуть-то боязно, что уж тут говорить? Видать, недавние посетители дали строгий наказ не пущать. Странно, что часового у дверей не поставили.

Следующий день в силу того, что сон уже не наваливался с такой неумолимостью, показался бы длинным и скучным, если бы ближе к вечеру в палате вновь не появились эти двое, уже без доктора.

На сей раз Вадим рассмотрел их повнимательнее, и того, что постарше, строгого, неулыбчивого, назвал про себя «Хмурым», а того, что помоложе и поразвязнее, разговаривающего презрительно, через губу, — «Верблюдом».

— Совсем другой коленкор, — взглянув на Вадима, сказал Хмурый и вновь, как вчера, неожиданно подмигнул.

Уж лучше бы он этого не делал. Представьте, что вам подмигнул бронзовый памятник.

— Только кратко, — сказал Верблюд. — Что произошло на КСП?

И уставился на Вадима.

— На Объекте, что ли? — уточнил тот.

— Только кратко, — повторил Верблюд, придвигая к кровати стул и вежливым жестом предлагая Хмурому сесть.

Хмурый жестом же показал: садись, мол, садись — и отошел к окну, якобы поглядеть на забор, однако же ушки у него были на макушке, так и топорщились.

— Вы про эту стрельбу? — сказал Вадим. — Так я не виноват. Можете спросить у Завехрищева.

— Завехрищев говорит, что толком ничего не понял, — усмехнулся Верблюд, усаживаясь. — Так что выкручивайся сам.

— Это он, наверное, для того, чтобы не показаться дураком, — сказал Вадим. — Дело в том, что стрелял Грабов.

***

— Грабов, который уже восемнадцать часов, как был мертв? — вновь усмехнулся Верблюд, на сей раз более презрительно. — Ты, парень, ври, да не завирайся.

— Ну хорошо, пусть стрелял Грабов, — не оборачиваясь, вмешался Хмурый. — Выпущен был весь рожок. Завехрищев должен был это увидеть. У него было время. Однако же…

— Однако же он отрицает, что видел Грабова, — подхватил Верблюд. — И я понимаю его. Не мог человек в здравом уме видеть, что покойник стрелял из чужого автомата, а если говорит, что видел, значит, у него с чердаком не все в порядке.

Хмурый повернулся и спросил:

— Как ваш автомат оказался у Грабова?

— Вывернул из рук, — ответил Вадим. — Он был как из железа, этот Грабов.

— Значит, он пострелял, этот Грабов, потом вернул тебе автомат, не оставив на нем ни одного своего отпечатка, залез под брезент и во второй раз дал дуба, — сказал Верблюд. — Так, что ли?

— Нет, он попросту исчез, — произнес Вадим, понимая, что Дело плохо. Этот Завехрищев, этот подлец, явно спасал свою задницу. Явно и подло. Оно конечно, кто поверит, что покойник, да еще со стажем, как-никак восемнадцать часов прошло, способен на подвиги, но ведь он, этот подлый Завехрищев, все видел собственными глазами. Будешь компотом отдавать, будешь компотом отдавать. Ну скотина, ну подонок.

— Я понимаю, вы сейчас проклинаете Завехрищева, — сказал Хмурый. — Действительно, единственный свидетель — и все отрицает не в вашу пользу. Тогда докажите, что он врет. Но только без этих, без рогатеньких.

Да как же без них-то, если именно они, рогатенькие, во всем и виноваты? Вы, ребята, чем приставать к болезному, взяли бы да разобрались, отчего это вдруг погибла охрана Объекта, которая находилась на КСП, а также группа наблюдения в неприступном бункере. Если первых можно было перестрелять либо накрыть пыльным мешком, то к тем, что в бункере, вообще никто не мог подступиться. Их-то кто порешил?

Вадим примерно так и сказал.

— Это уже другой вопрос, — не моргнув глазом, отреагировал Верблюд. — Тут работает комиссия, она во всем разберется. Не волнуйся, парень, не такое раскручивали.

Он прищурился и добавил:

— Ты вот все финтишь, Петров, все тень наводишь, а мужичок-то тоже на тебе. Или, скажешь, это опять Грабов? Ишь ты, любитель пострелять, мать твою.

Вадим досадливо отвернулся, а Верблюд встал и заявил:

— У тебя, Петров, впереди вечер и еще ночь. Постарайся придумать что-нибудь правдоподобное ради своей же пользы. Чтобы потом люди при твоем имени не плевались.

— Да уж, вы постарайтесь, — поддержал Хмурый Верблюда, но уже мягче. — Порой о чем-нибудь забываешь, о чем-нибудь очень существенном, очень важном. О том, например, что стрелок ты пока неважнецкий и попасть в сердце для тебя проблема, потому что ты точно не знаешь, где оно находится.

Верблюд покосился на Хмурого, но тот продолжал как ни в чем не бывало.

— Или же о том, что в тумане, не видя человека, выстрелить ему прямо в грудь невозможно. И как бы ты ни был силен, тебе ни за что не одолеть обладателя черного пояса Велибекова. Ну и так далее. И еще, Петров, не вздумайте сотворить с собой какую-нибудь глупость. Бывает, знаете ли, у некоторых желание выкинуть ночью, особенно под утро, этакий фортель: а вот, мол, я вас, дураков, оставлю с носом. Поберегите свое доброе имя.

— Доброе! — фыркнул Верблюд, закипая. — Вы бы еще, товарищ подполковник, его к ордену представили.

— Спокойно, капитан, спокойно, — одернул Верблюда Хмурый. — Нагнали тут страхов на парня, а завтра следственный эксперимент. Он и наговорит невесть что с перепугу-то.

— Может, и так, — процедил Верблюд.

Пообещав завтра приехать в девять, они ушли, а Вадим стал думать, какая же все-таки сволочь этот капитан и какой хороший человек этот подполковник, даром что хмурый. Взял да подсказал, о чем говорить. А ведь действительно: не умел он так стрелять, да еще из автомата — что ни выстрел, то в сердце. Есть, в конце концов, результаты зачетных стрельб, где прямо сказано, что рядовой Петров стреляет на четверку. Правда, там на дальность, по фигуре, а тут ребята стояли рядом. Но все равно ведь на четверку же, не на пятерку. В общем, надо хорошенечко обдумать, что сказать, а то этот Верблюд прицепится к словам — нипочем не отцепишься. Нет, ну сволочь. Чтобы, говорит, потом люди не плевались. Скотина. А Завехрищев какая скотина!

Вадим вдруг замер, пораженный догадкой. Разыграли, подумал он, уверенный, что попал в точку. Верблюд специально играл поганца, а Хмурый благородного, чтобы он, Вадим, верил Хмурому, как папе родному. Один запугивает, другой подставляет жилетку: поплачь, сынок, порыдай, избави свою душу от наболевшего. И действительно, стоит только поверить, и расскажешь все от «а» до «я».

А уже потом, когда они из тебя все вытрясут, все, все, можно и в расход. Либо в кутузку лет на пятнадцать.

Для доброго имени в этом деле как-то не оставалось места.

***

Не спалось. Приперли, гады, к стенке. Вадим крутил и так и этак, пытаясь объехать в будущих показаниях скользкие моменты, но нет, ничего не получалось. В показаниях этих была масса дыр, и из каждой дыры торчали рогатенькие, а там, где рогатенькие, логики не жди. То есть всему, что произошло, никакого реального объяснения нет и быть не может. В частностях можно отбрехаться, но в целом — хм, хм, хм. Взять Велибекова. Да, против него как у Вадима, так и у Завехрищева кишка была тонка, но тем не менее драка-то произошла. Почему завязалась драка? Не могла же она начаться просто так. И потом, умелый боец Велибеков погиб, а ты, Петров, почему-то остался жив. Это не я, товарищ Верблюд, это комбинезоны, товарищ Верблюд. Ах, комбинезоны! С презрительной усмешкой: ах, комбинезоны! Дальше про меткость. Действительно, попасть каждому бойцу точно в сердце, тем более из автомата, невозможно, но какого черта была открыта стрельба? И так по каждому конкретному случаю. Нет, не отбрехаться. Кинул вроде бы Хмурый спасательный круг, а он оказался набит песком.

«Интересно, какую мы дозу хватанули? — подумал Вадим. — А то, может, и нечего волноваться».

Оно, когда лежишь, вроде бы ничего, так, кольнет где-нибудь, но это и по-здоровому бывало, вот только когда встаешь с кровати, начинаешь понимать, что дело-то, ребятки, аховое, она, эта болезнь с красивым названием, высасывает силы по капельке, а боль — ну что боль, лекарства эту боль снимают почти начисто, и поэтому совсем незаметно, как болезнь высасывает жизнь.

А вдруг с болезнью обойдется? Бывает же, говорят, что обходится. Тогда сидеть на нарах, если только не присудят вышку. Такое, говорят, тоже бывает. В общем, перспективка.

Нет, решительно не спалось, да тут еще луна эта, дурында круглая.

Прошаркал в сортир Завехрищев, долго там оставался, потом вышел в коридор и начал бубнить о чем-то с вахтенной медсестрой. Сегодня опять дежурила эта комодоподобная бабища.

Наговорившись вдосталь, он поплелся к себе, хотя нет, не к себе. Шмыгающие его шаги приближались, шмыг да шмыг, и вот он тихо приотворил дверь и просунул в нее свою круглую, коротко стриженную голову.

— Вадька, спишь? — спросил Завехрищев свистящим шепотом, хотя в округе народу было ноль целых ноль десятых и он никого не мог разбудить.

«Значит, кому-то шиш, а кому-то все можно», — с некоторой обидой подумал Вадим и пробурчал:

— Входи уж, Иудушка.

Завехрищев продефилировал к стулу, на котором давеча сидел Верблюд, плюхнулся на него всей массой, так что стул взвизгнул, и сказал:

— Утром повезут на натуру, так что надо бы столковаться. Завехрищев сидел лицом к окну, и Вадим видел, как тот осунулся, даже постарел, бедняга. Может, в этом был виноват лунный свет, может — щетина, но физиономия у него казалась уже не такой налитой.

— Ты, Петров, не косись так, не сверкай зенками-то, а то страшно до смерти, — сказал Завехрищев. — Ну хочешь, дай мне по морде, если от этого станет легче. Что им врать-то, когда они фактами припирают? В этом мужике твои пули? Твои. На себя, что ли, брать?

— А про Грабова почему не сказал? — зловеще спросил Вадим.

— Чтобы в дураках остаться? Нет, Петров, Грабов — это твоя заноза. Я сказал, что ничего не видел.

— Но ведь видел же, — сказал Вадим. — Сам же говорил, что я с тебя пылинки должен сдувать.

— Ну дай мне в харю. — Завехрищев нагнулся к кровати. — Сдрейфил я перед этим капитаном. Гад я, Петров, каюсь, но сделанного не воротишь.

— Что это не воротишь? — сказал Вадим хладнокровно. — Именно что воротишь. Я тут крутил мозгами-то и понял, что надо говорить, как было, иначе вконец изоврешься.

Завехришев сел, выпрямился и стал слушать, склонив голову набок.

— Главное — себя не выгораживать, потому что обязательно соврешь, — продолжал Вадим. — И получится, один в лес, другой по дрова. Разнотык. Кроме того, учти, на селивановском автомате есть и твои отпечатки.

— Черт! — сказал Завехрищев.

— Так что ты тоже на крючке, — воскликнул Вадим.

— Ничего не соображаю, — признался Завехрищев. — Башка будто ватой набита и все время гудит.

Он встал.

— Да, — сказал он. — Никак не пойму — зачем ты этого мужика-то порешил?

— Затем, что иначе бы мы оттуда никогда в жизни не выбрались, — ответил Вадим.

— Так, значит, благое дело? — пробормотал Завехрищев, уходя. — Радетель, значит? — Он вдруг остановился и сказал: — Выходит, кое-как ускреблись, а завтра опять туда же, в это болото? Не хочу, устал.

— Ладно, — сказал Вадим, — уговорил. Подставляй харю.

Глава 6. СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Наверняка во время утренней процедуры им что-то вкололи: голова посвежела, тело обрело былую крепость, появился аппетит. Вадим с Завехрищевым, каждый в своей палате, умяли по два завтрака, после чего, облачившись в тренировочные костюмы, полные сил и энергии, стали ждать девяти часов. Тумбы уже не было, на вахте сидела новенькая медсестра с быстрыми черными глазами, лицом перетренированного марафонца и выправкой кадрового офицера. Какая-нибудь лейтенантша внутренних войск либо — вот это, пожалуй, вернее — службы безопасности. Из той организации, что и Хмурый с Верблюдом. Главная задача — не дать подследственным договориться, снюхаться, так сказать, прийти к консенсусу в деле противодействия следствию. Поздно, товарищи, уже снюхались.

В девять на «уазике» прибыли подполковник, капитан и двое бугаев — все в штатском. С ними же прикатил милицейский «форд» с тремя пассажирами в форме и при автоматическом оружии.

День был хмурый с серым небом и резкими порывами северного ветра, и Вадим, сидя на тряском заднем сиденье и глядя в плохо протертое окно, тихо радовался, что сегодня не жарко. Почему-то запомнился ему душный салон БТРа и насквозь промокшее нижнее белье под раскалившимся комбинезоном.

Вот проехали поворот с указателем на Марьевку. Указатель был, а дороги не было, имелось какое-то подобие колеи, заросшей пыльной жесткой травой и уходящей в обширную грязную лужу.

У поворота на бетонку трасса была перегорожена железобетонными блоками с узким проездом между ними, перекрытым шлагбаумом. На обочине стоял длинный голубой вагон на колесах, как оказалось, передвижной пункт дезактивации. Переодевшись в белые скафандры, они пешком миновали шлагбаум и погрузились в душный тряский БТР. Милицейская охрана в своем «форде» осталась за шлагбаумом.

Скафандры были облегченные, с запасом кислорода на три часа и не имели системы внутреннего охлаждения, так что надетые на голое тело фланелевые кальсоны моментально взмокли. Правда, эти скафандры имели преимущество — они были оснащены рациями.

Слава Богу, трупы с опушки уже убрали, меньше всего Вадиму хотелось бы увидеть их вновь, как-никак неделя прошла.

Водитель остался в БТР, остальные выбрались наружу.

— Начнем с бункера? — спросил Верблюд у Хмурого.

— Сержант, вы в какой последовательности работали? — спросил Хмурый у Завехрищева.

— Сначала с Велибековым и Петровым очистили бункер, — хрипло отозвался Завехрищев. — Трупы положили вон там на опушке, — Он показал, Хмурый согласно кивнул. — А потом все пошли на КСП.

— Вот и начнем с бункера, — сказал Хмурый.

— Господи, — пробормотал Завехрищев. — Может, не надо? Вы не представляете, что там было той ночью.

— Вот и покажете, — невозмутимо отозвался Хмурый. — На то он и следственный эксперимент.

— А п-понятые? — заикнулся Завехрищев.

— А это тебе кто — пеньки с ушами? — Верблюд кивнул на двух бугаев.

— Мы и есть понятые, — хором рявкнули бугаи. Верблюд вскрыл ключом входную дверь и скомандовал:

— Вперед. Первый Завехрищев, второй Петров.

Когда они попали в раздевалку, у Вадима отлегло от сердца — вместо трупов на полу имелись меловые контуры с надписями внутри: Велибеков, Селиванов, Чеплашкин.

Верблюд подошел к Петрову и отключил висевшую у него на поясе рацию, после чего один из «понятых» крепко взял Вадима под локоток и увел через душевую во вторую раздевалку — с нательным бельем, штанами, халатами и чепчиками в шкафах, — где посадил его на деревянную скамейку, а сам встал поодаль, сверля недобрым взглядом.

Время тянулось медленно, вокруг стояла мертвая тишина, но она была обманчива, эта тишина. Вадим знал это и сидел как на иголках. Не прошло и минуты, как что-то там, в недрах бункера, брякнуло, заставив «понятого» вздрогнуть. Вновь, как тогда ночью, что-то тяжело шевельнулось, стальной пол задрожал мелкой дрожью, но теперь почему-то было не страшно.

«Понятой» схватил Вадима под локоток и устремился в душевую. Он, кажется, кричал, однако за общим шумом и грохотом (сзади падали металлические шкафы) его не было слышно, Вадим видел лишь в глубине шлема его побагровевшее лицо и шлепающие губы. Пол ходил ходуном, и невозможно было устоять на ногах, потому что ноги были явно не те — слабые, квелые, черт бы побрал эту лучевую болезнь.

Они проскочили пустую раздевалку, потом сушилку, потом камеру дезактивации и, хватая ртом воздух, выметнулись наружу. Четверка Хмурого их значительно опередила, будучи уже на полпути к БТРу, причем впереди всех, судя по росту, мчался Завехрищев. БТР стоял под всеми парами, водитель нетерпеливо подгазовывал, отравляя воздух сизыми вонючими выхлопами.

Но вот чудо — земля под ногами уже не дрожала и не била подлым образом по пяткам, снаружи все было спокойно, чинно, ничего не шаталось и не гремело, ничто неведомое не лезло из стального зева бункера и не гналось за ними, то есть получалось, что это неведомое было опасно только в бункере. Вместо того чтобы бежать сломя голову к БТРу, следовало остановиться и спокойно подумать: какого ляда я куда-то бегу, вот и водителя перепугал до смерти, он-то, бедный, как увидел несущихся к нему во весь опор людей, сразу понял: пора сматываться.

Вадим остановился. «Понятой», державший его мертвой хваткой, тоже вынужден был остановиться. Вадим увидел, что тот страшно перепуган, однако же отпускать его не намерен. Вон как челюсть-то выпятил. Ахнуть бы в эту челюсть, чтоб не цеплялся, чтобы понял, что он здесь ноль, подножный корм, червяк скользкий и пакостный.

***

Мысль эта пришла совершенно неожиданно, еще мгновение назад Вадим не имел ничего против «понятого». Дался ему этот тупой бугай, этот цепной пес, выслуживающийся перед начальством! Он честно и ревностно выполняет свой служебный долг, и ему же лучше, что Всевышний не наградил его большим разумом, потому что тогда бы он стал думать, тогда бы он не был таким ревностным. Что там говорить — вот стоит, лупит глазами и не знает, что делать дальше, поскольку сам он хоть и бугай, а Вадим все равно выше и шире, и поэтому он, бугай, наверное, все больше и больше склоняется к мысли, что ну-ка его, этого Вадима, к лешему и что пора делать ноги.

Трое в белых скафандрах нырнули в БТР, а один, оставшись снаружи, начал призывно махать рукой. «Понятой» наконец-то отпустил Вадима и бросился к БТРу, делая гигантские «лунные» шаги.

«Вот так на выпрыге его и срезать, — подумал Вадим. — Влет. А потом сделать трясину вокруг механизма и медленно утопить вместе с людишками. Чтоб они орали и обделались со страху. После этого трясину убрать, дорогу восстановить. Как будто ничего и не было».

Мысли эти были явно чужие, навязанные, и принадлежали весьма кровожадному существу.

Воздух помутнел, заискрился, и вокруг Вадима возникло множество призрачных существ, поначалу едва различимых и потому нестрашных, а затем, по мере их физического уплотнения, делающихся все более и более омерзительными. Самыми безобидными казались маленькие широколицые ушастые старички, однако рот они разевали так широко, что туда могла пролезть корова, и глаз у них было не два, а четыре, и волосы на голове шевелились, как живые. Были здесь также молодые девицы трупного цвета с деформированными физиономиями и непомерно длинными, волочащимися по земле руками, были старухи, у которых все перепутано, как на картинах Пикассо, нос на месте рта, глаза на месте ушей, ухо на месте носа. Но эти хоть чем-то напоминали людей, другие же вообще смахивали на козлов, ослов, свиней и крокодилов. Только у этих ослов и крокодилов, донельзя заросших шерстью, был совершенно необузданный нрав, серые, похожие на напильники клыки, обильно торчащие из пасти, и маленькие злобные глазки, в которых, казалось, горел сам ад. Были еще какие-то вертлявые существа, то и дело менявшие обличья, были похожие на огромных ободранных лягушек создания, без умолку болтавшие и хихикавшие, была тьма других тварей, безглазых, безухих, круглых, квадратных, вытянутых, скрученных, с вывалившимися внутренностями, с висящими на жилочках глазами, похожих на бублики, чихающих, сопящих, взрыкивающих, взлаивающих, издающих непотребные звуки, и прочее, и прочее, а чуть поодаль от бункера из земли выглядывал огромный каменный червь, черный и лоснящийся от жирной, пропитанной влагой почвы, и глухо, тревожно ухал.

Затем все вокруг подернулось пеленой, и Вадим почувствовал вдруг, что куда-то стремительно и беззвучно летит. Он видел внизу мелькание лесов, дорог, полей, маленьких и больших деревень. Вот возник, долго мчался назад и наконец остался позади большой город, совершенно незнакомый сверху, поскольку Вадим пересекал его по диагонали, поперек главных улиц, однако по городскому парку с фонтаном, центральной площади и церкви с голубыми куполами он узнал этот город. Сюда они ходили в увольнение.

Вадим не чувствовал своего тела, да и не было, оказывается, никакого тела, ничего он не увидел, ни рук, ни ног, ни этого неуклюжего скафандра. Потом он понял, что может видеть не только то, что внизу, а и все, что его окружает, все сразу, надо только расслабиться, не зацикливаться на чем-то одном.

«Это что же, я помер? — подумал он. — С чего бы это вдруг?»

Не было никаких причин, из-за которых можно было бы умереть: ни кирпича сверху, ни пули сбоку, ни ядовитого жала снизу. Были, правда, эти призрачные твари, но был в свое время и призрачный Грабов, и ничего, не помер ведь тогда. Нет, на самом деле — не было ни удара, ни укола.

— Ах, какая чепуха, — раздался совсем рядом глухой гнусавый голос, и сбоку выплыло отливающее синевой призрачное лицо с ядовито-зелеными очками на носу, узким острым подбородком и ртом, похожим на шрам, до того плотно были сжаты губы. — Впереди вечность, а он: помер — не помер. Ты мне лучше скажи, кандидат, зачем убил Веревкина?

— Просил, — осторожно ответил Вадим.

— Ты мне подходишь, кандидат, но ты смертельно болен, — сказал гнусавый. — Веревкин был тем хорош, что сумел объегорить лучевую болезнь, и не только остался жив, а и благо приобрел ценное качество реституции. Больше того, этот старый хрен вопреки природе начал молодеть. Это же качество сохранил и его эмбрион. Вот это был Хозяин так Хозяин.

— Вы кто? — спросил Вадим.

— Хирург, — ответил гнусавый. — А знаешь, почему Хирург? Потому, что дарю жизнь. Или отнимаю.

***

— Посмотри вниз, кандидат, — сказал Хирург. — На всем этом уже лежит печать безмолвия, все это уже оплодотворено черной сутью. Везде, где упал хоть грамм лучистого вещества, начинает зарождаться черная суть. Мы ожидали большего, мы ожидали, что людишки в силу своей глупости сотворят цепную реакцию, и тогда мы воцаримся немедленно, но, наверное, их хранит сам Бог. Однако от истины не уйдешь, и, коль уж связался с лучистой материей, жди приключений. Не взорвется, так где-нибудь точно хлопнет — вопрос времени. Ты смотри, смотри вниз-то, все это уже опылено, и теперь нужно сделать так, чтобы людишки не гадили. Вечно они гадят, приедут с машинами и гадят. Да и слова-то какие мерзкие выбирают: дезактивация, эвакуация, герметизация. Ну уж нет, теперь своего не отдадим. Площадь разделена на вотчины, у каждой вотчины будет свой Хозяин, свое войско. Жаль Веревкина, одним из лучших эмбрионов обладал, жаль. Таких качественных больше нет. Смотри вниз-то, смотри. Нравится?

Вадим посмотрел на реющего рядом синюшного Хирурга и сказал:

— Нравится. Как это может не нравиться?

— Вся планета будет принадлежать нам, — заявил Хирург. — Наконец-то свершится. Не какая-нибудь черная дыра рядом с отхожим местом Галактики, а настоящая планета. Людишки, если кто останется, будут у нас по струнке ходить. Тоже мне, Божьи твари. Сквозь стенку пройти не могут, дверь им подавай. Механизм наехал — и кишки наружу. — И неожиданно добавил: — Пойдешь в Хозяева? Большая честь, недаром кандидатом зову.

— А что же сами-то не назначите? — спросил Вадим. — Приказ по подземной канцелярии — и готово. Зачем вам мое согласие?

— Должно быть согласие, — невнятно ответил Хирург. — Без согласия никак нельзя.

«Ясно, не богоугодное это дело», — подумал атеист Вадим и полюбопытствовал:

— А Веревкин давал согласие?

— Веревкин к тому времени созрел, — сердито сказал Хирург _ Он уже давно продал… э-э… предложил нам свою душу. У вас, у людей, что, уговаривают идти в начальники?

— Да нет, — подумав, ответил Вадим. — В начальники у нас не пробьешься.

— А тебе, дураку, предлагают, — сказал Хирург. — У тебя же выбора нет: либо в Хозяева, либо в ящик, а коль ты в ящике, то, как согрешивший, как убийца, ты все равно наш, только уже в качестве грешника. Соответственно и обращение: не «Кушать подано, ваше величество!», а «Марш на сковородку, свиная харя». Либо вообще пинок под зад. А копытом-то знаешь, как больно!

Скорость вдруг резко снизилась, и они зависли над каким-то поселком. Далеко внизу по узенькому тротуару семенила букашка-человечек да полз по большой луже крохотный грузовичок, другого движения в поселке не было.

— Пока досюда, — сказал Хирург. — Но ничего, ветерок подует, дождичек прольет — и пошла писать губерния. Все дальше и дальше. Дерьма для опыления хватит. Ну, так что?

— Значит, все равно помирать? — уточнил Вадим, решивший тянуть время до конца. До какого, правда, конца, он не знал.

— Недели три еще — и алее капут, — сказал Хирург. — Но ты нам нужен, нужен живой, поэтому мы тебя, сердечного, подлечим. Ты у нас будешь сверкать и звенеть. Завехрищев пусть гниет в героической могиле, а ты воцаришься над всем этим — спокойный и могущественный, а главное — бессмертный. Ну давай, соглашайся.

— Я… — сказал Вадим, и тут вдруг неведомая сила подхватила его и понесла назад, к оплодотворенному черной сутью Объекту.

Хирург мгновенно остался далеко позади.

Все внизу замелькало с бешеной скоростью, секунда-другая-и Вадим открыл глаза.

Он лежал на жестком бетоне, и кислородные баллоны больно давили в спину. Рядом на коленях стоял Хмурый, с силой нажимая обеими руками на грудь и внимательно глядя ему в лицо.

Глава 7. РАЗРЫВ В КОНТИНУУМЕ

— Сами сможете? — спросил Хмурый, отдуваясь. Лицо его под шлемом покрылось мелкими бисеринками пота.

Вадим все отчетливо слышал, видимо, Хмурый включил его рацию.

— Смогу, — сказал Вадим и с усилием встал.

Кровь тотчас ударила в голову, грудь стиснуло словно железным обручем, под лопаткой закололо, ноги сделались ватными, и он понял, что не устоит, грохнется мордой о бетон, именно мордой, потому что каких-то двадцать секунд назад едва не ответил Хирургу согласием. В том, что Хирург существовал на самом деле, он ни капельки не сомневался. Но нет, устоял, мокрый, разбитый, дрожащий от напряжения и какой-то внутренней беззащитности. И Хирург, и все эти твари были рядом, и никакая физическая оболочка, никакой скафандр не смогли бы защитить от них. Перед Хирургом была его сущность, его голое «я», и это «я», оказавшись вновь в теле Вадима, трепетало, как овечий хвостик, потому что знало: от Хирурга не скрыться. И нечего себя крыть последними словами за трусость. А вот что организм в изнеможении, в этом виновата болезнь с красивым названием — лучевая. Три недели — и алее капут. Хорошо, когда этого не знаешь, тогда сдаешься постепенно, уступаешь этап за этапом, а когда знаешь, то руки опускаются и уже нет ни. малейшего желания бороться.

Мысли путались, скакали, менялись с жуткой быстротой, никогда еще Вадим не чувствовал себя таким раздерганным. То он себя ругал, то напротив — оправдывал. Порой возникало ощущение, что внутри у него затаились потусторонние твари и по очереди дергают за веревочки. Одна тварь держит — он думает так, вторая — этак, третья — совсем по-другому, а где-то между тварями мечется дрожащее от страха «я» и пытается отобрать веревочки.

Хмурый вдруг резко хлопнул Вадима по плечу, и круговерть в его бедной голове прекратилась. Оказывается, Хмурый что-то говорил, и молчание Вадима, сопровождаемое жуткими гримасами, сильно насторожило его.

Он так и сказал:

— Вы, Петров, строили такие рожи, что я, честно говоря, испугался за вас. Может, ушибли голову? Вы говорите, не стесняйтесь.

После чего взял Вадима под локоток и бережно повел к БТРу.

Никаких тварей вокруг не было, и Вадим с надеждой подумал, что, может, все это привиделось, пока он был без сознания, все эти козлоподобные монстры. Хирург, каменный червь, а главное, этот страшный, как смертный приговор, срок — три недели. Об этом в диспансере и разговора не было, чтобы три недели, напротив, речь шла о временной изоляции на период следствия, об интенсивной терапии и последующем переходе на обычный режим в специализированной больнице. Упадок сил — временное явление, товарищ, организм борется. Кажется, так говорил бородатенький щупленький доктор, пробиваясь к сознанию Вадима сквозь липкую сонную одурь.

— Товарищ подполковник, вы видели? — спросил Вадим неожиданно для себя.

— Что именно? — холодно осведомился Хмурый.

— Ну, всех этих, — сказал Вадим. — Их тут было полным-полно.

— После, Петров, после, — отрывисто произнес Хмурый, будто шикнул: молчи, мол, не болтай лишнего.

— Я видел. Из люка, — раздался в наушниках голос Завех-рищева. — Точно также, как тогда, — сначала заискрило, потом появились эти. Теперь отсюда нипочем не выбраться. Хана нам, ребята.

— Молчать! — рявкнул Верблюд.

Завехрищев притих, слышно было лишь, как сипло, с натугой он дышит. Три недели, три недели. Но вот наконец они подошли к БТРу.

***

Первым насторожился Верблюд.

— Что-то больно долго едем, — сказал он и посмотрел на часы. — Тебе не кажется, Акимов?

— Так точно, кажется, — ответил водитель. — Кружим и кружим, хотя с бетонки не съезжали.

— А я что говорил? — мрачно заметил Завехрищев. — Мы тут все облазили. Через канализацию хотели просочиться — ан шиш. Если бы не Вадик с этим мужичком… Козлы мы последние, что сюда приперлись.

— Заткнулся бы ты, Завехрищев, а? — попросил Верблюд. — Нудит тут, нудит.

— Я вам не хамил, — сказал Завехрищев с плохо скрытой угрозой. — И вам не подчиняюсь.

«Вляпались, — подумал Вадим равнодушно. — Раньше был Хозяин, теперь Хирург. Этот уже так просто не отпустит, этот человеком никогда не был. А кислороду, между прочим, на три часа, и час уже точно прошел. Покрутимся, попетляем, потом поневоле придется этой дрянью дышать. Нам-то с Завехрищевым все едино, мы уже нахватались своего, а что делать Верблюду? Ведь эта сволочь житья не даст, когда поймет, что облучается сверх меры. Из начальников попадет в кандидаты на тот свет, как и мы с Завехрищевым, да разве ж он это переживет? Хмурого жалко. Как ни странно. Завехрищева жалко, бугаев этих. И ведь никакого выхода. Никакого. Разве что на карачках приползти к Хирургу. Мол, согласен. Терять-то нечего, все равно же уроют, все равно маме пойдет похоронка. Черт, обидно».

Ему стало вдруг донельзя жалко себя. Как-то уж все это очень быстро произошло, не успел морально подготовиться, хлюпик. Еще десять дней назад впереди была не больно-то в принципе веселая, но все равно целая жизнь. Обязательно институт, непременно семья, сын. А чем мы хуже других? Ан нет, оказалось, что хуже. Где-то там в небесах на его будущем был поставлен жирный крест, и теперь жалей себя, не жалей, уже ничего не изменишь.

«Кому-то, убив меня, ты поможешь прямо сейчас, кому-то потом, когда овладеешь Знанием».

Слова малютки Веревкина всплыли в памяти как нельзя более кстати, и Вадим, мысленно рисуя синюшное лицо в зеленых очках, подумал: «Эй, Хирург. Я согласен».

Но ничего не случилось. БТР продолжал гнать на всех парах по бесконечной бетонке в никуда, а Верблюд побелевшими от злости глазами буравил нагло ухмыляющегося Завехрищева.

— Чо смотришь? — бросил Завехрищев и хихикнул. — Думаешь, сейчас домой приедем, и мне хана? А ни хрена мы домой не приедем. Будем ехать и ехать, пока солярка не кончится, а нейтрончиков тут, промежду прочим, что блох на собаке.

«Хирург, — повторил Вадим, — я согласен».

Нет, не слышит, а может, не хочет слушать. Дорога ложка к обеду. Надо было соглашаться, когда предлагали, а теперь все, желающие на хлебное место найдутся. Веревкин-то, поди, не рассуждал, сразу изъявил готовность. Еще не успели спросить, а он уже: «Да, да, йя, йя».

Наверняка кого-то уже присмотрел, более сговорчивого.

«Марьевка, — услышал Вадим хриплый голос — не то высокий мужской, не то низкий женский. — Пещера, Знание. Юго-западная сторона периметра, там начинается тропинка через болото и там разрыв в континууме. Идти желательно одному, но можно и всем, нехай сопровождают Хозяина. БТР не пройдет, придется бросить. Через сорок пять минут разрыв затянется».

Вот она — подсказка, и это явно не Хирург, хотя голос похож, потому что Хирургу вовсе не обязательно, чтобы Вадим тащился в Марьевку за ученической тетрадкой, он сам носитель Знания. Кто же тогда? Ладно, Бог с ним.

— Мы можем выйти через Марьевку, — сказал Вадим.

— Откуда вы знаете? — спросил Хмурый.

— Знаю.

— Там все затоплено, — заявил Хмурый. — Там теперь болото. — Я знаю тропинку.

— Врет он, — бросил Верблюд. — Один хамит, другой врет.

— Могу и без вас- Вадим пожал плечами. — Было бы предложено, а неволить грех.

— Ты, Петров, сколько раз бывал на Объекте? — спросил Верблюд.

— Сейчас второй, — ответил Вадим.

— А в Марьевке?

— Ни разу.

— Свистит, — убежденно произнес Верблюд. — Что за молодежь пошла — то хамят, то свистят. То понос, то золотуха.

— Иначе не выйти? — спросил Хмурый.

— Не выйти, — ответил Вадим. — А если еще с полчаса проканителимся, то и там не пройдем, потому что разрыв затянется.

— Какой разрыв? — тихо спросил Хмурый.

— Разрыв в континууме, — сказал Вадим, с трудом выговорив незнакомое слово.

Хмурый с Верблюдом переглянулись. — Назад, Акимов, к Объекту, — приказал Хмурый.

***

Когда вернулись к Объекту, Верблюд сказал: — Придется через зону, другой дороги нет. Сплошной лес.

— А тропа наряда? — напомнил Хмурый.

— Там и мотоцикл с коляской не проедет.

Завехрищев, зайдя в КПП, открыл транспортные ворота и, как только БТР въехал на территорию, вновь закрыл. Порядок есть порядок. При этом он пару раз крепко выругался.

Погрузившись в БТР, Завехрищев проворчал:

— Там крыс как собак нерезаных. Хорошо хоть трупы сми-китили убрать.

— Куда ехать-то? — поморщившись, спросил Акимов. Верблюд наклонился к нему и сказал:

— Поезжай между этими энергоблоками, а дальше посмотрим. Там тоже должны быть транспортные ворота.

Вадим взглянул на часы. Оставалось тридцать две минуты.

— Откуда там транспортные ворота? — буркнул Завехрищев, усомнившись в словах Верблюда.

— Дорога на Могильник, — ответил Верблюд.

Через семь минут они остановились напротив транспортных ворот.

Завехрищев вышиб ногой запертые на ключ двери КПП, и они вышли наружу.

Деревьев здесь не было, только невысокий, но густой мясистый кустарник, который широкой полосой тянулся вдоль периметра и у крайних вышек смыкался с лесом. Метрах в пятидесяти от периметра, там, где кончался кустарник, начиналось кочковатое желто-зеленое поле с лужицами воды, совсем не похожее на болото и потому не внушающее опасений. Дорога на могильник почти сразу от КПП плавно поворачивала влево и терялась в густых кустах.

— Марьевка там. — Верблюд махнул рукой в серую даль, туда, где в дымке мрачное, небо сливалось с болотом.

«Двадцать шагов вправо по тропе наряда, — услышал Вадим. — Затем налево в кусты. Ориентир будет обозначен черным сфероидом».

Действительно, откуда-то сбоку вынырнул маленький черный мячик и заплясал впереди на высоте человеческого роста.

Вадим отсчитал двадцать шагов по заросшей бурьяном тропинке (видно, давненько здесь не ходили) и нырнул в кустарник. И застрял.

Невидимый помощник сказал что-то на тарабарском языке, после чего кусты стали более податливыми, как густая трава.

«Предупреди своих, чтоб не растягивались», — услышал Вадим.

— Не отставать! — обернувшись, крикнул Вадим. Шедший вслед за ним Завехрищев отпрянул и сказал:

— Ты можешь не орать, Сусанин?

Все шли довольно плотно и уже вошли в кустарник, только Акимов замешкался и отстал шагов на десять. Эти десять шагов стали для него роковыми — кустарник встал перед ним неприступной стеной.

— Эй, — заорал Акимов, на что-то еще надеясь, — а я? Товарищ подполковник, подождите.

Скосившись через плечо, Вадим увидел, что Акимов бегает туда-сюда по тропе наряда, пинает ненавистную растительность, затем разбегается и прыгает. И падает животом на упругие ветки, не пролетев и двух метров.

«Не останавливаться», — услышал Вадим и понял вдруг, что потерял маленький черный шарик. Только что он был впереди в трех метрах, а теперь пропал. Дернуло же его оглянуться!

— Товарищ подполковник, — взывал запутавшийся в ветвях Акимов.

— Слушай, ты, заткнись, а? — подал голос один из «понятых». — Сам виноват.

Откуда-то снизу вынырнул и завертелся вокруг собственной оси маленький сфероид.

— Плотнее ко мне, — сказал Вадим. — Не останавливаться. Наконец кусты остались позади, и они вышли на болото.

Воды здесь было много больше, чем ожидалось. Кочки тонули под тяжестью тела, но, к счастью, не до конца, где-то там застревали, и ноги оказывались по щиколотку во взбаламученной жиже. Увидев, что все вышли на «ровное» место, Акимов заголосил, как помешанный, пустив в ход самый убойные, самые непотребные слова.

— Не психуйте, Акимов, — сказал Хмурый. — Выберемся, обязательно вам поможем. Отъезжайте от Объекта как можно дальше и ждите.

— Чтоб те лопнуть, — отозвался Акимов. — Чтоб те треснуть. Чтоб те не выйти из этого болота.

Вскоре Вадим почувствовал усталость. Балансировать на неверных кочках становилось все труднее и труднее, к тому же приходилось непрерывно следить за маленьким сфероидом. А тут еще бесполый подсказчик принялся нудеть: «Быстрее, быстрее, осталось пять минут».

— Хоп, — сказал вдруг сзади кто-то из «понятых», и Вадим услышал приглушенный всплеск. — Дай-ка руку, приятель.

Второй «понятой» промямлил что-то невразумительное.

— Осталось пять минут, — мрачно предупредил Вадим, не останавливаясь, потому что знал, что, если остановишься, непременно потеряешь равновесие.

— Дай руку, паскуда! — яростно заорал «понятой».

— Извини, парень, но тогда нам обоим хана, — невнятно отозвался второй «понятой».

— Ага, есть один, — возбужденно сказал Акимов и захихикал. — Чтоб вам всем утопнуть.

— Вот стервец! — выругался Верблюд, задыхаясь.

— Поднажать! — повысил голос Вадим.

Кочки стали поустойчивее, потверже, и через несколько шагов Вадим увидел впереди твердую поверхность — ни кочек, ни воды там уже не было.

Все вокруг заискрило, скафандр на мгновение вспыхнул ровным голубоватым свечением, с треском разорвалась невидимая паутина, и подсказчик-гермафродит произнес хриплым голосом: «Получилось».

Один за другим они выходили на площадку, каждый в искрящемся ореоле и скафандре с голубоватым свечением. Площадка была большая, метров десять в длину и три — в ширину.

Провалившийся в болото «понятой» исчез из виду — его засосало. Самое страшное, что скафандр у него, как и у всех остальных, был герметичный, с системой очистки от углекислого газа, а кислорода в баллонах оставалось примерно на час. Однако он молчал, то ли потерял сознание, то ли, к его счастью, скафандр оказался негерметичным. Акимова тоже не было слышно, и Вадим понял вдруг, что и «понятой» и Акимов живы, а не слышно их потому, что закрылся этот чертов континуум.

Глава 8. АВТОМАТЧИКИ

Теперь можно было не торопиться, и они минут десять лежали вповалку, кто как упал, тот так и лежал. Потом Хмурый сказал: «Кислород, ребятки», — и первый вскочил как ошпаренный. Вставать очень не хотелось, однако Вадим заставил себя. Господи, опять тащиться по этому вонючему болоту! Это занятие и здоровому-то в тягость, что уж тут говорить про больного. Вон и Завехрищев, этот тренированный здоровяк, которому пробежать десять километров с полной выкладкой раньше было раз плюнуть, кряхтел, сопел и потихоньку матерился. Уж он-то раньше проскакал бы по этим пенькам, как горный козел, не обидно ли теперь чувствовать себя жалкой немощью? Ему тоже были отпущены три недели, просто он не знал об этом и питал какую-то надежду, списывая сбой в организме на временные неполадки.

Эти люди сейчас целиком зависели от него. Нет, нет, сказал себе Вадим, лучше об этом не думать.

Сбоку вывернулся черный сфероид, и Вадим шагнул на просевшую под его весом кочку.

«Сколько ж можно? — думал он. — Когда же все это кончится?» Ноги дрожали и норовили соскользнуть с неверной опоры, лицо опухло и чесалось от жгучего пота, кальсоны были хоть выжимай, хотелось лечь и лежать, лежать, лежать, но болоту не было конца-края, а впереди ни леса, ни избушки какой-нибудь завалящейся.

— Уйди! — услышал он вдруг вопль шедшего последним «понятого». — Пошло прочь!

— Кес кесэ? — удивленно спросил идущий метрах в трех впереди него Верблюд.

— Петров, это, наверное, по вашей части, — утомленно произнес Хмурый.

Вадим остановился и осторожно, стараясь не потерять равновесие, оглянулся.

Над «понятым» висело что-то, похожее на черного электрического ската длиной метра два и с таким же примерно размахом крыльев. Вяло работая крыльями, скат реял в непосредственной близости от шлема «понятого», опускаясь все ниже и ниже и норовя накрыть собой «понятого», как скатертью, а тот, бедняга, орал от страха, приседая, и все старался ускользнуть, ну хоть куда-нибудь, вот только ускользать было некуда.

«Прекрати, — мысленно приказал Вадим, адресуясь к невидимому подсказчику. — Оставь человека в покое».

Какое там! Скат обволок скрючившегося «понятого», сжал его со страшной силой, так что в наушниках затрещало, и сжимал, ломая кости, пока не принял форму идеально круглого шара, после чего стремительно умчался назад к Объекту, почти не касаясь кочек. Продолжалось это максимум секунд пять, но показалось вечностью.

— Вот проклятье! — сказал Хмурый, судорожно сглотнув. — Вы пробовали остановить, Петров?

— Пробовал, — отозвался Вадим, кусая губы. В ушах все еще стоял этот ужасный хруст.

— Вот так всех по одному, — зловеще заметил Завехрищев. — Молчать! — крикнул Верблюд.

— Пятки будешь лизать — не помогу, — произнес Завехрищев.

Вот оно, брожение, началось. Верблюду бы попридержать гонор, а Завехрищеву смолчать — глядишь, и пронесло бы, а теперь уже слово сказано. Еще один идиотский окрик, и Завехрищев пойдет вразнос. Вон как дышит, бычина, такого, хоть он и хворый, только бульдозером остановишь. Верблюд это, кажется, понял и сказал примирительно:

— Извини, парень. Тоже, знаешь, нервы. Завехрищев не ответил.

Еще с полчаса, вздрагивая от каждого чиха, они брели по болоту, затем неожиданно почва под ногами стала тверже, опостылевшие кочки кончились, и начался луг, покрытый все той же желто-зеленой травой и редкими озерцами и камышом. Проводник-сфероид исчез. Вдали появились крохотные серые избенки Марьевки.

— Кислорода осталось минут на сорок, — заметил Хмурый. — И ни рации, ни машины.

— А на хрена здесь кислород? — фыркнул Завехрищев. — Мы же не в эпицентре.

— Думаете, не опасно? — спросил Хмурый.

— Уже давно не опасно, — ответил Завехрищев. — Вот только ежели ветер с Объекта подует. Пыль принесет, песок, сучки разные. Тогда да, тогда нужен скафандр или противогаз.

— Сейчас бы ох как БТР пригодился, — произнес Верблюд, передернув плечами. — Прямо не верится, что выбрались.

***

Оврагов, глубоких и обрывистых, вокруг Марьевки была тьма-тьмущая, причем один плавно переходил в другой, и получался длинный нескончаемый овраг.

Они шли с полкилометра, пока не появилась искусственная песчаная перемычка с брошенными поверху бетонными плитами. Плиты лежали неровно, между ними росли лопухи. Вся насыпь обросла жесткой пыльной травой и лопухами.

Перемычка напрочь не состыковывалась с заброшенной дорогой, идущей вдоль деревни и убегающей вдаль, к трассе. От дороги, правда, остались одни воспоминания. Размытая дождями, она скорее угадывалась, но дорога есть дорога, связь с остальным миром, а вот зачем здесь нужна была насыпь — оставалось только гадать.

Серые избенки хаотично стояли метрах в трехстах от оврага, поди-ка найди здесь ту самую, с железной кровлей, когда половина из них с такой крышей. Вадим остановился и начал искать раздвоенную сосну, но какое там. Завехрищев встал рядом, а Хмурый с Верблюдом, миновав насыпь, направились было дальше по заброшенной дороге, однако тоже остановились.

— Все, — сказал Вадим, — дальше идите без меня.

После чего, отстегнув зажимы, снял шлем. Легкий ветерок тотчас обдул его лицо, взъерошил волосы.

— Как то есть «без меня»? — вскинулся Верблюд. — Ты, парень, кончай шутить. Пойдешь как миленький.

Вадим выключил рацию. Верблюд, побагровев, орал что-то в микрофон, но шлем гасил звуки, и до Вадима доносился какой-то монотонный бубнеж.

Завехрищев тоже снял шлем и блаженно зажмурился.

— Красота, — сказал он, как бы ненароком отключив рацию. — Ты что придумал?

— Помнишь того мужика? — спросил Вадим, кинув шлем на землю. — Он был такой же, как мы с тобой, пока не превратился в Хозяина. Он сам попросил, чтобы я его шлепнул, потому что понял: быть Хозяином — беда. Это Хозяин убил Андрея и Велибекова. Чешите отсюда, ребята, пока не поздно.

— Постой, постой, — сказал Завехрищев. — Что-то я тебя не пойму. Какой хозяин?

— Ты же говоришь, что все видел. Там, на Объекте, — произнес Вадим, пристально глядя на него. — Видел?

— Ну видел. Только не понял, что это такое.

— Это то самое, что с нами расправляется по одному, — ответил Вадим. — То самое, что провело нас через болото. То самое, что прихлопнет вас, как мух, если вы сейчас же отсюда не уберетесь.

— А ты что же? — Завехрищев часто-часто заморгал.

— А я остаюсь, — ответил Вадим. — Потому что меня назначили Хозяином.

— Вадик, — сказал Завехрищев ласково. — Ты, главное, не волнуйся. Ты поспокойнее. Бывает, знаешь, что смесь перенасыщена кислородом. Делаешься как пьяный, все до фени. Ты подыши поглубже и ни о чем не думай. Я сам чуть не навалил в штаны, когда увидел этих ублюдков. Ну, сам посуди — какой из тебя хозяин? Ты же еще сопля зеленая, рядовой, блин, необученный. Тебе, чтобы стать хозяином, надо еще лет десять в рядовых поишачить, пообтереться, набраться опыта. У тебя, Вадик, головка, случаем, не бо-бо?

— А кто вас через болото провел? — спросил Вадим, усмехнувшись. — Пушкин? Я и провел с помощью этих самых ублюдков. Думаешь, я по этому болоту каждый день шастаю? Откуда мне знать, где брод? Ты что, не видел, как «понятой» утонул? Там ведь полшага в сторону — и каюк.

— Верно, — пробормотал Завехрищев, и рука его в огромной перчатке потянулась к затылку.

Хмурый и Верблюд, которые переговаривались о чем-то по рации, тоже сняли шлемы, и Хмурый сказал:

— Вам, Петров, никак нельзя здесь оставаться. Лучевая болезнь — коварная штука, возможно временное облегчение, но это не повод для эйфории. Я вам, Петров, больше скажу: если вы не пройдете курс лечения, можете помереть. Учтите — я вас взял под расписку, так что отвечаю за вас головой.

Детский сад, особенно про расписку. Уржаться можно.

— С курсом, без курса — так и так помирать, — сказал Вадим. — Три недели осталось.

— Это не повод для дезертирства, — заявил Верблюд. — Знаешь, чем это пахнет? Так что давай без фокусов. Тем более что сюда летит взвод автоматчиков с собаками.

— Три недели? — переспросил Завехрищев, хмурясь. — Это ты точно знаешь?

— Источник тот же, — ответил Вадим.

— Ах вы, сволочи, — сказал Завехрищев, поворачиваясь к офицерам. — Знали ведь про три недели, по глазам по паскудным вижу, что знали. Вам что за это — ордена дают? Или премии в сто минимальных окладов? Взвод автоматчиков! Уже вызвали, поганцы. Я вам покажу взвод автоматчиков.

Он пошел на них, огромный, корявый, с круглым шлемом на отлете, будто собирался метнуть его, а Вадим стоял и смотрел ему в спину, не зная, то ли помочь, то ли прямо сейчас взять ноги в руки, пока есть время, пока не подоспели автоматчики. Надо ведь еще найти овраг, потом пещеру, потом прочесть тетрадь, а с другой стороны, как же оставлять Завехрищева? Заклюют ведь, навешают всех собак. Это нам они говорят про следственный эксперимент, а на самом деле уже все решено. «Ох, изметелит сейчас Витек Верблюда, — подумал Вадим. — А потом и Хмурого. Нет, когда дело дойдет до Хмурого, надо бы Витька остановить. Да как его, орясину, остановишь, ежели в раж войдет?»

Однако случилось то, чего Вадим никак не ожидал.

***

Впервые в жизни он увидел, что такого громилу, как Завехрищев, громилу обученного, имеющего какой-то там пояс, можно свалить одним ударом, однако же Завехрищев лежал не шевелясь, а Верблюд, который едва доставал ему до подбородка, стоял над ним, презрительно ухмыляясь, и пальчиком манил к себе Вадима. Пальчик был в перчатке, толстый, его трудно было не заметить.

Вадим так и не понял, что Верблюд сделал с Завехрищевым. По крайней мере, удара он не видел. Однако же что-то сделал, после чего сержант коротко вякнул, выронил шлем и шумно рухнул на землю.

Вадим молча повернулся и что есть мочи припустил через насыпь обратно к болоту, слыша топот Верблюда за спиной, но, промчавшись метров десять, вынужден был остановиться. Ощущение было такое, будто в грудь всадили большой кол — ни вздохнуть, ни охнуть. Переусердствовал парнишка, переоценил свои силы. Это вместо того-то, чтобы лежать в постели и потихоньку отдавать концы. Совесть у тебя есть, начальник? Вадим повернулся к Верблюду.

— Вот и славно, — сказал Верблюд, переходя на шаг. — Да и куда тебе, дурачок, бежать? Обратно на Объект?

За спиной у него заискрило, но он ничего не видел и шел, приговаривая:

— Молодец, что не бежишь. Местность трудная, даже с собаками замучились бы тебя искать. Не люблю я это насилие, но с вами, дураками, без насилия никак нельзя.

За его спиной материализовался утонувший «понятой» (значит, помер, коли материализовался), весь в тине, с выпученными глазами за стеклами шлема, бесцеремонно схватил за руку и легко, как ребенка, повернул к себе лицом.

Реакция у Верблюда, надо сказать, была молниеносной. Он совершил одновременно сразу несколько неуловимых движений, отбросив «утопленника» на метр от себя, и это было единственное, что он смог сделать, потому что уже в следующую секунду «утопленник», отрастив огромную и толстую, похожую на гигантский молоток конечность, хватил Верблюда этой конечностью по макушке, вколотив его по пояс в песок. Голова бедного Верблюда исчезла в недрах скафандра, по краям «воротника» запузырилась кровавая пена. Следующим ударом «утопленник» вколотил Верблюда полностью, только ямка осталась, затем аккуратно заровнял ямку ногой, страшно, снизу вверх, подмигнул Вадиму и исчез, оставив после себя серебристый всполох.

— А-а… — услышал Вадим. — А-ва-ва…

Хмурый бежал к нему и кричал что-то неразборчивое, вроде долгого «а-а-а». Потом он затих и бежал уже молча. В это время Завехрищев стал подниматься.

Когда Хмурый очутился рядом, Вадим поразился его глазам. Это были глаза абсолютно безумного человека при внешне спокойном лице, как будто не он только что орал как резаный.

Хмурый пал на колени и начал руками рыть песок, совсем не там, где находился Верблюд. Он рыл как сумасшедший, быстро, судорожно, что-то бормоча про себя.

Вадиму стало муторно, и он пошел к Завехрищеву, который уже стоял, покачиваясь и держась за живот.

— Где Верблюд? — спросил Завехрищев натужным голосом.

— Нету Верблюда, — ответил Вадим. — Вон Хмурый откапывает его. Хорошо, что ты не видел.

— Ублюдки? — уточнил Завехрищев.

— Ага.

— Жаль, что не видел, — кровожадно произнес Завехрищев. — Саданул, сволочь, как из пушки. Так болит, что мочи нет.

— Да ладно, недолго уж осталось, — заверил его Вадим. Издалека донесся стрекот вертолета.

Они съехали вниз по длинному песчаному склону и двинулись вдоль вяло текущего по дну оврага ручья, уходящего куда-то под перемычку, перешагивая через какую-то рухлядь, обломки кирпичей, сухие ветки, сгнившие доски. Завехрищев шел сзади и шепотом ругался — никак не мог забыть своего позора.

Стрекот становился громче и громче, и вот над оврагом промчался темно-зеленый пузатый вертолет, быстро вернулся, значительно сбавив высоту, и, подняв бурю на дне оврага, застыл над беглецами: вы, мол, обнаружены, ребята.

Они бросились к далекому повороту, где начинался кустарник, и, разумеется, не видели, как из приземлившегося вертолета высыпают люди в комбинезонах, с собаками, у которых на лапы надеты резиновые чулочки, человек двадцать, все с автоматами, как вертолет улетает к насыпи и выскочивший из него лейтенант Епихин бросается к роющему песок подполковнику, а собаки, пять громадных черно-желтых немецких овчарок, рвутся с поводков, оглашая окрестности хриплым лаем.

«Не успели», — подумал Вадим, перескакивая через мусор и черные подгнившие стволы и слыша за спиной топот и тяжелое, с присвистом, дыхание Завехрищева.

Автоматчики с собаками появились на краю обрыва.

Глава 9. РОЗОВЫЙ ДЫМ

Спускаться вниз они не стали, то ли жаль было пачкать комбинезоны, то ли были уверены, что беглецам никуда не деться, и потому экономили силы. Один из них содрал противогаз и забубнил в мегафон:

— Вы обнаружены. Не пытайтесь бежать, у нас оружие. Возвращайтесь к насыпи и поднимайтесь наверх.

Вадим и Завехрищев сломя голову мчались к близким уже кустам.

Ударили автоматы, пули прошили тропинку в опасной близости от ног, и Вадим вынужден был остановиться. Сзади пыхтел чудом не налетевший на него Завехрищев.

— Возвращайтесь к насыпи и поднимайтесь наверх. Возвращайтесь к насыпи и поднимайтесь наверх!

«Вперед, — услышал Вадим. — Тайник уже близко».

Он даже не подозревал, что слушать потустороннюю сущность, этого невидимого доброжелателя, в просторечии ублюдка, так приятно.

Все вокруг внезапно заволокло густым розовым дымом, так что и в сантиметре ничего не было видно. Дым плотным толстым слоем стал подниматься вверх, выше и выше, пока не застыл, почти дойдя до верхней кромки оврага. Одна из собак, потрогавшая лапой загадочно переливающееся образование, была немедленно наказана. Из розовой глубины вырвался вдруг узкий, гибкий «язык», обвил лапу и легко сдернул собаку вниз. Она едва успела жалобно тявкнуть. Хозяин собаки чуть не полетел следом, но успел все же освободиться от намотанного на кулак поводка. Взбешенный потерей, он выпустил по дыму щедрую автоматную очередь. Ни пули, ни собака до дна не долетели.

— Усек? — Розовый Вадим подмигнул Завехрищеву. Розовый Завехрищев в ответ расплылся в улыбке.

Они слышали, как автоматчики бегают, пытаясь найти проход вниз, но вся сообщающаяся цепь оврагов была плотно накрыта розовой «крышей», и им оставалось лишь материться да отдавать по мегафону идиотские приказы сдаться, а то хуже будет.

Пещера Веревкина была надежно укрыта кустарником, который взбирался по склону почти до самого верха. Наверняка там стоит раздвоенная сосна с дуплом — главная примета, а метрах в трехстах от нее изба под железной кровлей — примета второстепенная.

Лаз в пещеру, оказавшийся на три метра выше заросшей бурьяном тропинки, был закрыт от хищников деревянной крышкой и сверху занавешен вымазанной в земле мешковиной. Вадим, пока добирался до лаза, увидел следы ног прежнего владельца пещеры и философски подумал, что вот следы есть, а человека уже нету.

Забравшись внутрь, можно было замаскироваться, закрыв лаз мешковиной. При этом обеспечивался приток воздуха и хоть и плохонькое, но освещение. Все было продумано хитроумным Веревкиным до мелочей.

Когда глаза привыкли к сумраку пещеры, они обнаружили, что это весьма солидное инженерное сооружение площадью 5 х 3 м 2и высотой около 2 м, укрепленное бревнами, обшитое досками, с топчаном, покрытым ватным матрацем и каким-то тряпьем, кухонным столом, полумягким стулом и печуркой, на которой стоял самогонный аппарат. Существовала также система охлаждения, состоявшая из приподнятой бочки с водой, шланга и двух тазиков. Дымовая труба уходила в стену, а куда девался дым, одному Веревкину было известно. По крайней мере с воздуха ни разу не зафиксировали, что в Марьевке откуда-то валит дым, а ведь производство самогона требует дров и времени.

Рядом с печуркой аккуратной поленницей были сложены дрова, стоял на полу мешок сахару, на самодельных полках громоздились консервы «Килька в томатном соусе», лежали россыпью пачки папирос, было еще кое-что по мелочи: крупа, макароны, соль, изюм, высохший огурец, — имелись также граненые стаканы, посуда, гнутые ложки и вилки, а в дальнем углу размещались три двадцатилитровые бутыли с завинчивающейся крышкой, доверху наполненные мутноватой жидкостью.

— Насвинячиться до безобразия, до поросячьего визга, — мечтательно сказал Завехрищев, открутив крышку и передернувшись от свирепого аромата. — А, Вадька?

Вадим, хмыкнув, полез под матрац и вытащил ученическую тетрадку в косую линейку.

Открыв ее и увидев веревкинскую «тайнопись», он мысленно схватился за голову. В тексте не было ни точек, ни запятых, все буквы прописные, некоторые слова разбиты на две-три части, но не по слогам, а как Бог на душу положит, другие слеплены в одно бесконечное слово, состоявшее из десяти, а то и двадцати. Некоторые буквы были написаны в зеркальном отображении, некоторые вверх ногами, одни почему-то по-старославянски, другие по-латыни, третьи не поймешь на каком языке. В общем, черт ногу сломит. Правда, Веревкин советовал не растрачиваться по мелочам, а объять всю страницу текста целиком, сосредоточиться на ключевом словосочетании «хозяин-барин», тогда Знание само попрет изнутри, как квашня из кадушки, только успевай заглатывать.

«Хозяин-барин», — подумал Вадим, уставившись в середину листа, и произнес вслух:

— Хозяин-барин.

Края листа стали расплываться, тетрадь как бы высветилась изнутри, и чеканный голос, никак не похожий на пропитой тенорок Веревкина и гнусавый голос «ублюдка», возвестил:

— Приди! Отринь свою кожу, свое мясо, свои глаза, свой язык. Пусть мозг твой сожмется в точку, пусть душа твоя будет угодна Повелителю.

Завехрищев с размаху треснул его по спине своей тяжелой лапищей, и тетрадь полетела на пол.

— Ты чего? — спросил Вадим.

— Это ты чего? — огрызнулся Завехрищев. — Позеленел, харя вытянулась, бормочешь что-то и глаза закатил вот так вот.

Он закатил глаза и приспустил веки, так что видны были одни белки.

— Погоди, не торопись, — продолжал Завехрищев, моргнув и вновь став глазастым. — Объясни хоть, что надумал-то. Первач есть, посмолить — тоже. Куда торопиться, земляк? Рванем напоследок, а?

***

— Ладно, — сказал Вадим. — Напоследок можно. Завехрищев в три мощных глотка осушил свою порцию, сделал еще пару холостых глотков вдогонку и сдавленным голосом сообщил: «Хорошо пошел».

Вадим осилил полстакана, после чего полез с ковшиком в бочку и долго пил тухлую теплую воду. Вода лилась на подбородок, сочилась по шее на грудь и приятно освежала.

— Что мы как нерусские? — сказал Завехрищев и начал стягивать осточертевший скафандр.

Потом содрал темную от пота рубашку, оставшись в одних подштанниках.

— Торчу! — заорал он и полез за папиросами. Вадим принялся освобождаться от своего скафандра. Хмурый рыл песок, отмахиваясь от назойливого Епихина, который подумывал уже оттащить подполковника силой, но тут вдруг Хмурый гортанно закричал, запрокинув лицо к небу и грозя кому-то там наверху кулаками. Он таки докопался до Верблюда. Лучше бы не докапывался…

Двое солдат сгоняли к вертолету и вернулись с ранцевым огнеметом, затем один из них привычно закинул ранец за спину, после чего направил брандспойт в сторону оврага и нажал гашетку воспламенителя. Из брандспойта вырвался длинный язык пламени, с шипением лизнул розовый дым. Этого было достаточно, чтобы дым вспыхнул и взметнулся чуть не до неба. Люди и собаки отпрянули. Пламя опалило росшую на краю оврага раздвоенную сосну. Затрещали иголки, выступила из-под коры и начала вздуваться пузырями желтая пахучая смола. Через мгновение занялись кусты и стоявшие чуть поодаль деревья, затем пламя как бы оторвалось от розового дыма, поднявшись над ним метра на два, и быстро угасло. Не подпитываемые интенсивным жаром, погасли кустарник и деревья. Все по краям оврага почернело, источая отвратительный запах гари…

До чего приятно было походить босиком по струганым сосновым доскам, ощутить, как легкий сквознячок обдувает голый торс и как постепенно высыхает липкий пот, потом сесть на матрац, прочувствовать не запакованным в резину седалищем его мягкость.

Сидя на матраце и цибаря крепкую едкую папиросу, Вадим разглагольствовал:

— Два раза, считай, вырвался из зоны и людей вывел, а что взамен? Сижу нагишом в курятнике и жду, пока затравят собаками. В перспективе через три недели деревянный бушлат.

— Это верно, — поддакнул Завехрищев. — На-ка, дерни. — И протянул наполовину налитый стакан.

Выпив и хлебнув водицы из ковшика, Вадим продолжал, смоля папиросу:

— Что мы им плохого сделали? Ни хрена мы им плохого не сделали, а они с собаками. Мрак. Нам теперь, Витек, надо друг за друга держаться. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что одному как-то боязно, а вдвоем веселее. Будем держаться?

— Будем, — согласился Завехрищев, бесцеремонно отпихивая Вадима и растягиваясь на топчане. — Извините, я вас, кажется, лягнул, мадам? Простите старую лошадь.

Вадим, который едва не сверзился на пол, поперхнулся дымом и с натугой сказал:

— Нам теперь, как пролетариям, терять нечего. Поэтому мы пойдем в другую степь. Пойдем?

— Пойдем, — воодушевленно ответил Завехрищев и попросил: — Вадимчик, будь добр — кинь папироску и огоньку.

В этот момент солдат выстрелил из огнемета, и наверху с ревом загудело пламя. В пещере заметались тени, стало много светлее. И теплее.

Вадим на нетвердых ногах подошел к лазу и выглянул наружу.

— Поджарить хотят, сволочи, — сообщил он. — Налили, поди, бензину и ждут, пока сгорит крыша. А она, едрена вошь, не горит. Зато красиво.

На самом деле, снизу горящий дым смотрелся просто великолепно. Из розового превратился в перламутровый, с серебристыми переливами. Он был таким ярким, что слепил глаза. Каждая волна преломляла исходящий из него свет, и тогда тени от предметов резко меняли свое положение.

Продолжалось это несколько секунд, затем огонь погас, и все вокруг сделалось тусклым, будничным, серым.

— Тебя не дождесси, — сказал Завехрищев, вставая с лежака. — а теперь, коли встали, давай сперва выпьем, а потом покурим.

— Как бы все на свете не пропить да не прокурить, — озабоченно отозвался Вадим, опасаясь, что служебное рвение может подвигнуть автоматчиков на такую пакость, ну просто такую пакость, что до Знания дело не дойдет. — Давай-ка, пожалуй, начнем.

— Ты постой, постой. — Завехрищев от неожиданности перелил через край, схлебнул и со стаканом на весу осторожно присел на топчан. — Вот так-то оно вернее. Ты куда гонишь-то? Ты вот мне, темному, объясни, куда гонишь?

***

Епихин сапогами зарыл Верблюда, после чего помог Хмурому, который вдруг сделался очень послушным, подняться с колен и повел к вертолету.

— Все нормально, — приговаривал он. — Все нормально. Хмурый молчал, в глазах его стояли слезы.

— Что тут у вас произошло-то? — бормотал Епихин, бережно придерживая Хмурого за талию. — Хоть бы кто объяснил. И что тут у вас вообще происходит?

— Петров, — сказал вдруг Хмурый бесцветным голосом. — Он все знает. Обязательно найдите Петрова, иначе катастрофа.

— Какая катастрофа? — спросил Епихин, спросил нежно, чтобы не испугать Хмурого.

— Есть какая-то неизвестная нам сила, — ответил Хмурый. — Непонятного характера и назначения. Эта сила уничтожила отряд спецразведки. Спаслись только Петров и Завехрищев. Эта сила уничтожила мою группу, шутя расправилась с капитаном Эскнисом, а вы знаете капитана Эскниса.

Епихин кивнул и помрачнел.

— Остались я, Петров и Завехрищев, — монотонно продолжал Хмурый. — Завехрищев, думаю, остался до кучи, для отвода глаз. Все дело в Петрове. Не упустите его. Если ничего не получится — убейте.

Он сжал виски ладонями и застонал. Епихину почудилось даже, что из головы Хмурого доносится какое-то жужжание.

Так же неожиданно Хмурый успокоился, опустил руки, мышцы его расслабились — Епихин, придерживавший его за талию, это сразу почувствовал.

— Вот и славно, — сказал он, решив, что подполковник пришел в себя. — Разберемся. Возьмем обоих.

Он посмотрел на Хмурого и ужаснулся, потому что глаза у того были абсолютно пустые.

Хмурый безвольно, с идиотской улыбкой, позволил отвести себя в вертолет, уложить на носилки и привязать к ним ремнями.

— Прости, друг, — сказал Епихин глядящему в потолок Хмурому. — Это чтоб сам себя не покалечил.

После чего вышел наружу и вразвалку затрусил к своим ребятам.

***

— Надо поесть, — сказал Вадим.

После двух стаканов крепчайшего самогона все плыло перед глазами и пол ходил ходуном. Да, да, именно двух стаканов. Четыре раза по полстакана. Или пять. Тогда два с половиной. Или все-таки два? На проводах накануне призыва он выпил бутылку водки. Первый раз в жизни! Но чтобы больше! Такого не было никогда. Случилось это четыре месяца назад (Господи, всего четыре месяца! Четыре месяца, четыре полстакана), и тогда, помнится… хотя чего там — ни черта не помнится. Вырубился, салага, как последняя поганка. А теперь, глядишь, два с половиной стакана — и ничего. Или все-таки два?

— Витек, — позвал Вадим, — где у нас открывашка? Кильки хочу. В томате.

— А там, рядом с огурцом, — заплетающимся языком ответил Завехрищев, который вылакал то ли три, то ли четыре стакана и теперь, развалившись, лежал на топчане, вытеснив Вадима на стул. Он курил, то и дело засыпая, и тогда папироса начинала опасно выскальзывать из его толстых темных пальцев, норовя упасть на ватный матрац. Он вздрагивал, просыпался, докуривал до конца, зажигал новую папиросу и вновь засыпал. Собеседник он был никакой. О чем такому рассказывать?

Вадим и сам был бы не прочь поспать, но дрыхнуть в создавшейся ситуации — совершеннейший идиотизм. Сейчас розовая крыша есть, а спустя час ее не будет. И что тогда?

Поэтому Вадим по синусоиде приблизился к полкам и начал искать огурец. Он твердо помнил — огурец был, но сейчас его почему-то нет.

— Витек, ты случаем не сожрал огурчик? Хр-хр.

— Свинья ты, Витек, — обозлился Вадим, роясь в пакетах, мешочках, пачках и банках.

Что-то свалилось на пол. Вадим посмотрел и увидел открывашку.

— Вместо Знания будем сейчас впитывать кильку, — произнес Вадим, опускаясь на четвереньки, чтобы не упасть. — Потому что по пьянке можно такого наворотить. А потом будем впитывать Знание.

Ссадив пальцы и облившись соусом, он открыл-таки консервы и заорал:

— Витек, старый ты мерин, давай к столу.

Вся беда была в том, что розовый дым надежно накрыл овраги от самой насыпи и аж до края деревни, а там, на краю деревни, где овраг был помельче, дым круто спускался вниз этаким розовым водопадом, образуя неприступную стену. Чего только солдаты не делали: и подкоп пытались подрыть, и расстреливали стену из гранатомета, и опрыскивали ее противотуманным аэрозолем, — ничего не помогло. Чем ближе к стене, тем неподатливее делалась земля и в какой-то момент становилась твердой, как гранит, так что лопаты только высекали искры, гранаты бесследно пропадали в розовой толще, а от аэрозолей толку было не больше, чем от Трезора, который, задрав ногу, попытался оросить стену с расстояния в два метра. Ближе подходить боялся.

Правда, один наблюдательный боец заметил, что мухи свободно пролетают сквозь розовую преграду, и все убедились, что да, пролетают, однако открытие это при всей своей парадоксальности (безмозглая граната не пролетает, а безмозглая муха пролетает), увы, было бесполезным.

На призывы начать мирные переговоры ни Петров, ни Завехрищев не реагировали, хотя три бойца утверждали, что снизу явственно доносится песня «Вы не вейтеся, черные кудри» (это пел Завехрищев, еще он спел «Чубчик», «Нелюбимую» и югославскую песенку «Хей, бабка» — нашло на него вдохновение, но тут Вадим предложил ему заткнуться).

Битый час солдаты носились вокруг оврагов, понимая, что хватают рентгены, потом кто-то надумал разогнать дым с помощью вертолета, используя его в качестве вентилятора.

Пилот поднял машину в воздух и подвел к оврагу. От мощного напора воздуха розовая масса пришла в движение, затем закрутилась и начала понемногу рассеиваться. Вот проглянуло дно оврага с переброшенным через мелкий ручей бревном, бойцы радостно перемигнулись, но тут вдруг вертолет резко взмыл вверх и ушел к насыпи. Мгновение спустя они увидели, что от края деревни на них катит огромная волна, а розовый дым выплескивается из берегов и заливает все вокруг.

— К вертолету, — зычно скомандовал Епихин, но самые шустрые и так уже бежали к вертолету.

Дым был проворнее. Сначала он догнал и поглотил последних, потом тех, кто был перед ними, вместе с собаками, которые были на коротком поводке и визжали от бессилия, и лишь пятеро самых быстрых вместе с Епихиным успели заскочить в вертолет, который тут же начал набирать высоту. Во след ему из розовой лавы выметнулось длинное гибкое щупальце, однако достать не сумело.

Глава 10. ТРАШ

Отведав кильки, Завехрищев воспрял духом и запел. Сначала он спел «Вы не вейтеся…», потом «Чубчик», ну и так далее, о чем уже говорилось выше. Он было раззявил рот, чтобы грянуть «То не ветер ветку клонит», но тут уже Вадим не выдержал. Завехрищев без всякой обиды сразу заткнулся, правда, начал икать.

— Эх, Вадька, пень ты старый, — произнес он в сердцах, в очередной раз икнув. — Однова ведь живем. Там не погуляешь. Там будешь лежать в струнку и гнить. Все равно отсюда не выбраться. Не те, так эти угробят. А не угробят, через три недели и так и этак каюк.

Говоря это, Завехрищев как-то незаметно приблизился к бутыли и набухал полный стакан.

— Давай, Вадька, за помин души, — сказал он, не переставая икать, и протянул Вадиму стакан.

— Не хочу, — наотрез отказался Вадим.

— За Андрюху, — наддал голосом Завехрищев. — За Велибекова.

— Возьмут ведь голыми руками, — сказал Вадим.

— Хто? — спросил Завехрищев. — Что ж до сих пор-то не взяли?

Он наконец перестал икать, зато свирепел на глазах. Как это так — не выпить за помин души? За Андрюху. За Велибекова. Вадим вдруг почувствовал, что вполне осилит полстакана — что такое полстакана?! — и решил не ерепениться.

Однако же получилось так, что, понукаемый Завехрищевым, он опорожнил весь стакан, после чего почувствовал необыкновенный прилив энергии, закурил, сел гоголем на топчан и начал подтрунивать над Завехрищевым, который выпить-то выпил, да, видать, не в то горло попало, и он с выпученными глазами метался от лаза к бочке и обратно, не зная, то ли запить, то ли опростаться.

Потом силы напрочь покинули Вадима, и он, заплевав папиросу, прикорнул на топчане, строго наказав себе через пять минут встать.

Очнулся он через час от рева мотора и шума вертолетных лопастей, поднявших в овраге ураганный ветер.

Он лежал лицом к стене, распластанный по этой стене, потому что рядом развалился краснорожий Завехрищев и храпел ничуть не тише, чем ревел мотор.

«Боже, сколько шума!» — подумал Вадим. Голова буквально разламывалась. Он завозился, спихивая Завехрищева. Тот грохнулся на пол и спросонья спросил:

— Что, уже Мытищи?

— Живо! — тоненько крикнул Вадим, морщась от головной боли. Черт бы побрал этот самогон! — Просыпайся, жирный поросенок, а то живьем зажарят.

Он еще не знал, что там надумали спецназовцы, но предполагал самое худшее, а потому не мешкая схватил лежавшую на столе тетрадь, усадил рядом с собой на топчане тупо моргающего Завехрищева и, ткнув пальцем в «тайнопись», приказал:

— Смотри в середку. Повторяй про себя: «Хозяин-барин».

— Хозяин-барин, — закрыв глаза, монотонно забубнил Завехрищев. — Хозяин-барин.

— Открой глаза и как бы читай, что написано! — заорал Вадим. — А то будет поздно.

Завехрищев уставился в текст и присвистнул.

— Это что за дурак писал? Будто курица нагадила.

— Слушай, Витек, — сказал Вадим. — Ты или читай, или заткнись. Не хочешь со мной, так я и без тебя обойдусь.

— Ладно, — согласился Завехрищев.

Сверху было видно, как розовая лава потихоньку накрывает насыпь и пожирает Марьевку, имея тенденцию к довольно быстрому разрастанию. Причем разрастается она от оврагов равномерно во все стороны. За какие-то полминуты лава поглотала три ряда домов, только крыши торчали наружу. Теперь остальные на очереди, потом лава доберется до трассы, затем До Города, она накроет болото, а потом и Объект, и пойдет, и пойдет, все дальше и дальше, и тогда вся зараза с Объекта переместится на незараженную территорию, это тебе не какой-нибудь ветер и не какой-нибудь дождь. Страшная, всепожирающая, смертельно опасная и совершенно непредсказуемая субстанция.

Епихин включил рацию и сказал в микрофон: «Беркут, Беркут, я Тетерев», повторил это несколько раз, но нет, сигнал не пробивался, шла какая-то сильная помеха.

Хмурый, который не отрывал глаз от потолка, вдруг заговорил.

— Что он там? — насторожился Епихин.

Сидевший рядом с Хмурым мокрый от пота боец наклонился, прислушался и неуверенно произнес:

— Что-то непонятное, товарищ лейтенант. Вроде «не ждите команды». Или «ждите команды».

— От кого ждать-то? — пробормотал Епихин.

Он снова выглянул в иллюминатор, лава заметно разрослась.

— Ва-ва-ва! — Эти звуки издал Хмурый. Епихин подошел к нему.

— Обычной ракетой не возьмет, — прошептал Хмурый. — Не тяните время.

Все, именно этих слов и ждал Епихин. Он больше не колебался.

— Готовность номер один, — скомандовал он. — Отойти на километр от цели, цель — эпицентр розового образования.

Края листа расплылись, тетрадь высветилась изнутри, и чеканный голос произнес:

— Приди! Отринь свою кожу, свое мясо…

Голос не умолкал, страницы сами переворачивались, и Вадим чувствовал, как в него проникает Знание, а вместе с ним Умение и Дар Власти. Он осознал, что способность властвовать — это не просто способность громко и внятно приказать либо взгреть по первое число, нет, это особое состояние души, когда ты знаешь мысли каждого своего подземного бойца и безраздельно владеешь этими мыслями, а значит, можешь приказать ему все, что угодно, и он почтет за честь в любую секунду выполнить твой приказ. В лепешку расшибется, но выполнит. Даже ценой собственной жизни. Это как гипноз, как игра на волшебной дудочке. Это в конечном итоге не какое-то там кадровое назначение, а часть твоей сущности, притом немаловажная ее часть. Ты призван властвовать, ты олицетворение Власти, самой Судьбой тебе предназначено быть Хозяином.

Знание было нацелено на покорение мира поднебесного и содержало в себе сведения о том, как действовать в этом. Как, например, заболотить местность, как управлять вышедшей наружу подземной ратью, как наслать эпидемии, аварии, пожары, наводнения, как навести порчу, как превратить желающих в колдунов и ведьм, сделав их своими слугами, как убрать озоновый слой, как погубить урожай и прочее, и прочее.

Знание раскладывалось по полочкам, раскладывалось основательно и надежно, чтобы после чистки, которая являлась прерогативой Хирурга, в любой момент можно было не мешкая воспользоваться им. В связи с этим та часть Вадима, которая была нацелена в Тайный Мир, разрасталась с увеличением объема Знания, та же часть, что была ориентирована на мир физический, напротив, уменьшалась, обрастая искрящейся оболочкой, и в то мгновение, когда Знание полностью всосалось, оболочка сформировалась окончательно. В этой маленькой сфере сидел малюсенький Вадим. Вадим-Хозяин, который был на грани перехода в Тайный Мир, в земном мире имел весьма плотную газообразную структуру, невидимую для постороннего наблюдателя. Он был связан неразрывной нитью с газообразным Хозяином Завехрищевым, у последнего также имелась сфера-спутник, в которой метался крошечный пьянющий Витька. Маленькие сферы были связаны между собой еще крепче, чем сами Хозяева. Получилась замкнутая система, и вполне естественно, что излишек, выпитый Завехрищевым, мгновенно перераспределился таким образом, что у всех в зависимости от объема стало поровну. Вадим закосел, а Витьке вдруг стало мало.

Через несколько секунд после того, как Знание всосалось окончательно, они перешли в Тайный Мир, а еще через мгновение две «заглушки» разнесли овраг вдребезги.

***

Две ракеты с ядерными боеголовками с интервалом в одну секунду ушли в цель, после чего пилот спешно развернул Машину и устремился к Городу. Двойной взрыв, сопровождаемый ослепительной вспышкой, оказался настолько силен, что вертолет подбросило и какое-то время несло боком, как невесомый воздушный шарик, болтая из стороны в сторону. Но вот наконец он выровнялся, и Епихин сказал пилоту:

— Ну-ка, развернись. Что там у нас в итоге?

В итоге имелся огромный гриб с двумя шляпками и какое-то крутящееся месиво у его основания, которое поднималось все выше и выше, разрастаясь при этом во все стороны. Оно уже накрыло Марьевку и часть луга со стороны болота. Потом к этому добавится вся масса грунта и пыли, имеющая сейчас форму гриба, а когда гриб начнет разваливаться, из-за пыли будет невозможно дышать.

— Эй, лейтенант, — вдруг громко и внятно позвал Хмурый и, когда тот подошел, сказал: — Молодец, лейтенант, флажок тебе на палочке. Теперь процесс ничем не остановишь.

— Какой процесс? — прошептал Епихин, почуяв неладное.

— Цепная реакция, — ответил Хмурый бесстрастно. — Попался-таки на провокацию, мальчонка. Брожение уже заканчивалось, но ты вовремя добавил закваски.

— Какое брожение, какая закваска? — слабо спросил Епихин. — Вы имеете в виду розовое образование? Так это была липа, лапша?

Хмурый не ответил.

— Врете, — бросил Епихин. — Откуда вам знать? Вы тут лежите привязанный и болтаете всякую чушь.

Он выглянул в иллюминатор, увидел серое облако, скрывшее двойной гриб, и застонал от бессильной ярости.

Тут же заработала рация, и встревоженный голос дежурного офицера забубнил:

— «Тетерев», «Тетерев», что там у тебя? Почему молчишь? Что за облако?

— «Беркут», я «Тетерев», — обреченно произнес Епихин, надев наушники и отключив динамик. — Вынужден был воспользоваться «Заглушкой».

— Господи, — пробормотал офицер. — Там же болото. Там же осадки с Объекта, слив с Объекта.

— Нет, это в районе Марьевки, — мрачно возразил Епихин. — Повторяю, действия были вынужденными. Рация в тот момент не работала.

— «Тетерев», сукин ты сын, — сказал уже не офицер, а генерал Полиносов. — Сколько «Заглушек» выпустил?

— Две, — ответил Епихин. — С интервалом в одну секунду.

— Чтоб у тебя это дело отсохло, — пожелал в сердцах генерал. — Моли Бога, чтобы все обошлось.

— Ситуация сложилась по версии ноль, — произнес Епихин. — С угрозой для Города и станций наблюдения. Стал однозначен разброс спецпродукта с Объекта с сильным загрязнением местности. Кроме того, подполковник Лосев фактически дал команду использовать «Заглушку».

— Дай Лосева, — приказал генерал.

Епихин пожал плечами и надел на голову Хмурого массивные наушники с прицепленным к ним микрофоном.

Хмурый никак не отреагировал. С полминуты он лежал, глядя пустыми глазами в потолок, но когда Епихин вознамерился снять с него наушники, заговорил вдруг вполне нормальным бодрым голосом.

— Вот теперь слышу, — сказал Хмурый. — Приказа стрелять я не давал, да я и не вправе. Да, да, совершенно верно. Так что лейтенант взял на себя всю ответственность. Что? Боюсь, уже началось самое худшее. Да, я уверен. Убежден. По всем признакам. Боюсь, сделать уже ничего нельзя. А какой смысл теперь наказывать?

Он вновь замолчал, вновь сделался бессловесной куклой, и Епихин снял с него наушники, в которых, как муха в паутине, бился генеральский рев.

Вертолет метр за метром отступал под натиском серого облака, и пилот поминутно оглядывался на Епихина, ожидая команды идти на Базу. Солдаты тоже смотрели на него, все, кажется, поняли, что дело швах. В иллюминаторы уже был виден пропускной пункт у поворота на бетонку с маленьким голубым вагончиком на обочине.

Епихин надел наушники и, морщась от генеральского рыка, сказал, перебивая его:

— «Беркут», я «Тетерев». Подполковник Лосев психически нездоров, вы уже убедились в этом. Возможно, до Города дойдет волна пыли. Предупредите население, чтобы не было паники. Связь заканчиваю.

Он вырубил рацию и сказал пилоту:

— Дуй на Базу, братишка. Я один за все в ответе. Было три часа пополудни.

***

Тайный Мир был по-своему красив.

Новоиспеченных Хозяев окружали скалы, они возносились на немыслимую высоту в абсолютно черное, без звезд, небо, в скалах прятались глубокие ущелья, где по дну тянулись ниточки огненных рек. Играя всеми цветами радуги, скалы излучали мягкий пульсирующий свет и походили на гигантские подсвеченные драгоценные камни. Так оно и есть, подтвердила одна из ячеек Знания, это драгоценные скалы, драгоценные пласты, драгоценные россыпи и залежи. Ископаемые, одним словом.

К сожалению, эта ячейка оказалась одна из немногих, открытых для доступа. Прочие ячейки, как указывалось в Памятке, должны были открыться только после чистки.

Субстанция, которая заменяла здесь воздух, была гуще воздуха, плотнее и позволяла плавать в ней, как в морской воде, однако не мешала развивать просто-таки бешеную скорость.

Мимо нет-нет да и проносились какие-то бесформенные полупрозрачные создания.

Вадим и Витек теперь очень походили на сверкающих медуз, отдаленно напоминая космонавтов в космическом одеянии с некробичами-разрядниками на поясе. Над их головами наподобие нимбов реяли две крохотные сферы, где, выпучив глаза от изумления, сидели их малюсенькие двойники.

Рядом с ними тормознуло одно из бесформенных созданий с двумя багровыми звездами на лысой макушке, размытыми пятнами глаз и, торопясь, залопотало, смешно округляя маленький рот:

— Пока, значит, суд да дело, пока, стало быть, не дошло до чистки, прошу засвидетельствовать, господа, мою глубочайшую преданность и отметить мое «я» в ваших высочайших анналах. Ибо я тот, кто вам помогал в Поднебесной.

— Как звать? — немедленно осведомился Завехрищев.

— Траш.

— А где доказательства, что это ты помогал? — спросил Завехрищев.

Траш посинел, потом пожелтел, потом позеленел, после чего принялся скороговоркой перечислять факты их недавней биографии, начиная со встречи с крохотным Веревкиным и далее, да так точно, так обильно, что Вадим хотел уже его остановить, но тут вмешался крошка-двойник, заявив заплетающимся языком, что ему, крошке, это интересно, поскольку это взгляд со стороны. Кр-роме того, заявил крошка, ему кр-райне любопытно, чем там вся эта катавасия закончилась. Его земное происхождение требует с этим немедленно разобраться, и если у кого-то напрочь отшибло память и кому-то теперь наплевать на то, что на земле делается, то ему, крошке, на это совсем не наплевать, а вовсе даже наоборот.

— Ишь распетушился, — заметил Завехрищев.

— А может, и правильно, — сказал Вадим, который вдруг почувствовал, что испытывает к тому миру полнейшее равнодушие — уж больно много зла тот мир ему причинил.

— А Хмурый подсказал ему, что простой ракеты тут мало, и он долбанул ядерными, — тараторил Траш. — Но вы уже этого не видели, и слава Правителю, потому что если бы вы это увидели, то вас бы здесь не было, а были бы вы совсем в другом месте и в очень скверном состоянии.

— А кто подсказал Хмурому? — спросил Завехрищев. — Ты?

Траш не ответил.

— И что же? — спросил Завехрищев.

— Что «что», господин Завехрищев?

— Долбанул ядерными — и что же?

— И пошло-поехало, — оживился Траш. — Теперь уже не остановишь, выпустили джинна на волю. Подобие Создателя! Как же, как же. Гнилое мясо, а не подобие.

— Цепная реакция, — понял Завехрищев. — Что ж ты, гад, наделал?

— Это не я, — проговорил Траш. — Это хирурговские холуи.

— Как остановить?

— Э-э, — сказал Траш. — М-м…

В кладовых Знания имелись ячейки с подобного рода информацией, но они были закрыты до чистки. В чем заключалась чистка, в Памятке не указывалось, говорилось лишь, что ее должен проводить Хирург, прочие чистки недействительны. Вадим чувствовал, что Завехрищев шарит по кладовым, обкладывая ячейки крепкими словами. Сильна, ох сильна у Витьки связь с земным, да и самому Вадиму уже не наплевать, коль такая петрушка.

— Говори, чучело! — рявкнул Завехрищев.

И Траш, содрогнувшись своим студенистым телом, замолотил что-то про границу перехода между миром земным и потусторонним, которая настолько тонка, что при ее нарушении реакция может перекинуться и в этот мир, ведь розовый дым происхождением отсюда, что в принципе можно локализовать участок земли, на котором она развивается, но на это потребуется большая энергия, сравнимая, скажем, с энергией… м-м… э-э…

— Не тяни, слизняк! — гаркнул Завехрищев. Пролетающее мимо полупрозрачное создание остановилось поодаль, чтобы послушать.

— Цыц! — прикрикнул на него Траш. — Прочь пошло, быдло. В отстойник посажу.

Любопытного как ветром сдуло, а Траш уже совсем другим, заискивающим, голосом сказал:

— Э-э… вот, пожалуй, вашей энергии будет достаточно. В вас, господа, в обоих сейчас прямо-таки масса энергии. В малом, так сказать, объеме. В самый раз будет. А после чистки, когда вы, почтеннейшие, прибавите в объеме, будете, так сказать, в разреженном состоянии для того, чтобы побольше территории контролировать, тогда в вас тоже будет масса энергии, но уже в большом объеме, и тогда целенаправленно использовать ее будет невозможно. Только не подумайте, шерсти ради, что я желаю вашей погибели, напротив, помогая вам трансформироваться в Хозяев, я мечтал заиметь наперсников в высоких сферах и даже в чем-то пошел против воли Хирурга, который якобы в вас сомневается.

— Ладно тут молоть-то, наперсник, — грубо оборвал его Завехрищев. — Выкладывай, каким образом можно локализовать и где сейчас Хирург, пока он нас не размазал по большой территории?

— И где пленные? — добавил Вадим.

— Хирург в командировке, — ответил Траш. — Где души, покажу, а локализовать можно следующим образом…

Глава 11. ОТСТОЙНИК

По дороге в отстойник, где томились души, — а располагался он на дне самого глубокого ущелья, в центре огненной реки, чтобы было пожарче, покошмарнее, — они убедились в том, что Траш несомненно занимает высокое положение. Все встречные подобострастно приветствовали его и уступали ему дорогу. На новоявленных Хозяев смотрели с любопытством и страхом, но не более. Конечно, сокрушительная энергия в них прямо-таки кипела, отсюда и страх, что же касается почтения, то его не было и в помине. Это все появится позже, когда из этих энергетических монстров Хирург вылепит настоящих Хозяев, свирепых, безжалостных, способных растоптать в труху. Пока же было только любопытно.

— Вот вы тут все похожи на этих… на устриц, — сказал между тем Завехрищев. — А что же на земле появляетесь кто во что горазд? Кто с рогами, кто с клыками, а кто с расквашенной мордой.

Траш несколько оскорбился на устрицу, пробормотал что-то вроде «на себя посмотри», но все же ответил. Как всегда, нудно и многословно. Все дело опять же в границе перехода между земным и потусторонним. Для кого-то эта граница более проницаема, для кого-то менее. Соответственно тратится либо мало, либо много энергии. Да еще к тому же защитная оболочка. Когда тратится мало энергии, на оболочку налипает мало отходов, и тогда внешность более-менее приятная, скажем, — лысун болотный или старичок-еловичок, без всяких там перьев и ошметков. А вот когда энергии вбухивается много, тогда отходов тьма. Тогда и гребни на башке растут, и хвост рыбий сзади тянется, и морды разные перекошенные, и кишки вывороченные, и прочие ужасы. Как правило, все тратят много энергии. А вот, скажем, Хлым, так из того вообще почему-то выходит каменный червь, а ведь тонкая, между прочим, сущность, этот Хлым.

— Тебя послушать, так все тут у вас классные ребята, — фыркнул Завехрищев. — Не преисподняя, а коммунизм, язви тя в душу. Зачем только на землю лезете, пошто людей губите? Мешали тебе «понятые»? Мешал Верблюд?

Траш не ответил, а только мрачно зыркнул своими размытыми зенками.

«Что-то они тут проворачивают, — подумал Вадим. — Это яснее ясного. Каждый шаг, поди, продуман, каждый чих. Где напугают до смерти, а где, наоборот, помогут, но верить им ни капельки нельзя. Шпана и есть шпана. Просто это одна большая шайка, а в шайке редко полосуются ножами. Напротив, мирно пьют, жрут и травят байки».

— Мы пока что в переходной зоне, — будто услышав его, сказал Траш. — Здесь все в аморфной форме, готовятся к выходу туда либо только что вернулись оттуда. Энергетические, так сказать, виды. А внизу — там все как положено, с нормальной уголовной статистикой. Но мы следим за порядком, чтоб поменьше драк, выбитых клыков, фонарей. Вот с горемыками делай что хошь. А здесь, в переходной зоне, чем в глаз-то дашь, если ни кулака, ни копыта нету? Да и глаза практически отсутствуют.

Они все опускались и опускались, воздух становился все гуще и гуще, а огненная река, текущая по дну ущелья, делалась все шире и шире, и от нее уже тянуло таким жаром, что поневоле подумалось: как они тут существуют, в таком пекле? Траш с ходу нырнул в большое и круглое черное отверстие в теле скалы, а вслед за ним нырнули в темноту и Вадим с Завехрищевым. Здесь что-то пыхтело, покряхтывало, что-то где-то лилось, поскрипывало, как будто кто-то водил пальцем по надутому воздушному шарику. Они остановились в теплом восходящем потоке, и их окатило теплой жидкостью, затем отнесло вбок, и там, вертя и подкидывая, обдуло сухим горячим воздухом, высушив досуха. Потом что-то загудело, и Вадим почувствовал, что его оболочка роговеет. Было щекотно и потому смешно. Рядом хихикнул Завехрищев, затем Траш.

Минуту спустя все завершилось, они, по-прежнему в полной темноте, были посажены на гладкую покатую плоскость и покатили вниз, уже чувствуя под собой нечто твердое и устойчивое, хотя и скользкое. Секунд через пять лихой езды, от которой слегка нагрелось ороговевшее седалище, они влетели в большой пустынный зал, где из каждой стены торчали желоба, наподобие того, по которому они ехали, прокатились, теряя скорость, по горизонтальному участку и спрыгнули на пол.

Вадим с Завехрищевым все так же напоминали стилизованных космонавтов, только были покрыты блестящей белой, весьма твердой оболочкой, а Траш превратился в здоровенного, с густой смоляной шерстью, короткими, остро отточенными рожками и лакированными копытами красавца черта со шпагой на боку и двумя красными звездами на плечах. Он был так огромен, что Хозяева доставали ему до пояса.

— Вот черт, — пробормотал потрясенный Завехрищев и на всякий случай потрогал висевший на поясе некробич.

Траш блудливо осклабился и сказал:

— Идемте, господа, тут недалеко.

Как-то у него двусмысленно это получилось, с каким-то нехорошим подтекстом. А может, прежнее обращение не вязалось с новым образом.

Это был самый настоящий каменный город, вырубленный в скале, светлый от сияния драгоценных россыпей. Широкие улицы, площади, дворцы, домишки поскромнее, кривые улочки, какие-то жуткие пустыри — все почти так же, как на земле, только нет неба, лишь каменный свод, то вознесенный высоко вверх, то весьма низко нависающий, и это как-то давило. Как будто ты под прессом — возьмет вдруг да сомнет. Однако бесов, которых здесь было полным-полно, это не смущало.

Кстати, самые высокие бесы доставали гиганту Трашу лишь до плеча. Здесь, внизу, уже стало ясно, что все они страшно боятся его. Глазки не поднимают, зыркнут исподтишка, согнувшись в глубоком поклоне, и так, не разгибаясь, ждут, пока он пройдет мимо.

***

Если в каменных джунглях было прохладно, то в отстойнике стояла жара, как в мартеновском цеху. Оно и немудрено — со всех сторон отстойник омывался огненной рекой и был похож на огромную сковороду, плавающую в рыжей кипящей жидкости и связанную с каменным берегом узкими железными мостками. Металлическое основание сковороды обжигало даже сквозь ороговевшие подошвы, и приходилось все время переминаться с ноги на ногу. Вот где хорошо было в теплоизолирующих копытах, по крайней мере Траш, хоть и потел, стоял спокойно, да и другие черти, взмыленные, вывалившие длинные красные языки, и не думали пританцовывать.

Из основания сковороды торчало множество узких закопченных столбиков, и к четверти из них были прикованы цепями маленькие белые стилизованные космонавты. Точные копии Вадима и Завехрищева, только поминиатюрнее, где-то им до пояса. И, разумеется, не было у них некробичей и покровителя из местных наподобие Траша.

Черти периодически окатывали их жидким пламенем из шланга, которое скрипучим насосом подавалось из огненной реки, и тогда несчастные мученики скрывались под облаком пара, и жалобно кричали при этом, и причитали, а когда пар оседал, замолкали, всей тяжестью повисая на цепях, и лишь глухо постанывали, и шептали, чтоб их отпустили, с ужасом ожидая следующего «омовения». Трое бесов прохаживались рядом, держа нагайки с привязанными на концах свинцовыми грузиками, и когда какой-нибудь из страдальцев шептал громче других, он тут же получал нагайкой по голове либо по плечам. Самых нетерпеливых сажали в чан с кипящей смолой.

Для чертей здесь имелись кабинки с холодным душем, куда они, перегревшись, периодически заскакивали. Но все равно работа у них была в буквальном смысле этого слова адова, на что начальник отстойника, тертый чертяка с выбитым глазом и отшибленным рогом, пожаловался Трашу. При этом он плотоядно косился на Хозяев, как две капли воды похожих на его подопечных.

Стрельнув у Траша длинную толстую сигару, он прикурил от костерка, разложенного под чаном, в котором бултыхался онемевший от боли и ужаса горемыка, и, кивнув в сторону Хозяев, сказал хрипло:

— Этих, ваше высочество, на дыбу али за княжеский стол? Если на дыбу, то позвольте мне попробовать, я им живо рога-то пообломаю.

— Успокойся, Лизир, не видишь — это Хозяева, — сказал Траш. — У них и рогов-то нет.

— С одним глазом немудрено не углядеть, — пробурчал Лизир. — А так — вылитые мои, только что покрупнее. А может, разрешите, я им по рогам-то настучу. На всякий случай. Вдруг отбракуют их как Хозяев. Они ведь, эти горемыки, ох опасные, ох ненадежные. И чего их в Хозяева пихают?

— Остынь, Лизир, сбавь пар, — сказал Траш, уводя его в сторону. — Это не горемыки.

Тут он подмигнул Вадиму и Завехрищеву — действуйте, мол.

— Оно, когда полицай из местных, вроде бы лучше и не надо, потому что против своих он зверь, — бормотал Лизир, уходя с Трашем к дальним кабинкам. — Но и риск огромный.

Чертей-надсмотрщиков было с десяток, причем четверо из них находились в душе. Траш, проходя мимо занятых кабинок, ловко и незаметно запер двери на щеколду. Итак, если учесть, что Траш нейтрализует еще и Лизира, оставалось шестеро: один на насосе, один у чана, один со шлангом и трое с нагайками.

Страдальцы все были на одно лицо, а точнее — лиц у них не было вовсе, белые маски с пятнами глаз и крохотным ртом, абсолютно одинаковые. Вот кто-то поднял голову, посмотрел, зашептал что-то, к нему тут же подскочил черт с нагайкой.

Траш, проходя мимо насоса, неловко зацепил насосного беса своей длинной шпагой и, вот досада, приподняв его в воздух, кувырнул в огненную реку. Бес завопил благим матом, Лизир засуетился, забегал вдоль бортика, показывая рукой, за что надо ухватиться — за этот вот асбестовый шланг, который засасывает жидкое пламя. При этом он сильно перегнулся через бортик и, надо же такому случиться, тоже полетел вниз. Теперь уже по берегу бегал Траш и покрикивал громовым голосом: «Что ты пузыри-то пускаешь, ты руку, руку давай!»

Это было сигналом. Вадим с Завехрищевым отстегнули некробичи и направились к чану.

— Эй, не балуй! — крикнул им черт, который длинной палкой ворошил в чане, чтобы страдалец не прилипал к стенкам, и отгонял его от краев, чтобы не выскочил. — Я вам говорю, вы, двое, а то огрею вот палкой и в чан.

— Я те покажу чан, — сказал Завехрищев, идя на него с искрящим некробичом на отлете. — Ключи давай, гнида лохматая.

Черт вдруг резво выхватил из чана палку и, брызгая смолой, ударил наотмашь, целя Завехрищеву в голову. Некробич рассек палку пополам с такой силой, что свободный конец улетел в реку. Следующий удар поверг нечистого на колени. Бич вырвал на плече клок шерсти, и теперь там вспухал кровавый рубец.

— Ключи давай, — повторил Завехрищев.

— У Лизира, — вздрогнув, сказал черт и повторил приниженно: — Нету у меня ключей. У Лизира они.

Вадим выудил из чана несчастного страдальца, тот как собака отряхнулся от налипшей смолы и порскнул к столбикам, поближе к своим. Черт между тем убежал на четвереньках за чан.

— Тра-аш! — крикнул Завехрищев. — Ключи у Лизира. Траш оглянулся и кивнул, после чего подцепил полудохлого Лизира все той же шпагой и выудил за загривок на берег. Бес, обслуживающий насос, к этому времени уже пошел ко дну.

***

Вихрем налетели трое бесов и ну хлестаться нагайками. Они были юркие, верткие, еще и не попадешь бичом-то, и им удалось три раза достать не ожидающего такой прыти Вадима и пару раз Завехрищева. Боль была дикая — что может защитить тонкий ороговевший слой? — но это придало злости и заставило быть предельно точным. Секунда-другая, и от чертяк полетела шерсть, на оголившейся синей коже вздулись багровые шрамы. Все трое рухнули на колени, затем распластались на металле мордами вниз. Еще один черт, тот, что со шлангом, попытался под шумок дать деру, но Завехрищев и его достал, удлинив бич на тридцать метров.

— Вот эту пипочку надо нажать, — довольно сказал Завехрищев, показав крохотный выступ на рукоятке бича. — Как всегда: сделают что-нибудь путное, а инструкции к нему ни в дугу.

Траш приковал бесчувственного Лизира к свободному столбику и присоединился к Хозяевам.

Всех чертей посадили на цепь, после чего принялись освобождать мучеников. Те были пугливы и при громком вопросе теряли дар речи. Размыкая кандалы, Вадим и Завехрищев потихоньку спрашивали: «Как звать?» Бедняги тихо отзывались. «Своих» пока не было.

— Не разбредаться, — командовал Траш и весело подмигивал очухавшемуся Лизиру, от которого валил пар.

Горемыки бродили от нечистого к нечистому и плевали на них, а иные, которых те достали до печенок, цепляясь за длинную шерсть, вскарабкивались наверх и били ватными кулачками по оскаленным мордам, вымещая свою обиду. Черти не обращали на мучеников внимания и настороженно следили за Трашем. И в горящих глазах их читалось: ну-ну, змей подколодный, встретимся еще. Траш и им заговорщически подмигивал.

Но вот наконец пошли «свои» страдальцы, и один из них отозвался тихо и безразлично:

— Андрей.

Был он, как и все горемыки, мал, безлик, забит, и ничего в нем не осталось от веселого земного Андрея. И вроде бы не он тогда, с Веревкиным, умолял Вадима стрелять, очень уж был теперь безразличен.

— Андрюха, ты свободен, — сказал Вадим. — Я тебя отсюда вытащу.

— Ты кто? — спросил Андрей.

— Вадим.

— А не врешь? — спросил Андрей. — Тут все врут и врут, тогда не так бьют. Тут вранье поощряется. А еще бывает: притворится чертушка добрым, поверишь ему, а он так лупит, что мочи нет. А еще приходят в другом обличье, вот как ты сейчас, и тоже мучают.

— Я не вру, — сказал Вадим.

— А не врешь — так как ты меня нашел? Тебя тоже убили? А-а, знаю, ты теперь Хозяин, нам Веревкин рассказывал. Но не тот Веревкин, что большой, а тот, что маленький. Вроде этого вот, что у тебя рядом с ухом.

— Наши все здесь? — спросил Вадим.

— Селиванова и Чеплашкина забрали ангелы.

Вадим вспомнил Веревкина. «Кому-то ты, убив меня, поможешь прямо сейчас». Видно, достал Веревкин-Хозяин Селиванова с Чеплашкиным, коли их забрали ангелы.

— А где Гасанбек? — спросил Завехрищев у Андрея.

— Здесь, — отозвался мученик через три ряда столбиков. — Я здесь, Витек.

Среди страдальцев оказалась почти вся команда Велибекова и часть команды Грабова, включая и его самого. Ни «Верблюда, ни «понятых» не было, а может, и были, но скрывались, ничем не выдав себя.

После того как Хозяева с горемыками покинули отстойник, Траш с натугой вывинтил какие-то заглушки из металлического основания, всего десять заглушек, вынул из образовавшихся отверстий массивные асбестовые пробки, с которых капало жидкое пламя, выбросил их за борт и, отряхивая ладони, заспешил прочь. Из отверстий с утробным чавканьем выплеснулась огненная масса. Прикованные к столбам черти заголосили, заверещали, а Траш, подойдя к Хозяевам, деловито сказал:

— Негоже оставлять следы, господа: Утонули — и… хе-хе… бес с ними.

Траш повел их какими-то катакомбами мимо каменного города и оживленной дороги, по которой нет-нет да прокатывался колесом спешащий куда-то нечистый. Они долго шли в кромешной тьме, миновали плохо освещенную пещеру, куда сваливали, а затем сжигали мусор, где было и не продохнуть от вони, и наконец очутились в светлом продуваемом коридоре, но запах вони все равно преследовал. Завехрищев о чем-то переговаривался с Велибековым, Андрей молчал, но держался рядом с Вадимом, остальные горемыки тоже помалкивали и старались не отставать. Как детсадовцы на прогулке, только без писка и визга. Горемык было много, больше пятидесяти, но Завехрищев думал иначе.

— Маловато что-то мучеников-то, — сказал он. — Неужели на земле так мало грешников?

— Грешников на земле хватает, — ответил Траш. — Отстойников в преисподней тоже. А также концлагерей, душегубок, смоловарен и жаровен. Но тихо, нас могут услышать.

Они подошли к концу коридора, выходившего на каменистую площадку, и Траш, показав на расщелину в скале, метрах в тридцати от них, сказал шепотом:

— Дальше вон туда. Передавайте по цепи, что бежать надо согнувшись, чтоб никто не видел. Не ломиться стадом, а по одному и быстро. Я пошел, господа.

Он пал на четвереньки и быстро-быстро перебежал площадку, после чего призывно махнул рукой.

Мученики по команде Хозяев по одному выскакивали из коридора и, пригнувшись, изо всех силенок неслись к новому укрытию.

Последним бежал Вадим. Он очень торопился и не смотрел по сторонам, так — кинул взгляд-другой, однако каким-то образом в памяти отложилось то, что было справа. Потом, когда они, спотыкаясь о камни, шли по извилистому тесному ущелью, картина эта всплыла перед глазами и стала обрастать деталями. Странная это была картина, индустриальная, до боли знакомая. Высокий сплошной забор с наверченной поверху ржавой колючей проволокой явно земного происхождения, за ним мрачные закопченные заводские корпуса с подслеповатыми окнами и здоровенные трубы, из которых валил сизый дым, а фоном всему этому служила гигантская, отполированная до зеркального блеска труба, уходившая в бездонное черное небо. Вот именно в небо, потому что там не было привычного каменного свода. Труба была в диаметре, наверное, метров пятьсот и поначалу воспринималась как зеркало, и лишь потом Вадим понял, что это не зеркало. «Ну и что? — подумал он. — Зачем же мы на карачках бежали? Можно было и пешком».

— Послушайте, Траш, — сказал Вадим, — От кого мы прятались?

Глава 12. ПРОЩАЙ, БРАТ

— Мне показалось, господин Петров, вы заметили там завод, — ответил Траш. — Это не простой завод, поэтому он хорошо охраняется, а прилегающая местность просматривается телекамерами. Правда, охрана пьет, и ей глубоко наплевать на прилегающую местность, потому что прецедентов еще не было, но… хе-хе… чем черт не шутит? Я решил не рисковать.

— Что же это за завод? — спросил Вадим, испытывая странное возбуждение. — У него абсолютно земной вид. Его случаем не с земли умыкнули? И труба эта. Зачем она?

— Надеюсь, меня простит режимно-секретная служба, — сказал Траш. — Это завод по производству метафизических субстанций. Тут работают заключенные, поскольку производство крайне вредное. А то, что у него земной вид, вполне объяснимо, ведь продукция предназначена для наземного мира.

— Это какая такая продукция? — обернулся шедший впереди Завехрищева, который давно уже прислушивался к их разговору.

— Материализация призраков, свертывание пространства, розовый дым, он же каша, — ответил Траш. — Да много всего, господин Завехрищев.

— Вы тоже отсюда действовали? — спросил Вадим. — Я имею в виду вашу и прочее.

— Был такой грех, — ответил Траш. — Хотя в принципе этот завод принадлежит Хирургу.

— Что же ты молчал, вредитель? — прошипел Завехрищев. — Ведь отсюда вся зараза и прет. Она и подпитывает реакцию.

— Разумеется, подпитывает, — согласился Траш. — Без каши никакой реакции бы не было.

— Ну, так здесь и надо начинать, — отрывисто, как в бою, произнес Завехрищев. — Здесь подействует? Останется на саму реакцию?

— И здесь подействует, и на реакцию останется, господин главнокомандующий, — ухмыльнувшись, сказал Траш. — Мы тут подождем, почтеннейшие, только не переборщите, а то нас засыплет. Только локальное воздействие.

Локальное воздействие заключалось в работе с точками пространства в определенной последовательности и с определенной энергетической нагрузкой, в результате чего обрабатываемый объем изолировался от пространственно-временного континуума и с ним можно было делать все, что угодно, без вреда для окружающего. Взорвать, например, к чертовой бабушке, что они и собирались сделать. Для этого им пришлось выйти из укрытия.

Перекачка энергии была вполне безболезненной, чувствовалось лишь легкое утомление. Наконец их заметили и принялись обстреливать шаровыми молниями, которые в соответствии с состоянием наводчика летали как пьяные. Это было на руку. Хозяева перехватывали их и использовали для накачки, но вскоре охранники перешли на стрельбу голубыми молниями, и тут пришлось уворачиваться. Молнии плавили камни и почву и давали при этом тучу огненных искр и брызг, которые оставляли на ороговевшем слое болезненные ожоги.

— Чтоб тебя! — в сердцах проревел Завехрищев и выпустил по бетонному гнезду, откуда шла особенно интенсивная стрельба, настолько сильный заряд, что гнездо, а вместе с ним и пятьдесят метров забора, еще два гнезда и четверть мрачного здания, стоявшего за забором, превратились в пар. Вся эта сцена в увеличенном виде отразилась на зеркальной поверхности гигантской трубы.

— Эй, эй! — крикнул Вадим Завехрищеву. — Ты это кончай, вдруг не хватит?!

Огонь, как по команде, прекратился, в проломе появились несколько чертей с поднятыми вверх руками.

— Назад! — заорал Завехрищев. — Пленных не берем. Черти бросились врассыпную, скрываясь в скалах. К ним присоединились другие, выбегающие из корпусов. Их было много, этих бесов-работяг, и все они почему-то устремлялись к пролому, хотя наверняка имелись какие-то ворота. Потом раздалось тарахтение, сопровождаемое хищным шипением, из пролома в заборе выметнулось пламя и ударило по убегающим чертям, затем в проломе появился закопченный драндулет на вихляющихся колесах с раструбом на крыше, из которого изрыгался огонь. На десятке бесов горела шерсть, и они катались по земле, а драндулет перевалил через остатки фундамента и, вместо того чтобы гоняться за чертями, попер на Хозяев. Их разделяло метров двести, и он, экономя горючую смесь, притушил огонь.

Завехрищев набычился. «Не сметь», — сказал Вадим. Из расщелины вышел элегантный Траш и, пробормотав: «Зачем же из пушки по воробьям?» — легко метнул в драндулет нечто, напоминавшее теннисный мячик. Мячик угодил точно в раструб, вслед за этим драндулет разнесло на мелкие кусочки, причем каждый кусочек горел ярким пламенем. «Продолжайте, господа», — сказал Траш, возвращаясь в ущелье.

Минуты через три накачка завершилась, завод вместе с забором и частью зеркальной трубы покрылся густой мерцающей сеткой. Затем последовал взрыв, которого можно было бы не заметить, если бы не легкое сотрясение почвы. Под сеткой бешено и беззвучно закрутилась пыль, в которой мелькали кирпичи, доски, арматура, бетонные обломки. Сетка гасила удары, постепенно сжимаясь. Последним, что увидел Вадим перед тем, как скрыться в ущелье, была приплюснутая к земле сетка, под которой все еще что-то кипело и металось, и черный дымок, выползавший из ощеренного зева зеркальной трубы.

Все это время Вадим не обращал внимания на своего крошку-двойника, как-то забыл о нем с непривычки, да и тот о себе совершенно не напоминал, но вдруг поднял голову, пригляделся и увидел, что малюсенький Вадим Петров лежит в своей капсуле на боку, поджав к животу колени, и потихоньку так похрапывает. Двойник Завехрищева тоже почивал, только почивал он на спине, с открытым ртом, закинув руки за голову, и храпел раз в пять сильнее. То-то Вадима все время преследовал какой-то посторонний звук.

— Дрыхнут, — сказал Вадим.

— Пьяные, — отозвался Завехрищев. — У нас рассосалось, к ним перешло.

— Для них это лошадиная доза.

— Ага, — согласился Завехрищев. — А мой-то, мой-то, эк наяривает. Неужто и я так же?

— Еще хуже, — ответил Вадим.

***

Им везло, никем не замеченные, они пробрались в зал с желобами, вознеслись в гудящую темноту, где потеряли свои оболочки, подверглись обработке теплой жидкостью, после чего, похожие на сверкающих медуз, очутились в переходной зоне. Траш опять превратился в невзрачную устрицу с двумя багровыми звездами на лысой макушке, а горемыки сделались очень маленькими и весьма шустрыми медузками. У них поднялось настроение, и они лопотали о чем-то друг с другом.

Вот мимо прошмыгнула парочка бесформенных созданий.

— Слыхал, завод Хирурга накрылся? — сказал один.

— Да ты чо? — поразился другой.

Они возносились все выше и выше, и кто-то из мимолетных сказал:

— Вон Хозяева поплыли. Теперь начнется. И снова, уже совсем другая пара:

— Слыхал про завод-то? Кто-то под Хирурга копает.

— Известно кто. Тс-с, тихо.

Траш скромно держался в стороне и делал вид, что это его не касается.

«Ах ты, лиса, — подумал Вадим. — Все хитришь, все других подставляешь. И ведь как четко подставляешь, не подкопаешься. Это все Хозяева, все они». Сами нашли веревкинские записи, самолично трансформировались в Хозяев и пошли куролесить, ни у кого не спрося. Завод — они, есть свидетели, отстойник — тоже они, правда, свидетелей нет, но они, они, цепную реакцию — несомненно они.

«Боишься ты, Траш, Хирурга, ох боишься, — подумал Вадим. — Поперек горла тебе этот Хирург. Потому и затеял эту провокацию с цепной реакцией, знал, чертяка хитрозадый, что на другое мы бы не клюнули. Тебе надо утопить Хирурга, ты его и топишь. Потому и повел мимо завода, будто ненароком, будто другой дороги нет. Что есть Хирург без своего завода? Ни монстров, ни каши. Что есть Хирург без Объекта? Ведь мы обязательно уничтожим Объект, он основа всей этой бесовщины, нельзя его оставлять. Никак нельзя. Дать бы тебе, Траш, бичом по рогам, как великому прохиндею, да ладно, живи в своей преисподней. Отслеживай, чтобы не было больше Хирургов. Нечего вам на земле делать».

Наверху появилось белое пятно. Оно приближалось, становясь все больше и больше, оно сияло, оно делалось просто ослепительным, и наконец все вокруг стало слепяще белым. Горемыки, весело щебеча, так и носились в этом ласковом свете. Затем свет начал тускнеть. Облако, прихватив с собой мучеников, быстро уходило вверх.

— Вы ведь этого хотели, уважаемые? — спросил Траш.

— А что это было? — осведомился Завехрищев.

— Их забрали ангелы, — ответил Траш. — Прежний Хозяин был против. Тем паче Хирург.

— Главное, чтоб тебе не попало, приятель, — проворчал Завехрищев.

— Мне-то за что? — удивился Траш. — Я все делаю под нажимом. Подчиняюсь, так сказать, грубой силе.

Завехрищев заржал, а Вадим спросил:

— А где гарантия, что Хирург нас не ждет наверху?

— Не в бирюльки играем, — ответил Траш. — Все просчитано. — После чего буднично добавил: — Кстати, уже прибыли.

Вокруг были скалы, они возносились на немыслимую высоту в абсолютно черное небо, далеко внизу тянулись ниточки огненных рек, и где-то совсем рядом был земной мир. Удивительно! Непостижимо!

— Поторопитесь, господа, Хирург, того и гляди, нагрянет, — сказал Траш и по крутой спирали ушел вниз, только его и видели.

Информация о выходе наружу была открытой — выходи, если энергии не жалко, знакомься с обстановкой, все равно без специального Знания на земле от тебя ни вреда, ни пользы.

Выйти можно было вперед: головой, ногами, животом, спиной, боком либо, поджав ноги, седалищем. Последний способ, как ни странно, был самым энергоемким. При этом, как остаточное явление от прорыва энергетического барьера, на голове отрастал острый витой рог, а сама голова приобретала форму головы носорога. Тело было более-менее человеческим, но мощным, бугристым. Таким образом, если кому-то было бы дано это увидеть, он бы увидел перевитого мышцами гиганта с массивной носорожьей головой, этакого минотавра-единорога. Другие варианты мало того что требовали массу энергии, так еще и превращали в таких уродов, что без слез не взглянешь, поэтому они остановились на единороге.

На земле все кипело и бурлило, как в кастрюле с супом, только вместо супа было жирное, мутное, липкое месиво, в котором замедленно кувыркались, сшибались друг с другом, всплывали наверх и плавно опускались вниз какие-то предметы разной формы и различного калибра. Сверху сочился жидкий серый свет и угадывалось размытое пятно солнца. Откуда-то сбоку вывалился огромный, с трехэтажный дом, куб, накрыл всей массой площадку, на которой стояли Хозяева, и покатился дальше, подпрыгивая всякий раз, когда попадал на угол. Когда куб накрыл, Вадим рассмотрел его внутреннюю структуру и определил, что это железобетон. Потом, когда тот ускакал, пришла мысль, что было бы, будь он, Вадим, не бесплотным Хозяином, а обычным человеком.

Впрочем, все это лирика, дела давно минувших дней, а сейчас нужно сосредоточиться на главном и успеть, пока не явился Хирург.

Они взмыли вверх.

Марьевка, болото, Объект, лесной массив, поля с лесозащитными полосами, часть трассы на Город — то есть все, что лежало в радиусе шести-семи километров от Марьевки, было залито кипящим «супом», причем «суп» этот медленно, но верно растекался во все стороны, вспучиваясь все выше и выше. Он уже стал толщиной метров пятьдесят или того больше.

— Ну что, поехали? — сказал Вадим.

— Харя у тебя, однако, — сказал Виктор. — Это ж надо с такой харей человечество спасать!

— У тебя, положим, не лучше. Жаль, маленькие не видят.

— Будить не будем, — сказал Виктор, — На всякий случай прощай, брат.

— Прощай, брат.

После того как «суп» накрылся густой мерцающей сеткой, энергии у обоих осталось лишь на то, чтобы произвести решающий взрыв, что они, не медля, и сделали.

***

Подполковника Лосева поместили в госпиталь, а лейтенанта Епихина вместе с пятью его бойцами и пилотом вертолета — в КПЗ, откуда выводили по одному на допрос и назад уже не приводили, чтобы потом не было однообразных ответов. Дело муторное, невразумительное, одно ясно — от Марьевки начинает распространяться какая-то дрянь. На цепную реакцию это вроде бы не похоже, уж больно вял процесс, хотя кто ж ее знает, эту цепную реакцию, какой она должна быть в натуре. Перед следствием стояла задача — определить меру наказания за несанкционированное применение ядерного оружия, и вот тут очень четко нужно было установить, какую опасность несло в себе розовое образование и не являлось ли оно многократно опаснее той дряни, которая сейчас ползет от Марьевки. Лосев молчал, упорно глядя в потолок, а Епихин, видя слабину следствия, упрямо твердил, что образование представляло значительную угрозу и что действовал он по приказу Лосева. Бойцы же, в том числе пилот, пожимали плечами, потому что не слышали, о чем переговариваются подполковник и лейтенант. А может, слышали, да предпочитали помалкивать. Вот это тоже требовалось выяснить.

Одновременно с этим начались процедуры, применяемые при стихийных бедствиях, но, в отличие от обычных процедур, с привлечением науки. К вертолетам наблюдения присоединилась летающая лаборатория, запускающая в «суп» разнообразные зонды и пробоотборники.

В семь вечера после запуска очередного зонда на поверхности «супа» возникла едва заметная мерцающая сетка, затем последовало нечто, названное учеными внутринаправленным взрывом, и «суп» стал съеживаться, оседать, высыхать, а в семь пятнадцать и вовсе пропал. Осталось огромное, километров четырнадцать в диаметре, неправильной формы, плоское, как стол, выжженное пятно, на котором не было ни Марьевки, ни оврагов, ни болота, ни леса, ни Объекта. Напрочь отсутствовала трава, не осталось ни крошки бетона, все выгорело, как в гигантской адовой печи, и осело мельчайшим пеплом на спекшуюся землю.

Инцидент был исчерпан, однако спецназовцев держали в КПЗ до утра, после чего выпустили. Епихина за ложную панику генерал Полиносов хорошенечко взгрел. Экипаж летающей лаборатории за предотвращение стихийного бедствия был представлен к правительственным наградам. Подполковник Лосев потихоньку выздоравливал, но был он неразговорчив, замкнут, за что среди медперсонала получил кличку Смурной.

Матери рядового Петрова ушло извещение, что ее сын во время проведения ответственной операции пропал без вести. Что же касается сержанта Завехрищева, то тот вообще был детдомовским, и сообщать о его пропаже было некому.

АНТОН ПЕРВУШИН. ВОЙНА ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ

ПОНЕДЕЛЬНИК ПЕРВЫЙ

1 августа 1938 года (год Тигра)

КОЗАП — сектор «Эталон»

Ранним утром Иосиф Виссарионович Сталин прогуливался по своему рабочему кабинету в Кремле и размышлял. Странными бы показались его мысли непосвященным. Странными бы показались они самому Сталину еще вчера вечером, но сегодня — все изменилось.

Только что он закончил изучение краткого, но содержательного отчета сотрудников НКВД, курирующих работу группы ученых, фамилии которых десяток лет уже, как вымараны с титульных листов многочисленных учебных пособий для студентов и школьников. Да, когда-то их имена гремели. Тяжеловесы узкой специализации, мастера популяризации, виртуозы формул, жрецы абстрактного мышления. Они ничего не значили для Сталина как люди. Так — список фамилий, по большей части «жидовских», оттиснутых аккуратными машинописными буковками на стандартного формата листах хорошей бумаги. Головастики, за сухими интегралами прячущие свой страх перед суровыми законами жизни. Но именно они, эти люди, которых Сталин в душе просто-напросто презирал, они своей работой заставили вождя думать сегодня о том, о чем он никогда ранее не задумывался.

А думал Сталин об удивительных свойствах времени.

Конечно, оно всегда представлялось ему одним-единым потоком, бесконечной рекой, по которой плывем мы все, наши страны, Земля, Вселенная. Река, но и не река: нельзя нигде причалить, свернуть в сторону, поплыть, выгребая веслами, против течения. Всегда было нельзя. И вдруг, оказывается, можно! Пожалуйста, в любой момент и в любом направлении. И хоть сейчас отправляйся в семнадцатый год спрашивать совета у Ильича. И значит; не просто так сам человек, все вещи, его окружающие, плывут себе вперед в потоке времени, а каждый человек, каждая вещь — это растянутая во времени змея в бесчисленных своих воплощениях, и так же, как здесь и сейчас существует он, Сталин, так и существует где-то независимо от него Сталин-секунду-назад, Сталин-две-секун-ды-назад, юноша Сосело Джугашвили, безусый поэт из семинарии, и маленький босой Coco, сынок сапожника из Гори.

Впрочем, не эта, абстрактная в общем-то мысль беспокоила вождя. Другая, еще более неожиданная, ошеломляющая и пугающая мысль заставляла его убыстрять иногда шаги, а руки — непроизвольно сжимать до боли в пальцах любимую трубку. Оказывается, время — не просто река, состоящая из бесконечного множества ручейков, прямая и предопределенная. Это река с неисчислимым количеством притоков и ответвлений, и целые миры существуют не только там, позади или впереди, они существуют здесь и сейчас: невидимые, неосязаемые для органов чувств, потому как не может букашка, ползущая по одной стороне листа бумаги видеть и осязать букашку, ползущую под ней, но с другой стороны листа. И Сталин с ужасом чувствовал, как затягивает, поглощает его эта мысль, как остается он один-одинешенек словно на пересечении множества коридоров с зеркальными стенами, полом, потолком, в которых видит свое отражение, а те в свою очередь видят в других отражениях свои отражения и так до бесконечности, и никто не может сказать, кто же тут настоящий: я, ты, он или вон те. А где-то, может быть, отражения искажаются, преломляясь друг в друге настолько, что и не он, Сталин, оказывается расхаживающим здесь, по кремлевскому кабинету, а поблескивающий стеклами пенсне, хитровато ухмыляющийся Троцкий или, чего доброго, Бухарин (жива еще память о недавнем процессе).

Только сейчас Сталин понял вдруг, по кромке какой бездны удалось ему пройти к высшей власти, и сколь много было шансов оступиться, рухнуть вниз. От какой неисчислимой суммы случайностей: случайных совпадений, случайно брошенных фраз, случайных мыслей и встреч зависела его судьба, судьба этой огромной страны. Чуть что не так, чуть в сторону, и все, совершенно все было бы по-другому.

Ведь меня уже раз двадцать — сто двадцать! — могли арестовать, думал Сталин, внутренне холодея. И раз пятьсот уничтожить. Это чудом можно назвать, что я удержался в двадцать четвертом. А семнадцатый год? Разве не чудо, что большевики победили? Признайся, ведь и ты вместе со всеми не верил в возможность продержаться после переворота хоть неделю…

Сталин попытался раскурить трубку, но пальцы тряслись, и у него долго не получалось.

«Расстрелять бы их всех, — подумал Сталин с тоской. — Умники нашлись. Мне на голову».

И это был бы самый простой выход. Тем более что вождь с юности научился не доверять высоколобым мужам с правильно поставленной речью: вечно они что-нибудь придумают, мешают жить спокойно себе и другим. Вот атомную бомбу какую-то изобрели — подавай им деньги на разработку. Да русскому солдату все эти бомбы нипочем, будь они хоть трижды атомные!

Но что-то останавливало Сталина, интуитивно чувствовал он правоту ученых, и какая-то новая, возбуждающе новая перспектива открывалась перед ним. Он понял в озарении, что и как нужно делать, дабы избавиться раз и навсегда от свежеиспеченного страха; он решил действовать. Незамедлительно. Он шагнул уже к столу, на котором лежала раскрытой папка с отчетом, и вдруг окружающее пространство с громким хлопком свернулось вокруг него в жесткий тесный кокон, и Сталин провалился в темноту…

11 мая 1992 года (год Обезьяны)

Основной вектор реальности ISTI -58.96. A

День выдался прекрасный, солнечный: быть может, первый настолько солнечный день новой весны.

Вячеслав Красев, известный и очень модный в последнее время писатель-прозаик, сойдя на остановке «Дворцовая», решил, раз уж подарком нам сегодня славная погодка, дойти отсюда до Дома писателей, что на Шпалерной, пешком. Путь неблизкий, но и спешить особенно некуда.

Проходя через площадь, он обратил внимание на кучковавшихся вокруг Александрийской Колонны хмурых людей, преимущественно пожилого возраста, с красными потрепанными флагами, маленькими иконками вождей и неумело сделанными транспарантами.

Нелегко, наверное, приходится в наше время национал-патриотам и верным ленинцам, думал Вячеслав, пробегая взглядом по знакомым до тошноты лозунгам, выписанным на транспарантах. Это нужно быть каким-то особенным человеком, чтобы изо дня в день, из месяца в месяц различать в окружающем мире исключительно плохие, грязно-багровые стороны действительности; чувствовать, как все туже затягиваются вокруг любимой, но глубоко несчастной страны сети несуществующих заговоров; когда паутина слепого ужаса, отчаяния заслоняет собой малейшие проблески сочувствия и добра, а нос старого приятеля, фронтового товарища, начинает казаться длинноватым: длиннее того предела, когда еще можно было бы поддерживать с ним дружеские отношения. Глупые, запуганные, близорукие. Чертовски близорукие! Знали бы вы, сколько я повидал миров, за которые действительно стоило бы отдать жизнь, но не требующих поэтому никогда от своих детей подобной жертвы. И жаль, не дано мне донести до вас это знание, потому что не станете вы читать «сомнительных книжонок» некоего Красева, а по-другому я не умею: нет способностей.

Интерес Вячеслава привлек один из транспарантов. Лозунг, выведенный на белом фоне красными трафаретными буквами, показался необычным для подобного рода сборищ. Наверное, именно поэтому молодой человек (явный студент: очки, короткая стрижка, поношенные джинсы, грязноватая куртка) стоял в стороне от группы непримиримых борцов за идею, поглядывавших на него с нескрываемой враждебностью. Лозунг «студента» гласил: «КОММУНИЗМ — НЕ ТУПИК, КОММУНИЗМ — ЕЩЕ ОДИН ПУТЬ!»

Забавно, подумал Вячеслав. Он ждал, что Нормаль каким-нибудь образом отреагирует на знакомую в общем-то смыслом своим декларацию; знакомую, впрочем, в данной конкретной точке пространства-времени одному Вячеславу, но Нормаль безмолвствовала, и значит, можно не беспокоиться: случайное совпадение, и не более того.

Вячеслав прошел мимо «студента», и глаза их встретились. Взгляд «студента» не выражал ничего, кроме скуки. Скучно ему было, оказывается, стоять на Дворцовой со своим нетрадиционным лозунгом, но уйти он не может. Почему? Бог его знает. У всякого свои причуды. И снова Нормаль никак не отреагировала. Впрочем, возможности ее, как стало выясняться, тоже не безграничны. Она не в состоянии, например, анализировать совокупность еще не возникнувших на Светлой Стороне связей. А кто в состоянии? Разве что Всадники…

Так они и разминулись: писатель Вячеслав Красев и скучающий «студент». А ровно через час после мимолетного обмена взглядами (об этом Красев не узнает никогда) со студентом едва не случилась трагедии. Несущийся на бешеной скорости грузовик, проскочив на красный свет, свернет на Дворцовую, и только вмешательство крепкого седовласого мужчины в поношенной «афганке» (именно так впоследствии его будут описывать многочисленные свидетели), появившегося вдруг, словно из воздуха, на подножке ревущего ЗИЛа и два раза выстрелившего в водителя через открытое окно в упор из длинноствольного пистолета, а затем успевшего вывернуть руль, позволило избежать удара радиатором в грудь и голову перепуганного «студента». Не услышит Вячеслав и сообщения о происшествии на Дворцовой, скороговоркой прочитанное тем же вечером диктором информационного агентства «Факт». Водоворот событий закрутит и его, и этот мир, понесет сквозь бурю одной из самых странных и нелепых войн.

Через час Красев уже сидел за столиком в уютном ресторанчике Дома писателей и попивал кофе, оглядывая пустой в это время дня зал. Чувствовал он себя здесь вполне комфортно, ожидая начала скорого общения с людьми, которых хорошо знал и любил в новом своем обличий. И вот тут-то Нормаль и напомнила о себе.

Чуть кольнуло в кончике мизинца левой руки. Сигнал. Вячеслав откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

«Слушаю».

«Прорыв. Синусоидальное возмущение по вектору. Вероятность хроноудара — 67,9 %. Предполагаемая мощность — 19 000 хроноватт».

«Эпицентр?»

«Середина 1938 года. С большей точностью определить не берусь».

Вот этого никак не ожидал.

«Переход!» — скомандовал Вячеслав.

И выскочил из основного вектора. Наблюдай за ним кто-нибудь в этот момент, он увидел бы, как тело известного писателя Красева вдруг выгнулось, рассыпаясь снопом ярко-желтых быстро гаснущих искр.

Как всегда, при переходе из вектора на Светлую Сторону времени Вячеслав испытал прокатившуюся от головы до пят волну боли — следствие моментальной перестройки организма. Он стиснул зубы, чтобы не застонать. Теперь даже с закрытыми глазами Красев видел потоки времени. Конечно, не все, что переполняют собой Светлую Сторону: Нормаль, оберегая сознание, преднамеренно сужала поле этого внутреннего зрения, вычленяя и обрисовывая лишь основные векторы, но и так, даже лишенное каких-либо красок, зрелище впечатляло.

Сквозь веки закрытых глаз Вячеслав видел альветви, расщепляющиеся в далеком грядущем: там, где нет и не будет никогда более человека как вида, как существа, чрезвычайно ограниченного в восприятии процессов, происходящих в мире. Вместе с тем Вячеслав видел клубок начала времен, где Большой Взрыв сгустка спрессованных сверхтяжелых проточастиц породил в одно мимолетное мгновение все сущее: энергию, материю, время. Видел он все это вечно растущее, вечно подвижное, вечно живое дерево, имя которому Вселенная.

И еще одному стал свидетелем Вячеслав Красев, выскользнув на Светлую Сторону времени. Он увидел, как основной вектор реальности, который он только что покинул: самый странный из всех близрасположенных векторов, лишенный на продолжительном участке малейших намеков на альветви и как бы даже охваченный металлическим корсетом по всей длине этого участка — начинает дрожать; по его поверхности бегут волны, ломая, перемешивая индивидуальные векторы людей, планет, галактик, а потом вдруг металлический корсет рассыпается, и вектор дает побеги альтернативных ветвей, которые быстро и беспорядочно разрастаются, сталкиваясь, трепеща, отсыхая, закручиваясь в тугие петли, давая в свою очередь новые побеги. Мгновение — и они заполняют собой все вокруг.

«Это невероятно, — подумал Вячеслав, по-настоящему зачарованный происходящим. — Что ты можешь сказать по этому поводу, Нормаль?»

«Корпус Защиты Понедельников перестал существовать».

«Да. И мне кажется, я знаю, кто это сделал».

11 августа 1938 года (год Тигра)

КОЗАП — сектор «Коррекция»

В секторе «Коррекция», на одном из его уровней, отвечавшем за неприкосновенность тридцать восьмого года, проходила церемония присвоения лейтенантских званий вчерашним курсантам Офицерской Школы Корпуса, в просторечии именуемой Петелькой. На семь биолет новоиспеченные лейтенанты были выведены из потока времени Корпуса, но так как временной поток Школы замыкался сам на себя и был направлен перпендикулярно потоку всего остального Корпуса, то по времени последнего с момента отправки курсантов в «петлю» прошло не более получаса — интервал, обусловленный точностью настройки соответствующего оборудования. В Корпусе до самозабвения любили подобного рода эффекты, связанные с разнонаправленностью хронопотоков, и, как следствие, широко использовали их для воспроизводства устаревающей и требующей обновления аппаратуры. Или при подготовке кадров.

Курсантов построили в две шеренги вдоль по бесконечному, созданному применением все тех же «петелек» коридору, и теперь они молча слушали транслируемую с лазерного диска запись вдохновенного выступления генерала-героя Семена Вознесенского.

— Товарищи курсанты, — говорил генерал, — с сегодняшнего дня на вас, на ваши плечи ложится огромная ответственность. Неоднократно враги Коммунизма, враги Нашей-Социалистической-Родины пытались насильственными методами переделать историю Первой-В-Мире-Страны-Советов, чтобы добиться таким образом краха единственного Подлинно-Народного-Строя, добиться такого положения вещей, такого совпадения случайностей, который помешал бы свершиться Великому-Октябрю, помешал бы нашему Народу, нашим Вождям реализовать величайшую, самую героическую эпоху за всю историю существования человечества. Ваша задача — противостоять поползновениям буржуазных выродков и ренегатов всех мастей. И я думаю, вы покажете себя достойными офицерами, осознающими свою высокую ответственность перед Родиной в деле защиты понедельников…

На левом фланге, на самом краю — там, где коридор сектора наконец заканчивался, стоял, вытянувшись по стойке «смирно» небольшого роста курсант по имени Игорь Бабаев. Нельзя назвать его карликом или лилипутом — просто ростом не вышел человек: метр шестьдесят при вполне нормальном телосложении. В курсантской среде, где никого, за исключением Игоря, не найти было ниже метра семидесяти пяти, кое-кто порой задавался вопросом, по какой такой уважительной причине Бабаев оказался в рядах Школы. И Бабаев сам — должно быть, почаще других — задавал себе этот вопрос, вспоминая насколько сильный шок испытал (в равной степени быль поражены и его родители, служащие сектора «Эталон-71»), когда модуль профориентации БК КОЗАП выдал на дисплей: «БАБАЕВ И. В. — ОФИЦЕРСКАЯ ШКОЛА, РЕГИСТР А-657, СЕКТОР «КОРРЕКЦИЯ-38». С той поры и началась эта удивительная, интересная жизнь, которой Игорь никогда для себя не ждал и причиной поворота к которой до сих пор считал некий сбой в Большом Компьютере Корпуса, хотя никому и не высказывал эти свои крамольные предположения вслух.

Нельзя сказать, чтобы в Школе Игорь (его еще называли снисходительно-ласково «Игорьком») сильно страдал из-за своего роста. Встречались, конечно, среди курсантов и любители задеть, подтрунить, сорвать злобу, но в целом народ подобрался дружелюбный, веселый, чуткий. К Игорю относились хорошо, помогали, когда ему было трудно; не смеялись, не лезли с пустыми советами, когда ему было плохо. И он их всех очень любил за это, потому что чувствовал себя среди них почти как дома, почти как в родном секторе.

Порадовало его и распределение, особенно когда он узнал, что попал политруком в роту Севы Митрохина, лучшего из лучших, возглавлявшего список выпускников-отличников, одного из наиболее терпеливо-доброжелательных в общении с маленьким и импульсивным по натуре Игорьком. Митрохин находился сейчас далеко от него — справа, на другом конце шеренги среди отличников боевой и политической подготовки, но Игорек уже предвкушал, как звонко отрапортует ему, отдавая честь: «Товарищ старший лейтенант, лейтенант Бабаев для прохождения службы прибыл!» — «Вольно, лейтенант», — скажет Митрохин и достанет початую бутылочку трехзвездочного армянского коньяка (он всегда умел и умеет добывать где-то эту драгоценную для каждого курсанта жидкость), и они выпьют, чокнувшись, по полстопочки, и Митрохин улыбнется и расскажет какую-нибудь историю (это он тоже всегда умел и умеет и, что особенно ценно, никогда не повторяется).

— …Я хочу напомнить вам, товарищи курсанты, — продолжал между тем вещать генерал-герой, — одну известную народную мудрость: «Понедельник — день тяжелый». Это непреложная истина. Все самые главные события, важнейшие свершения происходят по понедельникам. Даже день Великого-Октября, защищать который поручено опытнейшим бойцам, доказавшим на деле, что…

Игорек не вслушивался в смысл слов выступления Вознисенского: подобное этому он не раз сам уже произносил, выступая на занятиях по политподготовке; все было ему знакомо и привычно проскальзывало мимо ушей. Гораздо более приятным казалось думать о предстоящей встрече с Митрохиным — старшим лейтенантом, вспоминать с легкой грустью о тех семи годах, проведенные в Школе, долгий и трудный путь от зеленого первокурсника до уверенного в себе выпускника. И Игорек с удовольствием думал и вспоминал до тех пор, пока речь генерала-героя не закончилась и не прозвучала команда: «Товарищи курсанты, смирно!», заставившая всех подтянуться и застыть в сладостном томлении. Вдоль шеренг побежали прапорщики, катя впереди себя тележки с аккуратно разложенными на них в порядке следования военными билетами, значками выпускников, новенькими погонами и личным оружием с монограммами Школы.

И вот тут церемония была прервана. Раздался громкий хлопок, и в коридоре, выскочив прямо из воздуха, как чертики из коробочки, появились фигуры в полном боевом облачении корректоров Корпуса с АКМами наперевес. Они сразу же начали стрелять от живота без разбора, и коридор наполнился криками, визгом отлетающих рикошетом пуль, запахом пороха.

Надо отдать должное новоиспеченным лейтенантам Корпуса: кое-кто из тех, что успели получить личное оружие, среагировали быстро и открыли ответный огонь. Переломилась пополам первая фигура с автоматом; упала на колени, зажимая ладонями рану, вторая; повело в сторону третью.

Игорек еще не успел выйти из оцепенения, вызванного внезапностью нападения, как увидел четвертую фигуру, сумевшую добежать до самого края левого фланга. Бабаев увидел, как прапорщик, кативший до того тележку, а теперь остановившийся всего в десяти шагах, торопливо открывает кобуру и почти в упор расстреливает этого четвертого. А тот — возможно, уже мертвый, но по инерции продолжающий бег — в конце концов спотыкается, падает, выбросив вперед правую руку, и от той руки отделяется маленький темно-зеленого цвета круглый предмет, катится по полу и останавливается здесь, почти у самых ног Игорька.

Граната!..

Игорек ничего не успел сделать, только зажмурился. Успел сделать другой. И когда прогремел взрыв, и когда Игорек каждой клеткой напряженного в страшном ожидании тела приготовился принять кусочки разорванного горячего металла, ничего не произошло. Совсем ничего. На секунду все стихло; потом вокруг снова заорали, кто-то принялся вычурно материться, а Игорек открыл глаза. Сначала он увидел ноги, потом взгляд его скользнул дальше, и он понял, что произошло. Кто-то из курсантов в последний момент успел схватить гранату и, прижав ее к груди, отпрыгнул подальше в сторону, спасая тем самым Игорька и других, кто стоял на левом фланге.

При взгляде туда, где лежал теперь этот курсант Бабаева затошнило. Он отступил на шаг, потом еще на один, уперся спиной в холодную стену. Так он и сполз по ней, не отрывая взгляда широко открытых глаз от тела на полу и от разливающейся под ним черной лужи.

Это кровь, отрешенно подумал Игорек, сколько же ее много.

В ушах у него звенело.

— Кто они? Откуда? — перекликались вокруг.

Курсанты, с неуверенностью озираясь по сторонам, собрались вокруг распростертых тел. Расстрелянного в упор перевернули на спину, и одному из окружавших это тело курсантов вдруг тоже, как и Игорьку, стало дурно. Мир покачнулся в его глазах, и он поспешно отошел в сторону. Потому что на мгновение курсанту показалось, что в лице расстрелянного налетчика он узнал собственные черты.

— Товарищи курсанты! Смир-рна!

По коридору шел высокий седовласый полковник. Он шел быстро, и не все успели вовремя среагировать, встать навытяжку при его приближении. Получилась заминка, но скоро оставшиеся в живых выстроились в шеренгу, помогли подняться и Бабаеву.

Полковник остановился на левом фланге, над телом четвертого налетчика, постоял с полминуты в задумчивости, потом с неожиданной злостью пнул тело носком ботинка.

— Идиоты, — проскрипел полковник.

Наконец он поднял глаза, и тяжелый взгляд из-под сведенных бровей скользнул по лицам вытянувшихся курсантов.

— Вы все, — сказал полковник, отделяя этим взглядом десятерых, стоявших с краю, Игорька в том числе. — Выйти из строя на два шага. Шагом марш!

Десять курсантов Офицерской Школы Корпуса Защиты Понедельников, так и не успевшие получить лейтенантского звания, новых погон и личного оружия, с отработанной до автоматизма четкостью выполнили приказ.

— Напра-аво! За мной — шагом марш!

И они пошли за полковником. В неизвестность…

10 мая 1982 года (год Собаки)

Новообразовавшаяся альветвь ISTI -58.166. K

— Здравствуй, Вера.

— Bonjour, Владимир Николаевич. — Она присела в книксене: в последние годы молодежная мода вспомнила о светских традициях начала девятнадцатого века, и одежда сейчас же перекроилась ей под стать: атлас, бархат, кружева какие-то немыслимые, лайковые перчатки и так далее в том же духе. Командарм усмехнулся в усы.

Был он, как обычно, гладко побрит, обильно наодеколонен «Тройным Хаттриком», торговая марка «Гамбург». Багрово светились ромбы на его погонах: по четыре на погон.

— Павел Савельевич дома?

— Папа, — и выговор конечно же из того самого исторического периода (ох уж этот мне молодежный жаргон!), — в своем cabinet de travail [2].

— Не слишком занят?

— Работает над статьей для «Нэйчур», но en toit cas [3]он предупредил, что ждет вас.

— Спасибо тебе, Верочка. Или как это у вас, у молодежи, принято говорить: гранд мерси.

— Ничего не стоит, Владимир Николаевич… — Она улыбнулась.

Командарм кивнул и стал подниматься по огромной дубовой лестнице на второй этаж в кабинет, где за персональным компьютером работал, готовя статью, выдающийся физик Российской Конфедерации, в свое время одним получасовым выступлением на сугубо научном симпозиуме сумевший повергнуть в шок мировую общественность, лауреат Нобелевской премии в области физики, Найденов Павел Савельевич.

Статья шла легко, слова без затруднений складывались в предложения, предложения — в текст. Оттого Павел Савельевич находился в прекрасном расположении духа: он улыбался, теребил бородку, часто принимался насвистывать мотивчик популярного в этом сезоне хита «Машины времени» под лаконичным и довольно-таки странным названием «Оборот». Заслышав вкрадчивый стук в дверь, знаменитый физик оборвал свист и громко с воодушевлением прокричал:

— Прошу! Командарм вошел.

— А-а, дорогой мой, рад, очень рад вас видеть. — Павел Савельевич вскочил и шагнул к командарму, протягивая руку.

Командарм ответил крепким рукопожатием:

— Я вам не помешал?

— Нет, дорогой мой, ни в коем случае. Статья почти готова, осталось только подправить грамматику. Может быть, чашечку кофе?

— Не откажусь.

Павел Савельевич вернулся к столу, нажал кнопку вызова на портативном пульте домашнего селектора:

— Оксаночка? Будь добра, две чашечки кофе… Присаживайтесь, дорогой мой, присаживайтесь — в ногах правды нет.

Командарм уселся в кресло для посетителей, с удовольствием наблюдая за Павлом Савельевичем.

Знаменитый физик пробежался пальцами по клавиатуре компьютера («Электроника-486 Л», лучшая на сегодняшний день модель персоналок последнего поколения), и на плоском экране монитора высветилась надпись большими желтыми буквами: «ЖДУ!» — на фоне ночного, усыпанного подмигивающими звездами неба. Затем Павел Савельевич придвинул свое кресло поближе к командарму, уселся и со вниманием поглядел на него:

— Я вас слушаю, Владимир Николаевич. Насколько я понял из нашего телефонного разговора сегодня утром, дело не терпит отлагательств.

— Так оно и есть, — кивнул командарм.

Лицо его неуловимо изменилось, стало напоминать лицо очень усталого и, даже можно сказать, по-настоящему изнуренного человека. Появились морщинки в уголках губ, взгляд потемнел. Командарм молча потер переносицу. Эта привычка сохранилась у него с тех еще пор, когда он носил очки. Но теперь благодаря чудотворцам и лазерной технике Хирургического центра академика Федорова видеть он стал, как и в детстве, но привычка поправлять оправу, в которой отпала теперь необходимость, все равно осталась.

Появилась Оксана, домашняя работница, катя перед собой искусно сервированный столик. Стояли на нем две чашечки ароматного кофе, розетки со взбитыми сливками, сахарница, корзиночка с аппетитно выглядевшим печеньем.

— Благодарю вас, Оксаночка, — сказал Павел Савельевич и вновь посмотрел на командарма.

— Дело действительно не терпит отлагательств, — еще раз подтвердил командарм, когда дверь за домашней работницей закрылась. — Как вы знаете, Павел Савельевич, наше ведомство располагает двумя десятками сканеров Найденова; пять из них всегда на боевом дежурстве… — Знаменитый физик хотел что-то возразить, но командарм жестом остановил его:- Да-да, Павел Савельевич, я знаю о вашем негативном отношении к тому, что сканеры используются не по назначению, которое предполагали вы при создании этих удивительных аппаратов, но выслушайте, пожалуйста, мои контрдоводы.

Нельзя отрицать того факта, что наши потенциальные противники (я имею в виду прежде всего фундаменталистов и Североафриканский блок), несмотря на усилия, предпринимаемые нашей контрразведкой, сумели завладеть чертежами и запустили сканеры в серийное производство даже раньше нас. Вы помните, конечно, дело Фигурнова? По данным уже нашей разведки лаборатории военно-промышленного комплекса Североафриканского блока работают над изучением возможности создания на базе ваших сканеров принципиально нового вида вооружений; для этого выделяются поистине сумасшедшие суммы в рублях и долларах. И все это в обход Конвенции семьдесят девятого года. Вот, Павел Савельевич, пример того, как могут быть использованы выдающиеся открытия и изобретения, попади они в нечистоплотные руки.

Знаменитый физик помрачнел.

— Я понимаю, — пробормотал он, теребя бородку.

— Мы, конечно, предпримем все соответствующие меры, обратимся к генеральному секретарю Союза Народов; воспользуемся авторитетом нашего государства на мировой арене, наконец. Мы остановим эти разработки, но согласитесь, Павел Савельевич, нам нужны ваши сканеры на боевом дежурстве хотя бы для того, чтобы вовремя засечь проведение тех или иных испытаний в данной области. В ином случае мы можем оказаться, ничего о том не ведая, перед лицом более грозной опасности, чем, скажем, внезапная ядерная бомбардировка. — Я понимаю, — повторил Павел Савельевич; он чуть покраснел. — Чтобы сказать мне это, вы сегодня и пришли?

— Нет-нет, — поправился командарм поспешно. — Понимаете, Павел Савельевич, дело приняло совершенно неожиданный оборот, — знаменитый физик вздрогнул. — Сканеры: та их часть, что находится на круглосуточном боевом дежурстве, — зарегистрировали очень странное возмущение хронополя. Операторы утверждают, что возмущение подобных характеристик не может быть результатом каких-либо испытаний. Но так как в теории наши операторы не слишком сильны, то сами они не способны объяснить причины и физическую сущность явления.

Павел Савельевич положил себе в чашку взбитых сливок и пригубил успевший остыть кофе.

— Я пришел сюда, — переведя дух, продолжил командарм, — чтобы просить вас сформировать группу из сотрудников вашей кафедры. Я также рассчитываю на то, что вы со-гласитесь лично возглавить эту группу. Только с вашей помощью, Павел Савельевич, мы сумеем разрешить эту проблему.

— Сколько у меня времени? — быстро осведомился знаменитый физик.

— Мне бы не хотелось вас торопить, Павел Савельевич, — отвечал командарм. — Но чем раньше, тем Лучше… Хотя время еще есть.

Командарм ошибался. Ни у него, ни у знаменитого физика, ни у родного им мира времени уже не осталось…

ПОНЕДЕЛЬНИК ВТОРОЙ

11 мая 1992 года (год Обезьяны)

Светлая Сторона времени

Вячеслав Красев направлялся, поддерживаемый Нормаль, далеко в сторону, прочь от основного вектора реальности, в которой привык жить и жил последние девять лет биологического времени в новом для себя амплуа модного писателя-прозаика.

Да, девять лет из двадцать семи, отмеренных маленьким — меньше макового зернышка — органом, приобретенным им вместе с нормализацией подсознания, вторым сердцем и дополнительной парочкой надпочечников, организующих особый обмен веществ для организма, способного свободно перемещаться во времени. Этот крошечный потаенный орган следил за бегом секунд с изумительной точностью, определяя продолжительность его собственного, теперь уже независимого движения по векторам четвертого измерения. Только Вячеславу и еще одному человеку в целой Вселенной был дарован этот уникальный комплект новых органов, потому что там, где это произошло, уже не существовало человечества. Там был Мир Всадников, всей величины могущества которых ни Вячеслав, ни тот второй не могли до сих пор оценить. Но при этом Всадники не являлись гуманоидами — тут сомневаться не приходилось.

И теперь Красев шел от мира к миру, от одной реальности к другой; в океане, где Царем-повелителем был не простодушный Нептун, а Хронос, один из самых вероломных и жестоких богов древнего Олимпа, отец Зевса, пожиратель собственных детей. Здесь, на Светлой Стороне времени, обыкновенный человек не просуществовал бы и мгновения, не уноси он с собой тонны и тонны громоздкого оборудования, поддерживающего искусственную среду обитания. Кроме того, этот неосторожный путешественник немедленно столкнулся бы с проблемой ориентации в иррациональном, постоянно меняющемся мире. Ученым отдельных эпох удавалось решить эту проблему опять же с использованием хитроумного многотонного оборудования, но при реализации всех этих решений всегда и безусловно имелось в виду, что за точку отсчета, нулем координат, в которых предстояло ориентироваться «хронавту», принималось время отправления. Вячеслав же не нуждался в подобной точке отсчета. Его Нормаль воспринимала океан Хроноса как единое целое и легко находило искомое Вячеславом место в пространстве-времени, отдавая затем команды новым органам в его усовершенствованном теле. Красеву оставалось только идти вперед, и, как результат, он всегда попадал в нужную ему точку континуума.

Он и шел. Он шел от мира к миру, от реальности к реальности, нигде не задерживаясь надолго. Одни миры были ему хорошо знакомы, другие — в меньшей степени, кое-какие (возможно, новообразовавшиеся) — незнакомы совсем.

Он миновал альветвь, описанную им однажды в самом скандальном своем романе «Распятие», вызвавшем истеричные вопли в стане наиболее одиозных критиков на страницах почти всех известных Красеву литературно-художественных журналов. Здесь находилась Земля, где русские жили на правах жителей, утративших родину, подобно некоторым народам в родном мире Вячеслава.

Читая оскорбительные выпады в свой адрес, Красев горько усмехался и жалел даже, что он один имеет возможность видеть и осязать другие вероятности существования человечества. Насколько бы это все упростило, думал он порой. Насколько шире стал бы взгляд каждого человека, насколько глубже понимание. Чтобы вы сказали, дорогие мои, если бы в любой момент могли выбрать мир, в котором вам хотелось бы жить? И хоть один из вас выбрал бы этот?

Вячеслав продолжал идти. Он шел уже мимо реальностей, чьи истоки лежали так глубоко под пластами времен, что относительно его родины, их можно было бы назвать параллельными. Здесь встречались миры, никогда не знавшие колеса и электричества, но тем не менее сумевшие достигнуть высокого технологического уровня и освоившие Солнечную систему. Здесь встречались миры, избравшие путь биологического развития — преимущественно к ним относились миры с несколькими разумными видами на одной планете, нашедшими способ наконец-то договориться после тысячелетних войн. Здесь встречались миры, на влажные или сухие почвы которых никогда за историю Вселенной не ступала нога человекоподобного существа: где-то царили ящеры, где-то — насекомые, где-то — успешно освоившие сушу моллюски.

Физические законы изменялись по мере продвижения Вячеслава Красева вперед. Камень отклонялся от вертикали при падении на землю, энергия превращалась в эксергию, вода становилась взрывоопасным веществом, готовым сдетонировать от малейшего удара, подобно нитроглицерину. Звезды зажигались и гасли, менялся рисунок созвездий и пылали сверхновые, кометы расчерчивали небо лохматыми всех цветов радуги хвостами, вспыхивали отсветы на гранях огромных кристаллов.

Безвоздушный с изрезанной глубокими расщелинами и кратерами мир сменялся миром с атмосферой из тяжелого инертного газа. Количество лун варьировалось в самых широких пределах: от нуля до бесконечности. То же самое с кольцами: то — захватывающее дух зрелище серебряных струн, рассекающих небосвод, то — прозрачная пустота над окаменевшим унылым миром.

Наконец Вячеслав миновал полосу абсолютного нуля, где не было ни Земли, ни Солнечной системы, и ступил на золотой песок очередной безжизненной планеты, днем плавящейся от солнечного жара, по ночам — вымерзающей до температур космического вакуума. Эта реальность фактически и являлась целью его перехода. Здесь, на покрытой червонным золотом планете, которую с очень большой натяжкой можно было назвать Землей, стоял дворец — одинокий над сияющими равнинами. В этом дворце жил искомый Вячеславом человек. Знакомство Красева с ним насчитывало двадцать семь лет — достаточно продолжительный срок. Однако Вячеслав не думал, что тот, второй, будет рад их новой встрече. В этом он был уверен на все сто процентов, потому как упомянутым старым знакомцем был он сам.

11 мая 1998 года (год Тигра)

Основной вектор реальности ISTI -58.96. A

Только в день своего двадцатипятилетия Максим решился наконец просуммировать все смутные подозрения и пришел к неутешительному выводу, что на него ведется самая настоящая охота.

Цепь странных происшествий, каждое из которых легко и на самом деле могло привести его к гибели, вдруг предстали перед ним в новом свете. Первое происшествие — несущийся через Дворцовую грузовик, незнакомец с пистолетом — шесть лет назад. Второе — стрельба на ночной улице под притушенными фонарями, когда возвращался от приятелей в общагу — четыре года назад. Третье — сильные руки, ухватившие Максима под водой за ноги во время купания жарким летом в Озерках — год назад. И вот теперь это четвертое происшествие — жуткая через весь Ленинград погоня; преследовали, не отстающие ни на шаг, какие-то люди… Максиму долго будет сниться эта погоня; он будет просыпаться от собственного крика, замирая и чувствуя, как медленно высыхает на теле липкий холодный пот.

Итак, «случайные» происшествия выстроились в зловещую закономерность, однако главной трудностью в этом деле для Максима было то, что расскажи он кому-нибудь о своих соображениях относительно природы сил, направляющих охоту, его немедленно поднимут на смех, или — еще хуже — сочтут за сумасшедшего. И правильно, думал Максим с горечью. А сам бы ты что решил?

Он слонялся по комнате общежития для молодых специалистов НПО «Квазар», и ему казалось, что еще немного, и голова его расколется от переполнявшего ее хаоса вопросов, идей, надежд и обреченно-панических мыслишек типа: «Ну все — доигрался!» Он изгрыз ногти до крови, прокусил губу, ставил на плитку чайник, чтобы тут же снять его обратно. Предпринял попытку успокоить нервное возбуждение, посидев за клавиатурой персонального компьютера, но очень скоро обнаружил, что работает в редакторе «ЛЕКСИКОН», точнее же — не работает, а автоматически набирает одну и ту же фразу заглавными буквами на ярко-синем фоне окна номер один: «ЧТО ДЕЛАТЬ? ЧТО ДЕЛАТЬ? ЧТО ДЕЛАТЬ?» Он поспешно выключил компьютер и снова пустился в поход по комнате.

Да, одно Максим понимал с совершенной уверенностью: четвертая попытка не означает последнюю. И если сравнивать все предыдущие по степени вероятности печального исхода, то становилось очевидным, что степень эта растет. Грузовик мог проскочить мимо или сбить другого демонстранта. Стрельба велась с большой прицельностью, хотя в тот момент Максим и представить себе не мог, что стреляют в него; решил просто, что чуть не стал случайной жертвой разборок мафиозных кланов, коих при демократах развелось хоть пруд пруди — «то ли еще будет в возлюбленном Санкт-Петербурге, пока не придет к власти порядочный человек!». И стреляли, и не попали. Должно быть, опять что-то помешало. Или кто-то помешал.

Третий случай мог оказаться последним. Но ребята, отдыхавшие с ним в тот день на Озерках, заметили: что-то долго Максима не видать. «Эй, парни, кажется, он вон туда нырял» — «А выныривал?» — «Я что, знаю?» — «Так выныривал или нет?» — «Я его пасти не нанимался» — «Мужики, а ведь утоп наш комсомолец!» Они вытащили его, и хорошо нашелся среди белоручек-дилетантов один профессионал с настоящим умением делать искусственное дыхание — откачал, а то бы все, хана.

Вероятность смертельного исхода нарастала как снежный ком. И вот теперь эта погоня…

Вообще не понимаю, как мне удалось уйти, размышлял Максим. Их же никто не мог остановить; менты разлетались, как кегли. Это как в том фильме, и еще хуже, потому что в фильмах все эти терминаторы глупее пробки, а тех было не провести, шли след в след лучше любых ищеек. По запаху, что ли?

Они были неудержимы, дьявольски проворны и чудовищно, просто чудовищно сильны. Перед глазами Максима снова и снова во всей контрастности цветов, запахов, ощущений всплывали отдельные моменты погони. И один из них, самый страшный момент — когда Максим, обернувшись на бегу, увидел, как первый преследователь чуть не попал под не успевший оттормозить автомобиль, но среагировал быстро, уверенно, подпрыгнув, высадив ударом ног лобовое стекло злополучного автомобиля, убив, должно быть, тем ударом водителя, и тут же вывернулся, перехватив управление. Максима передернуло. Он отогнал непрошеное воспоминание. Потому что самое страшное было даже не это, самое страшное заключалось в том, что при своем коронном прыжке преследователь повредил руку, повредил сильно: ее просто вывернуло из плечевого сустава, и она повисла — уродливая и безжизненная, — но это почему-то не остановило преследователя, не заставило его кричать от боли. И вот тогда Максим понял, что обречен.

Тот, кто хочет его смерти, не остановится. Он предпринял четыре попытки и предпримет еще четыре, каждый раз подготавливаясь с большей тщательностью. Он не остановится, он добьется своего.

«Но зачем? Почему?! — думал с паническим отчаяньем Максим, — «Что я ему сделал? Да и кто он такой, собственно?»

Сопоставлять и делать выводы было тяжело: паника без боя не давалась. Однако Максим понимал необходимость холодных умозаключений и в конце концов сумел загнать панику в дальний темный угол сознания, чтобы, как ему казалось, спокойно обдумать сложившуюся ситуацию.

Он сидел верхом на стуле, смотрел в окно на прохожих, на подъезжающие к стоянке у общежития автомобили и думал.

«Это не может быть происками существующего политического режима. Мало кто нынче помнит о моих убеждениях. А кто помнит, что я участвовал в событиях октября девяносто третьего? Кому это теперь нужно? Да и не расправляются у нас так с инакомыслящими. Зачем подсылать убийц (и настолько совершенных убийц!), стрелять, давить, топить, когда можно вызвать по повестке — был человек и нет человека. А тут киборги, терминаторы… «Мафии он опять же неинтересен… Остается другое, и это другое — чистейшей воды фантастика. Причем ненаучная.

И опять вспомнился Максиму дурацкий фильм и та сюжетная линия, что положена была в его основу. В фильме стратегическая компьютерная система сделалась умнее человека и на рубеже тысячелетий, устроив заваруху с применением ядерного оружия, захватила власть на Земле. Но живуче человечество, и вскоре некие ребята научились успешно с новой властью бороться, да так успешно, что система была вынуждена отправить в прошлое киборга, имеющего человеческий облик, дабы уничтожить женщину, которая в этом самом прошлом должна родить ребенка, который в свою очередь, повзрослев, станет лидером движения Сопротивления — достаточно зрелищная вариация на традиционную для американской фантастики тему парадокса во времени. Имелся в фильме и повод для оптимизма: лидер Сопротивления посылает вдогонку своего лучшего боевика, у которого задание: «Хоть умри, но терминатора к мамочке моей любимой не подпусти», и который, как того следовало ожидать, становится отцом все того же лидера. Петля во времени замкнулась, киборг побежден, всеобщий хэппи-энд, слегка омраченный скоропостижной гибелью незадачливого боевика-папаши…

Может, так оно и есть, как в фильме, думал Максим, не веря самому себе, изо всех сил стараясь не верить, словно в страхе как-то спугнуть верой действительно существующую защиту. Но ведь был же кто-то тогда (помнишь незнакомца, вскочившего на подножку грузовика?), и был кто-то, остановивший неумолимых преследователей. Не милиция же…

Кончилось тем, что Максим окончательно запутался в клубке версий, гипотетических построений, невысказанных надежд и бесполезных вопросов. Рекомендаций никаких он для себя так и не выработал. Нужна помощь, но к кому обратиться за ней? В компетентные органы пойти? Там поднимут на смех, если не возьмут, чего доброго, на заметку. К коллегам? Примут за сумасшедшего, начнут обходить стороной, замолкать при появлении, крутить пальцем у виска. Близких друзей у Максима не было: не нашел как-то среди этих «демократов» и «либералов» близкого по духу человека. Своей девушки пока не имелось тоже. Да и что сказала бы ему «своя» девушка: «Максим, ты не в себе?» Остается уповать на эффективность защиты, даже если никакой защиты на самом деле нет.

Между тем Максим совершенно напрасно отбросил идею рассказать об этом компетентным органам. Потому что кое-кто, один человек в Российской Службе Безопасности, давно и пристально наблюдал за ним самим и за происходящими вокруг него событиями. Этот человек в этот же самый день, взглянув на часы, принял наконец решение, одобрив его кивком собственному отражению в огромном, на полстены, зеркале. После чего вызвал двоих наиболее расторопных своих подчиненных.

— Пора, — сказал он этим двоим.

И те, ни слова более не говоря, отправились выполнять задание.

11 августа 1938 года (год Тигра)

Новообразовавшаяся альветвь ISTI -58.101. L

Митрохин умирал.

Он лежал на полу переполненной камеры Лубянки, в духоте, на подстеленной под него десантной куртке Игорька и бредил.

— Люба, Любочка моя, — звал он, мотая головой. — Где ты, Люба? Почему я тебя не вижу?…

Игорек, стоя на коленях, придерживал его голову с горячим, как хорошо растопленная печка, лбом, с волосами, перепутанными, мокрыми от пота, чтобы Митрохин не расшибся об грязный пол.

— Люба! Люба! — звал Митрохин.

— Заткни его! — рявкнул кто-то злобно из другого угла камеры. — И так тошно.

— Человек в бреду. Человек тяжело ранен. Как вы можете? — урезонил «рявкалыцика» другой голос.

Игорек с благодарностью посмотрел в ту сторону. Там, тоже на полу, обхватив руками колени, сидел парнишка — может быть, только чуть постарше Игорька — с характерной наружностью: кучерявый, черноволосый, смугловатый, с большим некрасивым носом. Губы у парнишки были разбиты, рубаха порвана, в уголках рта запеклась кровь. Заметив, что Игорек смотрит в его сторону, парнишка улыбнулся распухшими губами и кивнул.

— Люба, Люба, — шептал Митрохин.

Когда расположившегося напротив высокого и молчаливого мужчину увели на очередной допрос, парнишка пересел на освободившееся место, ближе к Игорьку.

— Добрый вечер, — сказал он тихо. — Меня зовут Иосия. Фамилия — Багрицкий.

— Игорь.

— Что с вашим другом? — спросил Иосия, кивая на стонущего Митрохина.

— Он умирает, — с горечью отвечал Игорек, чувствуя, как задрожали вдруг губы. — А эти суки не хотят ничего слышать…

— Это понятно, — мягко заметил Иосия, — у них теперь все вверх дном. Хватают людей прямо на улицах — настоящие облавы… — Он помолчал, а потом еще понизил голос: — Правду, наверное, говорят, что с Усатым кто-то разобрался?

Игорек не ответил. Только сейчас он начал понимать, в какую заваруху сунул его и еще девятерых парней-сокурсников седовласый полковник. И понимание это его ужаснуло. Все действительно полетело вверх тормашками; основы миропонимания рухнули с обвальным грохотом рассыпающихся в крошево колонн. И снова, как наяву, Игорек с замиранием видел: рвущуюся пленку капсулы, прыжок в просторный, освещенный ярким утренним солнцем кабинет, мягкий ковер под ногами; движение, отработанное до автоматизма: большой палец правой руки вниз — щелчок спускаемого предохранителя, автомат у бедра, указательный палец уже давит на спуск, глаза ищут, нашли цель — оторопевшего от неожиданности маленького рябого, но чем-то очень знакомого человека в форменном френче; и вдруг ответная стрельба со стороны выпрыгнувших секундой позже ребят в амуниции корректоров Корпуса; они почему-то стреляют по своим же; и родное, но перекошенное лицо Митрохина под прозрачным забралом защитного шлема. А потом — только летящие гильзы, летящие пули, с глухими ударами пробивающие защитные жилеты, и снова получается так, что кто-то прикрыл Игорька своим большим сильным телом, и Игорек вдруг оказывается на полу, заливаемый чужой кровью.

Он ждал, лежа в полубессознательном состоянии, того немыслимо страшного момента, когда новообразовавшаяся альветвь начнет судорожно сжиматься, отмирая, уходя на Темную Сторону времени, сминая в агонии своей миры, ее составляющие. И, несмотря на то что никогда он в жизни не был по-настоящему готов к этому моменту и не было в нем той благородной мужественности Героя, о которой столько раз на политзанятиях рассказывали офицеры Школы, а только страх, казалось, переполняет его — несмотря на все это, он почувствовал, словно вдруг любопытство проснулось где-то глубоко-глубоко, желание знать и видеть, как это будет происходить на самом деле…

Но ничего не произошло.

Появились люди: живые, деятельные. Они кричали и матерились; они бегали; кто-то пальнул в потолок, призывая к порядку; кто-то, не теряя надежды, звал: «Товарищ Сталин! Товарищ Сталин! Товарищ Сталин!» А потом мир все-таки поплыл и исчез, но только потому, что Игорек потерял сознание.

И вот теперь он сидел над умирающим Митрохиным и никак не мог понять, почему получилось так, что любимый старлей в команде других корректоров стрелял без пощады в них, своих же сокурсников, выполнявших задание седовласого полковника Корпуса; и почему этот мир не разрушился, как полагалось ему по всем существующим законам Хроноса; что удержало его на Светлой Стороне целым и невредимым? Не означает ли это, что сам Корпус перестал существовать?

Игорю хотелось поделиться с кем-нибудь своими соображениями в неосознанном желании услышать успокоительный ответ: «Все хорошо. Все нормально. Все было рассчитано на Большом Компьютере. Скоро за нами прибудут спасатели, голову на отсечение даю!» Но единственным человеком, который Бабаева понял бы здесь и смог поддержать, был Митрохин. А паренек по имени Иосия явно не годился на роль такого собеседника. И потому Игорь промолчал.

Но Иосия оказался более понятлив и наблюдателен, чем Бабаев решил по первому впечатлению.

— Интересная у вас одежда, — заметил он, разглядывая куртку, на которой лежал Митрохин, десантные штаны Игорька, высокие шнурованные ботинки. — Никогда такого не видел. Специальный отряд, да? — Иосия заговорщически подмигнул. — Интересно, как вы сюда попали?

Игорек хотел снова промолчать, но неожиданно для самого себя сказал:

— Я не могу ответить на твой вопрос.

— Понимаю и принимаю. — Паренек оглянулся, еще понизил голос:- Условия игры, да? Полная секретность? Но откровенно говоря, Игорь, все ваши секреты теперь ни к чему. Да и все наши социалистические условности теперь ни к чему. Кончилась эпоха… — Он помолчал. — И знаете, Игорь, я никогда не считал его чем-то более высоким, выше всех остальных людей. Да и как человек он мне не слишком нравился. Нет-нет, не подумайте, что я теперь хочу оправдаться и примазаться. До пятнадцати лет я считал его воплощением Бога на Земле, но что простительно ребенку, непростительно взрослому человеку, правда? И спасибо отцу: он меня научил независимости мысли, умению реально, здраво оценивать происходящее. Но то, что я оказался здесь, не его вина. Все из-за бардака этого распроклятого… И я вот что думаю: давно кто-нибудь должен был сделать это. Может, теперь только и начнется нормальная жизнь. Ведь каждую ночь собирались… каждую ночь ждали — сейчас придут… Отец полгода по краю ходил… Атеперь Усатого нет, и все по-другому будет, вот увидите. Думаю, за неделю все уладится. Придут разумные люди…

Игорька больно укололи эти слова Иосии. Мальчишка, безусловно, многого не понимал: его папаша (скрытый антисоветчик, враг!) совсем задурил ему голову. Но как он может, как он смеет говорить такое?! И не о ком-нибудь — о вожде, величайшем человеке славной эпохи?! Как у него только язык повернулся сказать такое?

И Бабаев не сдержался.

— Заткнись! — выкрикнул он так громко, что на них разом посмотрели все многочисленные обитатели тесной камеры. — Заткнись! Замолчи, предатель, подонок…

Иосия отодвинулся, побледнел. Губы его задрожали.

— Сам ты… — выплюнул он сквозь зубы и встал, чтобы уйти.

Но место его уже заняли, и другого более-менее свободного пятачка в переполненной камере не наблюдалось — разве что вблизи параши. Тогда он снова сел, но сел теперь так, чтобы быть к Игорьку спиной; руки он скрестил на коленях.

Зашевелился Митрохин. Игорек склонился над ним, и вдруг Митрохин открыл глаза. С трудом, но узнал Бабаева:

— Игорек… ты… здесь… тоже здесь… — Было видно, как больно ему говорить; запекшиеся губы его едва шевелились; голос был тихим, срывающимся.

— Да, я здесь, Сева, — ответил Игорек, пытаясь улыбнуться.

— Игорек… я видел… ты там…

Бабаев заметил, что Иосия, чуть повернув голову, внимательно прислушивается. Но на это Игорьку было наплевать: главное — Митрохин заговорил. Он жив и, может быть, выживет.

— Вода… пить… есть вода…

— Сейчас, сейчас- Игорек засуетился. — Эй, вы, там! — крикнул он, обращаясь к тем из заключенных, кто сидел у небольшой бадьи с теплой солоноватой водой. — Передайте воды!..

— Ему нельзя давать пить, — заметил Иосия. — В таком состоянии вода для него — яд. У меня отец — хирург, я знаю…

— Я сказал тебе, — недружелюбно оборвал паренька Бабаев. — Заткнись!

— Ну заткнусь, — агрессивно отвечал Иосия, — а толку-то? Он же твой друг — пусть подыхает?!

Игорек смерил Иосию презрительным взглядом. Но когда прибыла передаваемая из рук в руки плошка с водой, поить Митрохина, несмотря на его мольбу, он поостерегся, а только смочил лицо старлея мокрой тряпочкой, лоскутом от рукава собственной сорочки.

— Подожди, подожди, — приговаривал Бабаев, — пить тебе нельзя. — Он смочил Митрохину и губы, заметив при этом, что Иосия продолжает наблюдать за ним и снова улыбается.

Вспышка внезапной нетерпимости к этому парнишке у Игорька погасла, но он никак не ответил на улыбку.

— Игорек… — зашептал Митрохин; глаза его блестели, выдавая сильный внутренний жар. — Игорек… ты помнишь… ты был там, да?… Он жив?… Скажи мне, он жив?…

— Кто?

— Товарищ Сталин…

— Он жив, — солгал Игорек и отметил, что Иосия одобрительно качнул головой, поддерживая эту праведную ложь.

— Значит, все хорошо… все хорошо, курсант… вольно… можно оправиться… — Митрохина затрясло; горячими пальцами он схватил Игорька за руку. — Как холодно… как здесь холодно… А я-то подумал было: кончено все… кончился Корпус… Все на волоске висело… на волоске, Игорек… ты… представить не можешь… Нас перебросили… в последний момент… Уже рушилось все… У нас был приказ… остановить коррекцию… Ошибка… сбой в «Эталоне»… или диверсия… Врага… они, знаешь… Люба… Люба… Я не вижу тебя, родная… Где ты, Люба?… — Глаза его закатились; он снова бредил.

Ночью Митрохин умер. И Игорек, задремавший все-таки в неудобной сидячей позе, проспал этот момент. А когда проснулся, то даже не понял сразу, почему горячие пальцы любимого старлея, до сих пор сжимавшие его руку, теперь холодны. Но когда все-таки понял, то закричал, чем немедленно разбудил соседей, вызвав поток вялой сонной брани.

Утром Игорька повели на первый в его жизни допрос. Имени его ни охрана, ни следователь не знали. Потерялись в суматохе последних дней и сведения о том, откуда и как Игорек попал сюда в камеру: люди, которые знали это, были уже мертвы. Потому «голубые фуражки» просто вошли и приказали Игорьку идти с ними. Куртку корректора Бабаев оставил под телом Митрохина. А когда он уходил, Иосия, что-то там про них со старлеем сообразивший, приподнявшись и не глядя в его сторону, шепнул:

— Назовись мной. В бардаке не разберут.

И хотя Игорек перед тем и не допускал подобной возможности, он поступил именно так, как посоветовал ему Иосия Багрицкий.

17 октября 1966 года (год Лошади)

Основной вектор реальности ISTS -63.18. K

Ей сказали, что это будет сеанс психотерапии. Она кивнула безучастно.

Ее провели в кабинет и велели сесть в кресло. Потом на какое-то время оставили одну.

Она огляделась. Высокий потолок, паркет, драпировки: белое, голубое, красное. Всадник, поражающий копьем уродливого зверя, — герб. Ей нужно было привыкать к этой новой для нее реальности, к новым декорациям, к новой атрибутике мира; это являлось главной ее задачей на ближайшие годы при условии, конечно, если собиралась она жить дальше. Но пока не решила еще она, а стоит ли ей жить?

Звеня шпорами, в кабинет вошел врач-психотерапевт. В другом состоянии она удивилась бы: вошедший внешним своим видом ничем не напоминал психотерапевта, а уж тем более врача, скорее он был похож на кавалергарда времен Екатерины Великой: усы, эполет на левом плече, палаш, ордена — все честь по чести. Но и это ей было безразлично. Врач в белом халате или кавалергард — какая, в сущности, разница? Кавалергард уселся в свободное кресло напротив Веры и с минуту, прищурясь, молча ее разглядывал, изучал.

— Здравствуйте, Вера, — сказал наконец он с заметным акцентом. — Здравствуйте, дорогая моя. Как вы себя чувствуете?

Голос его оказался на удивление мягким и, несмотря на акцент, приятным. Вера недоверчиво посмотрела на кавалергарда. Тембр и интонация, с которыми он начал беседу, неожиданно напомнили ей манеру беседы отца. Кавалергард улыбнулся ей, подкручивая ус.

— Merci, — сказала она через усилие. — Я чувствую себя хорошо.

— Меня зовут Михаил, — представился кавалергард. — Если полностью, то — Михаил фон Шатов, барон Приамурский. Но вы можете называть меня просто Михаилом. Мне это будет приятно. Да и вам должно быть проще. Я назначен вашим лечащим врачом и в первую пору — наставником. По всем интереующим вас вопросам обращайтесь ко мне без стеснения. Я постараюсь ответить на любой из них. Конечно же в пределах своей компетенции. Но прежде, Вера, нам нужно познакомиться поближе. Бы не возражаете?

Она молча покачала головой. Лечащий врач, наставник… Верой снова овладевала апатия: какая разница — кто он и зачем он?

— В общих чертах, — продолжал фон Шатов, барон Приамурский, — я знаю вашу историю; знаю, что произошло с вашим миром. Но мне рассказали об этом другие люди. А теперь я хотел бы послушать вас. Мне кажется, так я лучше сумею понять ваше состояние сегодня. Вы расскажете мне?

— Это был ад, — сказала Вера недрогнувшим голосом. — Зачем вам знать подробности?

— Меня вовсе не подробности интересуют, — поправился фон Шатов. — Меня интересуют ваши субъективные впечатления. Для меня они гораздо важнее.

Вера не имела сил спорить. Она кивнула и, глядя в пол, очень медленно начала свой рассказ:

— Все рухнуло… malheur… Я сидела в своей комнате… Завтра у меня должен быть экзамен, я должна была s'appariter aexsamen… Экзамен по истории. Я как раз читала восемнадцатый билет. Вопрос: военный переворот тридцать восьмого года, убийство Сталина, изменение геополитического баланса, первые решения Временного Военного Правительства… Вопрос сложный. Я готовилась. Apres погасло солнце. Не как при затмении… Разом… Мне вдруг стало очень больно. Боль во всем теле… Мне было больно и страшно, потому что вокруг было темно, и я подумала, что наш дом рухнул и теперь я погребена заживо… — Вера замолчала, сжимая и разжимая пальцы.

Наступила пауза.

— Что было потом? — напомнил ей о себе фон Шатов.

— Потом?… — Вера словно очнулась. — Потом появился свет. Tout a coup, вдруг… И даже не свет — огонь. Как ярко-желтые полосы. Зажглись в воздухе — совсем близко, рядом. Бесшумно, страшно… И затряслась земля. Полетели искры… Но холодные, от искр не было жара… Я звала отца. Но никто не откликался. А полосы удлинялись. Искр летело все больше. Целый сноп искр. И странно — они ничего не освещали, эти искры… Я не видела в их мерцании ни комнаты, ни стола, ни конспектов… Я снова звала отца. Но опять никто не откликнулся. И в какой-то момент полосы слились, и в темноте словно открылось окно… Там, en dela de… по ту сторону, за окном было море, берег и голубое небо. И на прибрежной гальке стоял человек, седой, с суровым лицом… в военной форме… и звал меня по имени. Я подумала, что это смерть пришла за мной… А он протянул мне руку, и я шагнула туда, на берег… И мне показалось… да, показалось, только показалось… Я увидела отца и Владимира Николаевича, это excellent ami… друг нашей семьи, командарм второго ранга. Они сидели в кабинете отца, пили кофе, говорили… потом в пространстве образовалось такое же окно, только за ним не было берега. Там были трое в таких костюмах… у нас такие надевают команды дезактивации на атомных энергостанциях… только у этих они были пятнистые, зеленого цвета… в руках у них было оружие. Они прыгнули через окно в комнату. Владимир Николаевич успел выхватить пистолет, но выстрелить… он уже не успел…

Потому что эти… они стали стрелять… раньше… И отец… Папа!.. Папа!..

Веру прорвало; из глаз брызнули слезы, она разрыдалась, а лечащий врач, «кавалергард» фон Шатов, приподнявшись, мягко обнял ее за плечи, а она долго навзрыд плакала у него на груди, и он аккуратно поглаживал ее по плечу, и взгляд его был печален.

ПОНЕДЕЛЬНИК ТРЕТИЙ

18 мая 1998 года (год Тигра)

Основной вектор реальности ISTI -58.96. A

Как-то раз, просто из любопытства, Вячеслав Красев отправился в тот день, чтобы взглянуть на себя самого со стороны.

Он зашел в будку таксофона, что напротив входа в институт, снял трубку и сделал вид, будто ждет, когда откликнутся на другом конце провода. Смеху ради Вячеслав замаскировался: нацепил большие солнцезащитные очки, низко надвинул шляпу, поднял воротник плаща — вылитый спецагент из пародии на тему шпионских страстей.

Он понимал, что в этот день его более молодой по биологическому времени двойник вряд ли сумел бы заметить хоть что-нибудь необычное, даже крутись у него под носом с десяток исключительно на него самого похожих товарищей, не посчитавших нужным навести на себя грим. И в том нет ничего удивительного, потому что в потертом кожаном портфеле Вячеслав Красев номер два (или если уж по справедливости, то все-таки номер один) нес небольших размеров электронный блок, спайку которого собственноручно закончил сегодня около часа назад и который являлся последней недостающей частью к машине, которая в свою очередь, по представлениям Красева-младшего, должна была вскорости перевернуть мир.

И Вячеслав, притаившийся в телефонной будке, увидел наконец себя, испытав притом ни на что не похожее волнение: еще бы, имеет место классический хронопарадокс. Вот же он я — рукой подать. Выйти из будки, сбить неожиданным ударом двойника с ног и потоптаться на портфеле, чтобы там звучно хрустнуло, — такие вот экстремистские фантазии пришли Вячеславу на ум. Но Красев знал, что не сделает этого, потому что слишком хорошо успел изучить, как быстро и жестоко Время избавляется от парадоксов, не жалея, в слепом желании защититься, ни людей, ни целых миров. Хорошо, если обойдется возникновением новой альветви, а если всплеснет хроноволна? Поэтому Вячеслав не стал следовать хулиганским побуждениям, а просто вышел из телефонной будки и двинулся вслед за двойником, глядя ему в спину.

«Такой я и был, — думал Вячеслав, вспоминая между делом себя и свое настроение в этот день. Такой и был: самоуглубленный инженер-механик в международном НИИ физики пространства, золотые руки, незаменимый, хотя и ниже всех остальных оплачиваемый сотрудник, без которого все в лабораториях института останавливалось и замирало. Стоило заболеть — и телефон уже обрывают академики: «Как там? Что там? Почему заболел?»

Кроме ясного ума и феноменальной памяти, он имел еще одну способность (профессионалы называют это «зеленым пальцем») — интуитивное чутье техники, электронно-измерительной аппаратуры любого вида и класса точности. Благодаря этому он был совершенно незаменимым техническим диагностом: мог определить неисправность в каком-нибудь, скажем, синхрофазотроне, не подходя к нему ближе чем на пять шагов. «Наш уникум», — говорили седовласые профессора, представляя его студентам. «Наш уникум», — говорили лысые доценты, представляя его иностранным коллегам. «Наш уникум!» — повесили над его шкафчиком для одежды красочно выполненный плакатик местные зубоскалы. На последнее он не обиделся и плакатик не сорвал: шутка его позабавила, он признал ее удачной.

Кроме прочих достоинств, Вячеслав был нетщеславен. Он не выступал, не лез с сумасбродными идеями, не перебивал, когда кто-нибудь из велеречивых мэтров пускался в глубокомысленные рассуждения, сопровождаемые использованием узкоспециальной терминологии, по поводу, как, например, просверлить дырку вот в этой вот стене, чтобы перебросить коаксиальный кабель из одной комнаты в другую. Любые советы и замечания Красев выслушивал всегда очень внимательно и серьезно, за что тоже был любим многими, если не всеми.

Но одна сумасбродная идея у него все-таки имелась. Однако никому он о ней, что вполне естественно, не рассказывал.

Он думал так: получится — хорошо, не получится — черт с ним. И он неторопливо, на протяжении семи с лишним лет, ни на что особенно не отвлекаясь (основная работа, если разобраться, никогда его сильно не тяготила), шел к реализации своей идеи. И никогда на нелегком этом пути не задумывался даже, сколько еще осталось, сколько еще нужно сделать. И только когда спаял последний блок, с совершенной, идущей от его развитых способностей к интуитивному творчеству, отчетливостью понял, что у него наконец получилось. Он сделал первую в мире действующую Машину Времени.

Да, Машина Времени. Прямо как у Уэллса. И сегодня же он ее испытает.

«…На этой машине, — сказал Путешественник по Времени, держа лампу высоко над головой, — я собираюсь исследовать Время. Понимаете? Никогда я еще не говорил более серьезно, чем сейчас…»

А рабочий день закончился как обычно. Вячеслав положил блок в портфель и вышел на улицу под ласковые лучи яркого еще солнца. Он не заметил идущего за его спиной человека в длинном демисезонном плаще, с низко на глаза надвинутой шляпой и в огромных солнцезащитных очках. Он спокойно добрался до остановки, сел в автобус и поехал домой.

Уже там, во дворе своего дома, у мусорных баков Красев подманил и поймал кошку. И так: с портфелем в одной руке и мяучащей кошкой — в другой, поднялся к себе на седьмой этаж.

Кошку он пронес на кухню, налил ей в блюдечко молока из пакета, а сам направился в спальную комнату, переделанную под мастерскую, где на концентрически укрепленных опорах стояла первая в мире Машина Времени.

Портфель с блоком он поставил на пол и долго, оценивающе, словно видел впервые, осмотрел свое творение, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

Жил Красев в двухкомнатной квартире отшельником, и никто не мог помешать ему в достаточной мере прочувствовать этот момент — возможно, величайший момент в истории человечества. Вот вам и «нетщеславный»! И тут же, как того, наверное, и следовало ожидать, торжественность минуты нарушило непрошеное воспоминание: кадры из веселого фильма Гайдая, где неутомимый Шурик в белом докторском халате копошится над странным и до предела громоздким агрегатом: вращаются непонятного назначения лопасти, булькают жидкости за прозрачными стенками реторт, перемигиваются многочисленные и по всему совершенно ненужные лампочки, а за спиной Шурика, выпрямившись во весь свой подчеркнуто царский рост, стоит Иван Васильевич Грозный. «Ты пошто боярыню обидел, смерд?!» Вячеслав улыбнулся, и некая нервозность, связанная, по его мнению, с исторической значимостью момента, исчезла, растаяла без следа.

Он включил паяльник и, пока тот нагревался, раскрыл портфель, извлек из него блок. Вячеслав аккуратно, не спеша, припаял соответствующие контакты, вставил блок в крепления, завинтил болтики, законтрил их.

Вот теперь действительно все, сказал Красев себе. И кто бы мог подумать, что первая в мире Машина Времени будет работать от аккумуляторов напряжением в двенадцать вольт? Как какой-нибудь арифмометр?

Вячеслав пошел за кошкой. Та уже вылакала молоко и теперь осваивалась в новом для нее доме, обнюхивала углы. Он снова поймал ее и, насвистывая незатейливый мотивчик из тех, что нравятся современной молодежи, отнес кошку в комнату. Там он включил Машину, выждал, когда прогреются схемы, и через специализированный интерфейс соединил ее с персональным компьютером, который терпеливо дожидался своей очереди в углу. Компьютер провел тест и через минуту выдал сообщение: «Все системы функционируют нормально. Напряжение и потребляемая мощность — в допуске». Наклонившись, Вячеслав отодвинул небольшой люк: человек в такой мог бы пролезть с трудом, согнувшись, и попытался запустить туда кошку. Кошка не желала идти. Она вдруг зашипела, отчаянно вырываясь, исполосовала острыми когтями Вячеславу руку.

— Ну иди же ты! — прикрикнул он на нее и успел захлопнуть люк, прежде чем кошка вырвалась на свободу.

Все-таки в чем-то Красев был ограниченным человеком: несмотря на свое уважение к животным, он и представить себе не мог отправиться в первое путешествие во Времени без такого вот испытания. Впрочем, он был уверен в успехе и полагал, что кошке ничего не грозит.

Поэтому, едва люк захлопнулся, он, не глядя, нащупал пальцами пульт дистанционного управления от телевизора «Самсунг», купленный за какие-то совершенно смехотворные гроши, и нажал на кнопку, в бытовой ситуации включающую первый телевизионный канал. Дрогнул воздух. Плавно и почти беззвучно первая Машина Времени скользнула в океан Хроноса. На том месте, где она только что стояла, взвился и опал сноп холодных золотистых искр. Да с отчетливым стуком упал на пол, потянув за собой шину, разъем компьютерного интерфейса.

— Буду ждать, — успел пробормотать Вячеслав, не отдавая отчета, что, по-видимому, произносит исторические слова, подобные гагаринскому: «Поехали!»

Впрочем, все равно некому было в его тесной санкт-петербургской квартирке оценить и зафиксировать их для потомков.

Ждать Вячеслав собирался ровно двенадцать часов. Он, как и любой другой хронопутешественник на его месте, брал за точку отсчета в своей системе координат момент старта. Таким образом, в масштабе один к сорока восьми на двенадцать часов вперед он и установил механическое устройство, которое сам привык называть «автопилотом». На самом же деле это был достаточно примитивный пружинный механизм — из рода будильников по своему более чем благородному происхождению.

Было шесть часов вечера, но Вячеслав знал, что вряд ли сумеет заснуть в эту ночь. Он вернулся на кухню, открыл аптечку и тщательно протер, кровоточащие царапины на пальцах ваткой, смоченной в медицинском спирте.

В это время Красев-старший устроился на скамейке во дворе, покуривая «Родопи» и глядя на знакомые, свои, окна. Он знал, что будет дальше, но ему хотелось еще раз пережить эту ночь, самую замечательную ночь в жизни, глядя на нее со стороны.

А Вячеслав-младший прохаживался по тесной своей квартирке, останавливался у полок с книгами, листал одну-другую, ставил на место, варил себе кофе и тоже очень много курил. Но не «Родопи» — в те времена он предпочитал «Беломор». Вячеслав ждал. И вот тогда-то, в моменты этого томительного ожидания, вдруг с необыкновенной отчетливостью осознал, насколько он одинок. В самом деле, рядом не было никого, кто мог бы разделить его томление. Он был дважды женат. Жены его оказались схожи только в одном — в желании иметь мужа, а не «размазню, полоумного альтруиста»: они ушли так же быстро, как и появились в его доме. Детей он с ними завести не успел, да и не захотел бы, по здравом размышлении, заводить. Когда-то у него был пес, пойнтер (черно-пегий окрас, золотистые добрые глаза, широкая грудь, длинная шея, висячие уши, достоинство, присущее английским породам, любовь и верность) по кличке Джулька. Но и он ушел из жизни Вячеслава, подхваченный на прогулке или профессиональными похитителями собак, или живодерами — Красев тогда с ног сбился, его разыскивая, — поиски эти и нервотрепка, с ними связанная, стали последней каплей, переполнившей наконец долготерпение его второй жены, — но друга своего единственного так и не нашел; пес исчез навсегда, сгинул в подворотнях Северной Пальмиры.

Другими друзьями из породы человеческой Вячеслав не обзавелся: пути-дорожки с институтскими сокурсниками разошлись сразу по вручении дипломов, на работе же он хотя и считался незаменимым уникумом, но в друзья никому не набивался и опять обошел все возможности стать членом подходящего клуба стороной. Другие жизненные ситуации? Было кое-что, конечно… Но ведь и вы не назовете другом директора одного малого предприятия из Казахстана, с которым познакомились на крымском побережье в дни отпуска и на пару с которым целый месяц пускались во все тяжкие — приятель всего лишь…

«Одиночество учит сути вещей, — бормотал Вячеслав, заваривая себе новую дозу обжигающе горячего кофе, — ибо суть их — то же одиночество… — Он цитировал по памяти стихи любимого им Бродского, не замечая, что повторяет эту фразу в сотый, должно быть, уже раз. — Одиночество учит сути вещей, ибо суть их — то же одиночество…»

И вместе с осознанием всей безмерности своего личного одиночества в этом мире Вячеслав понял, что если все пройдет успешно, если машина вернется в срок, а кошка будет жива, то не найдется причины, которая смогла бы удержать его в этом времени. Когда перед тобой открывается неисхоженными тропами целая terra incognita, по которой ты можешь шагать вперед и назад в бесконечность — что удержит тебя в этом переполненном мелкими желаниями и страстишками, запертом наглухо «нашем общем доме», имя которому двадцатый век? Может быть, поэтому Путешественник по Времени, несмотря на всю силу своей привязанности к любознательным друзьям, не захотел во второй раз вернуться к камину в гостиной комнате, к мягкому креслу, к серому уюту. Что заставит тебя вернуться?

Красев-старший, сидя во дворе, спросил у Нормаль, который уже час по местному времени вектора, и, получив исчерпывающий ответ, улыбнулся. Решение принято, подумал он. А скоро тебе, мой друг, придет в голову идея поправить одну ошибку судьбы…

11 мая 1998 года (год Тигра)

Основной вектор реальности ISTI -58.96. A

— Здравствуй, Максим…

Поднявшийся из-за стола навстречу полковник был высок ростом, широкоплеч. Его седые волосы были коротко подстрижены и, казалось, блестят в свете люминесцентных ламп. Еще на одно обратил внимание Максим: уши полковника, не прикрытые волосами, заметно оттопыривались. Совсем как у меня, подумал Максим. Но если он прятал свои, как сам порой называл, «локаторы» под пышной шевелюрой, то полковник, по всему, никогда не считал нужным комплексовать по такому пустяку, без смущения выставляя свой «физический недостаток» напоказ. Впрочем, главное в мужчине — не уши, а всего остального было в полковнике в меру, как и полагается.

Максим пожал протянутую ему над столом руку.

— Садись, Максим.

Они сели: полковник — по одну сторону стола, Максим — по другую. Полковник улыбнулся открыто, до предела располагающе. Максим улыбнулся в ответ, хотя на душе у него скребли даже не кошки — саблезубые тигры.

— К сожалению, я не имею права на данном этапе представиться тебе под своим настоящим именем, — заявил полковник. — Поэтому обращайся ко мне, скажем, «Игорь Валентинович» или совсем просто: «товарищ полковник».

— «Товарищ»? — не веря, переспросил Максим.

— Ах да, я и забыл… — поморщился Игорь Валентинович. — У вас же нынче принято «господа»… Ничего, со мной, Максим, можно. Я на «товарища» не обижусь. Человек-то я старой еще закалки: молодость — в комсомоле, зрелость — в партии, до октября девяносто третьего, представь себе. Да, были наши годы… — Он замолчал, задумался, вспоминая.

Максим же лихорадочно соображал, не на шутку встревоженный: не пришлась ему странная откровенность полковника, ни к месту она была здесь в этом кабинете с окнами на Литейный проспект.

Полковник извлек из кармана белый платок, с придыханием в него высморкался, потом встал и прошелся по кабинету. Максим снизу вверх настороженно наблюдал за ним.

— Значит, так, Максим, — сказал полковник, на собеседника своего не глядя. — Не будем терять времени, перейдем сразу к делу. Допустим на секунду, что я все о тебе знаю: все самые твои сокровенные мысли, твои чувства и пожелания, и даже сверх того — я знаю, какое решение ты в скором вре-мени примешь.

— Это невозможно, — пробормотал Максим, хотя вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что да, он знает.

— Да, — кивнул полковник, словно прочитав его мысли. — Я знаю.

Максиму стало страшно. Страх его сгустился почти до той же степени, что и в минуты бешеной гонки через город. От полковника, от того, как он произносил слова, от того, как он смотрел, повернув голову в сторону стоявшего в кабинете сейфа, повеяло такой глубокой, черной, непонятной, а потому особенно страшной бездной, что Максиму захотелось убраться отсюда немедленно, куда угодно, хоть в лапы киборгов, но подальше и навсегда.

Полковник выдержал многозначительную паузу и, подавшись вперед, наклонился через стол к съежившемуся на стуле Максиму. Максим инстинктивно отпрянул. Теперь полковник смотрел на него в упор.

— Я все знаю о тебе, — повторил полковник твердо. — Я знаю, что ты давно и последовательно сочувствуешь коммунистическому движению. Я знаю, где ты находился в дни так называемого «мятежа». Я знаю, что твоя личная программа гораздо разумнее программ ортодоксов идеи. Я знаю, насколько хорошо ты научился скрывать свои убеждения, ведь мальчишки, которые тебя окружают, вряд ли сумеют оценить их глубину?

Максим молчал. Расширенными глазами он смотрел на полковника. Полковник шумно вздохнул и выпрямился.

— Но главное, — продолжал он, возвышаясь над столом, уперев в столешницу огромные кулаки, — я знаю, что ты достоин; ты — патриот и настоящий коммунист; ты пройдешь свой путь до конца и нигде не свернешь в сторону…

— Товарищ полковник… — попытался выдавить из себя Максим.

— Постой, — Игорь Валентинович погрозил ему указательным пальцем, — я еще не закончил. Дело в том, Максим, что я в курсе твоих проблем.

— Да?! — Максим встрепенулся. У него появилась надежда.

— Мы в курсе, — непреклонно продолжил полковник, — что за тобой, за твоей бедной головушкой идет охота. — Он сделал упреждающий жест, остановив новое восклицание Максима. — Мы даже осведомлены о характере этой охоты. На тебя обратили внимание не просто сильные, а сверхсильные мира сего; они наращивают и темп, и мощь охоты. Ты, как нетрудно догадаться, хотел бы избавиться от преследований?

— Да-да, конечно… — горячо заговорил Максим, стоило представиться такой возможности; при этом он заерзал на стуле. — Но как? Там были такие… существа… это…

— Киборги, ты хочешь сказать, — чуть улыбнувшись, напомнил полковник. — Искусственные человекоподобные существа? Как в известном американском фильме?

— Да-да, вы точно говорите, все правильно… — На этот раз Максима не испугала совершенная проницательность полковника.

— Видишь, как много я знаю, — улыбнулся тот поощрительно. — А теперь и тебе, Максим, предстоит узнать кое-что новое… Ответь, ты веришь в путешествия во времени?

— После работ Михайлова — Несса кто же не верит? — вырвалось у Максима, который был сейчас захвачен другим, но когда он сумел-таки переключиться, то сразу пожалел, что вырвалось.

Все-таки с результатами работ Михайлова и Несса он был знаком лишь по иллюстрированным статейкам в популярных журналах типа «Знание — сила». К тому же и в наиболее оптимистически-восторженных статьях нет-нет да и проскальзывала приглушенная нотка скепсиса: а не вкралась ли все-таки где-нибудь в выкладки двух великих ученых, удостоенных в прошлом году Нобелевской премии, маленькая ошибка, пока незамеченная и неучтенная, математическая загогулина, которая в будущем возьмет да разрушит все великолепное с большим трудом и талантом возведенное здание теории. Может быть, здесь что-то не так… Но с другой стороны — бегают вот киборги по улицам Ленинграда и американский фильм… Тьфу ты, дался тебе этот фильм…

— Я открою тебе, Максим, одну тайну, — сказал полковник проникновенно, и Максим, сосредоточив все внимание, приготовился слушать. — Путешествия во времени реализованы уже давным-давно, и я один из тех людей, кто сумел шагнуть из одного времени в другое. Я, в некотором роде, агент, Максим. Агент из другого времени. Но прибыл я не из будущего, как показано в твоем фильме. — Полковник снова улыбнулся. — Я агент прошлого. И прошлое, наше славное прошлое, Максим, спрашивает тебя, готов ли ты отдать всего себя во имя нашей славной борьбы?

Без юмора в тот момент на Максима смотреть было нельзя. Он вытаращился, замер и по отсутствующему выражению его лица можно было бы подумать, что он ничего не понял. Но полковнику-то не нужно было даже догадываться: он точно знал, что Максим его слышит и верит каждому слову. И он знал, что самое большее через три минуты, получив быстрые лаконичные ответы на два своих вопроса, Максим скажет: «Да!», и потом уже делом техники будет отправить его в спецотдел Корпуса. Он начнет там свой путь, пока не придет наконец к подлинному осознанию своей миссии. «И тогда круг замкнется, — подумал полковник. — Впрочем, о чем это я? Круг уже замкнулся…»

18 августа 1938 года (год Тигра)

Новообразовавшаяся альветвь ISTI -58.101. L

Последовавшие за первым допросом события запомнились Игорьку смутно. Несмотря на спонтанно образовавшуюся легенду, на допросе его долго били. Били с жестокостью отчаянной. Били сапогом в пах, били кулаком в лицо и в солнечное сплетение. Когда Игоря в очередной раз приводили в чувство, ему подумалось, что его хотят просто убить. Но тогда зачем все эти сложности? В конце концов он сам уже не понимал, какая сила удерживает его на плаву в этом мире. От побоев он скоро потерял способность соображать, не понимал, чего от него требуют эти огромные, остро пахнущие табаком, потом и перегаром люди. Ему что-то подсунули подписать — он подписал, не читая, даже не подписал, а вывел на ощупь какие-то каракули. Он не понимал, да и не мог понять, что эти люди просто-напросто мечутся, как муравьи в растревоженном муравейнике. Они не знают, что им делать, потому что нет никаких приказов на этот счет сверху; потому что там, наверху, разыгралась нешуточная борьба за власть; они не знают и потому, усугубляя неразбериху, действуют так, как подсказывает им многолетний опыт «работы» и особое понимание аспектов введенного на днях чрезвычайного положения. Они неистовствуют, потому что чувствуют: их время подходит к концу и если при «Всеобщем Отце» еще был шанс как-то вывернуться в период очередной глобальной чистки органов, то теперь, кто бы ни занял кремлевский трон, любой в первую очередь займется ими, и уж тогда пощады не жди. Они паниковали, они напивались до беспамятства, они выкуривали тонны табака, они сошли уже с ума, и еще они били, били, били, не разбираясь, всех заключенных подряд, срывая на них злобу своего безумия.

А на улицах Москвы уже стреляли по ночам; и новоиспеченный комиссар НКВД Лаврентий Павлович сцепился в отчаянной схватке с осмелевшими командармами; и Гитлер, позабыв все другие свои заботы, с неиссякаемым интересом читал и перечитывал подробные донесения абвера о развитии событий в России. От того, чем закончится московская die Belustigung, зависела не только судьба Страны Советов, но и судьба всей Европы, а то и мира. А в Москву стекались люди, забивая плотной массой вагоны; они ехали проститься с вождем, и никто не мог им объяснить, что происходит, почему нет доступа к телу и когда будут похороны.

Но Игорек не мог знать всего этого. Заключенные шептались по углам тесных камер, обсуждали скудные сведения, приносимые с воли очередной партией арестованных, но Игорек не слушал этих разговоров, не воспринимал их, находясь в пределах узкого затуманенного мирка своего нового полубредового бытия. Он сидел на полу камеры; избитое тело болело, гудела голова, и ему казалось, что он видит Митрохина, и Митрохин кивал и улыбался ему, и словно манил куда-то молча, жестами. И хотелось поверить ему, встать и идти, но Митрохин начинал исчезать, сквозь его прозрачное тело можно было разглядеть стену; его место занимала мама, поджав губы, качала головой, смотрела укоряюще.

Иногда ему казалось — происходило это чаще всего в ходе допросов — что он видит того седовласого полковника, что отправил его и других умирать в этот жестокий кровавый мир. Полковник обычно находился в тени, сидел за столом в кабинете и вроде бы даже сочувственно наблюдал за тем, как избивают Игорька. Форму старшего офицера Корпуса он сменил на форму полковника НКВД, но Игорек все равно узнал его, и когда кто-нибудь из допрашивающих бил его по лицу с криком: «Ну говори, вражина, на кого работаешь?», он пытался сказать им, что врагом он стал по ошибке, а настоящий враг вон там, за столом, но распухшие губы отказывались повиноваться, из горла вырывался лишь слабый стон.

Однажды смурные от бессонницы «голубые фуражки», войдя в камеру, приказали всем встать и строиться в коридоре, потом гуртом повели заключенных на выход, чего раньше никогда не делалось. Кто-то крикнул:

— Мужики, кончать ведут!

И толпа вмиг обезумела. В узких коридорах трудно и опасно стрелять, но «голубые фуражки», запаниковав, открыли огонь. Истошно закричали раненые. Игорька сильно толкнули, он упал бревном и ударился головой о бетонный пол. Когда он очнулся и получил возможность более-менее адекватно воспринимать действительность, то обнаружил, что находится внутри вагона-зака, на Архипелаге прозванном «Столыпиным». Купе этого вагона, отгороженные от коридора косой решеткой, с маленьким окошком на уровне вторых полок были набиты под завязку — до двадцати человек на купе. В невыносимой духоте они ехали уже сутки, и не было никакой возможности расслабиться, размять затекшие члены, элементарно справить нужду.

— Где я? — спросил Игорек хриплым шепотом у притиснутого к нему старичка в рваной косоворотке.

— Так что ж, — отвечал старичок, невесело усмехаясь. — По этапу везуть, дело известное.

Поезд шел очень медленно, подолгу простаивая на каких-то заброшенных полустанках. Заключенных из него не выводили, конвой покуривал в коридоре, делая вид, что не слышит ни мольбы, ни проклятий. Кормили селедкой, после селедки мучила жажда, но воду конвой наливал неохотно и редко: замучаешься потом эту рвань в сортир выводить. Так и ехали.

Игорек думал, что умрет здесь; сил жить у него почти не осталось. Он думал только: скорее бы. Но смерть пока обходила его стороной. Обошла и на этот раз.

Как-то поезд стоял особенно долго, и заключенные услышали отдаленную канонаду.

— Мать честная, война у них там, что ли? — предположил кто-то с третьей багажной полки.

— Этого быть не может, — уверенно заявил другой, сидевший на полу. — Это вам не семнадцатый год! Какая война?

Тем не менее все зашевелились, а те, кому повезло захватить «престижные» места на вторых полках, приникли, свесившись к зарешеченному окошку.

— Не видать ни черта.

— Дай я посмотрю.

— Эй, вы, урки, хватит п…ть, толково говорите, что видно. И в этот самый момент возник свист, сначала — предельно тонкий, едва различимый, затем — растущий, все заглушающий. Потом рвануло так, что качнуло вагон, и один из любознательных сверзился вниз на охнувших в один голос заключенных.

— Вот едрить твою налево, — сообщил старичок в косоворотке. — Как в Гражданскую.

Все затаили дыхание.

Грохот канонады усилился. Очевидно, фронт придвигался. И придвигался быстро.

Протопав по коридору, конвой высыпал из вагона. Охранники забегали вдоль состава. Пока еще можно было различить их выкрики:

— Наступление… наступление…

— …Вашу мать! Какое наступление?! Ты хоть соображаешь, какую…

— Танки прорвались!..

— Связь… связь… свяжитесь же…

— Поджигай вагоны, чего уставился?! Поджигай, кому говорят!..

Последнее это восклицание, произнесенное рядом и отчетливо, расслышали все.

— Мама родная, да они нас спалить хотят!

Заключенные, не веря, уставились друг на друга. Но последовавшая за приказом возня под окнами и острый запах керосина, проникший в вагон, не оставляли места сомнениям.

— Ломайте решетку! — взвизгнул кто-то сверху. — Ломайте решетку! Навались все вместе!

— Ее разве сломишь?

— Ох скоты, ох и скоты! Ведь спалят же, так запросто и спалят.

Все шло к тому, что сейчас начнется паника и в тесноте заключенные просто передавят друг друга еще до того, как конвой подожжет вагон. Нечто похожее творилось и в соседних купе. Грохнул новый взрыв — на этот раз снаряд лег чуть дальше.

— Что же делать-то?! Что же делать-то, братцы?! Последние эти слова заглушил рев двигателей.

— Танки! Танки! — завопил тот мужик, который сумел удержаться у окошка.

И новые крики снаружи, сухие щелчки выстрелов. У Игорька от рева, грохота и криков нестерпимо разболелась голова, а перед глазами замельтешили яркие разноцветные точки. Он зажал уши ладонями и скорчился на своем месте, чтобы только не видеть ничего, не слышать ничего. Он готов был умереть, но снова выжил.

Рев двигателей сошел на нет. В коридоре вдруг появился охранник. Не видя ничего от ужаса, с перекошенным лицом он успел почти добежать до купе конвоя, но грохнуло два выстрела — один за другим — и охранник с лету уткнулся носом в пол. В коридор шагнул новый персонаж — веселый молоденький танкист в комбинезоне и кожаном шлеме, с огромным пистолетом в отставленной руке.

— Ну что, мужики, заждались?! — радостно спросил у открывших рты заключенных.

Он снял шлем, и сразу стали видны веснушки на его потном и грязноватом лице. Он засунул пистолет в кобуру и наклонился к хрипящему на полу охраннику. Отыскал связку ключей и пошел вдоль решеток, снимая замки.

— Выбирайтесь, — пригласил он, — да только по одному, не кучей. А то передавите друг друга, — танкист засмеялся.

— А кто вы такие будете? — поинтересовался старичок в косоворотке.

Освободитель посуровел.

— Танковая бригада «Львы Троцкого», — отрапортовал четко.

— Откуда такие?

— Ха, они еще спрашивают! — почему-то возмутился танкист. — Вылазьте по одному, нечего тут дискуссию разводить…

Заключенные хлынули на волю, останавливались, жмурясь на ярком солнце и разглядывая с замиранием странные, необычайной формы башни танков, что растянулись колонной вдоль всего состава на бегающих танкистов, на распростертых под ногами конвоиров, еще минуту назад выступавших в роли злых богов для измученного племени заключенных, а теперь — или растянувшихся в смертной судороге в грязи, или построенных здесь же с поднятыми над головой руками.

Еще одна новообразовавшаяся реальность, войдя в прямое соприкосновение с другой, прекратила существование…

10 апреля 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTS -63.18. K

Урок политической правильности (Dieu! — что за название!) сегодня вела поручик лейб-гвардии Ея Императорского Величества, младшая дочь Государыни Всех Британских губерний Жемчужного Пояса Пресветлой Империи баронесса фон Больцев Александра Сергеевна. Это была высокая и весьма спортивная дама, коротко, по армейской моде, стриженная, с прямым взглядом и сильным голосом.

Вера долго не могла понять, почему в имперской армии служат женщины, да еще и столь высокого в категориях Империи происхождения, но когда ее познакомили с официальной версией истории этого нового для нее мира, все встало на свои места. Пресветлая Империя была не просто сверхдержавой, Пресветлая Империя была сверхдержавой с четко выраженной политикой экспансии. Определилось так исторически. Долгое время (почти целое тысячелетие!) на ее территории существовало множество мелких государств-княжеств, находившихся в состоянии перманентной войны друг с другом. Война эта ослабляла нацию, делая ее города легкой добычей для тевтонов запада и кочевников востока. Так продолжалось до тех пор, пока четыреста лет назад не появился человек, ум, воля и военное искусство которого сумели поднять с колен униженный и почти уже уничтоженный народ. Звали этого человека Александр Новгородский, он стал основателем Пресветлого Новгородского Княжества, и первым русским, которого могучие тогда бароны Тевтонии признали равным себе. Именно его усилиями, а впоследствии усилиями его сыновей — Новгородское Княжество выросло до размеров всемирной Империи.

Однако экспансия на том не прекратилась. Три научно-технические революции, обусловленные последними войнами за мировое господство с извечными противниками Империи — Государством Верховных Друидов и Республикой Восходящего Солнца — за четыре десятилетия преобразили лик планеты и саму Империю. Некий ученый по имени Андрей фон Цукер открыл для нее недостигаемые ранее миры других реальностей. Широта новых горизонтов поставила и новые требования. Победным шествием бронекавалерийских дивизий не заканчивается экспансия; от победителя требуется еще и удержать захваченные земли за собой. И хотя Империя весьма ловко использовала принцип «разделяй и властвуй», верных людей все же катастрофически не хватало. По этой объективной причине в Пресветлой Империи стала возможна эмансипация, и женщины (и в первую очередь наиболее знатные из них) стали пользоваться всеми без исключений правами наравне с мужчинами. Но и не только правами и обязанностями тоже. Как-то: служба в вооруженных силах.

Именно поэтому Александра фон Больцев находилась здесь, в стенах гвардейской разведшколы для девочек. Но, впрочем, она никогда и не сетовала на судьбу и понимала историческую необходимость такой работы. Можно сказать, что такая судьба ее даже устраивала.

— Итак, милые, я сегодня вам много чего порассказала, — говорила Александра фон Больцев, заложив руки за спину и прохаживаясь перед доской, на которой висела упрощенная схема аристократической иерархии Пресветлой Империи, — а теперь хочу послушать вас. Что вы знаете, что вы запомнили, что вы впитали. Вы, я надеюсь, готовы ответить на мои вопросы?

По классному залу (здесь были одни девушки, в большинстве своем сироты, лишенные в своих вселенных нормальной семьи, нормального дома, нормальной жизни) прокатился легкий шепоток. Затем наступила тягостная пауза, известная во всех школах во все времена, — пауза того пограничного состояния в обучении, когда преподаватель переходит от ответов к вопросам. Александра фон Больцев прекрасно умела выдерживать эту драматическую паузу. Вот и теперь, дождавшись, когда накал молчаливой мизансцены достигнет предельной величины, она продолжила:

— Хочу я, например, послушать сегодня, почему народы Поясов всегда приветствуют политику Империи вне зависимости от их собственных политических, этнических, религиозных представлений и норм? Кто-нибудь хочет ответить на этот мой вопрос? Самостоятельно. Ну же, милые, прошу…

Вера знала, как согласно программе политической правильности следует отвечать на этот вопрос, но до сих пор и вполне сознательно избегала проявлять в делах обучения какую-либо инициативу. У нее имелось собственное мнение о политике Пресветлой Империи, она полагала ее политикой закоренелого реваншизма, деформировавшегося со временем в национальную традицию. И по поводу «приветственного отношения народов» у Веры также имелось особое мнение, не совпадавшее, правда, с установками программы. Собственно, сам дух Пресветлой Империи противоречил тем ценностям, что принесла она с собой из родного мира. При других обстоятельствах она просто отказалась бы от участия в этой «экспансии», но теперь у нее был Михаил. А он любил Империю, он был верен Империи, он готов был отдать жизнь за Империю. И она пошла с ним. И с Империей.

— Вижу, милые, вы не спешите отличиться, — констатировала Александра фон Больцев с наигранным удивлением. — Что ж, буду тогда вызывать. — И снова эта пауза. — Сегодня мы послушаем… Веру Найденову. — Всеобщий вздох облегчения: «не меня». — Встань, милая, пожалуйста.

Вера поднялась из-за парты.

— Ты помнишь вопрос?

— Я помню вопрос, государыня.

Придется отвечать. И следи за своей речью: не дай бог ляпнуть что-нибудь по-французски — наряд вне очереди в зверинце, кормить смрадных гадов…

— Ты готова отвечать?

— Я готова отвечать, государыня.

— Отвечай.

— Политика Пресветлой Империи в Поясах опирается в основе своей на один из наиболее прогрессивных принципов, — забубнила Вера, стараясь не глядеть в глаза Александре фон Больцев. — Этот принцип понятен всем и находит поддержку в самых широких слоях населения. Суть принципа состоит в том, что каждому, кто примет гражданство Пресветлой Империи, будет даровано право на эмиграцию в любой мир Империи по его выбору. Мечта многих людей таким образом и благодаря Империи может теперь быть осуществлена. Любой человек, если он не государственный преступник и если он присягал на верность Ее Величеству, может теперь выбрать мир себе по душе, получить там работу, обрести место в жизни и покой.

— Блестящий ответ, милая, — оценила Александра фон Больцев, а потом вдруг шагнула к Вере и крепкими пальцами взяла ее за подбородок, чтобы теперь та не могла спрятать взгляд. — У тебя красивое имя: Вера. И потому именно тебя я хочу спросить: ты веришь, Вера, в то, что говоришь?

— Верю…

— Тогда громче, пусть все слышат.

Девушки затаили дыхание: подобное на их глазах происходило впервые.

— Я верю!

— Странно, очень странно, — Александра фон Больцев отпустила Веру, спрятав руку за спину, — а мне тут рассказывали, что именно по этому вопросу ты как-то обронила в столовой: «Там хорошо, где нас нет». Как понимать твои слова?

Вера в отчаянии закусила губу. Уже донесли! Dieu! Dieu! Что за люди?!

— Ты не веришь, — покачивая головой, заключила Александра фон Больцев. — Ты сомневаешься… И это мне нравится. — Она резко развернулась на каблуках и направилась к доске. — Вы удивитесь, милые, — говорила она, а класс видел ее спину, — но почему-то именно из сомневающихся получаются самые хорошие разведчики. Мы, Гвардия, ценим сомневающихся. Сомневайтесь, милые, сомневайтесь. — Она остановилась и, обернувшись, вновь посмотрела на Веру. — А с тобой, Найденова, я бы в разведку пошла.

Девушки разинули рты: более высокой оценки личных качеств ученика в школе не существовало.

И тут — очень вовремя — прозвенел звонок.

— Урок закончен, — объявила Александра фон Больцев. — Все свободны. А ты, Вера, подумай над моими словами.

— Я подумаю, — пообещала Вера.

А подумать было над чем.

Когда девушки покинули класс, Александра фон Больцев. уселась за одну из парт, посидела, сцепив пальцы и недолго о чем-то размышляя, затем набрала на телефонном диске но-мер коммутатора школы и попросила:

— Пришлите ко мне смерта по имени Азеф. Срочно. И пусть захватит бумаги по формированию групп. Я буду ждать.

ПОНЕДЕЛЬНИК ЧЕТВЕРТЫЙ

11 мая 1992 года (год Обезьяны)

Основной вектор реальности CELT -167.09. Z

Он коснулся кончиками пальцев гладкой зеркальной поверхности ворот, и створки легко разошлись, пропуская Вячеслава во двор.

Двор замка был широк и совершенно пуст. Здесь вполне можно было бы устроить парад, смотр войск и тому подобное, если бы кому-нибудь в этом пустом мертвом мире понадобилось по странной причуде держать войска. Даже Вячеславу-прим, несмотря на его склонность к разного рода помпезным забавам, это показалось излишним. Он предпочел жить здесь в одиночестве — этакий добровольно ушедший от мирской «суеты сует» в тишину и благодать отшельничества гордый, независимый и великолепный в свой гордости и независимости лорд.

«Позер, — думал о нем Вячеслав, шагая через двор. — Неужели и я где-то в глубине души поддерживаю некую позу? Не хочется верить. Но ведь он — это я, а я — это он. Как все сложно, хотя пора уже и привыкнуть».

Да, пора бы уже и привыкнуть. А ведь не думалось, что так далеко все зайдет, даже когда Вячеслав замкнул первое и далеко не последнее в своей жизни хронокольцо, похитив у более молодого биологически двойника Джулика и отправившись с вновь обретенным другом в будущее сразу на миллиард лет, надеясь увидеть закат планеты Земля, ее старость, сравнить реальность со знаменитым описанием Уэллса: «Не могу передать вам, какое страшное запустение царило в мире. На востоке — багровое небо, на севере — темнота, мертвое соленое море, каменистый берег, по которому медленно ползали мерзкие чудовища…»Все усложнилось с тех пор. И в усложнении этом Всадники сыграли не последнюю роль. А для чего — вопрос пустой, потому что никогда никто из рода Homo sapiens не получит на него ответа.

Парадные двери, ведущие во внутренние помещения замка, скрывали за собой герметичный тамбур со сложной вентиляционной системой: среда замка была более привычна для человеческого организма; и Вячеслав-прим позаботился о том, чтобы ни грана ядовитого наружного воздуха не попало внутрь. Порой ему нравилось в нарушение своего гордого одиночества пригласить в гости какого-нибудь экзотического персонажа из мира людей. Рядом с парадной дверью на высоте человеческого роста был врезан обыкновенный электрический звонок. Вид этого звонка в который уже раз позабавил Вячеслава прекрасной иллюстрацией на тему известного произведения М. Твена «Янки при дворе короля Артура» — круглая кнопка электрического звонка на стене величественного в готическом стиле замка. Красев протянул руку и нажал на кнопку.

— Ага! — прогремел через полминуты усиленный скрытыми динамиками голо. — К нам, оказывается, гости пожаловали. И нетрудно догадаться, кто же именно из гостей.

— Нетрудно, — согласился Вячеслав. — Кто же еще может заявиться к тебе без приглашения?

— Что ж, проходи. Гостям, даже незваным, всегда мы рады.

Позер, улыбаясь, думал Вячеслав, заходя в тамбур. Какой же все-таки позер. О себе говорит не иначе как во множественном числе. У кого из юмористов было: «мы» могут позволить говорить о себе лишь короли да беременные женщины? Король! Хотя если вдуматься, каждого из нас действительно много: какой хвост из разных «тебя» тянется за любым человеком из прошлого.

Дверь за его спиной закрылась, с характерным чмоканьем сработала система герметизации; загудели компрессоры, заполняя тамбур воздухом далекой отсюда реальности. Вячеслав-прим славно потрудился, построив здесь, на золотой планете, свой «высокий замок».

Наконец состав воздушной среды в тамбуре изменился (Вячеслав почувствовал это по тому, как изменилась частота его собственного сердцебиения) настолько, что ничем теперь не отличался от принятого за норму в IS-реальностях, и дверь во внутренние покои открылась с веселым мелодичным перезвоном.

Вячеслав шагнул через порог. Он привычно миновал импровизированный вестибюль, за ним — целую анфиладу комнат, освещенных мягким рассеянным светом, наполненных тончайшими арматами незнакомых цветов и мелодиями — у каждой комнаты своя. Он встал на бегущую бесшумно дорожку, и она понесла его по бесконечной галерее мимо знакомых и незнакомых картин, мимо знакомых и незнакомых скульптур и скульптурных групп, мимо чего-то вообще для человека XX века непостижимого, изваянного с использованием технологии голографических проекций и изощренной компьютерной графики. Кроме всего прочего, думал Вячеслав, оглядываясь вокруг, мой разлюбезный двойник еще и сибаритствующий эстет. Хотя, конечно, в отсутствии вкуса ему не откажешь.

Дорожка, приобретенная, по всей видимости, где-то в самом начале XXI века, вынесла Вячеслава к приемному кабинету, обставленному хозяином замка с подчеркнутой скромностью. Красев уже бывал здесь и, войдя в кабинет, отметил, как мало изменилась обстановка за последние семь лет биологического времени (чего не скажешь, например, о галерее, которая всегда поражала новизной размещенных там экспозиций). Все тот же широкий, просто необъятный стол; мягкие и чертовски удобные кресла из странного, ни на что не похожего материала, теплого на ощупь; сияющие золотом вытесненных на корешках букв книги в добротных переплетах — стеллаж от потолка до пола; на столе — компактный, но до невозможности вместительный компьютер на биопроцессоре, позаимствованный хозяином из середины XXI века.

Вячеслав-прим использовал этот компьютер для разных целей. Но главной называл компьютерные игры производства все того же XXI века, которыми вроде бы не на шутку увлекался. Красев считал его увлечение пустым времяпрепровождением. «Ты же почти бог, — сказал он ему как-то. — В твоих силах отправиться в любое время и в любое место, принять участие в сколь угодно острых конфликтах в любой роли и на любом уровне. Зачем тебе этот эрзац реальности?» В ответ Вячеслав-прим снял с полки книгу самого Красева («Подозрение», издательство «Советский писатель», 1987 год) и спросил, небрежно пошелестев страницами: «А тебе зачем этот эрзац?» Красев рассмеялся и перевел разговор на другую тему. Вячеслав-прим всерьез полагал компьютерные игры видом искусства и как ненасытный эстет не мог обойти это направление стороной.

Сегодня компьютер был выключен. Из стереодинамиков не доносились звуки оглушительной стрельбы и математически выверенных взрывов.

Вячеслав-прим дожидался своего двойника, сидя в одном из кресел, потягивая из высокого бокала изумрудного цвета напиток и раскрыв на коленях толстенный том какой-то энциклопедии. Кажется, это был «Брокгауз и Эфрон».

— Здравствуй, тезка, — сказал ему Красев.

— О, Господи! — вырвалось у Вячелава-прим. — Будь мы всего-навсего тезками, я бы скончался от счастья. Садись, не стой в дверях.

Вячеслав, воспользовавшись приглашением, уселся, вытянул из кармана пачку сигарет. Он привычно махнул сигаретой в воздухе, и кончик ее тут же задымился: еще одна благоприобретенная способность — концентрировать в точке пространства сколь угодно большую энергию. Затянулся, стряхнул пепел на пол. Здесь это можно было делать безбоязненно: пол, необыкновенное покрытие из каких-то умопомрачительно комфортных времен, быстро и бесшумно поглощал любую дрянь.

— Тебе не нравится моя компания? — спросил Красев своего двойника. — Любопытный факт. Надо будет запомнить.

— Нравится — не нравится, что за вопрос? Но если ты ставишь его таким образом, то изволь: кому понравится, что где-то по свету бродит этакая совесть в штанах, и никуда от нее не убежать и не скрыться. А главное, что сделать с этой самой совестью ничего нельзя, а если бы и представилась такая возможность, стало бы ее жалко: как-никак один-единственный близкий человек на целую Вселенную.

— Мне лестно, — признался Вячеслав. — Продолжай в том же духе — суд это учтет.

— Вот-вот, сначала: «суд это учтет», а потом выдашь по полной программе: какой я плохой, какой я сякой. Дроблю реальности, не проводя референдума; сталкиваю миры, не подумав о последствиях; порчу девок, не испросив на то твоего персонального согласия. Давай. Начинай.

— О дроблении реальностей и порче девок мы поговорим в другой раз. А сейчас, если ты все-таки настаиваешь на беспристрастном судилище, я выступлю в привычном амплуа ходячей совести и спрошу: что сделал ты с КОЗАПом?…

— Как ты сказал? — Вячеслав-прим изобразил недоумение. — КО-ЗАП?

— Корпус Защиты Понедельников.

— А-а, ты этих коммунистических проходимцев, оказывается, имеешь в виду. А то я успел испугаться, что совершил нечто такое, о чем и сам не помню…

— Короче, твоя работа?

— Допустим, моя. Но даже в таком случае неужели у тебя найдется чем меня попрекнуть?

— Значит, твоя?

— Зануда ты, товарищ Красев. Не найти для беседы темы повеселей?

— Ответь честно. Вячеслав-прим вздохнул.

— Я не понимаю, Слава, чего ты о них так печешься? Они изначально были обречены. Хотя, конечно, об этом не догадывались. Время при всей своей податливости не терпит насильственного обращения над собой, не тебе это объяснять. И чем дольше они занимались бредовой игрой в защиту понедельников, тем быстрее приближали свой собственный конец. И я надеюсь — я не знаю, что там с ними произошло, — но надеюсь, они получили по заслугам. И теперь уж точно прослежу за тем, чтобы подобное явление никогда не повторилось.

— С какой непринужденностью ты об этом говоришь. Ведь это были люди, Вячеслав, сотни тысяч, миллионы живых людей. А теперь их нет.

— Люди?! — Вячеслав-прим даже привстал, уронив том энциклопедии на пол. — После всего ты еще называешь их людьми? Ты что, никогда ничего не слышал о методах Корпуса?…

«Да, и не только слышал, но и видел, испытал на собственной шкуре», — думал Вячеслав, наблюдая, как наливается кровью праведного гнева лицо двойника.

Промелькнуло, трепеща, ожившее воспоминание. Вернулось на долю секунды та совокупность ощущений: свобода, веселость, азарт, когда захотелось невыносимо чистой мальчишеской выходки — интеллигентский выпендреж, лелеемое с самого момента прочтения «Архипелага ГУЛАГ» желание сыграть пару циничных (тогда он не понимал, насколько циничных) шуток с забитыми обывателями, не сумевшими противостоять террору (помните, наверное, этот знаменитый конъюнктив: «Если БЫ во времена массовых посадок, например, в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди БЫ не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной двери и шагах на лестнице, — а поняли БЫ, что терять им уже дальше нечего, и в своих передних бодро БЫ делали засады по нескольку человек с топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Органы быстро БЫ недосчитались сотрудников и подвижного состава, и, несмотря на всю жажду Сталина, остановилась БЫ проклятая машина/»).

И ведь какая же ты все-таки был тогда скотина: пошел на это, твердо зная, что ничего тебе не грозит — даже девять граммов свинца в затылок не страшны, разве что в плане острой, но непродолжительной боли. И не задумался хотя бы на минуту, а что грозит тем, с кем решил ты сыграть злую циничную шутку?

Не задумался…

А суть шутки заключалась в следующем. Отправляется новоиспеченный путешественник по времени в сорок девятый, скажем, год. Берет в Москве билет до Владивостока и, расположившись в купе идущего через всю страну поезда, быстренько знакомится с пассажирами и, не хмурясь, не оглядываясь через плечо и ничуть не понижая голоса, начинает травить забористые анекдоты из жизни Сталина и компании. Ты даже не подумал тогда, что тебя вполне могут принять за сексота-провокатора и тут же легко, без малейших угрызений совести заложить — и что в таком случае станется с твоим' удовлетворением от изобретательно сконструированной хохмы?

Тебе очень хотелось посмотреть на то, как вытянутся лица попутчиков — нет, какая ты все-таки был скотина, нашел удовольствие — наслаждаться- чужим страхом. И ведь почти шагнул за эту черту, предвкушал уже эмоциональный подъем, возбуждение от осознания себя Повелителем Миров, Олимпийским Божеством, стоящим над людьми, над моралью, над любой авторитарнейшей властью. Но вмешался Корпус, и это остановило тебя.

…Он купил билет, устроился в купе, он дождался, когда попутчики сначала робко, затем увереннее начали знакомиться друг с другом. Завязался уже скучный разговор о каком-то прокатном стане и социалистических обязательствах, и Вячеслав открыл было рот, чтобы наконец всласть повеселиться, как вдруг дверь в купе рывком отъехала в сторону, и очередь, выпущенная без прицела из ручного пулемета, швырнула, разбросала пассажиров; и в ту же секунду мир вокруг — Вячеслав воспринимал это сквозь пелену болевого шока — стал сминаться, скручиваться в жгут; и поплыли, обесцвечиваясь на глазах, углы измерений; и солнечный свет за окнами вагона померк и скоро погас совсем. Кто-то успел пронзительно крикнуть, но крик этот неожиданно огрубел, растянулся тягуче и басовито, как голос певца на пластинке, если остановить проигрываемый диск.

Вячеслав потерял сознание; вытащила его из переделки Нормаль. Так Красев познакомился с Темной Стороной времени. Так он познакомился с тактикой Корпуса.

А тактика была проста и даже изящна в своей простоте. Вячеслав-прим очень правильно заметил: «Время при всей своей податливости не терпит насилия». Потому достаточно решительным способом устранить в момент образования новой реальности причину, благодаря которой новая реальность получила шанс реализоваться, как время само собой отторгнет новообразовавшуюся альветвь в пустоту и мрак Темной Стороны. Два лика времени, два свойства — легко порождать новые реальности и так же легко убивать их. Хронос, пожирающий своих детей.

Понятно, что для выполнения подобной задачи Корпусу требуются смертники, заведомые камикадзе, которые умеют только убивать и умирать вместе со своими жертвами, которых легко отправить умирать во имя Идеи. И Корпус воспитывал таких людей; целую школу корректоров для этого организовал. Да, тактика была проста и даже изящна.

— …семьдесят лет, — красноречиво разглагольствовал между тем двойник. — Семьдесят лет они истребляли свой собственный народ; семьдесят лет занимались производством дерьма и производством дерьма в квадрате; породили самое бездуховное общество в мире, и вместо того чтобы успокоиться наконец, с энтузиазмом некрофилов занялись защитой этого своего квадратного дерьма от каких-либо посягательств. Организовали для этого целый Корпус, воспитали миллион киборгов, не заметив даже, с какой легкостью докатились в славном этом деле до примитивного фашизма. И после всего этого ты приходишь ко мне и, рыдая в голос, призываешь поплакаться и покаяться, пожалеть эту банду? А они кого-нибудь когда-нибудь жалели? Знаешь, Вячеслав, раньше я не понимал фразеологического оборота: «интеллигентские сопли». А сегодня, после твоих заявок, начинаю понимать…

— Я знаю, как ты до них добрался, — сообщил Красев бесстрастно, словно и не касалось его вдохновенное обращение Вячеслава-прим. — Я сам обдумывал такую возможность. Чисто теоретически, конечно. При наших с тобой способностях подобный план вполне осуществим… Кстати, давно хотел тебя спросить: когда ты обращаешься к своему нормализованному подсознанию, какое имя ты используешь?

— Нормаль, — не стал скрывать двойник, хотя и несколько обиженный невниманием к его патетическому монологу, — а что?

— И в этом, как того следовало ожидать, мы с тобой совпадаем… Так вот, пришла мне в голову с час назад интересная мысль. Если я сумел до такого вполне законченного плана низвержения Корпуса додуматься, то тебе сам Бог велел. А принципиальная разница между нами в том, что я только обдумываю подобные идеи, ты же — всегда готов действовать.

— А что за план? — жадно поинтересовался Вячеслав-прим.

— Ну-ну, продолжаем, значит, наши игры? — Красев старался изобразить сарказм, но это не слишком хорошо у него получилось. — Ты ведь наверняка понимаешь, что я имею в виду?… Ну Бог с тобой, иначе мы тут просидим столетие, переливая из пустого в порожнее. А план прост. Если нельзя никак «добраться» до КОЗАПа из основного вектора — значит, нужно зайти с другой стороны — через «Эталон»…

— Через «Эталон»? Любопытно.

— Может быть, ты еще и не знаешь, что это такое? Ладно, расскажу. Как известно, Большой Компьютер Корпуса прослеживает состояние понедельников контролируемого вектора, сравнивая их с состояниями в особой эталонной реальности, после чего, интерполируя положения изменений вектора, выдает указания сектору коррекции. Изменив состояние эталона, описывающего некий ключевой момент истории Корпуса, ты таким обр. азом заставил БК заслать корректоров в основной вектор и в результате Корпус уничтожил сам себя. Далее все происходит быстро и красиво: Корпус рассыпается в пыль, вектор дробится, ты победил, справедливость торжествует, благодарные потомки и так далее и тому подобное. Так все было?

— Очень неплохо, — оценил задумку Вячеслав-прим. — Для писателя твоего уровня — очень неплохо. Ну допустим, я все это проделал. А что дальше?

«Вот теперь будь внимателен, — сказал себе Красев. — Сейчас он дрогнет».

— Но ты допустил ошибку, Слава. Незначительную на первый взгляд и, к счастью ли, к несчастью, вполне поправимую. Все зависит от того, как скоро ты постараешься ошибку эту исправить.

— Ты меня, признаться, заинтриговал. Что же это за ошибка?

— Ты ведь знаешь, что Корпус — это замкнутое на себя кольцо времени. Лишь поэтому ему удавалось так долго сохранить стабильность. А с этими кольцами всегда одно и то же: пытаешься их разорвать, ошибешься на секунду или микрон, упустишь из виду неприметное звено, и смотришь, а оно уже восстановилось, срегенерировало.

— Не понимаю, — медленно произнес двойник. — Что ты хочешь этим сказать?

«Вот ты почти себя и выдал», — устало подумал Вячеслав. — Купился на элементарный блеф. И теперь я тебя дожму. Но без спешки, разговор нам предстоит еще долгий».

— Я хочу сказать, что ты упустил важное звено, ты упустил основателя Корпуса…

Пауза.

— Это невозможно, — произнес Вячеслав-прим наконец. — Основателем Корпуса был Сталин. Я забросил его… — Он остановился, внимательно посмотрел на Красева, улыбнулся:- Поймал меня, да? Молодец! Хотя не будем исключать и возможности того, что я действительно ошибся. Тогда, выходит, ты решил мне помочь? Но почему, при твоей-то щепетильности?… Хотя ладно, так ты скажешь мне имя основателя Корпуса?

— Тебе понравилось убивать? Двойник поморщился.

— Запомни, дорогой мой тезка, — он выделил, пародируя, обращение, — за свою жизнь, в отличие от любимых тобою лейтенантов Корпуса, я не убил ни единого человека. Но зарекаться не буду. Если меня вынудят, то… сам понимаешь.

— И ты думаешь, после сказанного я буду тебе помогать? — искренне удивился Красев.

В ответ Вячеслав-прим спокойно пожал плечами.

— Но ведь и мешать не будешь, а выследить мерзавца я сумею сам…

И пока Красев соображал, что бы это значило, его двойник откинулся в кресле и, глядя своей копии в глаза, отчетливо произнес:

— Крибле-крабле-бумс!..

Опора под Вячеславом вдруг исчезла, исчез пол, мир провалился куда-то в одно мгновение, и Красев полетел вниз, в темноту, успев услышать слабый отчаянный возглас Нормаль. Красева потащило по темному тоннелю, бросая от стены к стене, переворачивая в полете. Он закричал, вызывая Нормаль, но не получил ответа. А потом все вокруг заполнил белый ослепительный свет…

11 сентября 1967 года (год Овцы)

КОЗАП — сектор «База данных»

В Корпусе к Максиму относились с плохо скрываемым пренебрежением. Не улучшило положение и то, что Максиму было присвоено звание лейтенанта Корпуса, выдана новенькая с иголочки форма (которая ему, кстати, понравилась, вполне отвечая его представлениям о том, как должна выглядеть и сидеть современная офицерская форма), а также — маленький пластиковый квадратик, перечеркнутый по диагонали тремя красными линиями, высший приоритет допуска, подтвержденный самим Главнокомандующим Корпуса.

Максима легко определяли по акценту (в КОЗАПе выработался свой особый выговор), легко определяли по тому, с каким веселым любопытством он оглядывался вокруг, определяли по его вопросам невпопад и по незнанию элементарных вещей, а главное — по неумению держаться с тем достоинством и осознанием собственной нужности общему делу, с каким привыкли держаться все солдаты Корпуса: от рядового до генерала. Сам же характер пренебрежения объяснялся элементарно тем, что в Корпусе прекрасно знали: если человек взят из Времени, значит, он не принадлежит к Великой Эпохе, которую Корпус призван был защищать от посигновений (подобные изъятия были запрещены, иначе само существование КОЗАПа теряло смысл). А раз этот посторонний, этот иждивенец, даже и наделенный столь высокими полномочиями, прибыл из какого-то другого времени (а любое другое время априори означает деградацию, забвение идеалов Великого Октября), следовательно, и особо считаться с ним, отпрыском враждебных и призрачных столетий, не стоит.

Разумом Максим соглашался с подобным положением вещей: нигде не любят перебежчиков, но порой ему было горько от ощущения полного своего одиночества среди, казалось бы, единомышленников и потенциально настоящих друзей. Максим следил за собой, одергивал себя: «В конце концов, ты действительно чужой здесь. И ты иждивенец, отдыхаешь здесь как на курорте: любая жратва, любые развлечения — все бесплатно. А они каждый день рискуют, жгут нервы; они — герои, а ты — маленький перебежчик и сибарит. За что тебя уважать?»

Однако самоуничижением Максим занимался совершенно напрасно. От самого его присутствия здесь зависело существование Корпуса в целом, но он пока этого не понимал. Знание, а следом — понимание, пришли позже.

Одиночество Максима в Корпусе усугублялось еще и тем, что ему пришлось расстаться со своим новым другом, полковником Игорем Валентиновичем. «Я ухожу, — заявил как-то полковник. — Теперь ты вполне самостоятелен. А у меня еще много дел». — «Когда вы вернетесь?» — спросил Максим, застигнутый этим сообщением врасплох. «Скорее всего, никогда», — ответил полковник после паузы. Максим расстроился. Совершенно искренне. Он уже полагал, что нашел себе наконец собрата по духу, по идее, старшего товарища. «Неужели мы никогда не встретимся? — робко спросил он. — Я рассчитывал лучше познакомиться с вами». — «Не расстраивайся, — сказал на это полковник. — Наше знакомство еще только начинается». Так они разошлись. Так они встретились…

В повседневные обязанности Максима входило усвоение информации. Не обучение, а именно — усвоение. Каждое утро в десять ноль-ноль по биологическому времени Корпуса он, миновав со своей карточкой особых полномочий четыре (!) контрольно-пропускных пункта, оборудованных немыслимо сложной аппаратурой для идентификации, проходил в небольшое, совершенно изолированное помещение. Здесь стояло одно-единственное кресло, на подлокотнике которого имелось специальное крепление для шлема. Максим садился в кресло, надевал шлем, нажимал кнопку и отправлялся в очередное путешествие. На встроенные в шлем очки проецировалось трехмерное цветное изображение некоего искусственного пространства, представляющего собой визуальное воплощение всего огромного массива информации, накопленного Большим Компьютером Корпуса. Нечуждый в своем векторе миру информационных технологий, Максим знал, что называется подобная система «Базой данных в виртуальной реальности». Он помнил, конечно, что для России и в 1998 году эта технология была редкостной и необычайно дорогой диковиной. Но Корпус, чье влияние простиралось на целый вектор, не испытывал дефицита в технологиях будущего.

Пользоваться базой данных было одно удовольствие, особенно для Максима: с его уровнем допуска, с его высшим приоритетом, здесь не было запретных уголков. Первоначально Максим не понимал, что же от него требуется, что нужно искать, на что обращать особое внимание. Игорь Валентинович его успокоил: «Просто прогуливайся. Смотри вокруг, читай, что покажется интересным». И Максим прогуливался.

Перемещая двумя пальцами встроенный в подлокотник миниатюрный джойстик, он бродил по коридорам, выполненным в строгой, но не лишенной определенного изящества графике, под ярко вспыхивающими надписями типа: «Архив Службы информационного обеспечения», «Массивы Отдела социологического прогнозирования», «База данных сектора «Эталон». Изменения в базе данных исключены!» Максим штудировал непонятные ему отчеты, инструкции и рекомендации, приказы и доклады, расшифровки стенограмм заседаний Военного Трибунала, распоряжения Главнокомандующего, списки награжденных и разжалованных; знакомился с техническими описаниями и спецификациями на оборудование; не без смущения просматривал личную переписку; подробно изучал уставы и летопись Корпуса, выяснив, например, что КОЗАП существует вот уже более трех столетий биологического времени — весомый срок. Самыми интересными, самыми впечатляющими оказались для Максима сухо, без эмоций написанные рапорты о выполненных заданиях. Ребята дрались не на жизнь, а на смерть. И за суконным лаконизмом очередного рапорта Максиму мерещилось ослепительное сияние Подвига, поистине героического самозабвенного поступка во имя Идеи, во имя Великой Эпохи.

Великая Эпоха существовала в истории мира; она существовала вопреки жестокости и прагматизму Вселенной; одним своим существованием она доказывала всем и каждому, что есть еще один путь, кроме серого безвыходного кружения по спиралям Истории, и хотя коротка была эта эпоха, короче вспышки — более прекрасной, более благородной эпохи не было на пути человечества. И ради этого стоило жить. Ради этого стоило драться.

Бесцельное, казалось, блуждание по лабиринтам базы данных пошло Максиму на пользу. Очень скоро он хорошо стал себе представлять организационную структуру Корпуса, его иерархию, назначение секторов и служб. Все было здесь упорядочено, подчинено требованиям целесообразности и результативности. Накладок, ошибок, сбоев почти не происходило, а если вдруг и случалось что-то подобное, бойцы Корпуса слаженно и быстро тушили не успевающий набрать силу «пожар». Не могло здесь идти и речи о таких чрезвычайно злободневных проблемах родной Максиму реальности, как межнациональный конфликт, сегрегация национальных меньшинств. У солдата Корпуса имелся только один повод для претензий к другому солдату, в случае если этот другой недобросовестно относился к исполнению своих прямых обязанностей. Однако и тут прецеденты случались крайне редко, и обычно после разговора с опытнейшими психологами из особого отдела замеченный в этом проступке возвращался к работе с удвоенным рвением.

Здесь никогда никто не слышал таких слов, как «коррупция», «проституция», «наркобизнес» и «мафия бессмертна»; Здесь не было развязной шпаны; здесь не было «хозяев жизни», разъезжающих на шикарных «лимузинах» и поплевывающих на нищих жалких старушек, пересчитывающих каждый медяк до пенсии; здесь не было места лжи; здесь не было места предательству. Здесь был коммунизм, здесь был мир мечты Максима.

И к его несчастью, Максим был чужой здесь.

Он надеялся, что неприязнь когда-нибудь пройдет; что когда-нибудь и его назовут своим, но всерьез говорить об этом было пока рано.

Максим чувствовал себя очарованным самим ходом, укладом жизни в Корпусе. Как-то раз он задался вопросом, а почему, собственно, Корпус при всем его могуществе, при всех своих неисчислимых ресурсах как в личном составе, так и в технике не поможет другим эпохам достичь похожего уровня — такого же наиболее разумного из всех возможных жизнеустройств? Ответ пришел быстро. В банке данных служб технического обеспечения сектора «Коррекция». Ответ удручал и не оставлял камня на камне от надежд на скорый и эффективный экспорт коммунистической революции в страны и эпохи. А проблема заключалась в природе Времени.

Дело в том, что образовать новую реальность в потоке Времени достаточно легко: вносишь некое изменение в уже существующий вектор внешним воздействием, и вектор немедленно выпускает боковую альветвь. Нет препятствий и для того, чтобы приложением определенных мощностей поддержать стабильность альветви, не дать ей скользнуть в небытие на Темную Сторону времени, «отсохнуть» или войти в чреватое взаимной аннигиляцией соприкосновение с другой альтернативной ветвью. Однако совсем невозможно прогнозировать, как будут развиваться события в этой новой реальности, приведет ли в конце концов внешнее воздействие к долгожданному результату. Если нет, придется снова вводить поправки, удерживать в равновесном состоянии все новое количество альветвей, и все это до тех пор, пока число альветвей на промежуток времени не достигнет критического и не произойдет так называемый хроноколлапс, когда разом будут выброшены в ничто все новообразовавшиеся альветви на участке, а то и пострадает сам вектор, что в нашем случае недопустимо по вполне понятной причине. Время терпит совершаемое над ним насилие, пока насилие это находится в допустимых пределах. Шаг за предел — и вселенская катастрофа.

Гораздо проще и надежнее поддерживать в неприкосновенности отдельно взятую эпоху. Это тоже в некоторой степени противоречит природе Времени, но пока все в пределах допустимого, существованию Корпуса ничто не угрожает.

Несколько позже, обратившись к архивам, Максим обнаружил, что есть и еще одна причина, из-за которой Корпус никогда не предпринимал попыток заняться экспортом своего образа жизни. Такой причиной стала воля вождя. Когда-то, еще на заре теоретических разработок, вождь сказал, медленно выговаривая слова, с сильным акцентом: «Что там будэт в будущэм — нас нэ интэрэсуэт. Главноэ, чтобы настоящээпринадлэжало совэтскому народу». Данный исторический факт свидетельствовал не в пользу «отца всех времен и народов», скорее он говорил о его бесконечном эгоизме, но с другой стороны, он все-таки был по-своему прав. Будущее — оно действительно находится в будущем, важнее существование Великой Эпохи уже сегодня, сейчас. К тому же коммунизм все-таки существовал, хотя бы и здесь в стенах Корпуса, но существовал на самом деле.

Всерьез заинтересовавшись историей КОЗАПа, Максим перерыл горы информации и сделал поразительное открытие. Суть открытия заключалась в следующем. Действительно, стабильным образованием в рамках Хроноса является замкнутое само на себя кольцо или петля, если угодно, еще более точно — аналог петли Мебиуса в четырехмерном пространстве, топологи называют его бутылкой Клейна). В сущности, само Древо Времени — это тоже петля, только бесконечно большого радиуса. Нарушить стабильность петли очень трудно. Терминатору из американского фильма это, например, не удалось. Целостность петли часто бывает неявной, особенно если петля имеет естественное происхождение. Кроме всего прочего, такие петли могут находить широкое применение для обновления устаревающего оборудования или для ускоренной подготовки личного состава. В Корпусе это делалось так. В специальную камеру, образующую петлевой поток локального времени, укладывается, к примеру, новенький автомат Калашникова. Через шестьдесят секунд тот же автомат вынимается из камеры. Теперь в камере находится сколь угодно много автоматов Калашникова. Достаточно сместить выход из петли по ее звеньям на секунду назад — и вот перед вами снова новенький в смазке и готовый к бою АКМ.

Таким вот устойчивым, непрерывно подпитываемым энергией Времени образованием являлся и сам Корпус. Теоретически внешним воздействием из него можно было извлечь до девяноста процентов целостности, но он тут же восстанавливался, регенерировал, если оставалась целой образующая его петля.

И вот однажды Максим с ошеломляющей ясностью понял, кто же является незаменимым составляющим и скрепляющим элементом этой петли. Он нашел подтверждение своему открытию в самом глухом уголке архива; он понял наконец смысл загадочных слов Игоря Валентиновича, смысл его оговорок и недоговорок, природу его необыкновенной проницательности. Он, Максим, новичок, чужак, новоиспеченный лейтенант, и блестящий полковник Корпуса — одно и то же лицо. Они оба — растянутая во времени петля, основа существования Корпуса. И именно ему суждено явиться в засекреченную шарашку под Москвой, когда работы попытаются свернуть под предлогом смерти вождя; именно ему суждено подсказать верное решение физикам и ему же суждено отыскать потом себя в будущем, оберечь от всех невзгод, от непреклонных преследователей из враждебных эпох и привести сюда в Корпус, замыкая петлю. Он, Максим, и никто иной, своими руками создаст мир мечты, еще один путь человечества. Какая миссия может быть более достойной?

И когда волнение улеглось, когда Максим успокоился, взяв себя в руки, он почувствовал, что по-настоящему счастлив. Счастлив как никогда за свою короткую скучную жизнь…

Ради этого стоило жить. Ради этого стоило драться…

11 сентября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTA -19.19. M

Статья называлась «Эпигоны мечты, или Никто не уйдет обиженным?». Автор — некий Ю. Легкоступов. Имя это ничего Игорьку не говорило. Но Серж Гашарти должно быть где-то уже встречал публикации упомянутого автора, потому что немедленно вцепился в газету и теперь читал ее, по привычке своей шевеля губами. С любопытством Игорек следил за тем, как его Ведущий быстро пробегает печатные строки глазами и чуть заметно кивает время от времени. Игорек не понимал пока, откуда у Гашарти такой интерес к статье, написанной заведомым противником Клуба в духе нового широкомасштабного наступления на идеологическом фронте.

«Где гарантия, — спрашивал автор статьи, — что так называемый Клуб Альтруистов сумеет отыскать среди двух тысяч известных реальностей ту, которая одна, и только одна, подходит конкретному индивидууму, обратившемуся в представительство так называемого Клуба с прошением о миграции? — И сам же почти без перехода отвечал: «Нет и не может быть такой гарантии!.. Не означает ли это, — продолжал Ю. Легкоступов, — что члены так называемого Клуба Альтруистов своими безответственными заявлениями вселяют в граждан нашей страны ничем не подкрепленную надежду на лучший мир, лучшую жизнь? Такое уже было в нашей истории — вспомните «культурную» революцию, устроенную Плехановым и его приспешниками — и мы с вами хорошо знаем, чем все это закончилось.

И далее: почему до сих пор, несмотря на многочисленные запросы со стороны общественного движения «АнтиКА», так называемый Клуб Альтруистов не предоставил статистические данные по случаям отказов на прошения о миграции? Опасаетесь подмочить репутацию, господа Альтруисты?!

И последний вопрос, на который мы давно дожидаемся ответа: кто вас финансирует, господа Альтруисты, кто финансирует это неприкрытое издевательство над чувствами и надеждами наших сограждан?»

— Да, — резюмировал Серж, откладывая наконец газету. — Новый этап. Поумнели, черти! Дошло наконец, что кавалерийским наскоком не возьмешь. Раньше-то как было? «Кто нам сказал, что под видом так называемого Клуба и тому подобное в нашем мире не бесчинствует свора бандитов, гангстеров, продающих доверившихся им людей в рабство другим мирам? — процитировал Гашарти, умело пародируя пафос анонимного автора. — Куда смотрит наше правительство? Куда смотрят общественные организации? Куда смотрит наша хваленая интеллигенция? Запретить! Арестовать! «Пятую колонну» разоблачить и заклеймить! Ввести поправку к Конституции! Чтобы раз и навсегда и на веки вечные!» Всего пять лет назад их называли «изоляционистами», теперь вот — «общественное движение «АнтиКА»… Поумнели. Не позволяют себе бездарных частушек на рифму: «ШавКА-МурКА». Бить научились точнее, передергивать изящнее; вместо высокого слога и лозунгов — претензия на рассудительность и здравый смысл. Правда, этот вот Легкоступов пока молод, впадает в митинговщину, но в конце концов не все потеряно: подрастет и задаст нам перцу, вот увидишь… И знаешь, Игорек, если уж совсем откровенно, иногда читаю их прессу и ловлю себя на мысли: жаль, что эти ребята не с нами. Поумнели. И метко, как метко стали бить…

Игорек восхищенно слушал. Очень ему нравилось, когда Серж заводился, становясь по мановению блестящим оратором, Цицероном, — так слушать его, казалось, можно бесконечно. Но было у Ведущего Гашарти и еще одно неоспоримое достоинство: он всегда знал, где и когда нужно остановиться. Вот и сейчас он оборвал свою вдохновенную речь, лукаво улыбаясь, взглянул на внимающего Игорька и предложил:

— А не испить ли нам кофею?

— С удовольствием, — отозвался Игорек смиренно, хотя и несколько разочарованно.

— А потом я научу тебя играть в «съешку», — заявил Серж, уходя на кухню.

Игорек встал и прошелся по комнате. Остановился у окна. За окном шел дождь. И уже совсем стемнело. Перед коттеджем рос вяз; силуэт дерева на фоне размытого света далеких огней казался силуэтом причудливого существа из волшебной сказки или из невероятно отдаленной реальности. Там, за вязом, скрытая сумраком, тянулась присыпанная песком дорожка; она выходила к высокой ограде, вдоль которой прохаживались ребята в непривычном и в первое время смешившем Игорька облачении спецподразделения полиции, выделенного мэром Питерполиса для защиты представительства КА от возможных выходок экстремистов-изоляционистов. А еще дальше — прятались от дождя в походных палатках активисты Казачьей Рады, сорвавшиеся с насиженных мест защищать отечество от «чудищ из иной реальности» и не осознавшие еще всю бесполезность своего пребывания здесь. По утрам они громко перекрикивались, варили себе завтрак в походном котле и тренировались в искусстве владения шашкой. Игорек несколько раз ходил смотреть на это зрелище и простосердечно восхищался, наблюдая, с каким искусством усатые мужики и совсем еще безусые мальчишки управляются с этим большим остро заточенным лезвием.

Один из казаков, высокий и седовласый, показался Игорьку очень на кого-то похожим. Он пытался вспомнить, но происхождение этих воспоминаний находилось в той области его памяти, которую психотерапевты реабилитационного центра сочли необходимым временно заблокировать. Поэтому вспомнить ему не удалось, но смутный осадок в душе остался, и Бабаев больше на бесплатные представления не ходил.

Игорек отошел от окна и направился на кухню взглянуть, как там справляется Серж с кофеваркой. Тот справлялся с присущим ему изяществом.

— Вот объясни мне, Серж, — Игорек невольно копировал разговорную манеру своего Ведущего, — откуда все это идет: вот это неприятие деятельности Клуба — откуда?

— Всегда готов ответить на любой твой вопрос, даже на самый трудный, — ни на секунду не отвлекаясь от кофеварки, сказал Серж. — А это, замечу, трудный вопрос. Хороший вопрос. Видишь ли, Игорек, тебе вот нелегко, должно быть, представить, ведь ты молод и не отягощен предрассудками, что далеко не все люди питают к нам добрые чувства. Но все-таки попытайся представить: вот живет человек, ничего не подозревая о существовании параллельных реальностей, ничего не зная, кроме своего собственного ограниченного до предела мирка; он привык жить в рамках своего мира, приспособился к его требованиям, приноровился к его условностям. И вдруг являемся мы, никому не известный Клуб Альтруистов, причем являемся совершенно неожиданно, из воздуха, в прямом смысле, и заявляем, что единственная наша цель — это совершенно безвозмездно, без всякого злого умысла одаривать счастьем всех встречных-поперечных. У такого вот человека сразу возникают подозрения: как это так, откуда, почему о вас ничего раньше слышно не было, так ли уж искренни ваши намерения, не вешаете ли вы нам очередную лапшу на уши? Ну ты все это должен помнить по статьям и тенденциозным подборкам писем читателей в газету. Но главное недоверие к нам и даже отторжение вызывает какая идея? Действующий альтруист? Вот что это такое? Будь мы просто альтруистами, размышляй мы о своем альтруизме по грязным пивным, забегаловкам, не предлагай конкретных решений — было бы понятно, и для всех в порядке вещей; нас бы просто не замечали. Альтруисты? Все мы, господа, в некотором смысле альтруисты!

Существуют и более мелкие, более приземленные мотивы у тех, кто не желает нас принимать. Например, зависть к нашему богатству и к нашей щедрости. Страх перед возможностью ослабления собственной власти: ведь не исключено, что наше появление в этом мире пошатнуло не одно высокое кресло. Любая реальность, Игорек, — это по большому счету совершенно автономная система; ничтожное воздействие извне приводит к нарушению установленного равновесия и, как следствие негативную реакцию на это вот нарушение. Никому не нравится жить в эпоху переоценки ценностей, переосмысления опыта, накопленного поколениями. Поэтому, пока люди не осознают всех выгод для мира, в котором они живут, для себя лично в нарушении пресловутого равновесия, поддержки от них не жди. Ну как, я понятно изъясняюсь?

Игорек кивнул, подтвердив, что объяснение Сержа он принимает. Но тут же заметил:

— Но вот я слышал, будто бы Клубу Альтруистов с каждой новой реальностью все труднее и труднее вживаться в нее; сила отторжения нарастает по мере удаления от альфа-вектора; некоторые реальности, чего раньше не было, вообще отказывают Клубу в праве открывать свои представительства на их территории. Это ведь факт, не пустые слухи?

Серж взглянул на Игорька, и Бабаев увидел, как сползла с его лица улыбка, а лицо Сержа посуровело, черты стали жестче, что ли?

— Это не слухи. — Серж снова обратил свое внимание на кофеварку, и вовремя: горячий напиток чуть не выплеснулся черным фонтанчиком на плиту. — Да, это факт. А мы принимаем факты такими, какие они есть, а не такими, какими нам хотелось бы их видеть. Поступать иначе — проиграть сражение, еще не начав его. Надеюсь, ты согласен с данной тезой?

Игорек послушно кивнул.

Серж снял кофеварку и выключил плиту. Лицо его продолжало оставаться сумрачным. И даже тон голоса его изменился; исчезла веселая беззаботность. Игорек успел пожалеть, что вообще задал этот вопрос: таким он Сержа еще не видел. Хорошо начавшийся вечер мог оказаться безнадежно испорченным. Но делать нечего, сказанного не воротишь, и оставалось только надеяться, что проблема не столь тяжела, чтобы надолго подавить природную жизнерадостность альтруиста Гашарти.

— По поводу лавинообразного нарастания изоляционистских тенденций при удалении от альфа-вектора в Клубе не существует единого мнения, — заявил наконец Серж. — Наибольшее количество приверженцев имеет теория перманентного накопления альтернатив. Вот согласно этой теории, все дело в том, что при движении от альфа-вектора встречающиеся нам на пути миры все больше отличаются от нашего. И точка разветвления, нас связующая, отстоит дальше и дальше во времени. Сумма различий между социумами-этносами увеличивается, и идеи, принятые за основу мировоззрения в реальностях, близких к нашей, оказываются совершенно неприемлемыми в реальностях, достаточно удаленных. Очень правдоподобно.

Но есть и еще одна теория, пользующаяся, впрочем, несколько меньшей популярностью. Однако категоричный отказ учитывать ее стал бы для нас не меньшей ошибкой, чем, например, всеобщее и параноидальное ей следование. Посылки именно этой теории вынуждают нас принимать ряд не слишком популярных мер по охране представительств; сюда же входят различные процедуры административно-бюрократического толка, о которых ты, думаю, уже наслышан… — Гашарти помолчал, он разливал горячий кофе по чашкам, потом поставил к ним на маленький серебряный поднос сахарницу и корзиночку с печеньем.

— А суть этой второй теории в том, — продолжал он, поманив Игорька за собой из кухни в гостиную комнату, — что допускается существование миров-антиподов, то есть реальностей, которые по своим основным чертам не имеют ничего общего — скорее они даже противоположны друг другу. Но притом они обладают особым взаимным притяжением… Здесь дурно попахивает мистикой, ты заметил? А я все-таки считаю себя материалистом, и поэтому мне ближе первая теория: пустые домыслы — не моя стезя. Но и возразить трудно: а вдруг да существует такой мир…

— Не понимаю, — пожал плечами Игорек. — Допустим, он существует, этот мир-антипод. Какой нам от его существования вред? И как он может…

— Ты просто не уловил главного, — перебил Гашарти нетерпеливо (это не являлось признаком невежливости, просто Серж схватывал идею гораздо раньше, чем порой успевал ее высказать Игорек). — Мир и мир-антипод противоположныв средствах, но цель у них, согласно теории, одна — осчастливить человечество во всех возможных реальностях его существования. Рано или поздно к подобной цели для себя приходят все цивилизации. И вот тут, заметь, появляется сразу вопрос: а что данная конкретная цивилизация понимает под счастьем для человечества?

— Но разве счастье — это не одно и то же во всех мирах? Принцип ведь прост: счастье для каждого, и пусть никто не уйдет обиженным, — как и автор статьи, Бабаев процитировал главный лозунг Клуба Альтруистов.

— Хотелось бы, Игорек, чтобы это было так, но миров много, а понятий счастья — еще больше. Мы, Альтруисты, если ты заметил, исповедуем принцип выбора. Пусть человек сам выберет себе счастье, в прикладном смысле — мир, где, как ему кажется, он будет счастлив. Мы предоставляем человеку возможность выбора. Но в мире-антиподе могут думать совсем наоборот, а именно: если мы сами сумели добиться стабильности, процветания — значит, наш путь наиболее правильный; он ведет ко всеобщему счастью. Вывод отсюда делается такой: возьмем-ка мы с десяток миров и переделаем их по своему образу и подобию, то-то все обрадуются и заживут счастливо. Ни о какой возможности выбора, заметь, здесь речи не идет. Разные мелочи, по мнению антиподов, в счет не принимаются. Ну-ка, все к счастью, ша-агом арш!

— Теперь понятно, — признал Бабаев. — Значит, неприятие наших идей объясняется постепенным сближением с миром-антиподом?

— Именно так, — подтвердил Гашарти.

— А что будет, если мы все-таки когда-нибудь встретимся с ними?

— Здесь трудно прогнозировать, — медленно произнес Гашарти. — Возможно, мы сумеем договориться, провести, так сказать, демаркационную линию. Наш Совет, по крайней мере, постарается сделать все для этого. Но может получиться и так, что антиподы вообще не захотят вести каких-либо переговоров. И тогда… — Серж замолчал, нахмурившись.

— Неужели война? — не вытерпел Игорек.

— Все-таки нет, наверное… — Гашарти задумчиво покачал головой. — Нас и антиподов разделяют, заметь, тысячи миров, тысячи реальностей, а допустить войну на своей территории вряд ли хоть одна из всех этих реальностей согласится. Но в любом случае, сколь не гипотетична и мистична предлагаемая теория, к возможной встрече мы должны быть готовы. И мы, заметь, готовы.

Серж снова замолчал, но ненадолго, потом встряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли, улыбнулся и с хитрой искоркой в глазах посмотрел на Игорька.

— Что-то совсем мы сегодня с тобой… — заявил он, — Вселенской тоски только здесь не хватало. Так можно весь вечер испортить. Давай-ка лучше партию в «съешку».

— Давай, — повеселел Игорек.

Серж давно собирался научить Бабаева правилам этой игры, но до этого, без сомнения, ответственного мероприятия все как-то не доходили руки.

Гашарти отправился в свои апартаменты и скоро принес пластмассовую коробку, в которой свернутым в трубочку лежало игровое поле и хранился комплект разноцветных фишек.

— Рассказываю правила, — говорил Серж, разворачивая на столике круглое игровое поле.

Поле выглядело как правильная спираль из трех витков; каждый из полувитков был окрашен в свой цвет. Кроме того, игровое поле было разбито на клеточки; спираль накладывалась на них, и в каждом витке соответственно клеток было меньше, чем в предыдущем.

— У тебя и у меня по двадцать семь фишек. Выберем вот эти: синие и желтые. Из них, заметь, по три «съешки». Отличить их просто…

Гашарти перевернул, подбросив на ладони, одну из фишек. Оказалось, плоская сторона фишки была окрашена не в черный, как у большинства других, а в темно-фиолетовый цвет. Глядя на фишки сверху, из положения для игры, заметить разницу было бы невозможно.

— …Когда ты расставляешь фишки на поле, нужно запомнить, где находятся твои «съешки», не раскрывая, естественно, этого секрета противнику. Цель игры — или слопать все мои фишки, или суметь довести все свои до центра спирали — вот здесь красные клеточки. Заметь, и то и другое сделать очень непросто… В начале игры, — продолжал объяснять Гашарти, — фишки выставляются здесь, здесь и здесь по девять штук на каждом из первых трех полувитков. Потом мы поочередно бросаем два кубика. Сумма выпавших очков дает тебе право ходить фишками на соответствующее число клеток как по вертикали, так и по горизонтали в пределах витка. В любой момент ты имеешь право заявить, что «открываешь съешку», демонстрируешь ее мне, после чего объявленная «съешка» проходит в три раза большее количество клеток, чем обычная фишка при той же сумме набранных очков. Но преждевременно «открывать съешку» теорией не рекомендуется. По той простой причине, что если я, заметь, побью ее «закрытой», необъявленной, то на полувитке, где это произойдет, снимаются с поля все мои фишки. Понимаешь?

— Ага, — кивнул Игорек. — Что еще?

— В основном все. Приступим?

— Поехали.

Бросив кубики, они разыграли право первого хода. Затем минут десять играли молча.

Сержу в игре везло. Ему выпадало большее количество очков. Он опережал Игоря почти на целый виток. Одна из фишек Бабаева отставала от фишки Сержа на шесть клеток, и у него как раз на кубиках выпали «двойка» и «четверка». Игорек передвинул свою фишку и протянул руку, чтобы снять с поля фишку Сержа.

— Стой-ка, — сказал Гашарти и ловко поймал Игорька за запястье, потом сам перевернул фишку.

— Попался, — заявил он, улыбаясь до ушей.

Снизу фишка имела темно-фиолетовую окраску. Игорек в один момент лишился пяти своих фигурок. Но особо не расстроился, потому что сам процесс игры доставлял ему большое удовольствие.

Тем более через пару ходов и сам Серж попался на точно такой же трюк.

— Ай-ай-ай, — пробормотал он, качая головой. — А слона я не заметил.

Игра продолжалась.

— Серж, — обратился к своему наставнику Игорек, — ты не мог бы рассказать мне о своем мире? О той реальности, откуда ты родом?

— Могу, — кивнул Серж, бросая в очередной раз кубики и задумчиво наблюдая, как они катятся, — выпало «одиннадцать», Гашарти улыбнулся. — Происхождения, Игорек, я более чем благородного. Мне посчастливилось родиться в том самом легендарном мире, где появилось и набрало силу движение Альтруистов. В мире Альфа.

— Правда?! — не поверил Игорек.

— Правда?! — передразнил его Гашарти со смехом. — Да, из того самого мира. О-о, далекого отсюда, но незабываемого. Моя родина…

— Расскажи мне о нем, — потребовал Бабаев.

— Да тебе на курсах адаптации и так должны были все про него рассказать. С подробностями.

— Всегда интереснее услышать подробности от человека, который оттуда родом. И ты — первый такой. Вот если бы я знал раньше…

— Ну не знал — теперь знаешь. А нового к тому, что тебе известно, я вряд ли сумею добавить. Голографические слайды тебе показывали? Учебные фильмы там, да? О чудесах нашего света ты тоже наслышан. О культуре, геополитике и жизненном укладе этносов — тем более. Технологию видел и изучал в действии. А люди, они везде — люди, что тут добавишь?

— Ты хотя бы попытайся, Серж, — настаивал Игорек. — Нам ведь давали информацию, и только. Статистика, диаграммы, голая цифирь. Пусть даже не очень у тебя получится. Я ведь ничего толком не видел. Реабилитационный центр, представительство, ну вот еще Питерполис… Расскажи.

— Уговорил, — сдался Серж. — Кстати, твой ход… — Он потер подбородок. — И что же рассказать тебе? С чего начать?…

Ну скажем, развилка, благодаря которой появился мир Альтруистов, находится в тысяча восемьсот двенадцатом году по христианскому летосчислению. Наполеон в нашей версии победил, сумел удержаться в Москве. И европейская часть России превратилась во французский протекторат… Хотя да, историю Альтруистов после войны двенадцатого года ты лучше меня теперь знаешь… Или вот, погоди… Видишь ли, тридцатилетие в качестве протектората оказалось не таким уж и мрачным периодом для истории России, как это принято думать в иных, избежавших подобного пути развития, реальностях. Во-первых, отмена крепостного права. Во-вторых, выборы в Конвент Управителей как основа демократической традиции. В-третьих, переворот сорок четвертого года и двухлетняя война за независимость восстановили национальные ценности русских, национальную гордость уже на новой морально-этической основе. Опять же тайные общества, появившиеся как фактор Сопротивления, и одно из этих обществ, — Клуб Альтруистов, объединившее в своем составе лучших людей эпохи. Они возглавили правительство периода Реконструкции. Князь Трубецкой, первый президент… — Серж спохватился. — Вот снова я, — с досадой сказал он. — Хочется рассказать что-нибудь свое, новое, а получаются одни трескучие фразы. Сплошной цитатник из учебника истории для малолетних да недоразвитых. Тебе еще меня слушать не надоело? Тебе ведь небось ощущения подавай?

Игорек кивнул. Он понимал, как трудно Гашарти подобрать верные слова, но на самом деле ему было интересно все, что бы тот ни сказал; а как помочь ему, он и не думал.

Однако Серж сам нашел нужную интонацию.

— Вот представь, — сказал он медленно, — ты выходишь ранним утром из коттеджа… где-нибудь под прибалтийскими соснами; вдыхаешь чистый воздух, вглядываешься в расцветающий над бором восход, ощущаешь покой, умиротворенность огромного мира. И ты знаешь, кому и чему мир этот обязан за свой покой. И вот именно в такие моменты, когда чувства обострены, когда особую индивидуальную значимость приобретает это знание, когда приходит желание привнести умиротворенность и покой в другие вселенные — вот именно в такие минуты можно почувствовать ритм, добрую пульсацию реальности Альтруистов, осознать его великое предназначение…

Игорек мечтательно улыбался, слушая Сержа.

Да, ему это нравилось. Он пока не имел возможности с чем-нибудь сравнить чудное видение, кратко представленное Сержем; он не мог сравнить его даже с видениями из своего прошлого: усилиями психотерапевтов они были закрыты для Игоря. Но ему не нужно было сравнивать, реальность Альтруистов устраивала его и такой, какая она есть, без всяких сопоставлений с чем-то иным: худшим или даже, может быть, лучшим в этой Вселенной.

Они с Сержем в молчании доиграли партию в «съешку». Гашарти выиграл и сразу поинтересовался:

— Еще по одной? Партия-реванш? Вдруг да повезет тебе сегодня…

— В чем я глубоко сомневаюсь, — отозвался Игорек весело: поражение его не расстроило.

— Давай местами поменяемся, — предложил Гашарти. Но начать новую партию они не успели. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату шагнул незнакомец в черном дождевике. Он откинул капюшон, под которым оказались копна длинных ярко-рыжих волос, черные мохнатые брови, бледное лицо и огромные зеркальные очки, полностью скрывавшие глаза.

С дождевика стекала вода. При каждом шаге с ботинок незнакомца летели ошметки грязи — прямо на желтый пушистый ковер.

Серж, выпустив игральные кубики, вскочил:

— Ты? Здесь?

— Да, это я.

Голос незнакомца Игорек определил для себя как «предельно низкий».

Гашарти со странным выражением лица оглянулся на Бабаева, потом снова повернулся к незнакомцу:

— Ты рехнулся. Есть же установленный порядок. Ты не должен был…

— Они у меня на хвосте, — раздраженно перебил его незнакомец. — Я едва ушел.

Секундная пауза.

— Ты уверен, что это они! — Серж снова оглянулся на Игорька.

Незнакомец вдруг дернулся всем телом, но тут же замер, опустив руки.

— Поздно, — сказал он. — Теперь поздно.

Дверь распахнулась во второй раз, и в комнату проникли подвижные, затянутые в черное фигуры. Гашарти пружинисто прыгнул им навстречу. Но пришельцы оказались проворнее. В воздухе мелькнула сталь, и Серж оступился, рухнул, схватившись за горло, хрипя, судорожно задергался на ковре, а потом вдруг разом затих.

Все произошло настолько быстро, что Игорек ничего не успел понять. Он даже не успел испугаться. Он сидел в кресле и, оцепенев, наблюдал, как умирает его наставник, его друг, Серж Гашарти.

— Сволочи, мать ва… — только и успел выдохнуть рыжий незнакомец, перед тем как его ударили короткой дубинкой, и он кулем свалился на пол.

— Вырубите третьего, — приказал злой, звенящий от напряжения, но несомненно женский голос, и перед Игорьком возникло по самые глаза затянутое в черное лицо.

Последнее, что Бабаев увидел, был стремительно приближающийся, заслоняющий собой весь мир, всю Вселенную, ярко-желтый ворс ковра.

11 сентября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTS-63.18.K

— Откуда это у тебя? — спросила она.

— Ерунда, — пробормотал Михаил, поворачиваясь на бок. Она коснулась кончиками пальцев — осторожно — старого шрама у него на груди и очень ласково погладила это место.

Михаил вспомнил: хмурое до промозглости утро; дуэльная площадка на заднем дворе училища — сразу направо от турников и полосы препятствий; крытый фургончик «неотложки»; скучающие санитары в синих халатах; молчаливые серьезные секунданты (кто же был моим секундантом? — а-а… помню: Резо, барон Балканский из Серебряного Пояса — где он интересно? Где он теперь?…); и еще: два офицера-преподавателя и гвардии-подполковник фон Саломатов, дуэль-мастер; и в руках у этого последнего футляр; он идет к ним, упруго ступая по асфальту дуэльной площадки; он останавливается, глядя куда-то в пространство над головой Михаила, произносит привычно обязательную формулу: «Господа, у вас есть еще возможность помириться. Подайте друг другу руки, и закончим с этим делом». — «Нет», — говорит Константин твердо. «Нет», — вторит ему Михаил. Глупые злые мальчишки…

— Ерунда, — сказал он Вере с неопределенной интонацией. — Память о детских играх.

Вера приподнялась на локте.

— Странные у тебя были игры, — сказала она тихо и очень печально.

Он постарался улыбнуться и положил руку ей на бедро:

— А какие у тебя были игры? Она помолчала.

— Игры… игры… Как давно это было… В другом времени… В другом мире… В другой жизни…

…Дуэль-мастер открывает футляр. Внутри на мягком бархате лежат две рапиры: простые, без украшений.

«В таком случае, господа, поторопитесь», — говорит дуэль-мастер, давая тем самым понять, что они сегодня не последние, что сегодня есть еще желающие свести счеты, и они ждут своей очереди. «Мы быстро», — отвечает Константин…

— К несчастью, — сказал Михаил, и Вера отметила, что голос его стал внезапно сухим и как бы даже ломким, — к несчастью, мы имеем возможность жить в разных мирах и в разные времена, но жизнь у нас все равно только одна.

Вера перевернулась на живот, и Михаил увидел на ресницах ее слезы. Еще секунда, и он понял, что она уткнется лицом в подушку и…

— Будут потери… — Голос Веры дрогнул. Он быстро обнял ее за плечи, привлек.

— Не думай об этом, — зашептал горячо. — Не нужно думать об этом. Так устроен мир. И все мы что-то находим и что-то теряем. Таково положение вещей, такова природа вещей, и изменить ее — не в силах человека… И знаешь, я счастлив, я действительно счастлив, пусть и прозвучит это кощунством, но я счастлив, что судьба свела нас, что мы встретились… любимая моя, родная моя…

…Они выходят в геометрический центр площадки, становятся друг против друга, салютуют друг другу рапирами. А потом Михаил отводит левую руку назад за пояс и делает первый выпад…

Вера тихо плакала, а он гладил ее плечо, думая о том, что поступает, мягко говоря, несправедливо, ставя на чаши одних весов потерю Верой семьи, друзей, родного мира и приобретение ею… кого, тебя?… самовлюбленный поручик, эгоист до мозга костей, вот ты кто! — и это единственная и самая правильная для тебя характеристика. Барон Приамурский, как же!..

А еще он подумал, что потери и для него, и для Веры не закончились, они только начинаются…

О том же думала и Вера. И плача (он не мог догадаться, что оплакивает она сегодня не старые и зарубцевавшиеся уже во многом раны — оплакивает она будущее) Вера произнесла одно слово:

— Мобилизация, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он. — Я получил предписание сегодня утром.

…Константин делает неуловимое для глаз движение кистью, и Михаила обжигает боль. На распоротой белой сорочке проступает багровое пятно. Но он ждал этой боли, он приготовился к ней, потому что эта «ошибка» была частью его холодно продуманного плана. В то же мгновение он делает резкий выпад снизу вверх, и острый клинок рвет Константину печень…

— Я получу предписание завтра, — сказала она, и новые слезы покатились по ее лицу. — Мы больше не встретимся… Мы никогда больше не встретимся… Война…

Он подумал, она права. Война в Платиновом Поясе смажет судьбы миллионов людей. Как кисть бездарного штукатура смазывает порой краски на картине гения. Война сотрет, легко оборвет миллионы тонких и спутанных жизненных нитей. Время войны — всегда время потерь.

Он подумал, она права. Однако вслух сказал иное:

— Мы встретимся, любимая моя. Отныне нам суждено быть вместе. Мы встретимся. Главное — верить, и мы встретимся…

— Главное — верить, — прошептала она. — Я буду верить. Я буду ждать. Я буду искать тебя, Михаил. Не исчезай, не исчезай, пожалуйста.

— Мы встретимся, любимая моя, — он целовал ее в губы, в нос, в глаза, утирал ей слезы, как малому ребенку, и снова целовал. — Я найду тебя, я вернусь к тебе…

…Константин всхлипнул. Мгновенно побледнел. Его рапира вывалилась из ослабевших пальцев и покатилась, звеня, по асфальту дуэльной площадки. Потом он рухнул на колени и простоял так еще секунду, зажимая рану руками.

Тяжело дыша, чувствуя, как быстро намокает кровью сорочка на груди, Михаил стоял над ним и смотрел, как Константин (вчера еще — друг, лучший друг, почти брат, а сегодня — кто?) умирает у его ног. К ним с возгласами бежали секунданты, и санитары разворачивали уже складные носилки, а он стоял и смотрел.

На широко открытые тускнеющие глаза.

На помертвевшее серое лицо.

На сбившиеся мокрые от пота волосы.

На сгибающееся в судороге тело.

На темные, почти черные капли крови.

На смерть.

Глупые злые мальчишки…

ВОСКРЕСЕНЬЕ

10 мая 1992 года (год Обезьяны)

Основной вектор реальности PAST —???

Подобной встряски Вячеслав Красев не испытывал давно.

После того как пол в резиденции двойника выскользнул у него из-под ног, Красева закрутило, как в водовороте, силой, которой он не смог противостоять. В один момент были ввергнуты в шок все органы чувств. В том числе и новоприобретенные. Вячеслав ослеп, оглох, был лишен обоняния, осязания и чувства времени.

В какой-то момент Красев подумал, что вот он и умер, однако сам факт того, что эта мысль пришла ему в голову, утверждал обратное.

Нормаль не отзывалась на призывы помочь, хоть как-то оценить ситуацию и выбраться из переделки живым. И вот когда Вячеслав отчаялся вернуться в мир привычных ощущений, реальность взрывоподобной комбинацией цветов, запахов, шумов, болей обрушилась на него.

Он лежал на спине, чувствуя, как что-то твердое и острое упирается ему в бок, и смотрел в вечернее небо. Точнее, ему показалось, что оно вечернее. Небо это выглядело непривычным для человеческих глаз: матово-оранжевое, расчерченное тонкими, похожими на инверсионные следы полосами — облаков? Полосатое небо. Что за бредовая фантазия? «Нормаль!» — позвал Вячеслав в первую очередь. Нет ответа. «Нормаль!»

«Контакт». — Шепот Нормаль звучал нечетко, словно перебиваемый помехами. «Где я?»

«Информации недостаточно».

Такой ответ от Нормаль касательно местонахождения Вячеслав получал впервые.

Чудеса продолжаются, подумал он. Пора привыкать.

«Информации недостаточно».

Заладила!

Помогая себе руками, Красев сел.

Огляделся. Пейзажик был ничего себе, необыкновенный пейзажик. Вячеслав сидел на целой груде обломков, но не бетона или кирпича, а какого-то невиданного раньше полупрозрачного материала, твердого и легкого, как оргстекло. Груда эта была навалена прямо посередине длинного проспекта, обозначенного справа и слева высотными зданиями примечательной архитектуры: усеченные конусы одинаковой высоты и диаметра в основании. Здания эти, как понял Вячеслав, были построены из того же самого полупрозрачного материала и казались невесомыми сюрреалистическими призраками на фоне матово-оранжевого неба. Как артефакты внеземной цивилизации выглядели они.

Но при всем при том одного первого взгляда на мегаполис было достаточно, чтобы понять: совсем недавно здесь бушевала война.

Некогда совершенно гладкие стены небоскребов были изъязвлены меткими попаданиями; почти за каждой трещиной, выбоиной зияли пустоты внутренних помещений. Проспект был усыпан обломками; обломки громоздились, образовывая мощные завалы вроде того, на вершине которого сидел Вячеслав… И везде, куда ни кинь взгляд, среди завалов целехонькая с виду или, напротив, обгоревшая до основания стояла боевая техника. Торчали стволы тяжелых орудий: по три-четыре — на одну поворотную часть; валялись пустые конусообразные гильзы; закрепленные в треножниках стояли странного вида пушчонки, детища от внебрачной связи мушкета с гранатометом.

Красев попытался встать, чтобы охватить взглядом всю панораму целиком, но оступился, упал, скользя по обломкам, больно ударился локтем. Наконец все-таки сумел подняться на ноги, потирая ушибленное место, и тут же увидел костюм. Да, это был костюм. Блестящая серебром эластичная пара: куртка с высоким воротником, штанины, каждая заканчивается широкой мягкой повязкой под ступню. Две руки, две ноги, одна голова, одно туловище — гуманоиды.

Это обнадеживает, подумал Вячеслав. С гуманоидами всегда найдем общий язык.

Красев обратился к Нормаль:

«Выходит, я не так уж и далеко от IS-направления?»

«Информации недостаточно».

Сегодня Нормаль в ударе. Ни одного толкового ответа за последние полчаса. Куда же все-таки любимый двойник исхитрился меня забросить?

«Информации недостаточно».

Тьфу ты!.. А костюм, между прочим, к месту.

Вячеслав критически оглядел себя: мятый джемпер, поношенные джинсы — для сей реальности явно не подойдет. Он быстро разделся, машинально засунул свою одежду под обломок и несколько минут потратил на то, чтобы напялить на себя серебристую пару. Ботинки решил пока оставить на ногах: эластичная подвязка совершенно не защищала ступни от мелких осколков. А так, в общем, костюм пришелся впору: не казался коротким, но и не висел мешком на животе или под мышками.

Экипировавшись подобным образом, Вячеслав еще раз огляделся вокруг.

— Люди! — позвал он громко. — Хозяева! Есть кто дома?! Никто не отозвался в ответ. В мире царили разруха и запустение. Лишь легкий ветер прошелестел над проспектом, закрутил пылевой буранчик, коснулся разгоряченного лица. Красев пошел по проспекту, обходя завалы и рассматривая по ходу движения боевую технику. Первое, что сразу бросилось ему при этом в глаза — все вооружение, представленное здесь, было склепано на скорую руку. Словно конструкторы, а за ними — техники и рабочие так спешили выпустить готовый скорострельный продукт, что забыли совершенно и думать о каких-либо удобствах для личного состава потенциальных боевых расчетов. Нелепо расположенные седалища; подвижные части не прикрыты кожухами; очевидное отсутствие противооткатных устройств. Не думали они по всему и о долговечности своих металлических уродцев. Часто Вячеславу попадались орудия с разорванными стволами, а порой можно было увидеть шестерни передаточных механизмов со срезанными подчистую зубцами. Общее впечатление: свалка устаревшей, давно снятой с вооружения техники — ничего иного и на ум не приходит. Но, судя по всему, это было не так, технику использовали, и использовали сравнительно недавно, потому что, кроме всего прочего, Вячеслав нашел здесь целый склад костюмов, расположенных весьма примечательно для обыкновенного склада.

Костюмы, подобные тому, который носил теперь он сам, были везде, куда ни посмотри: на «седалищах» тяжелых машин, внизу у колес, у треножников, среди конических гильз и обломков. И вид этих костюмов, пустых, в изобилии разбросанных по проспекту, заставлял особо задуматься, а что здесь, собственно, произошло? Результат применения абсолютного оружия? Полное истребление армий противника при сохранении всех материальных ценностей? Но где тогда завоеватели, оккупанты? Или полное истребление оказалось взаимным? «Нормаль, где я?»

«Информации недостаточно».

Учудил двойник, учудил. Кто бы мог ожидать такое? И как это у тебя получилось, хоть убей — не пойму!

Вячеславу ничего не оставалось другого, как продолжать путь в выбранном наобум направлении, вдоль по проспекту. Однако не успел он пройти еще и десятка шагов, как наткнулся на первое тело.

Абсолютным оружием здесь и не пахло. Пахло здесь смертью. Смертью мучительной, страшной и, скорее всего, бессмысленной, как большинство смертей в любом далеко не лучшем из миров.

Совсем недавно на этом месте полыхало пламя. Стена здания рядом оплавилась, оплыла. Потеки застыли почерневшими причудливыми надолбами. Орудия в зоне минувшего пожара были искорежены до состояния окончательной недееспособности: груда железа в окалине. И вот среди всего этого Красев увидел человека.

Тот был недвижим, в обгоревшем костюме, сам весь черный, похожий скорее на извлеченную из-под обломков сгоревшего дома куклу, но все-таки человек — лежал ничком, раскинув руки, и голова его, не голова — головешка, была повернута под неестественным углом к туловищу.

Вячеслав, осторожно ступая, обошел мертвеца и обнаружил, что у того не хватает ног. Точнее, ноги были, но полупрозрачный материал стен, деформируясь под воздействием чудовищно высоких температур, залил ноги человека по ягодицы и теперь составлял с ним единое целое, как постамент поверженного на землю памятника.

Вячеслав почувствовал дурноту, отвернулся. Такое-то у них абсолютное оружие!..

И здесь тоже люди, и здесь тоже человеки. И убивают они друг друга, как принято у людей. Как только у них и принято.

«Если хочешь уйти от войны, — подумал Вячеслав отрешенно, — лучший способ — построить себе замок над золотыми равнинами в мире, где нет больше ни одного человека, кроме тебя самого!.. Иногда, мой дорогой тезка, я тебе завидую. — Красев глубоко подышал носом. — Если оставить в сторонке философию, то что нам дает присутствие здесь, в этом мире, человека? А это нам дает, что все-таки мы находимся где-то в пределах IS-направления, согласно реестру Координационного Центра торговых связей между реальностями, 2564 года издания. Но тогда почему я до сих пор ничего не знаю о существовании подобной альветви? И откуда, кстати, узнал о ее существовании двойник?»

«Информации недостаточно».

Где уж тебе, — подумал Красев устало. — Обломанный ты мой костыль».

«Информации недостаточно».

Вячеслав двинулся дальше и за полчаса бесцельных перемещений по разрушенному городу получил возможность лицезреть сотни пустых костюмов и десятки новых тел.

Они же совсем не умеют воевать, очень скоро понял Красев.

Подобный вывод напрашивался сам собой. Кто-то из этого множества славных вояк отличился, например, тем, что не успел пригнуться от летящих осколков; кто-то нашел свою смерть под колесами неповоротливых металлических мастодонтов, склепанных из броневых листов опять же, судя по всему, на очень скорую руку; один из встреченных так вообще просто оступился и упал вниз головой с высоко поднятой платформы; как следствие — сломал шею. Вячеслав, сам не понимая зачем, перевернул этого последнего на спину и долго разглядывал мальчишеское, в запекшейся крови перепачканное лицо с мертвыми пустыми глазами и открытым в немом крике ртом. Они не умели воевать.

Красев осторожно прикрыл ему глаза, постоял еще минуту над телом и пошел дальше.

Еще через полчаса (небо к тому времени приобрело темно-лиловый оттенок) он повстречал наконец живых. Миновав очередной завал, остановился от неожиданности.

Они шли ему навстречу. Двое. В стерильно белых одеждах до пят — что-то среднее между сутаной и более привычным халатом. За ними на небольшой высоте над землей летела мерно гудящая платформа. Выступающие части ее блестели хромированным покрытием. Принцип работы двигателя платформы был Вячеславу, мягко говоря, не ясен, но зато ее назначение отлично известно. На платформе были свалены искалеченные тела погибших. Значит, это могильщики.

Могильщики не сразу заметили Вячеслава. Остановились над очередным мертвецом; при этом платформа, как послушное, хорошо выдрессированное животное, скользнула к ним в обход препятствий и неподвижно зависла, дожидаясь, когда на нее обратят внимание. Могильщики подняли тело — Вячеслав заметил, что руки у них в перчатках, — и положили на платформу рядом с другими. Работали молча, согласованно. И так же молча и согласованно двинулись дальше.

От них шел запах. Красев, чуть напрягшись, уловил его. Уже знакомый запах смерти. Печальная, страшная, но необходимая работа для мира, где идет война.

Наконец один из них, с падающей до плеч копной белых, как у альбиноса, волос поднял глаза и увидел Красева. Он издал невнятное восклицание и толкнул своего напарника. Тот дернулся и тоже поднял глаза.

Немая сцена.

Вячеслав, не медля более, зашагал к ним. Он подумал, что в ботинках покажется им очень странным: оба могильщика оказались босы, видно, здесь такая традиция — но теперь было уже поздно исправлять ошибку.

Он остановился, не дойдя пяти шагов, и продемонстрировал могильщикам раскрытые пустые ладони — общечеловеческий жест. И те, кажется, поняли.

— Ахто-тат-ла-то, — произнес гортанно тот беловолосый, который первым заметил Вячеслава.

Должно быть, вопрос. Хотя никакого подобия вопросительной интонации Вячеслав не уловил.

«Идет структурно-лингвистическая интерполяция», — доложила Нормаль.

Ну наконец-то! Хоть какая-то от тебя помощь. Сейчас Нормаль должна перебрать известные ей корневые лингвистические системы основных гуманоидных векторов, выбрать «близлежащие», провести линейную интерполяцию и подключиться в режиме «переводчика». Кстати, таким манером есть шанс заодно определиться и со своим местоположением в пространстве-времени.

Ага, кажется, готово.

«Кто ты такой?»— перевела Нормаль.

Вполне естественный вопрос.

«Нормаль, теперь ты можешь сказать, где я нахожусь?»

«Информации недостаточно».

Та-ак, если и теперь недостаточно…

«Я готов говорить с ними. Как лучше ответить на первый вопрос?»

Дело пошло быстрее. Нормаль подсказывала Вячеславу целые фразы; он повторял их вслух, одновременно получая приблизительный перевод произносимых слов.

Диалог завязался.

— Кто ты такой?

— Я путешественник. Я прибыл издалека.

— Да, это видно по твоему произношению.

— Что здесь произошло?

— Ты не знаешь о войне? Могильщики переглянулись.

— Я прибыл издалека.

— Разве есть в мире место, где не знают о войне? Ты обманываешь.

То, что Вячеслава обвинили во лжи, не слишком ему понравилось. Кто знает, как здесь относятся к лжецам. Может, поедают их на завтрак. Сколько реальностей — столько и этических норм, он давно убедился в этом.

«Нормаль, что будет, если я расскажу им правду?»

«Оценка вероятности неблагополучного исхода — 16,378 %».

Иногда Вячеслава, как всякого нормального человека, раздражала самоуверенность, с какой Нормаль определяла (с точностью до третьего знака после запятой!) вероятность неблагоприятного исхода для Красева при принятии им того или иного решения. Ну в самом деле, ну откуда можно знать с подобной точностью, что произойдет, если он расскажет этим вот странным могильщикам всю подлинную историю Путешественника по Времени? Быт этноса, проявляющий себя в архитектуре, в манере поведения конечно же многое может дать для анализа такой хитроумной системе, как нормализованное подсознание, но разве все однозначно, что скрывается за бытом и манерой поведения? Вспомним-ка Японию конца двадцатого века. Ну ладно, другого выхода нет, поверим Нормаль на слово и скажем правду.

— Я прибыл издалека, — повторился Вячеслав и пояснил: — Я прибыл из другого времени.

Могильщики вновь переглянулись.

— Из Вчера?

«Нормаль, я не понимаю. Что значит «из Вчера»?

«Информации недостаточно».

Опять двадцать пять! Придется разбираться самому.

— Я не понял вас. Почему «из Вчера»?

Тут в разговор вмешался второй до того момента предпочитавший помалкивать могильщик.

— Он не может быть из Вчера. Вчера знают о войне.

— Откуда ты знаешь, что знают Вчера? — осведомился у него первый.

— Они передают информацию. Они чистят сектора. Они знают. Как можно не знать? — Он сделал вполне характерный по-человечески жест, ткнув указательным пальцем в сторону одного из полуразрушенных небоскребов.

— Это верно, — согласился первый. — Но тогда откуда он? Из Завтра?

— На нем военная одежда Завтрашнего.

— Значит, он из Завтра.

Какой-то у них занудно-выхолощенный разговор получается, думал Вячеслав, наблюдая перипетии диалога. Впрочем, здесь, скорее всего, сказывается несовершенство перевода. Линейная интерполяция — она и есть линейная интерполяция. Кстати, а что такое в их речи «Вчера», «Завтра», «военная одежда Завтрашнего». Ощущение, будто они вкладывают какой-то особый смысл в эти временные наречия. Не тот смысл, который привык, скажем, вкладывать я. Ох уж эта мне семантика с семиотикой — беда и проблема любого литератора.

Могильщики продолжали свой спор.

— На нем военная одежда Завтрашнего.

— Значит, он из Завтра.

— Если он из Завтра, он должен знать о войне.

— Может быть, он обманывает.

— Зачем ему обманывать?

— Значит, у него есть интерес.

— Какой интерес в мире, разрушаемом Сферами?

— Ты — абсурд. Посмотри на его ноги!

Вячеслав, хотя и знал, холодея, что там увидит, но и сам невольно опустил глаза и посмотрел на свои ноги. На ногах были ботинки. Ну вот добрались наконец и до обуви. Да-а, тут уже не выкрутиться. Улика налицо. Какая последует реакция?

Второй могильщик резко отшатнулся. Платформа за спиной дернулась ему в ритм.

— Ты — Сфера?!

Красев почувствовал себя не слишком уютно. Нормаль разъяснить смысл понятия «Сфера» не удосужилась. Могильщики — тем более. Но совершенно очевидно, что к Сферам последние относятся с опаской. И это либо некая «конкурирующая организация», либо некий противник, ведущий в этой реальности войну на уничтожение. Очень щекотливая ситуация обрисовалась. И если в своем мире Вячеслав Красев, благодаря новоприобретенным способностям, непринужденно избежал бы любой потенциальной угрозы, до Хроноколлапса включительно, то здесь, где даже Нормаль на прямо поставленные вопросы отвечает без заметной уверенности, он случайно и так же непринужденно мог неосторожным словом или действием спровоцировать конфликт и, как результат, вызвать непосредственную угрозу для своей жизни.

Впрочем, первый могильщик не стал дожидаться оправданий от Вячеслава. Он повернулся к своему напарнику и, уперев руки в бока, безапелляционно заявил:

— Ты — абсурд абсурдов. Сфера — это Сфера, а он — человек.

Красев, впрочем, решил, что самое время и ему вставить пару словечек.

— Простите меня, — сказал он. — Я не умею хорошо по-вашему говорить. Я только понял, что вы принимаете меня за другого. Но я не Сфера, я действительно человек. Только прибыл я не из завтра или вчера, я прибыл из будущего, из очень далекого будущего, если вы понимаете, о чем я хочу вам сказать.

Теперь и первый могильщик отшатнулся в сторону так, что, оступившись, чуть не упал.

«Нормаль, ты уверена, что перевела все правильно о будущем?»

«Оценка неадекватности перевода — 23,446 %». Час от часу не легче, успел подумать Вячеслав, осознав, что допустил-таки некую ошибку, спровоцировал конфликт.

Но в ту же секунду могильщики без предупреждения проделали непонятную Красеву последовательность манипуляций. Они взялись за руки; причем первый повернулся к Вячеславу спиной; глядя в глаза друг другу, присели на корточки, подняв сплетенные руки вверх, и затянули длинную песнь, сопровождаемую невнятными подвываниями. Или, что вполне возможно, длинную молитву. «Если, конечно, мне приходится наблюдать отправление религиозного Обряда, — подумал Красев обеспокоенно, — а не ритуал по изгнанию демона».

«Нормаль, где перевод?»

«Структурно-лингвистический анализ. Представленный фонетический фрагмент не имеет общих структурных корней с лингвистической системой рассматриваемой реальности».

«Какой же тогда имеет?»

«Информации недостаточно».

«И в банке нет?»

«И в банке нет».

Последний ответ Нормаль дала, как обычно, сухо, но в самом его построении Вячеслав уловил некий оттенок язвительности, что для Нормаль было, в общем-то, нехарактерно.

«Красев в Стране Чудес», — подумал он о себе с усмешкой.

Минут через пять могильщики, завершив свою песнь (или молитву?) громким совместным урчанием, наконец успокоились, встали к Вячеславу лицом и в полный рост, зачем-то спрятали за спиной руки и, кажется, не смея более поднять на него глаз, повели хором то, что Красев поименовал для себя ОБРАЩЕНИЕМ:

— О, пришедший из Будущего! Прости абсурдов за непонимание. Из-за него мы нарушили Установление и задавали тебе вопросы. Ты волен выбрать любое наказание для абсурдов. Но в оправдание себе мы скажем лишь, что не имели в том интереса. Абсурды осознают свою вину. Абсурды ждут твоего решения.

«Так, нам все-таки повезло с тобой, Нормаль. Нам придется выступить в роли не местного дьявола, но местного божества, и это радует. Такое положение, как я понимаю, позволяет нам задавать вопросы без риска быть неправильно истолкованными».

«Нормаль, что ты думаешь по этому поводу?»

«Информации недостаточно».

«Будет тебе сейчас море информации. Успевай только переваривать».

— Я не буду вас наказывать, — заявил Красев могильщикам. — Я принимаю ваше оправдание. Но вы должны будете ответить на мои вопросы. Вы согласны?

— Да, пришедший из Будущего. Мы будем отвечать на твои вопросы.

— Кто вы такие? — с ходу взял быка за рога Красев.

— Мы трупоеды («Могильщики», — немедленно поправила перевод Нормаль, прежде чем Вячеслав успел поразиться такому сообщению). Мы убираем тела. Тел стало много. Завтра идет война. Сферы ведут войну. Из-за Сфер разрушаются города. Из-за Сфер гибнут люди. Завтра нет возможности убирать тела. Мы убираем тела Сегодня. Каждый день убираем тела за Завтра.

Многословный ответ, но далеко не исчерпывающий. Скорее с ним вопросов даже прибавилось. Ну-ну, чем дальше в лес, тем больше дров. Попробуем выяснить главное.

— Кто такие Сферы? Почему они ведут войну?

Объяснения могильщиков, последовавшие за этим, оказались еще более пространны и еще более невнятны. Однако кое-что не без помощи ожившей Нормаль с ее комментариями Вячеслав для себя уяснил.

Выводы из уясненного ошеломляли. Выводы из уясненного заставляли Красева задуматься, а так ли уж верна картина мира, те представления о природе пространства-времени, которые он для себя считал устоявшимися, пересмотру не подлежащими. Даже при описании в своих романах самых необыкновенных миров, когда прозаик Красев пускал в ход не только личный опыт от посещения той или иной альветви, но и давал вволю погулять своей личной фантазии — даже в том случае не решился бы он описать подобной реальности, куда оказался заброшен злой волей своего двойника.

Во-первых, потому, что никогда не принимал основ мировоззрения солипсистов. А здесь был рай для настоящего солипсиста. Во-вторых, потому, что всегда полагал нелепой философию субъективных идеалистов. А здесь тот же Беркли очень быстро стал бы общепризнанным авторитетом, спорить с которым бесполезно, потому что он всегда и во всем прав.

Но самое интересное — мир этот был создан искусственно, а это уже ни в какие ворота не лезло. И создан, между прочим, не абстрактным Демиургом, а вполне конкретными людьми.

Случилось это, как понял Вячеслав, невообразимо давно. Местное человечество уверенной поступью вошло в Золотую Эру мирного сосуществования, сбалансированной экономики и потрепанной, но как-то сохраненной экологии. Все было хорошо, оставалась одна проблема — демографическая. Меры по регулированию рождаемости запоздали. Мегаполисы росли, как грибы. До возможности космической экспансии здесь не додумались в силу различных исторически сложившихся причин.

Человечество нашло более простой (так им казалось!) выход из положения. Оно разделилось на семь равных частей, и каждая из этих частей получила право пользоваться одним из дней недели. Но только одним. Решение проблемы было как-то связано с умелым использованием волновой природы хронотока. Обнаружилась также некая связь между ним и биотоками живых организмов. Ученые нащупали ниточку между Временем и материальной основой гештальта. По сути, они выявили то, что, по словам Всадников, являлось жизненной квинтэссенцией Времени. И в результате действительно замечательных разработок в этом направлении им удалось достигнуть существующего на сегодня в векторе положения вещей.

Каждые сутки ровно в полночь одно человечество на планете по мановению ока сменялось другим. Они жили каждый в своем дне: в Понедельнике, во Вторнике, в Среде и так далее по семидневному циклу, никогда не встречаясь друг с другом. Но тесно сотрудничая. Дело в том, что эффект не распространялся на неживые объекты или объекты низшей организации. Поэтому между днями действовали торговые, деловые, юридические, гражданские и прочие иные соглашения, обеспечивающие приемлемое сосуществование семи цивилизаций на одной общей для всех территории. К прочему, действовал Закон, обязующий человечества дней обмениваться информацией.

Конечно, не обходилось без недоразумений. Конечно, не обходилось без эксцессов. Конечно, не обходилось без разногласий и официальных нот. Но все это было решаемо, все это в конце концов улаживалось. Люди привыкли жить в мире. Война началась не по вине людей.

Поначалу Вячеслав долго не мог понять, кто или что имеется в виду. Объяснения могильщиков не слишком помогли делу. В конце концов он выяснил, что Сферы — это не организация и не нация, Сферы — это вообще не люди, Сферы — это Сферы. Судя по всему, они пришли извне. Откуда? Точно неизвестно.

Куда? В Понедельник, в Завтра. Что они представляют собой — тоже неизвестно. Конечные цели Сфер? Нет ясности в этом вопросе.

Но из-за Сфер началась война. Война идет по Понедельникам, а остальным дням приходится хоронить мертвецов. Сферы… Сферы…

Что-то было знакомое для Вячеслава в этом образе бездушных всепроникающих сфер. Что-то очень знакомое…

Он не сумел поймать ускользающий образ-воспоминание и обратился к Нормали за помощью.

«Версия, — откликнулась Нормаль. — Здесь действует научная миссия Всадников времени».

Ну конечно!

Все сразу встало на свои места.

Всадники! Ведь он сам, Вячеслав Красев, когда-то называл их Сферами.

Всадники… Научная миссия Всадников.

Теперь он мог только посочувствовать местному человечеству. Оно сделало поразительное открытие, связанное с природой Времени. Этим оно спасло себя от последствий демографического взрыва, но и этим же оно привлекло к себе внимание Всадников, могущественных бесчеловечных властителей и охранителей Времени. Всадников никогда не интересовали дела людей, никогда не волновали проблемы человеческой этики или морали. Привлечь к себе их внимание было опасно, очень опасно, потому что никогда нельзя было предсказать, чем это внимание обернется. Красеву когда-то повезло. Всадники проявили желание говорить с ним, но здесь по всему другой случай. Здесь — научная миссия. И добром это не кончится.

Красев мог только посочувствовать миру дней. Против Всадников нет защиты. Не придумано. И не будет никогда придумано. К тому же местное человечество, судя по примитивной, склепанной на скорую руку бронетехнике, давно уже разучилось правильно воевать. Но в конце концов они обретут опыт, вспомнят хорошо забытое старое: чего-чего, а как делать оружие, человек быстро вспоминает. Но что-либо существенное противопоставить силе Всадников они все равно не смогут.

Красев мог бы дать местному человечеству совет. Он мог бы сказать им: сидите, ребята, и не рыпайтесь. Пережидайте, как непогоду. Но догадывался, что вряд ли его слова возымеют хоть какое-то действие, даже в случае если его посчитают настоящим божеством и тут же на месте канонизируют. Да и не хотелось давать ему такого совета, потому что, будучи все-таки плоть от крови существом человеческим, он понимал их, понимал их желание защитить свой мир, свою жизнь от бесцеремонного вторжения.

Однако и задерживаться здесь он не видел для себя особой необходимости. Теперь он знал, как сумел его двойник, давно с пристальным вниманием наблюдавший за деятельностью Всадников на Светлой Стороне времени, отправить его сюда, в странный непривычный мир Дней. И главное — Вячеслав теперь знал, как ему отсюда выбраться.

Ведь эффект перехода не распространяется на неживые Объекты и Объекты низшей организации, не так ли? «Отличная идея», — поддержала Нормаль. Вячеслав, глядя на ожидающих его дальнейших вопросов могильщиков, на платформу с мертвыми телами, задумчиво кивнул. Ему не хотелось снова умирать, но это был единственный выход.

ПОНЕДЕЛЬНИК ПЯТЫЙ

18 сентября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTB-01.14.S

Их держали под замком на хлебе и воде уже неделю: Игорька и того странного человека в дождевике, который появился вдруг на пороге представительства Клуба Альтруистов, разом взорвав приобретший относительную устойчивость мир Бабаева. В физическом смысле незнакомцу досталось тогда крепче, чем Игорьку, и первые сутки он провалялся в беспамятстве, но не бредил, а лишь болезненно постанывал. Почему-то никто здесь не удосужился привести к раненому человеку врача.

Их держали под замком в подвале, и подвал этот был как подвал, ничем специально не оборудованный — сразу становилось ясно, что не тюрьма, а обыкновенный подвал в обыкновенном доме: здесь было жарко и сыро; подтекали трубы, проходившие под самым потолком, но вообще было достаточно светло и чисто; крыс, по крайней мере, не наблюдалось.

Воду в алюминиевом ведре и краюху хлеба раз в день приносил хмурый здоровенный дядька: седой и с примечательно большими ушами, в замызганном, некогда пестром, протертом на локтях до дыр халате и в шароварах непривычного покроя. Дядька молча ставил все это хозяйство перед дверью и сначала уходил куда-то с другим ведром, заменявшим узникам парашу, и только уже после этого отдавал Игорьку хлеб, возвращал два традиционных ведра.

Но в конце концов странный товарищ Игорька по несчастью как-то сам собой оклемался и на третий день уже смог прогуляться по камере, кряхтя и поглаживая бока. Бабаев попробовал немедленно выяснить, кто он такой и как оказался в резиденции Клуба Альтруистов, но незнакомец на его торопливые и зачем-то шепотом заданные вопросы отвечать не соизволил; и Бабаеву ничего не оставалось, как отвязаться пока со своими расспросами и дожидаться того момента, когда незнакомец сам захочет все объяснить.

Время текло медленно; заняться здесь, в этой импровизированной камере предварительного заключения, было решительно нечем; неопределенность положения угнетала, давила на психику, и в результате незнакомец тоже устал играть в молчанку и как-то на четвертое утро пленения, прохаживаясь и поглаживая, спросил:

— Ну и как тебе это нравится?

Игорек встрепенулся и вскочил. Но незнакомец смотрел в сторону с независимым видом, и Бабаев решил было, что ему послышалось. Однако незнакомец вдруг резко повернулся на каблуках — в уверенном движении его Игорьку померещилась угроза, он даже отшатнулся — и тут же снова этот странный человек расслабился, потянулся, зевнув широко, и продолжил:

— Из князи — в грязи, а?

— А кто вы такой? — Игорек не хотел, но контрвопрос его получился с вызывающей интонацией — невольно.

— Я? — незнакомец улыбнулся кривой, очень нехорошей улыбкой. — Тебе мое имя все равно ничего не скажет. Но!.. Если ты так нуждаешься в метке, зови меня Милордом. — Он неожиданным плавным движением выставил руку вперед и вверх и покрутил в воздухе кистью; Бабаев так и не понял, что должен был символизировать собой подобный жест.

Милорд, прищурившись, покачал головой. Улыбка его чуть выправилась.

— Именно так, — сказал он мечтательно, — именно так меня когда-то называли…

— А меня зовут Игорь…

— Бабаев, — закончил за Игорька Милорд.

— Откуда вы?… — Но тут Игорек спохватился, вспомнив, что буквально вчера, перед тем как изложить очнувшемуся незнакомцу скудную информацию из первых рук и задать свои вопросы, он для начала представился.

— Игорь Бабаев, — повторил Милорд. — Из новообращенных, а?

— Я — Альтруист, — заявил Бабаев гордо.

— Вижу, что не валенок, — отвечал Милорд.

Он вдруг подмигнул Игорьку. Бабаеву не понравился этот мимический жест. За тем, как подмигнул ему Милорд, казалось, кроется нечто заведомо дурное, по-человечески противное натуре любого Альтруиста. Бабаев от внезапной озабоченности сразу же потерял нить и не знал, что сказать на «валенка».

— Так-так… — Впрочем, Милорд и не ждал от него каких-либо реплик по этому поводу; он прошелся по камере, привычно поглаживая бока. — Убежать, значит, нельзя? Да и смысла побег особого не имеет… Как ты считаешь, а?

Игорек попытался отогнать ощущение неприязни к Милорду, которое вдруг нахлынуло на него. В конце концов этот человек, Милорд, пришел к Гашарти как к хорошо знакомому, как к другу; и они разговаривали как хорошо знакомые, и почти как друзья, и это может означать только одно… А что вообще ты можешь знать об их отношениях, об истории их отношений? Но судишь по полной строгости! Не так он сказал, не так повернулся, не так посмотрел — слушать тебя, Игорь, противно! Может, еще скажешь, что именно Милорд в смерти Сержа виноват? А он такая же жертва, как и ты, как… Серж. И не забудь, кстати, Милорду ты представлен не был, сам представился; и безоглядно доверять тебе у него оснований не больше, чем у тебя ему. И тогда все его оговорки, намеки, мимические жесты — лишь способ проверить, а тот ли человек Игорь Бабаев, за какого себя, не краснея, выдает.

И если еще неделю назад подобное умозаключение вряд ли само собой пришло бы Игорьку в голову («Ведь он видел меня в представительстве Клуба, рядом с Гашарти — как он может мне не доверять?»), то теперь, после вероломного нападения людей в черном, после того как в одну секунду убили они любимого человека прямо там, на ковре, в представительстве — теперь Игорек вполне понял и оценил осторожность своего нового знакомого.

Потому неприязнь почти без сопротивления подчинилась и ушла, хотя и оставив где-то на самом дне души Бабаева мутные капли ожидания подвоха.

— Бежать всегда имеет смысл, — заявил Игорек убежденно, он продумал свой ответ. — У меня даже есть идея.

— Вот как? — Милорд, казалось, искренне заинтересовался.

Он уселся на койку — пружины скрипнули — и поманил Игоря пальцем, предлагая сесть рядом.

— И что же это за идея?

— Завтра утром придет сторож. Охранник. Он принесет хлеб и воду. Он всегда приходит один. По виду сильный, и мне одному с ним не справится, а вот вдвоем мы вполне…

— Значит, «вполне»? — перебил Бабаева Милорд. — Мы на него наваливаемся — и дело в шляпе, а?

Нормальный человек. Почему ты ему не доверял? А он с ходу ухватил, с ходу поддержал.

— Да-да, — Игорек закивал. — Заманить его сюда и вдвоем навалиться. Только вот когда мы выберемся, я не знаю, куда идти, и вообще… где мы находимся, я не знаю. Но ведь это не проблема, правда? Главное — выбраться?

— Или допросить охранника, — медленно произнес Милорд, а потом вдруг снова, посмотрев Игорьку в глаза, многозначительно подмигнул. — С пристрастием, а?

Бабаев не понял, что означает «с пристрастием», но идея ему понравилась. В самом деле, кому еще как не охраннику знать, где они, насколько далеко от представительств Клуба находятся? Впрочем, тут же Игорек подумал о том, что охранник-то как раз ничего этого знать не должен. Ведь он, судя по всему, находится на низшей должности в иерархии гипотетического противника, а таким, как он (и это Бабаев знал уже из курса современной социологии), обычно не считают нужным сообщать информацию более той, чем необходима для исполнения непосредственных обязанностей. Вышестоящие инстанции в этих мирах традиционно не привыкли разъяснять нижестоящим, что, зачем и где происходит; они привыкли отдавать приказы и ждать их беспрекословно точного выполнения. Это тебе не КА, где все равны и иерархия строится по признакам опытности и личных способностей; здесь охранник, скорее всего, ничего не знает, да и не хочет ничего знать…

— Но ведь главное — выбраться? — заторопился успокоить самого себя Игорек, разгоняя эти вполне здравые, но подрывающие веру в успех задуманного дела мысли. — А там мы еще что-нибудь придумаем.

Милорд молчал, покачивая головой. Неясно было, то ли он согласен с планом Игорька и просто беспокоят его те же самые вопросы об осведомленности стража, то ли думает он совсем о другом, о постороннем.

Только тут наконец Бабаев сообразил, что в принципе его визави должен знать о противнике гораздо больше, ведь ему уже пришлось убегать от людей в черном, и хотя в конечном итоге уйти от них ему не удалось, что повлекло за собой смерть Гашарти, но по меньшей мере он должен хотя бы догадываться, кто они — люди в черном, каковы их цели и возможности.

— Милорд, — обратился к товарищу по несчастью Игорь. — А что вы знаете об этих людях?

— О каких людях? — рассеянно переспросил Милорд; он продолжал о чем-то напряженно размышлять.

— О тех, которые засадили нас сюда… Тех, которые убили Сержа… Если бы вы рассказали мне…

Игорек не закончил вопроса. Он увидел, что Милорд его не слушает. И Милорд действительно его не слушал. Вид он имел совершенно отрешенный.

Но прошла минута, и взгляд его прояснился. На губах появилась знакомая кривоватая ухмылочка, и на душе Игорька, как только завидел он ее, опять неприятно засвербело. Ну ничего не мог он с собой поделать, тем более что сам Милорд своим поведением, своими словами настороженность Бабаева подкреплял. Даже просто манера держать себя с собеседником, присущая Милорду, напомнила Игорьку не кого-нибудь из знакомых ему и уважаемых Альтруистов, а поведенческие повадки мэра Питерполиса, который частенько появлялся в представительстве по тому или иному делу. Это позерство, это откровенное неумение и нежелание слушать собеседника, это пренебрежение и эти намеки. И недомолвки, и ужимки, и многозначительные жесты. Все это претило Игорьку. Он ценил в людях честность, открытость в словах и поступках.

— Так-так, — сказал Милорд, с юмором Игорька разглядывая. — Бежать отсюда, значит, можно? И у тебя, значит, есть даже план? Что ж, уважаю. Ты из дергунков, а?

Бабаев снова, и в который уже раз, не понял вопроса. «Из дергунков»?…

— Я не… совсем… понимаю, — признался он неуверенно, — А кто это такие — «дергунки»?

Милорд хлопнул себя по колену и вдруг громко расхохотался. Можно сказать, он зашелся смехом, откинувшись спиной на подвальную холодную стену, и чуть слезы не брызнули у него из глаз. Но видно, сразу напомнили о себе скрытые травмы, и смех почти немедленно сменился громким надсадным кашлем. Когда приступ кашля наконец прошел, Милорд с минуту молчал, осторожно ощупывая бока. Потом встал и, не глядя более на Игорька, обратился к стене напротив с некоей высокомерной патетичностью в заметно подсевшем голосе.

— Господа судьи, — сказал он. — Мы глубоко ошибались, когда думали, что перед нами предстал закоренелый преступник, из тех, что давно позабыли такие замечательные архаичные слова, как «честь», «достоинство», «благородство». На самом же деле перед нами элементарный заморыш, господа! Один из множества других, подобных ему и несчастных заморышей. Да-да, господа, мы могли бы догадаться об этом и раньше, ведь наш общий скоропостижно скончавшийся друг — я Сержа Гашарти, конечно, имею в виду — работал именно с этим замороченным контингентом Клуба, и кого еще я мог встретить в его резиденции как не очередного подопечного? Но, господа, могу сказать в свое оправдание и то, что до сей поры лучше думал о разведчиках известной вам Империи! А они оказались не на уровне, не сумели, как видите, отличить песняра от заморыша. Невольно задумаешься, а стоит ли с ними сотрудничать в дальнейшем, а?

Теперь Игорек кое-что стал понимать, но не так много, как ему хотелось бы. Он понимал, что Милорд обезьянничает; он понимал, что Милорд не желает говорить с ним серьезно. Не понимал Бабаев главного: почему Милорд так себя повел? В результате к осадку настороженности прибавилась еще темная обида. Да, теперь Игорек определился: мне не по пути с этим человеком, кем бы ему ни приходился Серж, пусть даже братом родным!

— Вам не нравится мой план? — сердито вопросил Бабаев. — Предложите другой.

Милорд повернулся на каблуках. Упер левую руку кулаком в бок, а правую — поднял, наставив указательный палец на Игорька.

— Вот посмотрите, господа судьи, — продолжал он играть в свой театр одного актера. — Перед вами классический образчик заморыша или, если кому угодно, замороченного. Одно, как известно, производное от другого, и вы можете выбрать себе для него любое поименование из этих двух: или то, которое вам более нравится, или то, которое, по вашему мнению, ему более соответствует. Вот он весь перед вами, господа. Марионетка так называемого Клуба Альтруистов; он не представляет себе жизни без Клуба; чтобы воссоединиться с Клубом он задумал побег и, надеюсь, легко пойдет на то, чтобы лишить жизни охранника ради этой своей цели. Но простим, господа, ему это невинное по большому счету намерение. Ведь не со зла он это хочет сделать, а от любви к Клубу, а значит, от любви к человечеству, во имя большого общечеловеческого счастья…

Смысл, как минимум, половины слов Милорда ускользал от Игорька. Но одно его зацепило, покоробило и укрепило в новом мнении — эта непреднамеренно брошенная фраза, словно напрямую взятая, выделенная из знакомо-злобного шипения дешевых бульварных газет: «…так называемый Клуб Альтруистов». Худшие подозрения Бабаева подтвердились: перед ним стоял враг!

Но только почему, зачем такой честный чистый человек, как Серж Гашарти, мог что-то общее иметь с этим… этим проходимцем?

— Да, господа, — продолжал тем временем витийствовать Милорд, казалось, не замечая гаммы чувств, находившей наглядное отображение на честном лице Бабаева. — Именно таков образ мыслей нашего заморыша. Однако, я повторюсь, не будем слишком строги к нему. В конце концов, он всего лишь замороченный; его лишили памяти о прошлом; он был избавлен от такой мелочи, как прежние его моральные убеждения и ориентиры. На самом деле, в данный конкретный момент своей жизни он ничего другого не знает, кроме Клуба Альтруистов; ничего другого не видел, кроме Клуба Альтруистов; ничего другого не может принять, кроме Клуба Альтруистов. Вы скажете, это было жестоко — лишить его права выбора? Я соглашусь с вами, но добавлю, что все это с ним было проделано опять же от большой любви к человечеству. Кстати, вы заметили, господа, ведь это всегда так: чем больше любовь к человечеству, тем больше ее носителями применяется способов для переделки конкретных его представителей, а?

— Стойте! — закричал, не выдержав, Игорек. — Зачем же вы так?! Что я вам сделал?!

И Милорд сбился. Так и застыл с открытым ртом в позе трибуна. И судя по всему, снова ушел в себя. Взгляд его опустел. А надежда Игоря на то, что товарищ по несчастью поддержит план побега, подскажет какую-нибудь идею, которая пойдет на пользу дела, рассыпалась ненадежным карточным домиком. Веру в то, что перед ним Альтруист, постигла еще более тяжелая участь. Игорек с ужасом думал о том, что вот теперь он остался один на один против врагов Клуба, и не от кого ждать поддержки или хотя бы доброго слова, и как теперь себя вести, что предпринять? Гашарти подсказал бы, но Гашарти мертв, а этот его… «знакомый», он, это ясно, ответит насмешкой, очередной издевкой, или вообще не захочет отвечать…

Так и оказалось. Когда через минуту визави Бабаева осмотрелся вокруг более осмысленным взглядом, желание продолжать свое издевательски высокомерное выступление у него пропало, и он грубо сказал Игорьку, все еще сидящему на его кровати:

— Расселся, а? Слазь-ка, Альтруист. Игорек, понурившись, встал.

Милорд немедленно бухнулся на кровать, закинул руки за голову, а ноги, вытянув, водрузил на спинку. Больше в тот день он не сказал ни слова.

Предпочитал он помалкивать и потом. Лишь иногда приступом нападало на него веселье, и он начинал насвистывать какой-то незнакомый мотивчик, или напевал себе под нос, или если уж совсем испытывал подъем духа, то отпускал в адрес Игорька иронические реплики, называя то «Альтруистом недоделанным», то «заморышем замороченным».

Бабаев не отвечал на его реплики, он злился и отчаянно размышлял, что же все-таки предпринять. В конце концов он решил, что вполне может реализовать свой план в одиночку, но нужно обзавестись каким-нибудь оружием. Для нейтрализации охранника. Так, весь шестой день заключения, воскресенье, он посвятил тому, что разбирал собственную кровать. Без инструментов это было не так-то просто сделать: восемь до упора затянутых болтов, четыре — зачем это? — сварочных шва. Милорд со своего места не без интереса наблюдал за его приготовлениями и, ухмыляясь во весь рот, подзуживал:

— Давай, давай, веселее. Ну еще один болтик остался… Да тресни ты ее об стену — она и отвалится!..

Игорек старался не обращать внимания, не слушать и не слышать. Но голос Милорда был единственным живым звуком в этом подвале, и просто так отвлечься, отрешиться от него Бабаев оказался не в силах. Милорд посмеивался.

— Какой бегунок растет! — заключил он.

Тем не менее к вечеру Игорьку удалось справиться с кроватью, и он в качестве оружия заполучил ее тяжелую стальную ножку. Взвесил на руке — вполне подходяще.

— Молодец! — оценил Милорд все в той же издевательской интонации. — Только вот Гашарти не одобрил бы твой поступок, а?

Игорек медленно повернулся к Милорду.

— Не трогай Сержа, — сказал он твердо: как ни странно, стальная ножка в руке прибавляла уверенности духу и весомости произносимым словам.

— Ты можешь говорить что угодно, — пояснил Игорек сурово; он давно заготовил эту фразу и мысленно отрепетировал. — Но не трогай Гашарти!

— А почему, собственно, а? — возмутился Милорд, невзирая на страшное орудие в руках Бабаева. — Я ведь как-никак знаю его лет уже восемь. Ты-то ведь не можешь похвастаться столь продолжительным с ним знакомством, а?

Игорек ожидал какой угодно реакции от Милорда на свое требование: смеха, очередных подначек или всегда непредсказуемого ухода в себя. Однако Милорд и теперь обманул все его ожидания, вполне резонно напомнив о давнем знакомстве с Гашарти (ну почему Серж разговаривал с этим подонком как со своим?) и отстаивая таким образом свое право говорить о нем. Игорек, конечно, понимал, что за этим его «правом» нет ничего настоящего, что Милорд — предатель и провокатор, что он враг и что, скорее всего, он слова доброго не скажет о Гашарти, станет поливать его грязью. Так оно в конце концов и получилось, но Бабаев уже ничего не мог поделать, допустив и приняв весомость аргумента «как-никак знаю его лет восемь».

— Так вот, — с ленцой в голосе расслабленно продолжил Милорд; он почесывал себя за ухом, — наш любимый и уважаемый Серж не одобрил бы твои действия ни под каким видом. Он ведь до того, как в песняры податься, знаешь кем был, а? Не знаешь. А был он, между прочим, ломок и специалист по «съешке». Большой, между прочим, специалист. Виртуоз. А у ломка какая забота знаешь ты, а? Забота у него — и монету срубить, и целым остаться. Вот и приходилось крутиться: тем подмахнет, и этим тоже подмахнет; и фарам — друг, и клонам — приятель. И ловок был, пройдоха, куда уж мне или тебе до него. Так что попади он в такую заваруху — не стал бы кровати уродовать, а подмахнул бы тому-другому-и на свободу. Опять фишки переставлять — большой виртуоз все-таки… Он тебя-то в «съешку» учил играть, а?

Игорек не ответил. Было очевидно — Милорд лжет: бессовестно, ни слова правды. Не мог быть таким человеком Гашарти, каким описывал его Милорд. Серж погиб как герой; он не мог договариваться о чем-либо с людьми в черном; не раздумывая, он шагнул под пулю, во имя Клуба пожертвовал самым ценным — жизнью.

И неужели заслужил он, чтобы называли его такими погаными кличками: «песняр», «ломок»? Необходимо было дать Милорду отповедь, но тот снова очень метко подцепил Игорька, спросив к месту: учил ли Серж играть его в «съешку»? А ведь действительно — учил! И Милорд, словно почуяв, что здесь оно — слабое звено, надавил еще чуть сильнее:

— И небось дал выиграть для начала, а? Потом захотел отыграться? Распалил, завел, а? И пошел выигрывать? Привычка — вторая натура, а?

— Неправда! — закричал Игорек с искренним облегчением и даже палку свою опустил. — Он первым выиграл!

— О-о! — очень так наигранно удивился Милорд. — А Серж наш рос, оказывается. Более индивидуальные подходы стал искать, а?

Игорек собрался. Это далось ему не без труда, но он догадывался, что, только собравшись, мобилизовав все силы, можно достойно противостоять этому лицемерному подлецу с его лживостью, с его ухмылками, с его откровенной, нескрываемой ненавистью к Альтруистам.

Игорек собрался.

— Предатель, мерзавец! — выкрикнул он в лицо Милорду первые пришедшие на ум слова. — Честь свою продал! Теперь и Сержа хочешь туда же записать?! Ты… ты… — Игорек захлебнулся.

— Кому продал-то, а? — устало махнул рукой Милорд; по всему, охота к дальнейшему разговору на эту тему у него пропала, и он завозился, отворачиваясь к стене, и, уже устроившись, пробурчал спиной к Игорьку: — Твоему Клубу любимому и продал. Только не я первым был. Гашарти — раньше…

Бабаев легко мог сейчас подойти и ударить Милорда по рыжему затылку ножкой от кровати, но то, как спокойно, не подумав даже о подобной возможности, повернулся к стене Милорд (пусть негодяй! пусть предатель! пусть враг!), охладило Игорька, и он, тяжело дыша, уселся на жалкие останки собственной постели, а не подошел и не ударил…

Не получился у него и другой удар, вроде бы до мелочей продуманный и положенный, как фундамент, в основу примитивного плана побега. Тут Бабаев не колебался: слишком многое зависело от того, не дрогнет ли рука в нужную секунду. Однако он промахнулся, и не потому даже, что неопытен был в подобных делах, а потому, что слишком опытен оказался охранник, и хотя этот последний выглядел неуклюжим, он мгновенно ушел от замаха, одним точным ударом выбил из рук Бабаева стальную ножку, а другим — отшвырнул Игорька на пол. Притом он даже не рассадил себе кожу на костяшках толстых сильных пальцев.

Милорд издевательски захохотал и уж конечно не пошевелился, чтобы хоть как-то помочь Игорьку. Бабаев ворочался на полу подвала, кровь из рассеченной брови заливала ему лицо, а в подвал спускались какие-то новые люди. Он пока еще их не видел, и только голос (женский!) он узнал, и от узнавания этого все перевернулось у него в груди, и продрала тело смертельная дрожь. Тот голос, тот самый голос, распорядившийся ночью над умирающим на ковре Гашарти: «Вырубите третьего!» И этот голос во влажном сумраке подвала чуть насмешливо и с заметным акцентом произнес:

— А нам достался прыткий пленник! Смотрите, судари, он задумал побег!

18 мая 1992 года (год Тигра)

Основной вектор реальности PAST —???

Идут часы. Пропуская через себя секунды, минуты. Пропуская через себя Время.

Идут часы. Но часы эти — не примитивный механизм из комбинации пружин и не хитроумный сплав из полупроводников, часы эти — крошечный, меньше макового зерна сгусток живой ткани, комбинация клеток, построенных на основе сложного синтеза аминокислот. Часы эти — единственное, что еще живет в давно остывшем человеческом теле.

Человек лежит среди развалин некогда великого города. Покоится, вытянув ноги, скрестив руки на груди. Глаза человека закрыты, и он не дышит. Он мертв. И мертв мир вокруг него.

Но часы идут, пропуская через себя Время. И наступает полночь, одни сутки сменяются другими, воскресенье — понедельником; и темное небо над городом озаряется яркими вспышками; среди развалин оживают, рыча двигателями, бронированные механизмы; перебегают фигуры в серебристых костюмах — армия Понедельника возобновляет боевые действия.

Вереница разноцветных, светящихся во мраке сфер проносится над домами. Офицеры-наводчики выкрикивают гортанно команды, и пушки открывают огонь. При каждом выстреле они тяжело откатываются назад, и нужно быть очень внимательным, чтобы не попасть, не быть задетым выступающей частью тяжелого механизма, не подцепить осколок от разрывающегося высоко над головами снаряда. Но разве можно быть внимательным в пылу боя? Наводчики часто ошибаются; снаряды попадают в стены небоскребов, выбивая фонтаны обломков. Вздыбленная пыль затягивает город.

Наконец есть попадание! Один из сферических объектов меркнет, распластываясь в змеевидные, повисающие в воздухе нити. Но вопли победного торжества сменяются вздохом разочарования. Нити скатываются, накручиваются клубком, и сфера, регенерировав на глазах солдат, устремляется вслед за ушедшей далеко вперед вереницей своих собратьев.

В этом нет ничего нового для армии Понедельников. Так случается почти всегда. Но в этом «почти» — последняя надежда защитников. Мертвый человек, успокоившийся среди развалин, не видит всего этого. Но скоро увидит. Биологические часы, микроскопический комок клеток, отмечают приход определенного момента, когда, повинуясь неощутимому толчку, биологическое время мертвого организма потечет вспять, встречно вектору времени окружающего мира; когда законы смерти, определяемые процессами автолиза, пикноза, всего некроза в целом, будут для этого тела отменены. И момент настал.

В первые секунды даже самый внимательный глаз не заметил бы изменений. Но токи регенерации уже разбегались по мертвому телу: восстанавливались наружные мембраны клеток, окатыши клеточных ядер, лизосомы и митохондрии; с толчком ожило одно из двух сердец, погнав по сосудам кровь. Через минуту дрогнула правая рука; шевельнулись непроизвольно пальцы; судорожно дернулась, сгибаясь в колене, нога. Из горла мертвого человека вырвался каркающий звук, после чего человек задышал. С этой секунды в его пробуждающемся к жизни мозгу замелькали калейдоскопом яркие картинки из прошлого. Известно, что человек, умирая, видит всю прожитую им жизнь. То же самое предстояло теперь и этому воскрешаемому человеку, но в иной, чем обычно, последовательности.

Он видел свою жизнь, события протекали через его мозг одно за другим: от детства к юности, от юности к зрелости. Он видел их, переживал заново, и этот чисто субъективный его путь тоже вполне можно назвать путешествием во времени. Он видел…

…Отец и мать.

Отец — тихий инженер, затюканный бытовыми неурядицами на почве нескладного своего характера, ничего не видевший и не увидевший в жизни, кроме нелюбимой работы, возни обывателей вокруг и мрачных попоек в прокуренных кухнях, но тогда же — и тонко чувствующий интеллигент, поклонник де Шардена, способный непринужденно цитировать из Аквинского или Бэкона.

Мать — стержень семьи, целеустремленная, с блестящим умением противостоять жизненным неурядицам, практичная женщина, ничего не боявшаяся, никогда не избегавшая принимать решения, чему, видимо, в немалой степени помогала ее профессия врача «Скорой помощи». При этом она хорошо вязала: Вячеслав до сих пор везде носил с собой вязанный толстой шерстяной ниткой брелок-сумочку для ключей… Он видел…

…Детство. Гатчина. Лето. И озеро. Серебряные брызги и стоячая темная вода над омутами.

Они играли в войну. Они всегда играли в войну. Сколько себя Вячеслав помнил, все и всегда играли в войну.

Славик Карась забрался на крышу сарая и залег на раскаленном шифере, который жег обнаженные коленки и локти. Но стиснув зубы, как подобает настоящему взрослому мужчине, он прищурясь наблюдает за двором. Под рукой у него — верный кольт, грубо выструганный из деревяшки, с рукояткой, замотанной в изоленту, чтобы не занозить пальцы. Солнце печет неприкрытый затылок. От напряжения у Славика сводит ногу. Это очень больно, и он тихонько плачет, но никак не выдает лазутчикам противника своего присутствия на крыше. Он помнит, как учила справляться с судорогой мама, аккуратно массирует пальцами икру и лодыжку, чуть приподняв ногу, тянет носок. Судорога проходит, по ноге бегут мурашки. Это все еще болезненно, но более терпимо. Внизу появляется противник, Андрюха Костлявый, держит в руках уникальную вещь — заграничный игрушечный автомат, который может выдавать убедительный треск, стоит нажать на спусковой крючок, создавая тем самым вполне даже пристойную имитацию стрельбы. А еще он может выпуливать особые шарики, которые, впрочем, Костлявый давно частью растерял, а частью обменял у Макса Гуманоида на серию «Космос» и у Ромки Кактуса — на редкую лупу с трехкратным увеличением. Да, автомат Костлявого — предмет чернейшей зависти для пацанов из команды, однако, несмотря на единоличное обладание этой замечательной вещью, Костлявый остается Костлявым; боец из него никудышный, и сейчас Славик Карась легко и навылет прострелит его глупую бритую башку, а тот не сумеет даже воспользоваться своим совершенным оружием. Одно пока останавливает: необходимо выждать, подпустить противника ближе, чтобы не было потом сомнений, споров и взаимных упреков. Ближе… и еще ближе… И еще самый чуток ближе… Андрюха Костлявый идет медленно, топчет сандалиями траву, вертит бритой головой; перед майки на животе вымазан землей, и капли пота блестят у него на лбу и подбородке. Костлявый останавливается, облизывает губы и, словно заподозрив что-то, почуяв чей-то на себе пристальный взгляд, начинает поднимать голову. Ждать более бессмысленно и просто опасно, и Славик Карась, подхватывая деревянный кольт и с заготовленным криком-имитацией на устах «Трах-тах-тах!!!» вскакивает на крыше, но в этот самый неподходящий момент ногу его сводит во второй раз; от резкой боли он оступается, но, падая уже вниз, успевает увидеть смесь растерянности и почти животного ужаса на лице Костлявого Андрюхи.

В тот день, упав с крыши сарая, Славик Карась сломал левую руку. С первых же его шагов по жизни война проучила его, оставив отметину и на теле, и на душе.

Месяц после падения Славик провел дома под строгим присмотром матери. Интересно, что именно тогда, в дни вынужденной отсидки, он впервые прочитал «Машину времени» Уэллса, чтобы потом много-много раз перечитывать ее всю жизнь. Он по-настоящему увлекся идеей, изложенной в романе, она захватила его. В ней Славик нашел для себя замену той чисто мальчишеской тяге к приключениям, чаще всего подменяемой игрой в войну. А сцена гибели маленькой Унны расставила все точки над i. Война.

…Свой кольт с обмотанной изолентой рукояткой он выбросил в мусоропровод. А когда через месяц вышел во двор, то на предложение сыграть в очередное историческое побоище ответил по-взрослому твердым отказом. И даже новое прозвище, весьма, кстати, уважительное, данное ему в честь признания заслуг: Ветеран Отечественной, не принял. И никогда потом не жалел об этом. Через месяц Вячеслав собрал свой первый радиоприемник… Он видел…

Война. Все и всегда играли в войну. Вячеслав насмотрелся на многое в той прежней жизни, до Путешествия, но реальной войны в самом крайнем, грубом и грязном ее проявлении ему посчастливилось избежать. Как любой другой, не нюхавший по-настоящему пороха, он имел склонность к абстрактным рассуждениям о войне, ее побудительных мотивах и свойствах. Иногда он даже сожалел, что не довелось ему увидеть большой войны, этого экстремума человеческой нетерпимости, пика эмоциональных и социальных потрясений. В такие минуты он думал, что подобное знание каким-то образом могло бы обогатить его, помочь разобраться в потаенных особенностях мира, в котором ему суждено жить. Но такие минуты были редки, и самоубийственные мечты уходили, оставляя после себя саднящую боль в левой, сломанной давно и вроде бы давно вылеченной руке. Чаще Красев думал совсем иначе.

На войне невозможно быть просто наблюдателем, думал он.

На войне ты обязан будешь принять чью-то сторону, думал он.

На войне ты обязан будешь убивать, думал он. Ради этого, собственно, войны и ведутся, так думал он и благодарил судьбу, что не пришлось ему увидеть крови на своих руках.

Зато пришлось ему увидеть другие войны. Целое множество войн локального характера… Он видел…

…Военные игры. Ребята смеялись, ребята любили хорошую шутку, остроумный «подвыверт». Раз в неделю, по понедельникам, им, согласно расписанию занятий, приходилось тратить целый день на так называемую «спецподготовку» в стенах институтской военной кафедры — какая возможность проявить остроумие! Они называли это «войной по понедельникам» и веселились от души, без труда доводя туговатых на подъем майоров и полковников до белого каления… Он видел…

…Война была здесь другой, но суть ее всегда оставалась неизменной: столкновение идей, столкновение интересов и мировоззрений. Именно тогда он понял, что война всегда там, где общая сумма правд больше единицы. А ведь сколько людей — столько и правд. И нельзя назвать идеи и ценности другого человека ложью и злом потому лишь, что они не соответствуют твоей личной правде; для другого человека они — именно правда (субъекты, гордо заявляющие, что защищают зло, что для них «зло — благо и высшая ценность», выдуманы литературой самого дурного пошиба). А еще Вячеслав понял, что именно там, на тончайшей грани, на почти незаметном разделе правд, всегда начинаются боевые действия той или иной степени активности. И выхода, и компромисса нет; возможно только или принимать чужую правду, выбросив белый флаг капитуляции, или сопротивляться и наступать-наступать-наступать до победного конца. Таков мир, такова Природа, таково человечество.

Простая эта и банальная в общем-то мысль поразила его. Он искал покоя, но в ситуации перманентной войны не находилось места покою.

Он ушел в науку, но очень быстро и здесь обнаружил все признаки неутихающей войны: ради должностей, публикаций и академических званий. Он не развернулся на сто восемьдесят и не хлопнул дверью: слишком увлекала его эта работа, притягивала. Однако постарался занять низшую ступеньку в иерархии, приняв почетную должность «нашего уникума» — отсюда еще можно было наблюдать не участвуя.

Он искал покоя в любви. Но и в этой (лучшей) области человеческих отношений война не затихала ни на минуту. И розовое очарование медового месяца как-то уж очень быстро сменялось грохотом артподготовки и воем авиационных бомб. Скажите же, дорогие мои Катя и Лариса, почему так? Почему не захотели вы жить по-другому; зачем нужна была вам эта война?

И в запястье левой руки его вновь просыпалась старая боль…

Он видел…

…Вячеслав отыскал-таки себе тихую заводь. Он развелся, терпеливо играл в «нашего уникума», жил отшельником, отдаваясь работе по восемь часов в день и еще столько же — конструированию Машины Времени. Очень редко он задумывался о смысле этого последнего своего занятия. Дань ностальгическим воспоминаниям? Или форма все того же антивоенного эскапизма? Что поможет лучше бегству от мира людей, если не Машина Времени? Впрочем, в те дни он не осознавал побудительных мотивов в конструировании машины — осознание пришло много позже, когда он стал уже совершенно другим человеком, у которого имелась новая правда. И потому вряд ли его оценки Красева-младшего так верны, как ему хотелось бы с новой высоты думать. Он был одинок.

В одиночестве он находил один из обязательных атрибутов своего совершенного пацифизма. Но одиночество и тяготило его; к одиночеству, казалось Вячеславу, невозможно привыкнуть. Люди в присущей им воинственности были Красеву отвратительны, но и обойтись совсем без этих самых людей он не умел. И вот именно тогда в его жизнь ворвался, радостно сопя, Джулька-Джульбарс-Жулик… Он видел…

…Пасмурное утро начала осени. Суббота. Рынок в «Ав-тово» ломится от обилия товаров. Здесь продают и покупают все: от элементарных дверных глазков до сложнейших систем видеоконтроля, от орехов до микроскопов, от игрушечных автомобильчиков до самых натуральных «фордов», от аудиокассет до компьютеров, от бритв до бензопил, от рогаток до автоматических винтовок.

Он приехал сюда подобрать несколько специфических печатных плат для Машины, отыскал и выкупил по вполне приемлемой цене — даже остались еще деньги. Он продвигался между прилавками, вдыхая холодный воздух, переступая лужи и размокшие в воде обрывки упаковочной бумаги, приглядываясь к товарам. И вдруг… увидел его.

Маленькая, лет под сорок женщина в коричневом плаще стояла чуть в стороне от торговых лотков, почти в проходе, а у ног ее на асфальте лежала сумка, в которой возились, поскуливая, породистые по виду щенки. Щенков в сумке было четверо. Трое из них образовывали собой копошащийся подслеповатый клубок. И только один сидел вне этого клубка, грустно покачивая маленькой мордочкой со вполне раскрывшимися уже круглыми глазами, сидел у самого края, у за-стежки-«молнии», и молчал.

Он был одинок, он был осознанно, рассчитанно одинок здесь, в стороне от своих братьев, и Вячеслав понял, что встретил тут, в этом маленьком комке плоти, родственную душу. Красев зачарованно, не спуская глаз со щенка, шагнул к женщине. Та оправила цветастый платок и подбоченилась, изготовившись к торгу.

— Породистые щеночки! — объявила она самоуверенно. — Английский пойнтер. Знающий человек сразу увидит.

— Сколько? — спросил Вячеслав: он не собирался долго здесь рассусоливать.

Женщина назвала цену. Возможно, кого другого названная сумма заставила бы призадуматься, но Вячеслав безропотно полез за кошельком.

— Какого вам? — несколько разочарованная тем, что покупатель не торгуется, уточнила женщина.

— Вон этого, пожалуйста, — попросил Вячеслав. — С пятном на лбу.

— Вы с ним аккуратнее, — предупредила женщина. — Щенки ухода требуют… И курой не вздумайте кормить!

— Знаю, — отвечал Вячеслав, расстегивая куртку и неловко прижимая к себе щенка.

Щенок щекотно лизнул его маленьким язычком и обмочился…

Он видел…

…Вячеслав не стал мудрствовать с кличкой для щенка.

Возвращаясь, он остановил во дворе соседского мальчишку, Степку и, показав ему щенка, спросил серьезно:

— Как наречь посоветуешь?

Степка, наморщив лоб, с видом спеца-кинолога осмотрел зверя, после чего изрек:

— Джульбарсом называется. — И тут же почти без перехода потребовал гонорар в оплату своих профессиональных услуг: — Дядя Слав, угостите жвачкой!

Так щенок стал Джульбарсом, Джулькой, Джуликом и, как производная четвертого порядка, Жуликом. Так вошел он в жизнь Вячеслава, переменив и режим дня, и сам его уклад. Отменив одиночество.

Впрочем, одиночество не сгинуло совсем; оно было здесь, притаившись тенями по углам квартиры Красева, спрятавшись до времени, лишь чуть напуганное задорным молодым лаем щенка по имени Джулька.

А потом позвонила Лариса и сказала: «Прости меня. Давай попробуем все сначала». Вячеслав поверил ей, и казалось ему, что все, одиночеству конец и что можно, оказывается, жить не только в мире с самим собой, но и с другими. И даже работа над Машиной приостановилась было — недосуг, и Вячеслав чувствовал себя почти счастливым, и вот именно тогда судьба нанесла ему последний и самый болезненный удар…

Он видел…

…Раннее утро. Шесть часов. Оранжевый диск, выползающий в небо Петербурга. Улицы пусты и открыты. Ветер с Невы. Прогулка: сначала по двору, затем — сто двадцать шагов по набережной и дворами-дворами — домой. Иногда Джулька выпадал из поля зрения, но это не беспокоило Вячеслава. Умный пес, верный пес — всегда найдет хозяина…

Он видел…

…Оглянулся.

— Джулька, — позвал он. И громче: — Джулька!

Ни лая, ни повизгиваний, ни жизнерадостного прыжка на задних лапах с неизменным облизыванием хозяйского лица. Тишина холодной пустой подворотни.

— Жулик, где ты? Ну не прячься, не прячься — я оценил твою шутку.

Но он уже понял. Он знал. Лукавства Джульки никогда не хватило бы на подобную шутку. Холодея, Вячеслав обежал подворотню. Пса не было. Только что он был здесь, впереди, а теперь…

— Джулька, Джулька, не пугай меня!

Нет ответа.

Он искал три дня, забыв о работе (чем взбудоражил научную общественность своего института), о назначенной встрече с Ларисой (чего она не смогла ему простить), забыв про все на свете. Потом он развесил объявления по городу, хотя знал уже, что ничего это не даст.

И одиночество, усмехаясь нехорошо, покачивая укоризненно уродливой головой, вернулось на свое прежнее место. Это было несправедливо. Это было настолько несправедливо, что Вячеслав готов был возненавидеть весь мир, Вселенную целиком, устройство которой допускало несправедливость подобного масштаба. Исчезновением Джульки (как в омут канул — беззвучно, не успев и пискнуть о помощи) Вселенная бросила Вячеславу Красеву, «нашему уникуму», вызов, и он принял его. Результат — Машина Времени, первые ходовые испытания. Результат — он поставил Вселенную на колени. Она была у его ног, готовая выполнить любое желание. Теперь он мог исправить несправедливость…

Он видел…

…Тот же двор. Но другой угол зрения, другая сторона реальности.

Он выкурил папиросу. Потом сразу — еще одну. И еще одну. Он ждал. И Машина, накренившись в детской песочнице, ждала вместе с ним. В этот момент он не думал о том, что впервые замыкает петлю во Времени, что вот он — имеет место классический хронопарадокс, и что человек, ведущий Джульку по набережной к нему, сюда во двор, — это он сам, только более молодой и более, должно быть, счастливый. Пока еще счастливый…

Он видел…

…Джулька выскочил во двор первым. И остановился, почувствовав присутствие-запах родного ему человека, хозяина. И тот рассмеялся, увидев почти по-человечески выраженную растерянность на собачьей, с большим белым пятном на лбу, морде.

— Ну, Джулька, давай иди сюда, — позвал он вполголоса. Пойнтер наклонил голову, потом оглянулся. Он не мог понять, каким образом хозяин, только что неспешно прогуливавшийся позади, заметно отставший, вдруг разом оказался здесь. Но в том, что перед ним именно хозяин, Джулька усомниться не мог ни на секунду.

— Иди-иди, — вновь позвал Красев; он немного нервничал: с минуты на минуту во дворе, шагнув под арку, должен был появиться его более молодой по биологическому времени двойник.

— Ну же…

Джулька помотал очумело головой, однако подчинился и направился к хозяину. И тут Вячеслав услышал шаги. Было рано и пусто, даже для дворников еще очень рано, и звук шагов далеко разносился по проходным дворам Петербурга. Двойник.

Услышал шаги и Джулька. Он снова растерянно оглянулся. Тогда Красев прыгнул. Терять ему было нечего. Он должен был вернуть себе единственного друга, даже если цена этому — зыбкое счастье самого себя, более раннего. Он без колебаний обменял прошлое на будущее, и это символично, не правда ли? Красев схватил Джульку поперек туловища (пес только гавкнул), а через секунду уже протискивался с ним (вот ведь теленок вырос!) в тесное нутро Машины, и когда молодой двойник появился-таки во дворе, там уже никого и ничего не было. Только тлели в песке, быстро угасая, холодные золотистые искры… Он видел…

…Красев не стал тянуть. Может быть, он боялся передумать.

Он выделил полчаса на встречу с новообретенным другом, для чего вернулся с ним в свою квартиру. Джулька все эти полчаса никак не мог понять, чем вызваны столь бурные ласки со стороны хозяина. Вроде и не праздник сегодня.

Потом они отправились в будущее. На тридцать миллионов лет вперед. Как и рекомендовал мистер Уэллс. Чтобы наблюдать закат на планете Земля… Он видел…

…Вячеслав не подумал, что за этот весьма ощутимый промежуток времени условия жизни на Земле могли кардинально измениться, исключив тот узкий диапазон параметров окружающей среды, в котором только и может существовать Homo sapiens: поднялся бы, например, до опасного уровня радиационный фон, или содержание двуокиси углерода в атмосфере превысило бы в несколько раз ПДК [4], или появились бы новые вирусы, от воздействия которых у Вячеслава не было и не могло быть иммунитета. В чем-то все-таки Вячеслав Красев оставался ограниченным человеком.

Впрочем, ему так и не довелось увидеть закат Земли. Этой планеты, в привычном понимании слова, через триста миллионов лет просто не существовало — там был мир Всадников Времени… Он видел…

…Всадники. Неуклюжее название, но зато точное по смыслу. Как писатель-прозаик впоследствии он смог это оценить. Всадники. Именно такой образ — всадник, голый по пояс, в кожаных штанах с бахромой, на высоком гнедом жеребце — принял Красев, когда они пытались объяснить ему свое положение в невозможном, иррациональном мире будущего. Как всадник с конем на Аничковом мосту, силой воли и умением подчиняющий себе гордое животное, они управлялись со Временем.

Они могущественны. Для них не существует более непознанных граней Вселенной. Единственное, что еще может занять и удивить их — это исключение из давно определенных и сформулированных правил. И Красеву повезло стать таким исключением. Только по этой причине Всадники проявили желание разговаривать с. ним. Красев сумел сделать то, что не удавалось никому на протяжении существования всего человеческого рода. Красев сумел перепрыгнуть через Барьер, установленный Всадниками в семьсот девяносто шестом столетии от Рождества Христова, в период окончательного упадка Хроносоции. Вячеславу помог уникальный принцип, положенный им в основу работы Машины Времени, в корне отличавшийся от всех других известных принципов. Он перепрыгнул через Барьер, даже не заметив его присутствия… Он видел…

…Красев раскрыл люк и вдохнул полной грудью воздух будущего. Воздух будущего показался ему затхлым. Джулька заскулил, путаясь под ногами и дрожа всем телом.

— Ну что же ты, Жулик? — подбодрил его Вячеслав, сам заметно нервничая. — Трус какой, не подумал бы. — И сам сделал первый шаг.

Он не увидел ни темно-красного неба, ни солнца, «кровавого и огромного, неподвижно застывшего над горизонтом», ни «темно-коричневых скал, покрытых ядовито-зелеными лишайниками», ни отлогого берега; не увидел чудовищных крабов, ни огромных белых бабочек. Уэллс ошибался. Темнота и затхлость царили в мире будущего. Как где-нибудь в захламленном чулане.

Вячеслав огляделся, напрягая зрение, но в первые минуты ничего не увидел, кроме пятен фосфенов в глазах. А потом чернота впереди и правее словно бы загустела, приобрела вещественность, форму — шаровидную, да? — и в сознание Кра-сева разом ворвался сокрушительный поток образов, причудливых ассоциаций, странных мотивов. Всадник говорил с Кра-севым. И вопросы коснулись лица.

И еще одно уловил Вячеслав: за спиной кто-то стоял, какой-то человек; и в момент совершенной открытости, а со Всадниками нельзя разговаривать по-другому, он понял, что человек этот близок ему, ближе родителей — он сам… Он видел…

…Вряд ли Всадники это запланировали. Но мир их устроен таким образом, что даже тень желания любого разума там исполняется немедленно, реализуется в лучшем виде. И возможно, что желание как-то наградить Вячеслава у них возникло. Они подняли Красева до уровня, сопоставимого с их собственным. Или же им было просто удобнее беседовать с подобным себе? Но и не только его одного. Для Всадников в принципе было безразлично, кто перед ними: человек и собака из XX века не представляли для них разницы. И уж тем более не углядели они различий между Вячеславом Кра-севым из реальности ISTI-58.96.A и Вячеславом Красевым из новообразовавшейся альветви ISTI-58.74.S, тем более что последняя разница эта определялась вовсе не биологическими признаками (в биологическом смысле эти двое были совершенно идентичны), а психологическими. Один из них был вольным Путешественником во Времени, самостоятельно, по доброй воле избравший новый для себя путь; другой же — беглецом из мира, который на данный момент усилиями Корпуса перестал существовать. Из страшного мира. Они встретились за Барьером — две ипостаси одного человека, получив равное могущество, и там же пустило первый росток их противостояние друг другу… Он видел…

…Красев не знал, сколько прошло времени с той минуты, как с ним заговорили Всадники. Просто в какой-то момент многоцветный сон этого контакта прервался, и Красев обнаружил себя сидящим на холодной сырой траве под прозрачным звездным небом, в родном векторе реальности, в начале XXI века. Теперь ему предстояло очень много интересного узнать о себе, о своих новых возможностях и о своем двойнике. Он многое приобрел благодаря Всадникам. Но верного дорогого друга, пса Джульку, опять потерял. И теперь, может быть, навсегда…

Он видел…

…Двадцать семь лет он провел в изучении свойств и особенностей Времени. Двадцать семь лет уже длилось его плавание по океану Хроноса, и он сам задавал направление движения. Собственно, теперь у него не было определенной, четко выраженной цели в жизни, и он просто жил, стараясь быть полезным миру людей. Он многое повидал за эти двадцать семь лет, но воспоминания о них были гораздо более свежими, и они гораздо быстрее проскользнули в мозгу оживающего среди развалин человека, растворились в вялой дреме. Он вернулся в исходную точку.

Он снова был жив теперь. Он проснулся. Он открыл глаза.

Он встал.

Вокруг была ночь. Ночь Понедельника. И вокруг были развалины. Темноту прорезали вспышки выстрелов из тяжелых орудий.

Красев потянул воздух носом.

«Нормаль, — позвал он, — ты их чувствуешь?»

«Без сомнения, — доложила Нормаль. — Всадники здесь. Они близко».

Красев подумал, что, наверное, стоило бы здесь пожить какое-то время, присмотреться к этой реальности по примеру Всадников, но тут же остановил себя, потому что сейчас у него были дела поважнее научных изысканий.

«Веди меня, Нормаль, — приказал он. — Я хочу говорить со Всадниками».

18 сентября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTB-01.14.S

— …А нам достался прыткий пленник! — заявила Александра фон Больцев, проходя в подвальное помещение вслед за Азефом. — Смотрите, судари, он задумал самый настоящий побег! — И добавила привычно ожидаемое: — Как это романтично, не правда ли, милая?

— Конечно, — покорно отвечала Вера.

Вере не хотелось в подвал. Ей не хотелось во всем этом участвовать. Но и воли к сопротивлению в стремительно накативших событиях у нее уже не осталось.

Протасий, маленький и сухонький пытчик с глазами, полными темного веселья, чуть поклонившись, пропустил ее вперед, и Вера пошла за Александрой фон Больцев, шагнула в душное, насыщенное запахами человеческих миазмов помещение.

Пленников было двое. Один, молодой мальчишка, ворочался на полу; кровь обильно лилась ему на глаза из рассеченной брови. Другой, рыжий и высокий, тоже еще не старик, хохотал (на грани истерики), сидя по-турецки на своей койке.

По всему этот второй гораздо более ценный экземпляр, чем первый. Он-то и будет главным объектом приложения сил для всей команды, поняла Вера. И этот человек должен будет заговорить, для чего разведка Империи не побрезгует ни одним из существующих в природе методов выбивания информации.

Александра фон Больцев сочла необходимым сразу преподать этому второму урок. Она кивнула Азефу:

— Пусть он замолчит.

И тот, тяжело ступая, пересек помещение, сделал без замаха рубящее движение рукой, после чего пленник поперхнулся собственным смехом, скорчился и часто задышал.

Вера отвернулась, делая вид, что ее интересует подвальный интерьер, хотя на самом деле смотреть здесь было особенно не на что. Ей казалось, что готова она все отдать, лишь бы очутиться от этого подвала, от деловито разворачивающихся сослуживцев — за тысячу, нет, за сто тысяч километров. То, что должно было произойти здесь, в духоте и смраде, настолько противоречило всем ее представлениям о морали, настолько не стыковалось с ее взглядами, что рисовалось дурным сном — а что еще это может быть как не сон? — Я давно уже умерла, — думала Вера, — тогда под развалинами нашего дома, вместе с отцом и другими. Я давно умерла, и здесь — первый круг ада… И сколько их еще впереди?…»

Протасий по знаку баронессы начал свои приготовления. Он щелкнул пальцами — очень так театрально, — и двое его сумрачных помощников принялись распаковывать реквизит предстоящей драмы. На сцене появились, тускло отсвечивая, какие-то хитроумные приспособления из нержавеющей стали, более всего напоминающие инструменты из кабинета зубного техника — все миниатюрное, все по индивидуальному заказу, весьма эффективное в применении.

Азеф тем временем, не боясь запачкать белых рук, рывком поднял на ноги пленника-мальчишку и ловко приковал его наручниками к одной из тянувшихся вдоль стен труб. К другой трубе, на противоположной стене, он приковал рыжего.

Первый, мальчишка, успел оправиться и стоял теперь прямо — кровь подсыхала у него на брови и щеке, — смотрел угрюмо перед собой. Второй же, рыжий и более ценный, хоть и отдышавшись, все еще сгибался и громко по-стариковски кряхтел. Потом он увидел пыточный инвентарь. Он никак не выдал свое смятение лицом или взглядом, но голос его, когда он задал свой первый вопрос, дрогнул:

— За-ачем это? Я готов… сотрудничать.

— Предатель! — крикнул от противоположной стены первый пленник.

— Весьма умное решение, — как само собой разумеющееся приняла от пленника открытое желание сотрудничать Александра фон Больцев.

— Прошу покорно простить мою дерзость, сударыня, — вмешался заметно разочарованный таким оборотом дела маленький пытчик Протасий, — но не кажется ли вам, что наш «язык» слишком легко идет на контакт? Я лично нахожу это подозрительным.

— Я прощаю тебя, смерт. И где-то ты, видимо, прав, — признала задумчиво баронесса. — Он может лгать. Скорее всего, он лжет… Тем не менее давайте послушаем: вдруг он скажет что-нибудь интересное для нас.

Были принесены стулья. Уселась баронесса. Присела Вера, все еще избегая смотреть на пленников. Пыточная команда продолжала стоять, гремя инструментами.

— Что бы вы хотели нам рассказать? — обратилась к разговорчивому «языку» Александра фон Больцев.

— Я готов рассказать все, что знаю, — быстро проговорил пленник. — А знаю я, между прочим, немало. Я готов сотрудничать с вами.

— Это мы уже слышали, — со скукой в голосе отметила баронесса, а потом вдруг резко энергично подалась вперед: — Твое имя?

— Луи Мирович.

— Звание?

— У меня нет звания. Я секретный сотрудник представительства Клуба Альтруистов в Мировой Линии дзета-ню.

«Желанный Платиновый Пояс», — машинально перевела Вера в более привычную систему координат. Ей приходилось изучать захваченную специальную литературу противника, но думать в их своеобразной системе мер так и не приспособилась.

— Секретный сотрудник — это, судари, интересно! — обратилась к подчиненным Александра фон Больцев. — Он и в самом деле должен многое знать.

Протасий поморщился, но он мнение свое уже высказал, а повторяться лишний раз — не в правилах разведчика Пресветлой Империи.

— Что ж, — продолжала баронесса, — тогда пойдем с самого начала, с основ. Что такое Клуб Альтруистов?

— Это общественная организация, — с расстановкой заговорил Луи Мирович, — которая ставит своей целью установление так называемого «всеобщего счастья». Главное средство для достижения этой цели Альтруисты видят в свободе выбора для каждого человека такой мировой линии, которая наиболее подходит его представлениям о лучшем из миров. В теории все это очень красиво и правильно, но, как вы понимаете, вряд ли реализуемо на практике. Поэтому под прикрытием иммиграционной доктрины Клубом решаются совершенно иные задачи, как-то: экспансия, расширение сферы влияния, личное обогащение отдельных Альтруистов…

И тут пленник-мальчишка, до того хмуро помалкивавший, громко, срывая голос, выкрикнул:

— Лжец! Он лжет! Грязный лжец! Вера вздрогнула и невольно, впервые по-настоящему взглянула на этого «непримиримого противника», этого человека с той стороны, задумавшего даже побег. Он стоял, выпрямившись, у стены. Правая рука его повисла в браслете наручников над головой. Легкая домашняя, разорванная во многих местах одежда; черные лоснящиеся прямые волосы, близко посаженные глаза на в общем-то совершенно обыкновенном человеческом лице — обыкновенный парень, ровесник, должно быть, — неудачно, по дьявольской задумке судьбы, оказавшийся в этих застенках. Так в первый момент и именно таким увидела его для себя Вера, а секунду погодя она встретилась с ним глазами, и вдруг екнуло и учащенно забилось у нее сердце, и только большим усилием воли ей удалось отвернуться: взгляд пленника очень живо напомнил ей взгляд другого человека, единственного близкого ей в первом адском круге, — взгляд Михаила… И может быть, воспоминанием раньше — взгляд отца…

— Это, судари, интересно! — заявила Александра фон Больцев в наступившей тишине.

Она встала и сделала шаг в сторону прикованного парнишки, с любопытством его разглядывая. — А как тебя зовут, мой юный друг?

— Вы — убийцы! — выкрикнул тот. — Я ничего вам не скажу…

— Ты уже сказал, — заметила баронесса.

— Не слушайте его, — вмешался Мирович, но сдержанно: понимал, что все теперь зависит от малейшего жеста, интонации, полуслова. — Он ведь заморыш.

— Что это значит? — Александра фон Больцев обернулась к Вере.

С этой минуты Вера Найденова не могла оставаться в стороне, безучастно наблюдая происходящее. Разъяснять жаргонные словечки и специальную терминологию обитателей Платинового Пояса входило в ее обязанности члена разведгруппы.

— Заморыш, — механически начала она, — есть хилый недоношенный ребенок или детеныш у животных; вообще недоразвитое существо…

— Да нет, — предпочел самолично внести ясность Луи Мирович. — Заморышами у нас называют замороченных, а замороченный — это такой вот мальчишка, которому промыли мозги в Клубе. У Альтруистов целая система отработана по их приручению; на таких Клуб и держится…

— Он лжет! — снова выкрикнул безымянный пока пленник: в отличие от Мировича он явно не умел скрывать своих чувств.

Его прямота, его взгляд — все это импонировало Вере, но она еще пыталась отогнать внезапную симпатию, потому что с симпатией было бы во сто крат больнее и страшнее участвовать в этой «работе».

— Заморыш… — повторила Александра фон Больцев раздумчиво. — Не слишком все это убедительно, милый мой Луи. Почему-то я более склонна верить нашему второму другу.

— Но он ничего не знает, — отстаивал свое утверждение Мирович. — Он и не должен ничего знать. Иначе он стал бы задавать вопросы, а лишние вопросы Клубу не нужны. И так деятельность Альтруистов во многих реальностях вызывает естественное отторжение. Он не должен ничего знать.

— Ой ли? А ты, получается так, знаешь больше?

— Да, я знаю больше. Я шесть лет выполнял деликатные поручения представительства. Уж я насмотрелся. И на дела их насмотрелся. И на делишки.

— Как же тебе повезло оказаться в Клубе? Насколько нам известно, это закрытая организация.

— Повезло… Оказался полезен. Я по… — Мирович замялся, — я по роду своей деятельности был трубач. — Опережая Веру, он пояснил: — Так у нас называют людей, занимающихся вымогательством денежных средств у граждан.

— Другими словами, мошенник, — кивнула Александра фон Больцев.

— Можно назвать и так, — легко согласился Мирович. — И такие люди, как я, Клубу нужны, особенно в мирах, где только-только появились Альтруисты. Вот мне и предложили, а я не смог отказаться.

— Почему?

— Крепко предложили.

— То есть? Нельзя ли изъясняться более внятно?

— Ну вот почти как вы. — Мирович кивнул на разложенный пыточный инвентарь.

— А ты что скажешь, наш юный… Кстати, как его зовут?

— Игорь, — представил молодого пленника Мирович. — Его зовут Игорь. Фамилия — Бабаев.

— Игорь? — чуть улыбнулась баронесса. — Ну хорошо. Что скажешь нам ты, милый Игорь?

— Я не собираюсь ничего говорить, — сказал Бабаев прямо. — Вы убийцы. Вы убили моего друга. А этот ваш… он предатель и лжец. Клуб Альтруистов — совсем иное, но вы скорее… — Он замолчал.

— Продолжай… Игорь. Бабаев отвернулся к стене.

— Видите, а? — сказал, ухмыляясь, Мирович. — Он фанатик. Умрет за идею. А идея его яйца тухлого не стоит.

— Что ты там о яйцах? — несколько рассеянно переспросила Александра фон Больцев.

Мирович побледнел, но, облизав губы, продолжил:

— Он — замороченный, смотрите сами. И гордится своей замороченностью! Благодаря таким, как он, Клуб подчинил себе уже три сотни миров. Они — движущая сила экспансии.

— Понимаешь, в чем дело, милый Луи. — Александра фон Больцев вернулась к своему стулу, положила руки на спинку. — Вас здесь двое. До сей поры ни ты, ни твой друг нам представлены не были. И вот мы видим: один из вас говорит много и охотно, другой преимущественно молчит, но иногда высказывается о своем приятеле как о законченном лжеце. Как ты думаешь, кому из вас мы должны поверить? Чтобы не допустить при том ошибки?

Возникла пауза.

Мирович лихорадочно размышлял. На лбу и лице его выступили капли пота. Пытчики переглянулись, а Протасий плотоядно потер руки.

— Я не могу ответить, — признался Мирович с напряжением в голосе. — Вам, наверное, виднее.

— Правильно, — согласилась Александра фон Больцев. — Нам виднее… А мы привыкли доверять вон тем забавным игрушкам, — она указала на пыточный инструментарий, после чего повернулась к радостно воспрянувшему Протасию: — Приступай, смерт!

Когда раскаленная над огнем сталь коснулась тела Мировича, он закричал.

Вера прикусила губу. «Господи, — подумала она, — за что же мне такое? Почему именно я, Господи?!»

А процедура шла по-накатанному. Пытки сменяли одна другую; инструменты в мозолистых руках виртуозов от пыточного нелегкого дела почти не оставляли следов на теле пленника, но вызывали при этом чудовищную, невыносимую боль. Мастерство заключалось еще и в том, чтобы пленник ни при каких обстоятельствах не потерял сознания.

— Я же дал!.. — захлебывался криком Мирович. — Я же с-сотрудничать!.. Я правду!..

— Что ты теперь скажешь, милый Луи? — спросила Александра фон Больцев ровно через двадцать минут, секунда в секунду.

— Я… — Он тяжело дышал, весь в поту, сотрясаемый дрожью. — Я… правду… я говорю только правду…

— Что есть на самом деле Клуб Альтруистов?

— Это… организация подонков… они жаждут власти… Я расскажу… У них целая сеть… на мировых линиях… Они покупают правительства… Они…

Бабаев стоял, повернувшись лицом к стене, но его молчание было красноречивее любых слов.

— А твой друг считает это ложью, — заключила Александра фон Больцев. — Продолжим.

— Боже, — прошептал Мирович, на лице его теперь не было ничего, кроме неприкрытого животного ужаса. — Боже, ну почему я еще вчера не прикончил этого идиота?!

Через час он уже не был способен говорить связно, только стонал и плакал, и слезы катились по его опухшему обезображенному мукой лицу. Он не обращался более ни к Александре фон Больцев, ни к пытчикам — он обращался к Бабаеву, и только к нему.

— Игорь… — шептал он, дергаясь от прикосновений нержавеющей стали. — Игорек… скажи… Игорь… им скажи… пусть… Игорь… молю… скажи… я говорю… скажи им… что правду… им… я… на колени… Богом тебя… скажи… больно… как больно… Игорек… я прошу… ведь правду… скажи им… я готов… Игорь…

Он шептал, и звал, и плакал, пока Бабаев не крикнул сорванным голосом:

— Прекратите! Остановитесь! Нельзя так! Александра фон Больцев взмахнула рукой, и пытчики, утирая трудовой пот, отошли в сторону. Мирович замолчал (отчего Вера ощутила почти физиологическое облегчение), обвис, прислонившись к стене.

— Ты хочешь что-то добавить к уже сказанному, милый юный друг? — вкрадчиво обратилась баронесса к Игорю.

— Он говорит неправду, — отвечал Бабаев хмуро. — Но не потому, что он хочет солгать. Просто он заблуждается…

— Старая песня. — Александра фон Больцев прикрыла ладонью зевок. — А ведь твой друг просил совсем не об этом.

— Боже, Боже, Боже, — заведенно шептал Мирович; взгляд его помутнел. — Игоречек, что же… ты… ты… что же?…

Пытчики бодро загремели инструментами.

Вера зажмурилась.

— На сегодня достаточно, — остановила Протасия Александра фон Больцев. — Продолжим завтра. И завтра, — она смотрела прямо на Игоря, глаза в глаза, — завтра ты займешь его место!..

ПОНЕДЕЛЬНИК ШЕСТОЙ

25 сентября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTB-01.14.S

— Ты, милая, должна будешь сделать это, — сказала Александра фон Больцев; тон ее не терпел возражений.

Вера смотрела в пол. Она знала: поднять сейчас голову, и глаза выдадут ее.

— Вот твое оружие, — сказала баронесса, раскрывая на весу замысловато инкрустированный полудрагоценными камнями лакированный ящичек, в котором на черном бархате лежал пистолет с коротким стволом и деревянной рукояткой — пятизарядный, системы МАК-61. — Это будет твое личное оружие. Но только после того, как ты выполнишь приказ.

— Почему я? Почему мне? — вопрос прозвучал естественно.

— Это проверка, милая моя. Чтобы стать одной из нас, ты должна делом доказать свою верность идеалам Пресветлой Империи. А что лучше закрепляет верность делу как не кровь, пролитая во имя его? Не бойся, это совсем не страшно — уничтожить негодяя, врага Империи. Это противно, но не страшно. Возьми пистолет.

Вера медленно протянула руку, коснулась пальцами рукояти.

Со стороны внимательно наблюдал за ней пытчик Про-тасий. Когда Александра фон Больцев убрала футляр, а пистолет остался у Найденовой в руках, Вера краем глаза заметила, как Протасий многозначительно подмигнул ей и осклабился. Он не доверял ей с самого начала — она это знала, — и он же, без сомнения, был одним из инициаторов этого кровавого теста, испытания на верность.

«В каких романтических тонах описывается подобное в беллетристике, — подумала Вера горько, — и как все отвратительно, дико на самом деле».

Она снова искоса взглянула на Протасия. Тот ухмылялся, не догадываясь, что его в скором времени ждет. Вера вспомнила, как он зажимал ее в углу; вспомнила его потные руки; как елозили они у нее под блузкой; изо рта у Протасия пахло: запах чеснока и перегара; как наваливался на нее, шепча: «Ну давай, давай, девочка. Я смерт, ты тоже смерт. К чему нам условности? Один раз живем»; его член распирал узкие брюки-он был отвратителен. Вера ударила его наотмашь, вложив в удар не только личное свое отвращение, но и ненависть, скопившуюся за те десятки часов пыток, на которых ей пришлось против воли присутствовать. Он отшатнулся. Камень на перстне (прощальный подарок Михаила) рассек ему щеку. Он отступил с кривой ухмылкой. «Посмотрим, сучка, — сказал он, усмиряя свое частое возбужденное дыхание. — Еще посмотрим».

Тогда он ушел. А вот теперь это неопределенное «посмотрим» обернулось оружием в ее руке, и холодный приказ не оставлял Вере выбора.

«Но выбор всегда есть», — подумала она. Так ее воспитывали. Выбор всегда есть.

Она приняла решение. Она будет стрелять. Но не в пленных. В конце концов они такие же жертвы, как и она, — растоптанные тяжелыми сапогами судьбы.

— Пойдем, милая, — сказала Александра фон Больцев. — И не забудь снять эту штуку с предохранителя.

Вера кивнула.

Азеф распахнул перед ними тяжелую дверь, и знакомый, ставший почти привычным за неделю тяжелый запах боли и нечистот окутал Веру Найденову.

Они — баронесса, Вера, Протасий и Азеф — вошли в подвальное помещение, расположенное в четырех с половиной метрах под уровнем мостовой в основании трехэтажного здания торгового предприятия «Петерсити-лоск», одного из многих процветающих предприятий города, богатого и знаменитого своими каналами, культурными памятниками и безотходными технологиями, самого блистательного города реальности ISTB-01.14.S. Больше месяца БДСН (Боевые Дружины Специального Назначения) Клуба Альтруистов и Гвардия Пресветлой Империи готовились к вторжению в этот благополучный мир. Более полугода разведки и контрразведки обеих сторон с переменным успехом вели между собой тайную войну на арене из двух десятков реальностей. И теперь, когда были закончены последние приготовления, проведены рекогносцировка и мобилизация, запасены тонны оружия, топлива и провианта; теперь, когда были продуманы и проработаны всевозможные тактические и стратегические планы, сценарии развития боевых действий; теперь, когда идеологи, агитаторы и демагоги, послушные воле хозяев, отвернулись и на время прикрыли рты, дабы не мешать грубым утехам экспансии — теперь войне суждено было стать явной, а благополучному миру ISTB-01.14.S — первым полем боя этой войны.

Ни баронесса Александра фон Больцев, ни пытчик Протасий, ни Вера Найденова, ни уж тем более Милорд или Игорек — этого не знали и не могли знать. Как и многие другие (пятеро из миллионов), они являлись разменными пешками в большой игре, и про их собственную маленькую войну давно забыли те, кто, раскуривая вонючие трубки, рассаживался вокруг шахматной доски. Эти пятеро находились в подвале, на глубине четырех с половиной метров, готовились к расправе, и в то же самое время над городом во внезапно расцвеченном искусственными радугами небе появились боевые самолеты Дружин Клуба и Гвардии; а по улицам, за секунду до того мирным, живущим обычной благоустроенной жизнью, загрохотали, залязгали траками тяжелые боевые машины. Эфир в один момент наполнился кодированными сообщениями, полукодированной информацией и просто приказами открытым текстом по прямой связи, а также — зондирующими сигналами радиолокационных систем, электромагнитным треском от постановщиков помех, шорохом отраженных волн.

Разменные пешки не видели ничего этого, они продолжали свою маленькую войну.

Когда загремели засовы и дверь, проскрипев на петлях, открылась, Игорек, щурясь, встал. Этим утром ему приснился сон. Ему снилось, что он, Игорь Бабаев, умер. А точнее, его убили. Во сне друг Игорька (сквозь сумрачную дрему Бабаев пытался вспомнить его имя, но оно ускользало) стрелял из автомата. В него, в Бабаева. Вспышки выстрелов четко вы делились на фоне багровых драпировок; Игорек видел пули, их медленное движение по заданной пороховыми газами траектории; он хотел уйти в сторону, но тело оцепенело, не слушалось панических приказов мозга; и пули так же плавно, медленно вошли в него, разорвали грудь и живот в мелкие клочья. Хлынула кровь — целое море крови. Сколько ее, успел подумать Игорек перед тем, как мягко осесть на пол. А друг-стрелок (Сева — вот как его звали) улыбнулся, качнул головой и сказал: «Вольно, лейтенант!» Игорек закричал от невыносимой боли и проснулся. Он проснулся в темноте подвала, в поту, ощущая боль нанесенных пытками ран, и понял вдруг, что умрет сегодня. Это открылось ему с прозрачной ясностью, но он вовсе не испугался и даже горечи не испытал. Не раз уже, когда сталь пыточных инструментов касалась его тела, он просил смерти. Не умея молиться, не веруя в Бога, он просил смерти у мира, у Вселенной, у судьбы и у своих мучителей. И скорый ее приход казался ему желанным. А теперь он твердо знал, что умрет, что пыткам конец, и единственное осталось, беспокоившее его, — как бы умереть достойно.

Он размышлял об этом несколько часов под стоны Милорда, но додумался только до того, что надо будет встать и принять смерть с гордо поднятой головой. И когда дверь наконец открылась, он встал вопреки сгибающей его боли, помогая себе руками, сначала на колени, а потом по стене и выпрямился во весь рост. От слабости его повело, качнуло, но он, стиснув зубы, восстановил равновесие.

Мучители вошли. Две женщины, седой охранник, которого Бабаев так неудачно пытался нейтрализовать, и главный палач, знакомо жмурящийся и потирающий руки. У одной из женщин, у переводчицы, был пистолет. Она смотрела, опустив голову, в пол. Волосы падали ей на лицо, закрывая глаза, однако сомневаться не приходилось: именно ей поручено убить Игорька и Милорда. Осознав это, Игорек испытал облегчение: почему-то ему оказалось легче принять смерть из рук девушки-переводчицы; она вызывала у него, пусть скомканную болью и ненавистью, но самую искреннюю симпатию. А еще — он жалел ее. Бабаев испытывал желание сказать что-нибудь приличествующее, что они, то есть пытчики, могут сломать его тело, но им никогда не сломать его дух, но он жалел девушку, он догадывался, что ее заставляют убивать против воли, и промолчал, чтобы облегчить ей это дело.

Вооруженные силы Клуба Альтруистов и Пресветлой Империи сходились на поле боя. Каждая из участвующих в конфликте сторон располагала совершенно достоверной информацией о том, что ее противник имеет в арсенале ядерное тактическое оружие. Нетрудно было предположить, что в случае каких-либо осложнений (провала наступательной операции, например) противник не замедлит пустить его в ход. Следовательно, появилась и требовала обдумывания идея превентивного удара. Обдумывание не заняло много времени ни у одной из сторон. Впрочем, первым нанести превентивный удар принял решение все-таки главнокомандующий Гвардией Пресветлой Империи генералиссимус Дмитрий фон Голь.

Вера подняла пистолет на вытянутой руке. Направила его в сторону Игоря Бабаева. На миг она и Игорь встретились взглядами. В глазах Бабаева не было страха смерти. Он ничего не сказал ей, не проронил ни звука.

Вера не колебалась ни секунды. Она подняла пистолет выше, одновременно всем корпусом поворачиваясь к разведчикам Империи и ловя мушкой ненавистную, ухмыляющуюся рожу Протасия. И надавила на спусковой крючок.

Ничего не произошло. Лишь сухо щелкнул боек пистолета.

— Вариант «Черный тюльпан»! — пронеслось сквозь эфир открытым текстом.

— Есть «Черный тюльпан», — приняли распоряжение главнокомандующего к исполнению начальники штабов, одинаковыми жестами подзывая адъютантов.

— Есть «Черный тюльпан», — приняли распоряжение главнокомандующего командиры бомбардировщиков, одинаковым, отработанным до автоматизма движением рук в черных перчатках сбрасывая колпачки предохранителей и вставляя ключи в одинаковые гнезда.

— Есть «Черный тюльпан», — приняли распоряжение главнокомандующего командиры тяжелых боевых машин, одинаковым, отработанным до автоматизма движением пальцев перекидывая одинаковые тумблеры и тем замыкая системы герметизации своих машин.

— Есть «Черный тюльпан», — приняли распоряжение главнокомандующего командиры пехотных подразделений, на языке жестов давая сигнал подчиненным немедленно рассредоточиться за естественными укрытиями.

— Есть «Черный тюльпан»… Есть «Черный тюльпан»… Есть «Черный тюльпан»…

…Глупые злые мальчишки…

— Ты был прав, смерт, — произнесла Александра фон Больцев после секундной паузы; Протасий, довольный, улыбнулся на похвалу. — Что же ты, милая? — надменно обратилась баронесса к опешившей Вере. — Проверять нужно оружие перед стрельбой. Посмотреть — есть ли патрон в стволе.

Она шагнула к Найденовой, протягивая руку. В краткий этот миг Вера поняла, что для нее теперь все кончено, что она ляжет здесь, в подвале, рядом с гордым мальчишкой, которого она так не ко времени и не к месту нашла пожалеть… Так глупо все… И никто теперь не поможет. И Михаил никогда не найдет ее… «Мы встретимся, любимая моя. Главное — верить, и мы встретимся…»

Инстинктивно Вера отшатнулась к стене, и это спасло ей жизнь.

Одновременно в сотнях бомб и ракет, запущенных с подвесок самолетов или с направляющих на земле, одинаковым коротким сигналом была снята последняя защита на пусковых механизмах ядерных устройств. Одинаковые электрические импульсы проскочили в одинаковых цепях. И небо над Петерсити превратилось в раскаленный ослепительный ад. Словно солнце опустилось вдруг на землю. И земля содрогнулась от прикосновения его.

В одно мгновение здание, в подвале которого находились разведчики Империи с пленниками, обрушилось в ряду сотен других зданий взорванного города. Балка перекрытия, переломившись, разворотив отопительные трубы, в облаке пыли рухнула на головы пытчикам. Ни Александра фон Больцев, ни Протасий, ни Азеф — никто из них не успел и вскрикнуть. Молча умер Милорд, грудь которого пробил раскаленный обломок трубы. Веру же только оцарапало кирпичным осколком и швырнуло на Игорька.

Погас свет. И с кромешным мраком вернулась наконец благословенная ватная тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и шорохом сыплющегося откуда-то песка.

Вера ошеломленно покрутила головой. Впрочем, подготовка в школе имперской разведки не пропала даром: Найденова почти сразу справилась с шоком и начала действовать. Нащупала в потайном кармане «брелок разведчика», миниатюрное устройство, полагавшееся каждому выпускнику и представлявшее собой хитроумную комбинацию из пружинного ножа, универсальной отмычки, однозарядного малокалиберного ствола и минифонарика. На ощупь включила фонарик, отвоевав у кромешной тьмы пространство в полметра радиусом. Она огляделась и вскрикнула, зажав рот ладонью. Под ногами она увидела раскрошившуюся от удара балку, а из-под обломков этой балки торчала рука — знакомая рука! И рядом с рукой на полу валялся знакомый ей пистолет.

Вера глубоко задышала, приходя в себя. Потом она нагнулась, чтобы взять пистолет. Медленно коснулась деревянной рукоятки пальцами, следя за мертвой рукой, словно опасаясь, что та вдруг вытянется и схватит ее за запястье. Едва подняв оружие, она резко отступила, потом выщелкнула в ладонь обойму. Обойма была пуста.

— Как глупо, — пробормотала Вера, выронив бесполезный пистолет.

Рядом зашевелился Игорь. Найденова посветила ему в лицо. Игорь был в сознании, но притом совершенно невменяем. Он слепо щурился и как-то очень заторможено поднял свободную руку, чтобы прикрыть лицо от света.

— Ты меня понимаешь? — спросила Вера, и голос ее в заваленном подвале прозвучал глухо.

Игорек медленно кивнул.

Вера не стала искать под обломками ключ от наручников, все еще приковывающих Бабаева к трубе, подсвечивая себе фонариком, она воспользовалась отмычкой из своего шпионского набора.

— Ты можешь двигаться сам?

Игорек снова кивнул. Он медленно, очень неуверенно, помогая себе руками, поднялся с пола, который заливала грязная вода. Вере не понравилось, как он двигается. Она понимала, что отсюда, из разрушенного города, нужно убираться как можно быстрее: то, что Петерсити кто-то из враждующих сторон подверг ядерной атаке, не вызывало сомнений, а радиация, заметим, наиболее страшна именно в эти первые часы после взрыва. На первый взгляд самым правильным для нее было бы бросить Бабаева здесь, но она твердо собиралась спасти его, иначе теряло смысл все остальное.

Это было действительно очень трудно, но они сумели выбраться из подвала, ориентируясь по сквозняку. Несколько раз пришлось лечь и пробираться вперед ползком, обдирая живот, грудь и локти, под готовыми в любой момент осесть плитами перекрытий. Игорек все еще не пришел в себя, и Вере приходилось думать за двоих. Но они все-таки выбрались наружу, в город, и хотя здесь было ненамного светлее: небо закрыла черная туча от поднятой ядерными грибами высоко вверх горячей пыли; и дул режущий ветер, унося в сторону гигантского пожарища мегатонны кислорода, — здесь было свободно, и можно было идти, двигаться прочь от этого кошмара безумной и совершенно бессмысленной конфронтации, уничтожившей целый мир.

И они уходили.

В развалинах зоны средних разрушений на них напало чудовище. Выскочило, оскалив зубастую пасть — стремительное в желании насытиться, испробовать свежей крови, существо ростом с человека на двух птичьих лапах с атрофировавшимися передними. Выскочило, сбило Веру с ног, и спасла девушку только ее быстрая реакция (еще раз спасибо тебе, ненавистная школа!), она рывком откатилась в сторону, и чудовище промахнулось, подарив Найденовой еще несколько секунд. И этих секунд ей хватило, чтобы издать горлом пронзительный и неприятный каркающий звук, после чего чудовище замерло, мотнуло плоской головой и ушло, скрылось в развалинах.

— Что это было? — спросил с земли Игорек: чудовище при нападении задело его хвостом, и теперь он лежал, скорчившись, прижав искалеченную пытками правую руку к животу, но взгляд его на чумазом осунувшемся лице был более осмысленным, чем минуту назад.

— Наши подопечные из зверинца, — пояснила Вера, вставая на ноги. — Биологическое оружие Империи.

Игорек тоже попытался встать, но осел от внезапно острой боли в измученном теле, и Вере пришлось помочь ему.

— Надо идти.

А потом их окликнул Азеф.

Найденова даже не сразу признала его. Он выглядел намного приличнее и совсем не производил впечатление недалекого, но исполнительного служаки, каким казался совсем недавно. Не было на нем и вечно замызганного халата. И вообще, необычно он выглядел для человека, который по идее должен был только что выбраться из-под развалин рухнувшего дома. Был он в военного покроя костюме цвета хаки и высоких шнурованных ботинках; энергично направлялся наперерез Игорю с Верой и осторожно нес в руках некий цилиндрический предмет. И Бабаев сначала вспомнил назначение этого предмета, а когда следом из глубин памяти всплыло его, предмета, название, Игорек вспомнил все остальное. И немедленно закричал на Веру, быстрым движением зарядившую свою мелкокалиберную игрушку с очевидной целью пустить ее в ход:

— Нельзя! Это наш, наш, это свой!

В цилиндрическом предмете Игорь Бабаев опознал стандартный твердокристаллический накопитель с общим объемом памяти на шестьсот сорок терабайт, а в самом Азефе — того самого полковника Корпуса, с которым он впервые повстречался в коридорах сектора «Коррекция-38». И хотя помнил Игорек, что ничего хорошего для него полковник этот не сделал, а скорее наоборот — подтолкнул, стал причиной многих бед Игоря, но он был единственным по-настоящему близким человеком в этих зыбких реальностях, переполненных ложью и ненавистью…

Вера, однако, подняла одноразовый, размером с шариковую ручку, ствол.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен, — сглотнув, отвечал Бабаев, опершись ей на плечо.

Так они и стояли вдвоем, дожидаясь, пока Азеф, полковник Корпуса, не подойдет вплотную. А потом он поставил накопитель на землю, выпрямился и сказал, обращаясь к Игорьку:

— Здравствуй, товарищ лейтенант. Вот мы и встретились.

2 октября 1967 года (год Овцы)

Основной вектор реальности ISTB -01.14. S

По ночам тварь отлеживалась в норе — закутке, образованном двумя стенами: выгоревшего изнутри дома и приземистого закопченного гаража при нем. Ночью тварь не могла охотиться: она впадала в оцепенение, что присуще всем рептилиям в холодное время суток.

По науке тварь называлась дейнонихом, но конечно же не подозревала об этом. Ростом она была со среднего человека. Длинный прямой и жесткий хвост позволял ей легко балансировать на двух задних мускулистых конечностях при стремительном всесокрушающем броске. Еще на каждой лапе у твари имелось по изогнутому и прочному, как сталь, когтю. Тактика твари состояла в том, чтобы напасть из-за засады на ничего не ведающую жертву, сбить ее коротким мощным ударом на землю, мгновенно изодрать своими отставленными когтями на трепыхающиеся, возбуждающе пахнущие горячей сладкой кровью куски. Стратегия твари основывалась на простейшем принципе: жить и выживать. В этом смысле дейноних являлся одним из наиболее приспособленных к выживанию хищников, когда-либо обитавших на Земле. В IS-реальностях его популяции не пережили мелового периода, но на Древе Времени много иных миров.

По утрам, перед самым восходом, тварь выбиралась из своего убежища, сонно переставляя лапы, и забиралась на сорванный когда-то ударной волной лист дюраля, после чего на несколько часов замирала, всем телом принимая тепло солнца, тепло нового дня. В этот момент она была очень уязвима, но другие хищники, в силах которых вполне было бы противостоять дейнониху или даже закусить им на завтрак, относились к тому же подклассу архозавров и в освоении этого нового холодного для них мира испытывали схожие трудности. Еще одну реальную опасность для твари представлял собой человек — существо, известное коварством, не боящееся ночного холода, умелое в выслеживании, хитроумное и беспощадное. Однако люди этого мира были заняты своими премудрыми делами, легко подставлялись, и до сих пор они казались дейнониху простой, но нежной и вкусной добычей.

Тепло дня насыщало тело твари энергией; она поднималась с места и, толкаемая вперед никогда не утихающим чувством голода, отправлялась на охоту. Совершая ежедневный обход своей территории, помеченной пахучей слизью, дабы отпугнуть конкурентов, тварь выбирала всегда новое место для засады, пряталась и начинала ждать. Ждать тварь могла долго, и хотя порой ей приходилось возвращаться в нору ни с чем, терпение твари окупалось. Среди хлама и развалин появлялась вдруг прямая фигурка на двух ногах и с двумя руками, воспринимаемая и знакомая твари по целому ряду признаков: по характерному запаху, по характерному свечению в инфракрасном диапазоне, по характерным телодвижениям.

После этого следовал стремительный прыжок, и как результат — упоение сытного обеда.

Человек был здесь легкой добычей. Может быть, он и успевал заметить хищника, но уже в самый последний момент, когда предпринимать что-либо во спасение было поздно. Не имелось причин для дейнониха беспокоиться и на этот раз. Единственное отличие, выделявшее шествующую сегодня по руинам фигуру от всех остальных, состояло в несколько необычном спектре теплового излучения. Но это не насторожило тварь, привычка условного рефлекса оказалась сильнее.

Тварь изготовилась к броску.

Человек приближался. При ходьбе он оглядывался вокруг, но как-то рассеянно, словно его не особенно интересовал окружающий пейзаж, словно он был ему хорошо знаком, и вид развалин представлялся для него чем-то привычным, вполне естественным. На ходу этот человек что-то непринужденно насвистывал. Тварь, резко оттолкнувшись задними лапами, Наклонив корпус и раскрыв зубастую в пене пасть, рванулась к нему. Подобно живой торпеде она в одно мгновение преодолела разделявшее их расстояние, и ее атака, как всегда, должна была завершиться успехом, если бы не досадный, совершенно необъяснимый промах. Дейноних промахнулся. Врезался с ходу плоской крокодильей мордой в торчащую под углом из земли балку и еще по инерции проскреб два раза изогнутыми страшными когтями по вздутому асфальту сохранившегося участка тротуара.

Тварь не могла промахнуться. Но промахнулась, потому что за долю секунды до столкновения человек, застывший в удивлении, исчез. Чтобы еще через мгновение появиться в другом месте, в десятке метров от прежнего положения.

Человек засмеялся. Громко. И тварь услышала, развернулась на смех. Возможно, ее удивила необычная скорость реакции человеческого существа, но среднее арифметическое опыта подсказывало, что не все потеряно и можно попробовать еще раз. Однако и во второй раз человек умудрился уйти от клацнувшей пасти, и тварь промахнулась снова.

На секунду она замерла, принюхиваясь и оценивая обстановку. Добыча оказалась проворнее, чем все другие представители человеческого рода до нее. Но это вовсе не означало, что она неуязвима. В конце концов она устанет и допустит ошибку. Это соображение побудило тварь испытать охотничье счастье в третий раз.

Однако человеку уже надоела игра в кошки-мышки. Улыбка исчезла с его лица, он вскинул в направлении дейнониха руку, и тварь не успела закончить третий бросок. Невидимый глазу сгусток энергии сорвался с выставленного указательного пальца человека, и тварь взорвалась, в один момент превратившись в пар и труху.

— Так, и только так, — пробормотал человек.

И, брезгливо поморщившись, вытер пальцы о штанину. Он повернулся, чтобы продолжить свой прерванный путь по разрушенному городу, и тут пуля, выпущенная из развалин, пробила ему череп чуть выше затылка.

Двое людей появились из-за осыпающейся стены здания, ступая по осколкам битого и оплавленного невыносимым жаром стекла, черным от копоти кирпичам высокими шнурованными ботинками, одетые в форму защитного цвета без знаков различия, уверенно сжимающие в руках полуавтоматические винтовки с длинными стволами — эти двое приблизились к только что убитому ими человеку.

— А ты, Иванко, молодец, — похвалил старший по виду своего более молодого спутника. — Метко стреляешь.

Сказав так, он привычным движением руки вытянул из нагрудного кармана портативный дозиметр. Всмотрелся в показания на цифровом индикаторе, нахмурился. Молодой, отмеченный болезненного цвета сыпью на лице, полыценно кашлянул.

— Кто он хоть был? — спросил юношеским ломким баском. — Имперец или… этот… как его… осчастливливатель?

— Не знаю, не знаю, — покачал старший обмотанной грязноватым бинтом головой. — Видел, как он с жабой расправился?

Иванко кивнул.

— Вот… А имперец бы ее голосом отогнал, Альтруист — бегом бы пустился. Потому, брат Иванко, перед нами не имперец и уж никак не Альтруист. Это тот гость, которого Седой дожидается — точно! И повезло нам, что ты не промахнулся.

— А я думал, это так- придурь Седого, — признался Иванко.

— Как же, думал он, — помрачнел старший, сплюнул и приказал: — Давай бери его, чего стоишь? За ноги бери, за ноги…

Они подхватили мертвое тело: Иванко взялся за ноги, старший, покряхтев, под мышки.

Нести было далековато: километра три с половиной, да к тому же и по сильно пересеченной местности. Потому эти двое совершенно выбились из сил, прежде чем доволокли убитого до штаба гражданской обороны.

Был это железобетонный бункер, оснащенный по последнему слову техники — совершенно автономная система со своей собственной энергоустановкой, своими линиями коммуникаций, своим собственным арсеналом и даже собственной прозекторской. Именно в это последнее из упомянутых специальных помещений и приказал доставить убитого Седой, известный нам как полковник Корпуса по имени Игорь Валентинович, как полевой разведчик Гвардии Пресветлой Империи по имени Азеф, как маленький, ничем не примечательный инженер из Петербурга по имени Максим, а теперь — как один из членов Директората Гражданской Обороны Петерсити. Двое вызвали Седого по внутренней связи штаба.

— Кажется, мы прихлопнули вашего гостя, господин директор, — доложил старший.

— Волоките его в прозекторскую, — распорядился Седой. — Я подойду.

Он действительно появился очень скоро, одетый легко (в бункере не все было ладно с кондиционированием), в безрукавку и шорты, на груди — серебряный медальон.

Двое, поднатужившись, взвалили тело на столик-каталку, и Седой, кивком поприветствовав их, подошел, чтобы посмотреть. И сразу отпрянул, потому что мертвое тело под ярким светом люминесцентных ламп вдруг утратило свою вещественность, тая, обесцвечиваясь вместе с одеждой. У Иванка отвисла челюсть. Старший с повязкой на голове ловко перехватил свою винтовку с плеча на ладонь за ложе ствола. А сквозь истончающиеся на глазах очертания мертвеца проступили новые контуры того же самого человека, но живого, дышащего, и это второе его воплощение обретало в противу первому плотность, материальную зримость.

Наконец фантастическая метаморфоза, происходившая на глазах троих оборонщиков, завершилась, и, улыбаясь, живой и здоровый, человек сел на каталке.

— Вот я тебя и нашел, — такими были его первые слова. Седой при звуках его голоса вздрогнул, быстро взглянул на двоих, ничего не понимающих подчиненных.

— Отпусти их, — велел незнакомец. — Они тебе не помогут.

— Господин директор… — начал старший, одновременно передергивая затвор на винтовке, но директор тут же остановил его:

— Вы свободны, ребята. Вы свободны.

— Но…

— Молчать! Я вас отпускаю. Выполняйте приказ! Бойцы подчинились. Они ушли из прозекторской, шаркая ботинками по чистому кафелю и озабоченно оглядываясь.

Незнакомец встал с каталки и, все так же улыбаясь, рассматривая, обошел Седого.

— Здравствуй, Максим, — приветствовал он, — Отыскать тебя, скажем, было непросто. Но я все-таки отыскал.

— Я ждал тебя, — судорожно сглотнув, заявил Максим.

— Ну, коли ждал, то давай тогда познакомимся, — насмешливо предложил незнакомец. — Тебя я знаю. И знаю очень хорошо. А кто такой я?… Помнишь тот анекдот, что Маркс и Энгельс — это два разных человека, а Слава КПСС — вообще не человек?… Называй меня Славой. Это мое настоящее имя, и, в сущности, я тоже давно уже не человек.

— Что тебе от меня нужно?

— Ха! А разве ты еще не понял? — Слава прищурился и начал перечислять, загибая пальцы: — Дворцовая, Площадь Мужества, Озерки, Девяткино. Продолжим список?

Максим побледнел. Черты лица его болезненно заострились. Но ответить он ничего не успел. В центре прозекторской взлетел сноп золотистых искр, и в пространство вывалился третий.

— Ты — здесь?! — В голосе Славы прозвучала открытая растерянность. — Так быстро?!

Максим обернулся и оторопел: третий в точности походил на «сверхсильного». Как единоутробный брат-близнец. Только вид он имел более встрепанный и одет был не в безрукавку и шорты, а в серебристый костюм странного покроя.

— Не ожидал, что успею? — переспросил новый персонаж у своего двойника с очень похожей улыбкой на губах.

— Да-а, — протянул Слава. — Не ожидал, брат Красев, я от тебя такой прыти. Ты ведь всегда казался таким… неповоротливым. Как, впрочем, любая порядочная совесть.

— Но, как видишь, сегодня я успел.

— Поздравляю. И что ты собираешься делать?

— Я? — Брат Красев искренне удивился. — Я — ничего не собираюсь. Что собираешься делать ты? Собираешься убить его? Собираешься изменить своему принципу?

— А почему бы и нет? — отозвался Слава. — Все мы когда-нибудь изменяем свои принципам. А тут такое благородное дело — прихлопнуть разом основателя Корпуса.

— Ты говоришь о нем так, будто перед тобой рисованный человечек из любимых тобой компьютерных игр…

— А в сущности так оно и есть, — кивнул Слава. — Ну посмотри ты сам. — Он снова пошел в обход Максима, который молча и настороженно следил за ним, поворачивая голову. — Он человек из несуществующей более реальности, отец-основатель несуществующего более Корпуса, по самому большому счету он — обман зрения, фикция, мнимая величина.

— Живой человек…

— Он — мертвый человек!

— Давай поговорим спокойно.

— Это ты можешь говорить спокойно. Я не могу и не хочу говорить спокойно. Он враг, а для меня — даже более чем враг. Его ученики и последователи уничтожили миллионы ни в чем не повинных людей. И моих близких, заметь, тоже. Всех под корень! Что ты можешь об этом знать? Что ты вообще понимаешь?! Дитя благополучного времени! Ты можешь говорить спокойно, а я — не могу!

— Я так понимаю, мое мнение по обсуждаемому вопросу здесь никого из присутствующих не интересует? — ровным голосом осведомился Максим.

Слава замолк и уставился на него, приоткрыв рот. С непонятным выражением взглянул на Максима и брат Красев.

— Интересует, — сказал наконец этот последний.

— Я, честно говоря, так и не понял, кто вы, — сказал Максим. — Но это не важно. Я много встречал людей — таких, как вы. Они не обладали и долей той силы, с которой вы играетесь так… э-э… непринужденно. Но во всем остальном они ничем от вас не отличались. Порождения ненависти. На ненависти взращенные. Вы ненавидите все, что вам непонятно; все, что не укладывается в рамки вашей узкой морали. Эта мораль представляется вам наивысшим достижением цивилизации, но при этом она позволяет под своим флагом делать любые подлости, предавать, обманывать, убивать. Чем вы лучше нас, чем вы выше нас, чем вы чище нас? Мы хотя бы честны перед самими собой. Мы знаем, что наша мораль несовершенна, и открыто признаем это. А вы в то же самое время сжигаете миры, спасая их от «красной угрозы». Не будь Корпуса, вы мимо походя во имя светлых идей демократии и христианских замшелых заповедей сожгли бы и мой мир… Впрочем, о чем я — вы ведь и так его сожгли… Вы любите кричать о величии своего духа, но никто из вас не способен на элементарный подвиг во имя чего-то более высокого, чем ваша жалкая жизнь. Вы до сих пор ставите нам в вину репрессии, но виноваты в них прежде всего вы сами, готовые в любой момент встать на колени и забыть все свои путаные идеалы ради мелкого желания выжить любой ценой. А мы победим, мы победим, потому что любой из нас всегда готов на подвиг… И я готов… как другие…

Максим замолчал, и наступила пауза. Потом Слава скривился, словно укусил что-то такое до предела кислое, и с поддевкой сказал:

— Ах-ах-ах! Какие мы, черт возьми, благородные. Как же, как же: «Безумству храбрых поем мы песню». Благородное все из себя ощущение благородной обреченности. Вот с такими уродами, брат Красев, ты и собираешься найти общий язык?

— Постой… — Брат Красев смотрел прямо на Максима и первым понял, что сейчас произойдет. — Он… постой же! — последнее он крикнул уже Максиму.

А тот, не слыша более ничего и не видя ничего, только шепнув: «…А умирать-то…» — рванул с груди медальон и бросил его через комнату в Славу.

Лицо Вячеслава-прим перекосилось. С криком он отпрянул и вскинул руку вперед и вверх.

Максима отшвырнуло к противоположной стене, и еще в воздухе он превратился в огненный шар.

Минула секунда.

— Ты видел? — спросил Вячеслав-прим, тяжело дыша. — У фанатика была хронобомба. Если бы он… если бы я…

— Дурак, — сказал Красев с отвращением. — Откуда у него технология Всадников? — И добавил, помолчав: — Ты как-то говорил, что не убил в своей жизни ни одного человека? Что ж, поздравляю с первым!..

ПОНЕДЕЛЬНИК, ВТОРНИК, СРЕДА, ЧЕТВЕРГ, ПЯТНИЦА, СУББОТА, ВОСКРЕСЕНЬЕ

Светлая и Темная Стороны времени

Понедельник.

Вячеслав Красев ощущал беспокойство. Он не понимал природы этого беспокойства, а Нормаль в подобных делах помочь была бессильна, так как отвечала всегда на прямо и точно сформулированные вопросы, а сформулировать интуитивные домыслы, порождаемые ненормализованной частью подсознания, таким конкретным образом не был способен и Вячеслав.

Казалось, что все закончено. Раз и навсегда. Корпус Защиты Понедельников, эта военная машина, этот протез особой реальности, перестал существовать, выброшенный на Темную Сторону времени. Его восстановлению могла бы поспособствовать хитро сплетенная петля из скрытых, но многое определяющих событий. Однако уже готовая петля была обнаружена и жестоко разорвана Вячеславом-прим. Он позаботился о том, чтобы малейшего звена ее на Светлой Стороне не осталось.

Казалось, что все закончено. Раз и навсегда. Но беспокойство Вячеслава Красева при мысли об этом лишь усиливалось. Его беспокоило смутное подозрение, будто упустили они некую мелочь, незначительную деталь. Возможно, то интонация, с которой основатель Корпуса, этот удивительный и фанатичный в своей вере человек, разговаривал с ними, перед тем как совершить самоубийственный поступок (подвиг?). Насколько не были бы несовместимы два понятия: умный и фанатик, но перед ними стоял тогда действительно умный человек. Он очень ловко использовал возможности Хро-носа, умело составил петлю, которая обеспечивала Корпусу стабильность. По всему, он знал многое о свойствах Времени, его Светлых и Темных Сторонах; он должен был понимать, что с его гибелью теперь, когда КОЗАП превратился во мнимую величину, он сам — единственное, что еще связывает Корпус с реальностью; он должен был беречь себя, а не соваться грудью на амбразуру пулеметного дота, вроде тех, кто, идя в атаку, оставлял в окопе записку: «Считайте меня коммунистом!» Да, безусловно, он все-таки был фанатиком. Но при этом же он был и умным человеком. Зачем ему нужен был этот подвиг, который в итоге привел к окончательному краху идеи, которой он этот подвиг посвятил? Вячеслав Красев не находил ответа.

Вторник.

Впрочем, ответ по здравом размышлении, все-таки был. Самоубийственный поступок Максима — суть прикрытие, хорошо продуманный отвлекающий маневр. Максим знал, что является единственным настоящим основателем Корпуса, и догадывался, конечно, что «деструктивные силы», желающие уничтожить Корпус, когда-нибудь доберутся до него. И следовательно, единственный путь во спасение КОЗАПа — это в одну уже существующую петлю вложить другую, новую и скрытую, которая обусловит когда-нибудь возникновение на Древе нового Корпуса с новым основателем. А для того чтобы новая петля была подлинно тайной, принципиально не выявляемой существующими методами сыска, новое основание Корпуса должно быть не результатом некой целенаправленной (и заметной во времени) деятельности организаций, специальных служб с привлечением многих человеческих и материальных ресурсов (это, заметим, уже было, и Вячеслав-прим сумел все легко остановить), а скорее — результатом некоего желания, итогом особой, скрытно запрограммированной судьбы самого обыкновенного человека. Слабое звено, очень непрочное, мнимая величина, но при удачном стечении обстоятельств вполне способное вытащить Корпус на Светлую Сторону.

Вячеслав Красев не знал, пришел ли к похожему выводу двойник. Скорее нет, чем да. Красев оценил бы его состояние как депрессивное: не так-то легко оказалось убить человека. Но сам он решил пуститься в поиск.

Зачем?… Он не знал зачем. Никого убивать он не собирался. Но и помогать… Он никогда не считал себя сторонником идей, которые проповедовали и за которые боролись Максим и Корпус. Однако беспокойство не оставляло. Ведь вернись Корпус на Светлую Сторону, сколько новообразовавшихся альветвей будет отрублено в один момент, сколько людей и миров убито? «Хватит, — думал он, начиная поиск. — Хватит крови. Пусть хоть здесь не будет альтернатив…»

Среда.

Он искал. Много месяцев, бродя по мирам и временам, стараясь сверхчутьем своим или с помощью Нормаль уловить наличие тех связей, что, возможно, упрятал Максим, очертив вторую тайную петлю. Он искал, нр пока ничего не находил. Однако на этом пути его ожидали другие не менее интересные встречи.

Как-то в тихом южном городке, в одном из многочисленных ресторанчиков под открытым небом, он повстречал Сталина. Да-да, того самого Иосифа Виссарионовича Джугашвили, похищенного Вячеславом-прим из сектора «Эталон». Правда, сам Красев не узнал бы его, не скажи ему об этом Нормаль, у которой было задание замечать и указывать на все, что может иметь отношение к КОЗАПу. Сталина действительно было трудно узнать. Он сидел на скамеечке на заднем дворе ресторана: обросший, грязный, в каком-то совершенно невообразимом рванье: фуфайка, засаленные, в заплатах, штаны. Он курил самокрутку, пряча огонек в ладони. Глаза у него слезились, а остановившийся взгляд выдавал запойного пьяницу.

— Иосиф! — гортанно позвала его хозяйка заведения. — Иосиф, ты мусор сегодня вынесешь или нет?

Сталин поднял непокрытую рыжую голову, поспешно загасил окурок и, неверно ступая, направился в подсобку. Когда он вынес мусор, Вячеслав подошел к нему и, взяв за локоть, обратился так:

— Пожалуйста, разделите со мной обед, отец.

Под неодобрительно буравящим взглядом хозяйки он усадил старика за столик и наблюдал, как тот с жадностью, роняя крошки, ест. От Сталина пахло: перегар, табак, пот, откровенная помойка — целый букет, но Вячеслав не обращал на это внимания.

Ну вот, думал он, глядя на старика. Вот итог; о котором мечтали многие. Едва ли не каждый интеллигент в твоей реальности. И что ты испытываешь, увидев эту альтернативу, этот более справедливый итог? Удовлетворение? Радость? Восторг? Может быть, наслаждение? Странно, что нет… Жалость — будет вернее. И так было всегда. И будет, наверное, всегда. Они убивали нас, а мы их жалели. И только это мы умеем противопоставить «героическому самопожертвованию» Максима. Жалость… И так будет вернее…

Он дал старику несколько рублей, пачку сигарет, и тот долго кланялся и что-то бормотал ему вслед. Жалость…

Четверг.

Река. И водопад. Ревущие потоки воды, падающие с огромной высоты, чтобы разбиться брызгами, а затем опять слиться воедино.

На берегу, на камне, в переливающемся радугами рое брызг сидит человек. В этом человеке Красев узнал своего двойника.

— Ну, как жизнь?! — крикнул он, стараясь перекрыть немолчный рев водопада.

Двойник услышал Красева.

— Жизнь? — отозвался он не оборачиваясь. — Отвратительная похабщина — вот что такое жизнь!

У ног его лежали горкой отшлифованные водой голыши разной величины, и он, выбрав один, запустил его далеко в реку.

— Ничего теперь не изменишь, — сказал ему Красев сочувственно. — В чем-то ведь и ты был прав.

— Да, в чем-то был прав, — эхом повторил Вячеслав-прим. — В чем-то мы всегда бываем правы. В чем-то оправдано любое убийство на этой Земле… Вот так мы и делаем из них героев, — добавил он вроде бы невпопад с предыдущей мыслью и забросил в реку новый камень.

— Тебе нужнамоя помощь? — спросил Вячеслав у двойника.

— Оставь меня, — отвечал тот. — Оставь мне мое одиночество…

Пятница.

Вячеслав Красев искал. Но не мог найти и следа. Тогда он пошел на осознанный риск и проник на Темную Сторону времени.

Это было опасное предприятие. Даже с его способностями любая ошибка в том мире призраков, несбывшихся возможностей, неясных теней и исчезнувших альтернатив могла привести его к боли и смерти. Но он рискнул и бродил теперь по черно-белой Вселенной под паническое верещание Нормаль, призывающей опомниться, бросить все и вернуться на Светлую Сторону. Он бродил по потерявшим всякую вещественность коридорам Корпуса, искал следы пребывания Максима здесь, его путь во времени КОЗАПа, и даже находил их, но не умел определить, где и как тот выложил тайную петлю.

Красев испытывал разочарование. Он начал терять надежду найти хотя бы указание, некий признак-ориентир. Он стал подумывать, что никакой второй петли на самом деле нет и это вымысел его собственного слишком богатого воображения.

Но там, в стенах Корпуса, он встретил Джульку.

Вячеслав зашел в одно из помещений, обычный арсенал, населенный призраками скорострельных агрегатов и призраками же людей, которые собирались пустить эти агрегаты в ход. Он шел, пересекая линии жизней солдат Корпуса, их личные вектора, каждый из которых благодаря Вячеславу-прим имел теперь не больше возможностей для реализации, чем имеет шансов достичь цели один из миллиона сперматозоидов в момент оплодотворения. Все они были мертвы, даже более чем мертвы, потому что для остального мира они никогда не существовали, да и не могли существовать. Как не существуют никогда не рожденные дети.

И вот именно там, в черно-белом сумраке мнимого арсенала, он, шагая, заметил вдруг, что словно лучик света, подобно цветной вставке в черно-белом немом фильме (помните красный флаг Эйзенштейна?), разорвал в одном месте сумрак. Вячеслав подошел ближе и увидел пса, но даже не сразу узнал его, не мог поверить счастливой догадке. Но пес поднял голову — единственное движение в застывшем мире — и с радостным лаем бросился к нему. Подпрыгнул; уперся передними лапами в грудь, едва не повалив, и вмиг облизал лицо дорогого хозяина.

— Джулька! Джулька, Жулик ты мой! Где ж ты, собака, пропадал?! — кричал Красев вне себя от радости, лаская, обнимая друга, целуя его в морду, в нос, смеясь и плача.

И теперь, когда они наконец встретились, дело у Красева сдвинулось с мертвой точки.

Джулька был все-таки прекрасным породистым псом. С прекрасным породистым верхним чутьем. А новые способности, подаренные ему Всадниками, сделали его поистине незаменимым, уникальным псом за всю историю существования собачьего рода. И с его помощью Вячеслав в буквальном смысле выследил человека, третьего и главного основателя Корпуса.

Суббота.

Они жили в городе на побережье. Жили вместе, как муж и жена. Они были молоды, но через многое прошли и теперь были счастливы: впервые в покое и тишине.

Его звали Игорь, и он когда-то был лейтенантом Корпуса. Ее звали Вера, и она когда-то была полевым разведчиком Пресветлой Империи. Он хорошо разбирался в электронике и устроился работать. Она училась в местном колледже, училась хорошо и скоро должна была получить диплом магистра естественных наук. И все вроде бы у них было нормально, однако Красев был способен увидеть их взаимоотношения в перспективе, и он быстро понял, где Максим поставил последний межевой столб, где должна была по его замыслу замкнуться новая петля. Хватит крови, подумал Вячеслав, принимая решение. Пора положить конец войне.

Он встретил ее как бы случайно, прогуливаясь с Джуликом у парапета морской набережной в яркий солнечный день. Она шла, торопилась — высокая стройная девушка с узкими бедрами и красивой грудью, в легком платье, и каблучки ее звонко цокали по мостовой.

— Извините, Вера, — обратился он к ней. — Вы бы не могли уделить мне несколько минут.

Она отпрянула, испугавшись. Глаза ее расширились. Заметно побледнела.

— Нет-нет, не думайте, я не разведчик Империи, — опередил ее невысказанное предположение Вячеслав. — Я ваш друг и хочу предостеречь вас. От ошибки.

И он рассказал ей все: коротко, самую суть, не вдаваясь особенно в подробности.

Он рассказал о Корпусе, о его основателях. Рассказал ей о задачах и методах Корпуса, рассказал ей о войне по понедельникам и о своей собственной роли в ней. Он закончил и посмотрел на Веру, ожидая вопросов.

— Ну и что? — спросила она равнодушно. — Мне какое дело до ваших проблем? Вы и так уже отняли у меня все, что могли. Я вам ничем не обязана, и оставьте меня в покое.

— Понимаете, Вера, — сказал он, видя, что она все-таки приняла его слова и они не показались ей бредом сумасшедшего (что понятно, если вспомнить, через какие тернии ей довелось пройти, сколько миров и времен увидеть), — ваш муж Игорь Бабаев — человек определенного склада характера. Он импульсивен, склонен поддаваться влиянию момента, совершать большие поступки на основании сиюминутного настроения. И его где у него остались друзья и родители, или к вам, кто поддержал его, кого он впервые по-настоящему полюбил. Но я знаю еще и то, чего пока, к счастью, не знает он. Я знаю, что на самом деле вы его не любите. Вы тоже поддались влиянию момента. Вы стали его женой из жалости, а такой брак всегда недолговечен. И вы от него уйдете. К человеку, которого встретили вчера и в котором увидели свое прошлое…

— А вам какое дело?! — закричала она, в глазах ее перемешались страх и гнев. — Вам какое дело до моего прошлого?!

— Этот человек — не Михаил, — сказал Вячеслав, стараясь вложить в голос всю свою способность к убеждению. — Михаил погиб. Он действительно погиб. Этот человек просто похож на него. Ведь было бы странно, если бы среди миллиардов людей в сотнях миров не нашлось двух похожих…

— Je n'en crois rien, — тихо проговорила она, а потом добавила громче и по-русски: — Я этому не верю! Слышите? Не верю вам!..

Он кивнул.

— Это ваше право — не верить мне. Но я хочу сказать только, что, когда вы уйдете от Игоря и у него ничего не останется больше в жизни, он вспомнит об информационном накопителе, и Корпус снова начнет убивать миры, людей. Как когда-то убил ваш Мир. Вы сами сделаете выбор, сами определите свою судьбу. Выбор за вами, Вера, только за вами…

— Я не верю вам… — повторила она как заклинание. Он снова кивнул. И сказал только:

— Выбор за вами… Прощайте…

И она увидела, как странный и напугавший ее незнакомец сделал шаг в сторону и вдруг рассыпался роем холодных золотистых искр. И только пес остался у ее ног. Но и он, словно заслышав неуловимый нормальным человеческим ухом посвист, зов хозяина, скакнул и исчез, растаял в горячем воздухе.

Воскресенье.

Она бежала вдоль берега моря. Оступаясь в песке. Сломала каблук и сбросила туфли. Не видя никого вокруг, не замечая ничего вокруг. И люди на пляже встревоженно оглядывались ей вслед.

Она бежала, пока не выбилась из сил. Упала у самой кромки воды, и соленая волна, журча в гальке, коснулась ее пальцев. Она сидела у воды, плача навзрыд, как ребенок, и все повторяла, повторяла, захлебывалась слезами и повторяла вновь:

— Господи, ну почему я? Почему я должна, Господи?! Почему это мне?… И почему я ему верю?…

ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ. СКАЗКИ ДЕДУШКИ ВАМПИРА

— Дедушка! Дедушка! Расскажи сказку! Дедушка!.. Крошки-упырешки веселой гурьбой влетели в склеп, и тот мгновенно наполнился их звонкими, жизнерадостными голосами:

— Деда! Сказку!..

Дедушка-вампир кряхтя сдвинул утепленную крышку гроба, с грустью посмотрел на недочитанную газету и послал всех к бабушке.

— А бабушка говорит, что она тебя в гробу видала, ты там целый день лежишь со своей газетой и никак ей по дому не помогаешь!..

— Ох, детки, — проворчал дедушка-вампир, садясь в домовине и поглаживая костлявой рукой кудрявые затылки внучат. — Сколько из меня крови ваша бабушка попила… Ну да ладно, это все присказка, а сказка будет впереди…

…В некотором царстве, некотором государстве, в тридевятой галактике на спиральном витке, у далекого созвездия Гончих Близнецов жили-были пришельцы. То есть сами себя они, конечно, пришельцами не считали и даже обижались, когда их так называли, но раз уж к нам на Землю пришли — значит, пришельцы, и все тут. Теперь не отвертятся.

Жили-были там неподалеку еще одни, полупришельцы, из сигмы Козлолебедя, только те шли к нам, шли, да так и не дошли, потому и зовут их — полупришельцы, или даже недо-шельцы, и больше мы о них вспоминать не будем.

Так вот, эти самые, которые из Гончих Близнецов, а в просторечье — гоблинцы, были сплошь членистоногие, чле-нистоносые, членистоухие, и весь этот многочлен был равномерно-зеленого цвета. И хотели они, стервецы, матушку нашу Землю вставить себе в Галапендрию (Галактическую Империю, по-гоблинцовому) в виде членика, да такого маленького, что ни в сказке сказать, ни пером описать, а все равно обидно.

Наши, земляне, их сперва послали куда следует — да только те слетали быстренько на подпространственных по указанному адресу и вернулись нервные, обозленные и в сопровождении трех крейсеров, двух линейных и группы мелкой поддержки. Вот тогда-то и пришлось по поводу членства принудительного собирать два секретных совещания.

Первое, ясное дело, в ООН. Русские с американцами кричат, что надо бы по агрессору ядерной дубиной шандарахнуть, а то сокращать дорого и жалко; а остальные ответных мер опасаются — и добро б еще по русским или Дяде Сэму, а так ведь сгоряча и Люксембург какой-нибудь зацепить могут!..

А второе совещание в Ватикане состоялось. И собрались на него иерархи христианские, а также всякие прочие с правом голоса совещательного, и порешили святые отцы паству свою, без различия вероисповедания, немедля призвать к священной войне супротив антихриста членистого до победного конца, прости Господи…

Вот только гоблинцы, плесень зеленая, совещания эти оба просканировали и поразились немало, поскольку были поголовно отъявленные монархисты, атеисты, материалисты и по-лиморфисты.

Запросили они центральный бортовой компьютер, что по части примитивных культур считался большим докой, и с его подсказки объявили себя ангелами Господними — да иерархи тоже не лыком шиты! Мигом обман разоблачили, анафеме предали и по телевидению заявили, что наш Бог с нашим дьяволом как-нибудь уж сами договорятся, без посредников самозваных!..

И созрел тогда у гоблинцов коварный план…

***

…В Риме, в соборе Святого Петра, шла проповедь. Его Святейшество, Папа Пий XXIV стоял на кафедре, и пятеро кардиналов шелестели вокруг понтифика малиновым шелком сутан.

— Близится Судный день, дети мои, и грядет…

Точную дату Судного дня Папа Пий назвать не успел. Входная дверь с грохотом распахнулась, лучи фонарей ударили в глаза главе христианского мира, и в проеме выросли гоблинцы с излучателями в верхних членах рук.

«Психообработка… — обреченно подумал Папа Пий. — Галлюциногены, облучение, и через неделю я призову наивных верующих к отречению и смирению… Изыди, сатана!..»

Его размышления прервал властный бас кардинала Лоренцо:

— На колени, дети мои!..

И когда агнцы Божьи послушно рухнули на колени, его преосвященство неприлично задрал сутану и выхватил из-под нее старый добрый «узи» калибра 9 мм, оставшийся у кардинала со времен его службы в морской пехоте США.

— Аминь, сволочи!

Рука не подвела отставного сержанта Лоренцо. И святые с фресок Микеланджело с завистью покосились на новый аргумент в деле веры.

— Отпускаю тебе грехи твои. — Папа Пий торопливо осенил сообразительного прелата крестным знамением и нырнул в дверцу за кафедрой.

…А потом мелькали повороты, тайные переходы, липла на потное лицо паутина тоннелей, и в конце концов понтифик осознал, что он один. Группа прикрытия — три кардинала помоложе и епископ Генуи — осталась далеко позади, и Папа Пий, задыхаясь, бежал по ночному Риму, спотыкался о вывороченный булыжник окраин, пока не остановился у чугунной ограды кладбища Сан-Феличе.

— Неисповедимы пути Господни… — хрипло прошептало загнанное святейшество и потянуло на себя створку ворот.

Зловещий скрип распилил ночь надвое…

***

…Вампир Джованни, старожил кладбища Сан-Феличе, был крайне удивлен, обнаружив у своего родного склепа странного незнакомца.

«Зомби…» — подумал Джованни. Он слыхал, что где-то в Африке у него есть родня, но внешний вид зомби представлял себе слабо, поскольку не выезжал никуда дальше Флоренции.

— Ты кто? — осторожно поинтересовался Джованни, прячась в тень и натягивая верхнюю губу на предательски блестевшие клыки.

— Папа я… — донесся ответный вздох.

— Чей папа?

Джованни очень боялся шизофреников и маньяков, в последнее время зачастивших в места упокоения.

— Римский… Пий Двадцать четвертый. В общем, мое святейшество…

Джованни расслабился и вылез из укрытия. К обычным психам он всегда относился с симпатией.

— Очень приятно. А я — Джованни. Вампир. Какие проблемы, папа?

И затравленный понтифик, повинуясь неведомому порыву, рассказал ему все…

— Ну и что? — недоуменно пожал плечами Джованни в конце сбивчивого повествования. — Мне-то какая разница? Попил красной кровушки — теперь зеленую пить стану… Все разнообразие, а то желудок что-то пошаливать стал. Ведь знал же, что нельзя наркоманов трогать…

— Креста на тебе нет! — озлился Папа Пий, хлопая тиарой оземь. — Как у тебя только язык повернулся!..

— Ты за язык мой не беспокойся! Он у меня поворотливый!.. А креста, понятное дело, нет… откуда ж ему взяться, кресту, ежели я — вампир?

— Ну вот! А я тебе о чем толкую?! Ты же наш, здешний, земных кровей… В смысле — нелюдь. Я, значит, людь, а ты — нелюдь. Единство и борьба противоположностей. А эти — пришельцы! Чужие то есть… инородцы!

— Инородцы?!

Хриплый запойный бас колыхнул воздух склепа, и в дверях возникла нечесаная голова с красным носом картошкой.

— Где инородцы?! Сарынь их на кичку!..

Надо заметить, что третьего дня к Джованни приехал погостить закадычный приятель — упырь Никодим из далекой Сибири. Как он там сохранялся в вечной мерзлоте и чем питался в своей тундре — этого никто доподлинно не знал, но отношение Никодима к инородцам было в упыристической среде притчей во языцех.

Джованни едва успел ввести друга в курс дела, как темень кладбища Сан-Феличе прорезали ослепительные лучи прожекторов.

— Это за мной, — сказал Папа Пий, грустно глядя на патруль гоблинцов. — Прощайте, ребята. Рад был познакомиться…

— Что?!

Грозный рев Никодима сотряс решетки ограды, и из-под его распахнувшегося савана выглянул краешек тельняшки.

— Да чтобы мы своего, кровного, этим двоякодышащим отдали?! Век мне гроба не видать! Ваня, чего рот разинул — подымай ребят! Неча по склепам отсиживаться, когда Родина-мать зовет!..

— Си, синьор колонело! — вытянулся во фрунт просиявший Джованни и сломя голову кинулся к ближайшей усыпальнице, из которой высовывалась чья-то любопытная физиономия.

А Никодим уже выцарапывал на известке стены крупными буквами: «МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ!»

***

На следующее утро большинство газет вышло под заголовком: «Римское кладбище Сан-Феличе — последний оплот человечества!..»

И во многих газетных киосках мира по ночам раздавались осторожные шаги, и отливающие алым глаза бегали по мелкому шрифту строчек…

Вскоре в Рим прибыла интернациональная бригада: Упы-рявичюс, Упыренко, д'Упырьяк, Упыридзе, Упыйр и интендант Вурдман. Последний немедленно поругался с Никоди-мом, не сойдясь во взглядах на распятие Христа, и Папе Пию пришлось мирить скандалистов, ссылаясь на прецеденты из Ветхого и Нового Заветов.

Внутренние разногласия прервало появление полуроты гоблинцов, встревоженных пропажей патруля. Они рассыпались цепью и принялись прочесывать кладбище в тщетной надежде найти и поставить на место строптивого Божьего наместника.

Понтифик надежно укрылся в одной из усыпальниц, а патриоты переглянулись и принялись за работу.

Мраморные ангелы надгробий с любопытством наблюдали за происходящим в ночи, напоминавшим сцену из эротического фильма, которые ангелам смотреть не рекомендовалось. Всюду мелькали тени, они сплетались, падали в кусты сирени, из мрака доносились сосущие звуки, причмокивание, стоны и слабеющие возгласы на трех галактических наречиях…

Это повторялось несколько ночей подряд — дневные поиски неизменно терпели фиаско, а эксгумация не давала никакого результата — и вскоре командование пришельцев забеспокоилось всерьез.

И было от чего…

Укушенные гоблинцы на следующий день становились убежденными пацифистами, отказывались строиться по росту, вели пораженческую агитацию, топили в сортирах казенное оружие и ко всем приставали со своими братскими поцелуями — что грозило эпидемией.

Тем временем Никодим и компания успели убедиться в том, что зеленая жидкость, текущая в венах оккупантов, похожа на ликер «Бенедиктин» не только цветом. Это, видимо, было связано с системой кровообращения пришельцев, напоминавшей в разрезе змеевик.

Так или иначе, вылазки участились, а в перерывах можно было видеть покачивающихся борцов за независимость и лично Никодима, пляшущего под колоратурное сопрано Джованни:

— Эхма, поживем, Поживем, потом помрем! После станем упырем — В порошок врага сотрем!.

Потом Джованни сбивался на «Санта-Лючию» и лез к Папе Пию с заверениями в дружбе до гроба.

На распоясавшихся упырей явно не было никакой управы, но понтифик понимал: долго так продолжаться не может. Слишком хорошо был ему известен алчный и вероломный характер рода человеческого…

***

Папа как в воду глядел. Через неделю явилась к пришельцам некая склизкая личность. Разговор проходил при закрытых дверях, но кто-то из гоблинцов по незнанию забыл запереть окно, и большая летучая мышь с подозрительно невинными глазками впорхнула в комнату и притаилась в углу за портретом Леонардо да Винчи.

— …Да ваши бластеры, господа, им ведь что мертвому припарки! Пульку из серебра вам надобно, колышек осиновый да чесночку связку! Так что меняемся, ваше многочленство, — я вам технологию нужную, а вы мне — награду обещанную. Золотишко, брильянтики, а перво-наперво — цистерну коньяку самолучшего, да чтоб звездочек на полгалактики хватило!..

Мерзкий человечишка хихикал, плевался слюной, и каждым своим члеником внимали гоблинцы словам предателя…

***

— Кто там? — в страхе воскликнул человек, садясь на смятой постели.

— Кто там, кто там… — пробурчали из темноты. — Мы там… Только уже не там, а тут…

Предатель мгновенно протрезвел, да все напрасно, потому что через секунду он сам уже был — «там».

Никодим отошел от кровати и долго отплевывался, полоща рот дареным коньяком.

…Гоблинцы старались вовсю. Спешно отливались драгоценные боеголовки, лазерные пилы валили осины одну за другой, на глайдерах устанавливались реактивные колометы — приближалось время решающей битвы.

***

— Плохи дела, папаша, — мрачно возвестил Никодим, вваливаясь в склеп, служивший резиденцией опальному понтифику. — Продали нас. Вредитель один, земля ему пухом… Теперь жди неприятностей.

— Передатчик бы нам, — вздохнул Папа Пий. — Подмогу бы вызвали. Только где ее найдешь, подмогу эту?…

— Подмогу? — задумчиво оскалился Никодим. — Дело говоришь, батя… Вот только поспеют ли? Ну да ладно, полезли наружу.

— А у вас что, и передатчик имеется?

— Имеется, имеется, — заверил Папу вошедший Джованни. — Давайте, ваше святейшество, поторапливайтесь…

Через пять минут они уже стояли в западной части кладбища.

— Эй, Антонио! — постучал Джованни когтистым пальцем по одному из надгробий. — А ну вставай, проклятьем заклейменный!..

— Чего тебе? — донесся из-под земли недовольный голос.

— Говорю, вылезай! Голова твоя нужна!

— Как баб водить — так Антонио на стреме, а как голова… — забубнил под плитой сердитый Антонио, но Никодим перебил его:

— Слышь, Тоша, если ты сейчас не угомонишься и не вылезешь, я тебя лично за ноги вытащу и тебе тогда тот свет этим покажется…

Папа машинально перекрестился, и Джованни шарахнулся в сторону.

— Вот ведь приспичило, и отлежаться не дадут… Плита приподнялась, и в чернильном проеме образовался сутулый скелет с кислым выражением черепа.

— Пойми, Тоша, — проникновенно заявил Никодим, — нам сейчас башковитый мужик во как нужен!..

— Да ладно, — застеснялся скелет. — Берите, раз надо… И снял череп, протянув его Никодиму.

— Где Вурдман?! — заорал довольный упырь, поглаживая Антонио по гладкой макушке. — Где эта морда…

— Сам дурак, — перебил его обидчивый Вурдман, появляясь невесть откуда, — уже и родственников проведать нельзя… Держи, матерщинник!..

Никодим взял у него пару посеревших от времени берцовых костей и сложил весь комплект на плите.

— Связист! Давай сюда!

Прибежавший на крик тощий очкарик Упырявичюс ухмыльнулся, взял кости и принялся бодро отстукивать на широколобом черепе Антонио нечто среднее между морзянкой и тарантеллой.

— Да не колоти так — больно же! — поморщился череп, но на него не обратили никакого внимания, и он обиженно смолк.

Сигналы непокорного кладбища Сан-Феличе стремительно понеслись к Луне, отражаясь от ее диска и достигая в падении многих областей Земли; и в тех местах зашевелился рыхлый грунт, дрогнули древние курганы, заскрипели прогнившие кресты, и со скрежетом стали подниматься тяжелые могильные плиты…

***

— Полундра! — внезапно прервал Никодим сеанс связи. — На подходе оккупанты! Папу — в укрытие, остальным занять позиции! Не боись, братва, — хлебнем зеленки напоследок!..

Спустя мгновение глайдеры противника уже утюжили серебряными пулями последний бастион свободомыслия. Рявкали кассетные колометы, осина косила защитников одного за другим, и удушливое облако чесночного запаха поползло над трясущейся землей. Героические нетопыри бились грудью в защитные колпаки машин, и в сполохах была отчетливо видна фигура Никодима, стоявшего под пулями в полный рост и выкрикивавшего сорванным голосом:

— Ни шагу назад! Велика Земля, а отступать некуда! Кто знает заклятия — сбивай паразитов!..

Высунувшийся Вурдман торопливо забормотал что-то на иврите, но это не возымело особого действия.

— Раскудрить твою через коромысло в бога душу мать триста тысяч раз едрену вошь тебе в крыло и кактус в глотку! — взревел разъяренный Никодим.

— Аминь, — робко добавил из склепа Папа Пий. Гремучая смесь иврита и латыни с чалдонским диалектом вынудила два глайдера взорваться прямо в воздухе.

— Парни! — неожиданно крикнул из окопа охрипший Упыренко. — Они пехом прут!..

— Вперед! — заорал Никодим, вспрыгивая на бруствер и разрывая на груди полуистлевшую тельняшку. — За мной, братва! Покажем членисторогим, как надо умирать во второй раз!..

И за широкой спиной Никодима встали во весь рост черноволосые вампиры Флоренции и Генуи, горбоносые упыри Балкан, усатые вурдалаки Малороссии и Карпат…

Они шли в свою последнюю атаку.

Многоголосый рев раскатился неподалеку за южными склепами, рев сотен глоток, Никодим обернулся — и застыл, недоуменно глядя на стройные колонны, марширующие к кладбищу Сан-Феличе.

Они услышали. Они успели вовремя.

Якши Фуцзяни и Хэбея, зомби Бенина и зумбези низовий Конго, алмасты Бишкека и тэнгу Ямато, ракшасы Дели, гэ Ханоя, гули Саудовской Аравии, уаиги Осетии, ниррити Анголы, полтеники Болгарии, бхуты Малайзии и Индонезии…

— Наши… — шептал Никодим, закусив губу прокуренными клыками, и по небритым щекам его бежали слезы. — Наши идут… Вот она, международная солидарность, вот он, последний и решительный…

Джованни молился.

Ряды гоблинцов смешались, и пришельцы стали беспорядочно отступать к своим кораблям.

— Ага, гады, не нравится! — Никодим мервой хваткой вцепился в обалдевшего от ужаса захватчика. — Пей до дна, ребята!..

Серое небо почти одновременно прочертили несколько огненных столбов — гоблинцы в панике стартовали, спеша унести дрожащие члены ног.

И тогда выбежал маленький лысый еврей, путающийся в длинных полах старомодного одеяния; а за ним, словно на привязи, неумолимо надвигался Огненный Столп Иеговы.

«Дядя…» — ошарашенно пискнул Вурдман, но великий каббалист раввин Арье-Лейб даже не обернулся, увлеченный преследованием.

Ослепительная вспышка озарила Землю, и с нашествием было покончено.

***

— А дальше?!

— Дальше…

Дедушка встал, и на его саване тускло блеснули медаль «За оборону Земли» и почетный знак «Вампир-ветеран».

— Дальше, как обычно. И стали они жить-поживать…

— И гематоген жевать! — хором закончили сияющие внуки. Дедушка счастливо улыбнулся и направился к наружной двери склепа, где в почтовом ящике его уже ждала корреспонденция: муниципальный еженедельник «Из жизни мертвых», научно-популярная брошюра «Светлая сторона склепа» и письмо.

Забрав почту, дедушка прошлепал к холодильнику и извлек из него пузатую бутылку с надписью на наклейке: «Кровь консервированная с адреналином. Пить охлажденной». Один из внуков потянулся было за другой бутылкой с темно-зеленой жидкостью, но старый вурдалак строго одернул неслуха и захлопнул дверцу.

— Мал еще! Нечего к хмельному приучаться! Это от тех… залетных… Вроде контрибуции. Этим самым и берем…

Он приложился к своей посудине и, сделав основательный глоток, довольно крякнул:

— Хорошая штука, однако… с адреналинчиком. Бодрит! И для здоровья полезно…

Обиженный внук включил телевизор, и бодрый голос диктора сообщил:

— А сейчас в эфире передача «Для тех, кто не спит вечным сном…».

Дедушка расположился в кресле, убавил звук и распечатал письмо, написанное неустойчивым детским почерком и начинавшееся словами:

«Дорогой дедушка Никодим! Пишет тебе девочка Варя из твоего родного села Кукуйчиково. Я хочу быть такой, как ты, и когда вырасту большой…»

1991 г.

[1]X л о п о к (жарг.) — взрыв малой мощности с разбросом радиоактивного вещества.

[2]Кабинет

[3]Тем не менее (фр.).

[4]Предельно допустимая концентрация.

Content

Сборник
ФБ-98

Н.Басов. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ. НЕВЫКЛЮЧЕННЫЙ

СТАНИСЛАВ РОМАНОВ. ЦЕПЬ 3

1

Stage one

2

Stage two

3

Stage three

4

Stage four

5

Stage five

6

Stage six

7

Stage seven

8

Stage eight

9

Stage nine

10

Stage ten

11

Stage eleven

12

Stage twelve

ВЛАДИСЛАВ ПАШКОВСКИЙ. ПИРАМИДА ХАОСА

СЕРГЕЙ КАЛАШНИКОВ. ДЛИННЫЙ ОТПУСК

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЭПИЛОГ

ДМИТРИЙ БАЮШЕВ. ХОЗЯИН-БАРИН

Глава 1. МАРЬЕВКА

Глава 2. АРМЕЙСКАЯ РАЗВЕДКА

Глава 3. СФЕРА

Глава 4. ХОЗЯИН

Глава 5. ХМУРЫЙ И ВЕРБЛЮД

Глава 6. СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Глава 7. РАЗРЫВ В КОНТИНУУМЕ

Глава 8. АВТОМАТЧИКИ

Глава 9. РОЗОВЫЙ ДЫМ

Глава 10. ТРАШ

Глава 11. ОТСТОЙНИК

Глава 12. ПРОЩАЙ, БРАТ

АНТОН ПЕРВУШИН. ВОЙНА ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ

ПОНЕДЕЛЬНИК ПЕРВЫЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК ВТОРОЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК ТРЕТИЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК ЧЕТВЕРТЫЙ

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК ПЯТЫЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК ШЕСТОЙ

ПОНЕДЕЛЬНИК, ВТОРНИК, СРЕДА, ЧЕТВЕРГ, ПЯТНИЦА, СУББОТА, ВОСКРЕСЕНЬЕ

ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ. СКАЗКИ ДЕДУШКИ ВАМПИРА