Рассел Эндрюс

Икар

Джейнис, которая давно заслужила упоминания на отдельной странице и теперь получила его.

Вот так отдаются долги

…О рыцарь мой!

Не чудо то, что тяжкий труд в согласье с красотой.

Под плугом пахаря пласты земли сверкают,

В горниле зола белесо-голубая

Взлетает, падает и, расцветая,

Становится багряно-золотой.

Джерард Мэнли Хопкинс. Пустельга

Всякое предательство начинается с доверия.

Фиш. Крестьянский дом

КНИГА 1

ПЕРВОЕ ПАДЕНИЕ

1969

1

День начался совершенно чудесно для десятилетнего Джека Келлера.

Во-первых, мисс Роубак, учительница пятого класса, заболела и ее заменила другая учительница. Особо напрягаться на уроках не пришлось, и Джек смог всласть поразмышлять насчет «Никс»,[1] а особенно насчет Уиллиса Рида, перед которым он преклонялся. Во-вторых, вечером Дом обещал повести его на матч и они должны были пойти вдвоем, а Джек больше всего на свете любил ходить на игры с участием «Никс» вдвоем с Домом. Впервые они встретились, когда Джеку исполнилось четыре года, и между ними сразу возник контакт. Что-то было такое в этом неприветливом старике — он не раз говорил Джеку, что ему всего сорок четыре, но Джеку ужасно нравилось называть его стариком, — что-то такое, из-за чего Джек чувствовал себя рядом с ним в полной безопасности. Он никогда не пугался вспыльчивости Дома (а в гневе тот мог быть ужасен), не отвращала его и природная скупость старика, которая всех остальных выводила из себя. Люди сторонились Дома, словно в нем таилась какая-то угроза, а Джек никогда не понимал, чего же они так боятся. Дом был поджарый и жилистый, когда-то он занимался боксом, поэтому на вид казался крепким, так ведь много кто выглядит крепким малым, однако людей это не отпугивает. Наверное, те, которые боялись Дома, кое-чего про него не знали, вот и все. То есть не знали того, что знал Джек. Это была тайна. Большая тайна. «Вот если бы узнали, — думал Джек, — тогда бы точно им страшно стало». Но иногда, особенно когда они вдвоем появлялись на людях, Джек думал, что, может быть, тайна Дома относится к таким вещам, которые нельзя просто знать. Может быть, это что-то такое, что можно понять, только увидев глазами.

А возможно, всех смущала рука старика; людей всегда смущают такие вещи, они не знают, как на них реагировать. Джек же над этим вообще не задумывался. Дом был просто Дом, с рукой и со всем прочим, а когда они бывали в «Гардене»,[2] он разрешал Джеку съедать сколько хочешь хот-догов (рекорд Джека — четыре штуки) и пить сколько хочешь кока-колы, а мама бы ему вряд ли такое позволила.

В-третьих, как будто всего этого было мало, так еще вдобавок в город приехала команда «Селтик», так что Джеку предстояло своими глазами увидеть презренных Джона Гавличека и Билла Расселла, которых Джек как фанат команды «Никс» должен был ненавидеть и всякое такое, но которые (в чем он вынужден был себе признаться, хотя никогда не говорил об этом вслух) ему все-таки немного нравились.

Когда он вышел из школы после уроков, все тоже оказалось отлично. До дома его проводили Билли Круз и его мама — они жили всего через несколько домов. Мама Джека еще не вернулась домой с работы, но Джека это не расстроило, он любил сидеть дома один. Он мог сделать уроки, мог посмотреть телик, мог еще немножко помечтать, подумать о том о сем. Порой он думал об отце, которого почти не помнил. Мама говорила ему, что отец умер, когда Джек был совсем маленький, но с недавних пор он начал подозревать, что все обстояло не так. Он сам не понимал, почему не верит матери, — просто не верилось, и все. Джек слышал про мужчин, которые бросают свои семьи, и про тех, кого сажают в тюрьму. В Хеллз-Китчене[3] такое случалось довольно часто. Вот, к примеру, отца Билли Круза посадили на три года за вооруженный грабеж. В общем, что-то не то было в том, как мама рассказывала об отце, и это заставляло Джека думать, что на самом деле он не умер, а сбежал, вот и все. Или его забрали. Джек как-то раз спросил об этом Дома, потому что Дом был знаком с отцом Джека, он был его другом — Билл Келлер работал в цеху у Дома, где упаковывали мясо, а Дом спросил: «Он ушел от нас, Джеки. Вот и все». А когда Джек спросил: «Ну да, но он умер или нет?», Дом ему ответил так: «Ушел — значит ушел».

Около пяти часов позвонила мама и сказала, что Дом зайдет за Джеком примерно через полчаса.

— А это не рано? — спросил Джек.

Мама сказала:

— По пути на матч он приведет тебя ко мне в офис. Я хочу поговорить с тобой.

— Я сделал что-нибудь нехорошее? — спросил Джек, и мама рассмеялась.

— Нет, милый, — сказала она. — Я просто хочу тебя увидеть. Мне нужно что-то сказать тебе. Что-то хорошее.

— Здорово, — сказал Джек и не соврал, потому что мама ему нравилась — даже больше, чем нравился Уиллис Рид, и ему нравилось бывать у нее в офисе.

Мама работала в юридической фирме секретарем. Офис находился в центре города, на семнадцатом этаже небоскреба, там были огромные окна, и из них открывался отличный вид на Ист-Ривер и Куинс. Бывая там, Джек любил подойти к окну и прижаться к стеклу носом. И еще он разводил руки в стороны и поднимал вверх — высоко-высоко, а ноги расставлял пошире, изо всех сил прилеплялся к стеклу и представлял себе, что летит. В этом учебном году мисс Роубак рассказывала про греческую мифологию. Джеку особенно понравилась история про Дедала и Икара. Он даже сходил в библиотеку и просмотрел там несколько книжек, прочитав все, что только можно было прочесть о юноше, который посмел подлететь слишком близко к солнцу. Джеку очень приглянулась идея сделать крылья, на которых можно подняться высоко в небо. Он думал об этом почти каждый день и представлял себя Икаром, оставляющим позади землю и поднимающимся на такую высоту, на которой никто не бывал. Думал он больше всего о славе, а себя видел настолько ясно, что для него это стало явью. Он чувствовал, как его тело рассекает воздух, он упивался величием полета, он радовался необычайной свободе. Но порой он осмеливался представлять себе падение. Как Икар, в мечтах он взлетал слишком высоко, его крылья начинали плавиться, и тогда у Джека посасывало под ложечкой, он чувствовал, что камнем падает вниз, и его охватывал такой страх, что это вышвыривало его из собственных фантазий и он оказывался в своей комнате или в классе, с трясущимися руками и пересохшим ртом, и его пальцы сжимали первый попавшийся предмет, за который можно было ухватиться, словно этот предмет был спасательным тросом, надежно привязывавшим его к земле.

Но здесь, наверху, в офисе матери, он не чувствовал никакого страха. Только раскинутые руки и холодное оконное стекло. Здесь он мог быть Икаром, победителем высоты, летящим над рекой, над всем городом. Он мог смотреть на мир сверху вниз и подниматься к солнцу…

Джек побыстрее доделал домашнюю работу — ничего особенно трудного не задали, а письменно только математику — и переоделся в джинсы и кроссовки, надел серую футболку «Никс» и сине-оранжевую куртку с эмблемой «Никс». А потом вышел на крыльцо, чтобы дождаться Дома, который должен был за ним зайти. Сидя на шершавом бетоне, он гадал, что же такое ему скажет мама и выиграют ли сегодня вечером «Никс». Еще он немного поразмышлял об отце. Но больше всего его занимала мысль о том, сколько хот-догов он сегодня сможет съесть. И он решил, что сегодня вечером попытается побить собственный рекорд.

Джоани Келлер нервничала.

И никак не могла понять, в чем дело. То есть она знала, из-за чего нервничает, но не знала почему.

Возможно, потому, что больше всего остального в жизни Джоан Келлер хотела, чтобы ее сын был счастлив, а она не знала, обрадует ли его то, что она собирается ему сказать. Если не обрадует, то как поступить в этом случае? Следовать своим планам? Но хватит ли у нее решимости? Отказаться от своих планов? Она не знала, сможет ли. О господи. Когда она начинала вот так размышлять, то, пожалуй, догадывалась, почему нервничает.

Ей не хотелось думать об этом прямо сейчас. Но ни о чем другом последние дни она думать не могла, поэтому решила занять себя работой и принялась разбирать старые папки. Довольно скоро она начала непроизвольно морщить лоб и шевелить губами. То есть она репетировала, слово в слово, что скажет сыну. «Какие все-таки глупости, — думала Джоани. — Ему уже десять, он такой замечательный ребенок, так почему его не должна обрадовать эта новость?» Она не видела причины. Ни одной. Надо было просто все ему сказать, обнять его, расцеловать и надеяться, что он тоже обнимет ее и поцелует. Конечно, он так и сделает. Именно так и сделает. Тогда зачем нервничать? Очень скоро они будут обниматься, целоваться и весело хохотать.

Она посмотрела на часы. Пять пятнадцать. В любую секунду Джеральд Ааронс, один из трех боссов Джоан (самый главный, он всем тут командовал), мог выйти из своего кабинета, глянуть на нее, буркнуть что-то неразборчивое и прошагать к лифту. Он делал так изо дня в день, если только у него не было какой-нибудь важной встречи, — всегда уходил в пять пятнадцать, чтобы успеть на поезд до Уэстпорта в пять сорок пять. Минутная стрелка на наручных часах Джоан дрогнула и… Вот. Четко вовремя. Дверь кабинета Джеральда открылась, он вышел в приемную. Все как обычно: взгляд, потом что-то вроде «Дбрвчрдсвидня», и он шагает прочь по коридору. Сразу после этого одна за другой захлопали остальные двери. Вскоре в коридоре замелькали костюмы-тройки. К пяти тридцати почти все юристы уходили, поскольку им тоже надо было возвращаться в пригороды, где жили их семьи. Тех, кто покидал офис чуточку позже, ожидали мартини, стюардессы или игра в покер.

«Ладно, хватит переживать из-за Джека, — решила Джоани. — Это глупо. Не о чем волноваться. Совершенно не о чем. Он придет, я ему скажу, и он будет в восторге. Никаких проблем. Так что продолжай спокойно работать, — мысленно сказала она себе. — Часто ли такое случается? У тебя есть полчаса, чтобы навести порядок на письменном столе. Теперь тебя никто не побеспокоит. Никого здесь не осталось, кто бы мог тебя побеспокоить».

Джоан едва заметно покачала головой, подумав о том, что юристом быть лучше, чем секретаршей. Пять тридцать одна — и в конторе уже ни души.

Невероятно, подумала она. Всего минута прошла после окончания рабочего дня.

И никого.

Истекла какая-то ничтожная минута — и она осталась в офисе совсем одна.

Регги Айверс был уверен в том, что люди смотрят на него, и эта мысль была ему ненавистна. Ужасно ненавистна. Эта мысль его бесила.

Быстро шагая по Сорок второй улице — никто не шагал так же быстро, он проскакивал мимо всех этих людей так, будто они вообще не двигались, — Регги хихикал. Ну и что, что на него таращились? С ума-то он из-за этого не сойдет. Он не был психом. Так ему доктора сказали. Может, когда-то он и был психом. Но не сейчас.

Да он никогда и не чувствовал себя психом. Но все-таки было дело. То есть он действительно был психом, если натворил то, про что все говорили. Такое сотворить способен только псих. Подойти на улице к совершенно незнакомой женщине и поранить ее столь ужасным образом. Когда Регги узнал подробности, ему стало здорово не по себе. «Послушайте, — говорил он следователю, — я не мог этого сделать. Меня тошнит от одной только мысли об этом». Но следователи и судья настаивали на том, что он это сделал, и все остальные вроде были с ними согласны.

Господи!

Ну не мог он такого натворить. Чтобы он подобрал на улице пустую пивную бутылку? Одно это само по себе отвратительно, если учесть, сколько там могло быть микробов. Правда-правда, он бы никогда в жизни этого не сделал, не говоря уже обо всем прочем. Не говоря уже о том, чтобы сжать эту бутылку в руке, отбить донышко так, что край стал острым и страшно зазубренным. А потом подойти к незнакомой женщине, совершенно незнакомой, и… и…

Он даже думать об этом не мог. Слишком жутко. Слишком страшно.

Слишком безумно.

Ей наложили триста швов — так сказали в суде. И она потеряла глаз.

Да как же он мог вытворить такое?

Не мог, вот как.

Во всем были виноваты хитрые адвокаты. Это они заставили всех поверить, что он виноват. Нет, не просто виноват, гораздо хуже. Что он псих. И это говорил его собственный адвокат! Он всему свету объявил, что Регги полный и законченный псих! А потом еще улыбался и говорил, как Регги должен быть счастлив, потому что его не засадили в тюрьму, а отправили в психушку. В специальную больницу для чокнутых преступников.

Господи, как же он ненавидел этих долбаных адвокатов! Он ненавидел их все время, пока торчал в психушке. Семь лет ненависти. И то, что он вышел оттуда, ничего не изменило. Тридцать дней назад ему сказали, что он больше не псих. Уже тридцать дней он мотался по улицам. И все эти дни он ненавидел всех юристов — адвокатов, прокуроров, судей, всех до одного. Каждую минуту каждого дня на протяжении месяца…

Регги Айверс вдруг понял, что перестал шагать.

Видимо, он шел очень быстро, поскольку погода была довольно холодная, а он вспотел, хоть и был без куртки. Но почему же он остановился? Где это он?

Регги запрокинул голову и посмотрел на номер высокого дома на углу. 527, Восточная Сорок вторая улица. Что-то в этом было знакомое… Откуда ему знаком этот адрес?

Он услышал шелестение бумаги, опустил взгляд и увидел, что держит в руке листок. Листок желтой бумаги. Он расправил его. Похоже, что это страница из телефонной книги. Ах да. Он же разыскивал телефонную книгу. Точно, вспомнил. Но зачем? Что он там искал, в книге?

Он вспомнил и это.

Он искал там юристов. Адвокатов. Лживых, хитрых, подлых адвокатов.

Регги уставился на вырванную из книги желтую страницу и увидел, что обвел кружочком название адвокатской конторы в верхней строчке. Название самой первой конторы.

«Ааронс, Реусс и Сивер».

Ну надо же. Адрес-то! 527, Восточная Сорок вторая. Этот самый дом.

«Твою мать, — подумал Регги Айверс. — Вот это совпадение».

Нужно быть психом, чтобы не верить в совпадения.

Дом Бертолини вошел с Джеком в вестибюль дома на углу Первой авеню и Сорок второй улицы.

— Ты же знаешь, на каком этаже она работает, да?

— На семнадцатом. Ты поднимешься со мной?

— Нет, — ответил Дом. Он по обыкновению говорил хрипловатым голосом, чуть ворчливо, и понимал, что слова звучат грубее, чем он рассчитывал. — По-моему, она хочет потолковать с тобой с глазу на глаз. Я поднимусь немного погодя.

— А ты не знаешь, что случилось? — спросил Джек. — Что за тайна?

— Сам у нее спросишь, — буркнул Дом и здоровой рукой убрал прядь волос со лба Джека. — Мы с тобой про это на игре потолкуем, Джеки. Ты да я. А я пока пойду, немного прогуляюсь по кварталу. Потом вернусь и к вам с мамой загляну — посмотрю, как вы.

— Тебе обязательно называть меня Джеки?

Дом кивнул.

— Я тебя всегда так называл.

— Взрослые — очень странные, — заметил Джек.

— Ты даже не представляешь насколько, — заверил его Дом. — Ну все, до встречи на семнадцатом.

Он подождал, пока Джек не подошел к охраннику, не зарегистрировался и не вошел в кабину лифта. Дом сделал выдох только тогда, когда дверь кабины закрылась. Потом он вернулся к турникету на входе, толкнул его и вышел. Он заметил, как улицу переходит высокий худощавый парень в футболке и направляется прямо к нему, но особого внимания на этого парня не обратил. Дом проводил незнакомца взглядом, увидел, как тот вошел в здание через турникет, но подумал только: «Черт, ну и быстро же он ходит». Потом пожал плечами и направился на прогулку вокруг квартала.

Подойдя к охраннику, сидевшему за столом на вахте, Регги пожалел о том, что так вспотел.

— На каком тут этаже адвокаты? — спросил он.

Охранник ему улыбнулся, но не дружелюбной улыбкой, а улыбочкой типа «какое же ты тупое дерьмо», и сказал:

— В этом здании много разных адвокатов. Вам какая именно контора нужна?

Регги показал ему желтый листок из телефонной книги.

— «Ааронс», да? — кивнул охранник. — Эти на семнадцатом, но, похоже, у них там почти все ушли. Вы к кому? Я могу позвонить и узнать, на месте ли ваш адвокат.

Регги не ответил ему, и охранник повторил:

— Так к кому вы, молодой человек? Или вы просто хотите что-то забросить в контору?

— Забросить, — повторил за ним Регги. — Кое-что забросить.

— Почему бы вам не оставить это у меня? — предложил охранник. — А я им утром передам.

— Ладно, — ответил Регги.

Охранник ждал, но Регги не шевелился.

— Не вижу у вас никакого пакета, — отметил охранник. — У вас есть что-то с собой или нет?

— Кое-что есть, — сказал ему Регги.

— И где же?

— А вот здесь, — сказал Регги.

Он выхватил из заднего кармана нож, тот самый, который купил на улице несколько дней назад, и, не говоря больше ни слова, нанес охраннику удар прямо в сердце — три раза, четыре, пять, шесть, семь, пока тот не перестал стонать, дергаться и дышать. Тело охранника Регги затащил за конторку, чтобы никто не увидел. Потом он подошел к лифту и нажал на кнопку вызова.

Пару секунд он вспоминал, что сказал охранник насчет того, куда ему надо попасть. И вспомнил.

Он вошел в кабину и отправился на семнадцатый этаж.

Джек увидел маму. Стоя спиной к нему в дальнем конце комнаты, она старательно раскладывала бумаги по папкам. Она не слышала, как подъехала кабина лифта, поэтому не знала, что он уже пришел. Половина ламп не горела, и казалось, что, кроме мамы, в конторе никого нет. Было чуть больше шести, весь этаж лежал в полумраке. Довольно страшновато. Джек понимал, что этого делать не стоит, но не смог удержаться. Он бесшумно подкрался к маминому стулу, схватил ее руками за талию и заорал:

— Бу-у-у!

Мама подскочила фута на три да еще и крутанулась в воздухе. Но когда она приземлилась, то не стала ругать Джека. Она только сказала:

— О господи, ты меня до смерти напугал!

А потом обняла Джека, крепко-крепко прижала к себе и расцеловала. Обычно она его так надолго не обнимала, поэтому, когда отпустила, Джек сразу побежал через комнату к одному из большущих окон. Раскинув руки, будто орел крылья, Джек прижался к стеклу. Глядя на город сверху вниз, он воскликнул:

— Смотри, мама, я лечу, я лечу!

Мама улыбалась, глядя на него, но ему казалось, что она выглядит немножко — какое же слово она иногда употребляла? — немножко напряженной. Словно ей надо было что-то сделать и она хотела покончить с этим как можно скорее. Вид у нее был такой, какой, наверное, бывал у Джека в кабинете врача прямо перед уколом. Будто должно произойти что-то не очень приятное, но ты знаешь, что зато потом тебе станет лучше.

— Ты чего, мама? — спросил Джек, опустил руки и шагнул к ней от окна. — Что бы ни случилось…

Он собирался сказать дальше: «…все будет хорошо», но не успел закончить фразу, потому что мама больше на него не смотрела. Она нахмурилась и перевела взгляд влево, в сторону лифтов. Из кабины только что вышел какой-то мужчина и шел прямо к маме. Вид у него, на взгляд Джека, был неприятный, и от него противно пахло. Незнакомец был весь мокрый, будто только что вылез из воды, но Джек понимал, что этот тип сюда не приплыл, — значит, он был такой потный. Джек никогда не видел, чтобы кто-то так сильно вспотел. И одежда у этого типа была вся грязная. Он чем-то облился. Запачкал футболку, руки, шею. Кока-колой, что ли? Да нет, не похоже. Цвет не как у кока-колы.

Мужчина шел быстро. До мамы ему оставалось пройти всего несколько футов. Джек успел разглядеть его лучше и понял: чем бы ни облился этот человек, это точно не кока-кола. Но он с головы до ног был этим облит. И лицо, и туфли.

И что бы это ни было, оно было жутко красное…

— С вами все в порядке? — спросила Джоан. — Вы весь в крови.

Как только этот человек вышел из кабины лифта, Джоан поняла, что происходит нечто ужасное. Этого человека не должны были пропустить на их этаж. В его пустом взгляде было очень мало человеческого. И он был весь покрыт кровью, вся его одежда промокла от крови. Сначала Джоан подумала, что он ранен, но он двигался нормально, не как раненый. Казалось, с ним все в порядке, и вот тут Джоан догадалась: на нем не его собственная кровь, а чья-то чужая.

И тогда она поняла, что происходит нечто действительно ужасное…

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Джоан, стараясь говорить как можно спокойнее.

Мужчина не ответил. Он быстро окинул взглядом приемную. Джоан заметила, что он смутился и сразу разозлился. На что было злиться, Джоан не поняла, но мужчина явно был очень зол, и это пугало. Он ничего не говорил, он даже не смотрел прямо на нее, он только вертел головой, словно обыскивал глазами пустой офис и безлюдные кубики разделенных перегородками кабинетов. Джоан ощутила прилив облегчения, предположив, что гнев незнакомца направлен не на нее, а на кого-то из тех сотрудников конторы, которые уже ушли домой. Может быть, все не так плохо, как ей показалось…

— Вы кого-то ищете?

Но, уже задавая этот вопрос, Джоан поняла, что ответа не получит. Потому что на самом деле все было именно так плохо, как она подумала. Она почувствовала это, как только незнакомец обернулся и посмотрел на нее. От него не просто несло на все помещение потом и грязью. Он излучал жестокость, и Джоан могла думать только об одном: «Увести отсюда Джека. Сделать все, чтобы с моим сыном ничего не случилось».

Она попробовала поймать взгляд Джека, надеясь показать ему глазами, что надо бежать отсюда, но подавать знаки было уже поздно, потому что мужчина схватил стул, тяжелый вертящийся стул на колесиках, занес его над головой, словно стул ничего не весил, и швырнул прямо в то окно, около которого стоял Джек. Джоан, не веря своим глазам, смотрела, как стул врезался в стекло, разбил его с грохотом и звоном, страшнее которых она ничего в жизни не слышала, и вылетел наружу. Следом хлынул водопад из тысячи крошечных сверкающих осколков, и стул, устремившись к лежащей внизу улице, исчез из виду.

Джоан бросилась было к Джеку, крича ему, чтобы он уходил, бежал, убирался отсюда, но она не могла сдвинуться с места: что-то ее удерживало. Она почувствовала, что отрывается от пола, и услышала вопль сына:

— Мама! Мамочка! Ма-а-а-мочка-а-а!

Не сразу, но все же она поняла, что происходит, что делает этот мужчина. Она не хотела кричать, но ничего не могла с собой поделать. Ей пришлось заорать, глядя на сына. Она понимала, что у нее истерика, но ей было все равно, а не все равно было только то, что она не хотела умирать, умирать вот так, и она закричала:

— Помоги мне! Помоги мне, Джек! Ради бога, помоги мне!

Джек смотрел, как мужчина поднял его мать и потащил к разбитому окну. Дыра, пробитая стулом, зияла, как рваная рана. Джек видел, как бьется и извивается мама, она даже пыталась кусаться, но мужчина, похоже, ничего не чувствовал. Мальчик слышал, как мама зовет его и умоляет помочь ей. Он стоял всего в паре футов от окна и чувствовал, как втягивается в комнату и вырывается наружу воздух, слышал гудение автомобильных клаксонов, крики людей, глядевших вверх. Было трудно дышать, сильно разболелся живот, ему хотелось одного — убежать отсюда, но он не мог и понимал это. Мама кричала, и он не мог бросить ее, он должен был что-то сделать, должен был сделать это прямо сейчас, потому что они были уже совсем близко, еще немного — и мужчина окажется рядом с окном. Джек мог протянуть руку и прикоснуться к нему.

— Помоги мне, Джек! Ты должен мне помочь!

Он не знал, что из этого выйдет, он раньше никогда так не делал, но ничего другого придумать не мог. Джек подпрыгнул, опустил плечи и помчался вперед, как это сделал Хорнунг в том баскетбольном матче по телику, когда хотел поставить блок Тейлору. Он стукнул мерзавца головой под коленки, как и хотел…

— Джек, помоги мне!

Мужчина уставился на него, явно удивленный. Похоже, он даже не почувствовал попытки Джека сбить его с ног. Джек попробовал проделать это еще раз, он с отчаянным рычанием врезался головой в костистые голени мужчины, но ничего не получилось. Он был слишком легкий, слишком маленький и…

Мужчина начал поднимать руки. Джек увидел, как все шире раскрываются глаза матери, он смог заглянуть внутрь, прямо в ее душу, он смог почувствовать ее всепоглощающий, абсолютный страх.

Джеку хотелось снова ударить злодея, наброситься на него, повалить на пол, но его словно парализовало. Он понял, что все бесполезно. Что он беспомощен.

Мама билась на руках у злого человека, она колотила его кулаками, ожесточенно царапала ногтями, но тот даже в лице не менялся. Он шагнул к самому окну, и Джеку захотелось зажмуриться, но и этого он сделать не смог, он мог лишь смотреть, как мужчина держит его маму прямо перед огромной дырой с зазубренными краями. Мама обернулась, остановив на Джеке умоляющий взгляд. Ее рот был открыт, из него комьями вываливалась слюна и падала на пол. Мама больше не кричала, она молча смотрела на Джека и умоляла спасти ее.

Ему хотелось ответить на ее взгляд. Сказать: «Я хочу! Я хочу спасти тебя! Но я не могу! Я пытался, Богом клянусь, пытался, но не получилось!» Но он даже рта не раскрыл. Он понимал, что слова бесполезны. Все было бесполезно…

Его мать не произнесла больше ни слова. Она только смотрела на Джека, и он видел в ее взгляде любовь и прощение, отчаяние и печаль — в то мгновение, когда злодей вышвырнул Джоан Келлер из разбитого окна на семнадцатом этаже.

Регги Айверс не понимал, где находится. Он не соображал, почему стоит у этого разбитого окна и почему рядом с ним застыл, втянув голову в плечи, маленький, трясущийся от страха мальчик. Он твердо знал, что ни за что не сделал бы ничего такого, чтобы испугать маленького мальчика, так что же, спрашивается, происходит?

Еще сильнее Регги удивился, когда шагнул к мальчику и ребенок попробовал убежать. Мальчонка был резвый, но Регги оказался резвее и поймал его, схватил за руку, так что тот не смог сдвинуться с места. Регги покачал головой, чтобы дать мальчику понять, что бояться нечего, но мальчик не переставал дрожать. Да еще и расплакался. И не просто расплакался. Его сотрясали долгие, судорожные рыдания. Такие звуки мог бы издавать зверек. Зверек в лесу, угодивший в западню, кричащий и умоляющий, чтобы его выпустили. Он кричал, потому что понимал, что погибает.

Регги очень хотелось, чтобы мальчик перестал плакать. Звук был ужасный. Он не утихал, он врезался в мозг Регги и в конце концов стал невыносим. Регги обязан был сделать так, чтобы плач стих. Этот плач его с ума сводил. Поэтому у него не осталось другого выбора, как только прервать этот плач.

Он гадал, что стало с женщиной. Он помнил, что видел ее, когда вышел из кабины лифта. Когда подошел ближе, он ее узнал — это точно. Регги понимал, что это невозможно, но он видел это собственными глазами, значит, так и было, потому что он же больше не был психом. Он был уверен в том, что она — женщина с улицы, та самая, которую он, как говорили, избил и изуродовал. Но это не могла быть она. У той были светлые волосы, а у этой — черные. И откуда у нее взялся потерянный глаз? У той, с улицы, теперь остался только один глаз, а у этой было два. Два больших круглых карих глаза, смотревших прямо на него.

И вот тут он понял: адвокаты, опять они наврали! Да не теряла она никакого глаза! Небось, у нее вообще ни царапинки не было! Все они напридумывали, как напридумывали про то, что он псих. Все сочинили для того, чтобы можно было его наказать и засунуть в тюремную психушку. Он так и знал! Все было выдумано от начала до конца!

А теперь все выходило слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вот он, а вот она. В логове лживых адвокатишек!

Что ему еще оставалось делать, спрашивается?

Она пыталась его ударить. Она его ударила!

Значит, он был вынужден дать ей сдачи.

Но он не мог дать ей сдачи, потому что ее уже не было.

Остался только этот мальчик. Напуганный плачущий мальчик.

«Может быть, нужно его обнять? — подумал Регги. — Обнять и сказать ему, чтобы он не плакал, потому что все будет хорошо».

Да, все будет хорошо, если только он перестанет плакать. А если нет, то все будет не так уж хорошо. Тогда придется его утихомирить. Ведь придется, верно? Какой у него еще выбор?

Джек в ужасе понял, что плачет. Но он не мог остановиться. Его мама погибла, и он не сумел ей помочь, а злой человек тянулся к нему, хотел схватить его, как схватил маму, и Джек не хотел плакать, он не хотел плакать сейчас, но был способен только на слезы.

Он почувствовал, как пальцы мужчины обхватывают его запястье, а потом плечи. Прикосновение плоти к плоти вызвало у него отвращение. Руки мужчины прикасались к его коже, будто железные тиски, и, даже не думая о том, что делает, Джек обхватил руками ногу этого человека, впился в нее пальцами. Сейчас он не хотел сбить мужчину с ног, он просто не желал отцепиться. Мужчина попытался стряхнуть его, но это было невозможно, Джек вцепился изо всех сил, он был готов держаться за ногу этого человека вечно, ведь если он не будет держаться, то этот человек и его выбросит из окна. Вблизи от злодея пахло еще хуже, вонь наполняла ноздри Джека, вызывала тошноту. Мужчина все болтал и болтал ногой и тащил Джека за волосы, запрокидывая его голову, но Джек знал, что ни за что не разожмет руки. Ничего этот человек не мог сделать, чтобы заставить его разжать руки.

Потом мужчина перестал дрыгать ногой, и Джек подумал, что ему удалось победить, но тут же понял, что тут никаких побед быть не может, и вдруг почувствовал, что у него словно все взорвалось внутри. Злодей колотил его по спине кулаками. Размеренные мощные удары обрушивались на него. Ему казалось, что он вот-вот разломится на две половинки, но все равно он не отпускал ногу злодея. Он не мог отпустить. Пять минут назад он прижимался к окну и ему хотелось летать. А теперь он рыдал и держался за ногу безумца, потому что понимал, что летать невозможно. Это была фантазия, мечта, и не мечта малыша, резвящегося с мамочкой, или вымышленного героя, спасающего мир. Это был страшный сон без счастливого конца. Не великолепный Икар в своей славе, а Икар с оплавленными крыльями, поднявшийся высоко над землей в полете, который закончился мучительным падением. Катастрофой. Тоской и страхом, которые он видел в глазах матери. И смертью.

Мужчина подтащил ногу ближе к окну, и Джек подумал: «Что это он делает, что задумал теперь?» Потом он почувствовал, как нога мужчины дернулась вперед, и вытаращил глаза, осознав, что происходит. Он прижал подбородок к груди, когда его плечо, а потом спина, а потом щека ударились о толстое стекло. Джек помнил, как однажды бросил бейсбольный мяч и разбил окно в квартире на первом этаже, и сейчас он чувствовал себя этим бейсбольным мячом, потому что его осыпало осколками битого стекла. Джек ощутил острые уколы в шею и спину, увидел, как падают стеклянные брызги, а потом мужчина снова ударил ногой по окну. Джек вновь стукнулся о стекло, но на этот раз почувствовал, как ветер обдает лицо…

«Нет, нет, пожалуйста, нет, — думал он. — Это ведь неправда!»

Но это была правда. Он услышал крики, доносившиеся снизу, и его бросило в жар, так что он сильно вспотел.

Джек был снаружи, по другую сторону окна.

Он висел в нескольких сотнях футов над землей, а злой человек опять пытался стряхнуть его. Нога человека болталась вперед и назад, вверх и вниз; было похоже, будто скачешь на брыкающемся мустанге, и Джек понимал, что смотреть вниз не надо, но не смог удержаться. Он заметил пролетевшие мимо осколки стекла. Потом мельком увидел толпу народа, и хотя он сразу отвел взгляд, но было уже поздно. Улица словно бы бросилась ему навстречу, ему показалось, будто он уже падает. Он чуть было не отпустил руки, на какое-то ужасное мгновение вообразил, что сделал это, и почти поверил в то, что летит по воздуху кувырком, словно был тем юношей с бесполезными крыльями, падающим от жаркого солнца к холодной жесткой земле. Но нет, он все еще держался, его тело все еще ударялось о стекло и стальную раму, его руки все еще крепко держались за ногу злодея, а тот по-прежнему пытался стряхнуть его. Человек злобно пялился на него, ненавидел его и стряхивал, и стряхивал…

А потом мужчина замер. Совсем перестал двигаться. Джек не мог понять почему и поглядел вверх. Злодей повернул голову в сторону лифта и смотрел на что-то позади себя. Нет, не на что-то. На кого-то.

Мужчина снова повернулся к окну. Посмотрел на Джека, все еще висевшего за окном, в нескольких недостижимых дюймах от заоконного выступа. И расхохотался. Такого хохота Джек раньше никогда не слышал. Дикий, жестокий и безумный хохот, какой могло издать только нечеловеческое существо, восставшее из ада.

И Джек понял, что должен сделать. Он не знал, сможет ли сделать это, но знал, что должен, должен, если хочет остаться в живых.

Должен, чтобы не упасть и не исчезнуть.

Чтобы не уйти…

Дом услышал хохот безумца и побежал со всех ног, потому что понял, что сейчас произойдет. Но он опоздал. Он не мог помешать этому.

Сумасшедший, стоявший у окна, снова захохотал, и Дом увидел, как этот потный человек выпрыгнул из окна вместе с Джеком, вцепившимся в его ногу. Это был очень мощный прыжок, и Дом, попытавшийся схватить злодея, сжал руками только воздух. Он увидел лицо Джека за миг до того, как безумец прыгнул, понял, что пытается сделать мальчик, и проговорил:

— Да. — И повторил: — Да!

И мальчик разжал пальцы…

Джек почувствовал, как напрягаются ноги злодея, он почувствовал это так же отчетливо, словно это было его собственное тело, и за долю секунды до того, как безумец выпрыгнул в окно, прыгнул и Джек, но только в противоположную сторону, к зданию, вытянув руки вперед и вверх, к раме разбитого окна. Его пальцы схватились за край рамы, и он почувствовал жаркий режущий ожог, увидел, как хлынула кровь, его кровь, когда зазубренные края стекла врезались в его руки, но не разжал пальцы. Он почувствовал, как злодей пролетел мимо него, увидел, как тот скрылся из виду, и тут Джек начал соскальзывать. Он ничего не мог поделать. Боль и хлещущая кровь не давали ему удержаться. У него не хватало сил подтянуться. Одна рука соскользнула, соскальзывала и вторая, он не мог держаться, он падал, он уходил…

Но нет.

Кто-то держал его. Кто-то схватил его за запястье. Держал крепко и подтягивал вверх одной рукой, а потом произошло чудо, потому что он оказался внутри. Он больше не висел над улицей, и знакомый хрипловатый голос говорил ему, что с ним все хорошо, что он в безопасности. Что больше нечего бояться.

Джек обхватил руками шею Дома. Он плакал и обнимал старика, а тот все повторял ему, что все хорошо, что все кончено. Он чувствовал, как Дом взял его на руки и побежал. Он слышал, как Дом говорит:

— С тобой все будет хорошо, все позади, мы пойдем с тобой к врачу, и все будет хорошо.

И Джек ему верил. Он закрыл глаза, потому что внезапно стало очень трудно держать их открытыми, но все же как-то понял, что они оказались в кабине лифта. Слыша гудение лифта, спускающегося вниз, Джек не представлял, что же теперь будет. Он знал, что его мама погибла, что плохой человек тоже мертв. Он был с Домом, это он тоже понимал, и это казалось правильно, ведь Дом его защитит. Он вспоминал, как по-особенному начался этот день, и не понимал — и не знал, поймет ли когда-нибудь, — как получилось, что все пошло так ужасно. И до того, как открылась дверь кабины лифта, до того, как все заговорили разом — полисмены, репортеры и толпа собравшегося на улице народа, — до того, как начали щелкать затворы фотоаппаратов, до того, как его завернули в одеяло и куда-то понесли, Джек понял помимо всего прочего: до конца его жизни, сколько бы он ни прожил, это самое страшное, что с ним случилось и случится.

Десятилетний Джек Келлер ничуть не сомневался в этом, он чувствовал абсолютную уверенность, и это было его единственным утешением. Больше никогда он не испытает такой боли. Больше никогда не ощутит таких страданий. Такой боли, такой потери, такого парализующего ужаса.

Он твердо знал это.

Но он ошибался.

И много лет спустя, когда ужас вернулся, когда боль была еще страшнее, а страдание оказалось таким, что и представить невозможно, Джек понял, как сильно ошибался.

КНИГА 2

ВТОРОЕ ПАДЕНИЕ

1979–2000

2

Джеку Келлеру было двадцать лет, когда он впервые понял, что влюбился.

Он был очарован Кэролайн Хейл с самой первой встречи на лекции по психологии. Она сидела на три ряда позади него и на семь стульев влево. Конечно, в конце семидесятых почти все молодые люди в кампусе Колумбийского университета были тайно влюблены в Кэролайн. Не только Джек то и дело оглядывался и смотрел на нее во время лекций. Она того стоила.

И дело было не только в ее внешней красоте, хотя и этого было вполне достаточно. Более чем достаточно для того, чтобы Джек почти каждый день на лекциях выворачивал шею и тайком поглядывал на Кэролайн так часто, как только у него получалось. Ему нравилось ее лицо, мягкое и милое, несмотря на некоторую угловатость. Высокие скулы, чудесные губы — не слишком тонкие и не слишком пухлые. Серьезные глаза, цвет которых, казалось, менялся в зависимости от окружающего фона. Порой они были пронзительно-голубыми, а иногда — меланхолично-серыми, а изредка даже неспокойными фиалковыми. Волосы у Кэролайн были темно-каштановые, прямые, до плеч. Иногда она завязывала их в «конский хвост» и становилась похожей на семилетнюю девчушку. Ноги у нее были длинные, крепкие и загорелые. Кэролайн носила короткую черную юбку и имела привычку небрежно класть ногу на ногу, особенно когда увлеченно писала конспекты, и тогда у Джека начинало учащенно биться сердце. Джек не мог понять, как ноги Кэролайн остаются такими загорелыми даже зимой в Нью-Йорке. Позднее, когда он с ней познакомился, он узнал, что она из богатой семьи, и сделал для себя первое открытие насчет богатых людей: они всегда кажутся загорелыми, словно за свои денежки получают больше солнца, чем отпускается беднякам.

Джек никогда не был загорелым. Он был одним из необеспеченных студентов, получавших стипендию и трудившихся по ночам, чтобы заработать недостающие деньги для оплаты обучения. Он никогда особо не задумывался о том, чтобы иметь деньги. Пока не встретил Кэролайн. Но даже тогда он стал думать не о деньгах, а о ее ногах, всегда таких смуглых и изящных. Он гадал, что надо сделать для того, чтобы оказаться рядом с ними, чтобы ласкать их грубыми, мозолистыми и совершенно бледными руками.

Он наблюдал за ней почти целый год. Никогда не ходил за ней следом, только смотрел на нее, когда она оказывалась поблизости. И он не сох по ней, нет; она не занимала все его мысли — у него были подружки, его жизнь была очень занятой и наполненной, но все же она всегда жила где-то в глубине его сознания. Когда бы он ни увидел ее — на занятиях, в кампусе, в баре или на вечеринке, он разглядывал ее и восхищался ее непринужденностью. Ему было непонятно, как можно быть настолько уверенным в себе, настолько раскрепощенным и свободным в любой ситуации человеком. Мужчин постарше и юношей тянуло к ней, они постоянно собирались вокруг нее. Девушки, похоже, не возражали, и им она нравилась, несмотря на ее удивительную популярность. Все искали ее дружбы. Джек, поглядывая на нее издалека, наблюдал за тем, как она умеет подпускать к себе что угодно и кого угодно, как все и всё омывает ее, а она ведет себя мило и приветливо, но при этом всегда сохраняет дистанцию.

В первый раз услышав ее голос, он поразился. Голос никак не сочетался с ее обликом. Джек не ожидал услышать южный акцент, который оказался не таким уж сильным, но все же особый выговор чувствовался в каждой фразе. Голос Кэролайн был скорее игривым, чем серьезным или изысканным. Он звучал не гладко и не идеально, а немного хрипловато. Он был не нежен, не мягок, как представлял Джек. Голос оказался сильным, в нем слышались властные и колючие нотки.

Они сидели в клубе под названием «У Микелла» на Верхней Западной улице, недалеко от Колумбийского университета. Джазовая кафешка, темноватая, совсем не модная, с хорошими отбивными и дешевым пивом. Там они были не вместе; как обычно, они находились в разных концах зала. Кэролайн пришла с компанией друзей, все они были хорошо одеты, все смеялись и разговаривали и не слушали музыку. У всех, видимо, хватало эгоизма, чтобы считать, что они намного интереснее, чем сладкие и печальные звуки, лившиеся со сцены. Джек сидел один, он был не слишком хорошо одет и не смеялся. Он был первокурсником и пребывал в постоянном ощущении шока от того, как быстро расширялся мир вокруг него. Одно из этих расширений касалось любви к музыке: рок-н-ролл, иногда классика, но больше всего — джаз. В хорошем клубе, в хороший вечер, с хорошими музыкантами, выпив хорошее количество кружек пива, Джек начинал слышать джаз. Джаз уносил его в свой чувственный и таинственный мир. Сегодня был один из таких вечеров. Джек погрузился в музыку, поэтому не заметил, как кто-то сел на свободный стул возле него. А когда мелодия отзвучала, он с изумлением обнаружил, что за его столиком сидит Кэролайн Хейл.

— Я тебя знаю, — сообщила она.

Он кивнул. У него язык словно бы прилип к нёбу.

— С курса Голдмена.

Он снова кивнул. Голос окончательно изменил ему, и он надеялся, что хотя бы глаза выражают радость.

— И живешь ты в кампусе, — добавила Кэролайн. — Я все время замечаю, как ты на меня смотришь.

Снова кивок. На этот раз — смущенный. Джек знал, что радость ушла из его глаз.

— Обычно ты стоишь за деревом или за статуей. Словно следишь за мной.

Кивок. В глазах — тоска, определенно тоска.

— Ты разговаривать умеешь? — спросила она.

Он снова кивнул, и она рассмеялась.

— Тебя все девушки так пугают?

На этот раз он отрицательно покачал головой.

— Только я?

Кивок.

— Отлично, — сказала Кэролайн и улыбнулась.

Улыбка оказалась настолько чудесной, что Джек чуть со стула не свалился.

— Хочешь пересесть ко мне и моим друзьям?

Он опять покачал головой. Едва заметно.

— Трудновато задавать вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет».

Джек пожал плечами, и Кэролайн проговорила:

— Потому что ты сноб и считаешь их тупицами? Моих друзей, в смысле. Ты поэтому не хочешь сесть с нами?

Он кивнул. Это был самый тоскливый кивок в его жизни.

— Хм. Что ж, в каком-то смысле я с тобой согласна. Ну а насчет того, чтобы я с тобой посидела, ты не против?

Он закивал с таким воодушевлением, какого не выказывал еще ни разу в жизни. Кэролайн подозвала официанта и заказала себе темное пиво, потом спросила:

— Ты не хочешь узнать, почему я сижу с тобой?

Он кивнул.

— Потому что я люблю эту музыку, а мои друзья ее не понимают. Но ты, как я догадалась, глядя на тебя, понимаешь. Вот мне и захотелось посидеть с тем, кто знает толк в джазе. Веришь?

Он кивнул.

— Отлично. И знаешь, это единственная причина. Потому что в остальном ты мне не кажешься интересным или особенным. Ты такой же, как все, кого я знаю, а главное, ты совсем не красивый.

— Ты любишь итальянскую еду? — спросил Джек.

Это были его первые слова, обращенные к ней.

Кэролайн пристально посмотрела на него, словно удивилась тому, что он все-таки умеет разговаривать, и кивнула.

— Хочешь поужинать со мной завтра вечером?

Она опять посмотрела на него, на этот раз без удивления. Это был долгий взгляд, словно бы чего-то ищущий. Но чего бы ни искала Кэролайн, она это нашла, потому что снова кивнула. Твердо и решительно.

— В чем дело? — спросил Джек. — Ты не умеешь разговаривать?

Она улыбнулась одной из своих очаровательных улыбок и покачала головой — медленно, мягко, мило, просто прекрасно.

После этого они были вместе почти каждую минуту. Но прошло еще четыре месяца, прежде чем он понял, что по-настоящему влюблен в нее, что готов на ней жениться.

Это случилось в тот день, когда она познакомилась с Домиником Бертолини.

После гибели матери Джек перебрался в квартиру Дома с двумя спальнями в Хеллз-Китчене. Это было для них обоих самое естественное. Им было хорошо вместе, и каждый связывал другого с прошлым, что было необходимо и приносило некоторое утешение и о чем даже не требовалось говорить.

Лет в двенадцать Джек пошел работать в цех Дома по упаковке мяса на Гансворт-стрит и после полудня до самого вечера оставался в «мясном» квартале. Это место не казалось Джеку странным, совсем наоборот: там он чувствовал себя уютнее всего, там он ощущал себя взрослым. Дом платил ему неплохие деньги, и юному Джеку пришлась по душе эта работа. Он был достаточно силен, чтобы поднимать и таскать половины говяжьих туш, у него даже хватало силы перерубить топором почти все, что требовалось перерубить. Крови он не боялся. Кровь являлась всего лишь частью работы, чем-то неизбежным, с чем приходилось иметь дело. На самом деле ему нравились холодные помещения цеха, опилки на полу, ослепительно белые стены, туши, висевшие повсюду на крюках. Ему нравилось находиться рядом с Домом, слушать его рассказы о старых добрых деньках в Нью-Йорке, о салунах, о разных типах, о неудачах и ошибках, которые преследовали Дома в молодости. Это был настоящий мужской мир, и Джеку в нем жить было хорошо. Он и жил там вполне счастливо, пока не повзрослел достаточно для того, чтобы перебраться на восемьдесят кварталов ближе к центру и поступить в колледж.

Но прошло довольно много времени, прежде чем Джек смог привести Кэролайн в Хеллз-Китчен и познакомить с Домом, чтобы она увидела другую сторону жизни, о которой не имела понятия. Они встречались уже несколько месяцев, а Джек все еще волновался из-за этого. Для нее это был чужой мир, так же как ее мир, о котором она рассказывала, должен был оказаться чужим для него. Если в ее мире царили престиж и утонченность, то в его мире преобладали пот, тяжкий труд и стремление выжить. Он боялся вести ее туда и говорил ей об этом. И боялся он не того, что его мир не понравится Кэролайн, — его бы это не порадовало, но он бы это пережил. Он боялся другого: вдруг так получится, что и он из-за нее невзлюбит этот мир.

Когда он сказал об этом Кэролайн, она ничего особенного не ответила. Просто сказала, что понимает. Через несколько месяцев они как-то раз вместе обедали — он угощал ее кока-колой и сувлаки[4] в Центральном парке, — и она повернула к нему голову и сказала:

— Ты готов?

Джек сразу понял, что она имеет в виду, на миг задумался, кивнул и удивленно отозвался:

— Ну да, готов.

Но сначала он подготовил ее.

Он не мог этого сделать, не подготовив ее. Поэтому сначала он рассказал Кэролайн о своем прошлом, поведал ей о себе больше, чем когда-либо кому-либо говорил.

Джек объяснил Кэролайн, что примирился с трагедией, которая отбросила такую длинную тень на его отрочество и юность. Он вынужден был с этим примириться, потому что он это пережил и знал, что придется и дальше жить с этим. Это случилось с ним, как с другими детьми случается что-то вроде участия в соревнованиях «малой лиги» бейсбола, сломанных рук или развода родителей. Но когда Кэролайн начала задавать вопросы — робкие и осторожные, но ни в коем случае не смущенные и не неловкие, а потом нежно прикоснулась к его руке и сжала ее так, словно имела право узнать о нем все, что только можно было о нем узнать, Джек признался, что порой все еще просыпается посреди ночи, напуганный образами, предстающими перед ним: он сам, замерший от страха и не способный помочь матери; безумец, пытающийся выбросить его из разбитого окна; Дом, вытаскивающий и спасающий его. Частенько он не мог заснуть из-за того, что его охватывало чувство вины. Он выжил, а мама нет. Она хотела спасти его; он знал, что именно поэтому она бросилась к нему, но безумец успел схватить ее. А вот у Джека не было такой силы воли, как у мамы. Он не спас ее. Он позволил ей погибнуть, и ему надо было жить с этим всю жизнь.

В ту ночь, после того как они предались любви на односпальной кровати в его тесной комнатушке на углу Сто пятнадцатой улицы и Амстердам-стрит, Джек понял, что Кэролайн подумала над тем, о чем он ей рассказал. Он решил, что она скажет ему что-нибудь банальное, попробует утешить его, произнеся что-то вроде: «Ты не виноват», или: «Никого нельзя спасти», или: «Ты тогда был совсем маленький», или выдаст еще какую-то из подобных бессмысленных фраз, которые он слышал от многих людей, очень старавшихся проявить к нему доброту. Но ничего такого Кэролайн не сказала. Вместо этого она пробормотала:

— Ты говорил, что твоя мама что-то хотела сказать тебе в тот день. Тебе удалось узнать что?

Джек кивнул и ответил:

— Дом сделал ей предложение. Она собиралась сообщить мне, что они решили пожениться.

Кэролайн провела по его плечу тыльной стороной ладони и поцеловала его в шею, а потом положила голову ему на грудь и сказала, что, когда раны заживают, это не выглядит так, словно их никогда и не было. После ран остаются рубцы, и эти рубцы — на всю жизнь. Она сказала ему, что он никогда не смог бы остаться тем человеком, каким был до гибели матери; он стал другим, совершенно новым человеком. И еще Кэролайн сказала, что любит этого нового человека. А потом закрыла глаза и заснула.

На следующий день Джек позвонил Дому и сказал, что приведет кое-кого с ним познакомить.

— О господи, это девушка? — спросил Дом.

— О господи, конечно, — ответил Джек.

— Джеки, нет, ты этого не хочешь. Ни к чему тебе это. О чем мне с ней говорить? Про отбивные на развес?

— Просто очаруй ее своим врожденным умом, — сказал Джек. — Только постарайся не употреблять слова «долбаный» и «жопа» в одном и том же предложении слишком часто, ладно?

— Пришла беда — отворяй ворота, — проворчал Дом. — Знаешь, да? От тебя одни беды.

Джек и Кэролайн отправились на окраину сразу после лекции Голдмена по психологии. Они поехали от станции метро на Бродвее до Четырнадцатой улицы, а потом прошли два квартала пешком к западу от Седьмой авеню.

— Вот что я хочу тебе сказать, — проговорил Джек, взяв Кэролайн за руку. — Дом мне про это рассказал, когда мне было восемь лет. Он тогда жутко нервничал и говорил, что откроет мне большую тайну, и я до сих пор не понимаю, почему он мне про это рассказал, но помню, что потом он очень хотел, чтобы я ему что-то сказал, поэтому я на него посмотрел и говорю: «Спасибо». Он опешил и спрашивает: «И это все, что ты можешь сказать?» А я говорю: «А что тут еще сказать?» Никогда не видел, чтобы кто-то испытал большее облегчение. И он мне сказал: «Да, пожалуй, ты прав».

— Так ты мне расскажешь или нет? — спросила Кэролайн, когда они были уже недалеко от мясного квартала. — Или будешь ходить вокруг да около, а главного так и не скажешь?

Джек сделал глубокий вдох и кивнул. Откладывать не имело смысла, и он начал рассказ.

В тысяча девятьсот сорок восьмом году, когда Доминику Бертолини было двадцать два, всего два боя отделяли его от титула чемпиона мира в легком весе. На счету Дома было тридцать четыре победы и ни одного поражения, причем двадцать восемь побед он одержал нокаутом. Из этих двадцати восьми в девятнадцати боях он послал соперников в нокаут в течение первых пяти раундов. Трое из нокаутированных больше не вернулись на ринг. Один из них оглох на одно ухо после сильнейшего хука Дома. Остальные двое внешне остались невредимы, но пали духом настолько, как если бы у первого оторвалась селезенка, а у второго лопнула почка. Доминик был жестоким клубным боксером, а не элегантным спортсменом, он был любимцем кровожадных фанатов и циничных газетных репортеров, обожавших его за неуклюжее и необузданное дикарство.

Дому не нравилось, когда его называли дикарем, хотя он ничего не делал для того, чтобы развеять этот образ хотя бы публично; его агенты говорили, что это помогает заполнять залы, и при этом заполнялся также карман Дома. И поскольку Дом мало что в жизни ненавидел сильнее бокса, а боксом занимался по одной-единственной причине — ради денег, он не имел никакого желания видеть в клубных залах пустые места. Если бы ему самому понадобилось подобрать слово, чтобы сказать, какой он, он бы употребил слово «неподдающийся». И он в самом деле был таким с самого детства.

Конечно, и жестокость, и дикарство для него не были пустым звуком. Страх и грубость довольно часто соседствовали в западных районах среднего Манхэттена, и их соседство в тридцатых годах было известно под названием Хеллз-Китчен. Жестокость и дикарство вторгались в квартирку Дома в облике его папаши. Насколько мог понять маленький Доминик, у Энтони Бертолини вовсе не наблюдалось положительных черт характера. Он был груб, криклив и туп, и от него всегда противно пахло потом, перегаром и еще целым букетом уличных ароматов. Табаком. Грязью. Мусором. Иногда даже кровью.

Иногда это была кровь Доминика.

Но чаще всего — кровь его матери.

В тот день, когда Доминику исполнилось одиннадцать, отец особенно жестоко поколотил его и мать, и Доминик понял, что ему пора делать выбор. Он догадывался, что вариантов у него всего два: либо молчать, притаиться в своем болезненном тихом мирке и продолжать терпеть побои отца, либо (когда он будет готов, когда сумеет) дать отцу сдачи и положить конец своим несчастьям.

К четырнадцати годам Доминик стал на редкость крепким парнем. В школе он побеждал в драках любого, даже старших ребят. И дело было не только в том, что он был сильный и неподдающийся, хотя он был именно таким. Дело было в том, что он спокойно сносил удары. Он не боялся боли. Он к ней привык.

За три дня до пятнадцатого дня рождения Доминика отец вдруг взорвался за ужином. Повода особого не было — просто мать Доминика нервно кашлянула, а Энтони решил, что это она сделала нарочно, и он развернулся и с такой силой ударил жену тыльной стороной ладони, что Розмари Бертолини слетела со стула. Энтони начал медленно закатывать рукава, потом встал из-за стола и с кривой ухмылкой объявил, что сейчас изобьет жену до полусмерти. И тогда Доминик решил, что время настало. Он поднялся со стула и тихо проговорил: «Нет, ты этого не сделаешь».

Отец посмотрел на него, не веря собственным глазам. «Повтори-ка, — гаркнул он. — А то я, кажись, оглох».

«Ты ее не тронешь».

«Хорошо», — произнес отец с растяжкой. Он закатал рукава и сверху вниз глянул на жену, все еще лежавшую на полу. Розмари принялась умолять его не трогать сына. Энтони ей улыбнулся — впервые Доминик увидел, как отец улыбается матери, — а потом обошел вокруг обеденного стола и стал надвигаться на Дома.

Доминик Бертолини был готов. Он не нервничал. Его голос не дрогнул. Его руки не тряслись. Он мысленно готовился к этому с самого раннего детства. Он хотел этого, сейчас он этого хотел, и, сделав первый шаг навстречу отцу, он понял, что будет помнить это мгновение до конца жизни.

Отступить и умереть. Или драться и жить. Он сделал свой выбор. Теперь все пойдет иначе. Все станет лучше. Настало время впервые в жизни победить. Не просто победить в драке, но выиграть войну. И навсегда одержать победу.

К несчастью, Доминик был слишком юн и не знал, что существуют другие варианты. Да, молчать и страдать — это был первый вариант. Сразиться и победить — второй.

Но еще можно было сразиться и проиграть.

Что и произошло в тот вечер.

Энтони Бертолини сначала двигался медленно и небрежно, пока ему не осталось пройти до Доминика всего два коротких шага. Потом он резко атаковал. Резко и нечестно. Он сжал в руке стакан и изо всех сил ударил им сына по виску. Стакан разбился и глубоко рассек бровь Доминика, из раны потекла кровь, как густая краска из жестяной банки. Не дав сыну возможности опомниться, Энтони схватил стул и обрушил его на голову Доминика. Древесина треснула. Звук был такой, будто летящий на полной скорости мяч стукнулся о бейсбольную биту и отлетел на четыреста футов. А потом Энтони занес для удара правую ногу, и жесткий нос его туфли угодил в шею Доминика. Мальчик издал тоскливый булькающий звук, и это только сильнее взбесило отца. Он нанес еще несколько ударов — по шее, по ребрам. Избиение продолжалось и после того, как Доминик потерял сознание. Потом Энтони вернулся к жене.

На этот раз он не поколотил ее до полусмерти, как обещал. Он забил ее насмерть.

Доминик очнулся в больнице почти двое суток спустя, его мать уже похоронили, а отца посадили в тюрьму. Там Энтони провел четыре года за убийство жены. А когда вышел, свиданий с сыном не искал. Даже он понимал, что при следующей встрече в живых не останется.

Дом очень скоро почувствовал свое призвание. За год он провел шесть любительских боев и во всех легко одержал победу. Он стал профессионалом. На протяжении нескольких следующих лет он дрался регулярно, объехал все клубы на Восточном Побережье и всегда побеждал. В двадцать два года он занял двенадцатую строчку в списке лучших боксеров. Он поднялся бы выше, но никто из первой десятки не желал выходить с ним на ринг. Однажды его агент пришел в нему и сказал, что Доминику предстоит бой с шестым номером в табели о рангах, «Сладким» Ленни Свитсом. Если бы Доминику удалось выиграть этот бой, он мог бы встретиться с номером два и даже с номером один. А если бы удалось и в этих боях победить, у него появился бы шанс сразиться за титул чемпиона. И Доминик не сомневался, что в скором времени станет чемпионом.

За несколько дней до боя со Свитсом до Дома дошли слухи. От него ждали проигрыша. Он не был наивен и не был настолько защищен, чтобы не понимать правил клубного бокса того времени. Однако он был дерзок и уверен в своих силах, и, выйдя на ринг, он знал одно, и только одно: он не собирается проигрывать.

И он не проиграл. Он вышиб Ленни Свитса с ринга в седьмом раунде.

Неделю спустя он находился в своей квартирке в Хеллз-Китчене. Не в той, где он вырос; после пребывания в больнице он больше не наведывался в ту квартиру, он оставил там все, даже одежду. В дверь постучали. Он встал из-за кухонного стола и отпер дверь. Потом все замелькало, как в калейдоскопе.

Их было трое. Здоровенные, сильные, неповоротливые, но их медлительность значения не имела, поскольку квартирка была маленькая и повернуться было негде. Двое схватили Доминика. Третий достал мясницкий нож-тесак, огромный и блестящий.

«Говорят, у тебя правая уж больно хороша, да? — сказал один. — И ты очень гордишься своей долбаной правой».

Дом молчал. Он молчал даже тогда, когда тесак опустился на его правую руку и перерубил кость на середине предплечья.

Единственное, что он услышал перед тем, как потерять сознание, были слова: «Ты никчемный кусок дерьма. Вряд ли ты теперь помашешь своей долбаной правой».

Ближе к концу истории Кэролайн остановилась. Она прислонилась к фонарному столбу, сжав его рукой так сильно, что у нее побелели и покрылись красными пятнышками костяшки пальцев.

— О боже, — проговорила она несколько раз подряд.

— Я же тебя предупреждал.

— Ты говорил мне, что это другой мир.

— Это и есть другой мир.

— Это другая вселенная!

— Хочешь, чтобы я больше не рассказывал?

— Есть что-то еще? Это не конец?

Джек покачал головой.

Она на секунду зажмурилась, но, открыв глаза, сказала:

— Рассказывай до конца.

И он рассказал Кэролайн о том, что после того страшного случая Дом выздоравливал несколько месяцев. Его карьера на ринге оборвалась. Как только к нему вернулись силы, он устроился работать мясником. Он сам выбрал эту профессию — казалось, она ему подходила после того, что с ним стряслось. Пару лет он работал в мясном магазине, многому научился и стал откладывать деньги, чтобы открыть собственное дело. Он все время задавал вопросы, смотрел и слушал. Прошло чуть больше трех лет после той ночи в его квартирке, и он наконец нашел троих мерзавцев, которые тогда нанесли ему визит. А теперь он нанес визит им. Двое из них были вместе, и он подловил их, когда они вышли из бара вскоре после полуночи. Дом приблизился к ним сзади, ничем себя не выдавая, и подстрелил обоих прямо на улице. Еще десять дней ушло на поиски третьего типа. Но Дом его нашел. Подстерег его в подъезде того дома, где жил этот мерзавец. На этот раз Дом намеревался показаться гаду на глаза и назвать свое имя, но как только тот увидел его культю, то сразу все понял, развернулся и дал стрекача. Однако далеко не убежал. Гаденыш и двух шагов сделать не успел, как Доминик Бертолини послал ему пулю в затылок.

Кэролайн побледнела и опустила глаза.

— Его посадили? — спросила она.

Джек покачал головой.

— Доказательств не было. Да никто их особо и не искал. Жертвы были не из тех, кого называют образцовыми гражданами.

— Но если все знали, что Дом…

— Никто не знал. Может быть, некоторые подозревали, но сам он об этом не распространялся. Сказал только тем, кому доверял. Думаю, не больше пяти человек знают, что произошло.

— А как… что он подумает, когда узнает, что… что…

— Что я тебе рассказал? Я ему вчера сказал, что собираюсь сделать это.

— И что он ответил?

— Ничего. Он мне доверяет.

Кэролайн медленно и шумно выдохнула.

— Этот человек… он тебя вырастил?

— Я жив благодаря ему. И каким бы я ни был, большей частью я такой из-за него.

Он немного помолчал, но Кэролайн, похоже, не собиралась задавать других вопросов.

— Ты все еще хочешь с ним познакомиться? — в конце концов спросил он.

Она кивнула.

— В чем дело? — спросил Джек. — Разговаривать не умеешь?

Она покачала головой и впервые за время их знакомства не улыбнулась в ответ.

И он повел ее на мясной рынок и наблюдал за тем, как она смотрит на туши, на кровь на полу, на пузатых мужиков с засаленными волосами, грузящих мясо на тележки. Джек наблюдал за тем, как Кэролайн ищет взглядом Дома. Дом поднял голову, заметил их, но с места не тронулся. Он смотрел на Кэролайн, будто ждал, как она себя поведет, что сделает. А она пошла прямо к нему и не стала ждать, когда Джек ее представит. Она двумя руками взяла его за здоровую руку, приподнялась на цыпочках и нежно поцеловала его в щеку. И что-то прошептала ему на ухо. Дом покраснел, словно смутился, но руки не отнял. Она держала его за руку, а он, сохраняя потрясающую непринужденность, задал ей несколько вопросов:

— Откуда ты родом? Как попала в Нью-Йорк? И что ты нашла, — он кивком указал на Джека, — в этом чурбане? — А потом извиняющимся тоном добавил: — Прошу прощения, но мне надо работать.

Он осторожно опустил руку, повернулся и направился к комнате-холодильнику. Но чуть погодя остановился, нашел взглядом Джека и одобрительно кивнул.

Джек попытался узнать у Кэролайн, что она шепнула Дому, но она отказалась говорить. Только потом он все узнал, когда позвонил Дому.

— Что такое? — удивился Дом. — Она тебе не сказала?

— Нет, — признался Джек. — Говорит, что это касается только тебя.

— Да нет, — буркнул Дом.

— Так ты мне скажешь?

— Ты хочешь, чтобы я слово в слово тебе передал, как она мне сказала?

— Да. Слово в слово.

— Слово в слово, — повторил Дом, и в голосе его зазвучало что-то сродни изумлению. — Она сказала так: «Спасибо вам за Джека. Вы отлично поработали».

Та ночь в квартирке Джека у них с Кэролайн получилась особенно страстной. Она вся дрожала от восторга и не давала ему выйти из нее. Крепко обняла и тесно прижалась к нему. И тогда он рассказал ей о своих планах. Он сказал, что, закончив учебу, хочет открыть ресторан. Ему хотелось соединить все, что он почерпнет, изучая бизнес в университете, с тем, что он познал, живя и работая рядом с Домом. Он точно знал, что это будет за ресторан. Удобный, доступный, с хорошей простой едой. С такой едой, которая ему была знакома. И с отличным обслуживанием. А зал он думал отделать необработанным камнем, чтобы было уютнее.

Кэролайн подождала, не скажет ли Джек еще чего-нибудь, и он сказал:

— Я хочу, чтобы ты стала моей партнершей. Я беру на себя тылы — кухню, еду, бизнес. А на тебе будет, так сказать, фасад. Делай все по своему вкусу. Чтобы было классно.

Она подождала еще немножко, и не зря.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Это хорошие планы, — откликнулась Кэролайн. — Такие планы мне нравятся.

И они поцеловались. Это был долгий, роскошный и всепоглощающий поцелуй, за которым снова последовали восторги любви, а потом Кэролайн сказала:

— Да, мне очень нравятся эти планы. Мне нравится мысль, что потом можно будет жить долго и счастливо.

3

Свадьба стала настоящим кошмаром. Родители Кэролайн пожелали устроить торжество на широкую ногу и собрать несколько сотен гостей в фамильном доме в Виргинии. Дом думал, что лучше всего собраться в верхнем зале ресторанчика «Старое поместье», почтенном заведении на Пятнадцатой улице, славившемся своими бифштексами. Ресторанчик располагался близко, так что парни с мясных рынков легко могли туда добраться, и вдобавок там подавали отличное пиво — холодное как лед.

Они пошли на компромисс. Джек и Кэролайн поженились не слишком рано утром в судебном зале Сити-Холла. На церемонию прибыли родители Кэролайн и две ее сестры, Ллуэллин и Сюзанна Рей. Ллуэллин оказалась настоящей южной красоткой, изящной и приветливой. Сюзанна Рей вела себя чопорно и вроде бы осуждала счастье Кэролайн. Она держалась особняком, едва замечала существование Джека и выглядела так, будто короткие и простые свадебные клятвы наносили ей болезненную и неизлечимую рану.

На вечеринку после бракосочетания родные Кэролайн не пошли, выразив таким образом свое неодобрение. Они вернулись в гостиницу в центре города. Дом закатил угощение в своем разделочном цеху — это был выбор Кэролайн. Джек впервые в жизни надел смокинг, а Кэролайн ослепляла — она была в белой шелковой блузке и короткой белой юбке. Пиво, виски, бурбон и даже немного шампанского — все это лилось рекой, а оркестрик весь вечер играл шумные рок-н-роллы. Они танцевали между подвешенными на крюках кусками говядины, поднимая тучи опилок, и все до одного из прошлого Джека и Дома по очереди обнимали и целовали лучащуюся счастьем невесту. В шесть часов вечера Джек и Кэролайн поймали такси, доехали до аэропорта и встретились там с семейством Хейлов. Долетев самолетом до Вашингтона, они потом поехали на автомобиле на семейную ферму в Виргинии, совсем рядом с Шарлотсвиллом. С утра начался праздник на весь день. На открытом воздухе поставили навесы, оркестр играл изысканную камерную музыку, сотни элегантно одетых друзей семейства вкладывали чеки в руки Джека или Кэролайн и желали им счастья. Джек большей частью молчал, боясь, что ляпнет что-нибудь не то или еще как-то обнаружит, насколько неловко он себя чувствует в высшем обществе. Здесь говорили о событиях, о которых он не слыхивал. Смеялись в ответ на шутки, смысла которых он не понимал. Десятки людей, о которых Кэролайн ему даже не упоминала, произносили хвалебные тосты в ее честь, и среди них явно было несколько бывших ухажеров. Отец Кэролайн говорил о том, какой замечательный молодой человек Джек, и здорово приукрашивал его происхождение и его достижения. Мать Кэролайн поцеловала Джека в щеку — едва прикоснулась губами — и прошептала что-то насчет того, что он взял в жены настоящее сокровище и должен об этом сокровище заботиться.

Но Джек знал, что это не так. Кэролайн не была сокровищем. Она была простая и легкая. И между ними все должно было быть просто и легко, потому что они любили друг друга.

На следующее утро они отбыли в свадебное путешествие и провели неделю в маленьком отеле на Верджин-Горда[5] — крошечном островке в Карибском море. У них был свой домик со спальней, черепичной крышей и душем во дворике, а больше им ничего не было нужно, потому что температура не опускалась ниже двадцати пяти градусов.

По пути на остров в самолете они сидели в уютной тишине, держась за руки. Джек размышлял о вечеринке в Виргинии и знал, что Кэролайн думает о том же. Он крепче сжал ее руку и спросил:

— Почему ты вышла за меня?

— Ты спрашиваешь об этом, увидев, откуда я родом, посмотрев на моих друзей и поняв, что я покидаю буколическую жизнь и уезжаю в жестокий город, чтобы нищенствовать там с кем-то вроде тебя?

Он пожал плечами, кивнул и ответил:

— Да, что-то в этом роде.

Кэролайн повернула голову — всего на дюйм, чтобы встретиться с ним глазами. После долгого испытующего взгляда она нежно улыбнулась, сжала руку Джека и сказала:

— Знаешь, я не хочу, чтобы ты становился таким, как эти люди.

— Не стану, — заверил он ее. — Не думаю, что у меня получится.

— Это хорошо, — сказала она. — Вот почему я вышла за тебя.

Их неделя на Верджин-Горда была очень похожа на рай. Они сидели на берегу и читали, отправлялись на долгие прогулки, часами купались, ездили по окрестностям в маленьком автомобильчике, предоставленном им вместе с домиком. Они плавали с дыхательными трубками, ели лангустов, приготовленных на гриле, и пили густую пенистую пина-коладу, щедро приправленную мускатным орехом. Они долго говорили по ночам, делились друг с другом опасениями за будущее и уверенностью в том, что все получится, рассказывали о прошлом, что еще не успели рассказать.

Днем и ночью они ложились на большущую кровать, над которой вертелся потолочный вентилятор. В окна через щелки в жалюзи залетал морской ветерок, а они обнимались. Бывало, Кэролайн вытягивалась на кровати, обнаженная, и позволяла Джеку гладить ее. Он целовал выступавшие косточки ее бедер, любовался ее волшебно-бронзовыми ногами, казавшимися бесконечно длинными, от бедер до маленьких узких ступней. Она впускала его в себя и стонала от удовольствия. Он все время поражался тому, что такая утонченная и всегда владеющая собой женщина способна быть такой чувственной и сексуально безудержной. Иногда она вскрикивала так громко, что они оба смеялись. Она говорила ему, как это хорошо, что их домик стоит так близко от берега, потому что рев прибоя заглушает ее крики, а не то охранники отеля уже явились бы и арестовали Джека.

Вернувшись в Нью-Йорк (вопрос о том, что они будут жить где-то в другом месте, ни разу не вставал), они приступили к выполнению непростой задачи, стараясь стать не только партнерами по жизни, но и партнерами по бизнесу. Порой глубокой ночью они обсуждали свою деловую стратегию. Они заходили в пиццерию или в китайский ресторанчик, собираясь потом заскочить в кино, но до кино дело так и не доходило. Они засиживались в пиццерии, болтали, забрасывали друг друга вопросами, отвечали на эти вопросы как-то вроде «я так и думал», пока их не просили уйти, потому что был нужен столик, и тогда они перебирались в кофейню или в бар и строили, и строили планы, пока, опомнившись, не обнаруживали, что уже два часа ночи и пора идти домой.

Они искали хорошее место. Верное место. Вариантов и правил было множество, и они это понимали, но «правильное», помимо всего прочего, означало «по карману», поэтому в конце концов правила пришлось нарушить. Они нашли отличное место. Небольшой дом, выстроенный из темного известняка, первый этаж которого можно было арендовать под коммерческий бизнес. Контору легко было переделать под ресторан, а позади дома даже имелся садик с патио. Единственная проблема состояла в том, что дом стоял в переулке в Челси. Пешком добраться трудно. В то время это был не самый желанный район. Слишком далеко к западу, слишком далеко от деловой части города. Не слишком фешенебельно, в чересчур грубом окружении. Но зато по карману. Самым первым, во что Джек и Кэролайн вложили деньги до того, как купили хотя бы банку краски или хоть одну серебряную ложку, был небольшой бело-голубой навес. На нем мелким рукописным шрифтом было начертано: «Стейки на косточке от Джека». Навес простоял перед домом целый год, пока не открылся ресторан. Всякий раз, когда Джек смотрел на этот навес, это вселяло в него уверенность в успехе, и он понимал, что его мечта вот-вот свершится.

Кэролайн настояла на том, чтобы они не арендовали дом, а купили. Джек из-за этого нервничал. Он никогда не был владельцем чего-нибудь дороже кожаной куртки. Но Кэролайн сказала, что они должны смотреть в будущее. Став владельцами собственности, они будут вправе делать с ней все, что пожелают. Они будут всем управлять. Кроме того, они смогут жить над рестораном. А это означает, что, обслужив самого последнего посетителя, они смогут запереть дверь и через две минуты оказаться в постели.

— Это сэкономит нам целый час, который мы потратили бы на дорогу, — сказала Кэролайн и добавила с самым невинным видом: — У нас будут дети, Джек. Четыре ребенка, а может быть, и пять. А это значит, что мы сможем провести в постели лишний час, занимаясь тем, от чего появляются дети.

Кэролайн обратилась в свой трастовый фонд за дополнительным обеспечением, банк его сразу принял, и дом стал принадлежать им.

Казалось, что им стал принадлежать весь мир.

Ресторан мгновенно обрел популярность. Вначале он работал как старинная закусочная. Подавали лучшие куски тщательно прожаренного мяса, отличные салаты «Цезарь» и фирменное блюдо «Картошка от Джека» — круглое сооружение из тонких ломтиков картофеля, обжаренных в глубокой чугунной сковороде с луком-шалотом и репчатым луком. Джек интересовался и другими блюдами. Он впитывал разные мелочи, которые для него являлись не бизнесом, а искусством. У продавцов рыбы с Южной улицы он узнал о том, что рыба, пойманная на удочку, лучше пойманной сетью. У рыбы, пойманной в сети, вода попадает в рот, и она из-за этого раздувается и становится не такой вкусной. Джек интересовался пекарством. Жан-Гюи, светловолосый парижанин, главный пекарь в булочной на Ван-Дам-стрит, рассказал ему о том, что твердая пшеница лучше всего годится для выпечки хлеба, а мягкая подходит для сдобы, и довольно скоро Джек научился по вкусу различать хлеб, тесто для которого было приготовлено на натуральной закваске. Болтая с фермерами, у которых он закупал фрукты и овощи на рынке «Юнион сквер фармерз», Джек начал познавать нюансы во вкусе лучших помидоров, лука и зелени. Джек набирался опыта, он сам становился все более изысканным знатоком кулинарии, а Кэролайн ему умело в этом помогала, и ресторан изменялся в лучшую сторону. Они съездили в Италию, сняли небольшой домик в Тоскане и как-то раз посетили чудесную тратторию под названием «Праго» рядом с Луккой. Они задавали вопросы, обращали внимание на всевозможные мелочи, а главное — подружились с хозяином траттории, Пьеро, который на прощание все-таки выдал им секрет трех своих особых соусов для макарон, и все эти соусы были добавлены в меню ресторанчика в Нью-Йорке. В «Картошке от Джека» для особых посетителей вдруг появились ароматные трюфели. Когда город захлестнула калифорнийская кухня, Джек и Кэролайн устояли перед напором сочетаний резко противоположных вкусов, но приняли то из американской кухни, что поменялось, и поменялось к лучшему. Ресторан эти изменения отразил. Вскоре там стали подавать блюдо из нарезанного кольцами лука и ломтиков красных апельсинов, разложенных на листьях салата. Блюда из курицы и рыбы испытали на себе влияние разных кулинаров — от Вольфганга Пака до Поля Прюдома. И все же ключом к успеху всегда оставалась простота; Джек и Кэролайн понимали это и никогда от этого не отходили. Вскоре упростилось и название ресторана: «Стейки на косточке от Джека» были укорочены до «У Джека». Через два года после открытия заведение стало хорошо известно в Нью-Йорке. Желающим попасть в ресторан приходилось за несколько недель заказывать места. Но меню оставалось коротким, атмосфера — домашней, обслуживание — безупречным. Джек понимал, что, как бы ни была хороша еда, к нему приходят не ради этого. Приходили потому, что он и Кэролайн и все, кто работал в ресторане, любого и каждого посетителя принимали как важную персону. Келлеры старательно нанимали на работу только любезных людей, умных людей, неравнодушных людей. Они хорошо платили и относились к работникам как к членам семьи, и это возвращалось сторицей, поскольку посетители покидали ресторан с благодарностью за радушие и ощущением, что их здесь любят.

Ресторан «У Джека» довольно скоро сделал Кэролайн и Джека преуспевающими и уверенными в себе людьми. В то время хорошие рестораторы порой становились даже большими звездами, чем те знаменитости, которых они обслуживали. Заведение Джека и Кэролайн было упомянуто в «Нью-Йорк таймс мэгэзин», а еще Кэролайн в ответ на вопросы журналистки перечислила те книги, которые прочла в последнее время, на страничке «Книжка на тумбочке» журнала «Вэнити фэйр». Время от времени в каком-нибудь таблоиде или телевизионном шоу предпринимались попытки копнуть прошлое Джека. Один из журналов даже перепечатал печальный заголовок из «Пост» насчет гибели его матери: «ВЫСОТА БЕЗУМИЯ». Но большей частью Джеку и Кэролайн удавалось сосредоточиться на настоящем и будущем. И конечно, на ресторане. Они опубликовали «Кулинарную книгу Джека» в издательстве «Кнопф», и почти каждый год в журнале «Загат» кто-нибудь писал что-то вроде: «О да, Джек самолично подошел к нашему столику, чтобы удостовериться, что все в порядке». Но Джека никогда особенно не интересовали ни деньги, ни слава. С самого начала ресторан «У Джека» всегда означал для них с Кэролайн одно — возможность заниматься тем, что они любили больше всего в жизни.

Через четыре года после открытия ресторана они начали расширяться. Сначала открыли свое заведение в Чикаго, потом в Лос-Анджелесе и Майами и наконец за границей, в Париже, где недорогие американские ресторанчики стали писком моды. Джек и Кэролайн участвовали в открытии своих детищ во всех городах, были заняты во всем, от начала до конца: работали с архитекторами и декораторами над дизайном, обсуждали меню с шеф-поварами, делили риск с разными финансовыми партнерами, не жалели времени для того, чтобы удостовериться, что качество и атмосфера — в соответствии с их стандартами.

Через семь лет после того, как открылся первый ресторан «У Джека», бизнес семейной пары процветал, и они начали строить планы насчет открытия своего филиала в Лондоне. Ресторан в Нью-Йорке стал для них слишком мал. Они продали дом. В это время полным ходом шло заселение Манхэттена так называемыми яппи,[6] и Кэролайн, как выяснилось, оказалась права: дом они продали гораздо дороже, чем купили. А ресторан переехал в другое место, ближе к театральному району, на Сорок седьмую улицу между Бродвеем и Восьмой авеню. Теперь им понадобилось новое жилье, и Джек нашел отличную квартиру. Он ничего не говорил об этом Кэролайн, он просто отвез ее на угол Мэдисон и Семьдесят седьмой, кивнул консьержам, которые их поджидали, и поднялся с женой на лифте туда, где, как он надеялся, с этих пор будет находиться их новый дом.

Квартира впечатляла: три спальни и просторная столовая, чудесная кухня и гостиная с огромным действующим камином, украшенным мраморной доской с резьбой ручной работы. Но, осознав, какова главная особенность квартиры, Кэролайн в испуге замерла на месте и изумленно посмотрела на мужа.

Квартиру опоясывала терраса. С нее открывалась панорама почти всего Манхэттена. Без сомнения, это был один из самых красивых видов в Нью-Йорке.

Квартира располагалась в пентхаузе.

На восемнадцатом этаже.

Джек толкнул в сторону скользящую стеклянную дверь и вывел Кэролайн на террасу. Он быстро прошел к большому чугунному столу, стоявшему посреди террасы, — это был единственный предмет мебели, оставшийся от прежних хозяев. Кэролайн двинулась мимо Джека к защитному кирпичному парапету высотой ей по пояс. Машинально она положила руку на парапет и вдруг поняла, что наделала. Она посмотрела на Джека. Он побледнел, у него начали подгибаться колени. Кэролайн тут же отдернула руку от холодного камня, но было слишком поздно. Джек тяжело опустился на один из стоявших около стола стульев. Его грудь вздымалась, он никак не мог сделать нормальный вдох. Кэролайн покачала головой, злясь на себя за непроизвольную жестокость. Но она гадала, какого же черта Джеку приглянулась эта квартира, ведь если она была в чем-то уверена насчет своего мужа, так это в том, что он абсолютно, безумно, фобически боится высоты.

С того дня, когда погибла его мать.

С тех пор Джек, за исключением случаев, когда этого было никак не избежать, не поднимался выше шестнадцатого этажа в любом здании. Ему больше не нравилось летать. Он не садился на верхние ряды на стадионе или в театре. Он знал, что очень многое пробуждает самые болезненные из его воспоминаний, что бывают определенные моменты, когда страх подступает и парализует его. Кэролайн прожила с ним достаточно долго, чтобы знать, что ей ни за что на свете не следовало так близко подходить к парапету. И понимала, что Джек не любит смотреть, как другие люди подходят слишком близко к краю пропасти. Особенно женщины. И особенно его жена.

Глядя, как Джек оседает на стуле, Кэролайн сделала шесть быстрых шагов, встала рядом с ним и взяла мужа за руку. Он посмотрел на нее, его щеки начали розоветь, дыхание стало более ровным и легким.

— Тебе нравится? — выдохнул Джек, и Кэролайн не выдержала и рассмеялась.

— Да, — сказала она. — Очень нравится. Это квартира моей мечты. Но жить тут будет не так уж легко, если ты намереваешься пару раз в день падать в обморок.

— Нет, — проговорил Джек негромко, хрипловато. Он все еще тяжело дышал. — Я хочу эту квартиру.

— Джек, это безумие. Давай подыщем квартиру нашей мечты на третьем этаже какого-нибудь другого дома.

Но Джек настаивал. Он сказал, что пришла пора покончить с его страхами. Пора избавиться от терзающих его призраков. Кэролайн стала возражать, она говорила, что для этого есть другие способы, но перестала спорить, когда Джек сказал:

— Это отличная квартира для детей.

Сначала Кэролайн не нашлась что на это ответить, и в воздухе повисла долгая пауза. Несколько мгновений она не отводила глаз от Джека. Она смотрела, прищурившись, а потом наконец кивнула.

— Ты думаешь, — спросила Кэролайн, — что, когда у нас родятся дети, они не станут трусами, потому что вырастут здесь, выше семнадцатого этажа?

— Да, — ответил Джек, вовсе не удивившись тому, что Кэролайн все поняла. — Я думаю именно так.

Она снова кивнула и сказала:

— Ковер в гостиной — полное уродство, правда?

— Просто жуть, — согласился Джек.

— Но с другой стороны, с этим ковром там довольно уютно.

— Потрясающе уютно.

— Настолько уютно, что можно попробовать сделать ребенка? — осведомилась Кэролайн.

— Есть только один способ выяснить это, — ответил Джек.

И он позволил ей увести его с террасы в гостиную, и они предались любви на уродском ковре в своей новой квартире.

Сразу же после того, как они переехали, Кэролайн впервые забеременела. За три недели до предполагаемой даты родов они закончили переделку одной из спален в детскую комнату — комнату для мальчика, поскольку тесты показали, что будет мальчик, наполнили ее игрушками и детской одеждой и даже нарисовали звезды на потолке над кроваткой. За неделю до родов Кэролайн согнулась от боли, и Джек спешно повез ее в больницу. Ей сделали кесарево сечение, ребенок оказался мертворожденным. Они горевали несколько месяцев, но пережили потерю, любя друг друга еще сильнее, и Кэролайн забеременела снова. На этот раз на втором месяце беременности у нее началось кровотечение, и пришлось делать аборт.

За несколько дней до девятой годовщины свадьбы Кэролайн объявила Джеку о том, что снова беременна. Они принимали все меры предосторожности. Кэролайн почти не занималась делами ресторана, перестала посещать спортзал, не выпила ни капли алкоголя и перешла на вегетарианскую диету. Они отложили открытие ресторана «У Джека» в Лондоне из-за первых двух беременностей, но решили, что больше тянуть нельзя. Врач сказал, что перелет не полезен ни самой Кэролайн, ни будущему ребенку, поэтому впервые в жизни Кэролайн позволила Джеку выполнить большую часть трудов, и он отправился в путь один. На протяжении нескольких месяцев он ежемесячно проводил неделю в Англии и присматривал за тем, чтобы все шло как надо, а Кэролайн тем временем отдыхала, правильно питалась, не пила спиртного и заботилась о том, чтобы в Нью-Йорке тоже все было хорошо. С самого первого свидания они не расставались почти ни на минуту, и Джек, к собственному изумлению, виновато поймал себя на мысли, что ему нравится время от времени покидать Кэролайн. Они постоянно разговаривали по телефону, он посвящал ее во все детали бизнеса, но впервые понял, что теперь у них есть тайны друг от друга. Он не мог рассказать ей обо всем, чем занимался и о чем думал, и догадывался, что она тоже не может. Женщины флиртовали с ним, и ему это нравилось. Бывало, он отправлялся с друзьями-мужчинами то в паб, то в частное казино в Мейфэре, и это ему тоже нравилось. Он начал копить свои маленькие секреты и порой гадал, как это отразится на их жизни с Кэролайн, когда он вернется домой. В итоге он решил, что от этих секретов никакого вреда нет и никак они не отразятся.

Но секреты Кэролайн оказались далеко не такими тривиальными. Сразу после открытия ресторана в Лондоне Джек возвратился домой, и Кэролайн сообщила ему, что ребенка у них опять не будет. Она ложилась в больницу, и теперь все было кончено. Она ему не звонила, не хотела ничего рассказывать по телефону, чтобы не тревожить его в то время, когда у него столько дел. Но на этот раз все было по-другому. Возникли новые осложнения: врач сказал Кэролайн, что у нее больше не будет детей.

Она плакала, они обнимались, и, как и прежде, их раны постепенно зажили. И, как когда-то заметила Кэролайн, после полученных травм они стали другими людьми. Не лучше, не хуже, а просто другими.

Они стали другими и впустили в свою жизнь Кида Деметра.

Все началось в вечер десятой годовщины их свадьбы. Они были дома вдвоем. Джек собирался приготовить ужин, они с Кэролайн решили провести романтический вечер, предаться любви и постараться, как это часто теперь с ними бывало, не думать о том, что у них никогда не родится ребенок. Они слушали пластинку «Чет Бейкер в Париже».[7] Джек навсегда запомнил, что звучала «Му Funny Valentine»,[8] потому что это была любимая песня Кэролайн, и они произнесли тост и чокнулись бокалами с шампанским, когда задребезжал телефон. Звонил Дом, и, едва услышав его голос, Джек сказал:

— Мы пьем шампанское и шепчемся о всякой милой ерунде. Ты когда можешь быть у нас?

Но поскольку Дом ничего не ответил, Джек понял, что что-то неладно, и спросил:

— Что случилось?

— Сэл, — коротко отозвался Дом.

Джек поставил на стол бокал с шампанским и сказал:

— Черт.

Сэл Деметр трудился у Дома, и Джек несколько лет проработал с ним в мясоразделочном цехе. Когда Джек был подростком, Сэл всегда относился к нему не как к мальчику, а как к мужчине; он был первым, кто повел Джека выпить, а когда Джеку было четырнадцать, однажды позволил ему посреди ночи повести свой трейлер по пустынному Уэст-Сайд-хайвею. Сэл был чертовски хорошим малым. Здоровяк весом в три сотни фунтов и при этом добрый. С огромным животом, который как бы шел впереди него. С ручищами, похожими на свиные окорока. Казалось, он способен этими ручищами поднять что угодно. А он и поднимал. Не сказать чтобы Сэл блистал умом, но, будучи таким великаном, он отличался добротой и мягкостью характера.

Дом рассказал Джеку, что Сэл только-только закончил работу и шел по цеху, развязывая тесемки своего фартука, когда вдруг зашатался. Он сделал три-четыре быстрых шага, опустился на колени и простоял так пару секунд. К нему со всех сторон побежали люди, но он рухнул ничком, повернув голову набок, и умер. Сэл немного не дожил до сорока пяти, у него остались жена и четырнадцатилетний сын, а страховка, насколько знал Джек, у Сэла была мизерная. Четырнадцатилетнего сына Сэла звали Джордж, но так его никто не называл, наверное, с трехмесячного возраста. Он с самого начала был Кид — Малыш. Кид Деметр.

Дом и Джек стали заботиться о Киде. Джек, а потом и Кэролайн постоянно разговаривали с мальчиком, помогали ему пережить боль от потери отца. Между ними легко и естественно образовалась теплая связь. Сначала отношения строились на том, что это было нужно — нужно Джеку и Кэролайн, и Киду тоже, но потом все переросло в настоящую привязанность и даже в любовь. Они давали мальчику деньги, когда требовалось. Они давали ему, когда требовалось, советы, а в советах он нуждался чаще, чем в деньгах. Кид был способным мальчишкой, но не таким простым. Чертовски упрямый, он то и дело попадал в какие-то неприятности. Но было в нем что-то такое, чего нет в обычных уличных парнях с железной волей. Кид хотел стать кем-то. Джек видел это в его глазах, он узнавал это, потому что помнил, что такой же взгляд был у него самого в этом возрасте. Кид хотел уйти из своего мира, подняться над ним. Выйти из жизни, которая его выковала, перейти на новый, иной уровень. На уровень Джека и Кэролайн.

Джек водил его на игры с участием «Никс», как когда-то его водил Дом. Кид стал талантливым спортсменом, и Кэролайн отправилась на Стейтен-айленд, поговорила с матерью Кида и объяснила ей, что они с Джеком хотят определить Кида в подготовительную спортивную школу в пригороде, где бы он мог учиться играть в американский футбол. Лу-Энн Деметр согласилась. Она сказала, что желает своему сыну только самого лучшего, и Кид отправился сначала в «Бей-Шор» на Лонг-Айленде, а потом в Академию Уэбстера. Кроме того, Джек добился, чтобы туда поступил и получал там стипендию лучший друг Кида, Брайан Бишоп. Брайан был невероятно крупный парень. Он выглядел не просто как игрок оборонительной линии, он смотрелся как целая оборонительная линия. И еще он был предан Киду, они были неразлучны с раннего детства, прямо как сиамские близнецы. Кэролайн предложила сделать так, чтобы они были вместе. Она думала, что это облегчит Киду переход к новой жизни.

Джек и Дом, бывало, ездили смотреть футбольные матчи с их участием. Благодаря своей выносливости Кид быстро стал полузащитником, звездой команды. Брайан столь же быстро превратился в одного из лучших блокирующих защитников в штате. После игр Джек и Дом брали обоих парней и шли в пиццерию, а если матч происходил в выходные, они отправлялись в центр города и съедали по отбивной в ресторане «У Джека». В свободное время Кид всегда бывал либо в квартире у Джека и Кэролайн, либо в ресторане. Кэролайн умела смягчать Кида, ей он поверял свои страхи и проблемы. Только в это время Кид расслаблялся. Он словно бы чувствовал, что его присутствие помогает Кэролайн залечить раны, которые все еще болели, — три неудачные беременности. С Джеком он всегда держался уверенно и немного заносчиво, потому что Джек его таким и хотел видеть. Но Кид очень ценил их обоих. Окончив школу, он поступил в Сент-Джонс-колледж в Куинсе, и Джек с радостью стал платить за его обучение. «Это не долг, — говорил он Киду, — это капиталовложение». Он имел в виду вложение капитала в будущее Кида, и не только. Когда Киду исполнился двадцать один год — он был первокурсником, все еще играл защитником и все еще дружил с Брайаном, который подыгрывал ему на блоке, — Джек повел Кида поужинать после игры. Они ужинали вдвоем, и Джек сказал Киду, что они с Кэролайн уже говорили о том, чтобы предложить ему стать их партнером по бизнесу, если его это заинтересует. Кида это предложение по-настоящему потрясло, но он с некоторой небрежностью ответил, что, пожалуй, да, его бы это могло заинтересовать. Джеку хотелось получить более определенный ответ, но он хорошо знал Кида и понял, насколько тот доволен. Пару недель спустя, после другой игры, они, как обычно, ужинали вместе — Дом, Джек, Кид и Брайан. Брайан отвел Джека в сторону и сообщил, что Кид рассказал ему о предложении Джека. Друг Кида говорил, что никогда еще не видел его таким взволнованным и счастливым.

Но Кид не пришел в ресторанный бизнес.

И он не вырос тем сыном, которого Джек и Кэролайн не смогли родить.

Он просто исчез.

Он пережил тяжелый психологический срыв. Это случилось перед самым окончанием второго курса. Харви Уиггинс, товарищ Кида по команде и его близкий приятель, получил серьезную травму на футбольном поле во время тренировки. Харви бежал на полной скорости, намереваясь отнять мяч у Кида. За мяч завязалась схватка, и Харви сильно досталось. Кто-то заблокировал его атаку, выставив плечо под неправильным углом. Кид слышал, как хрустнули кости, когда у Харви сломались шейные позвонки, он видел, как тот рухнул на землю. С того дня Харви парализовало на всю жизнь. Кэролайн не один час разговаривала с Кидом об этом несчастном случае; почему-то Кид решил, что виноват, и чувство вины и раскаяния у него оказалось необыкновенно сильным. Кэролайн пыталась убедить его в том, что это не так.

— Люди идут на риск, — повторяла она снова и снова. — Нельзя защитить всех и каждого от такого опасного дела, как жизнь.

Но после этого происшествия Кид изменился. Он стал более отстраненным, отвечал односложно и словно бы утратил энергию. Джек как-то раз усадил его напротив себя и спросил, не принимает ли он наркотики, но Кид это отрицал. Однако нельзя было отрицать, что между ними встала стена, и в самом конце третьего курса Кид пришел к Кэролайн и Джеку и объявил им, что бросает колледж. Кид вел себя отчужденно, будто бы злился на что-то. В нем проглядывало его детское упрямство.

— Кид, — сказал Джек, — я не думаю, что речь идет о чем-то таком, что ты можешь решить самостоятельно. Почему бы тебе не побыть здесь несколько дней, чтобы мы могли обсудить…

— Нет! — Кид впервые повысил голос в разговоре с ними. Но он не пошел на попятную. Он проговорил с напором и пылом: — Нечего обсуждать. Я ухожу.

— Может быть, мы что-то сделали не так? — спросила Кэролайн. Она говорила тихо и робко, будто пыталась успокоить раненого щенка. — Потому что если это так, то мы могли бы все исправить.

Кид откликнулся на ее заботу. На мгновение показалось, что он готов лишиться чувств или разрыдаться. Но в следующий миг его лицо стало угрюмым. Он не пожелал посмотреть Кэролайн в глаза, а только покачал головой и промолчал.

— Думаю, ты должен что-то объяснить нам, — сказал Джек, и тут Кид словно бы опять с трудом сдержал злость.

— Я ничего вам не должен, — заявил он, — кроме того, чтобы убраться от вас ко всем чертям.

Он отказался взять хоть немного денег, не счел нужным хоть что-то объяснить. Сказал, что свяжется с ними, как только станет ясно, куда он отправится, но так и не сделал этого. Ни звонка, ни электронного письма, ни открытки с номером телефона и адресом.

Ничего.

Сегодня он был. Завтра его не стало.

Джек и Кэролайн были в шоке. Они бесконечно обсуждали случившееся. Что они сделали неправильно? Что произошло? Не было ли это все же связано с наркотиками? Не попал ли Кид в беду? Несколько раз они пытались разыскать его через разных друзей и знакомых в Сент-Джонс-колледже. Брайан помочь не сумел; он тоже был в полной растерянности, поскольку Кид и с ним порвал все связи. Даже мать Кида вынуждена была признаться, что не знает, как с ним связаться, хотя и получает письма и открытки от сына. Много месяцев исчезновение Кида было главным событием в жизни Джека и Кэролайн, но наконец Кэролайн сказала:

— Хватит. Нужно об этом забыть.

А когда Джек ответил:

— Не знаю, смогу ли я забыть, — она покачала головой и настойчиво проговорила:

— Придется. Мы с тобой потеряли еще одного ребенка.

Джек знал, что она права. Они действительно потеряли еще одного ребенка.

«Ушел — значит ушел», — сказал когда-то Дом.

И Кид Деметр ушел.

4

Джек Келлер проснулся, как обычно, за минуту до того, как сработал радиобудильник. И, как обычно на протяжении уже почти двадцати лет, едва лишь выключив будильник, он сразу повернулся на бок и легонько прикоснулся к плечу Кэролайн. Это был знак, что он проснулся, что все хорошо и что ей не надо вставать вместе с ним. Сейчас половина пятого утра, и почему бы ей не остаться под нежно-голубым стеганым пуховым одеялом и не проспать еще пять-шесть часов, пока он отправится в мясной квартал, а потом на рыбный рынок, а потом — если только это не возьмет на себя их новенький шеф-повар, которого они недавно увели от Дэнни Мейера, — потом на фермерский рынок на Юнион-сквер.

«Спи», — шептал он на ухо Кэролайн почти каждое утро, потом нежно целовал ее, едва прикасаясь губами к ее мягкой щеке.

«Ммм…» — сладко бормотала в ответ Кэролайн, потому что, хотя она и собиралась спать дальше, таков был их ритуал. Ей нужно было почувствовать его присутствие с утра, каким бы кратким оно ни было. Она не любила просыпаться и обнаруживать, что Джека нет. Кэролайн не любила ни пустых кроватей, ни сюрпризов.

Но этим утром пальцы Джека не нащупали шелковой ночной сорочки, прилегающей к ложбинке на нежном боку жены, и не легли на ее твердое, всегда чуть смуглое плечо. Его рука прикоснулась к прохладной ткани белоснежной льняной простыни. На миг Джек удивленно вытаращил глаза, а потом вспомнил.

Виргиния.

Они снова решили расширяться, и Кэролайн уехала в Шарлотсвилл, штат Виргиния, чтобы все подготовить к открытию нового ресторана «У Джека».

Джек пару минут повалялся в постели, улыбаясь. На самом деле он изумлялся тому, что по прошествии стольких лет ему все еще не хватало Кэролайн, когда они разлучались. Конечно, они постоянно говорили по телефону — три, четыре раза в день. Даже когда речь шла о самых мельчайших деталях бизнеса, Джек все равно получал удовольствие от разговоров с Кэролайн. Даже если они торопливо обсуждали площадь помещения в квадратных футах, количество столиков или трудности с поиском распорядителей, Джека успокаивала прохладная хрипотца в голосе Кэролайн, ему безумно нравились ее четкое произношение и решительная интонация.

В последнее время они часто обсуждали разные мелочи, и Джек заметил — он вдруг с изумлением осознал это, — что впервые за очень долгое время Кэролайн, похоже, снова по-настоящему счастлива. Может быть, впервые со времени исчезновения Кида.

Это была рана, которая не могла быстро зажить ни у Джека, ни у Кэролайн.

Джек несколько лет наблюдал за тем, как уход Кида повлиял на Кэролайн. Больше никто, пожалуй, этого не заметил бы, но Джеку казалось, что она одинока и не так бодра, как обычно. Признаков полного выздоровления Джек не чувствовал до тех пор, пока они не решили открыть новый ресторан.

Это было ее детище. Сначала Джек хотел целиком и полностью посвятить себя планированию и открытию заведения в Шарлотсвилле и на первых порах так и делал, но вскоре стало ясно, что к этому новому ресторану Кэролайн относится с особой привязанностью. И эта привязанность добавляла исключительный вес и важность всему предприятию, давала чувство востребованности, которого раньше Джек у Кэролайн не замечал. Короче говоря, Кэролайн не на шутку увлеклась этим делом. Открытие нового ресторана стало для нее чем-то личным.

— Иногда я наблюдаю за тобой в Нью-Йорке, — сказала Кэролайн. — За тем, как ты обводишь взглядом ресторан. Как ты смотришь не на работников, не на посетителей, а на само место. Бар, столики, вмятинки от каблуков на полу. Для тебя это что-то живое, дышащее.

— Это часть меня, — сказал Джек.

— Иногда, мой дорогой супруг, я жалею о том, что ты не смотришь на меня так, как на ту треклятую качающуюся дверь, которую ты купил для кухни.

— Но это потрясающе красивая дверь, — усмехнулся Джек, и Кэролайн покачала головой с притворным осуждением.

Но потом она взяла его за руку и провела кончиками пальцев по мозолям на правой ладони.

— Вот так я чувствую себя в Виргинии, — проговорила она, и он поразился тому, с какой серьезностью это было сказано. — У меня там есть кое-что красивое. Мое.

Кэролайн никогда не говорила, что хочет управлять этим рестораном одна, но Джек слишком хорошо знал ее, чтобы не заметить важных сигналов. И он понимал, что для нее это способ заняться тем, чем он занимался в Лондоне, — побыть немного одной, завести собственные секреты. Этот ресторан с самого начала был ее идеей. Город находился всего-то милях в тридцати от фамильной фермы, где Кэролайн выросла; ее родня по-прежнему владела поместьем, хотя пользовались им редко. Отец Кэролайн умер почти девять лет назад. Мать не могла смириться с мыслью о продаже собственности, но и заставить себя жить там не могла. Сразу после похорон она практически перестала бывать в поместье. Говорила, слишком много воспоминаний: там прошла ее юность, и она не хотела чувствовать, как стареет. В итоге ферма стала чем-то вроде элегантного убежища. Величественным — пусть и призрачным — вторым домом. Две сестры Кэролайн порой наезжали туда на выходные. У старшей, Ллуэллин, было слишком много детей, а те слишком сильно любили футбол, а ее муж слишком сильно любил гольф, поэтому они не могли постоянно жить на ферме. Вторая сестра, Сюзанна Рей, не вышла замуж и почти не общалась с остальными родственниками. Почему-то ее всегда задевал успех и счастье Кэролайн. В общем, она почти совсем не наведывалась на ферму. Так что по большому счету чудесное поместье было поручено заботам и доброй воле Тротти, чернокожей супружеской пары, служившей семейству Кэролайн с незапамятных времен.

Несмотря на то что Кэролайн сбежала оттуда так рано, как только смогла, она всегда питала теплые чувства к Виргинии. Ее даже немного раздражало то, что она так привязана к этим местам, но ее до глубины души волновала красота поместья, его связь со старинным Югом, который так быстро исчезал под натиском скучно-безликих кофейных баров «Старбакс», магазинов фирмы «Гэп» и чудовищных гигантских кинотеатров. Кэролайн нравился мягкий и учтивый нрав виргинцев. Больше всего она любила ферму, где могла поохотиться на лис и заняться стрельбой по тарелочкам, а иногда в порыве чувств могла натянуть блестящие сапоги, вскочить на любимую кобылу и прогуляться верхом по покатым холмам.

Много раз после свадьбы они с Джеком бывали там вместе, но Джек как был, так и остался городским парнем. Он был твердо убежден, что, если бы человек постоянно скакал верхом на лошади, он бы никогда не изобрел БМВ. Джек всегда не мог дождаться, когда, возвращаясь, увидит на горизонте Манхэттен, и никогда не переставал радоваться, открывая дверь в свою квартиру и выходя на террасу с видом на Центральный парк. По его мнению, именно здесь происходило идеальное слияние человека с природой. Хорошие футбольные матчи осенней серии, а после них холодное пиво — это значило для него чертовски больше, чем верховые скитания по виргинским холмам в тесных штанах и дурацких маленьких жестких шапочках в поисках какой-нибудь несчастной запуганной лисицы.

Сначала, когда Кэролайн сказала, что подумывает разместить ресторан в Шарлотсвилле, Джек решил, что выбор довольно странный. Но Кэролайн напомнила ему о том, что на таких причудах люди делали состояния. Никто не считал Лас-Вегас ресторанным городом, пока там не открыли свое заведение Пак и Эмерил. Никто не предполагал, что богатые жители Нью-Йорка отправятся поесть в деловую часть города, пока Дэнни Мейер не открыл там свое кафе. Специалисты по маркетингу заверили Джека в том, что шаг правильный. Интеллигенция округа Колумбия и публика из средств массовой информации за последние десять лет обратили внимание на Шарлотсвилл и понакупили там загородных домов. Даже голливудские звезды толпами ехали в Виргинию. Многие актеры, продюсеры и режиссеры, увидев которых люди оборачивались в ресторанах «У Джека» в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, теперь постигали культуру виргинской сельской местности. По мере того как сюда приезжали все более утонченные горожане, совершенствовалась торговля и поднимался на другой уровень местный театр. Отставал только ресторанный бизнес. Джек знал, что ресторанные взрывы начинаются с кофе и хлеба. Как только в городке открывалось серьезное кофейное заведение, а следом за ним — булочные высшего класса, можно было считать, что рынок подготовлен для прихода первостатейных шеф-поваров. В Сиэтле в свое время все так и получилось. И в Портленде. А Сан-Франциско не просто пошел по этому пути, он этот путь и создал. И вот теперь Шарлотсвилл наполнялся чудесными изящными кофейными барами и столь же чудесными заведениями с отличной сдобной выпечкой и хлебом. Это началось уже год назад. Город был «золотым дном» и только ждал открытия правильного ресторана — с верным названием, с верной комбинацией вкусов, с верными ценами и верной атмосферой, и в этом смысле ресторан «У Джека» идеально подходил по всем параметрам. Помимо всего прочего, Шарлотсвилл был крупным туристическим центром, поскольку располагался в непосредственной близости от Монтиселло,[9] этого памятника человеческому гению — ну, по крайней мере одному гению, Томасу Джефферсону.

К окончательному решению Джека подтолкнуло — хотя, как только Кэролайн предложила открыть этот ресторан и он увидел радость в ее глазах, в глубине души он сразу понял, что дело уже, можно считать, сделано, — то, что он посетил кое-какие виноградники в Виргинии и попробовал некоторые из местных вин. Они еще не были окончательно хороши, но близки к очень хорошим. Шардонне Алана Кинне оказалось первоклассным. «Пино нуар» Дэшиела было очень и очень неплохим, по качеству не уступало вашингтонским и орегонским среднего класса. А каберне из Бабурсвилла порадовало Джека приятным тонким вкусом и к тому же идеально соответствовало меню ресторана. Через несколько ближайших лет он мог иметь совсем неплохой вирджинский раздел в карте вин. Эта идея Джеку понравилась. В конце концов, именно Томас Джефферсон привил Новому Свету любовь к виноградному вину. Местные красные вина впоследствии могли бы оказаться очень неплохи в сочетании с некоторыми южными вариантами классических рецептов ресторана.

В общем, они согласились с тем, что дело того стоит.

— Тебя это все еще увлекает? — спросила Кэролайн.

Джек немного подумал и удивился тому, что ему пришлось задуматься над ответом, а потом кивнул и сказал:

— Увлекает. Как и ты.

Она улыбнулась — ответ порадовал и тронул ее, — потянулась к Джеку и поцеловала его в лоб, и он почувствовал, как от ее дыхания чуть шевелятся его волосы.

Они подыскали хорошее место — в средней части мощенной камнем главной торговой улицы города, сравнительно недалеко от прославленного университета, поэтому создавалось ощущение, будто на них падает величественная тень Джефферсона, но все же расстояние было вполне достаточным, чтобы ресторан не терялся на фоне шашлычных и дешевых кафешек или более степенных заведений с фальшивым колониальным декором и диким ассорти якобы изысканных ингредиентов. Работников набрали легко, и в будущем это не сулило никаких проблем: Джек поговорил кое с кем в университете, и они согласились ввести небольшой спецкурс по ресторанному менеджменту. Джек и Кэролайн читали на этом курсе по несколько лекций в году, а студенты могли практиковаться и в новой кухне, и в зале. Тем временем в Шарлотсвилл прибыли несколько человек из Майами, включая менеджера, замечательную женщину по имени Белла, которая работала двадцать четыре часа в сутки, отличалась кристальной честностью, находилась в разгаре не самого легкого развода и поэтому была только рада на время отлучиться из города. Заместитель шеф-повара в чикагском ресторане был определенно не прочь стать во главе кухни и персонала, и, как только он с энтузиазмом перебрался в Шарлотсвилл, все было готово.

И вот теперь до открытия оставался всего один день.

В последние несколько месяцев Кэролайн бывала в Шарлотсвилле очень часто, она проводила там по два-три дня в неделю, заботясь о том, чтобы дела делались при наличии всего лишь двух компонентов — элегантности и точности, которых она требовала от всех и вся. Несколько раз вместе с ней в Шарлотсвилл, конечно, ездил и Джек — так часто, как только мог, но у него и дома работы хватало.

То есть работы было по горло.

«У президента Соединенных Штатов дел все-таки побольше», — любил говорить Джек, но даже президент не вставал так рано, как один из лучших рестораторов Нью-Йорка.

Джек посмотрел на часы. Четыре сорок пять. Он выбился из своего графика на пятнадцать минут.

«Наверное, я становлюсь лентяем», — подумал он, мысленно пробежался по списку запланированных на сегодня дел и рассмеялся. Лентяй. Да уж.

Джек еще не успел коснуться ступнями пола, как раздался телефонный звонок. Он улыбнулся, взял трубку и, даже не спрашивая, кто звонит, проговорил с притворной укоризной:

— Зачем это ты вскочила в такую рань?

— Дурная привычка, — ответила ему Кэролайн.

— Я так никогда не считал, — сказал Джек. — Но уж лучше что-то, чем ничего.

— Ты опаздываешь.

— А откуда ты знаешь? Может, ты меня на пороге поймала.

— Да нет, слишком у тебя голос уютный. Думаю, ты все еще валяешься в постели и размышляешь над тем, как много у тебя дел.

— Угадала, — сказал Джек.

— Хм, — пробормотала Кэролайн тоном человека, который так и думал.

А потом она сообщила ему о своих планах на день. Сказала, что собирается еще пару часов поспать, потому и решила поговорить с ним до того, как он уйдет из дома.

— Ты так тихо говоришь, — отметил Джек. — Все в порядке?

— Все отлично. Просто здесь все так мило и мирно сейчас. Не хочется испортить.

— Ты, моя прелесть, не способна хоть что-то испортить.

— А ты, моя прелесть, не о том думаешь. Когда ты намерен здесь появиться?

— Вечером. Поужинаю с Домом пораньше, а потом, пожалуй, приеду на машине. Наверное, выеду около восьми, значит, к полуночи доберусь. Куда прибыть? Домой или в ресторан?

— В ресторан. Я еще буду там. А ты не забудь, что у тебя сегодня в семнадцать тридцать встреча с человеком с виноградников Боферм, — напомнила Джеку Кэролайн. — Он хочет продать тебе новое ронское.

— О господи. Я забыл.

— Запиши.

— Он захочет, чтобы я с ним выпил, а я начну ему возражать…

— Запиши, пожалуйста.

— Ты же знаешь, я так вино не дегустирую. Я не пью с тем, кто продает. Я пью за ужином, как положено.

— Запиши, и хватит хныкать и искать виноватых. Вино-ватых…

— Очень смешно.

— Весь вопрос в том, кто тут вино-ват.

— Еще смешнее.

— Запиши.

Наступила пауза. Джек скорчил телефонной трубке рожицу и помахал рукой в воздухе, делая вид, будто что-то записывает. А Кэролайн сказала:

— Джек, хватит корчить рожи и смеяться надо мной. Запиши.

— Никогда не пойму, как ты это делаешь, — признался Джек. — Но меня это немного злит.

— О, — вздохнула Кэролайн. — Захватишь охотничье ружье? Мне бы хотелось завтра пострелять.

— А оно дома?

— В шкафу, в прихожей. Я привезла, чтобы его проверили.

— Эх, не так я себе представлял романтику… Да, милая, я привезу тебе твое ружье.

— Не забудь, — сказала Кэролайн.

— Записываю, — сказал Джек и повертел пальцами в воздухе.

— Ну, принимайся за работу.

— Сладких снов, — пожелал жене Джек и одновременно с ней повесил трубку.

Следующие несколько минут прошли как обычно. Джек заглянул в кухню, поставил кофе, быстро принял душ, надел джинсы и удобную трикотажную рубашку, потом снова зашел в кухню и налил себе большую кружку кофе, вышел на огромный балкон, сел на стул (но не слишком близко к парапету, он никогда не садился слишком близко к парапету) и стал прихлебывать горячий напиток и смотреть с высоты на огни города, застывшего между угасающей ночью и разгорающимся рассветом.

Джек сделал глубокий, довольный вдох, покинул террасу и вошел в кабину лифта, двери которой открывались прямо в холле его квартиры. Кабина доставила Джека в гараж, устроенный под домом. Он сел за руль своего четырехдверного сверкающего черного БМВ, проехал по плотно заставленной машинами парковке и повел машину по крутому пандусу, выводившему на середину Восточной Семьдесят седьмой улицы. Затем он направился к югу, к Пятой авеню.

Манхэттен еще спал, и в воздухе чувствовалась легкая предутренняя прохлада. Рабочий день Джека начался. Он любил эту прохладу, не уставал радоваться ей каждое утро. Он поеживался и добирался до другого конца города ожившим и бодрым. Каждый день этот утренний холодок заставлял Джека чувствовать, что, несмотря на призраки, все еще бродившие по задворкам его жизни, он любит эту жизнь. Ту жизнь, за которую они с Кэролайн боролись, ради которой трудились, которую выковывали друг для друга.

Ту жизнь, которая всего через один день, сразу после открытия ресторана в Виргинии, даст трещину и изменится навсегда.

5

Прикоснись к ней. Подержи в руках. Убедись в том, что она реальна.

Да. О да. Очень, очень реальна.

Она была ключом ко всему, эта маленькая открытка. К будущему. К хорошей жизни. К любви, к деньгам, к уважению. Ко всему, чего они всегда хотели.

Ко всему, что могли потерять.

Но теперь им не обязательно было все это терять. Вот оно — и она все это сделала для них. Все устроила.

Знала ли она хотя бы, что делает? Может быть. Трудно сказать. Трудно судить о чем-либо.

Собственно, не о чем было судить. У них было все, что им нужно.

Губернатору Виргинии

Мэру Шарлотсвилла

ПЕРСОНАЛ РЕСТОРАНА «У ДЖЕКА»

Приглашает вас на открытие своего самого крупного филиала года

ВЕЧЕР ОТКРЫТИЯ «У ДЖЕКА»

В ШАРЛОТСВИЛЛЕ

АДРЕС: угол Дивижн-стрит и Восточной улицы

ДАТА: 1 апреля

ВРЕМЯ: от 7 часов вечера до последнего посетителя

ОДЕЖДА: вечерняя, элегантная

БУДЕМ РАДЫ ВИДЕТЬ ВАС У СЕБЯ…

Пригласительная открытка словно бы стала больше, начала расти, вспыхнула неестественным светом. Это был поистине волшебный предмет. Решение всех их проблем. Билет в новый прекрасный мир.

А в этом мире… что ж, в этом мире открытка тоже знала правду. Конечно, знала.

«Будем рады видеть вас у себя…»

Попомнят они свое гостеприимство, это точно.

Они оба были воришками, самыми худшими из воришек. С самого начала. Они крали мечты. Крали любовь.

«Будем рады видеть вас у себя…»

Еще как обрадуются.

И еще они могут умереть.

Если им повезет.

6

У Джека ушло меньше пятнадцати минут, чтобы доехать до Четырнадцатой улицы, к району мясных рынков. На Манхэттене за пятнадцать минут можно было добраться куда угодно.

Цель его поездки располагалась в двух кварталах к югу от Четырнадцатой, на Гансворт-стрит. Там Джек свернул направо с Девятой авеню. Как это обычно бывало за последний год, его удивили почти каждодневные перемены в районе. Большая часть квартала осталась такой же, какой была на протяжении значительного отрезка двадцатого века. Старинные мощеные улицы, половина домов — склады мясников и морозильщиков. Целые поколения были представлены на вывесках словами «И сыновья». Добрую часть этих вывесок можно заменить на «И внуки», «И правнуки». Кроме того, здесь находилось пристанище (а Кэролайн всегда говорила: «кладбище») всех торговцев хот-догами в городе; в зданиях хранились уличные тележки. Глядя на то, как торговцы с утра выкатывают, а вечером закатывают на склады свои тележки, Джек испытывал странное чувство. Он словно бы попадал в далекое прошлое, в те времена, когда еще не было систем быстрого питания, супермаркетов и покупок через Интернет. Но двадцать первый век быстро завоевывал этот последний бастион пролетарского Манхэттена. Многие мясники не выдержали высокой арендной платы и исчезли, и на месте их складов возникли художественные галереи и шикарные салоны женской верхней одежды. Единоличные склады переоборудовались в дорогущие кооперативные. На каждом углу, как грибы, вырастали недешевые рестораны, их завсегдатаями становились модели, актеры и рэперы с толпами своих фанатов. Джек и Кэролайн как-то раз подумали, не открыть ли свой филиал в так называемом Нижнем Уэст-Сайде, но Джек немалую часть своей взрослой жизни потратил на то, чтобы вырваться оттуда. Ему нравилось время от времени ненадолго погружаться в прошлое, но, какими бы супермодными ни становились эти кварталы, он не хотел возвращаться туда насовсем.

Он припарковал машину на правой стороне Гансворт-стрит, прямо перед мясным магазином-складом Доминика Бертолини. Здоровенный малый в комбинезоне и белой футболке, заляпанной кровью, повернувшись спиной к Джеку, тащил половину говяжьей туши к грузовику. Он недружелюбно зыркнул на БМВ Джека, успел рявкнуть, что тут парковаться нельзя, но, как только Джек вышел из машины, враждебность сменилась узнаванием. Здоровяк понес дальше свою тяжелую ношу, а когда Джек проходил мимо него, тот кивком поприветствовал его, как своего.

Джек перешагнул через ручеек розоватой жидкости — крови, смешанной с водой, медленно вытекающей из склада. Ступив на металлический пандус и зашагав к тяжелой скользящей двери, ведущей в помещение гигантского склада, он услышал (даже отсюда) стук и звон тесаков, рубящих мясо в разделочном цеху.

Он вошел внутрь и увидел Дома, склонившегося над небольшим письменным столом. Правой рукой — тем, что от нее осталось, — Дом прижимал к столу лист бумаги, а в левой держал ручку и быстро писал. Как обычно, при этом он что-то бормотал себе под нос. Джек подождал. Он стоял, ничего не говоря и просто наблюдая за тем, как старик сосредоточенно что-то подсчитывает. Дом не сутулился, и, даже несмотря на просторную спецодежду мясника, легко было заметить, что живот у него по-прежнему плоский, как доска, а здоровая рука крепка и сильна. Старик не переставал удивлять Джека. «С того дня, как мы впервые встретились, он не состарился ни на день, — думал Джек. — Такой же задиристый, такой же работяга. Такой же сильный и дерзкий». Он был уверен, что Дом не замечает его присутствия, и радовался тому, что может наблюдать за своим старым другом и восхищаться им, не мешая ему работать. Но вот знакомый голос, хрипловатый от сигарет и виски, произнес:

— Ты что, втюрился в меня, что ли? Чего торчишь там и таращишься на мою задницу? — Дом обернулся и посмотрел на Джека. Голова у него немножко подрагивала вверх-вниз — обычный признак нервного напряжения, к тому же Дому стукнуло уже семьдесят пять. Он проворчал: — Чего тебе надо?

— Почему ты всегда спрашиваешь, чего мне надо, если отлично знаешь, что ты сам сейчас скажешь, чего мне надо?

— Я не хочу, чтобы тебе казалось, будто ты для меня пустое место.

— Ну, так чего же мне надо? — спросил Джек.

— Ягненка тебе надо. Хорошенького. Свеженького, натурального, четырех-пяти месяцев от роду, двадцать четыре — двадцать пять фунтов. И пока ты не спросил, поскольку я-то знаю, что у тебя странные представления о честности и к тому же тебе нравится поддерживать некоторых производителей, так я тебе скажу, что ягнята нашенские, из Нью-Джерси, с фермы Бёрдена.

— Ладно, беру…

— Джеки, помолчи немножко, а? Возьми сто семьдесят фунтов, тебе на три дня хватит. Я уже порубил — плечо, пашина, вырезка, шейка, бедренная часть для жарки. Ни мозгов, ни головы. Правда, все никак в толк не возьму, почему ты не наймешь шеф-повара, умеющего готовить мозги.

— Пытаешься продать свои мозги моим клиентам, Дом?

— Твоим клиентам не мешало бы прибавить мозгов, Джеки. Что да, то да.

Дом крякнул и подошел к одной из тушек четырехмесячных ягнят, подвешенной на крюке под потолком. Он шлепнул по туше, и несколько секунд звук увесистого шлепка разлетался эхом по складу.

— Глянь-ка на эту малышку. Просто песня, вот что я тебе скажу, Джеки. Знаешь, сколько человек от меня получает такое? Один ты. И только ты. А знаешь почему?

— Я тебе плачу больше всех остальных.

— Нет. Потому что ты чувствуешь разницу.

Дом вернулся к столу, сунул руку в приоткрытый ящик и достал бутылку скотча. Ничего особенного, обычный «Джонни Уокер» с черной этикеткой. Джек пробовал покупать для Дома бутылки выдержанного дорогого солодового виски, но старик их и видеть не желал. На столе уже стоял стаканчик, и Дом наполнил его до краев.

— Тяпнешь со мной? — спросил он.

— Сейчас пять тридцать утра.

— Это что — слишком рано или слишком поздно?

Джек не ответил, и Дом добавил:

— К тому же я кое-что отмечаю.

— Что ты отмечаешь?

— А то, что сейчас пять тридцать утра. Я всегда радуюсь, когда наступает новый денек.

Он выпил виски залпом, довольно облизнул губы и поставил стаканчик на стол. Затем подошел к Джеку. Рукав халата-фартука закрывал культю правой руки. Левой рукой Дом сделал такое движение, будто собирался врезать Джеку по физиономии. Кулак метнулся к щеке Джека идеально выверенным хуком — даже теперь, в таком возрасте! — но ладонь раскрылась, и пальцы легли на шею Джека. Дом притянул его к себе и чмокнул в щеку.

— А это еще за что?

— Она в отъезде, да?

Дом обожал Кэролайн и редко называл ее по имени, будто назвать ее по имени означало оскорбить. В большинстве случаев Кэролайн для Дома была «она». А Джек говорил жене, что это звучит так, словно Дом говорит о королеве — «Она». С большой буквы.

— Да. Она в отъезде.

— Ну, стало быть, надо, чтобы кто-то тебя приласкал, Джеки.

С этими словами старик хрипловато рассмеялся и, хлопнув Джека по затылку, отвернулся и зашагал по цеху. Джек понял, что надо идти следом за Домом. Думая об отношениях Дома и Кэролайн, он улыбался. Более невероятной пары на свете не существовало. И все же Кэролайн была одним из немногих людей, которым Дом доверял. Точно так же было с Кэролайн. Она любила старика. С ним она могла расслабиться, стать открытой, уязвимой, чего не допускала почти ни с кем. Джек гадал, такие ли отношения были у Дома с его матерью. Любила ли его Джоанни Келлер, доверяла ли ему? И когда бы Джек об этом ни подумал, ответ был «да».

— Тебе обязательно все время называть меня Джеки? — спросил он, шагая за Домом.

— Ага. Потому что я всегда тебя так звал. И всегда так звать буду. Ну, хочешь сделать бизнес, а? Потому как у меня для тебя есть кое-что хорошенькое.

Джек вздохнул.

— Ладно, давай нагружай меня, старик.

— А тебе обязательно все время звать меня стариком?

— Я всегда тебя так звал.

Дом покачал головой и что-то проворчал себе под нос, но вскоре заговорил по-деловому, демонстрируя Джеку товар.

— У меня есть для тебя восемьдесят фунтов натуральных цыплят — этого тебе хватит на пару дней. Цыплят еще подвезут, поэтому про запас брать смысла не имеет. Твой шеф-повар заказывал телятины на три дня — это сто шестьдесят фунтов. На три дня грудинки — это будет четыреста фунтов, еще четыреста фунтов филея, да пятьдесят фунтов вырезки, да тридцать футов утки — утка потрошеная, сами разделаете. А чем ты занят нынче вечером?

— Господи, ты и вправду стареешь. Я ужинаю с тобой, а потом отправляюсь на машине в Виргинию.

— На машине?

— Да. Думаю, после того как мы там откроемся, мы с Кэролайн и обратно поедем на машине, устроим себе двухдневный отпуск. Остановимся в какой-нибудь гостинице, где подают завтрак. Устроим себе что-то вроде сто тридцать седьмого медового месяца.

— А знаешь, куда я собирался повезти на медовый месяц твою маму? — вдруг спросил Дом.

— Знаю, — ответил Джек. — В Италию.

— Я тебе, небось, уже говорил.

— Наверное, говорил.

— Я ведь там не был никогда, — сказал Дом. — Никогда не был в Италии.

— Поедешь.

— Да нет, — проговорил Дом без тени жалости к себе. Он просто констатировал факт. — Нигде я никогда не был. И никогда никуда не поеду.

— Моей маме понравилось бы в Италии, это точно. Она бы с радостью поехала туда с тобой.

Дом пристально посмотрел на Джека. Его губы и морщинистый подбородок дернулись, получилось что-то вроде улыбки. Он снова изобразил левой отличный хук и вновь обхватил Джека за шею. Приятно было почувствовать прикосновение его сильной и крепкой руки. Мозоли на ладони старика царапали кожу, и по спине Джека пробегала приятная дрожь.

— Хороший ты мальчик, Джеки. Хороший мальчик.

— Мне через пару недель сорок один стукнет. Хорош мальчик.

— Сорок один… Боже ты мой… А мне тогда сколько же?

— Сто восемь.

Дом покачал головой так скорбно, как только мог.

— И никогда-то с тобой не было легко.

— Потому что ты сам не любишь, чтобы было легко. — Джек потянулся к старику, обнял его и поцеловал в лоб. — Ты не перенапрягайся, полегче с работой.

В ответ послышалось ворчливое:

— Угу, угу, договорились.

Эти слова прозвучали Джеку в спину, а когда он обернулся у выхода, то увидел, как Дом берет под мышку свиной бок весом фунтов в сто пятьдесят.

— Жду в шесть, — проговорил Джек, как бы ни к кому не обращаясь.

Впервые за многие годы он поймал себя на том, что смотрит на пол мясного цеха, на то место, где когда-то упал Сэл Деметр. Он задумался о Сэле, о его внезапной смерти, о Киде и его исчезновении.

«Нет, — сказал он себе. — Не делай этого. Больше никаких призраков».

«Думай о Кэролайн, — подсказал ему внутренний голос. — Думай о завтрашнем дне. О ресторане. О Шарлотсвилле».

Повернувшись и медленно шагая к машине, Джек беззвучно шевелил губами, приговаривая:

— Больше никаких призраков. — На всякий случай он повторил еще раз: — Больше никаких призраков.

7

Она смотрела в зеркало.

Как обычно в эти дни, то, что она видела, ее удивляло. Она вдруг вспомнила, как девчонки в школе шептались после свиданий и хихикали: «Похоже на пенис, только меньше».

Глядя в зеркало, она думала: «Похоже на меня, только старее».

Кэролайн Хейл Келлер щелкнула выключателем возле небольшого туалетного зеркала. Дюжина маленьких лампочек загорелись и образовали круг яркого света. Кэролайн едва заметно вздрогнула, но заставила себя внимательно рассмотреть свое искаженное, слишком близкое отражение, которое, казалось, было нарисовано на стекле. Она не замечала красивых высоких скул, не видела идеальных черт лица. Только морщинки, образовавшиеся около глаз, чуть опустившиеся уголки губ, небольшие мешки под глазами.

Она подняла правую руку, чтобы снять сережки. Пальцы, вынимавшие серьги из мочек ушей, отразились в зеркале, и Кэролайн замерла, глядя на руку, неподвижно застывшую в воздухе. Руки у нее тоже покрылись морщинками. Ее тонкие, изящные руки больше не были гладкими и нежными. А ногти, длинные и ненакрашенные, показались ей несуразными.

Она подумала о Джеке, который должен был вечером выехать из Нью-Йорка, и улыбнулась, потому что знала: муж подгадает все так, чтобы по дороге послушать трансляцию с матча с участием «Никс». Как же он любил этих «Никс»! Уже много лет Джек покупал билеты на весь сезон во второй ряд, под самой корзиной. Он всегда говорил, что, если бы ему предложили одно-единственное место на свете, где можно было находиться, он бы выбрал зал «Гарден» и игру с участием «Никс». Он был знаком кое с кем из игроков, знал многих спортивных журналистов и всех билетеров. Ресторан «У Джека» давно стал излюбленным местом для всех, кто был так или иначе связан со спортом, — по крайней мере для тех спортсменов, журналистов и билетеров, которые понимали толк в еде. Кэролайн не могла винить Джека за эту страсть. Он так много работал, всего себя отдавал работе. Надо же ему было расслабляться. Жившему внутри его мальчишке было необходимо поболеть за Спри и взорваться аплодисментами, когда тот заработает двадцать пять очков и когда Хьюстон[10] отразит атаку соперника. Кэролайн все отлично понимала. И все же…

И все же она хотела, чтобы сегодня ночью он оказался в ее постели. А сегодня ночью ей был нужен мужчина. Не мальчишка.

Кэролайн снова посмотрела в зеркало. Похлопала ладонями по щекам и подбородку. Оттянула кожу к ушам, разгладила.

Господи, повезло же мужчинам. С возрастом они выглядят только лучше — очень многие, по крайней мере. Волосы, тронутые сединой, не старят их, а придают им шарм. Тело у них остается крепким, без полноты, и не становится желеобразно-климактерическим. Даже морщинки им идут. К мужчинам в возрасте влечет молодых женщин. Более того, большинство молодых женщин готовы выйти за них замуж. Неудивительно, что многие мужчины бросают своих жен, с которыми прожили столько лет. Какое кому дело до совместимости, до прожитой вместе жизни, наполненной общими событиями, когда можно перебраться поближе к гладкой коже и твердым грудям? Это было несправедливо. Это было чертовски несправедливо.

Кэролайн закончила массаж. Напряжение начало понемногу спадать. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Еще один…

Раньше она никогда не считала себя самовлюбленной.

Правду сказать, она много какой себя не считала. Скрытной. Двуличной. Неуверенной в себе. Напуганной.

Опасной.

Но ведь она была и той, и другой, и третьей. Всякой. Может быть, раньше не была. А теперь стала.

«Время — удивительная штука, — решила Кэролайн. — Оно не только изменяет внешний вид вещей. Оно изменяет сами вещи».

Она выдохнула воздух, и на зеркале образовалось туманное пятнышко. Кэролайн щелкнула выключателем, кольцо из лампочек погасло. Она встала, медленно разделась, прошла в ванную и встала перед большим зеркалом во весь рост. Тело у нее было хорошее. Что правда, то правда. Она весила ровно столько же, сколько тогда, когда они познакомились с Джеком. Прекрасная осанка. Груди маленькие, они всегда были маленькие… ну да, да, не такие крепкие, как когда-то, но все же смотрелись они недурно. Кэролайн знала, что выглядит совсем неплохо для женщины в сорок один год, управляющей целой сетью ресторанов, один из которых открывается завтра.

Просто она не выглядела молодо.

Кэролайн облачилась в голубую ночную рубашку. Ей не хотелось сразу возвращаться в спальню, поэтому она прошла в кабинет и довольно долго осматривала книжные полки, пока не нашла старый детективный роман. Вроде бы она его раньше читала, но не помнила. Решила полистать книжку, чтобы отвлечься от своих мыслей, пока не взойдет солнце и не начнется новый день.

Ей нужно было сделать выбор. Нужно было безотлагательно принять несколько решений. Она это понимала. Некоторые решения она уже приняла и надеялась, что они верные. Насчет остального она пока сомневалась, что выбрать и как решить. Она только знала, что теперь у нее появились свои секреты. Секреты, которыми она никогда ни с кем не поделится. Секреты, из-за которых, как ни крути, может измениться ее жизнь и жизнь тех, кого она любит.

«Кто бы ни сказал, что с возрастом приходит мудрость, этот человек был круглым идиотом, — заключила Кэролайн. — С возрастом приходят сомнения. И страх».

Она гадала, что же случится завтра.

Но боялась она не завтрашнего дня.

Она боялась того дня, который наступит потом, и следующего за ним. Она боялась всех предстоящих завтрашних дней.

8

Ладно, не психуй.

Не надо нервничать. Ничего не изменилось.

Все идет, как намечено. Отличный План.

Он приехал на открытие. Всю дорогу сам вел машину. Не приехать он не мог, но этого и следовало ожидать. Все по плану. Пока никаких сюрпризов.

Три этапа. Главное — помнить об этом. Три решающих этапа: До, Во время, После. Все этапы легкие. Главное — сохранять спокойствие.

Вот и все, что нужно. Сохранять спокойствие и придерживаться Плана.

До: Лучше и быть не могло. Никто ничегошеньки не заподозрил. По крайней мере, не заподозрили ничего такого, что было на самом деле. И все было сделано. Телефонный звонок вечером все подтвердил. Проще пареной репы.

Во время: А что может пойти не так? Ничто, вот и весь сказ. Главное — быстрота. Быстрота, но без спешки. Поспешишь — людей насмешишь. Тогда как же? Быстро, но не торопясь? Разве так бывает? Нет. Быстро, но без напряжения. Да, а вот так бывает. Только так и нужно. Быстро, быстро, быстро, но при этом точно и без напряжения. Войти, дождаться нужного момента, сделать дело и выйти.

Быстро быстро быстро.

Беззз напряжжжения.

А потом — После. Это будет посложнее. Тут надо будет смотреть, чтобы не дать маху. А поупражняться заранее никакой возможности. Очень плохо. Тут ведь сноровка всего важнее. Сноровка, отточенная до совершенства, правильно?

Что ж, по крайней мере, так легче будет все сделать быстро быстро быстро.

Просто и без напряжения.

Все равно, После будет отлично.

А потом — Кончено.

Все кончено.

Уже скоро. Еще один день.

До, Во время, После, Кончено.

Очень, очень скоро.

9

1 апреля, 4 часа утра

Джек и Кэролайн проверяли все до последней мелочи в новом ресторане.

Для Джека каждый рабочий вечер немного напоминал бродвейское шоу: приготовления, напряженная обстановка перед открытием занавеса, начало представления, дикая усталость после последнего поклона. Сегодня, несмотря на то что в Шарлотсвилле было еще так рано, Джек чувствовал себя как в день премьеры на «Великом белом пути».[11]

Они с Кэролайн выкупили помещения старого ресторанчика (по совместительству павильона с розливом содовой и магазина), а также пиццерии по соседству на центральной торговой улице. Место было выбрано идеально — совсем рядом с Пьемонтским советом по искусству, Окружной комиссией по планированию имени Томаса Джефферсона и Корпорацией экономического развития Виргинии. Всем, кто трудился в этих влиятельных организациях, были разосланы приглашения на вечеринку по поводу открытия ресторана, и все они, так же как и все служащие офисов, расположенных на протяжении пяти ближайших кварталов, получили к приглашению карточку, в которой было сказано, что ресторан «У Джека» угостит гостей их любимым вином, ликером или бренди и сохранит выбранные бутылки для каждого лично, чтобы потом посетители могли пить свои излюбленные напитки за ужином. После перепланировки в ресторане могли разместиться сто двадцать пять человек. Кроме того, Джек и Кэролайн обсудили возможность обустройства столиков под навесом снаружи, в длинном красно-кирпичном патио перед рестораном. В итоге там поставили чугунные столики и тридцать стульев, а вдоль них — керамические вазоны с кустами роз.

Ресторан выглядел роскошно. Об этом Джек даже не думал тревожиться — Кэролайн просто не смогла бы иначе. Здесь чувствовалась атмосфера самого первого «У Джека», но, как в каждом из филиалов, добавлялись какие-то колоритные особенности. Джек никогда не мог до конца разобраться в том, как это удается его жене. Сегодня, похоже, все дело заключалось в цветах и пастельных тонах — это придавало ресторану нечто южное.

Все работники были на месте, в том числе и представители сложной структуры управления, уникальной для ресторанного бизнеса. Утреннего менеджера Джек и Кэролайн нашли в местной гостинице, которая не так давно была продана. Ночным менеджером стала Белла, раньше работавшая в ресторане «У Джека» в Майами. Настоящее сокровище. Джек мог без всяких опасений все отдать в руки этого профессионала. Шеф-повар представлял собой солидную фигуру. В ресторане «У Джека» в Чикаго он работал помощником шеф-повара и теперь был вполне готов к тому, чтобы взять под свое начало собственную кухню. Его не пугала перспектива руководства большим коллективом, и он был не только подлинно талантливым кулинаром, но и неплохим управляющим. Менеджер-ассистент, менеджер по напиткам и менеджер по организации торжественных мероприятий — все они были молоды и относительно неопытны, но отличались недюжинными способностями. Метрдотелей Джек не любил, и в его ресторанах такой должности не существовало. Метрдотели представлялись ему телохранителями-попрошайками, заносчивыми и падкими на взятки. Вместо этого у него были те, кого он называл своей опорой, — распорядители, работники передовой линии ресторана. Они знали, как лучше усадить посетителей, как избежать очереди, как устроить контроль на входе. И еще эти люди знали, как справиться с необычайным напряжением в ночные часы работы ресторана. Распорядителей Джек и Кэролайн подбирали особенно придирчиво. Эти люди должны были обладать умом, чувством собственного достоинства, они должны были стараться все делать так, чтобы посетители были довольны и счастливы. Репутация ресторана всегда основывается на взаимоотношениях посетителей с персоналом. И не только на высшем уровне. Вот почему и на новом месте Джек и Кэролайн брали на работу только опытных официантов и посудомоек, которые были рады повысить класс своей работы и служить у работодателя, обеспечивавшего их медицинской страховкой. Глядя на то, как все они готовятся к открытию — пылесосят, протирают столы, складывают салфетки, разносят по столам меню, отлаживают уровень громкости джазовой музыки, которая будет звучать весь вечер, — Джек ощущал радость и гордость. Кэролайн, судя по всему, потрудилась здесь на славу. Он мысленно пробежался по своему обычному списку и попытался найти хоть какое-то упущение. И не нашел.

5 часов вечера

Они провели первое собрание персонала.

— Я хотел бы кое-что уточнить, — начал Джек, — до того, как наш шеф Дейв даст команду приступить к торжественному ужину. Я снял пробу и уверяю вас, еда не такая уж никудышная.

В ответ на это некоторые одобрительно закивали.

— Сегодня вечером у нас ожидается несколько высокопоставленных персон. Для них потребуется особенное обслуживание и внимание, но мне бы хотелось подчеркнуть, что репутация ресторанов «У Джека» не основана на том, как мы принимаем больших шишек. Она зиждется на том, как мы принимаем наших постоянных посетителей. Сегодня вечером, например, столики, стоящие снаружи, будут отведены для неприглашенных гостей, так что в недемократичности нас трудно упрекнуть. Нам предстоит великолепный вечер, и, я думаю, за счет использования патио мы примем целую толпу народа. В патио люди будут не только ужинать, дворик сможет послужить нам и барной территорией. Мне бы хотелось, чтобы к этим клиентам вы отнеслись с таким же вниманием, как к мэру города, губернатору и другим особам, от которых вы хороших чаевых не дождетесь, уж вы мне поверьте.

Сотрудники в ответ закивали еще дружнее, стали понимающе усмехаться и переговариваться. Джек поблагодарил всех за хорошую работу, потом несколько слов сказала Кэролайн. Она сообщила, что только что договорилась с местной химчисткой, поэтому работникам не стоит сильно переживать из-за пятен на форменной одежде. Потом она рассказала о небольших сложностях, с которыми предстоит столкнуться в помещении для хранения бакалейных продуктов и в одной из трех комнат-холодильников. И еще она объявила, что все сотрудники на протяжении нескольких ближайших месяцев пройдут обучение по курсу оказания первой помощи. Затем работников проинструктировали, как лучше всего пользоваться зеркалами, расставленными по залу в стратегических точках (что делать, приходилось присматривать и за флиртом, происходящим под столиками). Все знали, как обращаться с дебоширами, пьяными и недовольными. Кроме того, работникам были показаны специальные столики, стоявшие открыто, для тех особо важных персон, которые желали праздновать свои успехи, не прячась от посторонних глаз, и еще два столика в закрытом кабинете — для важных шишек, которые не хотят, чтобы их видели.

Когда со всем этим было покончено, шеф-повар Дейв и официанты накрыли столы. Торжественный ужин был одним из особых событий этого вечера. Джек снова попробовал еду, и все оказалось превосходно, но, как обычно в такие дни, он нервничал, и есть ему не хотелось. Однако он с улыбкой заметил, что Кэролайн с аппетитом попробовала вторые блюда.

5 часов 30 минут вечера

Кэролайн села обсудить некоторые проблемы ужина с двумя распорядителями. Сегодня предстояло столкнуться кое с какими сложностями в связи с размещением посетителей. Никто из горожан не мог просто так зайти поужинать или заказать столик на более позднее время, потому что внутрь могли попасть только те, кто придет по приглашениям. И все же рассадить гостей было сложно. Лучшие столики, естественно, следовало отвести губернатору и мэру, а также некоторым из местных бизнесменов. Из Вашингтона должны были приехать несколько политиков. Кроме того, Джек знал, что приглашение себе выпросила ресторанный критик из газеты «Вашингтон пост» и собиралась явиться под одним из пяти своих псевдонимов. Это стало известно местным сотрудникам ресторана через Интернет. Пришел из кухни шеф-повар, подсел к распорядителям, чтобы обсудить с ними, как лучше обслужить критикессу. Он согласился приготовить все заказанное этой дамой в двух порциях, так же как и все, что закажут те люди, которые будут сидеть с ней за одним столиком, — на всякий случай, если с одной порцией что-то окажется не так. Одна из распорядительниц проинструктировала официантов и официанток относительно того, где именно будет сидеть критик. Посудомойкам было велено проследить за тем, чтобы на тарелках не было ни трещинки, ни пятнышка. Затем приступили к разбору списка приглашенных, определили, кого куда усадить, кому уделить особенное внимание. Кэролайн применила систему, которая хорошо себя зарекомендовала в других ресторанах «У Джека»: когда кто-то звонил и желал заказать столик, его имя сразу заносилось в компьютер. Затем туда же попадали любые сведения, какие только можно было подтвердить, как о первом визите, так и о последующих. Затем нужная информация попадала в определенный файл, называемый «Подробный перечень клиентов». Кэролайн заносила в этот файл все сведения, представлявшиеся ей важными: профессия клиента (если она оказывалась необычной или интересной); регулярность посещения ресторана (этого или любого другого из филиалов «У Джека» по стране — выяснить это было легко, поскольку база данных имела перекрестные ссылки по всем ресторанам); обычные члены компании; предпочитаемый сорт вина; излюбленное время посещения; наличие личных отношений с кем-либо из персонала. Сегодня в Шарлотсвилле особого обслуживания требовал конгрессмен из Вашингтона. Его жена была невысокого роста, и она попросила положить на ее стул подушку, чтобы казаться выше. Но сделать это нужно было незаметно. Никто не должен был заподозрить, что дама сидит на чем-то, что добавляет ей пару дюймов роста.

Распорядители выслушали последние наставления Кэролайн безропотно. Когда инструктаж закончился, воцарилось на удивление спокойное настроение, и Джек почувствовал, что еще один фрагмент головоломки благополучно лег на свое место.

6 часов 20 минут вечера

Джек и Кэролайн поднялись наверх, в личный кабинет — небольшую комнату с компьютером, кожаным диваном и большим окном, выходившим на торговую улицу. В то время, когда они находились в городе, кабинет принадлежал им. Когда их не было, здесь работали двое менеджеров сайта. В нью-йоркском ресторане внизу, в зале, была установлена телекамера, а монитор стоял в кабинете Джека. Оттуда он мог наблюдать за всем залом — и за клиентами, и за работниками, дабы проверять, все ли в порядке. Кэролайн отговорила его устанавливать такой же порядок здесь. Говорила, что зал слишком маленький и что сверху видно то же самое, что и внизу. Но Джек, усевшись на небольшой диван (размером как раз для двоих), пожалел о том, что здесь нет монитора. Если не хватало хотя бы одной маленькой детали, ему было не по себе. Он попытался представить, что сейчас происходит внизу, увидеть то, что его тревожит.

— Черт, — проговорил Джек. — Я забыл поговорить с Эмилем о наполнении бокалов. Белла сказала мне, что он вроде бы немного медлителен.

— Успокойся, — сказала Кэролайн. — С этим можно повременить несколько минут. Поговоришь с ним, когда мы спустимся. А то, что Эмиль немножко медлителен, это не трагедия. Люди часто сами себе наливают вино.

— Только не в «У Джека», — возразил он.

— Нет, — согласилась Кэролайн. — Здесь это не принято. — И с ласковой улыбкой добавила: — Ты позволишь мне налить тебе вина?

— Да, — ответил Джек. — Пожалуй, это допустимо.

Кэролайн откупорила бутылку «Дом периньон», которую несколько часов назад положила в ведерко со льдом. Они чокнулись бокалами и сделали по глотку.

— Между прочим, это нечестно, — заметил Джек.

— Что? — спросила Кэролайн.

— У тебя что-то на уме.

— А что тут нечестного?

— Ты всегда знаешь, о чем я думаю, а я никогда понятия не имею о том, что происходит у тебя в голове.

Кэролайн улыбнулась.

— Вот я и стала загадочной женщиной, — сказала она. — Всю жизнь к этому стремилась.

— Ну так скажи мне, загадочная женщина, что бы ты купила первым делом, если бы мы были очень-очень богаты?

— Что это за вопрос?

— Просто мне любопытно. Допустим, мы продадим рестораны и получим кучу денег. Ты можешь поехать, куда душе угодно, можешь что угодно приобрести. Да брось, неужели ты никогда ни о чем таком не думала?

— Ну хорошо, — примирительно проговорила Кэролайн. — Пожалуй, я знаю. Я бы купила что-то невероятно красивое.

— Новый дом?

— Господи помилуй, у меня и в мыслях никогда не было куда-то переезжать из нашей квартиры. Нет, я бы купила что-нибудь такое… постоянное. Что-то такое, на что я могла бы смотреть и знать, что оно ждет меня. Что-то такое, про которое я бы точно знала, что оно никогда не изменится. — Она вскинула брови в ожидании, что на нее снизойдет откровение. — Я бы купила картину Хоппера,[12] — заключила она. — Один из его ранних городских пейзажей. Повесила бы над камином и потом ощущала бы, насколько меняюсь я сама, в зависимости от того, как реагирую на картину. Видела бы только красоту — и знала бы, что счастлива. А если бы ощущала отчаяние одиночества, то понимала бы: что-то не так.

— Искусство как эмоциональный компас?

— Ты задал вопрос, — сказала Кэролайн. — Ты спросил. А я тебе ответила, что бы я купила. Ну а ты?

— Это просто, — ответил Джек.

— Вложился бы в акции «Никс»?

Он покачал головой.

— Я бы тоже купил что-то невероятно красивое.

— Шато во Франции?

— Вот это.

Джек сунул руку в карман, вытащил тонкий черный футляр и вложил его в руку Кэролайн.

— Что это?

— Открой.

Она открыла футляр, и он обрадовался. Он никогда не слышал, чтобы его жена так ахала от восторга.

— О боже, Джек, это же… это…

— Впечатляет?

— Да. Еще как впечатляет. Ты что, с ума сошел? Это же, наверное, стоит целое состояние.

— Стоит, — не стал спорить Джек. — Поздравляю с открытием.

Кэролайн двумя пальцами достала украшение из футляра, полюбовалась им. Это было колье, идеальный круг из бриллиантов, чудесно сверкавших в приглушенном верхнем свете.

— Нравится? — спросил Джек.

— Никогда не видела ничего красивее. Просто не верится. Джек, не надо было этого делать.

— Я оправдался за то, что забыл твое треклятое ружье?

— Все равно не могу поверить, что ты его забыл. Я же тебе напомнила прямо перед тем, как ты выехал…

— Так я помилован?

— Да. Помилован. — Она очаровательно улыбнулась. — Но только капельку.

— Надень его.

Кэролайн приложила колье к шее, завела руки назад, чтобы застегнуть замочек. Повернулась лицом к Джеку.

— Вы отличная парочка, — сказал он.

Они потянулись друг к другу, и их губы встретились. Должен был получиться быстрый поцелуй, который словно печатью скрепил бы грядущий вечер, но Джек широко открыл глаза, что-то прочел во взгляде Кэролайн, не совсем понял, что именно, но это заставило его крепче обнять жену, и поцелуй затянулся. Их губы разжались, языки встретились, Кэролайн обняла Джека за шею, он притянул ее к себе, и их тела прижались друг к другу с такой силой, будто возжелали слиться воедино. Когда они наконец оторвались друг от друга, первым закончился поцелуй — их губы нежно расстались, и они медленно отстранились друг от друга.

— Когда вечеринка закончится, надо будет всерьез заняться любовью, — сказал Джек.

— Можно, — кивнула Кэролайн. — Если эта вечеринка когда-нибудь закончится.

А потом настало время готовиться. Колье осталось на шее у Кэролайн, но она сняла ботинки, джинсы и рабочую рубашку. Прошло, казалось, всего несколько мгновений, и она обрела великолепие и простоту, облачившись в короткое черное платье от Кризиа, а Джек тоже выглядел идеальным хозяином ресторана в костюме-тройке от Армани.

Кэролайн завязала его черный шелковый галстук изящным узлом, что никогда не удавалось самому Джеку. Он отступил назад, секунду полюбовался собой в зеркале, обернулся, еще раз поцеловал Кэролайн — на этот раз легко и быстро.

— Пойдем спляшем рок-н-ролл, — сказал он.

7 часов 32 минуты вечера

— Губернатор, как приятно видеть вас.

— Кэролайн, вы выглядите еще прекраснее, чем обычно. Как это возможно?

— Губернатор, позвольте представить вам женщину, которая действительно заслуживает комплиментов. Ее зовут Уэнди, и в будущем именно через нее вам предстоит заказывать себе столик.

— А-а. В таком случае позвольте мне переключить внимание на реальную власть.

Распорядительница рассмеялась и едва заметно покраснела.

— Вот моя визитка, губернатор. Пожалуйста, звоните, когда вам что-то понадобится.

Довольная улыбка и взгляд на Кэролайн.

— Она мне уже нравится, Кэролайн.

— Мы рады доставить вам удовольствие, губернатор.

7 часов 38 минут вечера

Пора приступать. До осталось позади. Наступило Во время.

Волшебное приглашение было использовано. Оно сработало. Конечно же сработало. Ведь оно было волшебное.

Все получалось.

Сегодня все было волшебным.

Ресторан уже заполнялся, на дорожке перед входом толпился народ. Некоторые из самых важных гостей уже приехали. В восточном конце торговой улицы парковались лимузины. Похоже, вечеринка с размахом. Люди выпивали, смеялись, болтали. Все шло как надо. Время настало.

Пока они делали то, что должны были делать, пока придерживались заданной схемы. А как же иначе? Они должны были придерживаться. А теперь настала пора сделать шаг. Важно было сделать шаг. Пора.

Лавировать между выпивающими гостями было совсем нетрудно. Не стоило даже опасаться, что кто-то что-то заметит. Не было ровным счетом никаких причин что-то замечать.

Парень на входе оказался таким лапочкой. Ванная комната? Конечно. Прямо туда, за барную стойку и налево. Совсем рядом с лестницей.

С лестницей, ведущей к кабинету.

Опустить голову, теперь ни с кем не встречаться глазами. Никого не задеть. Не толкнуть. Не расплескать спиртное. Не привлекать к себе внимание. Вон она. Вон там, около бара. Где же ей еще быть. Я пройду совсем близко от нее, еще чуть-чуть — и задену. Нет, голову не поднимать. Не делай этого. Нельзя привлекать внимание. Ни за что. Не трогать ее. Пока не трогать.

Войти в дверь справа. Внутри никого. Отлично. Чудесная ванная. Очень миленькая. Такая чистая. Что за камень такой? Мрамор? Да, пожалуй. Дорогой, небось. Тут наверняка все дорогущее.

О, все идет как задумано, правда? Именно так, как все рисовалось в уме.

Ты умница. Настоящий гений.

Теперь надо зайти в кабинку. Это часть Плана. Закрыть дверь. Теперь только ждать.

Скоро это произойдет. Очень скоро. Они не посмеют все испортить. Поэтому просто жди. Тебе нужно только ждать, и больше ничего.

Нет-нет, о чем это ты думаешь? Это не все, что нужно делать.

Нужно проверить пистолет.

Отлично. Заряжен полностью. Уже десять раз все проверено, и все в полном порядке. Все готово.

А вот теперь осталось только ждать. Ждать.

Ждать…

8 часов 14 минут вечера

— Так, народ, хватит болтать. Мы опаздываем.

— Простите, шеф.

— Не надо извиняться. Болтать будете после ужина. Мы отстаем с подачей закусок к мясным блюдам.

Официантка заглянула в зал, за качающуюся дверь.

— Просто не верится. Все заказывают одновременно, как сговорились.

— А ты чего ждала? Ведь они и за столики сели одновременно!

— Господи, ну и жара здесь. Что случилось с вентиляцией?

— Ладно, ладно, народ, какие там заказы?

— С тридцать вторым столиком можно повременить. Там влюбленная парочка. Чуть не трахаются за столиком — этим все равно, сколько ждать.

— За двенадцатым столиком мэр. Тараторит без остановки, а все вокруг него по-черному закладывают за воротник, так что с ними тоже все нормально. Тоже подождут.

— Так, народ, полюбуйтесь на креветки. Остывают. Накройте крышкой! Скорее накройте! Ты слышишь меня? Накрой крышкой треклятые креветки! Господи Иисусе!

8 часов 19 минут вечера

Через одиннадцать минут.

Пока в ванную вошли и вышли четыре человека. Никто даже не заметил, что здесь еще кто-то есть.

Опять осталось одиннадцать минут… как же это? Секундочку! Вот черт… Проклятье, часы не работают! Они остановились, мать их!

Да нет, нет… Все нормально. Все отлично. Секундная стрелка движется. Все нормально. Просто показалось. Воображение разыгралось. Вот. Между прочим. А Первый всегда говорит, что у меня нет воображения. Посмотрим, что он теперь насчет этого скажет. Посмотрим, как он попробует это сказать.

Почему все так медленно тянется? Здесь все как будто замедлилось. Но секундная стрелка движется. Все движется вперед. Все получится в точности так, как задумано. Мне нужно только продолжать ждать.

Просто терпеливо ждать.

8 часов 28 минут

Джек посмотрел на столик в дальнем углу ресторана. Пятьдесят четвертый. Он отвел в сторонку охранника, обслуживающего ту зону.

— Пригляди вон за теми двумя парнями, хорошо?

— Хорошо, сэр. — Охранник обернулся и увидел двоих мужчин. Оба внушительной комплекции. Один довольно высокий, блондин, второй ростом поменьше, волосы темные. — А в чем проблема, сэр?

— Может быть, ни в чем. Просто у них вид сердитый. Они о чем-то спорят.

— Оба прилично выпили. Бурбон и пиво.

— Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось, так что приглядывай за ними.

— Ладно.

Молодой охранник нахмурился. Джек похлопал его по спине.

— Расслабься. Наверное, я сегодня все преувеличиваю. Они притихнут.

Джек еще разок ободряюще похлопал парня по спине и увидел Кэролайн в другом конце зала. Озабоченно сдвинув брови, она смотрела на столик в углу. Джек услышал, как молодой охранник говорит двоим мужчинам:

— Простите, джентльмены. Не могли бы вы разговаривать немного потише?

И один из мужчин ответил:

— Да-да, конечно. Просим прощения.

Джек улыбнулся Кэролайн. Он подумал о предстоящей ночи любви и помахал жене рукой.

Она помахала рукой ему в ответ, и он решил, что она думает о том же самом.

8 часов 29 минут вечера

Ладно. Приготовься. Чулок на месте? Ну да, как же, разве можно было его забыть?

Так достань же. Приготовь.

Странно. Чулок такой тугой. Гораздо туже, чем во время репетиций перед зеркалом.

Немножко тяжело дышать.

Нет-нет, все нормально. Надо сделать глубокий вдох. Еще раз. И еще. Видишь, все отлично. Все просто здорово.

Секундная стрелка движется.

Ожидание почти закончено…

8 часов 30 минут вечера

— Да пошел ты на хрен!

— Ты мне такого не говори.

— Это почему? На хрен пошел.

— Я не шучу, мать твою! Еще раз так скажешь, я твою долбаную башку размозжу!

Со стороны нельзя было сказать, что охранник бежит, но до столика он добрался за рекордное время.

— Джентльмены, пожалуйста. Мне придется попросить вас уйти.

Тот, что повыше, уставился на него.

— Уйти?!

— Вы мешаете другим гостям.

— Да ну?

Это сказал тот, что пониже ростом.

— Пожалуйста. Или мне придется вызвать полицию.

Тут встрял высокий блондин.

— Хм. Ладно. Лучше не надо. — Он привстал со стула, повернулся к охраннику. — Я только еще скажу кое-что. — Он повернул голову к темноволосому и заорал: — На хрен пошел! На хрен, на хрен, на хрен!

И тут началось…

8 часов 31 минута вечера

Ну все. Вперед. Давай, давай, давай!

Выйти из кабинки. В ванной — никого. Выйти за дверь. И в коридоре тоже никого.

Бар. Никто не смотрит. Все таращатся на драку. Или спешат на помощь. А она — вон там. Все еще около барной стойки. Где и должна быть. Где сказала, там и стоит.

Все получается. Все получается, получается, получается!

Быстро, покажи ей пистолет. Не размахивай им. Не надо лишних движений. Просто удостоверься в том, что она его видит.

Ага. Увидела. И она спокойна. Очень спокойна. Почти не подает виду, правда? Совсем не подает виду. Но эти глаза. Нет, посмотреть только в ее глаза. Вот, видно же. Ох, она напугана? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть она будет напугана.

Нет. Это не страх. Поразительно.

Это гнев.

Ладно, надо двигаться. Заставь ее шевелиться. Быстрее!

Да! Она сдвинулась с места.

Ждать нельзя. Больше нельзя.

Даже если она не боится, все равно все получается.

О господи. Все получается, мать твою.

8 часов 32 минуты вечера

На сквернословие посетители старались на обращать внимания. Но как только разгорелась потасовка, все обернулись.

Когда высокий мужчина за пятьдесят четвертым столиком заорал: «Пошел ты на хрен, мать твою!», второй, поменьше ростом, схватил со столика стакан с водой и швырнул в высокого. Высокий пригнулся, и стакан разбился о стену у него за спиной. Женщина за соседним столиком вскрикнула, потому что разлетевшиеся в стороны осколки задели ее оголенное плечо. К тому времени, как Джек добежал до середины зала, он увидел, как на платье женщины и на белую скатерть капает кровь.

Люди начали вскакивать, разбегаться в стороны. Высокий блондин перевернул столик, и коротышка отлетел в сторону и упал на спину, а вместе с ним — охранник. Тогда высокий, размахивая кулаками, бросился к поверженному врагу. Они сцепились и покатились по полу. Они осыпали друг друга бранью и ударами. Вскочили на ноги, налетели на другой столик.

Еще одна женщина вскрикнула.

Трое официантов и трое посетителей попытались разнять драчунов.

Распорядительница звонила по телефону, вызывала полицию.

Мэр и губернатор направлялись к выходу.

Двое драчунов продолжали яростную потасовку. У троих охранников текла кровь, у одного из них явно был сломан нос. Уже несколько столов были перевернуты. На полу валялись еда и столовое серебро. Драка словно бы сковала по рукам и ногам всех, кто находился в ресторане.

Джек уже собирался вступить в схватку, начать разнимать дерущихся, когда внезапно обернулся. Инстинкт сработал. Инстинкт защиты. А обернувшись, он увидел Кэролайн — ее спину и правую ногу. Жена поднималась вверх по лестнице. А за ней следом шел кто-то, одетый в черное. И этот человек тоже исчез в следующий миг. Но Джек успел заметить, что у этого незнакомца что-то не так с лицом. Что? Лицо было спрятано, как бы затуманено, будто на голову было что-то натянуто… Что-то тонкое. Вуаль? И он что-то держал в руке. Джек точно заметил что-то у него в руке.

Что-то металлическое.

Джек забыл о драке и опрометью помчался по залу в другую сторону.

Из-за потасовки никто не обратил внимания на его отчаянный спринт. В другом конце ресторана соперники бились, как два озлобленных зверя.

Джек побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Подлетел к двери кабинета, схватился за дверную ручку, рванул дверь на себя…

8 часов З6 минут вечера

Да, да, все должно получиться. Их никто не заметил. Никто не заметил. Вот теперь она испугалась. Теперь она сделает все, что ей скажут. Все, что нужно.

Движение пистолетом — и она шагнула в угол. Теперь можно брать все, что угодно.

Но что? Что взять?

Что за шум такой? Кто-то бежит. Да. Кто-то бежит вверх по лестнице. Не волнуйся. Это не важно. Ты держишь ситуацию под контролем. Все будет легко и просто. Очень просто.

И это тоже будет просто. И не надо так долго думать над тем, что взять. Совсем не надо. Это тоже легко.

Взять нужно только одно.

8 часов 37 минут вечера

Джек вбежал в кабинет и увидел Кэролайн. Она стояла в углу, ссутулившаяся, опустошенная. Казалось, кто-то выпил из нее все жизненные соки. Затем Джек увидел человека около письменного стола. Всего секунду он его видел. Успел заметить пистолет. И маску. Это была не тонкая ткань, а чулок. Чулок, плотно обтягивающий лицо. Из-за этого черты лица различить было невозможно. А потом весь мир затуманился. Джек не успел повернуться, не успел толком среагировать, как получил удар пистолетом по макушке. Удар оказался необычайно силен. Джек закачался, попятился и рухнул на диван. Он попытался встать и пойти в атаку, но его сильно замутило. Он еще раз попробовал подняться, понимая, что должен что-то делать, что нельзя просто так сидеть, нельзя, но комната вдруг завертелась вокруг него, все быстрее и быстрее. Он сполз с дивана и упал на пол.

— Мы не держим здесь денег.

Похоже, это сказала Кэролайн. Да, конечно же, Кэролайн. Но все так затуманилось. Даже голос исказился. Казалось, что это запись проигрывается на неправильной скорости. Замедленно.

— В таких ресторанах мы не держим много наличных.

Опять Кэролайн. Наверняка это говорила Кэролайн.

Потом послышалась скороговорка вперемежку с растянутыми, замедленными словами.

— Бар… Там кассовый аппарат… Единственное место, где у нас есть деньги.

Потом вроде бы Джек услышал, как опять говорит Кэролайн:

— Берите… две, три тысячи… я возьму для вас…

Потом в комнате прозвучало ворчание. Опять Кэролайн? Нет, голос был более низкий. Злобный. Джек расслышал:

— Больше.

И опять — низким, злобным голосом:

— Больше. Уничтожу. Почему.

И еще такие слова:

— Сука. Шлюха. Дрянь.

Джек снова попытался подняться. Повернул голову, и это движение далось ему с превеликим трудом. Снова посыпались слова. Какой-то бред, чепуха. Бред сумасшедшего.

— Вот сцена.

Что это означает?

— Сцена тут… Сцена кепка… Сцену нельзя пить…

Что это значит? Почему он не может понять?

— Сцена… касается… навсегда.

Он увидел, как человек в маске шагнул к Кэролайн и протянул руку. Схватил колье, чудесное бриллиантовое колье, сорвал его с шеи Кэролайн. Джек увидел, как снова взметнулась рука преступника, услышал звук удара — кулак врезался в щеку Кэролайн, услышал, как она вскрикнула. И тогда он вскочил на ноги. Он должен был встать и броситься к ней. Он был обязан сделать это. Боль пронзила все его тело. Голова у него запрокинулась назад, и он увидел вспышку света. Он знал, что в этой комнате такого света нет, и понял, что слепнет от боли, но он мог бороться с болью, он должен был побороть эту боль, и он сделал еще шаг, и его руки прикоснулись к мерзавцу. Он оттащил негодяя назад — в этом Джек не сомневался. А потом произошел взрыв. Очень громкий взрыв. Прямо у него в голове. И боль стала невыносимой. Новая боль. Это испугало его. Потом — еще один взрыв. Потише. И тут же третий. Еще тише.

А потом страх пропал, потому что вдруг не стало боли. Он чувствовал только расслабленность, мягкость. Что-то вроде приятного сна. И не было больше слепящего света. Вместо него он видел нежное белое облако. Он опять услышал голос Кэролайн. Почему она кричит? Ведь все кончилось? Теперь нечего было бояться. Боли больше не было.

Джек потянулся к ней, чтобы показать ей, что все в порядке. Чтобы показать ей, что она в безопасности. Но он никак не мог до нее дотянуться. Она словно таяла и удалялась от него.

А потом он ощутил нечто странное. Словно бы что-то начало вытекать из него. Что — он не мог понять. Это было приятно, но очень странно. Он понимал, что это плохо, но ощущение было такое приятное.

Неожиданно он понял, что из него утекает. Что покидает его, что уже мчится прочь бурным потоком.

Это жизнь покидала его.

Перед тем как обмякнуть и рухнуть на пол, Джек успел услышать последний звук. Последний взрыв. Этот взрыв его совсем не напугал. Он прозвучал слишком далеко. Поэтому Джек решил, что ему показалось. Это был не взрыв. Это был сон.

Чудесный сон, спокойный, без боли.

Во сне Джек снова протянул руки к Кэролайн. Но она исчезла. Джек закрыл глаза.

И сон унес его в глубокую, неподвижную, бесконечную темноту.

10

— Ладно, братцы, пора нам собрать по кусочкам нашего Шалтая-Болтая. Он потерял четыре литра крови — ранения в области таза и бедра. Если мы хотим сохранить ему жизнь, первым делом надо возместить потерю жидкости. Сейчас мы сменим тонкие трубки для переливания плазмы и физраствора на широкие. Пошевеливайтесь! Ему потребуется много крови, и быстро! Иначе он нам тут все зальет.

После этих слов на несколько минут наступила тишина. Толстые трубки пришли на смену тоненьким, тянущимся от капельниц, которые чуть раньше лихорадочно подсоединили врачи в машине «скорой». Опытные руки ввели более крупные катетеры в артерии паха и шеи. Казалось, что сосредоточенные, не знающие ошибок ткачи чинят бесценный порванный ковер. Руки быстро и ловко сновали вверх и вниз, штопали тело пациента почти в унисон, возвращали на место жизненно важные сосуды. Как только со штопкой было покончено, катетеры были переключены на систему внутривенного вливания, и вскоре кровь перестала вытекать из неподвижного тела и начала втекать в него.

Операционная была залита кровью, как и доктора и медсестры, сгрудившиеся вокруг стола. Оперирующий хирург, доктор Гарольд Соломон, приподнял левое плечо, чтобы стереть со щеки коричневатый сгусток. Он сделал долгий глубокий вдох, выдохнул через нос на манер тяжелоатлета перед последней попыткой взять вес и заговорил негромко, быстро, без эмоций. В операционной стояла тишина. Так мог бы говорить бригадир докеров, перечисляющий наименования грузов и распределяющий рабочих по местам.

— Итак, мы имеем множественные огнестрельные ранения. Первая рана — справа в области таза. Вторая — в правом бедре. Третья — в левом коленном суставе. В бедре мы имеем перелом. Поставим восстановительную пластину. Ничего необычного, мы все делали это раньше. Ранение в область таза потенциально угрожает жизни пациента. Мы имеем сочетанный перелом верхней ветви с захватом подвздошного крыла. Пуля угодила в средний таз и не только повредила кости — она еще много чего там натворила. Самое скверное — это разрыв мочевого пузыря, и тут мы имеем профузное кровотечение. Первым делом поработаем здесь, потому что, честно говоря, я не знаю, переживет ли это наш пациент, так зачем тратить силы на все остальное? Что касается колена, то здесь мы имеем кондулярный перелом левой берцовой кости. Если он выкарабкается, произведем здесь такую же реконструкцию, как в тазобедренном суставе, с помощью пластин и спиц. Все готовы?

Все были готовы.

Первичная операция длилась восемь часов и сорок минут.

Сначала изготовили наружный фиксатор для таза. Он был похож на старинный строительный конструктор — сложное нагромождение трубок, сочленений и скоб. Устройство предназначалось для того, чтобы приподнять таз и не дать ему развалиться на куски. Главная функция фиксатора заключалась в том, чтобы обеспечить необходимое пространство для операции на мочевом пузыре. Если наружный фиксатор свою задачу не выполнит, пациент погибнет.

Группа медиков, колдующая над пациентом, выглядела поразительно свободно и даже беспечно. Врачи и сестры трудились и болтали обо всем на свете. Кто-то спрашивал, как с нападением у «Редскинз»; кто-то интересовался сексуальной ориентацией ортопедической медсестры, которая на данной операции не присутствовала; кто-то жаловался на новый автомат в кафетерии — все соглашались с тем, что машина вместо кофе выдает пойло, напоминающее смесь мела с мочой. Этот этап хирургического вмешательства ничем не отличался от того, как плотник изготавливает стеллаж. Все делалось уверенно, умело, чисто механически, безошибочно. Здесь не было места для науки и инициативы. Как только принималось решение, люди брались за работу и эмоций проявляли не больше, чем при склейке разбитого фарфорового блюдца. И гордились тем, как незаметно им удавалось соединить осколки.

Когда наружный фиксатор был собран и готов, место у операционного стола занял хирург-уролог, доктор Хат. В местном медицинском сообществе он был не самой популярной фигурой. Оперируя, он любил поучать, словно читал лекции, и за глаза его прозвали «доктор Хват». Несколько месяцев назад он запатентовал собственную технику наложения швов. Теперь ни один хирург в стране не имел права использовать этот метод, не отстегнув приличные авторские за каждую операцию. В результате доктор Хват еще сильнее задрал нос — он купил себе новенький «феррари» и загородный дом с шестью спальнями на побережье Мэриленда. При всем том руки его работали плавно и споро, и, хотя он болтал не закрывая рта, взгляд у него был ровный, уверенный. Через каких-то два с половиной часа доктор Хат повернулся к пациенту спиной и объявил:

— Все в лучшем виде. Заживать будет примерно неделю, потом мы можем произвести открытую редукцию и внутреннюю фиксацию. Этому малому дико повезло, что я оказался в городе.

Не добавив больше ни слова, он вышел из операционной. Итак, на данный момент брюшную полость и мочевой пузырь можно было считать целыми и стабильными.

Настало время вернуться к операционному столу доктору Соломону, хирургу-ортопеду. Он приступил к реконструкции бедра.

Пуля сильно разрушила кость. Сначала доктор Соломон думал, что придется производить трансплантацию, но все же в области вертлужной впадины структура сохранилась относительно неплохо, и в итоге решили остановиться на комбинации пластинок и спиц.

До того как Соломон поступил в медицинский, он мечтал стать архитектором. У него хорошо было развито пространственное воображение, и, кроме того, он умел думать о том, как все на свете устроено и как работает. Когда он смотрел на какой-либо объект, его сознание как бы заглядывало под поверхность; он сосредоточивался на структуре и многое представлял в виде чертежей. Отчасти это можно было назвать мышлением в духе Платона — чаще доктор Соломон видел то, как вещь работает, а не ее саму, и это не только помогало ему концентрировать внимание во время операции, но и придавало его действиям высокую объективность. Это позволяло ему отвлекаться от человеческого фактора и фокусировать внимание на той структуре, с которой он работал. И вот, пока он вершил процесс «ремонта» этого почти разрушенного бедра, его глаза видели не ткани, которые он рассекал, и не кость, которую он дробил и восстанавливал. Вместо этого он видел точный, четко изображенный архитектурный план человеческого тела.

Держа в сознании этот план, он просверлил два отверстия в головке бедренной кости, ввел в эти отверстия две спицы и присоединил с их помощью восстановительную пластину, которая накрыла собой всю область перелома. Когда пластина окончательно встала на место, доктор Соломон поднял голову и увидел восхищенные взгляды коллег. Чертеж в его сознании растаял, в мышление вторглась реальность, и он увидел лежащего на столе пациента. Он задумался о том, что это была за стычка, что за стрельба, попытался представить себе сценарий событий, которые могли привести к таким травмам, но поскорее выбросил эти мысли из головы. Сейчас не время было думать о пациенте как о личности. Настала пора браться за восстановление левого коленного сустава.

Несмотря на то что доктор Соломон оперировал уже почти на протяжении двенадцати часов, ни физически, ни морально он не устал. И вот, начертав в сознании чертеж нового участка тела пациента, он снова принялся сверлить. На этот раз он работал с дистальным концом бедренной кости, входящей вместе с берцовой в сустав. Когда это было сделано, в отверстия ввели спицы и наложили еще одну восстановительную пластину.

В шесть часов тридцать пять минут утра операционная бригада закончила работу.

Одна из медсестер была вынуждена сразу же перейти в другую операционную. Во время семейной ссоры пуля повредила спинной мозг четырнадцатилетней девочки. Врачи еще не знали, ушиблен спинной мозг или порван. Если имел место ушиб, то шансы на полное выздоровление были неплохими. При разрыве девочка больше никогда не сможет ходить.

Одному молодому врачу только и хватило сил на то, чтобы доплестись до первого стула в больничном коридоре. Он рухнул на него, вытянул ноги и мгновенно уснул.

Выйдя из операционной, доктор Соломон первым делом направился в кафетерий, сунул семьдесят пять центов в щель кофейного автомата, получил пластиковый стакан мерзопакостного горького пойла, а потом вышел из служебного входа, сел на ступеньку больничного крыльца и закурил сигарету. Через пятнадцать минут, докурив вторую сигарету, он устало поднялся и направился к своей машине. К этому времени ему уже успели сообщить, что, если пациент проживет ближайшую неделю (в лучшем случае шансы составляли пятьдесят на пятьдесят) и мочевой пузырь благополучно заживет, доктор Хат, как он и объявил, произведет открытую редукцию и внутреннюю фиксацию пузыря, и тогда он, доктор Соломон, вернется вместе с пациентом в операционную для торжественного «ремонта» таза. Это означало, что пациент будет разобран, как головоломка, дабы медики могли удостовериться, что с костной структурой у него все в порядке. После этого внутрь мочевого пузыря на время будет введен баллон-катетер, и еще несколько дней пациент будет находиться под наблюдением докторов, пока у него не стабилизируется гемодинамика. Потом его на вертолете отвезут в Нью-Йорк, в больницу частной хирургии, и там им займется его личный хирург-ортопед.

Доктор Соломон понимал, что после этого он больше никогда не увидит своего пациента, никогда не узнает, как сложится жизнь человека в дальнейшем. Это не так уж сильно огорчало врача. Он свою работу сделал. А если этот человек выживет, то ближайшие шесть, а то и двенадцать месяцев его жизни будут представлять собой одно, и только одно, — боль. Гарольда Соломона мало интересовала боль. Он предпочитал сдержанную, подчеркнутую стерильность операционной долгим мукам восстановительного периода. Нет, его работа была практически закончена, завершалось и его участие в судьбе пациента. Но, не дойдя всего ста пятидесяти футов до машины, он вдруг остановился и быстро вернулся в больницу. Подошел к киоску с прессой и купил утреннюю газету. Скорее всего, ему не суждено было узнать о будущем этого пациента, но он решил узнать о его прошлом. Он хотел узнать о том, что чуть было не погубило Джека Келлера. По крайней мере, перед тем как вернуться в свой уютный дом с тремя спальнями, маленьким кирпичным патио на заднем дворе, туалетом, где то и дело протекал бачок, занудой соседом и своей невестой, которая, конечно же, будет недовольна тем, что его опять не было дома всю ночь, — так вот, перед тем как туда вернуться, доктор Соломон пожелал узнать, чью жизнь он так старательно спасал.

11

Джек Келлер часто задумывался о том мгновении, когда понял, что не умер. Это случилось, когда он услышал три коротких и простых слова. Самый простой и непоэтичный из вопросов:

— Ты меня слышишь?

Да, конечно, он слышал. Это был женский голос, ясный и чудесный. Чуточку хрипловатый, но такой успокаивающий и нежный. Голос согревал его, зажигал внутри его свет. Но он не знал, кто с ним говорит. Он не видел ее. А голос доносился из такой дали. Кто это была такая? Он помнил, что долго гадал. Казалось, она такая красивая. Такая знакомая…

— Ты меня слышишь?

Он вроде бы ответил, но, может быть, и нет. «Да, — сказал он. — Я тебя слышу. Но кто ты?»

— Джек, пожалуйста, скажи мне, что ты слышишь мои слова.

«Да, да, да. Я сказал, что слышу тебя. Почему ты меня не слышишь?»

— Тогда просто слушай меня, Джек.

«Зачем ты так со мной поступаешь? Почему ты не можешь понять, что я тебе говорю?» Он выкрикивал эти слова, зная ответ: «Потому что я ничего не говорю. Все только в моей голове. Я вообще не говорю. Я думаю. Я не издаю никаких звуков. Но почему? Как это может быть? Что происходит?»

— С тобой все будет хорошо, Джек.

И тут он узнал этот голос. Прекрасный голос, который так настойчиво и нежно утешал его, будто чья-то прохладная рука прижималась к его лихорадочно горячему лбу. Это была Кэролайн. Как он мог не узнать ее? И почему он ее не видел? Где она была? Где был он сам?

Неожиданно голос перешел в шепот, а шепот зазвучал так близко, что он почувствовал, как ее волшебное дыхание согревает его ухо.

— Ты должен поправиться, Джек. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты поправился.

Он почувствовал, как она берет его за руку и сжимает его пальцы. Он не ощущал больше ни одной части своего тела, словно все остальное не существовало, но он чувствовал, как ее рука надавливает на тыльную сторону его ладони, чувствовал, как настойчиво прикасается к ладони ее большой палец.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя сейчас и всегда буду любить тебя, и мне нужно, чтобы ты поправился, чтобы я могла показать тебе, как сильно я тебя люблю.

Джек снова попробовал ответить ей, но не смог. А потом и слышать ее перестал. Его будто бы окутало плотным туманом. Он пытался дотянуться до нее, пытался вернуть ее, но ничего не находил. Она ушла, и он остался один.

Только потом, гораздо позже, Джек Келлер решил, что жизнь ему сохранили два момента.

Во-первых, конечно, Кэролайн. В этом он нисколько не сомневался.

Потому что после того первого визита она снова посещала его. Много раз. И в Виргинии, и в Нью-Йорке — когда он стал транспортабелен. И всякий раз, чувствуя, что она рядом с ним, он становился сильнее и был готов еще решительнее бороться с тем, что не давало ему двигаться и пыталось его уничтожить. Когда она была рядом, она держала его за руку и прикасалась к его щеке, что-то шептала ему, подбадривала и умоляла перетерпеть страдания, потому что впереди их обоих ждали огромные радости. Для того чтобы позвать его в будущее, она разговаривала с ним о прошлом, о времени, которое они провели вместе, и, хотя он по-прежнему не видел ее, по интонациям ее голоса он понимал, что она улыбается, что она так красива, как только может быть, а это означало — необыкновенно красива.

— Ты помнишь, как мы с тобой впервые были близки? — спросила она.

Да, конечно, он хорошо это помнил, до последних мелочей. Невозможно забыть нечто настолько восхитительное, но он с наслаждением слушал, как об этом рассказывает она, и воспоминания принесли ему радость, словно близость опять стала возможна впервые после всех этих лет.

— Я так нервничала, — продолжала Кэролайн. — Но нервничала по-другому. Не так, как волнуются девственницы, господи, дело было совсем не в этом, но я еще никогда не занималась любовью с кем-то настолько важным для меня. Это было не просто свидание, не просто секс. Мы проверяли, выдержим ли постоянство чувств. Понимаю, это звучит не слишком романтично, но я уже тогда так мыслила. И все же было романтично, почему-то я знала, что и ты думаешь так же. Если бы тебе оказалось плохо со мной, если бы я тебя разочаровала, ну… я не пережила бы этого. А мысль о том, что ты можешь меня не удовлетворить, мне даже в голову не приходила. Я сходила по тебе с ума. Ты знал? Наверное, нет. А может быть, отчасти догадывался. Я не выказывала всех своих чувств. Ну, может быть, совсем немножко. Я боялась, хотя даже не смогла бы сказать, чего боюсь. Возможно, я боялась того, как сильно я тебя люблю. Помнишь? Мы пошли в твою комнату в кампусе. Ты всюду расставил свечи. Купил бутылку хорошего вина. Французского, жутко шикарного. Поставил пластинку Джони Митчелл.[13] Тебе она совсем не нравилась, но ты знал, что я ее люблю. Помнишь, как мы с тобой разговаривали? Как мы понимали, что мы здесь для того, чтобы заняться любовью? Это обязательно должно было случиться, поэтому мы не спешили. Просто говорили, говорили, говорили — час за часом. Мы лежали на твоей кровати. Иногда прикасались друг к другу, иногда нет. А потом я очутилась в твоих объятиях, но мы все равно еще о чем-то говорили, пока я тебя не поцеловала. Я не могла больше терпеть, я должна была это сделать. Ты положил руку мне на грудь, я это помню. А потом… потом твои руки я чувствовала везде. Они были такие нежные. Мы целовались, обнимались, сливались в порыве любви, слушали Джони Митчелл и не отрывались друг от друга до следующего утра. Я до сих пор помню все. Не просто помню, а чувствую. Каждое прикосновение, каждый поцелуй. Как славно было быть молодыми…

В следующий раз она пришла, села рядом, стала гладить его руку и заговорила о том, как впервые забеременела.

— Я почти не поправилась, и, наверное, в глубине души ты не верил, что внутри меня есть ребенок. Но он был, и, когда я тебе сказала, что, по-моему, начались схватки, когда мне было так больно, помнишь, как ты испугался? Ты все шутил и вел себя так дурашливо, но я знала, что ты за меня боишься, боишься, что случится что-нибудь ужасное. Видимо, ты с самого начала понял, что все идет не так. И я помню, как ты сказал, что хотел бы пройти через все это вместо меня, потому что знаешь, как я боюсь боли. Я тогда подумала, что лучше этих слов никогда и ничего не слышала. Ты хотел забрать себе мою боль. И в каком-то смысле ты так и сделал, потому что в операционной ты смотрел на меня с такой заботой, с таким состраданием. Я очень хотела удержать этого ребенка и все повторяла: «Все в порядке. Со мной все хорошо, все не так ужасно!» Я старалась тебя утешить. До сих пор помню твое лицо, когда… когда мы узнали. Врач сказал тебе, он говорил именно с тобой, и я понимала, какой это ужас, но ты смотрел на меня, чтобы знать, что со мной все нормально. Никто так на меня не смотрел. Помню, на первом курсе, до того как мы с тобой познакомились, я сломала руку. Каталась верхом в Центральном парке. Мне нужна была операция, должны были вставить спицы — что-то такое серьезное. И я позвонила маме и папе, чтобы сказать им об этом. Я думала, что хотя бы кто-то из них прилетит в Нью-Йорк, чтобы позаботиться обо мне, понимаешь? Я помню, что, когда разговор заканчивался — я тогда уже поняла, что они даже не думают приезжать, — папа мне сказал: «Позвони нам после операции и дай знать, как ты себя чувствуешь». Я ничего не ответила, но мне очень хотелось сказать: «Нет! Это вы мне позвоните!» Они не позвонили. У меня не было никого, кто бы мне звонил и заботился обо мне, пока я не встретила тебя. Но ты не только звонил, ты был рядом со мной. А когда мог, ты даже болел за меня.

Она ненадолго умолкла. Джек слышал, как она дышит. Он не мог сказать, принесли ли эти воспоминания ей радость, или грусть, или и то и другое. Когда она заговорила вновь, ее голос зазвучал с новой нежностью, но в нем была и тихая печаль.

— Я порой думала: наверное, это правильно, что у нас с тобой не было детей, Джек. Мы так любили друг друга, что, может быть, у нас не осталось бы любви на кого-то еще. Я приучила себя к мысли о том, что внутри нас — некое определенное количество любви. Не только внутри нас с тобой — у всех людей. Мы отдаем эту любовь, а когда она заканчивается, ее уже не хватает для кого-то другого, для кого-то нового. Когда ты сможешь говорить, Джек, я хочу, чтобы ты сказал мне, правда ли это. Вправду ли нам всем грозит опасность израсходовать нашу любовь без остатка…

Да, он знал, что Кэролайн давала ему силы на борьбу. И дело было не только в ее любви. Или в ее терпении. Когда он слушал, как она говорит — о них, о ресторанах, об их совместной жизни, — он понимал, что они были не просто друзьями, или любовниками, или мужем и женой. Они были партнерами с самой первой встречи — партнерами во всем, и он понимал, что не может просто так исчезнуть и оставить ее одну. Это придавало ему сил и заставляло бороться. Он не мог положить конец их партнерству, умерев.

Но было еще кое-что. Второе, что спасло его.

То, что ему сказал доктор Фельдман.

Когда боль становилась нестерпимой. Когда он понял, что страшнее боль уже не станет.

Это началось после того периода, когда он не отличал забытье от реальности. Он и потом не мог в точности сказать, сколько длился этот этап. Может быть, несколько дней. Но скорее, несколько недель. Порой он слышал голоса, искаженные звуки, долетавшие до него как сквозь туман. И еще он видел лица людей, склонявшихся над ним и смотревших на него сверху вниз. Иногда он что-то чувствовал. Покалывание. Или движения. Однажды он был уверен, что кто-то его переворачивает. В другой раз он чувствовал, как кто-то водит его по комнате, управляя им, как марионеткой. Порой он пытался говорить. Часто думал, что говорит. Но похоже, никто его не понимал.

В какой-то момент туман начал рассеиваться. Он еще не встал на якорь в реальном мире, но время от времени ему удавалось к этому миру прикасаться. Он дрейфовал. Не мог остановиться. Внезапно вспыхивали яркие цвета, и он вдруг осознавал, что смотрит на тыльную сторону собственной руки. Рука выглядела более бледной, чем помнилась ему, но она была из плоти и крови. И она была на удивление подвижна. Он наблюдал за тем, как шевелятся его пальцы, и чувствовал, что они — часть его, и почему-то ему казалось чудом, что, где бы он ни находился, что бы с ним ни случалось, он был способен какими-то крохами своего мозга думать: «Двигайся», и его пальцы следовали этому приказу. Они шевелились и сгибались, они повиновались ему, пока он снова не проваливался в туман, измученный и опустошенный.

Вскоре в беспорядочном смешении звуков вокруг него стали проступать отдельные слова. Потом, время от времени, фразы. Часто он слышал слово «происшествие» и понимал, что оно имеет отношение к нему. «После происшествия», — слышал он. Или: «Со времени происшествия»… «В результате происшествия»… «Травмы, полученные в результате происшествия»… А ему хотелось кричать: «О чем вы говорите? Какое происшествие? Никакого происшествия не было! Это была звериная дикость, безудержная и сгущенная!» Но прошло еще какое-то время, пока другие не начали слышать и понимать звуки, исходящие из его горла. Когда он в первый раз произнес слово «пить» и кто-то появился — чернокожая женщина во всем белом приподняла его голову и дала ему воды, — Джек заплакал, по его щекам потекли слезы облегчения.

Каждые несколько дней к нему возвращалось что-то новое. Потом это стало происходить каждый день, а вскоре час за часом. Он стал отчетливо видеть комнату. Начал вспоминать детали — слова, числа, места, названия. Но когда в новый мир Джека хлынула реальность, с ней вместе пришла необычайная боль.

Сначала его заставляли двигаться, пока он еще был прикован к постели. Перекладывали, бережно поворачивали в суставах руки и ноги. Медсестры объясняли ему, что делают.

— Вы же не хотите, чтобы у вас развился тромбоз, — говорила одна из них.

Потом появлялась вторая, она тоже шевелила его и приговаривала:

— Это для того, чтобы не было легочной эмболии. Нам ведь не нужен инфаркт, правда?

А Джеку было до лампочки, будет у него инфаркт или нет. Ему хотелось только одного: чтобы ушла боль. Потому что она наполняла его всего, не оставляла его ни на миг, пока он бодрствовал, и он жаждал благословенного забытья и — да, да, даже смерти.

Как только он пришел в сознание, его заставили сесть в кресло-каталку.

— Вам нужно двигаться, — говорила ему медсестра.

А он думал только: «Пожалуйста, позвольте мне умереть, чтобы я больше не чувствовал боли».

Джек знал, что, пока живет, он никогда не забудет слова хирурга, потому что эти слова изменили все. Добрый старый доктор Фельдман… хотя какой же он старый? Он был на год моложе Джека, но при этом слыл лучшим ортопедическим хирургом Нью-Йорка. Джека перевезли в Нью-Йорк, но он не помнил ни одного мгновения перелета. Перевезли, как только его состояние стало стабильным, и поместили в отделение интенсивной терапии больницы частной хирургии на Восточной Семнадцатой улице. Фельдман несколько лет назад оперировал Джеку плечо — тогда не было ничего особо сложного, разрыв вращательного мускула и костная шпора. Но Фельдман сработал превосходно и потом стал заглядывать в ресторан Джека. Обычно он являлся с привлекательной женщиной, а пару раз они объединялись вчетвером — Фельдман, его подруга, Джек и Кэролайн. Слова, изменившие жизнь Джека, были произнесены во время обхода, когда Фельдман увидел своего бывшего пациента и друга, лежащего в полной неподвижности. Он склонился над кроватью, но не притронулся к Джеку, не попытался вести врачебную беседу: Энди Фельдману была несвойственна привычка ворковать с больными. Он даже не стал проверять, живо ли тело, без движения лежащее на матрасе, спит Джек или бодрствует. Он просто произнес очень буднично:

— Я знаю, ты этого не чувствуешь, Джек, но тебе повезло. Потому что человеческий мозг — удивительная штука. Сейчас он не может делать почти ничего из того, чего бы ты от него хотел. Он не может справиться с болью. Победить боль не может ничто. Но он способен на кое-что хорошее. Он не будет помнить боль. Я обещаю тебе, не будет. Он не позволит тебе когда-нибудь хоть на мгновение вспомнить то, что ты чувствуешь сейчас.

И вот тогда Джек понял, что он действительно выживет, понял, что выдержит. Если бы ему сказали, что его страдания бесконечны, если бы он хоть на минуту подумал о том, что очнется через год, через два года, а она все еще будет, эта боль, неизменная, поглощающая его, пронзающая его тело, — он бы себя убил.

Как только Джек понял, что будет жить, он смог позволить себе вернуться в прошлое. К открытию ресторана в Шарлотсвилле. К драке в ресторане. Он вспомнил, как устремился к лестнице, как влетел в кабинет наверху. Он позволил своему замечательному мозгу вспомнить, что с ним случилось. И по мере того, как мозг вспоминал, мир стал обретать чуть больше смысла.

А потом всякий смысл покинул Джека.

Сначала он им не поверил. Они лгали. Наверняка лгали. Но они держались так спокойно, так уверенно. Так понимающе и с таким состраданием. И не желали отступаться от своего.

Они повторяли ему снова и снова одно и то же, пока он не начал верить. Они показывали ему газетные статьи и заметку в журнале «Ток». Они даже уговорили Дома навестить Джека и подтвердить: да, они говорят правду. А потом Дом уронил голову на грудь Джека и заплакал…

И тогда Джек понял.

Кэролайн не прикасалась к его лихорадочно жаркому лбу прохладной рукой. Она не уговаривала его вернуться к жизни полным любви шепотом. Ему объяснили, что так действовали лекарства. У него были галлюцинации. Кэролайн вообще не было рядом с ним в больнице.

Потому что последний звук, который он слышал в тот вечер, вечер происшествия, перед тем как отключиться, тот самый далекий взрыв… он прозвучал не вдалеке. И это был не взрыв.

Это был выстрел из пистолета. Четвертый выстрел после тех трех, которые раздробили его колено, бедро и разорвали живот.

Это было еще одним проявлением человеческой дикости. Жажды уничтожения. Убийства.

Нет, в мире не прибавилось смысла. Джек вернулся, пришел в себя. Потому что ему действительно повезло. Несмотря на ранения, он выжил.

А Кэролайн нет.

В нее выстрелили один раз. В голову.

А потом убийца схватил ее и вышвырнул из окна.

Джеку сказали, что она погибла от пули. Что она была мертва до того, как упала с высоты второго этажа на мостовую.

Эта новость не удивила Джека, когда он пришел в сознание и сумел ее воспринять. Он понимал, что выстрел был предназначен для того, чтобы убить.

Точно так же он понимал, что означало падение.

Оно означало, что это — послание от кого-то, кто знал о его прошлом.

Предупреждение.

От кого-то, кто намекнул Джеку, какие сюрпризы ему сулит будущее.

12

До прошло как по маслу.

Во время тоже получилось неплохо.

Но потом настало После. И все пошло не так.

О, первый этап прошел гладко. Встреча как запланировано, их довольные лица, а потом изумление в их глазах. Четыре быстрых выстрела. Быстрых. Небрежных. Это было просто блеск.

И никто ни фига не понял. Ни тебе мотива, ни отпечатков пальцев. Чистенько, как в аптеке.

Но по Плану должно было произойти все. До, Во время, После и Кончено. Таков был План.

А теперь что вышло?

Ведь они оба были в той комнате. Бери голыми руками. Получилось даже лучше, чем по Плану.

Но он не умер. Про это написали в газетенке. Вот, пожалуйста, черным по белому. После всего этого Джек Келлер выжил.

Значит, не кончено. Нет. Еще нет.

Значит, снова — До, Во время, После…

И Прямо сейчас.

КНИГА 3

ТРЕТЬЕ ПАДЕНИЕ

Шесть месяцев спустя

2000–2001

13

— Джек…

Джек рассеянно поднял голову. Почувствовал, как струйка холодного воздуха прикоснулась к затылку, и поежился.

— Джек?

Он не сразу сосредоточился, расстроенный тем, что ему удалось одолеть только четверть газетной статьи, которую он читал. Он сидел за маленьким круглым чугунным столиком на террасе своей квартиры в пентхаусе и вздрогнул, услышав негромкий голос, окликавший его по имени. Что-то подсказало ему, что его успели окликнуть уже раза четыре.

— Там слишком холодно сидеть, — произнес голос. — Может быть, вы наконец вернетесь в комнату?

Это была Мэтти, домработница, которая служила у них уже двенадцать лет. Она разговаривала с ним нежно и заботливо, как няня с любимым, но своевольным ребенком. Когда Кэролайн была жива, эта стройная негритянка в круглых очках, с посеребренными сединой волосами, приходила по вторникам и пятницам, прибирала в квартире, делала покупки и выполняла еще какие-то мелкие поручения. После того как Джека выписали из больницы, она стала приходить каждый день и ухаживать за ним. Он ни о чем не просил, она сама пришла в понедельник и объявила: «У меня изменился график». Она не спрашивала, хочет ли он, чтобы она приходила чаще, не интересовалась деньгами. Она просто все взяла на себя и добавила к своим обычным обязанностям приготовление еды. В первые два месяца в квартире у Джека дежурил медбрат по имени Уилли. Но это не имело значения. Мэтти приходила каждое утро в девять. Когда она поняла, что Джек плоховато спит по ночам, что он почти всегда просыпается раньше, она стала появляться в восемь или в семь, а иногда даже в шесть, чтобы приготовить ему завтрак и сварить кофе. У нее был ключ от квартиры, и она могла войти в любое время. Не так давно Джек обнаружил, что Мэтти наведывается к нему и посреди ночи. Как-то раз он проснулся в два часа ночи и увидел, что она сидит в гостиной и смотрит телевизор, до предела убавив громкость. Он не встал с постели, он просто почувствовал, что в квартире есть кто-то еще, кроме Уилли. Когда он позвал Мэтти, та смутилась и вошла в его спальню. Сказала, что заходит время от времени, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке, так как знает, что он ни за что в жизни не позвонит ей так поздно, даже если ему будет что-то нужно. Она знала, что Уилли поможет в экстренных случаях, но в мелочах ему не доверяла. Вот так она сказала. Милая, милая Мэтти. Джек думал, что она тоскует по Кэролайн почти так же сильно, как он. И теперь Мэтти с тревогой смотрела на него, стоя в гостиной. С тревогой и печалью.

— Говорят, будет дождь. Может быть, мокрый снег. Почему бы вам не пойти в тепло?

— Мне тут хорошо, Мэтти, — отозвался Джек.

Но ее это не устроило. Она стояла у полуоткрытой скользящей стеклянной двери, подбоченившись левой рукой, и хмуро смотрела на него.

— Вернусь через пару минут. Договорились?

— Вы мне правду говорите?

Ее голос прозвучал без упрека, не сердито, почти как строчка из песенки.

— Обещаю.

— Через пять минут?

— Да. Не позднее чем через пять минут.

Мэтти кивнула. Она была довольна результатом на все сто процентов и согласилась на компромисс, словно ничего лучше и не ждала.

Как только Мэтти быстрой походкой удалилась в кухню, Джек вернулся к своим обычным утренним занятиям. С тех пор как он возвратился домой из больницы, первым делом он выходил на балкон и почитывал шарлотсвиллскую газету с отчетом о ходе расследования убийства Кэролайн.

Расположение этой квартиры было для него очень важно. Они с Кэролайн приобрели ее из-за этой террасы, из-за всего, что она символизировала, поэтому погода не имела значения. Если шел дождь, он просил Мэтти поставить зонтик, который Кэролайн раньше ставила от солнца. Если было холодно, Джек надевал свитер. Когда он думал о своем браке, когда он думал о них двоих, он представлял, как они вдвоем сидят за этим чугунным столиком, поставленным так близко к ограждению, как только мог выдержать Джек (за эти годы у него появился свой предел, и он садился ровно в восьми футах от парапета), и завтракают вкусно и уютно, и их колени соприкасаются, и ее рука гладит его руку, когда она тянется за тостом или берет чайной ложкой джем.

Мэтти оторвала его от газеты, и Джек начал читать статью с начала. С болью в сердце он перечитывал все подряд от первого предложения до последнего, как обычно отчаянно пытаясь найти какой-то смысл или намек или хотя бы что-то вроде порядка в том, что прочитывал. Но как обычно, к тому времени, когда он добирался до конца статьи, он обретал только разрозненность, хаос и бесконечную тоску.

С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 2 апреля:

«…Неизвестно, присутствовал ли преступник на вечеринке, посвященной открытию ресторана „У Джека“, поэтому неясно и то, каким образом он проник в кабинет. Полиция считает, что после того, как преступник произвел выстрелы, он не спустился в зал ресторана, а вылез из окна кабинета и выбрался на крышу здания. Затем он, скорее всего, спустился на соседний садовый балкон, а оттуда мог без труда выйти на Уотер-стрит, где поблизости расположено несколько парковок и где преступника вполне могла ожидать машина.

Полиция утверждает, что все местные силы брошены на поиски убийцы и что его вскоре должны арестовать».

Джек аккуратно сложил газету и бросил ее на тяжелый железный стул, стоявший рядом с ним. Наклонился к столу, потянулся за кофейником и инстинктивно поморщился, но было уже слишком поздно. Он заблудился в своих воспоминаниях, поэтому был не совсем готов к этому взрыву боли, вспыхнувшему в правом бедре и непонятно как распространившемуся по всему телу, прогремевшему, будто раскат грома, в левом колене. Джек закрыл глаза, понял, что держит кофейник и что его руку сотрясает резкая, неровная дрожь. Он приказал себе открыть глаза и опустить кофейник на стол так медленно, как только у него могло получиться. Он сделал глубокий вдох, выждал целых тридцать секунд, заставил себя сосредоточиться на движении секундной стрелки, затем еще немного посидел и снова потянулся за кофейником. Боль опять вернулась, но на этот раз Джек был к ней полностью готов. Он сумел удержать кофейник в руке, даже взял другой рукой чашку и налил себе вторую порцию кофе. Он смог сделать пару быстрых глотков, но потом из-за дрожи в руке вынужден был поставить чашку на блюдце.

Джек сидел неподвижно, стараясь совсем не шевелиться, пока боль не стала терпимой. Сидя словно замороженный, он думал о том, что самой большой переменой в его жизни за последние несколько месяцев стала боль. Да, он мог с ней справляться. Это уже была не та изнурительная, умопомрачительная боль, которая терзала его в начале восстановительного периода, когда казалось, что даже повернуться в кровати невозможно, когда при самом маленьком шаге по его костям словно бы кто-то дубасил кувалдой, а в нервные окончания будто бы врезалось сверло дрели. Теперь боль не была нескончаемой, как сразу после происшествия. Порой наступали моменты облегчения, долгие минуты, когда его тело испытывало покой и мир, и иногда он даже мог проспать всю ночь. Но все же боль доминировала в его жизни, как ничто другое. Ни одно движение не оставалось для него незаметным. Редко его посещали мысли, свободные от боли. А самое главное, он понимал, что боится боли. Боится того, насколько боль его ограничивает. И просто-напросто до смерти боится мучений, приносимых болью.

Наконец боль утихла настолько, что Джек смог торопливо потянуться за второй газетой, лежащей на спинке стула справа от него. Это движение далось ему намного легче. Он взял газету, помедлил в ожидании новой волны мучений, но боль оказалась более или менее терпимой, и тогда Джек перелистал газету до страницы, где была помещена статья, которую он уже успел выучить наизусть. Он приступил ко второму этапу своих обычных ежедневных занятий.

С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 4 апреля:

«ЕЩЕ ДВА УБИЙСТВА, ВЕРОЯТНО СВЯЗАННЫЕ СО ЗВЕРСКОЙ РАСПРАВОЙ В РЕСТОРАНЕ

Трупы двоих мужчин обнаружены в автомобиле прошлой ночью. Полиция отрабатывает версию о том, есть ли связь между этим убийством и убийством 1 апреля Кэролайн Келлер в ресторане „У Джека“ на Центральной торговой улице. Оба мужчины убиты одиночным выстрелом в затылок. Есть предположение, что это именно те двое мужчин, которые устроили драку в ресторане в тот вечер, когда была убита миссис Келлер, а ее супруг, Джек Келлер, получил несколько огнестрельных ранений.

Автомобиль был обнаружен Недом Родриге на автостоянке около неработающего кафе „Данкин донатс“ на шоссе 29 к югу от Данвилла, штат Виргиния. Направляясь в городок Роанок, расположенный примерно в семнадцати милях к северу от того места, где были обнаружены трупы, мистер Родриге подъехал к стоянке около кафе, которое уже несколько месяцев закрыто из-за болезни хозяина. У мистера Родриге закружилась голова, и он подумал, что ему поможет свежий воздух. На стоянке оказался еще один автомобиль, и, когда мистер Родриге проходил мимо него, он обратил внимание на то, что водитель словно бы уснул за рулем. Присмотревшись, мистер Родриге разглядел второй труп и сразу позвонил в полицию.

В полиции отказываются разглашать имена погибших, но надежный источник сообщил, что один из них, скорее всего, Реймонд Катчлер. На имя мистера Катчлера в вечер открытия ресторана „У Джека“ было зарезервировано место, и, судя по всему, он присутствовал на торжестве вместе с другом. Во время вечеринки между мистером Катчлером и его приятелем вспыхнула ссора, которая затем вылилась в нешуточную пьяную драку. Полиция предполагает, что злоумышленник напал на мистера и миссис Келлер во время этой потасовки.

Свидетели утверждают, что драка между мистером Катчлером и тем, с кем он ужинал в ресторане, была вызывающе жестокой. Если обнаруженные трупы принадлежат именно этим двоим мужчинам, то полиция пока не может объяснить, почему после такой драки они оказались в одной машине. Также не высказывается никаких версий относительно того, существует ли какая-то связь между убийством этих людей и выстрелами в ресторане».

Джек торопливо положил газету на столик, справа от кофейной чашки, и взял со стула третью газету. Статья в ней старательно суммировала первые две и добавляла ранее неизвестные факты. Кроме того, здесь был сделан ряд выводов. Хотя Джек знал эту статью почти дословно, но каждый раз, когда он ее читал, его охватывало недоверие, как будто эта информация была для него совершенно новой.

С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 21 апреля:

«ТРАГЕДИЯ В РЕСТОРАНЕ.

ПОЛИЦИЯ В ТУПИКЕ

Тайна гибели Кэролайн Келлер и ранения ее мужа, Джека Келлера, сгущается. Разрозненные факты продолжают появляться, но сегодня представители полиции признались, что им пока не удалось установить наличие какой-либо связи между кем-то из людей, мест или событий, которые внешне кажутся взаимосвязанными. „Мы точно так же не удовлетворены результатами следствия на сегодняшний день, как и общественность, — признался глава полицейского управления Шарлотсвилла Фил Игл. — Но, увы, следы, по котором мы пошли, никуда нас не привели. Мы уверены, что рано или поздно в этой истории забрезжит свет истины, а пока мы продолжаем отрабатывать все версии, но новых зацепок у нас по-прежнему нет, поэтому заявления делать рано — и публично, и частным образом“.

События, которые имеет в виду шеф полиции Игл, начались 1 апреля на торжественном ужине в честь открытия ресторана „У Джека“ в Шарлотсвилле…»

Джек читал все более рассеянно. Да ему и не нужно было вчитываться в каждое слово. Он знал текст наизусть.

В статье вновь и вновь пересказывался ход торжества в честь открытия ресторана и подробности драки между посетителем Реймондом Катчлером и приятелем, которого он привел с собой. Рассказывалось о том, что полиция прибыла слишком поздно, чтобы прервать драку, что потом послышался звон разбитого стекла и все высыпали наружу и увидели в мощеном патио тело Кэролайн. Полицейские бросились наверх и обнаружили Джека. Было написано и о том, что пропало дорогое бриллиантовое колье Кэролайн, что его, по всей видимости, украли. Потом про убийство двоих мужчин, найденных в машине на стоянке около «Данкин донатс»…

В этой статье подтверждалось, что тела убитых принадлежат Катчлеру и его приятелю. Однако еще здесь сообщалось о том, что Катчлер — это псевдоним. По-настоящему этого человека звали Роберт Хейвуд, а его спутника — Трент Нойфилд. Это были молодые парни, студенты и члены футбольной команды Университета штата Виргиния.

Джек помнил, как к нему приходили из полиции, как следователи пытались найти хоть какую-то связь между ним с Кэролайн и этими двумя студентами. Никакой связи не нашли — ни прямой, ни косвенной. Не смогли выяснить, зачем парням понадобились псевдонимы и почему эти люди получили приглашение. И наконец, полиция не смогла разгадать последнюю загадку — почему были убиты Хейвуд и Нойфилд, как они были связаны с ограблением и расправой над Кэролайн и Джеком.

Обо всем этом сообщалось в статье. Но там говорилось не обо всем. Всегда о чем-то умалчивалось. Сначала Джек сам считался подозреваемым. Пока он был напичкан обезболивающими и, видимо, мог выдать правду, полицейские пытались найти мотив, согласно которому он мог бы убить свою жену. Несмотря на возражения врачей, его снова и снова расспрашивали обо всем, заставляли повторять детали показаний. Его спрашивали об их отношениях с Кэролайн, спрашивали, были ли у него романы на стороне. Теперь Джек понимал, что в то время он был более склонен говорить правду, потому что признался, что романы у него были, и не погрешил против истины. Вернее, всего один роман — несколько лет назад, когда он бывал в Лондоне. Женщину звали Эмма, она была англичанка, и он не видел ее много лет. Даже на протяжении интрижки они встречались всего несколько раз, вот и все. Короткая, ни к чему не обязывающая связь, давным-давно закончившаяся. Стоило Джеку подумать, что он прикасался к какой-то другой женщине, при том что теперь никогда не сможет прикоснуться к Кэролайн, и он начинал плакать, и тогда следователи понимали, что перегнули палку. Вопросов о супружеской жизни Джеку больше не задавали.

Когда ему стало намного лучше, Джек проговорил с полицейскими, наверное, еще часов пятьдесят, а потом — с частными детективами, которые пытались соединить между собой все детали произошедшего. Джек даже нанял бывшего агента ФБР, написавшего по материалам своих дел два бестселлера. У всех были одни и те же версии. И никто не смог подтвердить их фактами.

Все были уверены, что между дракой Хейвуда с Нойфилдом и выстрелами в кабинете существует связь. Джеку говорили о том, что это достаточно распространенный способ ограбления. Отвлекающий маневр, а во время него — осуществление главной цели. В ту ночь целью явно была Кэролайн. А может быть, ее колье. Но вот тут-то и появлялся первый вопрос: есть ли связь между кем-нибудь, кто знал про колье, и вооруженным ограблением. Джек успел показать свой подарок матери Кэролайн, а она, в свою очередь, рассказала про колье двум другим своим дочерям. Но ни той, ни другой, ни третьей на открытии не было. Мать Кэролайн сразил жестокий приступ артрита, и она поняла, что не высидит весь вечер в ресторане. Ллуэллин уехала в отпуск с мужем и детьми. Сюзанна Рей, по обыкновению продемонстрировавшая свой дурной характер, просто ответила на приглашение «не приеду» и не приехала. Все они были почти сразу официально исключены из списка подозреваемых. На протяжении нескольких дней — пока Джек пребывал в полубреду — он думал о Сюзанне Рей. Но когда он сумел стать на якорь в реальности, он понял, что, какой бы язвительной и неприятной особой ни была Сюзанна, она не способна сотворить нечто настолько кошмарное. За несколько минут до начала торжества о бриллиантовом колье узнали некоторые члены персонала ресторана — Кэролайн гордо продемонстрировала им подарок мужа, как только спустилась вниз. Но здесь расследование зашло в тупик. Версия о том, что преступление совершил кто-то из сотрудников, не подтвердилась, и Джек считал, что это правильный вывод.

Никто не сумел обнаружить связь между двумя студентами и неизвестным, учинившим стрельбу в кабинете. Также никто не нашел связи между «Реймондом Катчлером» и кем-либо из присутствовавших в ресторане. Окончательный список приглашенных утверждала Кэролайн — она принимала предложения от всех, начиная с Джека и заканчивая ресторанными менеджерами и местной Торговой палатой, но утверждала список она сама. Когда настало время рассылать приглашения, Кэролайн передала секретарю ресторана несколько бланков, на которых от руки были написаны имена и адреса. В этом списке значился Катчлер и его адрес. «Реймонд Катчлер плюс гость» — было написано аккуратным почерком Кэролайн. Адрес при проверке оказался фальшивым, и тут возникал новый вопрос: каким образом Катчлер-Хейвуд получил приглашение, если не по почте?

Высказывалось предположение, что Катчлера-Хейвуда и Нойфилда убил тот же самый человек, который застрелил Кэролайн и ранил Джека, но и это пока не было установлено. Никто из тех, кто знал убитых молодых людей, не мог объяснить, как они получили приглашение на открытие ресторана. Никто из тех, кто их знал, не находил никакой связи между ними, Келлерами или хотя бы кем-нибудь из работников ресторана.

Хотя все, кто вел расследование, предполагали, что убийца — мужчина, с какого-то момента Джек осознал, что он и в этом не уверен. Едва войдя в кабинет, он получил сильнейший удар по голове. Голоса, которые он слышал, казались ему далекими и размытыми. Многие слова вообще представляли собой нечто бессмысленное. Он не мог судить с уверенностью, кем был преступник — мужчиной или женщиной.

И вот тут появлялась самая главная загадка: кто вошел в кабинет в тот вечер? Кто всадил три пули в Джека и одну, смертельную, в его жену?

И почему после того, как Кэролайн была убита, ее вышвырнули из окна? Полиция и частные сыщики, нанятые Джеком, отвергали какую-либо возможную связь с убийством Джоан Келлер. Один коп заявил, что это неприятное совпадение. Другой предполагал, что убийца мог знать об обстоятельствах гибели матери Джека и решил их скопировать.

Но Джек все понимал. Он знал, что призраки вновь воскресли.

Столько вопросов. Но только одно не вызывало сомнений: в его жизнь и жизнь Кэролайн вторглись извне. Жизнь изменилась. Она рухнула. Прервалась.

Существовала еще одна газетная статья, которую Джек собирался прочесть перед тем, как вернется в комнату. Она была помещена в деловом разделе свежего утреннего номера «Нью-Йорк таймс». Один раз он эту статейку уже прочел. После первого абзаца шел пересказ прежних сообщений о выстрелах во время открытия ресторана в Шарлотсвилле. Упоминалось, что преступник так до сих пор и не обнаружен, приводились последние данные о выздоровлении Джека. Все это он мог и не перечитывать. Отчет в «Таймс» был далеко не таким полным, как в виргинских газетах. Но первые несколько предложений Джек перечитал еще раз. Ему захотелось получить нечто вроде пинка от реальности — реальности, содержащейся в этих словах.

Со страницы D1 делового раздела «Нью-Йорк таймс» за 25 сентября

«СДЕЛКА ПО РЕСТОРАНАМ „У ДЖЕКА“ ЗАВЕРШЕНА

Леонард Мак-Герк, исполнительный вице-президент „Рестрон юнайтед“, сегодня объявил, что консорциум в Далласе, штат Техас, подписал контракт о переходе в их полное владение ресторанов „У Джека“. Переговоры были проведены ранее, и, по словам мистера Мак-Герка, условия были оговорены два месяца назад. „Сделка была бы завершена к началу года, — сообщил мистер Мак-Герк, — но юристы обеих сторон желали удостовериться, что все точки над „i“ поставлены и не осталось ни одной недожаренной картофелины“. Мистер Мак-Герк добавил, что одним из ключевых моментов сделки, желательных для обеих сторон, было сохранение за Джеком Келлером, основателем сети ресторанов, места консультанта. Ни та ни другая сторона не сообщают подробности условий сделки, но стоимость приобретения оценивается в двадцать пять с лишним миллионов долларов.

Первый ресторан „У Джека“, открытый на Манхэттене, давно стал любимым местом лучших городских спортсменов, политиков и знаменитостей. За последние двадцать лет владелец „У Джека“ Джек Келлер приобрел немалый капитал и популярность и смог открыть еще шесть своих ресторанов в стране и за рубежом. В настоящее время рестораны „У Джека“ работают в Лондоне, Париже, Лос-Анджелесе, Чикаго, Майами и Шарлотсвилле.

Шарлотсвиллский ресторан, открывшийся в апреле прошлого года, стал местом трагических событий, при которых жена мистера Келлера, Кэролайн, была застрелена, а мистер Келлер получил…»

Джек сложил газету.

«Сделка по ресторанам „У Джека“ завершена».

Все кончено. Назад дороги нет. Кэролайн — человек, которого он любил больше всего на свете, — убита, а ее смерть заставила его возненавидеть то, что он любил больше всего на свете, — ресторан. Ему стало нестерпимо заходить в «У Джека», он не мог даже разговаривать о ресторанах, даже мысли о них наводили на него тоску. И он продал рестораны. Все до единого.

Дом пытался отговорить его. «Чем же ты будешь заниматься?»— спрашивал он.

«Буду богачом, — отвечал Джек. — Буду делать, что пожелаю». Но он говорил так и понимал, что это ложь. Не осталось ничего, чего бы он желал. Никого, о ком бы он хотел заботиться. Его жена, его бизнес, даже его тело — у него отняли все. Та единственная жизнь, которой он хотел жить, исчезла. Ушла.

Ушла — значит ушла.

Окутанный туманом размышлений, Джек вдруг понял, что его снова зовет Мэтти.

— Знаю, знаю, — отозвался Джек. — Уже иду.

— Я вас уговаривать не стану, — проворчала Мэтти. — Вы взрослый человек. Я всего лишь хочу вам сказать, что звонили снизу. К вам кое-кто поднимается.

— Кто? — спросил Джек с искренним удивлением.

Не слишком много у него было знакомых, кто мог просто так завалиться, чтобы сказать «привет».

— Вы будете рады его видеть, и это все, что я могу сообщить, — ответила Мэтти. — А теперь, пожалуйста, встаньте и вернитесь в комнату, чтобы я могла закрыть эту треклятую дверь, а то я сама уже замерзла до полусмерти.

Джек кивнул, опустил руки, и его пальцы прикоснулись к холодным стальным спицам колес. Его посетила мысль, которая мучила его каждый день с тех пор, как он оказался дома после больницы.

«Господи боже, я — в инвалидном кресле».

Он до сих пор еще не окончательно освоился с управлением креслом. Пальцы неуклюже ухватились за колеса, крутанули их назад, и он откатился от столика. При попытке развернуться кресло отъехало на несколько дюймов к парапету, и у Джека душа ушла в пятки. На долю мгновения его охватил жуткий страх высоты, и он увидел картину, часто мелькавшую перед его мысленным взором: он оказывается слишком близко от парапета, каким-то образом переваливается через него, а потом падает, кувыркается в воздухе, и навстречу ему летит земля. Это зрелище, нарисованное его сознанием, было чересчур реально, совсем не походило на сон — все виделось живо и кристально ясно. От этого у Джека кружилась голова, и его подташнивало. Он побыстрее развернул кресло-каталку, уставился в пол и сумел прогнать видение. Быстро вдохнул и выдохнул, еще раз и еще, и сумел благополучно овладеть управлением. Кресло вкатилось через проем двери в гостиную. И тут Джек услышал знакомый голос:

— Что это ты там, мать твою, делаешь? Решил яйца отморозить?

Дом, в мешковатых плотных бежевых штанах и огромном белом вязаном ирландском свитере, стоял в комнате и смотрел на Джека в упор.

— Я ему говорила, мистер Дом, — возникла из-за его спины Мэтти. — Да только он меня не слушает.

— Я слушаю вас обоих, — промямлил Джек. — И при этом стараюсь обращать на вас поменьше внимания.

— А ну давай вкатывайся побыстрее, скотина эдакая. У меня для тебя сюрприз.

Джек направил кресло вперед. Как только он это сделал, Мэтти проворно сбегала на террасу, забрала газеты, закрыла балконную дверь, заперла ее и направилась в другую комнату.

— Ну, — произнес Дом, и Джек сразу почувствовал, что небрежность тона дается ему с трудом. — Как жизнь?

— Я чувствую себя лучше.

— Угу. — Дом потянул вниз край свитера, случайно выдернул длинную нитку, попытался оборвать ее, но только распустил еще сильнее. — Я спрашиваю, как жизнь.

— Мы, значит, будем разговаривать не о физических травмах, а о психологических?

— Черт бы тебя побрал, Джек. Ты же знаешь, я во всяком таком дерьме не петрю. Просто пытаюсь узнать, как у тебя дела.

— Это и есть твой сюрприз? Ты демонстрируешь мне свою сентиментальную, женственную, так сказать, сторону?

— Нет, — послышался голос с той стороны, где располагалась дверь кабины лифта.

Говорящего не было видно. Еще секунду Джек вспоминал, чей это голос, и вспомнил за миг до того, как человек переступил порог гостиной.

— Сюрприз — это я.

Оторопев от изумления, Джек смотрел на молодого человека, стоявшего перед ним. Роста в нем было футов шесть с лишним, но он казался еще выше. Он заполнял собой комнату — не только за счет своих габаритов, а просто одним своим присутствием. Он был одет в джинсы, светло-голубую «олимпийку» с капюшоном, отброшенным за спину, и черно-белые кроссовки фирмы «Найк». Даже несмотря на то, что «олимпийка» была просторная, Джек заметил, что молодой человек подтянут и строен. Рукава были закатаны до локтя, на предплечьях дыбились тренированные мускулы. Он взволнованно сжимал и разжимал пальцы, и всякий раз на руках набухали вены. Волосы у него были светло-каштановые, чуть длинноватые и чуть взлохмаченные. Прическа выглядела неаккуратно, но в этом был свой расчет. Никаких украшений, даже часов. Только тонкий черный шнурок на шее, а на шнурке — маленький сотовый телефон.

Он был взволнован, но пытался спрятать волнение за вопросительным взглядом и небрежной усмешкой. В целом он был необыкновенно хорош собой, и, хотя он переминался с ноги на ногу и все время сжимал и разжимал пальцы, от него исходила какая-то уверенность.

Когда Джек наконец заговорил, он сам удивился тому, как хрипло звучит его голос. Он словно бы несколько дней подряд не разговаривал.

— Мои поздравления. Ты лишил меня дара речи.

— Он вчера явился ко мне в цех, — сказал Дом.

— Ясно, — кивнул Джек. — Ну, как ты, Кид? Давненько не виделись.

— Очень давно. Я знаю. Нет, это как-то глупо звучит. То есть… Звучит несерьезно. Простите. На самом деле у меня нет никакого оправдания тому, что я сделал… Внезапно исчез, не писал, не звонил. Я был далеко…

— Ты был далеко почти пять лет.

— Знаю.

— Подробностей не будет?

— Вы их получите. У нас куча времени на подробности.

— Насколько я понимаю, это означает, что ты вернулся оттуда, где был.

— Да, я вернулся. Однозначно, вернулся.

Последовала неловкая пауза. Ни тот ни другой толком не знали, что сказать. Молчание нарушил Дом.

— Спроси его, почему он вернулся, Джек.

— Есть причина?

— Причина есть, — сказал Кид. — По крайней мере, есть причина тому, почему я сейчас стою в этой гостиной.

— Ты просто спроси его, и все, — не отступался Дом.

— Ладно. — Джек пожал плечами и встретился взглядом с Кидом. — Почему ты вернулся и почему стоишь сейчас в этой гостиной?

Кид улыбнулся впервые с того момента, как вошел в квартиру. Это была широкая, трогательная улыбка. Белоснежные зубы и неподдельная радость. А еще в улыбке была дерзость. Кид словно бы говорил миру: «Я держу тебя за кое-что», и эту улыбку и этот взгляд Джек помнил с тех пор, как Кид был малышом.

— Я — ваш новый ангел-хранитель, — сказал Кид Деметр Джеку Келлеру, и его улыбка стала еще шире и радостнее. Казалось, она навсегда приклеилась к его лицу. — Я здесь для того, чтобы забрать у вас боль.

14

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы говорили, когда будет больно.

— Когда.

Джек чувствовал, как по лбу течет пот. Испарина набухала маленькими бусинками, они превращались в струйки и стекали по векам.

— Когда.

У него вспотел затылок. Он чувствовал, как напрягаются плечи, как разливается боль по пояснице. Нет, не просто боль. Туда словно кол вогнали…

— Когда, проклятье!

— Я еще ничего не делал, мистер Келлер. Мы даже не начинали.

Этот разговор происходил на следующий день после того, как Кид появился в квартире Джека вместе с Домом. Он объявил, что пришел, чтобы лечить Джека, а потом они проговорили часа два. Разговор был до странности не личный. Джек и Дом пытались что-то разузнать, но Кид упорно умалчивал о тех подробностях своей жизни, которые не касались того, почему он появился здесь.

— Из Сент-Джонс-колледжа я вылетел после третьего курса, — объяснил Кид. — Я помню, вы это знаете. У нас ведь был тогда разговор.

— Да, я это тоже помню, — кивнул Джек. — И разговор помню, и еще помню, что потом ты исчез, как в воду канул.

— Во-первых, я не исчез. Я исчез отсюда. Это не одно и то же. И я не хочу сейчас об этом говорить. Мне и без того трудно будет уговорить вас, чтобы вы позволили мне сделать то, что я хочу сделать. Так что давайте вернемся к этому потом.

— К прошлому?

— Ну да. Давайте вернемся к прошлому как-нибудь в другой раз.

— Он прав, Джеки. Пусть растолкует, чего он хочет.

Джек кивнул. И Кид продолжил:

— Какое-то время я мотался по стране. Примерно год. Пробовал то и это. А потом получил работу в спортивном зале. Вы же знаете, меня всегда к этому тянуло.

— Ты в отличной форме, следует отдать тебе должное.

— Ага. Я в потрясающей форме. Я молодчина, я всегда остаюсь в форме. В каком-то смысле я на этом, как говорится, повернут. Бзик. Но когда я стал работать в спортзале, это стал не просто бзик. Что-то другое. Другой бзик. Мне стало ужасно нравиться приводить в форму других людей.

— Ты персональный тренер?

— Был тренером. В каком-то смысле я до сих пор тренер, но это было только первым этапом. Я понял, что могу не только приводить людей в форму. Я могу… делать их лучше.

— Лучше? Это как?

— Ну, есть у меня такая способность. Как это описать, не знаю. Если ко мне приходят и жалуются на спину, я могу помочь и все исправить. Если у кого-то была операция на руке и потом человек не может эту руку согнуть, я с ним какое-то время работаю и рука начинает сгибаться. Поначалу я сам удивлялся. Люди ко мне приходят как бы… недоукомплектованные, что ли, а уходят целехонькие. Через некоторое время мне стало нравиться заниматься только этим. То есть я начинал работать с кем-то, кому была нужна моя помощь, и не мог остановиться до тех пор, пока этот человек не достигал предела своих возможностей. И мне становилось дико скучно вкалывать с яппи, которым нужен был только живот, крепкий, как стиральная доска, и с юристами, которые желали обрести форму, чтобы потом изменять жене. В общем, я вернулся к учебе.

— Чтобы потом стать…

— Чтобы потом стать физиотерапевтом. Сначала я получил степень бакалавра. Пришлось. Потом — степень магистра по физиотерапии. Это были двухгодичные курсы, и вы, парни, не поверите, какую только дребедень мне не приходилось зубрить. Год я изучал физику, год — химию, два года — биологию. Просто кошмар.

— Ты учил физику? — недоверчиво переспросил Дом.

— Ага.

— Ну-ка, задвинь что-нибудь из физики.

— Дом, у меня вряд ли получится.

— Ладно, давай. Порадуй старика.

Кид бросил взгляд на Джека и с улыбкой закатил глаза. Потом повернулся к Дому и сказал:

— Хочешь, я объясню, что такое энергетический уровень?

— Звучит симпатично.

— Ладно. Энергетический уровень — это одно из квантовых состояний, в которых может существовать материя. Каждый уровень отличается постоянной энергией и отделен от других конечными количествами энергии. Ну как?

— Мать родная… — вырвалось у Дома.

— А где все это было? — спросил Джек. — В смысле, где ты получил магистерскую степень, узнал про энергетические уровни и понял насчет своего таланта?

Кид не стал обращать внимания на легкую издевку в вопросе Джека.

— В Мэриленде. В то время я там находился, там и задержался. В штате Мэриленд. Там я учился.

— А как за учебу платил? — негромко спросил Джек.

Кида не смутило то, что в голосе Джека прозвучала обида.

— Я работал. Как тренер. И еще мне платили частичную стипендию за выступления в команде борцов, а потом и полную.

— С каких это пор ты заделался борцом? — спросил Дом.

— Решил попробовать себя в этом деле, и мне понравилось. Я быстрый, сильный — почему бы и нет? Одну встречу даже транслировали по национальному каналу И-эс-пи-эн. Ну, в общем, «Дьяволы» против штата Северная Каролина. Я все думал, может быть, вы смотрите телик и увидите меня.

— И как ты выступил? — с пристрастием поинтересовался Дом.

— Я тебя не посрамил, не переживай. Уложил одного малого, чемпиона страны. — Кид перевел взгляд на Джека. Немного помедлил, словно боялся услышать насмешки. Но потом обычная задиристость вернулась к нему, и он проговорил: — Ну вот, я все рассказал. Разрешите мне помочь вам?

— Думаешь, ты сможешь меня вылечить? — недоверчиво проговорил Джек.

— Я знаю, что смогу.

Джек не ответил. Он с сомнением воззрился на Дома, а Кид повысил голос. Было видно, что он, того и гляди, вскочит с дивана.

— Это то, чем я занимаюсь, — заявил Кид. — Моя профессия.

— У меня тяжелейший случай, — медленно протянул Джек. — У меня не просто спина побаливает или рука сломана…

— Ой, перестаньте. Мне случалось работать с людьми, у которых дела обстояли гораздо хуже, чем у вас. Размозженные кости рук, кисель вместо ног после автомобильных катастроф.

— Ты молодчина, Кид. Но я не думаю, что получится.

— Почему не получится?

— Просто думаю, что не получится.

— Чего вы боитесь?

Джека эти слова оскорбили, но он сдержался.

— Я сейчас многого боюсь. И на твоем месте я бы не разговаривал со мной таким тоном.

— Вы не просто боитесь, вам себя жалко. Это очень паршивое сочетание.

— Хватит, Кид, — вмешался Дом. — Ты забываешься, парень.

— Послушайте, я такое много раз делал. Появляется чутье. Смотришь на человека и видишь, у кого это есть, сопротивление изнутри. Полюбуйтесь на себя, — сказал Кид, в упор глядя на Джека. — Уселись в инвалидное кресло. Уже давно должны были от него избавиться! Еще несколько месяцев назад!

— Я не все время им пользуюсь.

— Вообще не должны пользоваться!

— Ты не знаешь, какую боль мне пришлось пережить. Какую боль я терплю сейчас.

— Почему же. Знаю. — Кид разговаривал подчеркнуто громко. Его звонкий голос эхом разлетался по комнате. — И хочу, чтобы вы поняли: я могу сделать так, что вы избавитесь от этой боли.

— Сомневаюсь.

— Потому что вы не хотите от нее избавляться!

— Кид! — одернул его Дом. Он рассердился не на шутку и встал. — Я же тебе сказал: хватит. Довольно уже наговорил, помолчи.

Кид залился краской. Он тоже рассердился и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Хорошо. Извините, что я так разошелся, — проговорил он более сдержанно. И снова обратился к Джеку: — Но я своих слов обратно не беру. Я могу сделать так, что вам будет лучше. Вот только вы должны захотеть, чтобы вам стало лучше. А вы, похоже, не хотите. Думаю, у вас сейчас ничего нет, кроме боли, и вы боитесь, что же с вами станет, когда боль исчезнет.

Наступила долгая пауза. В конце концов Кид схватил свою куртку, переброшенную через спинку кресла, встал и направился к двери. Джек дал ему пройти полпути до входа в кабину лифта, а потом негромко произнес:

— Пожалуй, это было самое худшее из того, что я услышал за свою жизнь. — Он опустил глаза, уставился на колесо кресла-каталки, а когда поднял голову, Кид вернулся в комнату. Их глаза встретились. — Но это так и есть. Я боюсь того, что случится потом.

— Тогда позвольте мне помочь вам, — сказал Кид. — Пожалуйста. Вы спасли мне жизнь — вы оба, после смерти моего отца. Я повел себя по-свински, знаю. Я хотел позвонить с того самого дня, как узнал, что случилось, но не сделал этого, потому… ну… вот почему: я думал, что вы не захотите меня видеть. Есть кое-что, чего вы не понимаете… в том, почему я ушел. Кое-чего вы никогда не поймете, и я не виню вас за то, что вы мне не верите, но все-таки я могу кое-что сделать. Я могу сделать для вас то, что вы сделали для меня, — вернуть вас к жизни.

Джек молчал. Кид печально покачал головой. По его взгляду было видно: он понял, что его постигла неудача.

— Он верит тебе, Кид, — вдруг проговорил Дом. — Не надо так смотреть. Сейчас тут ничего личного. Он просто пытается решить, хочется ли ему вернуться к жизни.

Джек кинул на Дома острый взгляд. Старик больше ничего не сказал, да и не должен был. Он бросил Джеку вызов. А Дом даже в свои семьдесят пять и с одной рукой оставался человеком, вызов которого не так просто принять. Джек отвел взгляд от морщинистого лица старого друга и, прищурившись, уставился на молодого Кида.

— Хорошо бы ты действительно знал, что делаешь, — сказал Джек.

Кид знал, что делает. Уже через двадцать четыре часа он уложил Джека на спину на полу в гостиной.

— Не бойтесь. Я пока с вами ничего делать не буду. Работать станем через пару недель, не раньше. Начнем с ультразвука и ультрастимуляции. Я уже заказал аппаратуру, она прибудет завтра.

— Платить за все эти игрушки придется мне, как я понимаю.

— Вы можете это себе позволить, хватит хныкать. Моя цель в том, чтобы со временем у вас тут появился настоящий домашний тренажерный зал. Вам захочется работать над собой, вам захочется прогнать себя через мучения.

— Как-то это не очень на меня похоже.

— Я вас знаю. Я знаю, что произойдет, когда вы начнете видеть, на что способны.

Джек недружелюбно проворчал:

— А ультрастимуляция — это еще что за черт?

У Кида загорелись глаза. Он превратился в учителя, объясняющего недоверчивому ученику суть открытия, способного изменить жизнь.

— Я заказал для вас аппарат «ультразвук — ультрастимуляция». В ваши мышцы будет попадать электрический разряд. Он стимулирует внутренние мышцы, до которых трудно добраться.

— И получается?

— Получается. На занятиях мы делали такие опыты. Отрезаешь лягушке лапку, растягиваешь ее с помощью крючка, потом подводишь к отрезанной лапке электрод — и она сокращается.

— Веселенький опыт.

— Он очень важен. Он доказывает, что электрический разряд предшествует сокращению мышц. Вот этим мы и будем с вами заниматься, потому что, насколько я догадываюсь, у вас очень многие мышцы атрофированы.

— Значит, в данном эксперименте лягушкой стану я.

— Ну да, — кивнул Кид. — Лягушкой, это точно. — Он усмехнулся. — А пока я собираюсь вас немножко растянуть и выпрямить. Это нетрудно, и вам делать ничего не надо, только позвольте мне кое-где потянуть и посжимать. Хочу проверить, как у вас с гибкостью.

Джек согласно кивнул. Кид распрямил правую ногу Джека, положил ладонь на его бедро, чтобы нога не шевелилась.

— Выпрямите левую ногу и протяните ее ко мне, — распорядился Кид.

Как только Джек это сделал, Кид ухватился за ступню правой ноги и оторвал ее от пола на шесть дюймов.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы говорили мне, когда будет больно.

— Когда.

Кид согнул ступню Джека под прямым углом.

По лицу Джека, распростертого на мате посреди гостиной, потек пот.

— Когда…

Кид сильнее надавил на правое бедро Джека, чтобы тот не мог сдвинуть ногу с места.

— Когда, проклятье!

— Я пока ничего не сделал. Может быть, вы все-таки отложите жалобы до тех пор, когда мы начнем работать?

Одежда Джека постепенно пропитывалась потом. Его охватил страх. Ожидание боли. Кид начал дюйм за дюймом поднимать ногу Джека — медленно и осторожно.

— Знаешь, Кид, — тяжело дыша, проговорил Джек. — Ты все еще… ступаешь по тонкому льду. Я бы на твоем месте… — Ему стало еще труднее дышать. — Не стал бы так… задаваться. Мог бы еще немножко… повременить… Хватит уже!

Кид его не слушал. Он продолжал медленно поднимать ногу Джека.

— Кид… перестань!

— Еще совсем немножко. Вы сможете.

— Не могу! Прекрати!

Кид приподнял ногу Джека еще на дюйм. Выпрямленная нога теперь была поднята от мата фута на три.

Голос Джека прозвучал громче и настойчивее.

— Больше не надо…

— Еще один дюйм.

— Отпусти! Отпусти, кому говорят!

На этот раз Кид приподнял ногу на долю дюйма, и Джек вскрикнул. Кид больше не приподнимал ногу, но и не отпускал ее. Он держал ее в том же положении, а Джек побагровел и начал ругаться.

— Отпусти, я что сказал? Мать твою… Мать твою!

Пот заливал его лицо. Рубашка промокла насквозь, руки, лежащие вдоль тела, дрожали.

— Дышите, Джек. Дышите глубже.

— Отпусти ногу! Проклятье! Отпусти!

Кид кивнул, словно увидел то, что хотел увидеть, и медленно опустил ногу Джека на мат. Как только нога коснулась мата, он разжал пальцы. Все тело Джека обмякло. Он отер пот со лба рукавом рубашки. Дышать было так тяжело, что он не мог говорить. Кид, глядя на него сверху вниз, медленно произнес.

— Десять секунд после крика, Джек. Это ваша программа. Не всегда будет так больно, но больно будет всегда. Вот так вы будете двигаться к выздоровлению.

Джек овладел своим дыханием. Еще мгновение…

— Я скучал по тебе, — еле слышно выговорил он. — Сукин ты сын.

15

— О'кей, а теперь я объясню вам, что именно будет происходить. Не только сегодня, но и в ближайшие несколько недель и месяцев.

Джек сидел в инвалидном кресле. Они с Кидом разговаривали в небольшой комнате рядом с кухней, площадью четырнадцать на четырнадцать футов, которая до вчерашнего вечера была кабинетом Джека и Кэролайн. Теперь в этой комнате стояли кушетки, лежали толстые маты, гантели, штанги, стояли универсальные тренажеры, больше похожие на произведения современного искусства, чем на спортивные устройства. Кид хотел, чтобы здесь было их убежище, — так он говорил. Он хотел, чтобы это был отдельный мир, где Джек ощущал бы себя в безопасности. Место, где бы царили уют и покой, но при этом Джек чувствовал себя сильным и верил, что он на пути к выздоровлению.

— Пойдемте, я вам что-то покажу. — Кид наклонился и вложил в руку Джека палку, сняв ее со спинки инвалидного кресла. Потом осторожно взял его за другую руку и бережно помог подняться. — Вы ведь еще не можете переносить вес на эту ногу, верно?

— Пока совсем немножко.

Кид кивнул, словно это его порадовало.

— Ложитесь на мат.

— Кид, а это на самом деле…

— Давайте, Джек. Ложитесь.

Джек кивнул, и Кид завел руку ему за спину. Джек, стараясь изо всех сил, опустился на пол, но под конец вынужден был все-таки довериться Киду, который уложил его на мат. Джек улегся на спину и уставился в потолок.

— Хорошо, — сказал Кид. — Не приподнимайте голову. Руки положите вдоль тела, ладонями вниз. — Он подождал, пока Джек выполнит команды. — Теперь десять раз подряд поднимите ногу.

— Как это — поднять?

— Распрямленную ногу. Вверх — вниз. Вот и все. Ничего сложного. Нужно только десять раз подряд поднять ногу. Настолько высоко, насколько можете. Любую ногу. Какую хотите.

Несколько секунд Джек не двигался, потом приподнял правую ногу фута на два и медленно опустил ее на мат. Выждал три секунды и снова приподнял. Нога снова поднялась на два фута и снова опустилась.

— Осталось восемь раз, — сказал Кид. — И не делать перерывов.

Джеку удалось поднять ногу семь раз. Потом, распластавшись на спине, он медленно повернул голову из стороны в сторону. Он обессилел.

— У вас усталый вид.

Джек настолько измучился, что не смог даже ответить, только кивнул.

— Ладно, — сказал Кид, — теперь встаньте.

Джек сделал глубокий вдох и с трудом выговорил:

— Ты отлично знаешь, что из этого положения я встать не могу.

— Тогда давайте кое-что проясним, — сказал Кид. — Вы не можете встать с пола и даже не можете поднять ногу десять раз подряд. Без присоединенного к ноге веса.

— Скажи, все наши разговоры будут заканчиваться тем, что я буду посылать тебя куда подальше?

— Нет. Я просто хочу кое-что вам показать. Вы следите за мыслью?

— Я лежу на треклятом полу, Кид, и изо всех сил изображаю из себя морковку. Что мне еще остается, кроме того, чтобы следить за мыслью?

Кид подошел к штанге, лежавшей на полу у стены, между двумя окнами. Он вынес гриф штанги на середину комнаты, подошел к стойке в углу и снял с нее два «блина». Прикрутил их к концам грифа, наклонился, чтобы поднять штангу, потом вернулся к стойке, снял еще два «блина» и добавил к тем, что прикрутил раньше.

— Смотрите на меня, Джек.

Он расставил ноги на ширину плеч и присел так, что почти касался грифа бедрами. Затем наклонился и ухватился за гриф сверху. В его теле не было заметно никакого напряжения. Его ноги были согнуты так, что бедра были почти параллельны полу. Запрокинув голову и распрямив руки, он сделал глубокий вдох и вдруг, словно бы одним движением поднял штангу, пронес гриф вдоль груди и подбросил на уровень плеч. Он стоял совершенно прямо, а гриф штанги лежал у него на груди. Его дыхание не сбилось, и не было видно, что ему тяжело.

— Это называется «взять вес на грудь», — объяснил Кид. — Самое сложное упражнение в тяжелой атлетике. Я держу две сотни фунтов. Это серьезный вес.

— Ты показываешь мне это, потому что…

— Потому что вы сможете это сделать. С этим самым весом.

— Кид, я даже встать без помощи не могу, как ты только что любезно заметил.

Кид сделал глубокий выдох и одним движением возвратил штангу на место, при этом «блины» коснулись пола почти беззвучно.

— Через год, Джек. Пометьте в своем календаре. Через год настанет день, когда вы поднимете двести фунтов. Вы будете не просто как новенький, вы станете в два раза лучше новенького.

Джек ничего не сказал, лишь дал Киду знак, чтобы тот помог ему подняться. Снова усевшись в кресло, он посмотрел на Кида и тихо спросил:

— Ты давно вернулся?

— Год назад, — ответил Кид так же негромко. — Я вернулся год назад.

Джек опустил глаза и покачал головой, словно хотел прогнать физическую боль.

— И какого же черта, спрашивается, ты делал все это время?

— Я вам говорил. Держал голову над водой. Старался не потонуть.

— Я бы мог тебе помочь, — сказал Джек. — Когда я тебе отказывал в помощи?

— Никогда. Отчасти поэтому я и не звонил. Мне нужно было сделать это самому.

— А другие причины?

— Позвольте, я подключу вас к аппарату, Джек.

Оба молчали все время, пока Кид возился с аппаратом для ультразвукового исследования органов и электростимуляции мышц, до смешного похожим на R2D2.[14]

— Сначала вы ничего не почувствуете. Я начну с очень низкого разряда. Постепенно появится что-то вроде покалывания. — Кид подсоединил Джека к аппарату. Проводки он закрепил над левым коленом и чуть повыше правого бедра. — Я хочу, чтобы пока у вас возникало приятное, успокаивающее ощущение.

— Как-то это на тебя не похоже, — с издевкой пробормотал Джек. — Ты собираешься сделать со мной что-то такое, от чего я не испытаю адских мук.

— Не переживайте, — заверил его Кид. — Адские муки скоро наступят. — А потом, усмехаясь и пожав плечами, он проговорил так тихо, что Джек едва разобрал слова: — И что самое странное, вам они начнут нравиться.

16

За месяцы, прошедшие после гибели Кэролайн, Джек говорил о ней очень мало. Неловкие выражения соболезнования он принимал, сдержанно благодаря или молча кивая. Он редко вспоминал о ней вслух даже с Домом, который говорил с ним по телефону или навещал его каждый день, и с Хербом Блумфилдом, своим адвокатом, который звонил ему каждые пару дней. Джек решил, что его приятель адвокат, наверное, заставил секретаршу вписать в рабочий календарь фразу: «Позвонить Джеку и узнать, как он там», и теперь Блумфилд тратил на это по пять минут три раза в неделю, как на деловые переговоры.

Но думал он о Кэролайн много и часто. А если честно, то почти постоянно. Какие-то мелочи приносили с собой волны воспоминаний. Он смотрел на город с балкона, видел в парке роскошную ель и вспоминал поездку в Вермонт: тогда шел снег, и они отправились на лыжную прогулку, а на многие мили вокруг них стояли красивейшие ели. Сидя на своем насесте над Манхэттеном, Джек ощущал непередаваемую смесь запахов — мятный аромат еловой хвои, свежеспиленной древесины и бодрящего вермонтского воздуха. Он видел Кэролайн в ослепительно яркой оранжевой парке, скользящую по грязно-белым лесным тропинкам.

Он смотрел телевизор, видел в какой-нибудь тупой комедии беременную женщину и вспоминал, как плакала Кэролайн, когда сказала ему, что беременна, и он бросился к ней, чтобы обнять, а она замахала руками — так трогательно, по-женски. Она сама изумлялась своим слезам, вызванным радостью, страхом и разбушевавшимися гормонами. А потом он вспоминал все обещания, которые они давали друг другу, — любить, чтить, заботиться. Вспоминал, что они были друзьями, а не только любовниками. Он думал: «Я сдержал все клятвы, которые давал ей. Кроме одной, самой главной: сберечь ее и сделать счастливой до конца ее дней».

Много раз Джек проигрывал в уме сцену кошмара в Шарлотсвилле. А если бы он тогда не ворвался в кабинет? А если бы поступил иначе? А если бы ему удалось оправиться после мощного удара по голове и заговорить с убийцей? А если бы Кэролайн не уговорила его не устанавливать в кабинете монитор, может быть, сейчас у них уже было изображение убийцы? А если бы…

Последнее «а если бы» обычно резко прерывало раздумья Джека. Именно это «если бы» преследовало его со дня гибели матери.

А если бы погиб он, а не она?

А если бы…

— Буги спляшем, Джек?

Джек обернулся. Его скорбным размышлениям пришел конец. На пороге гостиной стоял Кид и смотрел на него.

— Как ты вошел?

— У меня есть ключ, — ответил Кид. — С того дня, как я прибирался в кабинете. Я приехал сюда на машине, поставил ее в гараж и поднялся.

— У тебя есть машина?

— Одолжил у друга, — объяснил Кид. — Я сегодня весь день в бегах, так дешевле получится, чем на такси. — Он сунул руку в карман, вытащил маленький плоский ключ от кабины лифта. — Куда его положить?

— Это ключ Мэтти, — сказал Джек. — Положи его вон там, на маленький столик, чтобы я не забыл отдать ей.

Кид кивнул и положил ключ на столик в холле.

— Вы сегодня такой серьезный.

— У меня сегодня серьезное настроение.

— Вам вредно много думать, Джек.

— Все зависит от того, о чем думаешь, разве нет?

— Ну ладно. Простите. Наверное, вы тут сидели и предавались счастливым мыслям.

— Я тебе плачу как тренеру, а не как психиатру.

— Иногда одно не противоречит другому.

— Но не на этот раз, — сказал Джек.

— О'кей. — Кид пожал плечами и словно бы стряхнул с себя все скорбные мысли Джека. — Тогда приступим к тренировке.

На протяжении следующего месяца Джек узнал о том, что боль неизбежно связана с улучшением его состояния. Он начал получать удовольствие от боли — странное, необъяснимое удовольствие. Как ни мучительна она была, он чувствовал: боль медленно, дюйм за дюймом возвращает его к жизни.

Кид приходил к нему пять раз в неделю в семь утра, и они проводили вместе час, а то и два. Кид нагружал Джека так тяжело, как только можно было допустить. А потом он велел Джеку еще час заниматься самостоятельно ближе к вечеру. Каждый день — новая программа. Еще один блок упражнений. Новые нагрузки. Новая боль. Если у Кида было свободное время, он иногда заглядывал и во второй половине дня и наблюдал за тем, как упражняется Джек. Довольно часто он заявлялся и в выходные и уговаривал Джека немного дополнительно потренироваться.

Во время тренировок они разговаривали. Мало-помалу Кид раскрыл тайники и начал откровенничать с Джеком о своем прошлом. Он стал посвящать Джека и в свое настоящее. Джек слушал Кида и понимал, насколько ему не хватает постоянного контакта с людьми, к которому он привык как ресторатор, как ему важно каждый день с кем-то разговаривать. Начали потихоньку восстанавливаться отношения, прерванные несколько лет назад. Кид стал вести себя с Джеком как с отцом, которого он потерял, будучи совсем мальчишкой. А Джек стал относиться к Киду примерно как тогда, когда тот был подростком, — как к собственному сыну.

Лед был разбит на десятый день во время тренировки.

— Ну, давай, — подзадоривал Джека Кид, успевший перейти с ним на «ты». — Работай, работай!

Джек мучился с гантелями весом в два фунта, а ему казалось, что он поднимает все двести.

— Больно? — осведомился Кид.

— Господи, конечно!

— Хорошо. И должно быть больно. Дело не в твоих травмах. Дело в удивлении. Еще раз!

— Одиннадцать… — выдохнул Джек. С дрожащими руками, сосредоточившись и закрыв глаза, он постепенно заставил свое тело еще раз повторить упражнение. — Двенадцать…

И тут из него вышел весь воздух. Руки упали вдоль тела, гантели покатились по полу, и Киду пришлось их ловить. Джек минуту посидел, тяжело дыша, потом Кид вручил ему бутылку воды, и Джек благодарно поднес ее к губам и долго пил.

— Бояться, что не получится, нельзя, — сказал Кид. — В этом парадокс тренировок. Нужно обнять свою неудачу. Нужно работать до тех пор, пока не доберешься до неудачи. Если не будешь терпеть поражения, сильным не станешь.

Джек изможденно кивнул. Он это понимал. Ему это не нравилось, но он это уже чертовски хорошо понимал.

Сотовый телефон, висевший на груди у Кида на тонком шнурке, издал звонок, похожий на птичью трель.

— Прошу прощения, — извинился Кид и стал негромко разговаривать по телефону, так что Джек мог слышать лишь реплики Кида. — Алло… Да, именно поэтому я оставил сообщение… Мне очень, очень жаль… Я знаю, но у меня семинар по менеджменту в четыре, а потом меня ждет Ким в «Седле»… Да-да, в пятницу, я обещаю… Обещаю… Ты самая лучшая. Пока.

Он закончил связь и повернулся к Джеку.

— Хорошо. Теперь последняя серия упражнений.

— Семинар по менеджменту? — переспросил Джек.

Кид почти смущенно кивнул.

— Получаю второе высшее.

— Шутишь?

— Честное слово.

— Почему ты мне не говорил? А там знают, что ты оставил половину своих мозгов на футбольном поле?

Кид пожал плечами.

— Я хожу в Нью-Йоркский университет и получаю минимальную стипендию для медлительных полузащитников, не способных попасть мячом в стену амбара. Вот поэтому я тебе ничего не говорил.

— Что ты собираешься потом делать со своим дипломом?

— У меня есть одна идея… — Он поспешил заверить Джека: — Я тебе обязательно все расскажу, но когда буду готов. Когда все хорошо спланирую.

— И есть что планировать?

— Думаю, да, — кивнул Кид. — Правда, я так думаю. Ну все, хватит прохлаждаться.

Джек еще двенадцать раз выжал гантели. На этот раз он не остановился после восьми попыток, ему не потребовался перерыв, он только скрипел зубами и продолжал.

— Ты мой кумир, Джек. Это выглядело очень впечатляюще.

Джек ответил на комплимент быстрым кивком. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог заговорить.

— А как ты платишь за учебу?

— Почасовая оплата. — Кид постучал кончиком пальца по сотовому телефону. — Я снова занялся персональным тренерством, и именно поэтому мне так неприятно отказывать клиенту. Но она живет в Парк-Слоуп, это у черта на рогах, и речь идет о дне рождения Затейницы, а ее разочаровывать нельзя, это уж ты мне поверь.

— Затейница? Это еще что за личность?

Кид хохотнул и обыденным тоном ответил:

— Она — член Команды.

— Ладно. Давай по порядку. Что такое Команда, черт возьми?

— Прости. Это такая шутка. Это женщины, с которыми я знаюсь.

— Во множественном числе?

Кид кивнул:

— Получается, что так.

— В одно и то же время?

— Один на один — это у меня как-то плоховато получается. По крайней мере… ну… — Он покачал головой. О чем-то он явно не желал говорить. — Да. В общем, в одно и то же время.

— Я не знал, что ты такой жеребец.

— Не всегда есть выбор. Но сейчас у меня это вместо…

Кид не договорил, сжал губы и отвернулся от Джека.

Джек сделал глубокий вдох и закончил начатую Кидом фразу.

— Это то, что ты имеешь вместо жены и дома, вместо семьи.

Их взгляды встретились. Кид кивнул.

— Это то, что есть у тебя вместо того, что было у меня, — резюмировал Джек.

— Прости, — сказал Кид.

— Пожалуй, вес маловат, — вдруг заявил Джек. — Возьму-ка я в следующий раз пять фунтов.

Два дня спустя сотовый телефон Кида снова зазвонил во время тренировки.

— Не буду отвечать, — буркнул он. — Она может подождать.

— Откуда ты знаешь, что это она, а не он?

— Это всегда она.

— Теперь ты меня совсем заинтриговал.

— Моей личной жизнью?

Джек кивнул.

— Кто входит в твою… в твою Команду?

— Мне странно говорить об этом с тобой.

— Считай это частью курса лечения, — посоветовал ему Джек. — Я размышлял об этом. Было бы славно услышать, что происходит в реальном мире.

Кид спрятал улыбку. Но глаза у него загорелись.

— Ты мне платишь как тренеру, — сказал он, — а не как психиатру.

Джек ехидно улыбнулся в ответ.

— Иногда одно не противоречит другому, — припомнил он.

Кид немного помедлил.

— Ладно. Все началось с шутки. В один прекрасный день я осознал, что встречаюсь с уймой женщин. Их четыре, пять, шесть. И по отдельности каждая из них — ничего себе, но если их соединить, взять от каждой то лучшее, что она способна предложить… в общем, получится что-то вроде идеальной женщины. Как в бейсбольной команде, понимаешь? Пока у тебя есть настоящая команда, тебе не нужна звезда.

— И как у вас все построено?

— Гибко. Самому тоже нужно быть гибким. С одними важными персонами все время якшаться нельзя.

— Очень благородно с твоей стороны.

— Просто практично. Тут нужны и заслуженные ветераны, и пара талантливых подающих, и привилегированный игрок…

— А Затейница? Она привилегированный игрок?

Кид покачал головой.

— Быстро догадался. Она мне ближе всех.

— Ушам своим не верю. А как ее зовут?

— Никаких имен, Джек. Кодекс тренера.

— О чем ты говоришь? Какой кодекс?

— Это правда. Я ведь рассказываю тебе о ней что-то личное. Может быть, и о других тоже что-то расскажу. То есть я понимаю, конечно, что ты не станешь сплетничать и болтать об этом на каждом углу, но всякое может случиться — вдруг ты когда-нибудь повстречаешься с одной из них, а мне бы не хотелось, чтобы эта женщина смутилась.

— Очень по-джентльменски.

— И для дела полезно. Вряд ли я смогу легко получать работу, если люди будут знать, что я треплюсь про них с другими клиентами. Я расскажу тебе про них, но буду употреблять их прозвища — Затейница, Гробовщица, Силачка, Новенькая…

— Очень выразительно.

— Тут есть определенная логика, — объяснил Кид. — Прозвища я даю очень осторожно. Выбираю не без причины. У Новенькой прозвище потом поменяется — так я ее называю, пока не узнаю получше.

— Все эти женщины — твои клиентки?

— Большинство из них.

— Так ты сам с ними знакомишься?

— Чаще всего. Иногда — в клубах, всяких ночных заведениях. В барах. С Новенькой я встретился в ночном клубе, а потом снова увидел ее в картинной галерее. Иногда бывает, что и на улице знакомлюсь. — Он усмехнулся. — Что тут скажешь? Я нравлюсь женщинам.

— Продолжай.

— Пятнадцать раз ногу поднимешь — и будем болтать дальше.

Джек сидел на универсальном тренажере для тренировки ножных мышц. Как только стержень с небольшим набором противовесов начал медленно подниматься и опускаться, Кид снова подал голос.

— Ну вот. Есть Затейница, про нее ты знаешь.

— Про нее я ровным счетом ничего не знаю.

— А что бы ты хотел узнать?

— Что-нибудь. Чем она занимается?

— Она танцовщица.

— Немного подробнее, пожалуйста.

Кид ненадолго задумался.

— Хорошо. У нее потрясающая фигура, иногда она чавкает, и я из-за этого бешусь, порой она способна удивить своим умом, и еще она слегка печальная.

— Почему печальная?

— Потому что ей приходится вести тайную жизнь. — Заметив обескураженный взгляд Джека, он добавил: — Есть вещи, о которых она не может никому рассказать.

— Даже себе самой.

Это прозвучало не как вопрос, и Кид кивнул, довольный тем, что Джек все так быстро схватывает.

— Особенно себе самой.

— Да, это очень печально, — отметил Джек.

— Печальнее не бывает, — согласился Кид, и Джек вдруг с удивлением понял, что сейчас Кид говорит не с ним, а скорее с самим собой. Но вот он устремил взгляд на Джека и добавил еще один двухфунтовый «блинчик» на стержень с противовесами. — Но знаешь, из-за этого с ней интереснее. С ней просто здорово, но привязываться к ней не стоит — она слишком дикая.

Миновало еще несколько недель. Теперь у Джека постоянно болело все тело. Но эта боль его приятно волновала. Он чувствовал, как тело откликается на разные воздействия, как оно крепнет. Казалось, каждый день в него вливаются новые силы. Этот заставляло его прикладывать больше стараний к тренировкам, вынуждать тело терпеть более тяжкие мучения. Он начал понимать свои возможности, начал испытывать голод по тому, что ему удалось пока только попробовать.

Во время одной особенно изнурительной тренировки, когда Джек работал с рекордным для себя весом, в комнату вошла Мэтти.

— Извините, что отрываю вас от дела, — сказала она, — но я ухожу в магазин. Не хотите, чтобы я вам купила что-нибудь особенное? — спросила она у Джека.

Он только вяло махнул рукой, благодарный Мэтти за то, что она спасла его и подарила несколько секунд перерыва в тех пытках, которым его подвергал Кид.

— Мэтти, — встрял Кид, — скажите, а как это может быть, что вы ни капельки не постарели с тех пор, как я вас в первый раз увидел?

— Хватит тебе дурачиться, — буркнула Мэтти, не удержавшись от улыбки.

Она не могла сердиться на Кида. Уже не раз она говорила Джеку, как она рада, что Кид вернулся. Насколько в доме стало веселее.

— И ты стала еще красивее, — не унимался Кид. — В чем секрет? Сделка с дьяволом?

— Я тебе покажу дьявола, — проворчала Мэтти, улыбаясь еще шире. — В последний раз спрашиваю, вам что-то нужно?

— Что бы ты ни купила, мне понравится, — сказал Джек.

Мэтти повернула голову к Киду и строго произнесла:

— А ты ничего особенного не заслуживаешь. — Она погрозила указательным пальцем, — Но я подумаю. Может быть, и тебе что-то достанется, если скажешь, чего бы ты хотел. Не обещаю, но подумаю.

— Провести с тобой романтические выходные на острове — о большем не мечтаю.

Мэтти замахала на него руками.

— Гадкий мальчишка! — сказала она, но к выходу пошла легкой, чуть танцующей походкой.

— Ты ей нравишься, — сказал Джек, когда Мэтти вышла.

— У нее хороший вкус.

— Это точно. Мэтти не всякий угодит.

— Ко мне она всегда была добра. Думаю, она меня жалела. Бывало, всегда расспрашивала меня про маму, все ли с ней в порядке. А порой она и про отца со мной говорила. Помню, как-то раз сказала, что, когда умер ее отец, она старалась забыть о нем. Она думала, что так уйдет боль. Но потом поняла, что боль становится еще сильнее. Оказалось, что легче помнить.

— Это хороший совет. Следовать ему непросто, но совет хороший.

— Наверное. Но мне забывать по-прежнему легче.

— О чем ты стараешься не помнить, Кид? Что тебе довелось пережить?

Кид уставился на лежащую на полу гантель.

— Заметно, да?

— Что-то заметно. Но вот что — не знаю.

Несколько секунд Кид молчал. Потом наклонился, чтобы добавить на гриф гантели вес, повернул голову к Джеку и спросил:

— Ты по ней тоскуешь? То есть… ты по ней непрестанно тоскуешь?

— Да, — ответил Джек и поразился тому, что сказал это не задумываясь. А думал, что скажет Киду что-нибудь вроде: «Развлекайся со своей Командой, а меня оставь в покое». Но неожиданно он поймал себя на том, что хочет говорить о Кэролайн. Может быть, до него дошел совет Мэтти. Воспоминания забурлили в его душе, и он почувствовал нестерпимую потребность с кем-то поделиться. — Просто поверить трудно, как я по ней тоскую.

— И мне ее тоже не хватает.

Джек сглотнул подступивший к горлу ком.

— Наверное, каждый, кто был знаком с Кэролайн, тоскует по ней.

Кид печально кивнул.

— Как думаешь, ты когда-нибудь… когда я говорю об этом вслух, получается какая-то дерганая песня, но…

— Думаю ли я, что сумею когда-нибудь полюбить вновь?

— Да. Я об этом и пытался тебя спросить.

— Кид, несколько недель назад я не верил, что смогу еще хоть раз выйти из квартиры. У меня пока не было времени подумать про любовь.

— Но теперь, когда ты пошел на поправку и приходишь в норму…

— Погоди. Ничего еще не известно. Я способен поднять десять фунтов и при этом не потерять сознание, но это не значит, что я близок к норме.

— Джек, ты все понимаешь. Это процесс, но он происходит. Вижу по твоим глазам, что ты начинаешь понимать. Я обещал, что верну тебя к жизни, так что воспринимай это как факт.

— Ладно, — сказал Джек. — В данном разговоре я приму это как факт.

— Вот и хорошо. Итак, ты знаешь, что твое тело постепенно придет в порядок. В норму. Оно станет еще лучше. А как с остальным?

Джек не ответил, но не потому, что у него не было ответа. Просто его сразили собственные мысли.

— Думаю, ты можешь вылечить мое тело, — наконец проговорил он. — Но не сердце. Во многом мы с ней были единым целым. И когда она умерла, во мне тоже многое умерло, так что эти куски уже не склеишь.

— Я сделаю тебя целым, Джек. — Слова прозвучали негромко, но в них прозвенела страсть и убежденность. — Я сделаю это. А потом, быть может, получится так, что и умершее оживет. Я хочу, чтобы это ожило в тебе, — в жизни ничего так не хотел.

— О ком мы сейчас говорим? — спросил Джек. — О тебе или обо мне?

На этот раз Кид промолчал. Он только спокойно указал на гантели, и Джек потянулся к ним. Ему предстояло сделать еще один шаг к тому, чтобы стать целым.

17

Опять. Все сначала. Он ничего не понял.

Что же нужно Джеку Келлеру, чтобы он понял?

Что нужно, чтобы он понял, что нельзя красть принадлежащее другим? Сколько нужно смертей и несчастных случаев, чтобы он это уразумел?

Еще одна смерть, по меньшей мере.

Еще одна.

А потом еще один шанс.

Тогда, может быть, если допустить такую возможность, все это закончится. А если нет…

Что ж.

Больше шансов не будет.

Но умрет еще много людей.

18

Конец года был морозным и снежным. Начало зимы заставило Нью-Йорк играть главную роль в пьесе самых ярких городских противоречий. Дома сверкали огнями и озаряли небо, будто живые. Город стал чистым, свежим, он просто пульсировал от избытка энергии; он словно бы умолял, чтобы его исследовали, осматривали и оценивали, вот только туристы и покупатели ужасно затрудняли передвижение. Приходилось вертеться во все стороны, чтобы полюбоваться необычайной красотой вокруг, однако стоило зазеваться — и ты рисковал поскользнуться, наступив на горку грязно-коричневого подтаявшего льда у края тротуара.

Встречать Рождество Джеку было нелегко, но он принял близко к сердцу совет Мэтти. Неделю между двадцать пятым декабря и первым января Джек пил прекрасное вино, вкусно ел, допоздна засиживался с Домом, Кидом и редкими гостями, напоминавшими о Кэролайн и добрых старых временах. Джек все чаще ловил себя на том, что надеется на добрые времена и в будущем. Это его и радовало, и пугало. Его охватывало сильное чувство вины, и с этим чувством он то боролся, то уступал ему.

«А что, если бы…»

В канун Нового года Джек и Дом отправились в «Дэниэл», лучший ресторан Нью-Йорка. Дом угощал. Пригласили и Кида, но он встречал Новый год с кем-то из своей Команды. С кем конкретно, он сначала не хотел говорить, но в конце концов все-таки признался, что встречается с двумя женщинами. Вечером — с Гробовщицей, а после полуночи — с Затейницей, когда та освободится после работы. Джек только покачал головой и сказал Киду: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Впервые за все время Кид не ответил, как прожженный донжуан. Он пожал плечами, словно был не очень уверен в этом.

Второго января состоялось другое празднество. Пришел Дом, пришли Кид и Мэтти. В три часа они дружно встали и прокричали «ура», когда посыльный из «Доброй воли»[15] забрал инвалидное кресло, в котором Джек больше не нуждался.

— Заходите через месяц, — сказал посыльному Кид. — У нас есть еще парочка костылей, они нам тоже не понадобятся.

Через пару недель после этого Кид вышел из кабины лифта и увидел Джека, который встретил его взволнованным взглядом. Кид направился было, как обычно, в тренажерную комнату, но Джек остановил его и указал на гостиную. Кид не понял, в чем дело, однако вошел в комнату, повинуясь взгляду Джека.

А взгляд Джека был устремлен на новую картину, которая висела в гостиной на стене. Одинокая картина, озаренная мягким потолочным светом. Небольшая, фута два на три. Но при этом картина главенствовала в комнате. Кид обернулся и посмотрел на своего друга и пациента: в глазах Джека сверкали набежавшие слезы.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он Кида.

Кид кивнул.

— Хоппер. Раньше я ни разу не видел оригиналов.

— Я не думал, что готов приобрести эту картину, но некоторое время назад связался с агентами, и мне сообщили, что ее выставляют на аукцион… и я решил, что уже пора.

— Пора — что?

— Сделать то, что я должен был сделать. В каком-то смысле сдержать обещание. Чтобы иметь что-то красивое, чем можно было бы любоваться.

— Ты считаешь, что это красиво?

Джек с неподдельным удивлением спросил:

— А ты так не считаешь?

Кид пожал плечами и писклявым голосом произнес:

— Я считаю Эдварда Хоппера депрессивным вариантом Нормана Рокуэлла.[16]

У Джека от изумления отвисла челюсть.

— Как-как?

Кид ухмыльнулся.

— Джек, — сказал он. — Я ни фига не смыслю в искусстве. Я просто цитирую.

— Кого-то из членов твоей треклятой Команды?

Кид кивнул.

— Новенькую. Вот уж она в искусстве разбирается.

— Окажи мне любезность и передай ей, пусть катится на все четыре стороны.

Кид рассмеялся.

— Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней.

— Эта чертова Команда, — пробормотал Джек. — Я даже не верю, что она существует.

Продолжая хохотать, Кид проговорил:

— Существует, существует. Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней «Нью-Йорк таймс». Она знаменитость.

— Даже не вздумай ее сюда приводить. Не позволю ей смотреть на моего Хоппера, черт побери!

— Я просто шучу, Джек. По-моему, картина чудесная. И ей бы она тоже понравилась.

— Твоя паршивая Команда, — упрямо проворчал Джек.

— Потрясающе красивая картина, Джек. Клянусь.

Джек вопросительно поднял брови, и Кид горячо добавил:

— Правда. Очень, очень красивая.

Джек нахмурился. Немного помолчав, кивнул, словно последние слова Кида его устроили.

— Ладно, можешь остаться, — сказал он и еще раз повторил: — Треклятая Команда.

В середине февраля Кид как-то раз пришел на утреннюю тренировку в таком виде, что можно было подумать, будто он не спал всю ночь. Вскоре Джек установил, что так оно и было.

— Гробовщица, — сказал Кид, словно это все объясняло.

Когда Джек помахал рукой, говоря этим жестом: «Выкладывай подробности», Кид добавил:

— Была особенная ночь.

— В каком смысле особенная?

Джек не хотел позволить Киду сорваться с крючка. Беседы о жизни Кида помогали ему во время занятий. Разговоры об интимной жизни его юного друга вызывали у Джека крайнее любопытство. И он вынужден был признаться себе, что начинает немножко завидовать Киду.

Кид явно чувствовал себя неловко. Он нервничал, поводил плечами, качал головой.

— Она слишком глубоко уходит в наши отношения. Эмоционально глубоко.

— Поэтому ночь была особенная? Ты ее обидел?

— Нет. — Кид сдавленно рассмеялся. — Она помогала мне переехать на новую квартиру. Помогала там все устроить.

— Поздравляю. Где твоя новая квартира?

— Угол Трибеки и Дьюэйн.[17]

— Отлично.

— Да, но… Просто не знаю. Не знаю, стоило ли соглашаться на ее помощь.

— А почему нет? — спросил Джек.

— Она очень… любит командовать. В собственной жизни ей многим управлять не удается, вот ее и тянет поуправлять тем, чем можно.

— В том числе тобой?

— Это не так. Это она думает, что мной можно управлять. Или, по крайней мере, ей хотелось бы, чтобы так было.

— Вот мой совет: уходи сейчас.

Кид грустно покачал головой.

— Видишь ли, с Гробовщицей не так-то просто порвать. У нее имеются кое-какие весьма неприятные дружки, и пока что злить их мне не очень хочется.

— Такое впечатление, что ты боишься от нее избавиться.

— Пожалуй, действительно немного боюсь. Я ее побаиваюсь.

— Приятно тебя послушать, Кид. Повышаешь класс, так сказать.

— Она не моего типа, это точно. Но у нее такой большой опыт, и мне это нравится, и… нет, она классная. В ней есть многое.

— Итак, она остается в Команде, хотя и пугает тебя.

— Не знаю, долго ли это протянется, но да, она по-прежнему в Команде.

— Кто еще остается? И кто еще тебя пугает?

— Они все пугают меня, Джек. Давай-ка начнем с разминки плечевых мышц.

— Не увиливай от темы.

— А ты не трать мое время попусту. Я буду болтать, а ты работай.

Они перешли к универсальному тренажеру. Джек сел на сиденье, Кид установил на стержни нужные противовесы, и Джек начал работать рычагами. После шести упражнений он сумел выдохнуть:

— Я жду.

После восьми упражнений он добавил:

— Я все еще жду. Пока мне известно только, что существуют Затейница, Гробовщица и…

— Господи, какой же ты приставучий. Как репей.

— Итого пятнадцать. — Джек позволил себе откинуться на спинку сиденья. — Выкладывай.

— Ладно. На сегодняшний день есть Затейница, Гробовщица, Убийца… Она потрясающая. Дико необычная.

— Погоди. Она кого-то убила?

— Это прозвище, Джек. Вот и все.

— Но откуда-то же оно взялось?

— Произошел несчастный случай, когда она была маленькая. Вот и все. Больше я тебе ничего не скажу. Но она определенно до сих пор напугана тем, что тогда случилось. Сильно напугана. — Он заговорщицки вздернул брови. — В сексуальном отношении напугана. Вторая серия, пожалуйста.

Джек отклонился от спинки, с трудом одолел первый подъем веса, но со второго подъема вошел в ритм и выполнил новые пятнадцать упражнений.

— И все? Сейчас у тебя три женщины?

— Нет, — ответил Кид. — Есть еще. И кое-кто из старых связей. Я думал, что все уже давно закончилось, но… — Он поколебался пару секунд, покусывая нижнюю губу, потом добавил: — Но не закончилось.

— Тебя взяли в оборот?

— Не настолько, чтобы меня это волновало, но…

Ему не пришлось заканчивать предложение. Джек понял смысл.

— Короче, на тебя идет охота.

— Не совсем так. Но вроде того.

— Прозвище?

— Ошибка.

— Не слишком воодушевляет.

— Да уж. Это действительно было очень давно. Когда умер мой отец. Сразу после этого. Я пошел на одну вечеринку, был жутко подавлен, и мы разговорились. Я расплакался, ничего не мог с собой поделать…

— Утешительный секс?

— Да нет же, о господи. Ничего такого. Вообще никакого секса не было. Просто мы…

Кид помотал головой. Он искал подходящее слово.

— Сблизились?

— Точно. Сблизились. Без секса, но интимности в этом было до отвала. Так любовно… но без любви.

— По крайней мере, с твоей стороны.

Кид снова кивнул, и Джек добавил:

— Ошибки возвращаются и начинают тебя преследовать.

— Больше, чем я предполагал, — признался Кид.

— Что еще не дает тебе покоя? — спросил Джек, и этот вопрос неожиданно перевел их разговор на иной, более серьезный уровень.

— Я думал, мы разговариваем про Команду.

— То есть ты об этом хочешь говорить?

— Я еще не закончил.

Разочарованный Джек сдался.

— Ладно. Ну, кто там еще?

— Силачка…

— Тяжелый случай? — осведомился Джек.

— Еще какой. Но прозвище появилось не из-за этого. — Он помедлил, явно гордясь собой. — Она тащит на себе слишком много багажа.

— Какого еще багажа?

— Она — Черточка.

— Еще разок?

Джек закончил последнее упражнение и отпустил рычаги. Кид одобрительно кивнул и добавил десять фунтов.

— Ну знаешь, бывают слова, которые пишутся через черточку? А я так называю людей, которые хотят быть кем-то другим. Им приходится притворяться кем-то, чтобы выжить такими, какие они есть. Силачка хочет быть Кортни Лав,[18] но сейчас она певичка-барменша-дилер.

— И это неплохо, мне кажется.

— Она не зануда, уж это точно.

— А она когда-нибудь станет Кортни Лав?

— Не-а, — усмехнулся Кид. — В том-то и дело. Тут примерно так же, как у Затейницы. Она живет, имея за душой слишком много тайн. Не может никому рассказать, что сделала, что делает. Даже самой себе в этом признаться не может. И уж конечно, она не может признаться себе в том, кем станет. Вот почему она — Черточка. Силачка и Убийца — тоже Черточки. И Ошибка. И даже Гробовщица. Во многом она лучше других, но она определенно Черточка. Это единственный способ делать вид, что у тебя все кончится не так, как должно кончиться, и ты это отлично знаешь. В моем мире Черточки никогда не становятся такими, какими хотят стать.

— Ты считаешь, что твой мир сильно отличается от моего? — тихо спросил Джек.

— Очень сильно, — ответил Кид с печальной и мудрой улыбкой. — В моем мире мы все — Черточки.

Кид заставил Джека сосредоточиться на следующем комплексе упражнений — серии качаний в положении сидя.

— Я думал о том, что ты сказал, — выдавил Джек, укладываясь на спину и распрямляясь. — Насчет Команды.

— О чем конкретно?

— Обо всем сразу. Мне бы хотелось знать вот что: это тебя удовлетворяет?

— Тут совсем другое, Джек. Это не твой стиль. Ты бы так не смог. Но для меня это самый лучший из возможных вариантов. По крайней мере, это забавно.

— А ты когда-нибудь был влюблен, Кид? Именно влюблен, в отличие от похоти.

Кид долго не отвечал. Так долго, что Джек подумал — он и не ответит.

— Да, — наконец протянул Кид. — Я был влюблен. — Он снова надолго замолк, потом добавил: — В Цель.

— Неплохое прозвище.

Кид грустно усмехнулся.

— Где-то я это вычитал. В каком-то журнале. Там говорилось, что Топика — это деревня, Кливленд — город, а Рим — это цель.

— Красиво.

— Вот она была Целью. Желанной. Вдохновляющей.

— Что с ней случилось?

Кид кашлянул в кулак и сделал глубокий вдох. Следующие слова давались ему с огромным трудом.

— Она порвала со мной.

— Ради другого?

— Я не спрашивал, — сказал Кид. — Мне было все равно почему. Главное, что все было кончено.

— Перестань. Тебе даже не было любопытно? Ты даже не попытался ее вернуть?

— Я знал, что происходит. Это было ее решение, и как только она его приняла… — Кид пожал плечами. — Она вышла из моей лиги, так сказать. Я оказался в Мэриленде, и дело в том, что она и без меня отлично жила. Что касается других членов Команды, то они во мне вроде как нуждаются. По самым разным причинам: чтобы я помогал им чем-то заниматься, чтобы помогал им от чего-то избавляться, чтобы они чувствовали себя в безопасности… Но Цель — тут было по-другому. Она думала, что я ей нужен, но поняла, что нет, и поэтому мне не обязательно было спрашивать.

— Рим — не единственная цель на свете, знаешь?

— Ну… — медленно выговорил Кид. — Я не думаю, что у меня так много шансов смотаться в Париж, Лондон или Вену. Так всегда бывает с Черточками. Мы обычно знаем, куда нам хочется попасть, но никаким образом не можем там оказаться.

Джек закончил комплекс и без сил упал на спину, тяжело дыша, а Кид сказал:

— Они все живут на краю пропасти. Как ты думаешь, что это говорит обо мне?

— Извини, — выдохнул Джек. — Я отвлекся. Я весь отдался упражнениям, и меня чуть не стошнило. Мы сейчас о ком разговариваем?

— О Команде. Как ты думаешь, что может означать то, что все они немного… — Он проследил за тем, как Джек принял сидячее положение и начал новую серию качаний. — Немного чокнутые?

— Это означает, что у тебя извращенный вкус в отношении женщин.

— Нет. Они все потрясающие. Правда. Они все интересные, необычные и внешне классные. Но все как бы… с изъяном. Они все… — Он задумался, пытаясь подобрать верное слово. И подобрал. — Опасны. Они все опасны.

— Опасны? Как это? — Кид сразу не ответил, и Джек задал другой вопрос: — О каких изъянах ты говоришь?

— Мне трудно это объяснить… Скажем, Силачка — человек легкий, просто она немножко чокнутая. Наркотики употребляет. Многовато пьет. То в паранойю впадет, то просто взбесится. Я с ней познакомился в клубе, в одном ночном заведении. Она там работала и сейчас работает, и я с ней заговорил, а она мне вдруг: «Можно тебе вопрос задать?» Я говорю: «Конечно», и она говорит: «Я тут с подружкой поспорила на сто баксов. Я говорю, что гора Рашмор[19] от природы такая, а она говорит — нет, там скульптуры». Ну, я и давай ей объяснять, что там не чисто природное образование, что Эйб[20] и все прочие парни на скале вытесаны во всех подробностях, а она слушает меня и не верит. Сначала вообще разозлилась и решила, что я вру. Потом заподозрила, что я с ее подружкой сговорился выигрыш поделить. Под конец мне пришлось убеждать ее в том, что я знать не знаю ни ее подружку, ни ее саму и что я говорю чистую правду. И что она делает? Она спрашивает, не одолжу ли я ей сто баксов, чтобы она оплатила проигранное пари.

— Кид, мне бы не хотелось принижать достоинства твоих подружек, но скажи, что тебя может восхищать в девице, которая считает, что гора Рашмор такая от природы?

— Ты бы ее увидел, Джек.

— Значит, это что-то чисто физическое?

— Чисто? — Кид медленно покачал головой. — Нет. Этого и в помине нет. То есть физического тут очень даже много, с Силачкой даже слишком много физического, но эти женщины — все они — почти совершенны. Почти совершенны с физической точки зрения. И все время стараются достичь еще большего совершенства.

— Все бы ничего, лишь бы только эти старания не были поверхностными.

— Ты уж мне поверь. Все не совсем поверхностно. Дело не только в том, как они выглядят. Они чувственны. Они алчны. Они многого хотят — я просто не знаю, как еще это описать… и в своих желаниях они одержимы. По крайней мере, для меня это выглядит именно так. — Кид рассмеялся. Видно было, что ему хочется избавиться от неожиданной серьезности. — Вот в чем еще различие между нашими мирами, Джек. Ты живешь в рациональном мире, где главное — логическое мышление, ответственность и работа. А я окружен людьми, которые готовы на все, лишь бы сделать себя красивыми, или разбогатеть, или…

— Или просто получить то, что хочется. — Когда Кид согласно кивнул, Джек сказал: — Думаю, с одним из таких людей я повстречался. В Шарлотсвилле.

— Да, — отозвался Кид, — Пожалуй, так.

Джек закончил третью серию качаний и улегся на спину. Довольно долго у него даже на разговор не было сил. Кид спросил:

— Четвертый разок не хочешь попробовать? Мог бы рекорд поставить.

Джек отмахнулся. Видимо, Кид что-то прочел в его взгляде, потому что второй раз предлагать не стал. Он отошел от тренажера и дал Джеку возможность прийти в себя.

Через несколько секунд Джек заставил себя сесть. Потирая сведенные спазмом мышцы живота, он повернул голову к Киду и проговорил:

— Эти люди… эти твои… Черточки… твоя Команда… которые делают все, чтобы раздобыть то, чего им хочется… это и делает их опасными?

Кид немного подумал.

— Нет, — ответил он наконец. — Члены Команды опасны тогда, когда не получают того, что хотят.

19

КОМАНДА

Силачка

Где она находится?

О черт, о черт, о черт… О господи, да где же она, черт побери, находится?

Ох. Да.

Она дома.

Боже, она находится в своей собственной квартире. Как же она могла не узнать собственную квартиру? Да ладно. Не в первый раз. И небось не в последний.

На одно ужасное мгновение ей показалось, что она дома в России, а не дома в Америке. Порой с ней такое случалось. Обычно — посреди ночи, когда на пол ложились тени. Тени напоминали ей о Москве. Она уехала, когда ей было четырнадцать, но почему-то знала, что тени всегда будут напоминать ей о Москве. Она не верила, что когда-нибудь сможет избавиться от этих теней. Недоедание. Восемь человек в квартире, по сравнению с которой эта казалась долбаным Букингемским дворцом. Холод, серость, старик, который забавлялся с ней и расплачивался треклятыми зажигалками…

Она потянулась вправо, провела рукой по днищу перевернутого оранжевого пластикового ящика, служившего тумбочкой, в надежде найти сигарету. Ее рука прикоснулась к чему-то твердому, она услышала негромкий стон, и то, что лежало рядом с ней, пошевелилось и…

Господи боже. Она была не одна.

Это еще кто такой?

Ах да… Она его знала.

Ага. И он ей нравился. Он был хороший. Отличный парень.

Кид.

Он кое-что делал для нее. Оказывал услуги.

Но что у него было на уме — вот вопрос.

Он был хорош собой, что да, то да. Какое у него тело… О господи, у них же был совершенно потрясающий секс — теперь она вспомнила. Но вот он снова пошевелился и лег на бок, и она увидела у него на спине глубокие царапины. Откуда у него взялись такие царапины?

Ой, да. Это она его поцарапала. Вспомнив об этом, она рассмеялась, но тут же закашлялась. Поскорее спустила ноги с кровати и, пошатываясь, побежала в кухню за сигаретой — она вдруг вспомнила, что оставила пачку рядом с мойкой.

По пути она споткнулась, задев ногой свой ботинок, снятый и брошенный ночью. Поискала взглядом второй, но не нашла. «Он где-то здесь, — решила она. — Или нет? Может быть, и нет. Кому какое дело?»

Облокотившись о кухонную стойку, она сделала глубокую затяжку. Ей сразу стало лучше. И тут она почувствовала боль в ступне и посмотрела вниз. Господи Иисусе, у нее шла кровь. Она наступила на кусок битого стекла. Откуда в кухне на полу взялось битое стекло?

Ах да. Она разбила бутылку. Бутылку водки. Еще два русских следа, от которых она не могла избавиться: водка и треклятый акцент.

Так это она вчера? Господи… Черт…

Да что там такое? Что за шум?

Ой, ну да. Она же не одна. Она забыла. Милый мальчик. Кид.

«Есть у меня в доме наркота или нет? Или надо выйти и купить?» Вот это тоже было хорошо в Америке. В Америке можно было смотаться в клуб и найти какого-нибудь богатея с наркотой, и надо было только с ним трахнуться. А в Москве наркоту надо было выпрашивать. А потом все равно трахаться.

Господи. Кровища-то из ноги текла не по-детски.

Она увидела свое отражение в оконном стекле. В кухонном окне, выходившем в задрипанный переулок. В задрипанный переулок задрипанного квартала в задрипанном городе. Дерьмовый переулок. А вот она выглядела классно. Действительно классно. Она смотрела на туманное отражение в забрызганном грязью окошке. На свое обнаженное тело, такое тоненькое, красивое, почти идеальное. Она облизнула губы. Не спуская глаз с отражения, положила руку на стойку, ухватилась покрепче, подняла правую ногу, вывернула ступню, посмотрела. Вытащила из пятки маленький осколок стекла и почувствовала легкое покалывание.

Она стояла в кухне на одной ноге, и на пол из пятки капала кровь. А она зачарованно смотрела на свое отражение в кухонном окне, мерцающее и светящееся в сером предутреннем свете.

Это еще что за черт?

Ах да. Господи, да почему же она все время забывает? Там же парень у нее в кровати.

Тот парень, который собирался что-то для нее сделать. Но что? Что он, черт возьми, собирался сделать?

Так… Стоп… Секундочку! Она вспомнила! Отлично! Просто блеск! Она вспомнила! Что-то грандиозное. Он собирался сделать для нее нечто грандиозное.

Но что, елки зеленые? Что?

Ах да.

Он собирался спасти ее долбаную жизнь.

Гробовщица

В первую же ночь медового месяца она поняла, что не любит своего мужа.

Нет, не только это.

К полуночи, через десять часов после того, как они обменялись брачными клятвами, она поняла, что ненавидит его.

Осознав свою ошибку, она не впала в панику; она вообще не была паникершей. Но ее удивило то, что она смогла так ошибиться, что ее так подвело чутье. В конце концов, когда они познакомились, она не была ребенком, не отличалась наивностью, но за ней никогда не ухаживал человек типа Джо. Он даже не ухаживал, а преследовал ее. Он был настолько целеустремлен, настолько одержим. Ей было двадцать шесть, когда он заметил ее. Она работала в «Тиффани». Он был на четырнадцать лет старше и не очень хорош собой, но при этом жутко чувственный и очаровывал своей печальностью. Он зашел купить украшения для другой женщины — она подумала, что для жены, но он сразу объявил, что не женат и никогда не был женат. Она подумала, что он врет, — она-то сразу заметила, как он на нее смотрит. Взгляд не сочетался с внешней холодностью и ясно говорил, как его тянет к ней. Но оказалось, что он говорил правду. Сорок лет мужику — и ни разу не был женат. Ладно. Допустим. Он пришел купить украшения для подружки. «Она похожа на вас, — сказал он, — но не так хороша. Не так… — Он запнулся в поисках нужного слова, но почти сразу нашел его: — Не так элегантна». Потом он попросил ее выбрать что-нибудь по своему вкусу, что-то, что хорошо смотрелось бы на ней. Взглянет, дескать, и решит, покупать или нет. Она спросила, какая цена бы его устроила. Он в ответ улыбнулся — не нагло и не претенциозно. Ей понравилась его улыбка. Улыбка ослепила ее, она почувствовала странную слабость, потому что это была улыбка человека, который привык получать абсолютно все, чего ни пожелает. После этого ему уже ничего не надо было говорить. Цена вообще не имела значения.

Она выбрала бриллиантовое колье. Она никогда о нем не мечтала и не особенно им восхищалась, но считала его красивым. Колье было холодным, очень дорогим и отличной работы. Она приложила его к шее, ее руки плавно скользнули назад, чтобы защелкнуть замочек. Она на миг задержала руки в воздухе, чувствуя, как пальцы тонут в густых волосах, и заметила, как сверкнули его глаза, как его взгляд охватил ее с головы до ног. Ее ноги, красивые, длинные и хорошо заметные через высокий разрез в длинной юбке. Ее груди, полные и твердые. Ее фарфоровую кожу, к которой словно бы совсем не прикасалось солнце, казавшуюся еще белее на фоне прямых и темных, очень темных волос, падавших до плеч. Хватило этих нескольких секунд, этой позы — она это почувствовала. Потом она опустила руки, а его взгляд сосредоточился на колье. Бриллианты перестали выглядеть холодными и далекими. Они стали жаркими, чуть ли не дымились на ее бледной коже.

Он кивнул. И снова слова не понадобились. Он подал ей свою кредитную карточку, а когда она собралась снять колье, он жестом остановил ее. Взял ее под локоть и сказал: «Нет. Теперь оно ваше».

Через три месяца она уволилась с работы.

Через шесть месяцев после этого они поженились.

До свадьбы она узнала, чем он зарабатывает на жизнь. И ее это не обеспокоило. Конечно, то, что его имя постоянно мелькало в новостях, ее немного смущало — она была человеком очень скромным и скрытным и понимала, что теперь все пойдет по-другому, — но все-таки это было так волнующе. А этого ей хотелось больше всего, она это отлично знала. Не денег. Не секса. Не любви. Волнения. На следующий день после их помолвки ее фотография появилась на первой странице «Пост», и старые подружки, которых она не видела месяца три, позвонили ей и спросили: «Ты соображаешь, что делаешь?» Она не соображала. Ей было все равно. Она считала, что он ничем не отличается от любого другого преуспевающего бизнесмена. Ее не тревожила моральная сторона того, чем он занимался, не беспокоило то, что она станет частью всего этого. У нее вообще ни с чем не было проблем до свадьбы.

До этого грандиозного события они почти все время проводили вместе. Беспрерывно разговаривали — он был умен, проницателен и потрясающе образован. Она рядом с ним чувствовала себя невеждой и снова засела за книги. В основном за исторические, это он поощрял, но и романы она тоже читала. И еще она изучала биографии бизнесменов, политиков и лидеров социальных движений. Он обожал развлекать ее, а она оказалась неплохой хозяйкой дома. Она могла быть располагающей и гостеприимной, а могла стать невидимкой и всегда инстинктивно чувствовала, когда какой из этих талантов употребить. В сексе они друг друга устраивали. Не сказать чтобы он был самым лучшим любовником, но у него хватало страстности, и с физической стороной все обстояло нормально, а порой все получалось даже романтично, потому что и он и она были влюблены.

Брачная церемония состоялась в помпезной католической церкви в центре Лонг-Айленда; застолье закатили в особняке отца Джо неподалеку. Все устроили элегантно и со вкусом. Было почти пятьсот приглашенных, и из них всего десять — ее друзья. Она понимала, что после замужества эти дружеские связи потускнеют, а потом и вовсе растают, но это ее тоже не пугало. Ей было все равно.

Однако ее обеспокоило то, что произошло, когда они разрезали свадебный торт.

Он надел на ее палец обручальное кольцо, они произнесли клятвы. Их поцелуй получился долгим и страстным, и гости радостно смеялись и аплодировали. Потом они танцевали — прекрасная пара скользила по паркету, а затем подошли к столу, на котором возвышалось трехэтажное творение из шоколада и вишен. Она, полная любви, улыбаясь, взяла нож и приготовилась вонзить его в свадебный десерт, но он быстро схватил ее за руку, и она почувствовала, что не может шевельнуться. Он крепко сжал ее руку и очень тихо произнес: «Не сама. Со мной. Мы сделаем это вместе. Ты ничего не будешь делать сама. Ни теперь, ни когда-либо в будущем».

На миг ей показалось, что он шутит. Она вопросительно улыбнулась и произнесла: «Милый, что ты?..»

Вопрос остался недоконченным, потому что этого не потребовалось. Она заметила выражение его глаз. И оно ее напугало. У нее подкосились колени. Он решил, что от волнения. Он решил, что она вне себя от чувств. Но это было не так.

В его взгляде она прочла: «Ты моя».

Она стала собственностью. Его собственностью.

Через несколько часов они сели в самолет и полетели на острова Педро в Карибском море, где их ждала чудесная вилла на вершине холма, с четырьмя спальнями и видом на море, с поваром, горничной и шофером, который должен был возить их на пляж и в городок за покупками. И все это — только для них двоих. Они ели не спеша, целовались, во время роскошного ужина он гладил ее колени, а потом они занимались любовью и делали это медленно и с чувством. Все было настолько прекрасно, что она стала думать, уж не померещилось ли ей то, что произошло, когда они разрезали свадебный торт. Эта мысль ее так радовала, что она целовала Джо и ворковала — только из-за того, что испытывала такое облегчение. Она говорила ему о том, в каком стиле ей хотелось бы обставить дом, говорила, что не хочет приглашать дизайнеров, что мечтает все сделать сама, а если получится дольше, ну и что же, зато им обязательно понравится все, что будет их окружать.

И тут он заговорил. От его слов она промерзла до костей. «Когда у нас появятся дети, — сказал он, — тебе не нужно будет заботиться об именах. Имена для них уже выбраны».

Сначала она не поняла, о чем речь, но щебетать перестала и спросила: «Что?»

Он повторил. А когда она обескураженно уставилась на него, он обыденным тоном проговорил: «Я просто хочу, чтобы ты знала, что все уже решено. Сегодня, завтра, через два года. Все сделано. Ты понимаешь, о чем я говорю?»

Она поняла. Еще как поняла. Он говорил: «Ты принадлежишь мне». Именно это говорил его взгляд на свадьбе, это он говорил там, у моря, когда они лежали обнаженные. Теперь его глаза всегда будут говорить только это, и она знала, что это правда.

Она действительно принадлежала ему. И это было ей ненавистно.

Она возненавидела его из-за этого.

Первый роман на стороне у нее появился за день до первой годовщины свадьбы.

Поначалу это было не так-то легко. Она не могла просто сидеть дома. Она стала учиться, вернулась в колледж и там, в Нью-Йоркском университете, на послевузовских курсах по бизнесу, соблазнила профессора. Он не знал, кто такая она, кто такой Джо, роман длился всего месяц, а через месяц профессор все узнал. Она не возражала, когда он объявил, что не может с ней больше видеться. Он ей уже надоел. Тем более что она знала, что получит высший балл.

Роман был не такой уж яркий, бывают и похлеще, но ее взволновал сам факт. Она испытала невероятное чувство свободы. Закончился этот месяц, и она с легким сердцем вернулась к Джо, предалась исполнению роли жены, понимая, что потеряла маленький кусочек себя, но при этом не меньший кусочек себя вернула.

Восемнадцать лет спустя она была старше, чем был Джо в день их знакомства. Ей исполнилось сорок четыре, а она все еще крутила романы. По одному в год.

Она до сих пор выглядела потрясающе. Пожалуй, стала даже красивее, чем была в двадцать шесть. Джо постоянно твердил ей об этом. «Посмотри на меня, — говорил бывало он. — Я потолстел на тридцать фунтов, и волосы у меня седые, как у Санта-Клауса. А ты… — Потом он улыбался своей обычной уверенной улыбкой. — Ты совсем не изменилась. Стала еще красивее».

И его глаза сверкали гордостью.

Гордостью собственника.

Конечно, красота требовала от нее усилий. Уже шесть лет она занималась с личным тренером. Последний из них приходил к ней на дом три раза в неделю — иногда являлся даже в дом на Лонг-Айленде. Правда, чаще это происходило, когда Джо куда-то уезжал. Работал тренер сурово, у нее постоянно ныло все тело. Но результаты были потрясающие. Фигура у нее стала такая же, какая была еще до встречи с Джо, до рождения детей. Восемнадцать лет словно куда-то испарились.

Она сходила с ума по тренеру. Он был довольно мил. И восхитительно молод.

Когда он впервые не смог прийти и провести с ней тренировку — позвонил рано утром и отменил занятия, — она расклеилась. Весь день она по нему тосковала. Грустила. Прошло несколько недель, и он снова отменил занятия в пятницу. Она разозлилась. Впала в отчаяние. Не спала ночь, и даже Джо заметил, что что-то не так. Злость не покинула ее ни в субботу, ни в воскресенье. Она психовала до тех пор, пока не увидела его в понедельник. Кид Деметр переступил порог, и она снова стала счастлива. У нее будто гора с плеч упала.

Потом она стала часто думать о нем. Бывало, она лежала в постели, рядом с ней спал, уютно свернувшись калачиком, Джо, а она думала о молодом тренере. В нем было нечто особенное. Казалось, в нем кроется что-то такое, чего ей не позволено видеть. И вскоре ей удалось кое-что узнать.

Большинство ее романов не затягивались дольше чем на месяц. Ей этого вполне хватало. Продлись интрижка дольше — и возникли бы осложнения, проблемы, а она не желала иметь их в своей жизни. Но ее роман с тренером продолжался на данный момент уже почти год. И она, как говорится, на него «подсела». Когда его не было, она жаждала его. Когда он был рядом, она страшилась расставания. Она покупала ему подарки, водила его в разные места, старалась угодить ему, и единственным запретом было будущее, потому что он был молод, а она нет, и как бы роскошно она ни выглядела, она не могла стать частью его будущего.

Для них двоих будущего не существовало.

А это означало, что будущего не существовало для нее.

Иногда посреди ночи она заставляла себя задуматься об этом. Заставляла себя сосредоточиться на том, что она будет делать, если он ее бросит.

Ответ ее изумил. И встревожил. Потому что ответа не было.

Такое невозможно было представить.

«Это никогда не случится, — в конце концов решила она. — Это просто никогда и ни за что не случится».

Он принадлежал ей. Он был ее собственностью.

Наконец и у нее появилась своя собственность. А своей собственностью не разбрасываются. Ей не позволяют исчезать. Кто знал об этом лучше, чем она?

Нет, он не мог ее бросить. Это было бы слишком ужасно. Слишком болезненно.

Представить невозможно.

Затейница

Она была очень хорошенькая. Muy bonita.[21]

Чистая правда. Es verdad.[22]

Очень, очень хорошенькая. Muy, muy bonita.[23]

Она знала, что это так, и была готова этим пользоваться. А как же иначе? Она ведь замечала, как все оборачиваются, когда она идет по улице, особенно когда она надевает короткую черную юбку и маленький серый топ, удачно открывающий плечи и спину с красивыми крепкими мышцами. И она знала, что ее тело великолепно, лучше не бывает. А почему бы и нет? Теперь она занималась по два-три часа в день, ее руки и ноги стали стройными и сильными, живот крепким и плоским. Груди у нее были небольшие, но красивые. Все говорили ей, что надо бы их увеличить, сделать операцию, ведь все остальные девушки шли на это, но она не могла себя заставить. Ей нравились собственные груди, ее маленькие chi-chis, ей нравилось то, что они ее собственные. Она потеряла несколько клиентов из-за слишком маленьких грудей, но не больно-то переживала. Она не собиралась себя кромсать, изменять. Никогда и ни за что. По крайней мере пока.

Мужчины жаждали ее, уж это правда. Она могла заставить их дать ей почти все, чего бы она ни пожелала. Подарки. Ужин в дорогом ресторане. Или просто старые добрые денежки. Один мужчина, староватый, за сорок, а может быть, и под пятьдесят, с животиком и обвисшей куриной кожей на подбородке и шее, хотел подарить ей квартиру. Она думала, что он индус. А может, араб. Точно она не знала. Он был смуглый, гораздо смуглее ее, с акцентом и дряблой кожей. Но квартира у нее уже была, и притом славненькая, с видом на Ист-Ривер. Квартира — единственное, за что она платила сама. Ей нравилось платить за квартиру. Ну честное слово. Она чувствовала себя взрослой, защищенной, насколько это возможно. Поэтому она сказала смуглому старикану, что не хочет его квартиру. Единственный раз в жизни отказалась от такого шикарного подарка. Она подумала, что, если она откажется, ей это доставит удовольствие. Но не доставило. Ей только стало грустно.

Еще ей бывало грустно из-за того, что она могла заставить мужчин умолять и унижаться только ради того, чтобы притронуться к ней. Но это ее тоже заводило, заставляло чувствовать себя могущественной — по крайней мере на какое-то время. А когда все заканчивалось, она ощущала опустошенность. Такое с ней бывало в детстве, когда все засыпали, а к ней в комнату являлся ее отец. Она знала, что может с ним сделать. Она изводила его, и его взгляд становился тяжелым; он смотрел не на нее, а внутрь ее. Она обвивала его шею своей маленькой ручонкой и по-всякому обзывала его, чувствуя, как он напрягается, но нет, не только это, — она чувствовала, что он в ее власти. Она знала, что нравится ему, хотя он редко так говорил. Она знала, что он любит ее, по правде любит, хотя и этого он тоже никогда не говорил. Даже в нежном возрасте она уже понимала, что зачем-то очень-очень нужна ему. Об этом он тоже никогда не говорил, да и не надо было. Она видела это в его глазах, прожигавших ее насквозь. Он ничего не говорил, а его глаза умоляли: «Por favor».[24]

Но он никогда ее не трогал. У него ни за что не получилось бы. Ее мать тоже замечала этот взгляд и в один прекрасный день сказала ему об этом. Вскоре после этого отец ушел. Ей позволяли видеться с ним только в присутствии кого-то из взрослых. Сначала он приходил раз в неделю. Потом — раз в две или три недели. Потом стал приходить реже. В конце концов совсем перестал приходить. Мать говорила, что ей повезло. Особенно ей повезло, когда меньше чем через год после развода в их жизнь вошел новый мужчина и мать снова вышла замуж. Прекрасный мужчина. Столп общины. «Человек, преданный своей новой семье», — говорила о нем мать. Такой правильный. Добропорядочный.

И белый. Такой белый — вот почему ее милая madre[25] думала, что он идеальный. Такой чистенький.

А вот она не удивилась, когда ее отчим в первый раз вошел в ее комнату в ту ночь, которая все переменила. Он ей ничего плохого не сделал, он был так добр с ней. Он помогал ей делать уроки. Заступался за нее, когда мать ее ругала. Он ей нравился. Она даже думала, что сумеет его полюбить. Но в его глазах она увидела то же самое.

Por favor.

Вот только сказал он это по-английски. Сказал как белый человек.

Она не стала обижаться и сердиться, когда он встал на колени и стал шептать про то, что он сделает для нее все на свете. Он умолял и ворковал и гладил ее волосы так ласково, так нежно, а она понимала, что не может отстраниться, что он не позволит ей отстраниться. Он повторял снова и снова, что все-все для нее исполнит, если она сделает для него лишь одну маленькую малость. Одну малюсенькую малость, от которой он станет так счастлив. И она это сделала. В эту ночь и во множество следующих ночей. Он всегда радовался, как и говорил, а ей никогда не бывало стыдно. Ее это волновало, она гордилась собой. До тех пор, пока он не уходил и не переставал обращать на нее внимание. Или, хуже того, орал на нее. А иногда бил. Это всегда происходило днем. А потом он приходил к ней посреди ночи, пристыженный и жалкий, и умолял стать его маленькой девочкой и позволить ему любить ее. Она попыталась рассказать матери, но мать и слушать не пожелала. Мать не поверила, отказалась слушать, ведь это было невозможно, чтобы такой человек оказался нечист. И тогда она перестала об этом говорить и просто приняла как жизненный факт. Ей нравилось удовольствие, а с болью она могла мириться. Так продолжалось довольно долго — мольбы, крики, побои и любовь. А потом это перестало вызывать у нее восторг. Постепенно она стала ощущать пустоту — из-за этого, как и из-за всего другого.

Чистая правда. Настоящую пустоту.

Когда она начала работать, то в первое время не позволяла мужчинам дотрагиваться до нее. Она просто мучила их, изводила. Ну и кокетничала, ясное дело. Потом это каким-то образом прекратилось, барьер исчез, и ее стали хватать, гладить, сопеть и закатывать глаза, будто в припадке. В какой-то момент она поняла, что прикосновения для нее ничего не значат. И она стала позволять трогать ее. На душе у нее по-прежнему было тоскливо и пусто, но порой бывало забавно. Когда она видела их, так вожделеющих ее, так жаждущих всего, ее разбирал смех. Иногда она смеялась про себя, а иногда открыто, прямо им в лицо. Но их ее смех нисколько не задевал, лишь бы получить, что хотели. Это был урок номер один из тех, что она выучила за последние три года: пока получаешь то, чего хочешь, плюй на все.

Она не знала, сколько времени продлится такая жизнь. Она боялась, что жизнь закончится, и скорее раньше, чем позже. Потому что она кое-что знала. У нее была тайна. Тайна, которая ее пугала. Кроме шуток, здорово пугала. Не давала уснуть по ночам. Иногда ее бросало в холодный пот, когда она сидела на белом мягком диванчике в своей гостиной и пила чай, сложив ноги по-турецки. Она была уверена, что об этом никто даже не догадывается. Она была уверена, что эту тайну, кроме нее, не знает никто. Но тайна была, и она жила с ней каждую минуту, а тайна все росла, росла и теперь ела ее поедом днем и ночью, и пугала ее, и заставляла обливаться холодным потом.

О да, она была хорошенькая.

Но она была недостаточно хорошенькая.

Нос у нее был великоват и чуточку, самую малость свернут набок. Зубы превосходные — белые и ровные, а вот десны слишком выдавались вперед. Когда она раздвигала губы, становились чересчур видны розовые десны, и она это ненавидела. Вот почему она редко улыбалась.

К тому же она сходила с ума из-за своей кожи. Кожа была сухая, сколько бы она ни мазалась дорогими увлажняющими кремами, и неровная. Имелись изъяны: маленькие бугорки и волосики. Когда она порой смотрела при ярком освещении на свое отражение в зеркале над туалетным столиком, ей становилось дурно. Кроме шуток, по-настоящему дурно. Она рассматривала увеличенные недостатки своей кожи пять минут, десять минут, а случалось, и целый час, а потом у нее начинал болеть живот, и ей приходилось ложиться. А когда она ложилась, то начинала думать о своих бедрах — о том, что они слишком широкие, ну, кроме шуток, чересчур широкие. Сейчас этого никто не замечает, но она-то точно знала, что случится лет через десять. Десять лет — это целая вечность, как может показаться, о, ведь уже прошло три года с тех пор, как она приехала в Нью-Йорк, а время промелькнуло так незаметно. Казалось, она только вчера приехала. Так вот, она знала, что каждую минуту бедра у нее будут становиться все шире, а трицепсы — все дряблее и фигура у нее станет такая же, как у ее матери, а когда это случится, мужчины перестанут ее любить, они будут уходить от нее, как уходили от ее матери…

Нет. Ей так нельзя. Как только это произойдет, все изменится. Но пока что это была ее тайна. Никто не знал, что произойдет, когда она станет старше. И никто не знал, какой она была раньше. Все знали, какая она сейчас. Muy, muy bonita с идеальной фигуркой и маленькими chi-chis — не какими-нибудь, а ее собственными.

А потом она вдруг обнаружила, что о ее тайне известно еще одному человеку. Она рассказала ему о своем прошлом, об отце, о том, как он ночью прокрадывался в ее комнату. О разводе родителей, об отчиме, о религиозности матери, о самоубийстве сестры, о пьянстве второй сестры. Да-да, она все рассказала ему о том, какой была раньше. И он сам догадался, какой она станет впоследствии. Каким-то образом сам понял. Наблюдал за ней, когда она смотрела на свое отражение в зеркале. Она заметила, что он стоит на пороге ванной комнаты, обернулась, а он сказал: «Боишься». Сказал так просто, легко. И не как вопрос он это произнес, а скорее как ответ.

«С какой стати мне бояться?» — дерзко спросила она и забросила за спину свои мелированные тяжелые волосы. Мужчины таяли, когда она вот так забрасывала волосы за спину, особенно с тех пор, как она сделала мелирование.

А он не растаял. Просто еще на несколько секунд задержал на ней взгляд, а потом сказал: «Потому что ты достаточно догадлива и знаешь, что с тобой произойдет».

Ей хотелось спросить: «О чем это ты? Что такое со мной произойдет?». Но она не стала спрашивать, потому что он был прав. Она уже все знала сама.

Точно так же, как он знал, что она недостаточно красива.

В этот момент она впервые поняла, что влюблена в Кида.

И еще она впервые поняла, на что способна.

Она впервые подумала о том, что могла бы убить его.

Es verdad.

Кроме шуток, могла бы его убить.

Убийца

Она поверить не могла, что ее жизнь складывается так удачно.

Пока был не денек, а просто мечта. Она проснулась одна, и это ей понравилось. Она совершила утреннюю пробежку — обежала весь Центральный парк по кругу два раза. Она бежала легко, голова у нее была светлая, ей удавалось сосредоточиться на том, чем она занимается. Она ровно дышала. Вдох — выдох. Левой, правой. Она держала удобную скорость, ни с кем не соревновалась. Покинув парк, она перешла на быстрый шаг за квартал до своего многоэтажного дома. Она обожала жить в Верхнем Уэст-сайде — что могло быть лучше? Войдя в подъезд, она улыбнулась консьержу, поднялась на почти бесшумном лифте и вошла в любимую квартиру. С минуту она побродила по квартире, любовно прикасаясь к картинам на стенах, к куску индийской ткани, натянутому на раму и повешенному на стену в гостиной над элегантным диванчиком в стиле «Shabby Chic».[26] Она прикасалась к этим вещам, и они словно оживали, становились для нее реальными. Так для нее обретала реальность ее теперешняя жизнь.

Еще вечером она измельчила в кофемолке темные кофейные зерна французской зажарки и теперь засыпала кофе в верхний контейнер сверкающей черной кофеварки «Cuisinart», добавила туда же совсем немножко корицы и ванили, после чего осталось залить в кофеварку четыре чашки воды и щелкнуть рычажком включения. Аромат готовящегося кофе сразу наполнил кухню, а она тем временем сняла промокшую от пота одежду, бросила на пол в гостиной, вбежала в ванную, включила горячий душ и постояла под приятно обжигающими струйками. Она яростно растерла все тело мочалкой и два раза вымыла волосы шампунем.

Чистую одежду она приготовила с вечера — она давно пришла к выводу, что организованность и порядок лучше, чем наоборот, — и после душа надела деловой костюм. Вечером ей предстояло руководить вечеринкой, и до этого времени домой зайти она не могла, так что нужно было выбрать что-то подходящее и для работы, и для вечера. Черная юбка с тонкими полосками была достаточно короткой и приоткрывала ноги ровно настолько, чтобы это выглядело сексуально и привлекательно, но при этом была не настолько облегающей, чтобы женщину обвинили в недостатке вкуса. Подобранный по цвету пиджак консервативного фасона был прелестно притален. Она оставила две верхние пуговицы незастегнутыми, чтобы была заметна ее длинная изящная шея и уголки ключиц. Вопреки консерватизму покроя пиджака она не стала надевать под него блузку. Пусть все гадают, есть там что-то под пиджаком или нет. Еще кое-что она поняла давным-давно: загадочность лучше, чем ее отсутствие.

Затем она надела туфли на двухдюймовых каблуках с ремешками на щиколотке. Ей предстояло весь день провести на ногах, но она решила не надевать обувь на низком каблуке. За счет дополнительных дюймов ее рост увеличился до пяти футов и пяти дюймов, и она решила, что это вполне достойный рост.

Ее рыжеватые волосы — когда-то они были пепельно-каштановыми, а теперь она немного подкрашивала их хной, чтобы придать медный оттенок, — были коротко подстрижены. Подкрасила она их позавчера. Она хотела, чтобы сегодня вечером у нее все было на высшем уровне. Сегодня ей предстоял особенный вечер.

Она подцепила мыском правой туфли спортивные блузон и штаны и подбросила вверх. Ловким движением схватив одежду, она отнесла ее в прихожую и положила в корзину для грязного белья, затем возвратилась в кухню и выпила две чашки черного кофе. «Интересно, — подумала она, — почему всегда так получается? Наливаешь четыре чашки воды, а кофе выходит всего две чашки». Она пила кофе и перелистывала «Таймс». Свежий номер она подобрала у двери, где его оставил почтальон.

Даже долгий путь на метро до работы показался ей необыкновенно приятным. Очень красивый молодой человек восхищенно наблюдал за ней всю дорогу. Он был примерно ее возраста, на нем были дорогие джинсы и безупречно отглаженная белоснежная сорочка, а в его взгляде не было ровным счетом ничего похотливого. Он вышел из поезда раньше ее и напоследок одарил ее одобрительной улыбкой, словно хотел сказать, что она хорошо выглядит и что приятно видеть того, кто так хорошо выглядит.

Затем у нее неплохо пошла работа. Она завершила сделку по продаже недвижимости, переговоры по которой затянулись почти на целую неделю. Клиенты проявляли нерешительность, но в конце концов поверили ее вкусу и опыту, а она заверила их: то, что они покупают, быстро и значительно подскочит в цене. Когда они наконец сказали «да», она очень обрадовалась и даже не стала скрывать своего удовлетворения. Она отправила им домой бутылку «Перье Жюэ»[27] с запиской: «Вы сделали правильный выбор. Пейте и радуйтесь своему приобретению». А они прислали ей дюжину роз. Розы были отправлены раньше, чем они получили ее подарок, и к цветам прилагалась записка: «Спасибо. Вы сделали нашу жизнь легче и приятнее».

Она чудесно перекусила за углом — бутерброд из черного хлеба с индейкой, сыром бри и медовой горчицей, а потом выпила чашку капуччино со снятым молоком в итальянской кофейне в соседнем квартале — одном из последних, к сожалению, приятных заведений, оставшихся в этой части Сохо. Джанни, хмурый бармен лет семидесяти, подал ей шоколадный бисквит и буркнул: «Тебе идет».

И только к самому концу этот день ее мечты совершил крутой поворот. Она разговаривала по телефону, оказывала услугу еще одному клиенту — давала совет молодому художнику, подыскивавшему место для выставки, и вдруг услышала, как открывается дверь, и увидела, как вошел он. Растерявшись, она не сообразила положить трубку и еще минут пять говорила с художником. Она понимала, что это невежливо, но это ее не очень волновало. На самом деле она не очень понимала, как себя вести. А потом разговор с художником иссяк, и ей пришлось повесить трубку и разбираться со сложившимся положением.

— Я хотел тебя увидеть, — сказал он.

Он отлично выглядел. Конечно, он всегда отлично выглядел, но сегодня превзошел себя. Потертые тугие джинсы, коричневые ковбойские сапожки, желтая футболка. Светло-бежевая замшевая куртка. Волосы, уложенные муссом на манер взлохмаченных. Почему он никогда не мог просто аккуратно причесаться?

— Ты знаешь, что я рада тебя видеть. Но между нами все кончено, — напомнила она ему.

— Тут другое дело, — сказал Кид. — Это не то, о чем ты думаешь. Мне просто нужно поговорить.

Она улыбнулась, не очень веря в то, что ему нужно только поговорить.

Он заметил ее улыбку и сказал, не улыбнувшись в ответ:

— Мне нужна помощь.

— Какая помощь? — спросила она и в этот момент поверила ему, потому что никогда не видела его таким серьезным.

— Сможешь встретиться со мной позже сегодня вечером?

— Не смогу, — ответила она и почувствовала, что словно бы солгала, но на самом деле она говорила правду. Сегодняшний вечер был слишком важен для нее, и она не могла отпроситься. Кид не отводил от нее глаз, и она повторила, подчеркнув слова, чтобы он хотя бы попытался понять: — Не смогу.

Он промолчал, и она подумала: «Он так много знает обо мне. Больше, чем кто-либо другой». А потом подумала: «Что бы он мог сделать с тем, что он обо мне знает? Что бы он мог сделать…»

— Пожалуйста, — проговорил он.

Слово прозвучало настолько тихо, что она даже подумала, уж не послышалось ли ей. Но он повторил чуть громче:

— Пожалуйста.

— Прости, — сказала она и сама не поверила тому, что произносит это слово.

Она была такой сильной. Или жестокой? Или, хуже того, саморазрушительной?

Она смотрела, как он отворачивается, разочарованный и обиженный, как он выходит за дверь, как медленно и понуро шагает по мощеной улице. Он шел очень медленно. Слишком медленно.

Тут снова зазвонил телефон. Это оказался художник, у которого появилась еще пара вопросов. Она что-то ответила ему, практически не слыша вопросов, потому что напряженно размышляла над окончанием такого чудесного дня, над тем, что бы это значило, когда тебя так расстраивают. И решила, что надо будет на днях навестить Кида. В ближайшее время. И еще она поняла, что ей придется сделать.

И почему.

20

В середине марта Кид объявил, что пора приступать к финальному рывку.

— Ты достаточно окреп, и можно перейти к четвертому этапу, — сказал он. — Я думаю вот что: если бы ты остановился сейчас — в смысле, перестал прогрессировать, — то мог бы и так прожить. Твое тело практически вернулось к норме, травмы, можно сказать, залечены. Боль еще есть, я знаю, но терпимая.

Джек обдумал все это и кивнул.

— Большей частью да. Терпимая.

— Ты можешь так жить, но мне бы этого не хотелось. Так не должно быть, — продолжал Кид. — На данном этапе проблема не в боли как таковой, а в том, чтобы укрепить организм. Вопрос в том, насколько сильным мы можем тебя сделать, а ответ таков: тебе должно хватить сил для того, чтобы избавиться от страха.

— А что это у тебя выше локтя?

Кид опустил глаза. Из-под рукава футболки выглядывала белая повязка.

— Ничего такого, — ответил он.

— Что случилось?

Кид помедлил.

— Это порез.

— Как это произошло?

Кид смутился. Прикусил нижнюю губу с такой силой, что она побелела, неловко повертел головой и наконец выдавил:

— Гробовщица.

— Это она тебя порезала?

— Я… я заговорил с ней о разрыве. Она расстроилась и…

— Кид, она это сделала… ножом?

Кид кивнул:

— Это получилось случайно.

— А мне кажется, ситуация выходит из-под контроля.

— Послушай, мы могли бы не разговаривать об этом? Мне больше не хочется говорить о Команде.

— Почему?

Кид вынул из кармана небольшую карточку.

— В теле шестьсот групп мышц, и они составляют сорок процентов веса твоего тела.

— Что происходит? Почему ты не хочешь говорить о…

Не обращая внимания на вопросы Джека, Кид продолжал, не отводя глаз от карточки:

— И сейчас мы с тобой, работая этими мышцами, отправимся в город.

— Кид…

— Нет!

Джек даже испугался, с каким пылом Кид выкрикнул это слово. Он молчал до тех пор, пока Кид не отвел глаза от карточки, пока их взгляды не встретились. Тогда Джек кивнул. Он кивнул, и у него мелькнула вот какая мысль: «Он уже убегал. Я не хочу, чтобы он убежал еще раз. Что-то происходит, и я этого не понимаю, но мне бы не хотелось его оттолкнуть. Я не хочу, чтобы он убежал». В общем, он только кивнул и промолчал, тем самым давая Киду понять, что готов сменить тему.

— Вот расписание.

Кид постучал кончиком пальца по карточке. Но больше он ничего не успел сказать, потому что в комнату вбежала Мэтти.

Она испуганно огляделась, будто ожидала увидеть что-то неприятное, неправильное, и явно удивилась, что здесь все в порядке.

— Что это был за крик? — спросила она, и, хотя ее голос звучал спокойно, глаза сердито сверкали. Ее гнев был направлен на Кида, но тот молчал, и Мэтти сказала: — Не надо тут кричать и всех расстраивать.

— Все нормально, Мэтти, — заверил ее Джек.

— Я не хочу, чтобы он на вас орал. Не хочу, чтобы он вам делал больно. Вы и так натерпелись. — Она снова сердито зыркнула на Кида. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, — ответил Кид едва слышно.

— Один раз ты уже сделал ему больно. И больше не сделаешь, — объявила Мэтти, глядя на Кида в упор.

— Ты права. Прошу прощения.

Она стояла в дверях и испепеляла Кида взглядом, пока Джек не сказал:

— Все нормально, правда. Честное слово.

Мэтти кивнула, удовлетворенная своей работой, развернулась и отправилась в кухню. После неловкой паузы Кид проговорил:

— Она тебя защищает.

— Да.

— Что ж, правильно делает.

— Правильно или нет, но я этому рад.

Кид кашлянул, снова постучал пальцем по карточке и сказал:

— О'кей. Пока будем встречаться четыре раза в неделю.

Джек нахмурился и просмотрел записи на карточке. Несколько столбцов, аккуратно набранных на компьютере. Упражнения были просто невыносимые. Кид хотел, чтобы он делал вещи, которых он делать не мог.

— Ты шутишь, да? — спросил Джек. — Ты хочешь, чтобы я бегал?

— Не с завтрашнего дня, Джек. Но через год — да, я думаю, ты сможешь все это делать. И тебе не придется пробегать милю за десять минут. Мы можем начать с пятнадцати. Или с двадцати. Я просто хочу, чтобы ты приступил к тренировкам и…

— Ты окончательно спятил.

— Когда ты научишься доверять мне?

— Я тебе доверяю.

— Не доверяешь. — В голосе Кида не было гнева, осталась только спокойная уверенность, столь же мощная, как в тот день, когда он впервые вошел в гостиную и призвал Джека на бой за собственное здоровье, на сражение с болью. — Я серьезно. Как ты можешь мне не верить, когда я говорю, что ты сумеешь что-то сделать? Как ты можешь мне не доверять после всего, что мы уже успели совершить?

Джек довольно долго молчал, прежде чем ответить:

— Кид, если уж совсем откровенно, все доверие из меня вышибло.

Он заметил, какая боль отразилась на лице Кида при этих словах. Но все же парень кивнул и сказал:

— Хорошо. Но, может быть, ты хотя бы попробуешь потренироваться на беговой дорожке? Обещаю, сначала будем все делать медленно. Тебе достаточно только сказать, когда станет больно, и будем прекращать.

Джек ничего не ответил. Но он встал на беговую дорожку и, как только Кид нажал на кнопку включения, зашагал, постепенно набирая скорость, и в конце концов побежал на месте медленной трусцой. Он ждал, что разболится бедро, но боль не вспыхивала. То есть она присутствовала, но не постоянно, а скорее накатывала волнами. На какой-то миг он сбился с ритма. Но он видел, что Кид наблюдает за ним, и подумал, что, возможно, удастся перетерпеть эту боль. Он понимал, что на следующий день у него все тело будет ныть, но это было ничего. Он мог сделать это. Он бежал. Это был самый медленный бег в истории, но все же он бежал.

— Я кое с кем познакомился, — негромко проговорил Кид. — Было потрясающе.

— Новая Цель?

— Очень подходящее прозвище для нее, — сказал Кид. — Со всех сторон.

— Поздравляю.

— Только… Есть кое-что… Даже не знаю, как сказать.

— Еще одна из тех, кто тебя пугает?

Кид попробовал улыбнуться, но ему удалось только угрюмо пожать плечами.

— Джек, — сказал он, — сейчас меня пугают все мои знакомые. А эта, эта Новая Цель… Думаю, она не такая, какой показалась мне сначала.

— Ты хочешь рассказать мне, что происходит, — спросил Джек, — или мы будем продолжать говорить загадками?

— Хочу рассказать, — проговорил Кид и кивнул с таким видом, будто принял решение. — И скажу. Скоро. Я уже многое понимаю, но мне надо еще кое-что выяснить. Потом я расскажу тебе все.

— Отлично. А пока что нельзя ли мне прекратить бег? Похоже, я скоро грохнусь в обморок.

— Давай-ка я расскажу тебе одну историю, — сказал Кид, когда Джек перешел на обычный шаг. Теперь он говорил спокойно, и это даже можно было расценить как попытку извиниться за нежелание откровенничать о личной жизни. — Когда я в старших классах играл в футбол, как-то раз у нас была встреча с командой качков. Я говорю «качков», потому что их игрок в среднем весил фунтов двести восемьдесят, а наш, наверное, двести двадцать пять или двести тридцать. Мы думали, нас по полю размажут. Но наш тренер сказал, что мы можем победить. Он сказал: если мы продержимся до четвертого тайма, заработают наши навыки, полученные на тренировках по аэробике. Он говорил, что мы в лучшей форме, что они выдохнутся и, несмотря на то что они такие здоровяки, мы сможем их переиграть, как только они начнут уставать. И знаешь что? Он оказался прав. Мы их сделали. В четвертом тайме мы растоптали всех этих накачанных парней.

— Очень интересно. Может быть, мне стоит записаться в старший класс и попытать счастья в футбольной команде?

— Я просто хочу сказать, что бег очень важен. Нельзя предугадать, каких результатов добьешься с его помощью. — Кид говорил еще тише и спокойнее, его голос звучал словно бы издалека. — Никогда нельзя предугадать, против каких здоровяков придется играть.

21

Вот и она, ни о чем не подозревающая.

С ней не надо было даже знакомиться, стоило только на нее взглянуть — и сразу ясно: хорошая, милая женщина. Что-то в ней было такое теплое и приятное. Такое симпатичное. Она явно была любящая и заботливая. Это у нее на лице было написано, это было заметно по ее походке. Она весь мир была готова обнять своими костлявыми руками. Любо-дорого поглядеть. Прямо даже радостно.

А с ней, наверное, ее муженек. Тоже с виду симпатяга. Шел с палочкой. Что же это с ним стряслось? Несчастный случай, поди. А может, это после Вьетнама. Он сильно хромал. И хрипел. Да только ноге от этого никакого толка. Толстый. Мог бы уж сбросить несколько фунтов. Но, наверное, он был из таких, кому до лампочки, как они выглядят и как они хреново хромают.

У нее был радостный вид. Да и с чего бы ей огорчаться? Денек выдался погожий, морозный и ясный, а у нее такой славный муженек, встретил ее на автобусной остановке, когда она возвращалась с работы, и пошел с ней домой пешком, хотя у него больная нога. Сейчас ведь такую парочку редко когда встретишь, правда? Не часто, что и говорить. Люди стали другие, не такие, какими должны быть. И то, что следовало сделать, казалось неправильным. Но сделать это было необходимо. Почему только этой милой парочке можно быть счастливой? Разве они тоже не заслуживали счастья? Заслуживали, уж вы поверьте. А разве все на свете не пытались отобрать у них счастье? Еще как пытались. Ну, может быть, не все на свете. Может быть, это уж слишком — насчет всех на свете. Насчет всех на свете утверждать, пожалуй, не стоит. Но лучше перебдеть, чем недобдеть. Неплохой лозунг, верно? Да нет, не лозунг. Как это раньше называли? Поговорка. Ну да, может, и поговорка. Нет, девиз! Вот что это такое. Отличный девиз. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Чернокожая парочка поравнялась со старушкой-негритянкой, вышедшей из дома. Старушка сказала: «А я только что к тебе стучала, Матильда». А Матильда так расстроилась, что ее не было дома, когда к ней в дверь тарабанила эта старушенция, и говорит: «Ну, теперь мы весь вечер дома, так что можешь стучать, когда пожелаешь». Старушка сказала, что так и сделает, а потом чернокожие супруги быстро поднялись по трем широким бетонным ступенькам и зашагали к симпатичному домине — красный кирпич, этажей, наверное, двенадцать, третий от Ленокс-авеню.

Стало быть, тут они и проживали.

Вот как все просто получилось.

Проще не придумаешь.

Легко и просто было запарковать черный «пэтфайндер» на Ленокс-авеню в шесть утра на следующий день. Рановато, конечно, кто спорит, но лучше перебдеть, чем недобдеть.

Легко и просто было заметить Матильду и ее супружника. Они нарисовались в 7.30. Легко и просто было проехаться следом за ними три квартала до автобусной остановки. Не составило особого труда подождать, пока они расцелуются. Потом одышливый муженек похромал домой.

Легко и просто было ехать следом за автобусом по Пятой авеню, а потом пришлось, правда, обогнать, потому что и так ясно было, куда направлялась славная Матильда. Даже парковку особо искать не пришлось. Сплошное везение. Одна тачка, запаркованная на Мэдисон, отъехала, и «пэтфайндеру» хватило места туда вписаться. На счетчике еще аж тридцать минут осталось.

Легко и просто было прождать на углу ровно восемь минут, пока не подъехал тот самый автобус, а потом легко и просто было пойти следом за Матильдой, увести ее — ну, ладно, ладно, не увести, завести в Центральный парк, начинавшийся всего-то в нескольких шагах от автобусной остановки.

Никто не обратил на это никакого внимания, так что было очень даже легко и просто затолкать ее за кусты и перерезать ей глотку, а она даже толком допетрить не успела, что происходит.

Легко и просто было вынуть денежки из ее кошелька. И не только легко и просто — это было очень даже умно, потому что теперь все выглядело как ограбление.

Но самое лучшее — то, как легко и просто было пошарить у нее в кошельке и найти именно то, что требовалось.

Ну, если честно, это уж слишком, пожалуй. Это, в общем-то, не понадобится.

Но мало ли. Может, и пригодится.

И кроме того, всегда неплохо иметь лишнее волшебное приглашение. Еще один шанс окончательно удостовериться в том, что их мечта сбудется.

Лучше перебдеть, чем недобдеть, а?

Нет, девиз потрясный.

22

— Странно, — сказал Джек и, поймав недоуменный взгляд Кида, спросил: — Который час?

— Самое начало десятого. Черт, мне пора. У меня занятия в «Хэнсон».

— Что за «Хэнсон»?

— Это спортзал в Сохо. Иногда я провожу там тренировки с клиентами. Неплохое место. — Он широким жестом указал на тренажеры Джека. — Не у всех дома, знаешь ли, такие классные тренажеры.

— Я волнуюсь. Это не похоже на Мэтти — так опаздывать.

— Наверное, она заболела.

— Она бы позвонила.

Кид пожал плечами.

— Может, что-то с транспортом.

В десять часов Джек, уже не на шутку встревоженный, достал свой карманный компьютер «Палм пайлот» и прикоснулся стилусом к имени Мэтти Стрикленд. Затем набрал номер на беспроводном телефоне. А когда ему ответил женский голос, он спросил:

— Мэтти?

Женщина на другом конце провода плакала, и Джек не мог разобрать, что она говорит.

— Мэтти дома? Это Джек Келлер. Она должна была…

Тут женщина разрыдалась еще сильнее.

— Ох, мистер Келлер, — пробормотала она, горько всхлипывая. — Мэтти о вас всегда говорила только самое хорошее…

— Да что случилось? — пытался допытаться Джек. — Ее муж дома? Я могу с ним поговорить?

— Он здесь, — ответила женщина, продолжая всхлипывать. — Только он не может подойти к телефону. Он говорить не может. Я их соседка, — сказала она. — У меня у самой язык отнимается, но я тут пока отвечаю на звонки. Жду, когда их дети приедут.

— Пожалуйста, объясните мне, что происходит. С Мэтти все в порядке?

— Мэтти мертва. Ее убили, — прорыдала женщина. — Зарезали по дороге на работу. Забрали все деньги из кошелька, а ее убили…

Женщина еще что-то говорила, рассказывала известные ей подробности, но Джек больше ничего не слышал. Он попрощался как в тумане, сказал, что будет ждать звонка и поможет, чем сумеет. Ошеломленный страшной новостью о женщине, которая была к нему так добра и так долго заботилась о нем, он мог думать только об одном: сколько же в мире опасных людей, сколько же Черточек отчаянно пытаются получить то, чего им хочется.

Получить что угодно на свете.

23

К середине апреля похороны Мэтти остались позади, и, как это обычно бывает, со временем жизнь снова вошла в норму.

Джек, Дом и Кид посетили похоронную церемонию. Джек обратился к мужу Мэтти.

— Я знаю, — сказал он, — легче вам от этого не станет, но жалованье Мэтти будет вам выплачиваться каждую неделю, пока вы живы.

— Спасибо, сэр, — сказал Джеку старик.

— Если есть что-то, что я мог бы сделать. Что угодно…

— Спасибо, сэр, — повторил старик, взял Джека за руку и крепко ее пожал.

Джек узнал эту ноту в голосе. Он хорошо помнил эту интонацию. Сдавленный стон неописуемой и невозместимой потери.

Пережить трагедию Джеку помогли тренировки с Кидом. Он мог на несколько часов сосредоточиться на собственном теле, не опасаясь за свое сердце.

Двенадцатого апреля термометр за окном показал двадцать два градуса.

Пробежав на дорожке милю за тринадцать минут, Джек, уставший как собака, сошел с тренажера, и Кид сказал:

— У нас сегодня небольшой праздник.

С этими словами Кид провел Джека на балкон, где разложил гантели и штанги, которыми они должны были пользоваться в этот день.

— Думаю, на лето мы можем переместить наш спортзальчик сюда, и тренажеры тоже. Под навесом оборудование не промокнет, зато ты сможешь отрабатывать бег, заниматься на велотренажере и поднимать тяжести на свежем воздухе. Лучше потеть здесь, чем в комнате с кондиционером. А пока попробуем позаниматься здесь с гантелями и штангой.

День выдался погожий. Джек дышал городским воздухом, обводил взглядом зеленые просторы парка, тут и там тронутые разноцветными пятнами в тех местах, где высадили первые тюльпаны. Он видел компании гуляющих людей. Одни из них бродили по дорожкам, другие бегали трусцой, третьи дремали на скамейках.

Тренироваться было приятно. Упражнения бодрили Джека, вселяли уверенность. Нагрузка была не так уж велика, но он полностью сосредоточивался на том, что выполнял. Его почти покинули печальные мысли, и он наслаждался теплом солнца и легкостью собственных движений. Он почти не замечал, что Кид нервничает, расхаживает из стороны в сторону. Пока Джек с помощью гантелей разрабатывал бицепсы, Кид улегся под штангу и стал поднимать большой вес. Он не все свое внимание обращал на Джека, а это было для него нетипично. Он напрягался, заставлял себя поднимать четыреста фунтов. Слышались его тяжелые вздохи и стоны. Потом он взял штангу, нагрузил на нее двести фунтов, улегся так, что гриф лег ему на шею, и быстро сделал пятнадцать отжиманий. Но и это Кида не удовлетворило. К тому моменту, когда Джек закончил свой комплекс упражнений, Кид все равно был как туго натянутая пружина, готовая лопнуть.

— Что с тобой происходит? — наконец спросил Джек.

Он успел немного прийти в себя после упражнений.

Мир обрел привычные очертания, и Джек заметил, что Кида что-то не на шутку беспокоит. В этом была не просто необходимость сбросить накопившуюся энергию.

— Есть неприятности.

— Команда?

— Отчасти. Может быть.

— Ошибка.

— Господи, ты ведь ничего не забываешь! Да, все стало еще более странно. Чем больше я узнаю…

Кид не договорил.

— Что еще?

— Да много всякого.

— Например?

— Университет. Последние экзамены. А у меня столько народа тренируется. А… А я хочу принести тебе что-то, мне хочется тебе что-то показать. Я тебе говорил. Диплом о втором высшем, моя идея…

— Пожалуйста, говори. Я сделаю все, что ты захочешь.

Кид сильно нервничал. Он говорил быстрее обычного. И еще Джеку показалось, что пот на лбу у Кида выступил не только из-за сильной нагрузки.

— Я разрабатываю один план. Изложу его на бумаге. Не обязательно, чтобы он тебе понравился и всякое такое. Я хочу сказать: ты можешь все мне сказать честно, но мне бы хотелось, чтобы этот план тебе понравился. Или, по крайней мере, отнесись к нему серьезно, ладно?

— Кид, когда я относился к тебе несерьезно?

Кид шумно выдохнул. Судя по всему, слова Джека его немного успокоили.

— Пожалуй, такого не было. — Он покусал губы, задумался. — Мне понадобится какое-то время, чтобы все подготовить. Несколько недель, а может быть, месяц.

— Принеси свои записи, как только они будут готовы. Когда ты решишь, что все готово. Я отнесусь ко всему серьезно и буду строг. Как тебе это?

— Отлично, — сказал Кид. — Это просто отлично. — Он помедлил. — Только понимаешь, в этом участвую не только я. Еще мой приятель Брайан. Ты помнишь Брайана? Он еще в детстве со мной дружил.

— Здоровый такой. Твоя тень.

— Ага. Сейчас он похудел, перестал принимать стероиды.

— А помнится, он был славным защитником.

— Ну… — Кид снова разволновался. — Может быть, я зайду вместе с ним. После того как ты ознакомишься с планом. Что-то вроде деловой встречи.

— Можешь приводить кого захочешь, — сказал Джек. — Мне было бы приятно снова повидаться с ним. Будет все как в старые добрые времена: вы, ребятки, лопаете за десятерых, а я оплачиваю. Постараюсь быть таким же честным, как тогда. И таким же суровым.

Кид испытал явное облегчение.

— Да, — сказал он. — Очень хорошо. Просто отлично.

Он сделал глубокий вдох, пару раз молча кивнул.

«Он успокаивается», — подумал Джек. Кид отвернулся от него, встал около парапета и с любопытством на что-то уставился. Как только Кид сделал шаг ближе к краю, у Джека премерзко засосало под ложечкой.

— Эй, — окликнул его Кид. — А ты знаешь, что отсюда можно добраться до соседнего дома?

— Нет, не знаю, — отозвался Джек. Он не понял, услышал ли его Кид, но голос у него дрогнул. Кид перегнулся через парапет, а у Джека сдавило горло. — Я никогда…

— Серьезно. Здания соединены. Можно пройти по этому выступу и забраться вон на ту крышу. Конечно, такое придет в голову только чокнутому, но все-таки…

— Кид…

У Джека пересохло во рту. Картина перед глазами: Кид, стоящий около парапета, перегнувшийся через него, — все это поплыло, зарябило, как на экране телевизора при скверном приеме.

— А эти горгульи! Просто невероятно. Ну и страшные же чудища! А я их раньше даже не замечал! Господи, ну и здоровенные же они!

— Кид…

А потом это произошло. Кид сделал еще один шаг к парапету и ловким движением вспрыгнул на него.

Джек вскрикнул.

Или ему так показалось. Он попытался вскрикнуть, но с его губ не сорвалось ни звука. Он видел, как Кид стоит на узком парапете, и у него самого ноги стали ватные. Ему хотелось кричать, но он не мог, словно бы кто-то ладонью зажал ему рот. Он смотрел на небо и видел яркое солнце, но солнце вращалось и уползало в сторону, и поворачивалось вокруг облаков, и становилось все ярче, и заливало все вокруг слепящим белым светом. И он видел фигурку, хотя понимал, что этого не может быть, но все же видел фигурку мальчика с оперенными крыльями, летящего к солнцу, а потом камнем падающего вниз, дико размахивающего руками в попытке удержаться в воздухе, но тщетно, тщетно. Он падал все быстрее… Падал…

Джек начал задыхаться. Он никак не мог сделать вдох. И вдруг словно бы кто-то подсказал: «Смотри вниз… Смотри себе под ноги… Схватись за что-нибудь и смотри вниз…»

Джек ухватился за скамейку, на которой сидел, и, с трудом опустив голову, уставился в пол. Потом зажмурился и стал ждать, пока перестанет кружиться голова, отступит тошнота, уйдет страх.

Он услышал, как Кид его окликает. Джек сделал глубокий вдох, еще один, еще. Не поднимая головы и не открывая глаз, он попытался ответить Киду, сомневаясь, что сумеет выговорить хоть слово, но, к собственному изумлению, услышал свой голос.

— Слезь, — выдохнул он. — Слезь оттуда.

Сидя с зажмуренными глазами, он услышал голос Кида, совершенно спокойный и тихий:

— Джек. Джек, все в порядке.

Джек открыл глаза. Головокружение прошло. Но он не оторвал глаз от пола. Его сознание было приковано к парапету. Он представлял, как Кид стоит там и смотрит на город и ничто не мешает ему сорваться, и Джеку казалось, что его сейчас вытошнит. Он снова зажмурился, попытался выбросить эту картину из головы — то, как Кид кувыркается в воздухе, падая с огромной высоты… все ниже… ниже… А потом начал падать уже не Кид, а Джек. И в воображении его глаза были открыты, и он кричал, но ничего не было видно и слышно…

— Джек. — Голос Кида. — Джек, открой глаза.

Джек не пошевелился.

— Ничего не будет, Джек. Я не упаду.

Джек разжал веки, но не поднял головы.

— Упадешь только в том случае, если захочешь упасть, — сказал Кид. — Пожалуйста. Открой глаза и посмотри.

Джек медленно втянул в легкие воздух. Он понимал, как это глупо, он чувствовал себя слабым и беспомощным. Но мозг не управлял его ощущениями. Это был страх в чистом виде, неконтролируемая фобия. Мысль о том, чтобы находиться так близко к краю пропасти…

— Упадешь, только если захочешь упасть, Джек. Пожалуйста. Просто посмотри.

Джек выдохнул. Ему показалось, что он не дышал целую вечность. Он медленно поднял голову. Кид стоял на парапете лицом к нему. Спиной к парку, к городу, к лежащей внизу улице. Весь дрожа, Джек заставил себя смотреть. Он видел небо за спиной Кида, синее с белыми облаками, и силуэт Кида на фоне далекой зелени парка и коричневых пиков зданий Уэст-сайда. У Джека дрожали руки и тряслась правая нога.

— Прости. Я не подумал. Я забыл… обо всем. Но я не боюсь высоты, Джек. Меня это не пугает.

Джек отозвался еле слышным голосом. Его лихорадило, словно какой-то страшный грипп ослабил его тело, не давал управлять мышцами.

— Пожалуйста, спустись, Кид. Пожалуйста, спустись.

На этот раз Кид послушался. Он спрыгнул со стены, ловко приземлился на террасу и шагнул к Джеку. Как только он это сделал, Джек сразу расслабился. Выступивший на шее пот стал холодным и липким, и он стер его. Нога перестала трястись, руки тоже.

— Прости, — повторил Кид. — Я не догадывался… Я не знал, что все настолько плохо.

— Чувствую себя последним идиотом, — вымолвил Джек. — Господи боже. Но я ничего не могу с собой поделать.

— А я не подумал… Мне-то все равно. Мне понравилось стоять на такой высоте. Мне вообще нравится смотреть вниз.

— Кид, — проговорил Джек дрожащим голосом. — Ты сказал, что упадешь, только если захочешь упасть.

— Верно, — кивнул Кид. — В том случае, когда все дело только в тебе. Когда тебя никто не толкает. Тогда все так.

— Что ж… Вот это меня и пугает. Когда я подхожу близко к краю, когда кто угодно подходит близко к краю, я вижу себя… я не просто чувствую это, я это вижу… вижу, как я срываюсь вниз. Я не могу ничего поделать, меня словно магнитом туда тянет. Срываюсь и вижу, как падаю вниз. Падаю, падаю…

— Прости, Джек. Я не понимал.

— Все нормально. — Еще один глубокий вдох. — Теперь я в порядке.

— Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь выпить?

— Нет, — ответил Джек и заставил себя встать. Это ему удалось, но силы пока не вернулись к нему. — Давай просто уйдем в комнату.

Кид взял его под руку, толкнул в сторону скользящую дверь, ведущую в гостиную.

— Упадешь, только если захочешь упасть, — медленно повторил Джек. — Ты действительно так думаешь?

— Да, — ответил Кид. — Я действительно так думаю.

— Я не хочу упасть, — сказал ему Джек. — Правда, не хочу. Но не думаю, что смогу устоять.

24

Силачка

Как это могло случиться?

Разве не классный был план? Она-то не сомневалась, что классный.

Чертовски простой и чертовски классный.

Она сама себе удивлялась, что смогла придумать нечто столь простое и столь классное.

До сих пор удивлялась. Чертовски классный план, больше и сказать нечего.

Но он не сработал.

Вот ведь, мать твою.

Ну ладно. Такой уж денек выдался. Ничего, блин, не клеилось. Так что и удивляться особо нечего. Вообще-то дни примерно все такие были, если задуматься. Как раз поэтому ее план и казался таким классным. Если бы он удался, дни стали бы более или менее терпимыми. Или хотя бы один день. Этого бы хватило, правда? Еще как хватило бы. Чертовски. Вот было бы классно. Один терпимый день в этой гребаной Америке…

Стоп. Она подумала и решила, что вчера был не самый отвратный день. Да нет же, вчера день был совсем даже отличный. Она виделась с мистером Милашкой. Так она называла Кида. Он был чудо какой милашка. Такой милашка, что с ним она могла забыть о том, что ее гребаный план провалился.

Она вспоминала, какой могущественной казалась себе, когда они одновременно испытали оргазм. Как потом, когда он вымотался и был готов без чувств повалиться на кровать, она не давала ему отдохнуть. Господи, да. Она обхватила его ногами, она его чуть не задушила, но это не имело значения, потому что он был такой сильный и крепкий. Ну просто жуть какой крепкий. А еще она вспомнила, как он удивился, когда во время этого она вдруг вытащила наручники и приковала его к спинке кровати. «Это кэгэбэшные наручники, — сказала она. — Самые настоящие». Ух как он разозлился. А она хохотала. Сколько дней она так не хохотала? Может, даже несколько месяцев. А он ничего не мог сделать. И никуда не мог уйти. И дал ей еще раз испытать наслаждение. И это было еще круче и дольше. Он вынужден был…

Но почему же план-то не сработал?!

Дело было беспроигрышное.

Куча бабок. Просто куча. Бери — не хочу. Сбылась американская мечта, можно сказать, и все проще пареной репы.

И план потрясный, вопроса нет.

Ну да, да, может быть, капельку рискованно. Блин. Если теперь подумать, даже, пожалуй, маленько опасно. А может, и не маленько. И вроде бы даже глупо.

Хорошо, что мистер Милашка был такой надежный. Надежность — дело хорошее. А он был не просто надежный. Он был сильный. Господи, какой же он был сильный. А это даже лучше, чем надежный. По меньшей мере в этом случае.

Возможно (только возможно), он был достаточно сильным и достаточно надежным для того, чтобы не дать им убить ее, хотя бы потому, что ее офигенный план был такой офигенный. Потому что она таки испортила и этот план, и все остальное тоже.

Господи, ведь все казалось так клево.

А потом лопнуло, как и все прочее в любой из мерзких дней в ее мерзкой, невыносимой жизни.

Гробовщица

Он только что ушел, ее чудесный красивый мальчик. Она провожала его взглядом, пока он шел по дорожке, пока не скрылся за деревьями сада. Потом он мелькнул на подъездной дороге, опять пропал за деревьями и снова появился. Сел в машину. Она стояла у окна и смотрела ему вслед до тех пор, пока не осознала, что его нет уже несколько минут, и, хотя она осталась одна, ей вдруг стало стыдно, как девочке, которая написала в своем личном дневнике что-то непристойное.

Она продолжала ощущать его запах, и от этого запаха по ее телу прошла дрожь возбуждения. Она быстро дошла, вернее, добежала до кровати и бросилась на нее. Зарылась лицом в подушки, сделала невероятно глубокий вдох, почувствовала, как раздулись легкие, и ее захлестнули его запахи: легкий аромат лимонного одеколона «Балмиан», который она ему подарила, сухого дезодоранта и пота, дивный, резкий запах его пота. Они только что занимались любовью — страстно и чудесно, но он был снова готов в бой. Она вспоминала, как провела кончиком ногтя по его руке, как бицепс раздулся и затвердел. Она прикоснулась к повязке, и он поморщился. Ей нравилось, когда он морщился. Она обожала видеть его таким уязвимым. И попросила у него прощения. Сказала, что не управляла собой. Она не обещала ему, что больше так не будет, — не хотела, чтобы он слишком уж расслаблялся, — но он принял ее извинения. Он потянулся к ней и обнял ее, и вот теперь она представила, как лежит у него на груди, как наклоняется и целует его, как ее губы скользят по его мускулистому животу…

Она попыталась думать о другом, но ничего не вышло. Она снова хотела его. Сейчас. Но он не мог быть рядом с ней, и на краткий миг она рассвирепела и возненавидела его за то, что он ее покинул. Она снова сделала вдох, зарывшись лицом в подушки. У нее закружилась голова, и она расхохоталась. Она смеялась над своей страстью и над своей глупостью.

Она пыталась уговорить его остаться пообедать. Но он сказал, что у него еще есть работа. Другие клиенты. Настоящие.

А она напомнила ему о том, что она тоже настоящая клиентка. Она даже предложила заплатить ему за сверхурочную работу, если он останется, и была шокирована собственным поведением, но ей это было безразлично. Она так сильно хотела его и знала, что деньги для него важны. А для нее они были не важны, и она была рада швырять ему деньги, рада отдавать ему все, чего бы он ни пожелал, но он сказал, что должен идти, что чувствует непреодолимое искушение — как он может не чувствовать искушения! — но должен быть сильным. У него был другой клиент, который в нем нуждался, а она стала капризничать и упрашивать, чтобы он сказал ей, что это за клиент, а он ответил, что не может разговаривать о других клиентах — даже с ней. Да, это женщина, сказал он. Да, молодая. Но совсем не такая привлекательная, как она. Нет, между ними ничего нет, она просто клиентка. Если непременно нужно как-то ее называть, можно называть Затейницей. Так он называл ее в разговорах с другими клиентами. Затейница. Потому что она была актриса-танцовщица.

«А меня ты как называешь, — кокетливо поинтересовалась она, — когда разговариваешь обо мне с другими клиентками?»

«Никак не называю», — ответил он. Улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал.

А потом вышел в сад, прошел по подъездной дороге, сел в лимузин, и машина увезла его в ту жизнь, которую он вел без нее. В ту жизнь, о которой она знала так мало.

И она решила узнать немного больше о другой его жизни. Она решила, что ей необходимо узнать об этом больше.

Как только она стала думать о последнем поцелуе, голова у нее перестала кружиться. Чем больше она думала, тем более бесстрастным ей представлялся этот поцелуй. Словно попытка ее задобрить. Чтобы отвязалась. Чтобы поскорее уйти.

Она снова зарылась в подушки в надежде еще раз вдохнуть его запах, но запах улетучился. Не осталось и следа.

Она была совсем одна в своей комнате.

Затейница

В это утро с девяти до десяти она занималась на тренажере «Stair Master».[28]

С десяти часов трех минут до десяти двадцати трех она упражнялась на беговой дорожке. Пробежала ровно две с половиной мили.

Пятнадцать минут качала пресс, пятнадцать минут выполняла упражнения на растяжение позвоночника, а потом одолела тысячу метров на гребном тренажере. На это у нее ушло три минуты и пятьдесят две секунды, то есть всего на семь секунд больше ее собственного рекорда.

В женской раздевалке элегантного спортзала «Челси перс» она сняла кроссовки и носки, обтягивающие бриджи и топ и встала перед большим зеркалом. Она смотрела на свое отражение, на то, как по плечам стекает пот. Напрягла трицепс и увидела, как заблестели мышцы в свете флуоресцентных ламп. Провела пальцем от подбородка по шее, между грудями, сунула палец в рот и почувствовала вкус своего пота. Медленно вертя палец, сжатый губами, она стала неторопливо поворачиваться, встав на цыпочки и не отрывая глаз от своего отражения. В раздевалке сейчас было совсем немного женщин. Они принимали душ, одевались, готовились возвратиться кто на работу в офис, кто в студию на фотосессию. Она чувствовала, что на нее начали смотреть, и это ее взволновало. Ей нравилось, когда белые девушки смотрели на ее тело, поэтому она продолжала вертеться перед зеркалом еще какое-то время после того, как увидела все, что хотела увидеть. Они завидовали тому, что видели? Или они возбуждались? Она их забавляла или отталкивала? А ей было все равно, кроме шуток. Лишь бы только они хоть как-то к ней относились.

После спортзала она отправилась за покупками. Ей ничего не было нужно, и в этом как раз была фишка. Она приобрела фривольные вещички. Но элегантные. Она научилась быть элегантной, обзавелась вкусом богатой белой женщины. Ей нравилось изводить мужчин повсюду, в том числе и в спортзале. В итоге те из них, которые ночами мечтали о Мэрайе Кэри, глядели на нее, пыхтя, как паровозы, и обливаясь семью потами на своих тренажерах. Ну и в клубе, ясное дело. Там она обожала разгуливать с обнаженными бедрами — твердыми, как каменные, и на высоченных каблучищах. А в обычной жизни она любила высокий класс. Более того, она понимала, что такое высокий класс. И пока другие девицы ее возраста прочесывали Восьмую улицу и покупали посеребренные сережки, она уверенно ходила по Мэдисон-авеню. На этот раз она заглянула в «Фрателли Розетти» за парой ярко-красных атласных туфелек с открытым мыском и каблучком высотой в один дюйм, а потом в «Прада» за черной сумочкой с красной застежкой, отлично подходившей к туфелькам. Вернее, за двумя черными сумочками с красными застежками, потому что… ну, как тут объяснишь… Просто никогда не знаешь, когда может пригодиться лишняя сумочка.

В три тридцать у нее было назначено прослушивание для участия в «мыльном» сериале, но роль была не ахти, и, кроме того, она здорово устала, поэтому она плюнула на прослушивание, пошла домой и улеглась поспать до четырех. В шесть она взяла такси и поехала на работу.

Ночь получилась отличная. Она скользила по столбу, она танцевала и кувыркалась и выглядела чертовски сексуально. Она заработала тысячу восемьсот долларов чаевых, и никто из тех, перед кем она изгалялась, понятия не имел, что она размышляет о новой обивке для своего диванчика в гостиной или о том, куда задевалась квитанция из химчистки, потому что завтра как раз надо забирать оттуда вещи, или о том, какие книжки она будет читать, лежа на пляже, когда в следующем месяце возьмет отпуск и рванет во Флориду. Один малый спросил, как ее зовут, и глазом не моргнул, когда она решила подшутить над ним и ответила: «Мадре.[29] Мадре Тереза». А он только сказал: «Красивое имя. Испанское?», и она поняла, что понравилась ему, она поняла, что он думает, что теперь она даст ему номер телефона и, может быть, даже согласится с ним поужинать. Тощий такой, маленький, с паршивой стрижкой и гадкой кожей, но она старалась вовсю и свое дело сделала как надо, потому что он отвалил ей сто сорок баксов, а она была готова поклясться, что он зарабатывает не больше пятисот в неделю.

В четыре утра клуб закрылся, и она ушла. На улице ее поджидало такси. В это время девушек всегда ждали машины. Таксисты любили отвозить их домой; один водитель как-то раз сказал ей, что все они надеются на то, что кто-то из девушек забудет в клубе сумочку с бабками и придется ей расплатиться за дорогу по-другому. Насколько она знала, такого случая еще ни разу не было, но ей нравилось, что таксисты продолжают верит в удачу.

В четыре двадцать она уже сидела за столиком в уютной нише в «Сэкс» — ночном клубе, где к этому времени собирались многие танцовщицы. Она думала, что Кид зайдет туда. Но его там не оказалось. Там был один из его друзей. Очень славненький. Она никак не могла запомнить, как его зовут. Помнила только, что он хочет устроиться на работу в клуб. Вышибалой. Ему, похоже, было до лампочки, что она вечно не может ничего про него вспомнить. Он всегда торчал в клубе или в каком-то ночном заведении. Вечно поджидал Кида, словно был его телохранителем или еще кем-то в этом роде. Ага. Или его тенью. «Интересно, а он и вправду такой клевый, каким кажется? — подумала она. — Или просто тупой как пробка?»

«А может, мне с ним…? — подумала она. — Как это понравится Киду? Заденет ли это его?» Если бы задело, она бы так и сделала. Но чутье ей подсказывало, что Кида мало что может задеть.

Хотя… кое-что может.

Она сунула руку в сумочку и нащупала выкидной ножичек, лежавший под пачкой жевательной резинки, горкой мелочи и тюбиком помады. Ей нравилось прикасаться к ножу, ей было приятно, что он у нее есть. Нож ей подарил один из бывших дружков больше года назад. Сказал — для самообороны. «Все испанские девушки нуждаются в самообороне. Особенно если у них такая фигурка, как у тебя». Сначала она не хотела брать ножик, но все-таки взяла. Легче было взять, чем препираться и отказываться. А потом ей стало нравиться, что он у нее есть. Потом она его полюбила. Полюбила звук, с которым нож раскрывался. Полюбила его гладкость. То, что он такой красивый и такой смертельно опасный. Еще ни разу ей не приходилось им пользоваться, и она порой надеялась, что никогда и не придется. Но порой она смотрела на нож иначе. Совсем иначе. И вот она вынула нож из сумочки под столиком и нажала на кнопку, с помощью которой из рукоятки выскакивало длинное и тонкое лезвие. С-с-с-с-с. Она провела пальцем по плоской поверхности холодной стали.

Эта штучка могла сделать ему больно.

А кто-то уже сделал ему больно. Она видела, как он снимал повязку, видела рваную рану. Почему бы и ей так не сделать?

Прикасаясь к лезвию, она думала: «Этой штучкой ему можно сделать очень-очень больно».

Улыбнувшись, она закрыла нож и убрала в сумочку. Потом послала улыбку приятелю Кида, сидевшему у противоположной стены. И поманила его, едва пошевелив указательным пальцем.

Он принялся говорить. О чем — она не слушала. Она опять задумалась о квитанции из химчистки. Потом — о тесте по психологии, который ей предстояло пройти на следующий день. Один из вопросов она уже знала: «Можете ли вы доказать, что существует такое понятие, как принцип удовольствия?» Да, она могла это доказать. Еще как могла.

А потом она задумалась о том, почему ей так нестерпимо хочется сделать больно Киду.

Она не знала почему. Кроме шуток, не знала.

Но эта мысль заставляла ее улыбаться.

Убийца

Она не могла вспомнить, когда была так счастлива.

Впервые за все время, насколько ей помнилось, в ее жизни воцарился порядок.

Бизнес шел отлично, и она не сомневалась, что все будет замечательно, пока сохраняется стабильность в экономике и котировки на рынке идут вверх. Ей нравилось то, чем она занималась, и она чувствовала, что ей все удается. Она доверяла своему чутью, она была уверена в том, что всегда заметит кого-то или что-то «горяченькое». Другие люди явно разделяли с ней эту уверенность.

Она возвратилась в Нью-Йорк, проведя две головокружительные недели — одну в Париже, вторую в Лондоне. Она встречалась с новыми клиентами, новыми агентами. Это была ее первая заокеанская поездка, и она пребывала в полном восторге. Она прекрасно осознавала, что для нее это большой профессиональный шаг вперед, но шаг ей удался. И не просто удался, а с блеском! В Париже она ужинала в «Л'Амбруази», самом дорогом ресторане из тех, где ей до сих пор доводилось бывать. За ужин расплачивалась не она, а клиент, но она не смогла удержаться, подсмотрела цифры в счете и быстро подсчитала в уме, что получилось почти по двести пятьдесят долларов на человека. «Наверное, я впадаю в декаданс, — решила она, — потому что мне это нравится и кажется, что это того стоит». Ужин действительно показался ей стоящим этих денег. Она посетила все музеи, на какие хватило времени. У нее выдался один совершенно свободный день, и она провела его в музее д'Орси, где бродила до закрытия. Ушла только тогда, когда ее об этом настойчиво попросил охранник.

В Лондоне один вечер она просидела в пабе — выпила цистерну пива, весело плясала и слегка утратила контроль над собой. Но все было нормально, никто не имел ничего против. После вечеринки она не поехала в отель. Ей было слишком хорошо, она была навеселе и отправилась домой к одному художнику. Не сказать чтобы он был такой уж профессионал, но он на нее весь вечер пялился, и она решила, что он необыкновенно привлекателен. Это она правильно решила, потому что занятие любовью оказалось необыкновенным. Они еще больше напились и просто голову потеряли друг от друга, и ей безумно понравилась его квартира в доме, стоявшем прямо на Темзе — ну, в восточном районе, с громадными окнами, выходившими на реку и на ту часть города, которая выглядела так, словно тут до сих пор жил Диккенс. На следующий день у нее даже не было похмелья, и кто-то другой повел ее в клуб «Граучо», чтобы обсудить идею выпуска книги: как ей кажется, пойдет ли она в Америке, и если да, то согласится ли она написать введение.

В последний вечер она ужинала одна. Она сама так захотела, то есть заставила себя так поступить, потому что на самом деле немного стеснялась есть на людях одна. Но ей понравилось. Она пошла в одно шикарное местечко в Сохо, в «Шугар-клаб», который дико расхваливали в ресторанном справочнике. Она даже не захватила с собой ни книжки, ни журнала. Просто ела и думала обо всем, что с ней происходит, и позволяла официантам порхать вокруг нее и восторгаться ею, что они и делали.

О господи, какой же утонченной она себя ощущала!

Она даже не слишком расстроилась из-за того, что надо было возвращаться домой. И из-за того, что в аэропорту ее толкали люди, спешившие получить свой багаж. И из-за того, что потом застряла в пробке. И из-за того, что вошла в свою квартиру, которая, кстати, показалась ей теплой и уютной. Она с радостью распаковала вещи, убрала дорожную одежду в корзину для грязного белья и надела мешковатые спортивные штаны и футболку с длинным рукавом с надписью «Марк Энтони». Эту футболку она купила на концерте Марка Энтони в «Гардене».

Единственное, что ей не понравилось, — записи на автоответчике.

Три сообщения от Кида. Он думал, что она уже давно вернулась. Ему очень нужно было с ней поговорить, увидеть ее. Он просил ее позвонить.

Но она не хотела ему звонить. Все было кончено. Она сказала ему об этом еще до отъезда в Европу. А теперь, вернувшись домой после замечательной поездки, она окончательно уверилась в том, что все кончено. Да, было хорошо. Да, ей нравилось. И для нее было полезно. Ее психоаналитик так ей и сказал. Но теперь все кончено. Нужно двигаться вверх и вперед. Настало время отказаться от себя прежней. Настало время стать такой, какой она стремится стать.

Она думала, что ясно все ему объяснила. Не сомневалась в том, что все объяснила яснее ясного. И ей не хотелось снова с ним встречаться, чтобы вновь и вновь повторять то же самое. Она ведь отлично знала, что будет: она даст слабину. Он ей опять понравится (а он ей всегда нравился), и ее к нему потянет (а ее всегда к нему тянуло), и она начнет думать обо всем, что ему о ней известно. Она начнет понимать, как он может снова сделать ее жизнь такой… нежелательной.

Мысль про автоответчик заставила ее злиться. По-настоящему злиться. Она уж было подумала, не позвонить ли психоаналитику, но решила: «Нет, я все смогу сделать сама. Смогу. Я только что вернулась из Парижа и Лондона, я утонченная и умная женщина. Я сама справлюсь».

Она решила, что самое лучшее — игнорировать Кида. Не станет она ему звонить. Да, это будет самое лучшее. Иначе она еще сильнее разозлится.

А собственная злость пугала ее. И это вводило ее в тоску.

Заставляло вспоминать о слишком многом, что давным-давно пора было забыть.

Цель

Странно было снова оказаться так близко к нему. Она знала, где он живет, она начинала кое-что узнавать о его новой жизни; порой ей казалось, что она ощущает его присутствие. Что она чувствует его.

Разумеется, он понятия не имел о том, что она здесь. И хорошо. Только так и могло быть; она это понимала. Увидеться с ним было бы ошибкой. Катастрофой. Он бы не захотел о ней думать. Он бы не захотел ее видеть. Он бы даже не захотел узнать о том, что она жива.

Она повернулась на кровати. Медленно провела рукой по спине лежавшего рядом мужчины. Тот пошевельнулся и проснулся. Не надо было ему говорить. Она совершила ошибку. Но она почему-то подумала, что ему это понравится, что это их сильнее сблизит. Но нет. Это его испугало. Он ничего не сказал, однако она прочитала это в его глазах. Это его встревожило, будто в этом было что-то нездоровое, почти извращенное.

Ну ладно. Теперь все равно слишком поздно, так ведь?

Она часто думала о том, что где-то должно быть такое место, где отстоишь в очереди и получишь билет, с помощью которого можно будет заново прожить какие-то кусочки своей жизни. Переделать их. Сыграть заново, как товарищеский матч по теннису.

Но в жизни ничего переиграть нельзя, верно? И она была тому живым доказательством. И боль в сердце. Она гадала, исчезнет ли когда-нибудь эта боль.

Она уже была склонна думать, что эта боль — ее неотъемлемая частица. Физический придаток. «Встретимся и попьем чаю? О да, меня легко узнать. Мой рост пять футов и шесть дюймов, у меня короткие черные волосы, серые глаза и огромная дырка в сердце».

Мужчина открыл глаза и улыбнулся. Ему нравилось легкое прикосновение ее ногтей к его спине.

Он был красивым парнем, Кид Деметр. Ей нравилось лежать с ним в постели. Ей нравилось быть с ним — нравилось, нравилось, нравилось. Только нравилось, не больше.

Но любила она Джека Келлера.

И как обычно, она гадала, сумеет ли хоть когда-нибудь что-нибудь с этим поделать.

25

Был понедельник, шла последняя неделя чудесного мая, и Дом занимался тем, чем обычно занимался в полдень по понедельникам. Или в одиннадцать утра по средам, или в четыре пополудни по пятницам. Он работал. Рубил на части тушу теленка — одну из двух, заказанных самым лучшим шеф-поваром города для приватного банкета. Дом пребывал в замечательном расположении духа: он не просто получал удовольствие от работы, но и содрал с шеф-повара двойную цену за этих красавчиков, даже торговаться не пришлось. Он бросил взгляд на человека, старательно разделывавшего вторую телячью тушу справа от него, и улыбнулся.

— А ты не разучился, Джеки-бой.

Джек оторвал взгляд от туши, довольный своей работой. Он положил на стол разделочный нож. Острое как бритва лезвие блестело, с него капала кровь.

— Люблю эти ножи, — признался Джек и посмотрел на восемь ножей разных размеров, разложенных Домом в линеечку на одном из столов.

Этим ножам было лет по сорок, ими тут работали со времен детства Джека. Толстые, темные деревянные рукоятки, грубо сработанные, стесавшиеся, но при этом по-своему элегантные и приятные на ощупь. Лезвия, которые точили каждый день. Они легко разрезали мышцы, хрящи и даже кости. Джек подошел и выбрал тесак. Повертел, любуясь им со всех сторон.

— Настоящее произведение искусства, правда?

— Ну, это ты загнул, — усмехнулся Дом. — Ножи хорошие, это верно. Главное, чертовски острые и дело свое делают как надо. Но мне приятно, что они тебе так нравятся. Если захочешь вернуться на работу…

— Все забываю, с кем говорю, — сказал Джек и посмотрел на часы. — Я же ему велел не опаздывать.

— Кид никогда не приходил вовремя. С тех самых пор, как ему было двенадцать, — заметил Дом. — Расслабься.

— Но это…

— Да, да, я знаю, что это такое. Это значит, что ты не бывал в ресторане с тех пор, как… — Он остановился, заметив страх в глазах Джека, но решил все же закончить начатую фразу. — С тех пор, как она погибла, и поэтому ты психуешь. Имеешь полное право психовать, приятель. И знаешь что? Какое-то время ты будешь чувствовать себя дерьмово, а потом тебе станет легче. Надо же когда-то это сделать, так что можно и сейчас. И не думай, что я просто пытаюсь тебе зубы заговаривать, но я должен сказать: ходишь ты уже почти нормально. И выглядишь отлично. Ну кто бы подумал, что Кид знает, что делает, а?

— Я все слышал.

Это был Кид. Его голос донесся откуда-то из-за подвешенных на крюках кусков мяса, но его самого пока не было видно. Раздались шаги, потом приглушенные удары, как будто кто-то стукнул по тяжелому мешку кулаком. Джек увидел, как качнулась в сторону свиная туша, и из-за нее вышел Кид, потирая кулак правой руки. Он кивком указал на тушу.

— Парень задал мне перцу, но я знал, что к седьмому раунду он выдохнется. Прошу прощения за опоздание.

Дом фыркнул, и Кид взглядом спросил у Джека: «Что это с ним?» Джек пожал плечами.

— Так что это за колоссальная идея насчет бизнеса, которую ты желаешь обсудить? — спросил Дом. — И надо ли мне в этом участвовать?

— У тебя будет такой шанс, — ответил Кид. — Если Джек решит, что в этом что-то есть.

— Не поверю, что ты отдаешь ему решающий голос. Я научил этого парня всему, что он знает про бизнес.

— Верно, — кивнул Джек. — Вот почему можно считать чудом, что мне удалось заработать хоть грош.

— Одни огорчения от вас, — пробормотал Дом. — Одни огорчения.

Затем они с Джеком уставились на Кида, стоявшего посреди цеха с задумчивым видом. Но вот он вопросительно посмотрел на Джека. Тот снял белый фартук, в котором разделывал телячью тушу, и торжественно кивнул.

— Я даже не сообразил, когда назначил тебе встречу здесь… Подумал, тебе это понравится.

— Я бывал тут с тех пор, — отозвался Кид. — И мне тут нравится. Я не всегда об этом думаю. Но сегодня… Не знаю, просто… Сегодня мне вдруг стало не по себе. — Он посмотрел под ноги. — Это ведь здесь случилось, да?

— Он нес говяжий бок к погрузочному выходу, — сказал Дом. — Как шел, так и рухнул. Даже вскрикнуть не успел.

— Просто умер, — тихо проговорил Кид. — Сорок четыре года — и умер от инфаркта. — У него перехватило горло, и он с горечью добавил: —Совершенно не заботился о себе. Пил и ел всякую гадость. Жирный боров с пузом, как пивная бочка! Какой же он был глупый!

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал Дом.

— Точно, был, — согласился Кид. — Он был жирным и тупым ублюдком, но хорошим человеком.

Джек швырнул на пол окровавленный фартук и надел спортивную куртку.

— Ты готов перекусить? — спросил он и обнял Кида за плечи. — Пошли. У нас сегодня будет денек, битком набитый призраками.

Странно было появиться в «У Джека», но не так страшно, как он боялся.

Персонал немного поменялся, но он узнал большинство официантов и даже многих завсегдатаев. Декор не изменился — по крайней мере, не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Ресторан больше не принадлежал ему, он стал частью гигантского синдиката, но все же атмосфера «У Джека» сохранилась. И Джек подумал, как же замечательно снова оказаться здесь, с призраками или без них.

— Мне всегда казалось, что тут очень стильно, — признался Кид, когда их повели к столику.

— Потому что интерьером занималась Кэролайн, — сказал Джек.

Из кухни вышел шеф-повар, увидел Джека и бросился к нему с объятиями.

— Ненавижу все это, — вот были первые слова, которые он прошептал Джеку на ухо. — Они уже суют нос ко мне в кухню и интересуются, как это получается, что у меня уходит на десять фунтов больше репчатого лука, чем в Чикаго. И что мне, спрашивается, делать?

— Сам решай, — сказал ему Джек. — Меня тут нет.

— А я думал, ты консультант.

— Ну да. «Консультант» — это так говорится вместо «меня тут нет».

— Мы скучаем по тебе, Джек.

— Я тоже по вам скучаю, ребята.

— Хочешь, я приготовлю вам что-нибудь особенное?

— Что угодно, но с фирменной картошечкой.

Шеф-повар бросил вопросительный взгляд на Кида, и тот сказал:

— Что угодно, только не мясо.

Джек пожал плечами, словно хотел сказать: «Что я могу поделать?», а Кид проговорил:

— Послушайте, между прочим, тело — это храм.

Выслушав такое заявление, шеф-повар развернулся и поспешил в кухню.

Через минуту появилась официантка, и тут Джек впервые увидел Кида, так сказать, в действии. Он заказал всего-навсего газированную минералку, но как это выглядело!

— «Пеллегрино» подойдет? — спросила официантка, и Джек подумал: если бы Кид ответил отрицательно, девушка залилась бы слезами или бросилась в магазин за бутылочкой «Перье».

— «Пеллегрино» — отлично, — ответил Кид и одарил официантку улыбкой.

Она кивнула и застенчиво улыбнулась в ответ.

— Принести вам что-нибудь еще?

— Например? — осведомился Кид.

— Не знаю, — смутилась официантка. — Шеф уже принял у вас заказ?

— Принял, — ответил Джек, но на него девушка даже не взглянула.

— Если нам что-то понадобится, я вам скажу, — пообещал официантке Кид. — Непременно.

И она заскользила по полу, несколько раз оборачиваясь, чтобы посмотреть на Кида, пока не добралась до барной стойки и не отдала бармену заказ на напитки.

— Что ж, я сражен, — признался Джек. — Меня тошнит, но я сражен.

— Не стоит, — усмехнулся Кид. — Я подумываю завязать с Командой.

— Ой-ёй-ёй, что это там за звон раздается? Неужели сердца разбиваются вдребезги?

— Я вполне серьезно, — сказал Кид.

— Сомневаюсь, — покачал головой Джек. — Я видел, как ты вел себя с этой девушкой.

Кид наклонился к столу и заговорил тише.

— Послушай, — сказал он. — Кое-что изменилось.

— Что именно?

— Цель. Думаю, мне стоит рассказать тебе о ней.

Джек не стал его прерывать, он лишь кивнул, давая Киду понять, что тот волен рассказывать о чем угодно.

— Она мне кое в чем призналась, и это меня, можно сказать, потрясло.

— Трудновато представить то, что могло бы тебя потрясти.

— Да, понимаю. Но это потрясло. Она открыла мне тайну.

— Наверное, это была та еще тайна.

— Да. И не только об этом мне надо тебе рассказать. Ошибка… Мне надо выяснить, где была Ошибка…

— Что-то я не улавливаю.

— Понимаю, я говорю непонятно. Дай мне еще несколько дней, мне совсем немножко осталось.

Глаза Кида сверкнули. Он смотрел в сторону входа в зал ресторана. Усмехнулся, медленно качнул головой и приветственно помахал рукой. Посмотрел на Джека и объяснил:

— Мой партнер прибыл.

Джек взглянул в ту сторону и сдержанным жестом поприветствовал идущего по залу молодого человека.

— Послушай, — сказал Кид, и в голосе его прозвучала приглушенная тревога, отчего Джек невольно прищурился. — Я ей тоже раскрыл тайну.

— Ошибке?

Кид явно изумился, но ответил просто:

— Нет. Цели. Теперь она знает много всяких разностей.

— Каких разностей?

— Самых разных. Я просто хочу, чтобы ты об этом знал. Парочка из них в курсе.

— Кид, ты здоров? Мне кажется, ты…

— Да нет, у меня все отлично. Но не забывай о том, что я тебе сказал. Парочка из них в курсе…

Джек не успел задать следующий вопрос: к ним уже подошел распорядитель. Джек обернулся и поздоровался с лучшим и самым старым другом Кида. Он не видел Брайана Бишопа с тех пор, как тому исполнилось двадцать лет, то есть уже около пяти лет. Но парень не слишком изменился внешне. Его лицо осталось мальчишеским, сохранило дружелюбное, открытое выражение, которое Джек узнал, как только увидел Брайана. Кид был прав: Брайан здорово похудел. В колледже он был настоящим гигантом, главным защитником в футбольной команде. Кид что-то говорил насчет стероидов; даже теперь спортсменов продолжали ими пичкать. Но видимо, дни, когда Брайан принимал стероиды, миновали, и он приближался к нормальному весу, хотя и был крупнее и мощнее Кида. Брайан подходил все ближе, и Джек вспоминал, что этот парень всегда производил впечатление верного спутника — не слишком интеллигентного, совсем не такого способного, как Кид. Но при этом Брайан был смекалист и необыкновенно обаятелен. Ни одного из этих качеств он вроде бы не лишился. Брайан выдвинул стул, помедлил, потом неловко протянул Джеку руку.

— Вы, наверное, не помните меня, мистер Келлер, — проговорил Брайан почти извиняющимся тоном во время рукопожатия. — Но…

— Конечно, я тебя помню, Брайан, — сказал Джек. — Как сейчас вижу тот блок, который ты сделал, пропуская Кида. В той игре чемпионата…

— Против Мэллоя, — подсказал Брайан и прямо-таки засветился, когда Джек кивнул.

— Колоссальный блок, — сказал Джек.

— Знаете, вы мне всегда нравились, мистер Келлер, — сказал Брайан, и Джек подумал, что ни разу в жизни не видел ни у кого такой довольной улыбки.

— Мужлан, — заметил Кид, глядя на Брайана. — Я же тебе сказал: надень галстук.

Брайан осмотрел себя. Джинсы, кроссовки, футболка в обтяжку с логотипом «Фитнес-центр „Хэнсон“» на груди, слишком большая спортивная куртка из искусственного твида. Осмотрел и пожал плечами.

— А я решил, что нормально выгляжу.

— Отлично выглядишь, — заверил его Джек, и Брайан смущенно улыбнулся.

Джек подождал, пока Брайан сделает заказ (официантка была только рада новой возможности подойти к их столику), а потом положил перед собой конверт из плотной оберточной бумаги, до того лежавший в стороне. Из конверта он вынул стопку листов бумаги. Хлопнув по стопке ладонью, он сказал:

— Объясните мне, мальчики, почему вы хотите открыть спортзал.

— Потому что мы всегда этого хотели, — взволнованно, с жаром ответил Брайан. — Еще с детства…

— Брайан, — оборвал его Кид не слишком резко, но все же достаточно решительно.

Его широкоплечий друг смутился и замолчал. Кид перевел взгляд на Джека и заговорил негромко и серьезно:

— Мы действительно об этом всегда мечтали, Джек. Когда еще только начинали баловаться со штангами, когда только пробовали играть в футбол и начали что-то узнавать про то, как работает человеческое тело… Мы только этим и хотели заниматься. Между нами говоря, мы про это знаем очень много. В смысле, ты же видишь, как выглядит Стена… — Он запнулся и указал кивком на Брайана. Видимо, таково было давнее прозвище друга Кида. — Как выглядит Брайан. А это кое-что значит. Кого-то это может вдохновить — захочется ходить в спортзал и стать похожим на него. А мне известно много разных вещей: физиотерапия, разнообразные методы тренировок. Я скоро закончу университет, и у меня есть хорошие идеи насчет деловой стороны этой затеи — как сделать, чтобы все заработало. Мы считаем, что для нашей идеи существует вполне реальный рынок: мы хотим открыть небольшой спортзал, ориентированный на персональные тренировки, немного элитный, с самым наикрутейшим оборудованием, с самыми офигенными тренерами — короче, высший класс. — Он обвел глазами зал ресторана. — Вот как это заведение.

Джек на миг задержал взгляд на Киде и кивнул.

— Понятно, — сказал он. — Чего бы это ни стоило, считайте, половину вы от меня получите.

Воцарилась тишина. Кид и Брайан переглянулись. Оба словно языки проглотили, но наконец Брайан выпалил:

— Вы шутите?

— Я не шучу, — ответил Джек.

— Половину, сколько бы это ни стоило? — переспросил Кид.

— Считайте, что деньги у вас в кармане.

Кид пробормотал:

— Джек… Это невероятно. То есть… Не знаю, что и сказать. В смысле, для меня это очень много значит, правда.

— Понимаю. Потому и делаю это.

— Спасибо, мистер Келлер, — пролепетал Брайан. Он даже не знал, с чего начать. — Черт возьми… Для меня никто никогда раньше ничего такого не делал. Я…

— Что ж, мне хочется сделать это. Вам это понятно, да? Вам обоим? Я сказал, что сделаю это, и сделаю.

— Да, Джек, мы понимаем. Мы…

— Но из этого ничего не получится.

И снова за столиком сгустилось молчание. На этот раз не из благодарности. Пауза получилась неловкой, неприятной.

— Я хочу, чтобы вы выслушали меня, — сказал Джек. — Вы оба.

— Я не понимаю, — медленно выговорил Брайан, немного заторможенно, с трудом. Видно было, что парень старается вести себя вежливо и по-деловому. Но в его взгляде явственно читалась обида. И обескураженность. — Почему не получится?

— Это не имеет значения, — торопливо встрял Кид. Это прозвучало резко. Он волновался, ему явно хотелось вскочить. — Он сказал, что даст нам денег. Остальное не важно.

— Но почему не получится?

Брайану важно было знать. Он даже не повернул голову к Киду, он не отрывал глаз от Джека. Вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.

— Получится, — напористо выпалил Кид. — Я работал над этим планом очень старательно и знаю, что все получится.

Тут Брайан наконец посмотрел на друга.

— Но он говорит…

— Забудь о том, что он говорит! — Кид почти сорвался на крик. — Он даст денег! Вот и все, что нам нужно! А я сделаю так, что все получится!

— Кид, — сказал Джек и прищурился. Его испугала горячность Кида. — Ради бога, успокойся и выслушай меня.

— Все получится, Джек! Нет причин, почему бы могло не получиться!

— Причины две. Первая — вы новички в этом бизнесе. Тут властвуют крупные сети. «Рибок» оккупировал Уэст-Сайд, клуб «Вертикаль» — Ист-Сайд, «Кранч» орудует в центре. Кроме того, существует множество маленьких зальчиков. Я не только проштудировал ваш план, но и сделал кое-какую проверку, кое с кем потолковал.

— Те спортзалы, о которых вы говорите, это ненастоящие спортзалы, — тихо возразил Брайан. Он пытался уразуметь то, о чем толкует Джек, и при этом не сорваться, как Кид. — В смысле, они несерьезные. Я в них бывал. Правда, мистер Келлер. Они рассчитаны на полных тупиц. А мы действительно знаем, как надо тренировать.

— Брайан, — снова вмешался Кид. — Он даст нам деньги. Все нормально.

— Но если он считает, что ничего не получится, — сказал Брайан. — Если он думает, что ничего не выйдет…

— Послушайте, — вздохнул Джек, стараясь вернуть разговор в более или менее осмысленное русло. Его не на шутку удивила реакция Кида, и он не хотел, чтобы гнев и отчаяние парня вышли из-под контроля. — Посмотрите на этот ресторан. Он был моей мечтой. Я открыл его, потому что знал, что все сделаю как надо. Точно так же и вы смогли бы в своем спортзале все устроить как надо. Я с этим не спорю. Но этого недостаточно. Особенно сейчас, в наши дни.

— Джек, ты должен доверять мне в плане…

— Выслушай меня, Кид, ради бога! — Это было сказано с такой силой, что у Кида сам собой закрылся рот. — Ты попросил у меня совета, и я тебе его даю. Потом можете делать, что хотите. Я хочу, чтобы вы поняли: совершенно неважно, сколько я всего знал, когда затеял открытие «У Джека». У меня ничего не вышло бы без Кэролайн. Да, я знал, какие надо покупать продукты, какой кусок мяса сколько времени выдерживать до приготовления, и у меня была идея. Представление. Я знал, чего хочу. Но чтобы воплотить мечту в реальность… У Кэролайн было много знакомств. У нее были подруги с приятной внешностью, ставшие моделями. И они начали приходить в ресторан и приводили с собой спортсменов, которых хлебом не корми, а дай потусоваться с моделями, а за спортсменами потянулись актеры, а потом все валом повалили, потому что хотелось поглядеть, кто еще заявится. И это было только начало. Кэролайн была знакома с нужными пиарщиками или с людьми, которые были знакомы с нужными пиарщиками, а те размещали нужную информацию в нужных колонках. Она знала, как разговорить людей, кому послать в подарок бутылку хорошего вина, когда изменить меню. Да, ресторан процветал. Все было хорошо. По-настоящему хорошо. Но и это не всегда важно. Иногда еще важнее правильно выбранное время, удача и еще масса всяких мелочей. Понимаете, о чем я говорю?

— Да, — строптиво выговорил Кид. — Ты считаешь, что идея дерьмовая.

— Я считаю, что идея дерьмовая на данный момент. Для тебя, — подчеркнул Джек. — И отчасти потому, что ты способен на большее.

— Джек, не говори так, пожалуйста, — вырвалось у Кида подобно стону.

— Я видел, что ты умеешь. Я видел, какой у тебя потенциал. Господи…

— Брайан, пошли отсюда. Он даст нам денег. Он пообещал нам деньги, невзирая ни на что.

— Но думает, что у нас ни фига не получится, так? — тихо спросил Брайан.

Кид уронил голову на руки. Из него словно весь воздух вышел, он сдулся, как шарик.

— Да, — произнес он почти шепотом. — Он думает, что у нас ни фига не получится.

Наступила долгая пауза. Кид встал, скособочился, будто его побили, и медленным, но уверенным шагом пошел к выходу из ресторана. Джек проводил его удивленным взглядом.

— Это ничего, все нормально, мистер Келлер.

Джек перевел взгляд на Брайана. Он даже немного изумился, что парень до сих пор здесь.

— Мне очень жаль, — сказал Джек. — Я никак не ожидал такой реакции. Я думал, у нас что-то вроде обсуждения, чтобы найти способ, как…

— Не переживайте. — Брайан улыбнулся, и Джеку показалось, что парень хочет его подбодрить. — Вы ведь просто все честно сказали, так?

Джек вымученно усмехнулся.

— Да, верно. Все сказал честно.

— Он поймет. Ему просто надо успокоиться. С ним иной раз такое бывает. — Он осторожно положил ладонь на руку Джека, будто хотел его утешить. — Я знаю, как с ним надо себя вести. Все будет нормально. Вам не надо волноваться.

Джек кивнул. А Брайан кашлянул и сказал:

— Что ж… Я, пожалуй, пойду догоню его. — Он неторопливо поднялся, протянул руку, и они с Джеком обменялись рукопожатием. — Спасибо за все, мистер Келлер. Мне жаль, что вам не понравилась идея, но ведь… есть же и другие идеи на свете, верно?

— Спасибо тебе большое, Брайан. Я тебе очень благодарен, честное слово.

Их руки разжались, и Брайан Бишоп неуклюже вышел из ресторана и, прихрамывая, отправился на поиски своего лучшего друга.

Джек Келлер просидел за столиком еще с полчаса. Поглощая отбивную с картошкой, он гадал, что же, черт подери, только что произошло.

26

На следующее утро Кид установил на террасе штанги. Джек несколько минут наблюдал за ним из гостиной, потом покачал головой и вышел на террасу. Кид оторвал взгляд от инвентаря, но встречаться глазами с Джеком ему явно не хотелось. Он ничего не сказал и возобновил подготовку к тренировке. Джек не стал нарушать раздражительное молчание и начал разминаться. Он сделал упражнения на растягивание мышц, отжимания, качание пресса, потом на десять минут сел на велотренажер.

Наконец, когда эти десять минут почти истекли, Джек сделал глубокий вдох и сказал:

— Что ж, я рад, что ты, как обычно, достойно переносишь трудности.

Кид промолчал, и Джек добавил:

— По крайней мере, владеешь собой.

Кид вскинул руки вверх и повернулся лицом к Джеку.

— Джек, прости. Мне очень стыдно. Мне невероятно стыдно…

На дисплее велотренажера замигали красные цифры и буквы: «10 минут». Джек подождал, пока педали начнут крутиться медленнее и остановятся.

— Послушай, балбес. Вчера я сказал тебе, что есть две причины, почему открытие спортзала не самая хорошая мысль, но на вторую ты, судя по всему, не обратил внимания. А она заключается в том, что ты способен кое на что получше. Намного лучше.

— Ты о чем?

— Я сотрудничаю с гигантской компанией. Возможно, их не интересует мое мнение о меню в ресторанах «У Джека», но я могу устроить тебя в их программу обучения менеджменту. Я много думал об этом, поэтому послушай меня хотя бы минуту. Постарайся не вспылить и не говорить глупостей — понимаю, это будет нелегко. Шесть месяцев назад… черт побери, да еще шесть недель назад я бы сказал, что навсегда расстался с бизнесом. Но благодаря тебе я чувствую себя настолько лучше, что стал подумывать вот о чем: когда истечет срок моего контракта — по контракту я не имею права затевать ничего конкурирующего на протяжении трех лет, — так вот, когда этот срок истечет, я, наверное, буду не против заварить что-то новое. Новое и классное. Пока точно не знаю что, но… хочется все начать заново. И ты мог бы начать дело вместе со мной.

Тут Кид наконец встретился глазами с Джеком и заговорил очень тихо, как будто не поверил услышанному:

— В каком качестве?

— Сначала — в качестве высокооплачиваемого болвана. Впоследствии — в качестве моего партнера.

— Ты и я?

Джек кивнул, наслаждаясь, каким тоном Кид задал этот вопрос. Парень был сражен наповал.

— Когда-то давным-давно мы говорили об этом — до того, как ты топнул ножкой и исчез. От судьбы не уйдешь — так, наверное. Одно я знаю точно, — продолжал Джек. — С партнером мне лучше. Самого лучшего партнера, о каком можно было мечтать, нет в живых, и с этим мне приходится смириться. Получается, что остаешься только ты. Если хочешь. Пять лет назад хотел. Надеюсь, и сейчас хочешь.

— Джек… но что я знаю о ресторанах?

— Научишься.

Довольно долго Кид ничего не говорил. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение.

— Господи боже, — покачал головой Джек. — Неужели я недостаточно для тебя сделал?

— Я не о том.

Кид шагнул к стойке с противовесами и яростно насадил на штангу несколько дополнительных «блинов». Джек с недоумением следил за его действиями. Сдерживая волнение, Кид оторвал штангу от пола и поднял ее над головой. Штанга весила больше двухсот фунтов, но в азарте Кид держал ее, будто перышко.

— Видишь? — выпалил он. — Ты тоже так сумеешь. Но только если начнешь прямо сейчас. Тебя сдерживает один лишь страх. А я тебе говорю: ты достаточно силен, чтобы избавиться от страха. Ты уже сейчас достаточно силен. Сейчас.

— Мне будет больно. Я могу что-то повредить. Еще слишком рано. Не думаю, что сумею снова пройти через все это.

— Не придется. Ты просто трусишь.

— Ты прав, — не стал спорить Джек.

— Страх — твоя любовница, Джек. Поцелуй ее взасос! Обними покрепче!

Джек заколебался. Потом спросил:

— Что я должен сделать?

— Сними защиту со спины.

Джек медленно снял тяжелый бандаж. Положив его на пол, он испытал странную смесь легкости и страха.

— Сними наколенники.

— Кид…

— Тебе они не нужны. Клянусь.

Джек отстегнул ремешки наколенников. Сделал несколько шагов и удивился тому, как легко пружинят ступни. Казалось, на него перестало действовать притяжение земли.

Кид опустил штангу на пол. Снял по несколько «блинов» с обеих сторон. Не так много, но все же снял.

— Не спрашивай, какой тут вес, Джек. Это не имеет значения. Но вес немалый, понятно? Вес серьезный.

Джек подошел к штанге, наклонился.

— Я хочу, чтобы ты сделал рывок, — спокойно проговорил Кид. — Вот и все. Не надо толчка. Не надо поднимать штангу над головой. Просто наклонись, вот так ухватись за гриф, хорошенько упрись ногами и подними штангу до уровня пояса. Десять раз. Хотя нет. Пусть будет пять. И этого хватит. Даже трех будет достаточно. Мне все равно, сколько раз.

Джек не пошевелился. Он стоял и смотрел на штангу. Он чувствовал, как напрягаются мышцы спины, как их сводит спазм. Появилась боль в колене и в бедре. Выступил пот…

— Ты настоящий Арнольд,[30] — подбадривал его Кид. — Геракл, порвавший цепи.

Джек сделал глубокий вдох, наклонился и обхватил руками гриф.

— Но ты должен сказать, когда будет больно, Джек. Если будет больно, прекрати.

Джек кивнул. Ухватился покрепче. Закрыл глаза, хорошо уперся ногами, оторвал штангу от пола, поднял…

Он чувствовал сопротивление веса, его поразила тяжесть штанги; на миг он перестал владеть собой и подумал, что может упасть. А потом он выпрямился и согнул руки в локтях, крепко держа металлический гриф на уровне пояса.

Он открыл глаза и посмотрел на Кида. Тот блаженно улыбался. Джек почти не сомневался, что и на его губах играет такая же улыбка.

— «Страх — твоя любовница, — процитировал он с притворным отвращением. — Поцелуй ее взасос»… Где ты набрался такой пошлости?

— Слушай, главное, что все получилось, верно?

— Да, получилось, — сказал Джек и услышал в собственном голосе изумление. Он ощущал невероятное облегчение. Отступил страх, державший его в тисках последние тринадцать месяцев. — Ты забрал мою боль.

— Нет, Джек. Это ты забрал свою боль.

Джек поднял штангу пять раз. Никакой боли. Ровным счетом никакой. Ни капельки. Это вызывало восторг. Он был словно пьяный, словно впервые в жизни напился допьяна. Но не только это. Он будто бы отделился от мира на эти несколько коротких мгновений, будто бы взлетел над ним, свободный от всех оков. Подобравшись к своему пределу, он бросил взгляд на Кида, который, хорошо зная Джека, прочел его мысли и, покачав головой, сказал:

— Нет. Пять, и пока хватит. Не надо торопиться.

Джек присел и положил штангу на пол. Распрямился. Постоял какое-то время, ожидая боли. Но боль не приходила.

Он посмотрел на Кида, все еще не до конца веря в происшедшее, все еще не осознавая, что упражнение окончено.

— Ну, что скажешь, Джек? Хочешь отпраздновать это сегодня? Сегодня я тебя угощаю. К вечеру я буду знать то, что нужно, — то, на что я раньше намекал, — и все тебе расскажу.

— Сегодня «Никс» играют в плей-офф, — сказал Джек, улыбаясь от уха до уха. Он просто не мог перестать улыбаться. — Пойдем со мной. Я должен был пойти с Домом, но он все поймет. Он все равно пошел бы только ради того, чтобы потом пивка попить. Седьмая игра против Индианы. Буду ждать тебя в «Гардене» в семь. Игра начинается в семь тридцать.

— У меня в шесть вечера клиентка.

— Успеешь. Билет я дам тебе прямо сейчас. — Он немного помолчал. — А потом отпразднуем. Расскажешь мне о твоей Новой Цели. О всяких тайнах и загадках, которые тебе предстоит узнать сегодня вечером. И мы сможем поговорить о будущем.

— Ладно, я приду, — сказал Кид. — Отверчусь и приду.

— Отлично, — кивнул Джек. — Я рад.

Он шагнул к Киду, и они пожали друг другу руки — крепко, от души.

— А вот теперь давай-ка еще пять раз, — объявил Кид и указал на штангу.

Джек поморщился, но Кид был непреклонен.

— Ты уж прости, партнер, но придется сделать еще два раза по пять.

27

Он летел. Сначала ему казалось, что это красиво.

Он слышал свист воздуха, обтекающего его тело, хлещущего по ладоням раскинутых рук и босым ступням. Он видел крыши домов, видел синее небо — далеко, до самой реки. Видел сады на крышах в яркой палитре начала лета — желтые, лиловые, розовые пятна. Мелькали окна, а за ними мерцали экраны телевизоров, поблескивали кастрюли и сковородки с готовящейся едой. Ему неожиданно открывалась жизнь, не предназначенная для посторонних глаз.

Но прекраснее всего была тишина. Сказочная, чудесная тишина.

Он не понимал, что происходит. Не знал, откуда у него такая способность. Он знал одно: это волшебство. Все двигалось так медленно. Весь мир был объят нежной дымкой. Все казалось нереальным.

А потом все перестало казаться красивым.

И нереальным казаться перестало.

И он не летел. Он падал.

Внезапно он вспомнил. Краткая вспышка воспоминаний. Кто-то в его квартире. Выводит его на балкон. Он вспомнил слова. Всего несколько слов…

«Я люблю тебя».

Теперь все задвигалось быстрее. Не осталось красивых крыш. Он видел только унылые стены домов со щербатыми кирпичами и исцарапанными бетонными блоками. Ветер резал ему глаза, ослеплял его, и он больше не мог видеть тайные миры людей. Его руки и ноги уже не были раскинуты, он пытался удержаться за воздух, пытался остановить то, что остановить было невозможно.

В его сознании возникли другие слова. Он стоит на балконе. Смотрит по сторонам.

«Почему ты не любишь меня?»

Еще быстрее. Еще. Все стало неуправляемым. Его завертело. Быстрее, быстрее, быстрее.

Чей это был голос?

«Я люблю тебя…

Почему ты не любишь меня?»

Звуки слились воедино, оглушили его: сирены автомобилей, визг шин, лай собак. Крики людей. Чей-то вопль. Жуткий вопль, исполненный боли, разорвавший воздух, пронесся над городом. Сирена смерти.

Это был его вопль. Чем ближе надвигался несущийся навстречу тротуар, тем громче и ужаснее звучал его крик. Идущая по улице парочка шарахнулась в сторону, вильнула машина, сбив металлические мусорные баки. Его полет прервался, вылетели изо рта зубы, расплющился нос, треснул череп, вдребезги разбились кости рук, ног, таза, спины.

Крик прекратился.

На миг наступило безмолвие.

А потом возник еще один летний цвет — яркий, дико-алый, расплывшийся по грязно-серому нью-йоркскому тротуару под его телом. Кровавое пятно поползло к водостоку, струи растеклись по свежеположенным заплаткам асфальта на проезжей части.

28

Латрелл Спрюэл забил свое двенадцатое очко в четвертой четверти. Он красиво прошел под корзиной, потом сделал небольшой легкий прыжок, находясь футах в пяти, и бросил мяч над выставленными вверх кончиками пальцев Джейлена Роуза. Толпа болельщиков взревела, а Спрюэл победно вскинул руку, сжатую в кулак. «Никс» вышли вперед на восемь очков — это был самый большой отрыв за весь матч.

Обычно Джек Келлер во время игры «Никс» в серии плей-офф не мог находиться нигде, кроме «Мэдисон-скуэр-гарден». И сидел он на своем обычном месте — во втором ряду, в углу, прямо под корзиной любимой команды. Ему нравилась наэлектризованность трибун, нравилась компьютерная графика на табло, нравились девушки из команды поддержки, выступавшие перед игрой, нравилась и большая часть игры. Сегодня, по идее, Джек должен был ощущать себя как в раю. Его любимая команда вела в счете. Играл Регги Миллер, Спрюэл атаковал корзину так, как мог только он, и бросок из-за боковой оказался удачным. Игра близилась к концу, а «Никс» вели с самого начала. Они и выглядели как победители. Но когда прозвучала финальная сирена, и игра завершилась со счетом 103:98 в пользу «Никс», и для них открылась дорога в Лос-Анджелес, где они должны были в финале встретиться с «Лейкерс», Джек не поддался эйфории, бушевавшей вокруг него. Он почти не замечал Алана Хьюстона, бегающего по периметру площадки с поднятым высоко над головой мячом. Он не видел, как Спри хлопает по выставленным ладоням запасных игроков, не слышал радостных восклицаний своих давнишних приятелей, страстных болельщиков — обладателей сезонных билетов, местных билетеров, уличных торговцев, которые поздравляли его. Он даже не чувствовал, как его хлопают по спине. Повсюду вокруг люди обнимались, кричали, а Джек не спускал глаз с пустого сиденья рядом с ним — с места, которое оставалось незанятым с самого начала игры. Толпа стоя вызывала игроков на площадку, чтобы они присоединились к всеобщему ликованию. Джек порывисто вышел из зала, покинул зрелищный комплекс, выбежал на Восьмую авеню, выхватил из кармана сотовый телефон и, прикрывая трубку, поскольку было очень шумно, набрал номер.

Он был ужасно зол.

Джек терпеть не мог безответственность. Он терпеть не мог, когда пропадал зря билет на игру с участием «Никс». А особенно ему не нравилось, когда его обманывали.

За время игры он звонил дважды. Первый раз после первой четверти, второй раз — когда истекла половина матча. Оба раза он слышал одну и ту же запись на автоответчике и оба раза не оставлял сообщений. И вот теперь в третий раз за вечер автоответчик выдал все то же: «Здравствуйте, это Кид. Простите, сейчас я ответить не могу, но скоро буду дома, поэтому, если вы назовете свое имя и номер телефона, я вам перезвоню, как только смогу. Пока».

На этот раз Джек оставил сообщение.

— Это Джек, Кид, и ты по уши в дерьме. Хорошо бы тебе иметь очень-очень веское оправдание для того, почему ты не явился на игру. Будь я проклят, очень веское. Скоро я буду дома. Позвони мне, как только появишься. — Он немного помедлил и, не сдержавшись, добавил: — Отлично попраздновали. Спасибо.

Нажав клавишу подтверждения вызова, он покачал головой, свирепо пробормотал: «Черт побери», — и даже не услышал, как какой-то болельщик совсем рядом с ним осведомился:

— Эй, в чем дело? За Индиану болел, что ли?

Джек убрал телефон в карман брюк и быстро зашагал от центра города. Он миновал примерно двадцать кварталов, и только потом его ноги стали уставать. К этому времени он уже находился слишком далеко от «Гардена», чтобы вызывать такси. Еще через десять минут он вежливо и рассеянно поприветствовал консьержа Рамона, еще одного фаната «Никс». Джек был настолько зол и настолько поглощен размышлениями о том, что же могло случиться, что не заметил, как за ним кое-кто наблюдает.

Кто-то стоял на противоположной стороне улицы, в тени невысокой березы на углу. Кто-то ждал возвращения Джека домой. И был готов ждать столько, сколько нужно.

Кто-то очень давно ждал того, что должно было случиться.

29

На долю Пейшенс Маккой выпало немало плохих ночей за последние двенадцать лет.

Была ночь, когда Кармен Марии Мендес, совершенно безобидной трансвеститке, чье настоящее имя было Алонсо Хорхе Мендес, кто-то умудрился отрезать яйца и засунуть ей (ему) в рот. На этот вызов Маккой выехала со своим напарником, новичком, здоровенным белым парнем по имени Джонни Джонсон. Когда они прибыли на место преступления, в туннель под хайвеем, Джонни только глянул на первую в своей жизни жертву убийства, и его стошнило прямо на труп.

Это было паршиво.

Нельзя было назвать необыкновенно удачной и ту ночь, когда она ответила по телефону на звонок сотрудника небольшой брокерской фирмы «Пти и Бандье» с Уолл-стрит. Этот служащий сообщил, что в офис ворвался недовольный клиент и грозит убить всех, кто имел отношение к его сделке, на которой он потерял двести шестьдесят пять тысяч долларов. К тому времени, как туда прибыла Маккой, клиент разбушевался еще пуще. Он застрелил троих брокеров, четвертого серьезно ранил в плечо, а потом направил пистолет на себя и вышиб себе мозги.

О да… А еще она не могла забыть тот случай, когда снимали полицейский боевик на берегу Гудзона, прямо перед спортивным клубом. Один из исполнителей главных ролей баловался с пистолетом, который ему выдала реквизиторша. Актер, хохоча как заведенный, сунул дуло себе в рот и нажал на спусковой крючок К тому времени, как подъехала Маккой, он уже не хохотал. Хватило и холостого патрона, чтобы его прикончить. Пуля пробила заднюю стенку гортани и вылетела из затылка.

Вот такая была ночка.

А этим вечером она пообещала мужу романтический ужин вдвоем. Элмор должен был приготовить отбивные на гриле, а она — салаты и десерт. Она уже решила, что испечет яблочный пирог. Она пекла обалденный яблочный пирог: щедро посыпала сверху корицей и молотым кофе, и никто не мог догадаться, откуда у пирога такой дивный аромат. Кроме того, было запланировано шоколадное мороженое домашнего приготовления. Она совсем недавно купила итальянскую мороженицу — решила, что такая вещь летом не помешает. Мороженица стоила кучу денег, а они с мужем зарабатывали очень скромно, но обожали мороженое. Что ж, на сегодняшний вечер мороженое отменялось. Пирог и отбивные тоже. Элмор не обрадуется.

Вот так-то.

И самым ужасным было огромное кровавое месиво на тротуаре, возле ее ног.

Сержант Пейшенс Маккой из Нью-Йоркского департамента полиции стояла на Гринвич-стрит, примерно в пятнадцати футах к югу от Дьюэйн, около одного из немногочисленных высоких домов в этой части города. У многоквартирного дома, лет пять назад капитально перестроенного. Консьержа в подъезде не было, но зато здесь жил управляющий домом. Он, естественно, ничего не видел, только слышал шум. А потом шум усилился — начали кричать люди, загудели автомобили и всякое такое, вот он и вышел посмотреть, что случилось. Он и сказал Маккой, как зовут беднягу, лежащего на тротуаре, сообщил, что человек этот въехал в квартиру недавно, всего несколько месяцев назад. Симпатичный парень. Дружелюбный. Молодой совсем.

«Совсем молодой, — думала Маккой. — Теперь уже не молодой. Какой есть».

Она запрокинула голову, посмотрела на карниз дома. Без всякой цели, просто чтобы не смотреть на разбитое, расквашенное тело, лежавшее в футе от ее ног.

— Я поднимусь в его квартиру, — сказала она своему напарнику, еще одному треклятому новичку.

Везло ей на белых новичков.

— А мне что делать? — осведомился напарник.

— Дождись «скорую». Они должны подъехать с минуты на минуту. — Она заметила, что парень слегка позеленел. — И пожалуйста, постарайся не обгадиться.

Управляющий поднялся с Маккой на лифте в квартиру, расположенную в пентхаусе. Войдя в квартиру, Маккой не сдержалась и присвистнула. Вообще-то обычно она не позволяла себе свистеть и считала, что люди свистят в основном ради того, чтобы выпендриться, но квартира и вправду впечатляла. И вид из нее открывался тоже роскошный. Маккой вышла на небольшой балкон, где места хватило бы только для маленького столика и двух миниатюрных стульев. Она обратила внимание на то, что скользящая дверь на балкон была закрыта. Что ж, оно и понятно. Парень не собирался возвращаться.

Признаков постороннего вмешательства не обнаружилось. В квартире было чисто прибрано. В кухне на стойке стояла початая бутылка с пивом. На журнальном столике — пустая банка из-под диетической кока-колы. Маккой заглянула в другие комнаты. Постель была не застлана, простыни смяты. А в остальном — образцовый порядок.

На круглом обеденном столе лежал мобильный телефон. Он был включен, и Маккой нажала клавишу «Меню», затем клавишу со стрелочкой, пока не добралась до слова «Сообщения». Затем она нажала кнопку подтверждения запроса, и дисплей ответил: «Одно сообщение. Джек Келлер». И номер телефона. Дисплей поинтересовался: «Хотите прослушать?»

Сержант Маккой снова нажала клавишу подтверждения и прижала телефон к уху. Она услышала: «Это Джек, Кид, и ты по уши в дерьме. Хорошо бы тебе иметь очень-очень веское оправдание для того, почему ты не явился на игру. Будь я проклят, очень веское. Скоро я буду дома. Позвони мне, как только появишься. Отлично попраздновали. Спасибо».

На дисплее появилась надпись: «Сохранить сообщение?» Сержант Маккой снова нажала клавишу «Да», положила телефон на стол, достала свой мобильный и набрала номер. Когда ей ответили, сержант Маккой представилась, назвала номер своего жетона и сказала:

— Да, вы можете мне помочь. Мне нужен адрес. Прямо сейчас.

Через тридцать семь минут Маккой находилась в совершенно другом районе, на Восточной Семьдесят седьмой улице, между Мэдисон и Пятой авеню. В квартире, которая тоже располагалась в пентхаусе. Она сидела в вертящемся кожаном кресле в гостиной, обставленной с безупречным вкусом, и смотрела на подлинник Эдварда Хоппера, украшавший стену над камином.

Это была самая нелюбимая часть ее работы.

Она рассказывала Джеку Келлеру о том, что его молодой друг Джордж «Кид» Деметр имел более чем вескую причину не прийти этим вечером на баскетбольный матч. Он был мертв. Он спрыгнул с крыши восемнадцатиэтажного жилого дома.

Самоубийство.

30

Было три часа ночи, и в городе царила кромешная тьма. Луна скрылась за туманом и плотными клубящимися тучами, на небе не виднелось ни звездочки. Машин на улицах было мало; яркие рекламы почти не давали света. В домах мирно спали жители. Окна были закрыты плотными шторами, не пропускавшими даже мерцание экранов телевизоров, включенных на всю ночь. Город стал черным. И беззвучным.

Джек толкнул вбок скользящую дверь на террасу. Он был в легком бело-голубом халате — давнем подарке Кэролайн, накинутом на голое тело. На пороге Джек немного помедлил. Он понимал, что то, что он собирается сделать, безумно, но все же хотел сделать это. Там находился магнит, к которому его неудержимо тянуло.

Уснуть он все равно не мог. Он чувствовал, что надо попытаться понять, попробовать увидеть своими глазами.

Он шагнул на террасу, и хотя обычно это не составляло для него проблемы, но сегодня ночью или, точнее, утром у него сразу болезненно сжался желудок и пересохло в горле. Еще шаг. Еще один — и вот он уже примерно в шести футах от края террасы. Его ноги быстро теряли силу, чуть ли не подкашивались. Но еще два шага — и он еще ближе к цели. Джек протянул руку к парапету, заставляя себя прикоснуться к камню, и подумал: «Да, я могу сделать это. Я могу это сделать», но вдруг начал дрожать и почувствовал, что магнит тянет его к себе еще сильнее. Он представлял себе падение. Он видел, как падают они все. Его мать с перекошенным ртом и умоляющими глазами исчезает за окном. Кэролайн, обмякшая и безжизненная, камнем летит вниз. Кид…

Что он видел, когда представлял себе падение Кида? Гнев. Отчаяние. Попытку спастись, удержаться, борьбу и сопротивление чему-то, чему сопротивляться бесполезно.

Ужас охватил Джека, сковал его тело, разум, душу, и, пытаясь дотянуться пальцами до парапета, он споткнулся. Его развернуло боком, и он не сумел совладать с дрожью. Потеряв ориентацию, он не мог понять, как близко стоит от парапета. Внезапно он прикоснулся к нему плечом и вскрикнул. Крик получился сдавленный и короткий, но после него Джек почувствовал, что движется. Он положил руку на край парапета и тут ясно увидел, что должно произойти. Его вторая рука должна была тоже лечь на камень, он должен был заставить себя приблизиться, каким-то чудесным образом забросить на парапет одну ногу, потом другую и… Потом он полетит над городом. Всевидящий и всемогущий. Но он будет не только лететь, но и падать. Совсем как остальные. Падение начнется без предупреждения; его полет просто прекратится, и он очутится там — вон там! — где не за что будет ухватиться, где его ничто не спасет. Он будет падать. Быстрее. Еще быстрее. И город помчится ему навстречу, жаждая поглотить его, сомкнуться вокруг него, пронзить его насквозь. Чернота обнимет его и завладеет им.

Боль. Шум. Рев, а потом — безмолвие.

И все будет кончено.

Когда Джек открыл глаза, он лежал на полу террасы. Его правая рука была закинута за голову, левая вытянута вдоль тела. Он не знал, сколько времени провел без сознания; он не осознавал, что прошло меньше минуты. Придя в чувство, он разглядел стол и стулья, увидел штангу и стойку с «блинами». Он повернул голову и через стеклянную дверь увидел гостиную. Было по-прежнему темно и тихо.

Джек не стал оглядываться и смотреть на парапет. Он прополз несколько футов, и его рука дотянулась до толстого стекла скользящей двери. Едва лишь он прижал к стеклу ладонь, как сразу почувствовал, что прохлада вливается в его разгоряченную плоть и головокружение идет на убыль. Мало-помалу отступила тошнота, промокший от пота халат стал отлепляться от тела. Джек сделал глубокий вдох и встал — медленно, постепенно, словно выбирался из сундука. Или из гроба.

Он переступил порог комнаты. На миг задержался — одна нога на террасе, одна в гостиной. Но вот он подтянул ногу и покинул террасу. Не оборачиваясь, нащупал дверную ручку и закрыл скользящую дверь.

Джек отер пот со лба, провел рукой по влажным волосам, вошел в спальню и сел на кровать. Лег, включил свет и укрылся легким пледом до плеч, потом натянул плед до подбородка. Скоро остались видны только его глаза. Еще несколько часов они оставались открытыми. Он смотрел прямо перед собой. Наконец, ближе к семи утра, веки начали тяжелеть, и Джек уснул тревожным сном, но ему ничего не приснилось.

КНИГА 4

ПОСЛЕДНЕЕ ПАДЕНИЕ

Два дня спустя

31

Погребение Кида получилось необычайно тоскливым и скучным даже для похорон.

Дом сопровождал Джека, и первым, что он сказал, когда Джек заехал за ним на машине, было:

— Господи, Джеки, слишком часто мы ходим на похороны.

Джек угрюмо кивнул, а Дом добавил:

— Помнишь, когда мы в последний раз побывали в этом треклятом месте?

Джек мог и не отвечать на его вопрос. Они оба прекрасно помнили, когда в последний раз там побывали. Это случилось одиннадцать лет назад. В день, когда они ходили на похороны Сэла Деметра. Сэлу не исполнилось и сорока пяти, когда он умер. Его сын не дожил до двадцати шести.

Машина припарковалась около пристани, где останавливался паром, на котором можно было добраться до Стейтен-айленда. Дом и Джек купили билеты и перешли с причала на паром. На палубе только они двое были в костюмах и галстуках. Большинство пассажиров — в шортах, джинсах и футболках. В основном это были туристы или манхэттенцы, радующиеся возможности улизнуть на несколько часов с родного острова и поглазеть на что-то новенькое. Джек не сомневался, что некоторые из пассажиров — полисмены или пожарные, коротающие таким образом часть своей смены. На Стейтен-айленде жила большая часть городских рабочих. Там имелось удобное жилье — дома с двориками, в таких условиях хорошо растить уйму детишек и заводить домашних животных. Именно из-за того, что на Стейтен-айленде обитал в основном рабочий народ, жизнь там имела свои практические преимущества. Там всегда быстро убирали снег с улиц. Там в срочном порядке разбирались с отключениями электричества. Всегда вовремя вывозили мусор.

Во время короткой поездки по воде Дом оставался на нижней палубе, а Джек не мог усидеть на месте, поэтому поднялся наверх. Он никогда не был курильщиком, но сегодня пожалел, что у него нет сигарет. Ему просто хотелось что-то держать в руке, что-то такое, что отвлекало бы его. Он подошел к торговому автомату и вместо табака купил себе плитку «Бейби Рут». Шоколадка отвлекла его настолько, насколько было нужно. Пережевывая приторную плитку, Джек облокотился о поручень и смотрел на вспененные волны. Хотя светило солнце и воздух был теплым, вода казалась холодной и суровой.

Соленые брызги ложились на палубу, падали на лицо и волосы. Джек мысленно вернулся к разговору с сержантом Маккой. Даже теперь, три дня спустя, он все еще пытался склеить все воедино, все еще пробовал понять смысл, выдержать удар.

— Нет, это невозможно, — ответил он на заявление Маккой о том, что Кид совершил самоубийство.

— Боюсь, все именно так, — сказала сержант.

Джек подумал, что она искренне опечалена, будто сообщение страшных новостей не обычная часть ее работы. Словно она была неравнодушна к случившемуся. Словно тоже ощущала потерю. Именно ее печаль и убедила его в том, что все правда.

После этого Джек довольно долго молчал. От слов Маккой у него закружилась голова. Он даже забыл пригласить Маккой в комнату — развернулся, пошел в гостиную и сел на диван. Она дала ему время прийти в себя.

Когда она неторопливо вошла в гостиную и молча опустилась в кожаное клубное кресло, Джек, запинаясь, выговорил:

— Он оставил записку… м-м-м… офицер… Как мне к вам обращаться?

— Меня зовут Пейшенс.[31] Пожалуй, никому на свете не досталось такого дурацкого имечка. Как правило, я сама им редко пользуюсь. Но можете называть меня по имени, если хотите. А можно просто «сержант». Большинство людей предпочитает называть меня сержантом.

— Хорошо… сержант. Он оставил записку?

— Если записка и была, мы ее не нашли, — сказала Маккой. — Но в данный момент наши люди производят осмотр квартиры.

Сержант немного поколебалась, наклонилась вперед с встревоженным взглядом, потом вроде как передумала и резко откинулась на спинку кресла.

— Что? — спросил Джек.

— Ммм?

— Кажется, вы о чем-то хотели меня спросить или попросить, а потом раздумали. Пожалуйста, спрашивайте. Спрашивайте обо всем, что, по вашему мнению, поможет делу.

Пейшенс Маккой горько усмехнулась.

— Даже не знаю, что может помочь делу, — сказала она. — Я хотела спросить, не разрешите ли вы мне приготовить чашку кофе. Я понимаю, это не очень вежливо с моей стороны, но если я немедленно не залью в себя порцию кофеина, то засну в вашем удобном кресле.

Джек кивнул и попросил ее не беспокоиться. Он был рад возможности чем-то заняться. Оставив сержанта в гостиной, он прошел в кухню. Смолол в кофемолке кофе и включил кофеварку «DeLonghi» на десять чашек. Он с радостью остался на несколько минут один. Ничего не делал, только слушал урчание кофеварки и наблюдал за тем, как равномерно падают в кофейник капли из фильтра. Вернувшись в комнату, он принес Маккой чашку черного кофе, как она просила.

Сержант сделала глоток и испустила блаженный вздох.

— Вкуснятина. «Ямайский голубой»[32] или что-то в этом роде, и немножко корицы добавили, да?

Джек кивнул. Она не удержалась и довольно улыбнулась. Кофе ее явно взбодрил, и она смогла вернуться к цели своего визита. Положив ногу на ногу, она принялась расспрашивать Джека о Киде. Она внимательно слушала, пока он рассказывал ей все, что ему было известно: как они познакомились много лет назад, как Кид снова вошел в его жизнь, как занимался с ним восстановительной гимнастикой, будучи его личным тренером, и о том, что он встречался с разными женщинами.

— Вы не замечали у него в последнее время никаких признаков депрессии? Отчаяния? Хоть каких-то намеков на то, что он собирается свести счеты с жизнью?

От этих вопросов Джека передернуло.

— Нет. Как раз наоборот.

Он заколебался. Ему вдруг ярко представилась вспышка ярости, охватившая Кида в ресторане, потом он вспомнил, как Кид говорил о своей Новой Цели, о каких-то тайнах. Но Джек отмахнулся от этих воспоминаний. Подумаешь, какие-то мелочи. Взрывы. Взлеты и падения. Он не знал, заметила ли сержант Маккой, что он призадумался, но, чтобы скрыть это, поспешил произнести:

— У него скоро должен был состояться выпуск. Он заканчивал бизнес-курс в университете. С нетерпением ждал этого, мечтал поскорее получить степень магистра.

— А-а, — понимающе кивнула Маккой.

Это короткое словечко вызвало у Джека раздражение. Сержант словно бы заполучила ключик к чему-то, а он не догадывался к чему.

— Что означает ваше «а-а»?

Почувствовав его недовольство, она сказала:

— Прошу прощения. Полицейские склонны многое воспринимать с точки зрения фактов. Вы знали этого человека, поэтому видите что-то другое, так и должно быть. А я всего-навсего имела в виду, что теперь появляется хоть какой-то смысл. Суицидальное поведение очень характерно для студентов во время последней сессии. Это большое напряжение, понимаете? Они перенапрягаются — и срываются с катушек.

— Не думаю, что здесь такой случай. Я никогда не замечал никаких…

Его прервал резкий звонок мобильного телефона Маккой. Она взглядом попросила прощения, сняла телефон с защелки на поясе и проговорила:

— Маккой слушает. — Судя по всему, на другом конце молчали, потому что она переспросила: — Алло? Алло? Черт, — и показала телефону кулак. — Деньги заканчиваются на счете. Скоро нам будут выдавать вместо телефонов бумажные стаканчики, соединенные веревочками. Наверное, я не оплатила треклятый счет в этом месяце. — Она покачала головой, беспомощно подняла руки вверх. — Прошу прощения. Вы не знаете, как мне связаться с кем-то из ближайших родственников Джорджа?

Джек не сразу ее понял. Он уже подумал, что это ошибка, что она говорит о ком-то другом, но сообразил, что сержант просто-напросто назвала Кида именем, данным ему при рождении.

— У него есть мать, — наконец сказал он. — Лу-Энн Деметр. Она живет на Стейтен-айленде.

— Мне нужно с ней побеседовать. Не самая легкая часть нашей работы.

Маккой встала, и Джек спросил:

— И это все?

Она посмотрела на него прищурившись, словно не совсем поняла вопрос.

— А что еще?

— Сержант… Я давно знаю Кида. Я знаю… знал его очень хорошо. Я не думаю, что… Не считаю, что возможно… То есть…

— Вы хотите сказать, что он никоим образом не мог покончить с собой?

— Именно так, — подтвердил Джек. — Тот человек, которого я знал, ни за что бы не сделал того, о чем вы говорите.

— Иногда нам кажется, что мы знаем людей гораздо лучше, чем на самом деле, мистер Келлер.

— Это так. Но здесь не тот случай.

— Ни разу в жизни не разговаривала хоть с кем-то, кто бы согласился, что здесь именно тот случай.

— Я знал Кида!

— А мне показалось, вы говорили, что не виделись с ним несколько лет до того, как он неожиданно вновь вошел в вашу гостиную. Многое способно изменить человека, а особенно в таком возрасте, верно?

Джек промолчал. Маккой заметила, как на него подействовали ее слова, и заговорила более мягким тоном:

— Я понимаю, парень был для вас близким человеком, мистер Келлер. Вы много разговаривали. Однако порой люди говорят с нами, но не договаривают. Понимаете, о чем я? Они ходят вокруг да около своей реальности. А иногда говорят что угодно, лишь бы только мы не поняли, какова их реальность. Они молчат о том, что их мучает, пока не становится слишком поздно.

Джек кивнул.

— Ну теперь-то уж точно слишком поздно, да?

— Боюсь, что так.

Он медленно прошел вместе с сержантом к двери лифта, нажал кнопку вызова. Пока не подъехала кабина, они стояли молча. Потом Джек взялся за ручку и открыл дверь, но Маккой не сразу вошла в кабину. Ее взгляд задержался на фотографиях в рамках, висевших на стене в холле. Это были снимки Джека и Кэролайн. Фотографии разных ресторанов. Переснятая страница из «Нью-Йорк мэгэзин» — первое упоминание о ресторане. Рейтинг в «Загат».

— Мне очень жаль, что так случилось, — сказала Маккой. — Я не только о трагедии с этим парнем.

— Спасибо вам, — сказал Джек.

— На пятнадцатилетие нашей свадьбы Элмор, мой муж, водил меня в ресторан «У Джека». Вы, конечно, не помните, но вы с вашей женой вместе подошли к нашему столику, узнали, что у нас годовщина, и прислали нам бутылку вина. Это был особенный вечер.

— Я рад это слышать.

— В тот вечер я съела самую лучшую отбивную в своей жизни, а ведь вы говорите с заядлой мясоедкой.

— Доброй вам ночи, сержант.

— И вам доброй ночи, сэр. Всего наилучшего. Держитесь. И спасибо за кофе.

Именно запах кофе вернул Джека к реальности. Он стоял, облокотившись о поручень парома, везущего его с Домом к Стейтен-айленду. Вот-вот они должны были причалить к берегу. В нескольких футах от Джека молодая женщина пыталась допить кофе из бумажного стаканчика, а вокруг нее прыгали трое детишек и норовили схватить ее за руку. Когда паром причалил, Джек одним из первых сошел на берег. Он дождался Дома и вытащил из кармана пиджака листок бумаги, на котором его рукой было записано, как добраться до места.

И десяти минут не прошло, как они подъехали к небольшой церкви.

Собралось человек тридцать. Большей частью, похоже, родственники. Джек заметил Брайана, сидевшего неподалеку от матери Кида. Брайан был так тосклив и бледен, словно смерть Кида отняла у него часть собственной жизни. Джек пробежался глазами по немногочисленной группе людей в поисках нескольких красивых женских лиц, но не нашел ни одного. То ли Кид сильно преувеличивал их красоту, что представлялось Джеку маловероятным, то ли действительно никто из членов Команды не явился на его похороны. Это показалось Джеку очень печальным — последний жестокий постскриптум к жизни, оборвавшейся так рано.

Священник явно не был ознакомлен с подробностями жизни Кида. Его заупокойная молитва была короткой, в ней не было ничего личного. Ни слова о том, как именно умер Кид. А Джек подумал, что отрицание обстоятельств его смерти каким-то образом принижало факт его жизни. Но он знал, что эту мысль он сохранит для себя, а может быть, поговорит об этом с Домом на пароме на обратном пути.

После безыскусной церемонии Джек и Дом пошли на кладбище. Насколько Джек успел заметить, туда отправились все, кто присутствовал в церкви. Мать Кида, бросив первую пригоршню земли на гроб Кида, побледнела и начала оседать. Джек шагнул к ней, чтобы поддержать, — он подумал, что она упадет в обморок, но его опередил Брайан. Самый верный друг Кида взял Лу-Энн под локоть. Он что-то прошептал ей на ухо, и на ее губах мелькнула вымученная улыбка, а лицо немного порозовело. Она встала на цыпочки и нежно поцеловала Брайана в щеку. Он не отходил от Лу-Энн до тех пор, пока гроб с телом Кида не зарыли, а потом Джек провожал их взглядом, когда они шли к ожидавшей неподалеку машине. Он с удивлением отметил, что Брайан слегка прихрамывает. Но тут он вспомнил, что Брайан прихрамывал и в ресторане, когда поспешил следом за Кидом. Джек понимающе кивнул, глядя на мать и лучшего друга Кида. И он подумал, что Кид гордился бы тем, как вел себя на его погребении его верный товарищ, прозванный Стеной.

Потом все вернулись в дом, который, казалось, не переменился ни на йоту со времени их последнего визита, Дому и Джеку предложили по порции бурбона, и они с радостью пригубили спиртное. Они немного побродили по унылой гостиной, и довольно скоро Джек ощутил что-то вроде приступа клаустрофобии. Большинство пришедших на поминки стояли. Те, кто нашел для себя место, уселись на цветастые диванчики и немного расшатанные стулья. Кто-то ел печенье, кто-то пил кофе, кто-то — спиртное. Джек и Дом обнялись с Лу-Энн, искренне тронутой тем, что они пришли. Однако их присутствие напоминало о пережитой ранее трагедии, и Джек с Домом понимали, что они для Лу-Энн — шаткое звено, связывающее прошлое с настоящим. Но она не хотела, чтобы они уходили, все хватала Джека за руку и притягивала к себе. В какой-то момент Джек обнаружил, что вместе с Домом и Брайаном стоит возле матери Кида, сидящей в кресле. Лу-Энн включила видеозапись, и все стали смотреть телевизор. На пленке было запечатлено семейство Деметров во время отпуска — родители и сын на побережье Джерси, когда Киду было девять лет. Увидев мальчика и его отца, Джек не удержался от улыбки.

— Наша первая поездка в Эсбери-парк, — сказала Лу-Энн. — Киду там очень понравился пляж. — Кто-то подошел к ней с чашкой кофе, но она покачала головой и попросила стаканчик бурбона. Когда ей принесли виски, она залпом выпила и кивком указала на экран телевизора. — Настоящий толстячок, правда? Я его тогда так и называла — мистер Толстячок. Он такой был толстенький, пока они с Брайаном не начали вместе заниматься тяжелой атлетикой. Вы ведь то и дело гири да штанги поднимали, верно, Брайан?

— Верно, миссис Деметр. Да я у вас в подвале больше времени проводил, чем у себя дома.

— Ты такой был послушный мальчик, что правда, то правда. С Кидом потруднее было, чем с тобой. Ты ведь будешь ко мне заходить, правда? То есть хотя Кида теперь… Ты и без него будешь заходить, правда?

— Обязательно, миссис Деметр. За это не переживайте. Кто же лучше вас приготовит для меня мясо в горшочке?

Лу-Энн Деметр на самом деле не слушала ответ Брайана. Она не отрывала глаз от экрана телевизора — смотрела, как идут по пляжу призраки ее семьи.

— Он поклялся, что переживет Сэла, — негромко проговорила она. — Вот поэтому он начал качаться. И бегом заниматься, и всем прочим. Он мне пообещал, что переживет своего отца. Он мне пообещал.

— Лу-Энн…

Джек взял мать Кида за руку. Но он отдавал себе отчет в том, что ему нечего ей сказать. Нечего было говорить. Поэтому он просто держал ее за руку и надеялся, что сумеет хотя бы капельку утешить ее прикосновением.

— О-о-о-о боже, — выговорила Лу-Энн, наконец забрав руку. — Мистер Толстячок…

Джек и Дом пробыли у матери Кида до тех пор, пока не осталось всего несколько человек. Всем управляла сестра Лу-Энн. Когда она принялась уносить посуду, Джек и Дом решили, что им пора возвращаться на Манхэттен. Брайан заметил, что они собираются уходить, и спросил, не хотят ли они заглянуть в подвал.

— Там так много от Кида, — сказал он.

Они кивнули и пошли вслед за Брайаном вниз по узкой лесенке. Брайан щелкнул выключателем. Они оказались рядом с бойлером, в наполовину отремонтированной комнатушке с цементным полом, панелями под дерево, закрывавшими стены на две трети от пола, и обшарпанным зеленым ковром на полу. Примитивный спортзал был все еще оборудован: стойка с «блинами», штанги, скамья, мат. Два зеркала без рамок в полный рост человека, на маленьких полках — разные трофеи, награды Кида за первое, второе, третье места в различных соревнованиях по тяжелой атлетике. На стенах висели старые фотографии — одни в дешевеньких черных рамках, другие просто приколотые кнопками или прилепленные скотчем. Очень много снимков Арнольда Шварценеггера из тех времен, когда он занимался культуризмом, обложки старых журналов по бодибилдингу. Большие плакаты с изображением Бо Дерек[33] в фильме «10» и Кэти Айрленд[34] в крошечном бикини, с длинными ногами, припорошенными песком. Словно кадр из журнала «Спортс иллюстрейтед» десятилетней давности, посвященного костюмам для плавания. Еще было несколько совместных фотографий Брайана и Кида. Джек походил по комнатке, разглядывая каждый снимок. Он видел, как полноватый подросток Кид взрослел, как появились у него первые накачанные мышцы. Вот они с Брайаном в старших классах школы, в футбольной форме. Они задрали футболки, чтобы продемонстрировать мышцы пресса, похожие на стиральную доску. К этому времени у обоих мальчиков во внешности не осталось ничего детского, ничего нежного. Брайан на фото выглядел гораздо крупнее Кида, но и Кид, казалось, целиком состоял из мышц. На глаза Джеку попалась одна более или менее свежая фотография Кида. Джек не мог точно сказать, когда был сделан этот снимок — может быть, в последний год. Кид был в трикотажных спортивных штанах и футболке. Он улыбался, глядя в камеру. Идеал физической красоты. Образцовый американский парень.

— Он всегда хотел, чтобы вы это увидели, — сказал Брайан. — Домик для игр — вот как он называл это место.

Джек отвернулся от фотографий и посмотрел на друга Кида.

— Насчет спортзала, Брайан. Мое предложение в силе. Если ты все еще хочешь этим заняться, я готов поддержать тебя суммой, равной половине стоимости.

Брайан вытаращил глаза. Предложение Джека его явно удивило и тронуло. Но он покачал головой и смущенно проговорил:

— Не-е-ет. У меня на это ума не хватит. Вы просто деньги на ветер выкинете. Вот Кид — он в этом соображал. К нему людей тянуло. Он бы это сумел. А я… Я всего-навсего кирпичная стенка с хромой ногой.

В разговор вмешался Дом. Они вздрогнули от его окрика.

— А ну, не унижай себя, — пророкотал он. — Вот ненавижу, когда люди сами себя дерьмом поливают.

Брайан тут же горько пожалел о том, что сказал что-то не то в присутствии взрослых друзей Кида. Он начал сбивчиво извиняться, стыдливо покраснел, и Дом сразу пошел на попятную.

— Я же только сказать хотел, — объяснил Дом ворчливо, но намного мягче, — что ты был игроком. Я помню, каким ты был, черт подери, классным игроком. Ну ладно, я себе зарок дал, что сегодня ругаться не буду.

— Нет-нет, — пролепетал Брайан. — Все нормально. Я просто… понимаете… Я не хотел сказать ничего такого, что…

Джек милосердно прервал его. Ему больно было смотреть, как мучается Брайан, и хотелось как можно скорее его утешить.

— Дом прав, Брайан, — сказал Джек тихо и спокойно. — В том смысле, что ты был чертовски хорошим игроком. Потрясающим спортсменом. Что случилось? Как это вышло, что ты не продолжил свою карьеру?

Брайан немного успокоился. Краска стала сходить с его лица.

— Много всякого случилось, — сказал он. — Вы же знаете, я учился в Сент-Джонс-колледже вместе с Кидом. У меня там была футбольная стипендия. Тогда я был крупнее — вы, может, помните или на фотографиях видели.

— Помню.

— Господи, и точно, — добавил Дом. — Ты просто был громадиной.

— Ну… Отчасти я от природы немаленький. А потом, тяжелая атлетика, качалка, диета особая. Но в старших классах тренер посчитал, что у меня есть реальный потенциал, и решил, что я смогу получать стипендию как игрок линии защиты. Но он сказал, что для полной программы, которая будет в колледже, я маловат. Вот он меня и посадил на сок.

— То есть на стероиды, — уточнил Джек.

— Ага. Я понимал, что это мне не полезно, и Кид тоже возражал, не советовал мне принимать стероиды, он говорил, что я совсем сбрендил. Он-то ведь за всю жизнь ни капли, ни крошки никакой дряни в рот не взял. Но какой у меня шанс был поступить в колледж? Мне бы учебную стипендию ни за что не дали. Ну, в общем, мы с ним были все равно как одна команда… — Брайан вдруг запнулся и покраснел. — Я не много болтаю? В смысле, про себя?

— Нет, — успокоил его Джек. — Вовсе нет.

— Мы хотим это услышать, — добавил Дом. — Так что продолжай.

Брайан медлил, но Джек ободряюще кивнул, и парень снова стал рассказывать.

— Ну, в общем, мы с Кидом — это было странно, честное слово, потому что в старших классах он был номер один, понимаете, он был звездой. А в Сент-Джонс-колледже, мне так кажется, у него пропало желание учиться и играть. Он по-прежнему был чертовски хорошим защитником, но не стремился стать профи, и всякое такое. И вообще, что-то с ним случилось, я не знаю что. Вроде как интерес ко всему потерял, понимаете?

— Это произошло после случая с парнем из вашей команды, с полузащитником, — подсказал Джек.

— Страшное было дело, — сокрушенно покачал головой Брайан и поморщился.

— Я помню, что творилось с Кидом. Он был сам не свой.

— А я вот подзабыл, — признался Дом. — Что там такое стряслось? Парень в аварию попал?

— Он получил травму на тренировке, — тихо ответил Брайан. — Харви Уиггинс. У нас была схватка из-за мяча, и ему досталось. Жутко досталось. Было слышно, как кости хрустнули. Будто кусок мела сломали. Все слышали. А Кид где-то прямо совсем рядом с ним был, когда это случилось. Он говорил, что слышал все-все.

— У Харви сломались шейные позвонки, да?

— Да, сэр. И его парализовало.

— Господи Иисусе, — пробормотал Дом. — А я совсем забыл.

— Думаю, именно это так подействовало на Кида, — продолжал Брайан. — Он после того случая больше уже не играл так, как раньше, понимаете? Но в команде он оставался полузащитником номер один. Приходилось его страховать. Я его блокировал, как псих, — наверное, боялся, как бы с ним не случилось такое, как с Харви. Я бы никому не позволил Кида хоть пальцем тронуть. Ну вот. После первого курса пошли разговоры про то, что меня могут взять в третий, а может, и во второй состав всеамериканской сборной. Совсем неплохо для парня из дивизиона 1-АА. Но в последней игре сезона я повредил колено. Здорово повредил. И хирург, мне так кажется, меня починил неважнецки. В общем, в форму я так толком и не пришел. Поэтому на втором курсе я особо не продвинулся. То есть я пробовал играть и всякое такое, но двигался дерьмово — извините за выражение. Практически совсем не мог двигаться. И я бросил спорт.

— А потом что было?

Брайан явно не понял вопроса.

— Вы о чем?

— Я о колледже, — пояснил Джек.

— О господи, да без футбола что мне было делать в колледже? Я что хочу сказать… Вы ведь, наверное, заметили, я не самый гениальный парень на свете. Да еще и Кид ушел — просто сбежал, так ведь, а я там, в Сент-Джонс-колледже, даже толком знаком ни с кем не был. В общем, я и колледж бросил, работал в разных спортзалах, тренировал народ всякий — вот так, в общем. Этим и жил. Пока Кид не вернулся, и тогда мы с ним стали снова говорить про наш собственный зал. А потом… потом вот это.

Он сокрушенно указал наверх. «Это» означало похороны. Самоубийство Кида.

— А почему Кид ушел из колледжа? — спросил Джек. — После третьего курса?

Брайан растерялся. Джек понял, что парень не привык отвечать на такое количество вопросов. Похоже, он не был уверен в своей способности формулировать мысли и излагать их окружающим.

— Если честно, не знаю, — ответил Брайан, но вид у него был смущенный, поэтому Джек решил, что парень знает больше, чем говорит.

— Это не было как-то связано с тем, что случилось с Харви?

Брайан еще сильнее смутился. Джек заподозрил, что он не способен анализировать действия других людей.

— Он же вообще был непоседа, — в конце концов выдал Брайан. — С Кидом всегда так случалось: того, что он имел, ему было мало. В колледже он как сыр в масле катался. Звезда команды, все девушки — его. А ему этого было мало. Вот для меня это было бы — выше крыши. Да почти для кого угодно. Но только не для него. Правда, он и сам, по-моему, не больно-то знал, чего хочет… Просто хотел чего-то большего. Вот и ушел искать.

— Интересно, не повлиял ли тот случай каким-то образом на то, что Кид стал физиотерапевтом. Он словно бы ощущал какую-то ответственность.

— Этого я не знаю, — покачал головой Брайан.

— Как думаешь, почему он покончил с собой? — спросил Джек очень тихо.

— Не знаю я, — в отчаянии выговорил Брайан. — А уж сколько я над этим голову ломал. Мне иной раз кажется, что с того дня, как это случилось, я больше вообще ни о чем не думал, только об этом. Но ни одной мысли нет в голове. Я только одно знаю: он не один умер. Богом клянусь, мне иногда кажется, он и меня с собой забрал.

32

Гробовщица

Она прочла об этом в газете. В «Дейли ньюс». На странице четырнадцать. Маленькое сообщение в нижнем правом углу.

Конечно же, она не удивилась. Но расстроилась и опечалилась. Хотя все-таки не так, как следовало бы. У нее не было времени скорбеть по-настоящему. Во-первых, рядом с ней все время был Джо — почти с того самого момента, как она вечером приехала домой. А с Джо слишком откровенничать не стоило. Во-вторых, у нее было полно дел. Звонки. Разные «хвосты», которые надо было подтянуть, кое-кому намекнуть, что надо помалкивать. Но перед самой собой она притворяться не могла и на следующее утро обнаружила, что Джо за ней внимательно наблюдает. Ей был знаком этот испытующий взгляд, и подумать она могла только одно: он знает. А потом она чуть было не расхохоталась в голос, потому что следующая мысль была такая: конечно, он знает. Кого она обманывала? Он всегда знал. Вопрос был только в том, как много он знал.

Она будет тосковать по Киду. Она будет тосковать по своей чудесной и драгоценной собственности.

Но она уже осознавала, что будет тосковать по нему не так, как думала.

Потому что ему не следовало пытаться покинуть ее.

Не надо было даже думать или говорить об этом, а уж тем более совершать нечто настолько немыслимое.

Ну да, тосковать по нему она будет. Но она уже сейчас думала, сколько пройдет времени, прежде чем она найдет замену.

Силачка

Только об этом все и болтали. В клубе. Всю ночь напролет. Бармен, вышибала, официантки. Даже кое-кто из клиентов.

Мистер Милашка был мертв.

Все говорили, что он покончил с собой. Но она-то знала, что это не так, верно? Она еще как, мать твою, знала, что это не так.

Ну, то есть она так думала.

Да нет, нет, все-таки знала точно. Тут, мать твою, даже вопросов не было. Она не сразу вспомнила, но она вообще многое туго вспоминала. И не переживала из-за этого. Просто чувствовала, что ее что-то вроде как грызет, а потом вспомнила что. Ну а позже ее начало грызть кое-что другое.

Потому что стоило ей вспомнить одно, как она вспомнила что-то еще. «Поздрав-блин-ляю», — сказала она себе. Две здоровенные пакости в один и тот же день. И из всего, что она могла запомнить, ей обязательно надо было запомнить именно вот эти две пакости, да? Есть такая старая русская поговорка: «Меньше знаешь — крепче спишь». Но это было сказано не про нее. Теперь она была американка — так ей помнилось.

Первое, что она вспомнила, было просто жуть. А второе еще противнее.

Второе было вот что: «Господи, блин, кажется, это же я его кокнула!»

Затейница

Одна из клубных танцовщиц позвонила и сказала ей. Бывшая танцовщица. Ее сценическое имя было Toppe, а на самом деле ее звали Сью Эллен. Toppe больше не работала в клубе. Она немного растолстела, и ее уволили. И теперь она работала в одном заведении в Куинсе — настоящей вонючей помойной яме. Туда ходили совсем уж оборванцы, чаевые — сущие гроши. Но Toppe тоже была знакома с Кидом. Услышала о случившемся и позвонила.

В тот вечер в клубе она все гадала, скажет ей кто-нибудь хоть что-то или нет, но никто ничего не сказал. А ей вроде как и хотелось поговорить, вот только она не знала с кем. В какой-то момент, когда она сидела с клиентом, у нее вырвалось:

— Один мой знакомый только что погиб. С крыши свалился.

А парень спросил:

— Да? Расскажи мне про это.

Но она поняла, что на самом деле его это вовсе не интересовало, просто он подумал, что ей плохо и этим можно воспользоваться, поэтому она покачала головой и больше не произнесла ни слова.

Около часа ночи появился дружок Кида. Тот самый, которого она обычно с ним видела. Она с ним даже пару раз разговаривала, но никак не могла запомнить, как его зовут. Тень Кида. Она наблюдала за ним, когда он стоял возле барной стойки и пил пиво. Она подумала, что еще никогда не видела никого, кто был бы так печален. Ему, наверное, тоже позвонили. Он был похож на разнесчастного милого щенка, которому машина переехала лапку и он может только скулить и ждать, что кто-нибудь подойдет и поможет ему.

Она подумала, что могла бы подойти и помочь, но тут у нее мелькнула мысль: «Что же я делаю?» Меньше всего на свете ей это было нужно. Кроме шуток, меньше всего.

Он сидел у стойки, а она смотрела на него и гадала, знал ли он про то, что у нее что-то было с Кидом. Вместе он их видел, но она понятия не имела, что кому Кид рассказывал, а что нет. Возможно, этот парень ничего не знал. Возможно, с ним стоит поговорить. Она знала, что он славный, но понимала, что стоит ей заговорить с ним, и одно начнет цепляться за другое. Он захочет зайти к ней, захочет к ней прикоснуться, и она, чего доброго, ему это позволит. А потом он размечтается насчет того, чтобы это происходило постоянно. А тут не то что постоянно, ей этого даже время от времени не хотелось. Ну хорошо, он славный и внешне ничего себе, и фигура у него очень даже. Но денег у него нет, это ежу понятно. И потом, этот его вид побитого щенка, — ей меньше всего на свете был нужен щенок, да еще побитый и бедный-несчастный, чтобы он терся о ее колени и мечтал, чтобы она о нем позаботилась.

Он обернулся, заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся ей — очень грустно, но она отвернулась и сделала вид, что не узнает его.

Не нужен ей был щенок под ногами. Особенно щенок, который знал Кида.

Она поймала себя на том, что почти не думает о Киде. Это было странно. Она стала гадать, что скажет об этом профессор, преподаватель психологии. Она подумала, не стоит ли спросить об этом профессора, но потом поняла, что с профессором говорить о Киде ей не хочется. Кроме шуток, это было бы очень и очень тупо. Хотя чем больше она об этом думала, тем больше ей нравилась эта мысль. Она так и представляла себе, как рассказывает профессору о том, что была знакома с Кидом, и что он умер, и как он умер, и что она про него совсем не думает, и не странно ли это?

В загробную жизнь она не очень-то верила, но подумала: не исключено, что Кид сейчас где-то в вышине, смотрит на нее с высоты и может увидеть, как она говорит про него с пожилым профессором, который как видел ее, так просто слюнки пускал и, небось, по ночам не спал, все представлял ее голенькой. А Кид с высоты все это увидит и услышит, как он погиб и что ей все равно.

Она представила все это и улыбнулась.

Кроме шуток, улыбнулась.

«Это его снова убьет», — подумала она. Es verdad.[35] Кроме шуток, убьет.

Убийца

Она не думала, что кто-то ее видел.

То есть, конечно, люди видели ее, не невидимка же она, в конце концов. Но никто ее не узнал — вот что главное. Не узнали, не заметили. Не обратили внимания — вот что она имела в виду.

Это было хорошо. Ей совсем не нужно было, чтобы ее замечали. При всем том, что творилось. И особенно при всем том, что уже стряслось.

Ведь она знала, что ей не нужно было встречаться с ним. Проклятый Кид с его растрепанными волосами и маленькой кривой усмешкой. Ну почему она не смогла не пойти? У нее все шло так прекрасно. Такой рывок в карьере. Она стала такой… такой чертовски утонченной. Будь он проклят за то, что зашел к ней, что умолял встретиться с ним и сказал то, что сказал…

То, что он знал о ней, знал о ее прошлом, не давало ему права делать то, что он делал. Ничто не давало ему такого права.

Она почувствовала, что снова начинает злиться.

А потом перестала. Может быть, злиться уже больше не стоило. И бояться тоже. Теперь Кид был мертв.

И поэтому, быть может, все было кончено.

Быть может, всему этому пришел конец.

Она очень надеялась на это.

И она так думала.

Но тогда почему она до сих пор злилась? И почему до сих пор так боялась?

Ошибка

Как он мог погибнуть? Это было невозможно. Невозможно!

Они же должны были остаток жизни провести вместе.

Они должны были любить друг друга, и помогать друг другу, и быть вместе до скончания веков.

Кид был слишком хорош для этой жизни, вот что. Слишком хорош, слишком красив, слишком чист. Он не был идеален — о, у него случались ошибки. В ту ночь, на вечеринке, Кид сказал что это было ошибкой. Но он был не прав. Нет, нет, нет. Чем угодно, только не ошибкой. Это было идеально. Идеально, чудесно и… и…

И кончено.

Больше этого не случится никогда. Не будет больше совершенства. Не будет любви.

Так бывало всегда, верно? Люди ревновали, так ведь? Люди были одиноки, печальны и измучены. Люди всегда хотели разрушить любовь, ведь так?

Да, так.

Но на этот раз они пожалеют.

Очень, очень сильно пожалеют.

Совсем как Кид. Бедный, бедный Кид. Он был мертв. Для него больше не будет любви. Не будет совершенства.

Не будет ошибок.

Цель

Один для нее был все равно что мертв, а теперь по-настоящему умер второй.

Так почему же она не огорчилась?

Возможно, потому, что в этом было что-то неизбывно справедливое. Что-то чертовски симметричное.

Что посеешь, то и пожнешь. Что-то в этом было утешительное, правда? Тому, кто причиняет боль, потом самому становится больно.

Ведь это по-божески, верно?

Или по-дьявольски.

Все равно.

Главное, что в ее пользу.

33

Джек понимал, что ему надо тренироваться, заниматься на беговой дорожке, поднимать штангу и делать упражнения на растяжение мышц, но пошел уже шестой день, как он не прикасался к спортивным снарядам и тренажерам. Он начал ощущать скованность, у него стало немного побаливать бедро, но он еще не был готов вернуться к привычному распорядку. Почему-то казалось, что пользование всем этим оборудованием без Кида — это проявление неуважения к его памяти. «А может, я просто ищу себе оправдание, — думал Джек. — Может, я просто обленился, или устал, или теперь мне все безразлично». В любом случае тренироваться ему не хотелось, и он этого не делал.

В тот день он еще не выходил из дома, а было уже почти три часа пополудни. Это его удивило. Он не мог понять, на что ушла большая половина дня, и чувствовал, что должен хоть что-то сделать. Поэтому он вызвал лифт и спустился в вестибюль, чтобы забрать почту. Очень активная деятельность.

В подъезде появился новый консьерж. Кажется, его звали Мика, а Мике явно кто-то успел доложить, что Джек — заядлый спортивный болельщик. В общем, они обменялись мнениями по поводу «Никс» (те успели проиграть «Лейкерс» в финальных играх), поболтали о том, значили ли что-то шесть побед подряд команды «Метс».[36] Мика считал, что значили. Джек не был так уж в этом уверен.

Джек забрал из ящика почту и по пути до лифта принялся ее сортировать. Ничего особенного. Буклет с рекламой пароходного круиза. Парочка журналов. Несколько счетов.

Вернувшись в квартиру, он быстро пролистал журналы, отметил для себя статью, которую следовало бы прочесть в «Ньюйоркере», а в «Вэнити фэйр» его ничего не заинтересовало. Любительницей журналов в семье была Кэролайн, но Джек обновил все ее подписки. Для него это была еще одна робкая попытка сохранить ее присутствие в доме. Он понимал, что в этом мало смысла, но отказаться от журналов никак не мог.

Личной корреспонденции оказалось мало, а еще меньше чего-либо интересного. Но вот на глаза Джеку попался маленький квадратный конверт. Письмо было адресовано ему. Правильный адрес, но без почтового индекса. Обратный адрес был написан от руки. Письмо от Кида Деметра. Был указан его домашний адрес: 487, Дьюэйн-стрит, и почтовый индекс. Джек посмотрел на дату на почтовом штемпеле. В маленьком красном кружке штемпеля с трудом читались цифры, но все же он разобрал, что письмо было отправлено в тот самый день, когда Кид покончил с собой. Шесть дней назад. Наверное, пролежало несколько лишних дней на почте из-за того, что почтовый адрес Джека был написан не полностью.

Джек открыл конверт, подцепив клеящий край кончиком ногтя. Внутри лежала открытка с приглашением. Не красочная — стандартная карточка с напечатанными словами «Вы приглашаетесь на», после которых отправитель писал, куда он вас приглашает. В данном приглашении говорилось, что Джек приглашается на церемонию выпуска Кида Деметра в Хантер-колледж. Киду предстояло получить диплом. Церемония должна была состояться через две недели. Внизу Кид приписал: «Я знаю, тебе не верится, что я все-таки сделал это, поэтому лучше приходи и посмотри своими глазами». Затем стояла его подпись и постскриптум: «Спасибо». Это слово было трижды подчеркнуто, а после него стояло три восклицательных знака.

Джек положил приглашение на журнальный столик, пошел в кухню, взял литровую бутылку минеральной воды «Поуленд спринг» и выпил залпом примерно треть. Потом вернулся в гостиную и снова взял в руки приглашение. Он смотрел на открытку добрых пять минут и наконец понял, что вдруг в нем всколыхнулось.

— Черт побери! — воскликнул он и, не помня себя, разрубил кулаком воздух.

Сунув открытку в конверт и сжав его в руке, он вбежал в кабину лифта, спустился в гараж и завел свой черный БМВ.

По пути он уточнил по мобильному телефону адрес восьмого полицейского участка Трибеки.

Сержант Пейшенс Маккой, похоже, не слишком огорчилась, увидев Джека. Но и не обрадовалась. Она приготовила ему чашку кофе, и он ее поблагодарил.

— Это не «Ямайский голубой», — предупредила сержант, — но он вас взбодрит.

— Хорошо, — проговорил Джек после первого глотка, и, похоже, его слова понравились Маккой.

— Ну, чем могу быть вам полезна, мистер Келлер? У меня сегодня много дел.

— Я понимаю, сержант. Я… гм… Мне очень неловко этим заниматься, но я просто не мог придумать, как еще это сделать.

— Не надо стесняться, честное слово. Что бы вы мне ни рассказали, это не будет более диким, чем все то повседневное дерьмо, которым завален мой рабочий стол. Вы уж мне поверьте.

Джек кивнул, сунул руку в карман брюк и вытащил конверт с открыткой от Кида. Вынул приглашение из конверта и положил на стол Маккой.

— Итак, — сказала она, изучив открытку. — Что это у нас такое?

— Это приглашение на церемонию выпуска от Кида Деметра.

— Это я вижу.

— А вы понимаете, что это значит?

— Мистер Келлер, я не понимаю даже того, что я должна понять.

Джек постарался смягчить тон, чувствуя, что начинает закипать.

— Он отправил по почте приглашение на выпускную церемонию в день своей смерти.

— А-а, — глубокомысленно протянула Маккой. — Вот теперь я поняла. И вы думаете, что это…

— Я не думаю. Это значит, что у него были планы на две недели вперед. Ни один разумный человек не строит планы, чтобы потом прыгнуть с балкона.

— Согласна с вами. Разумный человек так не поступит. А хотите знать, что это значит, по моему мнению?

— Хочу, — ответил Джек.

— Это может означать несколько вещей. Прежде всего, что мы с вами разговариваем не о разумном человеке.

Джек сдержался.

— Сержант, Кид не убивал себя. Я думаю, это письмо — доказательство.

Маккой кивнула и несколько секунд молча покусывала губы. Потом взяла трубку телефонного аппарата и быстро набрала на базе три цифры — внутренний номер. Когда на другом конце провода кто-то ответил, Маккой сказала:

— Сделай одолжение, милочка, принеси мне папку с делом о самоубийстве Джорджа Деметра. Да-да… То самое.

При слове «самоубийство» Джек поморщился, но промолчал. Через несколько минут молодая чернокожая женщина, худенькая, с очень плохой кожей, подошла к столу Маккой и положила на него тоненькую папку. Маккой пробормотала «спасибо» и вытащила из папки бумаги — какие-то бланки. Несколько минут она их просматривала.

— Я вам покажу другие доказательства, мистер Келлер. Вы бы хотели знать, что написано в этом отчете?

Джек кивнул, но в этот момент Маккой на него не смотрела, поэтому ей пришлось оторвать глаза от бумаг. Он снова кивнул и сказал:

— Да.

— Начну с заключения МЭ. На всякий случай, вдруг вы не знаете, МЭ — это медицинский эксперт. — Маккой прищурилась, вглядываясь в строчки отчета, и покачала головой. — Ваш приятель не просто спрыгнул с балкона. Он улетел. По крайней мере, в его организме содержалось такое количество ЛСД, что он запросто мог решить, что умеет летать.

— Это наверняка какая-то ошибка.

— Никаких ошибок. В его медицинском шкафчике нашли еще дюжину таблеток.

Джек не в силах был этому поверить. И он начал злиться.

— Кид был помешан на здоровье. Он питался одними треклятыми овощами! Он никогда не принимал никаких наркотиков. Даже пиво не пил.

— И тут ошибочка. В его организме и пиво обнаружили. И это приводит нас к мысли о втором варианте. Возможно, он хотел совершить этот прыжок, но ему не хватало смелости, вот и пришлось, так сказать, подкрепиться. А может быть, вы правы. Может быть, он себя не убивал. Может быть, просто слопал слишком много таблеток и решил, что вышел прогуляться по милому маленькому облачку. Случайная смерть, связанная с употреблением наркотиков. Если кому-то от этого станет легче, я готова внести такую формулировку в официальный отчет. — Она подняла руку, предупредив возможные возражения со стороны Джека, и вернулась взглядом к отчету. — Мистер Келлер, если вы секундочку помолчите, я вам сейчас предоставлю все подробности.

Джек заставил себя сесть. Он и не заметил, как вскочил.

— Кроме того, — продолжала Маккой, — незадолго до наступления смерти у Джорджа был половой акт. В его квартире. На постельном белье обнаружены следы спермы и вагинальных выделений. Противные какие слова, правда? «Вагинальные выделения». Но как бы то ни было… Если вы хотите знать, что произошло по нашему мнению, то все довольно просто. У него там находилась женщина, и, кто бы она ни была такая, она, вероятно, пожелала с ним попрощаться. Может быть, объявила, что между ними все кончено. Или вообще сказала ему что-то для него не слишком приятное. Она это говорит, он впадает в тоску, запивает пивком «колеса» — и за борт. Случайно или преднамеренно, ведь теперь это почти не имеет значения, правда?

Джек поднял руку, как школьник, ожидающий, что учитель позволит ему задать вопрос. Когда сержант Маккой кивнула, Джек спросил:

— А не может быть так, что его кто-то столкнул?

— Кто? — осведомилась она. — Грабитель? Знаете, мы свое дело делаем. Никаких признаков взлома. Бумажник, битком набитый деньгами, музыкальный центр, телевизор — все на месте. Или вы думаете, что это сделала женщина? И тут никаких зацепок. Никаких следов хоть какой-нибудь борьбы. Ни царапин, ни частиц кожи у него под ногтями… Помимо всего прочего, грабитель это был или партнерша по сексу, но ваш парень, судя по виду, мог за себя постоять.

— Нет, не мог, — вырвалось у Джека, и эти слова он произнес негромко, но взволнованно. — Вы себе не представляете, сколько раз мне пришлось спасать его треклятую задницу, пока он рос. Сержант, я его знал. Знал так, будто он был моим родным сыном. Вы не понимаете.

— Доказательства, Джек. Улики. Вот что я понимаю.

Джек взял со стола открытку с приглашением, но Маккой ему и рта раскрыть не дала.

— Нет, нет, нет. Это не улика. Это кусок бумажки. — Она постучала кончиком пальца по своему блокноту, взяла его и принялась перелистывать странички. — Это мой маленький каталог случаев из уголовной практики. Знаете, что здесь? Охрана магазина по продаже спиртного подкачала. Знаете, какие у меня там улики? Мертвая работница и пустая касса. И все это на видео — с камеры. Еще у меня тут есть проститутка, которую закололи ножом в двух кварталах отсюда. Нашли в подъезде. Улики? Я своими глазами видела ее кишки, вывалившиеся на пол из дыры в животе. Как вам это?

Она подняла глаза, но ничего не смогла прочитать по лицу Джека. Не сумела понять, что видит — стоическое терпение при поражении или решительность.

— Послушайте, — продолжала она. — Жизнь не всегда имеет смысл. И смерть тоже — по крайней мере, те случаи смерти, с которыми мне доводится иметь дело. Но иногда все просто. Ваш друг принял наркотики, вашему другу захотелось полетать. Конец истории. Из какого это фильма? Какой-то малый, мерзавец, постоянно заканчивает предложения фразой «конец истории». Кто это такой?

— Не знаю, — ответил Джек. — Не имею понятия.

Маккой нахмурилась, дала Джеку знак помолчать, неожиданно кивнула и сказала:

— «Самый длинный ярд». Вот что это за фильм. Фильм с Бертом Рейнолдсом.[37] А фразу эту произносит тот парень из «Зеленых акров».[38] Он надзирателя играл. «Конец истории-и-и!»

Похоже, она здорово порадовалась тому, что вспомнила фильм. Джек догадался, что перед ним человек, который терпеть не может оставлять неразгаданными даже самые незначительные ребусы. Но тут Маккой, похоже, сама удивилась, с чего это ее увела в сторону какая-то киношная чепуха. Несколько секунд она молча смотрела на Джека. Наступила неловкая пауза. Потом Маккой пожала плечами. Ее смущение растаяло. Судя по всему, сказать ей больше было нечего.

— Так что? — спросил Джек. — Вы продолжаете расследование?

— Дружочек, — проговорила Пейшенс Маккой с ноткой грусти в голосе и снова постучала кончиком пальца по своему блокноту. — Я его уже закончила.

— Джеки, дай мне отдышаться, — проворчал Дом.

После полицейского участка Джек заехал в мясной цех Дома в надежде, что этот визит получится более приятным. Но, судя по первым двадцати секундам разговора, его надежда была напрасной.

— Мне кажется, я должен что-то делать, — заявил Джек.

— Что? Что ты, елки-палки, сможешь сделать? Найдешь какого-то таинственного убийцу, которого, быть может, и нет вовсе?

— Понимаю, звучит немного безумно…

— Нет. Это не просто безумно звучит. Это звучит невероятно тупо, черт подери!

— Я у тебя разрешения не спрашиваю.

— Тогда какого хрена ты тут делаешь?

— Мне просто нужно тебе все объяснить. Мне нужно это кому-то втолковать.

— Ну, мне ты пока ничего не втолковал.

— Тогда перестань вести себя как упрямый старый тупой ублюдок и позволь мне все тебе объяснить!

— Одни огорчения, — покачал головой Дом. — Уже больше тридцати лет от тебя одни огорчения… — Но тут он заметил выражение лица Джека, посмотрел в его глаза и сказал: — Ладно. Давай объясняй.

Джек встал. Походил туда-сюда вдоль мясницкого стола, взял один из разделочных ножей Дома и крепко сжал рукоятку.

— Когда погибла Кэролайн, — начал он, — никто не знает, что мне пришлось пережить. Поверь мне, даже ты этого не знаешь. Я не просто ее потерял, я чувствовал, что это именно я ее потерял, что я в ответе за ее смерть. — Не дав Дому вмешаться, Джек продолжил: — Да-да, я все понимаю. Понимаю всю эту дребедень, которую обычно вешают на уши психологи. Но еще я знаю, что я сделал и что чувствую. Больше никто не считает, что я каким-то образом стал причиной этой трагедии, — это я понимаю. Никто так не считает — ни ее мать, ни ты, ни копы. А я думаю именно так. Если бы я не ворвался в кабинет, кто знает, как все могло обернуться. Возможно, этот подонок — кем бы он ни был — просто забрал бы ее колье и убрался к чертям собачьим. И еще, Дом, из жизни ушла не только она. Еще…

— Еще Джоанни. И пожалуй, я могу тебя понять, Джеки. Уже больше тридцати лет прошло, а я не перестаю думать, как все могло бы обернуться, если бы я поднялся на тот треклятый семнадцатый этаж на одну минуту раньше.

Оба замолчали. Странное это было молчание. Их словно объединили печаль, потери и понимание.

— Не подгадаешь, Джеки. И не узнаешь ни за что, — наконец тихо проговорил Дом. — А винить себя не стоит.

— Да нет, ты прав. Ни ты, ни я никогда не узнаем, как все могло бы обернуться. Но от этого не легче. На самом деле отчасти от этого намного хуже. Потому что я не только виню себя в случившемся, я еще и чувствую вину за то, что остался в живых. — Джек воткнул нож в подставку так, что тот встал вертикально, и сделал глубокий вдох. — По крайней мере, мы знаем, что произошло с моей мамой. Чистое безумие, но там хоть все было понятно. А того, кто убил Кэролайн, так и не нашли. Он исчез бесследно. То есть никто не смог его разыскать. Как такое может быть? Полиция, частные детективы, которых я нанимал. Они все говорили: случай из ряда вон выходящий. А это значит, что в происшествии нет логики. Ни связей, ни догадок. Ни реального мотива, ни единой идеи, почему этот человек так поступил. Вот с этим мне приходится жить. Не зная, что на самом деле произошло и почему. И можно ли было сделать хоть что-то, чтобы это предотвратить… А теперь этот ужас с Кидом. Дом, ведь ты его тоже знал. Он рос у тебя на глазах. Ты знаешь: он не мог спрыгнуть с этого дома. Весь этот год я с ним виделся почти каждый день. Мы с ним трудились, разговаривали, я его понимал. И он сделал нечто необыкновенное: он меня исцелил. Он забрал мою боль. Во многом он меня вернул к жизни. И я думаю, что кое-что ему должен. Кое-что побольше того, что он теперь получает от всех остальных.

— И что же? — негромко проворчал Дом. — Ты думаешь, стоит тебе понять, что на самом деле стряслось с Кидом, и это сможет вернуть Кэролайн? Или ты обретешь покой? Что, черт возьми, тогда случится? Кид вернется из долбаной ямы на кладбище и скажет тебе «спасибо»?

— Нет, я не думаю, что сумею вернуть Кэролайн. Или Кида. Нет, я не думаю, что есть какое-то волшебство, с помощью которого можно изменять прошлое. Я думаю вот что: я могу попытаться понять это прошлое. Вот этого я сейчас и хочу. Я хочу правды. Мне нужна правда. Мне нужно понять то, что теперь для меня важно. Пойму — и тогда уже буду думать о том, что случится потом.

— Ладно, Джеки. Будь по-твоему. Я не вполне понимаю, о чем ты толкуешь, но какой-то смысл в этом все же имеется. Какой-то. И что ты будешь делать? Станешь пожилым супергероем, будешь всюду совать нос и искать убийцу? Ну, говори, чем ты собираешься заниматься?

— Я об этом очень много думал, — признался Джек. — Мне кажется, произошло вот что. У Кида была Команда — он их так называл. Четыре или пять женщин, с которыми он встречался. Это была его другая сторона, которую мы с тобой никогда не знали, и это была странная сторона. Странный мир, в котором он обретался. Он мне много про них рассказывал. Некоторые из них сидели на наркоте, у других имелись какие-то темные делишки в прошлом, и кое-кого из них он побаивался. Он считал их опасными, и, судя по тому, что он мне рассказывал, все обстояло именно так. И это ему в них нравилось.

— Господи, Джеки…

— Маккой сказала мне, что незадолго до того, как Кид погиб, с ним была женщина. У него в квартире. Вероятно, это была одна из его Команды. И я думаю, что она его убила. Я хочу попробовать разыскать этих женщин, узнать, кто они такие. Выяснить, кто из них действительно опасен. Кто из них был способен его убить. У кого был мотив, была возможность. А потом я пойду к Маккой, имея доказательства, и все ей выложу. И если я ошибаюсь, если он действительно покончил с собой, то одно это уже будет кое-что. Тогда, может быть, я сумею это понять.

Дом молчал. Сказать ему, похоже, было нечего, и Джек проговорил:

— Я начинаю думать, что, когда становишься старше, у всех происходит одно и то же — окончания, завершения. Все заканчивается так или иначе. И я даже не ищу счастливого конца, потому что, если задуматься, счастливого конца не существует. Я просто ищу окончания, Дом. Вот и все, чем я занимаюсь.

— Пообещаешь мне кое-что? — спросил Дом, хмурясь сильнее обычного. Когда Джек кивнул, однорукий мужчина, стоявший перед ним, сказал: — Я, может, старее последнего дерьма, но пока еще кое-что знаю насчет улиц. Так что позволь мне выручить тебя, если попадешь в беду.

— В беду? — Старательно изображая Богарта,[39] Джек подмигнул и сказал: — Беда — мое второе имя. — Но, заметив, насколько серьезен Дом, он положил руку на плечо старика и медленно произнес: — Всю мою жизнь вокруг меня умирали люди, которых я любил. И я никогда не мог понять почему. Они умирали, а я оставался жив. Хотя бы раз я хочу понять почему. Если ты готов мне помочь, старый поганец, я согласен. Еще как согласен.

34

Стоя перед домом номер четыреста восемьдесят семь по Дьюэйн-стрит, Джек думал только об одном — о том, что он ошибся адресом. Солнце, клонившееся к закату, светило ярко, заставляло щуриться. Джек сжимал в руке конверт, отправленный Кидом по почте. Он опустил глаза и снова прочитал обратный адрес. В третий раз сравнил его с тем, что был указан на стене двадцатиэтажного красно-кирпичного дома, и в третий раз понял, что не ошибается. Тогда Джек поднес палец к кнопке, рядом с которой красовалась табличка «Управляющий», и позвонил.

Через несколько минут ко входу в подъезд подошел управляющий. Он вышел не из парадной двери, а из-за угла. Разговаривал он с легким акцентом. Джеку сначала показалось, что он русский. Комбинезон у управляющего был запачкан краской. Из верхнего кармана торчала потрепанная обложка карманного издания книги Беккета «Неназываемый». Управляющий явно хотел побыстрее вернуться к прерванному занятию — то ли к работе, то к чтению редкостно заумной книжки.

Джек несколько раз отрепетировал в уме то, что будет говорить. Один раз он даже проиграл всю сцену перед зеркалом у себя в ванной, но теперь, когда он начал переносить свой замысел в реальную жизнь, все звучало натужно, глухо. Он надеялся, что всему причиной как раз то, что он слишком много репетировал.

— Я понимаю, так не принято, — сказал Джек управляющему. — Но я прочел в газете про самоубийство.

— Да, жуткое было дело, — сказал управляющий. Слово «жуткое» он произнес так, что Джек уверился: акцент у него все-таки русский. — Я тут был. Вы репортер?

Джека так и подмывало ответить «да» и разыграть новую сценку, но он уже решил, что будет придерживаться прежнего плана, а там посмотрит, как пойдет дело.

— Нет, — сказал он. — Гораздо хуже. Я — ньюйоркец. Всегда мечтал здесь поселиться, вот и подумал: квартира-то теперь, наверное, свободна.

— Хотите, чтоб я вам показал квартиру того парня, что погиб? — фыркнул управляющий.

— Именно, — ответил Джек.

Управляющий покачал головой с некоторым изумлением.

— Это ж через агентство делается, — сказал он Джеку. — А я бы и рад вам помочь, да…

— Я им уже звонил. — К такому обороту Джек был готов. — Но пока нельзя. Кажется, какие-то юридические заковыки.

Конечно, он соврал. Ни в какое агентство он не звонил. На самом деле в газетной статейке не указывался даже адрес этого дома, но Джек надеялся, что управляющий не обратит внимания на эту мелочь.

— Ну вот, о том и речь.

— Но это значит, что пока никто не смотрел эту квартиру. Значит, у меня преимущество. Если она мне понравится, я смогу просто позвонить в офис и сделать им предложение. Сыграю в невидимку, так сказать.

— План хороший, — согласился управляющий. — Вы хитрюга редкостный, и мне это по нраву. Вот только помочь я вам не сумею.

— Как насчет двадцати баксов? — поинтересовался Джек. — Мне ведь надо всего несколько минут — бросить взгляд по углам, да и только.

— Извините, но нет.

— А как насчет сотни долларов?

Тут управляющий склонил голову к плечу.

— Сто баксов, чтобы квартиру поглядеть?

— Ну да.

— Эй, — сказал управляющий, — да кто я такой, чтобы помешать вам заполучить квартирку своей мечты?

Управляющий поднялся вместе с Джеком в квартиру в пентхаусе. Они вышли из кабины лифта, и управляющий первым пошел направо.

— На этом этаже две квартиры, — объяснил он. — На других по три, по четыре. Кое-где и по пять.

Он вынул из кармана большую связку ключей, нашел мастер-ключ и вставил в замочную скважину. Дверь распахнулась, управляющий шагнул в сторону. Джек переступил порог и замер на месте как вкопанный.

— Это, наверное, какая-то ошибка, — проговорил он.

— Какая еще ошибка?

— Тот, кто свалился с балкона… этот парень… вы его знали?

— Само собой, знал. Он же тут жил.

— Деметр. Так его фамилия, да?

— Ну да. Кид, — подтвердил управляющий. — Все его Кидом называли.

— И он жил здесь?!

— Мистер, вы желаете осмотреть квартиру или как? Это та самая квартира, а времени у меня всего несколько минут.

Солнце, проникающее через шторы, играло светом. Помещение заполняли перемещающиеся тени. Но Джек видел одно: он попал в необычную квартиру. В такую, какая Киду точно была не по карману.

Джек миновал маленький холл и оказался в просторной гостиной. Широкие сосновые половицы в некоторых местах были припорошены особым песком, поверх которого была наложена ослепительно белая краска. Создавалось впечатление, будто шагаешь по облакам. Мебель большей частью тоже была белая. Два огромных мягких кресла — на вид словно из магазина «Shabby Chic». Два больших дивана с покрывалами из тонкой ткани с изящной вышивкой. Встроенные полки ручной работы с яркими китайскими вазами и небольшими современными статуэтками. На стенах — современные картины, несколько абстрактных «ню». В одном углу стояли коробки. Одни были закрыты, а другие зафиксированы упаковочной лентой, но несколько коробок было открыто. «Вещи Кида», — подумал Джек. Кто-то упаковывал его личные вещи.

Но кто?

— Вы будете смотреть остальные комнаты, — осведомился управляющий, — или вам гостиной достаточно?

Джек повернулся к нему и четко произнес:

— Я дам вам еще сто долларов, если вы разрешите мне провести в этой квартире полчаса.

— Послушайте… — выпалил управляющий, совершенно обескураженный. — Даже не знаю. Что вообще происходит?

— Ничего не происходит, — ответил Джек. — И пусть будет пятьсот. Я дам вам пятьсот долларов, если вы позволите мне остаться здесь на полчаса одному.

Управляющий сделал шаг назад, испытующе осмотрел Джека.

— Не знаю, можно ли это делать. Тут полным-полно ценных вещей. Куча всякого дорогущего дерьма.

— Я ничего не украду, — заверил его Джек. — Если хотите, можете хоть за дверью постоять. Можете меня обыскать, когда я буду выходить отсюда. Я не собираюсь ничего брать.

— А что конкретно вас интересует?

— Мне нужно побыть здесь одному. Полчаса. Так вам нужны деньги?

На этот раз управляющий не стал долго думать.

— Дружище, денежки мне всегда нужны.

Он протянул руку, Джек вручил ему пять стодолларовых банкнот, и управляющий направился к входной двери.

— Погодите секундочку, — попросил Джек, а когда управляющий остановился, он спросил: — А за сколько она сдается, эта квартира?

— Она не сдается. У нас тут кооператив.

— Хотите сказать, что Кид ее купил?

— Я скажу только вот что: пока вы будете тут, я буду в вестибюле. И обыщу вас, когда вы будете выходить. А если вы не спуститесь через тридцать минут, я поднимусь и выведу вас. Понимаете, меня за это могут уволить.

Джек промолчал, и управляющий вышел и закрыл за собой дверь.

Еще несколько секунд Джек смотрел по сторонам, все еще ошеломленный роскошью гостиной, но быстро вспомнил, что нельзя терять время, и начал свое путешествие по квартире.

Следующая комната оказалась спальней. Когда он туда вошел, на ум ему пришла одна-единственная мысль, довольно грубая: «Я стою посреди гигантского дворца для секса». Громадная круглая кровать, заваленная большими подушками, на полу — еще более объемистые подушки. Толстое плюшевое ковровое покрытие бледно-золотого цвета, едва заметное из-за обилия подушек. Справа от кровати — круглый стеклянный столик с лампой. Абажур на лампе плотный, гофрированный, бежевый. Джек понял, что лампа больше создавала атмосферу, чем давала свет. Напротив кровати на подставке стоял телевизор с большим экраном и огромными колонками. Слева от телевизора, прямо на ковре, был музыкальный центр. Очень дорогой, между прочим. Точно такой же, как дома у Джека.

Он уже хотел выйти из спальни, но остановился и подошел к большому шкафу, стоявшему справа от телевизора. В шкафу висело несколько великолепно скроенных костюмов от Армани и выходных сорочек. Сорочки были разных цветов: белые, светло-голубые, светлосерые, темно-серые, черные — каждого цвета по пять штук. Висело на плечиках и несколько футболок с лейблом «Banana Republic», тоже разных цветов, все аккуратно отглаженные. Внизу стояло шесть или семь пар туфель от Бруно Магли, рядом с ними — три пары кроссовок «Найк».

«Господи боже, — подумал Джек. — Да сюда Пэт Райли[40] мог бы прийти за покупками!»

И тут же мелькнула другая мысль: «Кто платил за все это?»

Вдруг он что-то услышал — будто скрипнула половица. Джек быстро закрыл дверцу шкафа и покачал головой: какая разница, открыт шкаф или закрыт? Он попал в эту квартиру обманным путем, и одно то, что он здесь находился, наверняка считалось преступлением. Он прислушался, но скрип не повторился. Джек возвратился в гостиную и огляделся по сторонам. Ничего. Никто не вошел в квартиру. «Так недолго и параноиком стать, — подумал он. — И как только взломщики зарабатывают себе на пропитание? Крепкие же у них нервы должны быть…» На всякий случай он подошел к входной двери и посмотрел в замочную скважину. Нет, он действительно что-то слышал. Молодая пара направлялась к двери противоположной квартиры. Они несли пакеты с продуктами и смеялись. Потом закрылась дверь лифта, и кабина поехала вниз. Джек подождал, пока успокоятся нервы, и продолжил осмотр квартиры.

В квартире оказалась еще одна комната, оборудованная под миниатюрный спортзал. Почти все свободное пространство стен занимали зеркала, что придавало комнате некую сюрреалистичность и вдобавок подчеркивало тщеславие, проникшее в дизайн комнаты. Оборудование здесь стояло почти такое же, как то, которое Кид установил в квартире Джека, и расставлено оно было примерно так же. Три сиденья: одно для поднятия тяжестей, второе для качания пресса и одно плоское, практически для любых упражнений. Наклонная доска, штырями прикрепленная к стене. Лежащие рядком гантели в держателях у стены. Полномерная штанга и еще одна специально для качания бицепсов. Универсальный тренажер для тренировки ножных мышц и мышц живота. Великолепный тренажер-лестница, беговая дорожка и VersaClimber,[41] которого у Джека дома не было. Ничего, кроме спортивного инвентаря. Ничего личного, ничего имеющего отношение к тому, что искал Джек, что бы он, черт побери, ни искал. В итоге он провел рукой по гантелям, по штанге, пытаясь понять, откуда у Кида взялось все это, как он мог себе это позволить. Потом отправился осматривать кухню и столовую.

Столовая была небольшой — чуть больше алькова. Стол со столешницей из черного мрамора, шесть черно-белых стульев с мягким сиденьем и прямой спинкой. Шкафчик-горка с бокалами для вина и посудным сервизом. Тарелки были из не слишком дорогого фарфора, но изящные, приятные, такие можно приобрести в «Pottery Barn» или «William-Sonoma».[42]

Кухня оказалась, пожалуй, самым странным помещением в квартире, потому что она была обставлена для кулинара-гурмана. Плита «Viking» с шестью горелками, конвекционная духовка, над ней — хромированная вытяжка. Все оборудование из нержавейки, черное или хромированное. Кофеварка фирмы «Cuisinart», блендер той же фирмы, миксер «Kitchen Aid» со всеми возможными насадками, кофеварка для приготовления капуччино и эспрессо. В углу на хромированной подвеске располагались дорогие кастрюли и сковороды, чугунные утятницы, тяжелые глубокие посудины для тушения мяса и овощей. Слева от плиты стоял небольшой охладитель для вина на пятьдесят бутылок. Джек не удержался и посмотрел на этикетки. Больше всего в охладителе стояло «Баролло» и «Амаронес», было здесь и несколько замечательных образцов бургундского урожая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Обнаружил Джек и две бутылки «Шато Икем» восемьдесят третьего года, которые, по его подсчетам, стоили не менее восьмиста долларов за штуку. Затем он открыл холодильник и уже не слишком удивился, увидев целую полку, заложенную бутылками шампанского «Дом Периньон» и белого вина «Шассань Монтраше». На остальных полках было почти пусто. Дюжина яиц с коричневой скорлупой, несколько баночек белужьей икры, большая упаковка нежирного йогурта без фруктовых добавок, контейнер с крышкой, в котором Джек обнаружил несколько маленьких початых мягких сыров, несколько баночек дижонской горчицы. Еще шесть бутылок минеральной воды, три — с газом, три — без, две банки пива «Будвайзер лайт». В морозилке лежала бутылка польской водки с веточками бизоновой травы и бутылка итальянского ликера под названием «Лемончелло». Примерно такая же картина ожидала Джека и в кухонных шкафчиках. Ему припомнилась фраза, прозвучавшая в одном из его любимых фильмов «Пэт и Майк», где играли Трейси и Хепбёрн.[43] Они с Кэролайн часто смотрели вместе этот фильм на видео. В одном из эпизодов фильма Трейси говорит о Кейт со своим бруклинским акцентом: «Мяса на ней немного, но то, что есть, большей частью вырезка».

Это можно было отнести, по мнению Джека, ко всей квартире. Вещей не так много, но все дорогие и элегантные.

И все это было совершенно не похоже на Кида.

Джек вернулся в гостиную. У него еще оставалось около двадцати минут, и, если бы потребовалось, он сумел бы купить у управляющего еще немного времени — в этом он не сомневался. Но при всем том Джеку хотелось поскорее уйти отсюда. У него мурашки бежали по коже. Солнце садилось, оно исчезало за высокими домами вдали, и ползущие тени создавали такое впечатление, будто в квартире есть еще кто-то живой.

Он сел на пол спиной к входной двери и принялся копаться в коробках с вещами.

Начал с тех, которые еще не были заклеены скотчем.

Первая коробка оказалась совсем неинтересной. Футболки, несколько пар джинсов и свитеров. Несколько пар носков. Легкая куртка, знакомая Джеку. Еще несколько крупных предметов: кожаный футбольный мяч, бейсбольная перчатка, CD-плеер «Сони» и около тридцати дисков.

Вторая коробка оказалась более интересной. Она была наполнена личными бумагами, еще там лежал ежедневник и адресная книга. Первым, что попалось Джеку на глаза, были банковские отчеты из Сити-банка. Быстро просмотрев их, Джек нашел самый свежий — двухнедельной давности. На первой странице четырехстраничного отчета значилось, что Джордж Деметр является обладателем сберегательного вклада в девять тысяч четыреста шестьдесят восемь долларов и семьдесят два цента. На его расчетном счете лежало шестьсот восемьдесят долларов.

«За такие денежки эту квартиру приобрести невозможно, — подумал Джек. — Этого не хватит на аренду за два месяца, не говоря уже о приобретении в собственность. Квартира стоит полтора миллиона баксов, если не больше!»

Он начал просматривать бумаги, не совсем понимая, что именно ищет, и поражаясь тому, какое это искушение — копаться в чужой жизни.

Он вытащил из коробки ежедневник в черной обложке и принялся его листать, начиная с января. В начале года у Кида было по несколько записей за день. Некоторые из них представляли собой имена, которых Джек от Кида не слышал, — Лидия, Бекки, Мишель. Одна запись выглядела так: «Пол: кино». Ничего особо интересного. В середине января Джек наткнулся на запись: «Затейница». Он продвигался вперед по времени, и упоминания о Затейнице начали встречаться все чаще. Стали регулярно появляться прозвища Гробовщица и Силачка. В феврале в ежедневнике несколько раз встретилась Новенькая, но в марте она упоминаться перестала. Зато в начале марта появилась Убийца. А к концу апреля была помечена одна встреча, в семь часов вечера, с Целью. После слова «Цель» стояло несколько вопросительных знаков.

Джек обратил внимание на то, что в ежедневнике несколько раз упоминался некий Мясник. Все встречи с этим персонажем назначались на раннее утро. Джек еще немного подумал и понял, что это его прозвище. Кид окрестил его Мясником.

«Вот сукин сын», — подумал Джек, и его губы тронула невольная улыбка. Кид всегда говорил, что подбирает клички не без причин. Так значит, вот как Кид о нем думал? После всего, что было переговорено и сделано, он все равно оставался для него мясником, вкалывающим у Дома, как в юности вместе с отцом Кида?

Джек ощутил волнение и быстро пролистал странички до июня, чтобы посмотреть на дату гибели Кида, но странички не оказалось.

Она была целиком вырвана из ежедневника.

Джек нахмурился, отложил ежедневник в сторону и нашел в коробке еще парочку таких же записных книжек — за два предыдущих года. Записи за предыдущий год были похожие. Много встреч с Мясником и Гробовщицей, Силачкой, Затейницей. Было тут и еще несколько прозвищ, о которых Джек не слышал: Кошка, Кайенна, Имбирь, и он догадался, что эти женщины входили в Команду до того, как Кид впервые пришел к нему с Домом, или же он перестал с ними встречаться до того, как рассказал Джеку о Команде.

Джек вернулся еще на один год назад и увидел другие прозвища, но между ними попадались и нормальные имена, почти все — женские. Это имело смысл: тогда Кид не так много занимался персональным тренерством, поэтому и не требовалось наделять людей кличками. Несколько раз попалось имя Шарлотта. И чаще всего встречалось прозвище Цель.

Джек не понимал, какие из всего этого следуют выводы. Вроде бы это было интересно, но он не обнаружил явной закономерности и ничего такого, что вело бы к чему-либо конкретному. Тот факт, что страница с датой смерти Кида была вырвана, безусловно, выглядел зловеще. Но что все это, черт подери, могло означать?

В следующей коробке (с нее пришлось сорвать клеящую ленту) он обнаружил сертификат постоянного клиента авиакомпании на имя Кида. Сначала Джек отложил сертификат в сторону, но потом почему-то решил просмотреть. Он знал, что Кид мало путешествует, тем более это было любопытно. А когда Джек стал просматривать сертификат, у него глаза на лоб полезли. За последний год — в то самое время, когда они с Кидом чуть ли не каждый день тренировались, когда он, как ему казалось, успел узнать о Киде все, что только можно было узнать, — так вот, Джек обнаружил, что за этот год Кид налетал тридцать тысяч миль. Только за два последних месяца он побывал на Бермудах, в Палм-Бич и на острове Сейнт-Бартс.

«Это невозможно, — думал Джек. — Тут что-то не так. Что-то очень сильно не так. Кид не уехал бы на два дня, ничего не сказав мне. Он рассказывал мне обо всем, чем занимался. Он должен был хоть словом обмолвиться о том, что летит на этот треклятый Сейнт Бартс, должен был, господи!»

Джек посмотрел на часы и стал торопливо просматривать вещи в предпоследней коробке. Нашел квитанцию на заказ двух билетов до Бермудских островов. Дата вылета — середина апреля, шесть недель назад. В квитанции значилось, что оплата производилась посредством кредитной карты, принадлежащей кому-то или чему-то, обозначенному как «Грейв энтерпрайзис». Подписи не было. Вся операция была проделана по телефону. Джек сунул квитанцию в карман брюк и бросил взгляд на последнюю, закрытую коробку.

Он пытался решить, есть ли у него время открывать ее или стоит спуститься вниз и переговорить с управляющим. И тут он снова услышал звук, похожий на тот, который он слышал раньше. В квартире стало темнее, тени забрались глубже в пол и мебель. У Джека пересохло во рту.

«Это глупости, — твердил он себе. — Полная ерунда. Опять померещилось. Или управляющий возвращается. Он же сказал, что поднимется и выведет меня, если я не уложусь в полчаса».

Чувствуя себя ужасно глупо, оттого что стоял на коленях, Джек повернул голову к входной двери, совершенно уверенный, что ничего не увидит. Он уже решил, что вскроет последнюю коробку, и пусть потом управляющий приходит и выпроваживает его, если пожелает.

Но управляющему приходить не пришлось. И Джек не получил возможности вскрыть последнюю картонную коробку. Потому что, обернувшись, он увидел менее чем в трех футах от себя двух мужчин. Они были в деловых костюмах, в галстуках. То есть одеты скучно, по-рабочему. Полицейские? Управляющий вызвал полицию? Джек собирался спросить у них, кто они такие, но ему не дали такого шанса. Он и рта не успел открыть, как один из мужчин сделал шаг.

Шаг, движение рукой — все молниеносно. Джек не понял, что незнакомец держал в руке — может быть, кусок металлической трубы. Или монтировку. Но стукнул он Джека по затылку явно не кулаком, потому что боль была ошеломляющая. Словно бомба взорвалась у Джека в голове.

Падать было легко, ведь он стоял на коленях. Но незнакомец успел ударить Джека еще раз до того, как он рухнул на припорошенный «облаками» белый пол. Третий раз бить не пришлось — Джек лежал без движения. Он дышал тяжело, медленно и совсем не шевелился.

Он не шевелился очень долго. Он не шевелился до тех пор, пока двое мужчин в деловых костюмах не ушли и не унесли с собой коробки, ежедневники, бумаги и все остальные следы, оставленные Кидом Деметром в квартире, расположенной в доме четыреста восемьдесят семь по Дьюэйн-стрит.

35

Джек открыл глаза. Он никак не мог понять, где находится. Сначала он подумал, что лежит в кровати, что проснулся посреди ночи, потому что было очень темно. Он решил, что, наверное, уснул не укрываясь, так как было неприятно холодно. Потом понял, что лежит не на кровати, а на чем-то жестком. На полу. На раскрашенном полу…

Он заставил себя приподняться и сесть и услышал собственный стон. От боли в висках он пошатывался, но голова не кружилась и его не поташнивало. «Значит, сотрясения мозга нет», — решил он. Но боль была ужасная. Джек поднял правую руку, осторожно прикоснулся к больному месту и понял, что голова разбита до крови. Видимо, он какое-то время пролежал без сознания, потому что кровь успела загустеть и стать липкой.

Джек встал на ноги и, как ни странно, почувствовал себя лучше.

Довольно быстро он понял, что квартиру обчистили. Все коробки с вещами Кида куда-то девались, а когда Джек добрел до спальни, оказалось, что из шкафов исчезла вся одежда Кида.

Джек заглянул в комнату-спортзал. Там, похоже, ничего не пропало. Вся еда и напитки в кухне тоже остались нетронутыми. Короче говоря, забрали только личные вещи Кида.

В ванной комнате Джек заставил себя посмотреть на ушиб. Все оказалось далеко не так ужасно, как он ожидал — или чувствовал. Кожа на месте удара была слегка рассечена, вокруг немного крови и шишка. Назавтра место ушиба наверняка распухнет сильнее. Джек поплескал на лицо холодной водой, смыл кровь с помощью влажной губки и немного постоял в маленькой комнатке, выложенной белой кафельной плиткой, гадая, что же ему теперь, черт побери, делать. По идее, надо было уходить. Причем уходить тихо. Он подумал было, не вызвать ли полицию, но представил, что ему придется говорить: «Я дал взятку, чтобы проникнуть в квартиру под вымышленным предлогом. Я вскрыл запечатанные коробки и рылся в чужих личных вещах, и на меня напали и нанесли мне тяжкие телесные повреждения». Кроме того, он осознавал, что нападавшие запросто могли заявить, что он грабитель, а они просто защищались. На самом деле они уже могли позвонить в полицию.

Правда, в этом Джек сильно сомневался.

Он подошел к входной двери, выглянул в замочную скважину, но на лестничной площадке никого не было. Он осторожно приоткрыл дверь, вышел и закрыл ее за собой. Через минуту подъехала кабина лифта, и Джек спустился в вестибюль. Он не рассчитывал встретить там управляющего и не ошибся. В вестибюле не было ни души.

Свою машину Джек обнаружил на том самом месте, где ее поставил, — на парковке на Рид-стрит, в двух кварталах от дома, в котором жил Кид. Джек сунул руку в левый карман брюк, чтобы достать ключи от машины, и нащупал листок бумаги. В первый момент он не понял, что это такое, потом вспомнил. Он вытащил бумажку и развернул ее.

Квитанция заказа авиабилетов для Кида.

И заказчик: «Грейв энтерпрайзис».

И номер кредитной карты.

Джек почувствовал, как от волнения чаще забилось сердце. Он сел за руль. Все-таки он раздобыл кое-какую информацию. Нашел кое-какие улики. «Хорошо! — думал он. — Отлично!»

А когда он доехал до Уэстсайдской автострады и направился к центру города, у него появилась другая мысль, не менее волнующая:

«А что теперь?»

— Ммммм, — отозвался голос на другом конце телефонного провода.

Следующее слово прозвучало наподобие «да». И кажется, с вопросительной интонацией.

— Рэнди?

— Ага.

Голос звучал сонно, словно человека разбудил звонок. Джек посмотрел на часы. Было восемь тридцать вечера.

— Это Джек Келлер.

— Мистер Кей! Что стряслось?

— Я тебя разбудил?

— Ну… — нерешительно произнес голос. Так мог бы реагировать тот, кого действительно разбудили, но кто не хочет в этом признаваться. — Типа того, — наконец согласился Рэнди. — А который у нас час?

— Восемь тридцать.

— Утра или вечера?

— Вечера, — ответил Джек. — У тебя все в порядке?

— Да. — Голос звучал все бодрее. — У меня тут была сложная работенка. Система безопасности. Короче, работал днем и ночью, вот и привык отключаться, как только появляется возможность. Вы же меня знаете — одна работа, никаких развлечений.

— Тебе все-таки надо хотя бы время от времени выбираться из дома, Рэнди.

— Из дома? А это где?

— Хочешь, я тебе перезвоню потом? Когда ты проснешься окончательно?

— Нет-нет. Я в порядке. Все равно надо вставать и приниматься за работу. Чем я могу быть вам полезен?

Рэнди Пелкингтон — так звали двадцатидевятилетнего австралийца, который переехал в Нью-Йорк, когда ему было одиннадцать, но так и не избавился от акцента. Родители Рэнди были добропорядочными преуспевающими представителями среднего класса. Мать работала в сфере книжной рекламы, ее наняла американская фирма, и она получила возможность жить в Нью-Йорке. Отец Рэнди был архитектором. Работа в сфере строительства в новой стране у него не сложилась, и он стал профессором, преподавателем истории архитектуры в Нью-Йоркском университете. Родители Рэнди испытали нешуточное потрясение, когда у их сына в возрасте пятнадцати лет возникли неприятности с полицией. Оказалось, что Рэнди обладал особым талантом. Он стал одним из первых и лучших компьютерных хакеров. Легче жаворонка он влетел в компьютерную систему нью-йоркского департамента полиции и произвел там, по его словам, «кое-какие перестройки». Когда его поймали, Рэнди оказался к этому готов. Всю первоначальную информацию он сохранил на диске и быстро все вернул к прежнему состоянию. Поскольку в действиях Рэнди не усмотрели злого умысла и преднамеренности — сочли, что мальчиком двигало любопытство, один умный человек из высших чинов решил, что есть выход получше, чем отправить юного гения в колонию для несовершеннолетних. В виде наказания Рэнди были назначены исправительные работы сроком на один год, в течение которого ему предстояло помогать департаменту в работе с компьютерными программами. К концу года Рэнди сразу нашел работу в городе в качестве консультанта. Одновременно он начал учиться в Нью-Йоркском университете и открыл собственное дело. Большая часть его работы с компьютерами носила довольно мирный характер. Он сам характеризовал ее так: «Я помогаю богачам справиться со страхом перед неведомой электронной вселенной». Главным образом он занимался тем, что устанавливал компьютерные системы тем людям, которые чаще работают дома, — писателям, архитекторам, художникам и так далее. Обучал их пользованию Windows, а также работе с другими приложениями. Приходил на выручку этим людям, когда они решали, что потеряли нечто сверхценное в недрах своих компьютеров, или просто путались и не знали, как поступить. Кроме того, иногда он устанавливал небольшие офисные компьютерные сети — вот так с ним познакомился Джек. Кэролайн наняла Рэнди для установки компьютерной системы, которая связала бы все рестораны «У Джека» по стране.

— Мне нужна помощь, — сказал Джек.

— Без проблем. В ресторане?

— Нет-нет. Это личное.

— Звучит интригующе. И что же вам нужно?

Джек объяснил, и Рэнди обещал перезвонить ему через пятнадцать минут.

— Без проблем, — сказал Рэнди, когда позвонил, как обещал. — Мне даже не потребуется ехать к вам. Мы все можем сделать по телефону.

— Ты уверен?

— На все сто. У вас еще имеется ThinkPad?[44]

Джек ответил утвердительно.

— Это будет легко и просто, — заверил его Рэнди. — Дайте команду «Поиск в Интернете», наберите в окошке поиска Cylockholmes.com и кликните «Найти».

Джек сделал, как сказал Рэнди, подождал. Наконец появилась строчка: «Совпадение — 1 веб-сайт».

— Отлично, — сказал Рэнди. — Теперь кликайте название веб-сайта. Хотите, чтобы я повисел на трубочке, пока вы будете подключаться и начнете загрузку, мистер Кей?

— Если тебе не трудно.

— Я с радостью, — ответил компьютерный гений.

К изумлению Джека, на дисплее его компьютера возникло мультипликационное изображение детектива, похожего на Шерлока Холмса, затем появилась заставка сайта. Согласно материалу, изложенному на заставке, с помощью этой программы можно было разыскать давно потерянных друзей, восстановить номера лицензий, полисов социального страхования, найти телефонные номера, не указанные в справочниках. Можно было также проверить данные об образовании, накопать компромат на соседей — короче говоря, как обещала заставка, узнать что угодно о ком угодно. Стоило только Джеку впечатать номер своей кредитной карточки и зарегистрироваться в качестве пользователя, как появилась следующая страница:

— Господи Иисусе! — вырвалось у Джека. — И любой может это сделать?

— Любой, у кого есть кредитная карточка, — ответил Рэнди. — Что, почувствовали приступ паранойи?

— Слегка.

— Мудрый человек. Теперь больше нет такой вещи, как частная жизнь. Хотите, чтобы я сопровождал вас на первых порах?

— Да, — ответил Джек.

— Хорошо, скажите мне, что вы разыскиваете.

— Нечто под названием «Грейв энтерпрайзис».

— А что вам про них нужно узнать?

Джек вздохнул и признался:

— Точно не знаю. Хотя бы выяснить, что это такое и кто хозяин.

— Ладушки. Я тоже смотрю на дисплей. Найдите иконку с надписью «Инструменты расследования».

Джек все сделал согласно инструкции. Затем ввел информацию, которую ему продиктовал Рэнди, в те окошки, куда велел Рэнди. Через несколько секунд перед ним предстал длиннющий перечень корпораций и компаний, в названиях которых встречалось слово «грейв».[45]

— Надо сузить параметры поиска, Джек, — посоветовал Рэнди. — Иначе вам придется просматривать все эти фирмы. Их тут, похоже, штук сто пятьдесят, и это только в Нью-Йорке. От множества из них можно очень быстро избавиться, я в этом не сомневаюсь. Эта поисковая система не внушает мне большого доверия, поэтому, мне кажется, вам стоит исключить компании, в названии которых есть словечки типа «грейви»[46] или еще какие-то наподобие. Вам сразу станет легче искать.

— Ладно, — сказал Джек. — Пока я этим занимаюсь, можешь положить трубку. Наверняка на это уйдет какое-то время.

— Что еще вам требуется?

Джек сказал Рэнди, что у него есть номер кредитной карточки, по которому он хотел бы разыскать владельца.

— А имени владельца нет?

— Нет, — ответил Джек. — Только номер.

— На это может потребоваться немного больше времени, потому что система сопротивляется подобным поискам. Я вам вот что скажу. Вы сначала покопайтесь в списке компаний. Когда в вашем перечне останется всего несколько названий, мы сумеем проглядеть кредитки каждого сотрудника, пока вы не найдете то, что ищете. Если и так не получится, дадите мне номер, и я сам проведу поиск. Но тогда мне придется забраться кое в какие местечки, скажем так, некошерные.

— Ладно. Давай я пока попытаюсь в кошерных покопаться, — сказал Джек. — Правда, все равно не понимаю, как такое может делаться легально.

— Доверьтесь мне, — сказал Рэнди.

— Уже доверился. Кроме того, я тебе должен. Сколько?

— За это? Так вы же меня пробудили к жизни. Вот я с вами и расплачиваюсь.

Джек горячо поблагодарил австралийца, пообещал позвонить, если возникнут сложности с поиском, и повесил трубку.

После чего принялся работать с программой «Сайлок Холмс».

Джеку понадобилось всего двадцать минут, чтобы сузить список до шести названий. Он без труда избавился от фирм с похожими словами. Еще через несколько минут он получил описания оставшихся шести компаний. Только одна полностью соответствовала названию той, что была указана в квитанции, поэтому первым делом Джек сосредоточился на ней. Она так и называлась: «Грейв энтерпрайзис». У остальных пяти компаний рядом с названием сразу появились адреса, а у этой — нет. Одно это заставило Джека думать, что он на правильном пути.

Он принялся пользоваться различными инструментами, предлагаемыми программой «Сайлок Холмс». Обнаружил довольно много транспортных средств, зарегистрированных на имя компании в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси. Он забрался в юридическую информацию, чтобы узнать, кто владеет «Грейв энтерпрайзис», и узнал, что эта компания является частью другой корпорации — «Мильярини констракшн». Фамилия показалась Джеку смутно знакомой, но он не мог вспомнить почему. С помощью новой программы он задал поиск на фамилию Мильярини и довольно скоро понял, откуда знакома ему эта фамилия. Чем дальше уводил его поиск, тем сильнее он изумлялся. Особенно интересные находки он распечатывал. Миновал час, и «Сайлок Холмс» отослал его к перечню газетных и журнальных статей и опубликованных книг, где упоминалась «Мильярини констракшн» и ее дочерняя компания, «Джова инк.». В десять тридцать Джек позвонил в ближайший книжный магазин. Там ответили, что магазин работает до одиннадцати. Джек даже не сказал «спасибо», бросил трубку, выбежал из дома и взял такси. До магазина он добрался за пятнадцать минут. В одиннадцать с небольшим он уже сидел у себя в квартире, в кожаном кресле под картиной Хоппера, и торопливо листал книгу «Преступления будущего: Гангстер из двадцатого века в двадцать первом», вышедшую из печати шесть месяцев назад.

К половине второго ночи Джек понял, что получил то, что искал. Но чтобы уточнить наверняка, он сел к компьютеру и снова вошел в программу «Сайлок Холмс».

Он сделал несколько ошибок, оказался на страничке, где его снова попросили зарегистрироваться, но в конце концов возвратился к прерванному поиску. В окошке «Поиск» он набрал «Эва Мильярини» — это имя он выудил из книги. Информация выскочила немедленно. Он кликнул «Бизнес-информация» и увидел как раз то, что ожидал. Затем, чтобы не оставалось никаких сомнений, он просмотрел крупные покупки этой дамы за последние два месяца. Не нашел абсолютно ничего подозрительного и нелегального. Но для Джека это не имело значения. Ему нужно было найти один-единственный пункт расходов. И он нашел этот пункт. Джеку даже не понадобилось звонить компьютерному гению Реймонду и сообщать ему номер кредитной карты Visa. Вот они, ее расходы. Шестнадцатого апреля она приобрела два билета до Бермудских островов. Джек взглянул на квитанцию, найденную в квартире Кида. Та же дата. То же направление.

«„Грейв энтерпрайзис“, — подумал Джек. — Чертовски умно. И ты тоже, Кид. Такой же чертов умник». Он словно бы услышал голос Кида — такой ясный, словно парень стоял здесь, в этой комнате: «У нее имеются кое-какие весьма неприятные дружки, и пока что злить их мне не очень хочется».

«Неприятные дружки — что верно, то верно», — думал Джек. Но это его сейчас не волновало, потому что он был необыкновенно доволен собой. Когда он улегся спать в три часа утра и закрыл глаза, он знал, что нашел первого члена Команды.

Он нашел Гробовщицу.

36

Было 11 утра, и казалось, что сейчас уже середина лета, а не утро в конце весны. Теплый воздух набухал от влажности.

Джек проспал не больше пяти часов, но почувствовал себя неплохо отдохнувшим и, в отличие от большинства ньюйоркцев, испытывающих после сна полное отупение, излучал силу и энергию. Ему было плевать на шум города. Ему было плевать почти на все, кроме того, что он стоял напротив элегантного таун-хауса на Восточной Пятьдесят четвертой улице. Он видел перед собой изящную медную табличку с гравировкой: «Похоронное бюро Мильярини». Под этой надписью буквами помельче было написано: «Джова инк.». Здание хорошо гармонировало с соседними красивыми домами из бурого известняка. В этих домах располагалось несколько учреждений и одно посольство, некоторые из них были частными владениями. Улица богатенькая, и каждый пенни был на виду.

Джек, облаченный в костюм, поправил галстук, одернул полы пиджака и застегнул его на среднюю пуговицу. Собрался с духом, поднялся по трем ступенькам на крыльцо и открыл парадную дверь.

Он попал в приглушенно освещенный вестибюль. Все тут выглядело очень… хмм… похоронно. Женщина-администратор заметила Джека, мгновенно изобразила сострадание и тихо и участливо осведомилась, может ли чем-то помочь.

— Да, — ответил Джек таким же полушепотом. — Мне бы хотелось встретиться с Эвой Мильярини.

— Вам назначено?

— Нет, — сказал Джек. — Но скажите ей, что я отниму у нее всего пять минут и что это очень важно.

— Могу я узнать ваше имя? И могу ли я сказать ей, какое у вас к ней дело?

— Джек… — Он резко оборвал себя, не договорив. — Прошу прощения. Скажите ей, что ее хочет видеть Кид Деметр. — Он пощупал болезненную шишку на голове и добавил: — Думаю, она поймет, в чем дело.

Администратор взяла телефонную трубку и нажала клавишу интеркома. Все тем же тихим голосом она передала просьбу Джека и стала ждать ответа. Ожидание заняло больше времени, чем она предполагала, поэтому она одарила Джека извиняющейся улыбкой. Администратор явно обладала обширным набором улыбок для людей, потерявших своих близких. Через пару минут она кивнула, промурлыкала:

— Да, хорошо, — и повесила трубку. — Миссис Мильярини сказала, что сможет принять вас через пятнадцать минут. Когда будет готова, позвонит.

Джек учтиво поблагодарил женщину-администратора, а она указала ему на несколько кресел в углу вестибюля и предложила:

— Пожалуйста, присаживайтесь. Когда она позвонит, я дам вам знать.

Джек сел лицом к администратору и поймал себя на том, что нервничает. Он постукивал подошвой туфли по черно-белому мраморному полу, а указательным пальцем правой руки — по темному деревянному подлокотнику кресла. Он заставил себя перестать притоптывать и, чтобы чем-то занять руки, взял наугад со стойки один из буклетов. Все буклеты были с черной обложкой, на которой строгим белым шрифтом было напечатано: «Джова инк.» Не особо задумываясь, Джек сунул буклетик в карман брюк и, поскольку заняться было нечем, стал рассматривать вестибюль.

Все тут выглядело образцово скорбно. Мраморные полы, две изящнейшие колонны в греческом стиле, которые, казалось, поддерживали потолок, хотя Джек не сомневался, что колонны чисто декоративные, а вовсе не структурные элементы. Пять дверей уводили в другие помещения. Джек предположил, что в эти комнаты отправлялись для прощания с близкими друзья и родственники. Стены были толстые, звуконепроницаемые, потому что, судя по ожидающим снаружи катафалкам… Катафалки! Вот откуда у них столько автомобилей, о которых Джеку сообщила программа «Сайлок Холмс»!.. Так вот, судя по катафалкам, в данный момент проходила как минимум одна траурная церемония, но при этом Джек не слышал ни единого слова, ни одного звука музыки. Он нервно пощупал лежащий в кармане брюк буклет и снова начал постукивать пальцами по подлокотнику. Наконец он расслышал уже ставший знакомым чуть хрипловатый полушепот администратора.

— Миссис Мильярини может принять вас сейчас, мистер Деметр. Спуститесь на лифте на один этаж вниз.

Джек кивнул, встал и отправился к противоположному концу вестибюля, где располагались двери лифтов. Кабин было две. Первой подъехала левая. Джек спустился на один этаж вниз, нажав на кнопку, помеченную буквой «В», а когда кабина остановилась, вышел.

Дверцы кабины закрылись. Джек оказался в длинном, стерильно-белом коридоре. Пол здесь был покрыт холодно-серым казенным ковролином, стены были почти такого же грязно-серого цвета. Он не нашел никаких стрелочек-указателей, а две двери, которые он видел перед собой, не выглядели так, словно за ними располагались кабинеты важных персон. Джек уже подумал было, что он неправильно понял администратора и нужно было подняться на один этаж вверх, но решил дойти до конца коридора и выяснить, есть ли тут еще какие-то помещения. Он повернул направо и сделал шагов десять от кабины лифта. И тут понял, что администратор не ошиблась. Она отправила его именно туда, куда нужно.

В конце коридора из-за угла появился мужчина в сером деловом костюме. Цвет его костюма настолько напоминал цвет стен, что мужчина почти сливался с ними. Джек практически не сомневался, что перед ним один из тех двоих, которые обработали его днем раньше, когда он пришел в квартиру Кида.

Он оглянулся и совсем не удивился, увидев второго мужчину в сером, — по всей вероятности, это был напарник. Второй мужчина был гораздо меньше ростом, немного смугловатый, но выглядел так же неприятно. Оба медленно, но верно приближались к Джеку, и он понял, что выбора у него практически нет.

— Черт бы меня побрал, — подумал он, не заметив, что говорит вслух, и понял это лишь тогда, когда тот, что повыше ростом, сказал:

— Вот-вот. Черт бы тебя побрал.

Коротышка подошел первым. Джек обернуться не успел, как получил в основание затылка ребром ладони. Он застонал и начал поворачиваться, но тут его схватил высокий и врезал кулаком прямо под дых. Из Джека вышибло дух. Не дав ему ни заговорить, ни пошевелиться, молодчики взяли его под руки и подтащили к первой двери, которая попалась ему на глаза, когда он вышел из кабины лифта.

В помещении было темно. Джек стоял, согнувшись пополам, тяжело дыша. Коротышка щелкнул выключателем, и Джек понял, где они находятся.

В морге.

На столах из нержавеющей стали лежало несколько мертвых тел. Одно из них было наполовину одето — мертвого мужчину успели облачить в рубашку и пиджак, но брюки не надели. Ко второму покойнику пока еще явно не прикасались; это была старушка в простой хлопчатобумажной ночной сорочке, закатанной до талии. В стену было встроено порядка двадцати ящиков, похожих на большие, тяжелые картотечные коробки. У Джека не было особого желания выяснять, что хранится в этих ящиках.

Он хотел заговорить с высоким, но тот размахнулся и сильно ударил Джека под левый глаз. Джек снова начал оседать на пол, но коротышка его поддержал и не дал упасть. Джек почувствовал, как со лба по щеке течет струйка крови.

— Слушай, приятель, — сказал высокий. — Давай поговорим начистоту. Нам всем будет гораздо легче, если ты меня послушаешь внимательно, идет?

Джек кивнул, но этого громилам явно не хватило. Коротышка снова врезал ему ребром ладони по спине. Острая боль в области почек была почти невыносимой; жар побежал вверх и вниз по всему телу. Джек остро вспомнил больничную кровать в Виргинии, когда боль овладевала им и ему не хотелось жить. Он взмок, у него опять подкосились ноги, но на этот раз его поддержал высокий.

— Я тебе задал вопрос, — сказал высокий, — но ответа не услышал.

— Хорошо, — выдохнул Джек и подумал, что взорвется от боли.

Ему даже говорить было больно. Но тут он решил: «Нет, я не сдамся. Не могу сдаться». И он вспомнил, как говорил Кид, когда во время их первых занятий Джек страдал от нестерпимой боли: «Дело не в травмах. Дело в неожиданности». Вот на этом Джек и сосредоточился. Его не избили. Просто все было чертовски неожиданно. Это была боль, но боль скоро пройдет.

— Я слушаю внимательно, — сказал он высокому. — Очень внимательно.

— Ладно. Значит, вот как мы с тобой договоримся. Ты перестанешь совать свой поганый нос во все, что связано с твоим дружком из той квартиры. Ты перестанешь совать нос во все, что связано с женщиной, к которой ты явился сюда. Думаю, не стоит даже называть ее имя, правда?

Джек покачал головой, но, увидев, что высокий готов снова ударить, выдохнул:

— Нет. Ее имя называть не стоит.

— Так что все очень просто. Осталось уразуметь последнее: ты отправляешься восвояси и перестаешь совать нос куда не следует.

В качестве точки в конце фразы он нанес Джеку резкий удар правой рукой в живот. Удар мог быть и посильнее — Джек подумал, что на этот раз негодяй бил его, что называется, без души, но все же получилось ощутимо. Джек согнулся пополам и почувствовал, как изо рта вылетел комок блевотины и растекся по подбородку.

— Мы поняли друг друга? — осведомился высокий.

— Да, — ответил Джек и ощутил, как коротышка отпустил его руки.

Медленно, очень медленно, радуясь такой возможности, Джек распрямился. Теперь он стоял самостоятельно, лишь чуть-чуть согнувшись, одной рукой слегка придерживаясь за край стального стола, на котором лежала мертвая старушка. И он снова подумал: «Дело не в травмах. Дело в неожиданности. Дело только в неожиданности».

— Могу я задать один вопрос? — удалось выговорить Джеку.

— Ладно. Один вопрос, — согласился высокий. — Ты вроде нормальный малый, так какого черта? Спрашивай.

— Жидкость для бальзамирования — она же, кажется, очень горючая, да? — выдохнул Джек.

— Чего? — переспросил высокий. — Тебе-то какое до этого дело?

Джек пытался отдышаться.

— А я вам покажу, — выпалил он, метнулся влево — тут они не могли его удержать — и схватил стеклянную бутыль с бальзамирующей жидкостью, стоявшую на нержавеющем столике.

Одним движением, не медля ни мгновения, Джек завершил свой разворот и врезал коротышке бутылью по шее. Он почувствовал, как врезается в ладонь край битого стекла, но не ощутил боли. По горлу коротышки хлынула кровь, но и это не тронуло Джека. Из разбитой бутыли вытекала жидкость, заливала пиджак коротышки, его рубашку. Джек быстро сунул левую руку в карман брюк. Коротышка отступил на шаг назад, Джек этим воспользовался и врезал ему апперкотом под подбородок. Коротышка отлетел назад еще на фут. Затем руки Джека встретились, он завершил свой разворот, и в его пальцах появилась зажженная спичка.

— Ах ты, мать твою, — выговорил высокий и шагнул к Джеку.

Он еще не верил в происходящее, но взгляд у него был холодный, и Джек нисколько не сомневался, что этот человек способен прикончить его не моргнув глазом.

— Не двигайся, — приказал ему Джек и поднес спичку на дюйм ближе к коротышке. — Еще один шаг, и я без труда превращу твоего дружка в самую большую котлету, какую ты видел в жизни.

Высокий растерялся. Джек заметил, что жидкость успела пропитать рубашку коротышки.

— Ронни, мать твою, не двигайся! — взвизгнул коротышка. — Я весь покрыт этой гребаной дрянью!

Спичка почти догорела, и Джек торопливо зажег другую, не дав мерзавцам и пальцем шевельнуть.

— А теперь, — сказал Джек, — я хочу, чтобы вы меня послушали очень внимательно, ладно? — Он поднес пламя на долю дюйма ближе к коротышке. — Я не расслышал ответа на мой вопрос.

— Мать твою, — выпалил коротышка.

— Что ж, сочтем за ответ. Ты, — сказал Джек высокому, — сейчас топаешь отсюда и приводишь Эву Мильярини. Если через пять минут ее здесь не будет, вызывай пожарных — они тебе понадобятся, чтобы вынести из огня хотя бы башку твоего дружка.

Высокий ничего не сказал. Он только прищурился, кивнул, развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.

Джек повернул голову к коротышке. Тот от ужаса выпучил глаза.

— Ты мне, похоже, артерию перерезал, — пролепетал коротышка. — Глянь, как кровища хлещет.

— Повернись, — распорядился Джек.

— Чего?

— Повернись.

Коротышка повернулся к Джеку спиной, и Джек изо всех сил врезал ему по почкам. Коротышка застонал и рухнул на колени. Он не успел пошевелиться, как Джек зажег новую спичку.

Еще несколько минут они провели в таком положении. В коридоре послышались шаги, но пока никого не было видно. Затем дверь, ведущая из коридора, открылась, и в морг стремительно вошла черноволосая женщина в коротком черном платье и туфлях на высоких каблуках. На ней не было никаких украшений, кроме массивного обручального кольца с бриллиантами и антикварных женских золотых часиков, висевших у нее на шее на черном шелковом шнурке. Джек был потрясен тем, насколько она хороша. Она шла по помещению морга, и было заметно, как играют мышцы ее ног от бедра до лодыжек. Руки у нее тоже были крепкие, тонкие и изящные, кожа — сильно загорелая, но при этом гладкая и совершенно без морщин. Грудь маленькая, но красивых очертаний. Глаза черные, почти как уголь, ярко сияющие. В ее глазах крылась какая-то глубокая и притягательная тайна, словно они представляли собой отдельную вселенную. На вид ей было под сорок, но Джек высчитал, что на самом деле она почти на десять лет старше. Он смотрел на нее и слышал эхо слов Кида: «Они почти совершенны с физической точки зрения… Они чувственны. Они алчны. Они многого хотят — я просто не знаю, как еще это описать… и в своих желаниях они одержимы».

Он наконец понял. Она действительно не знала удержу. Трудно устоять перед такой. Рост — пять футов и шесть или семь дюймов. Ее грудь учащенно вздымалась и опускалась, и это был единственный признак того, что она не вполне владеет собой. Тонкие, потрясающе ярко-красные губы, густые темные волосы, ниспадающие на плечи. Джек заставил себя на мгновение отвести взгляд, чтобы разрушить чары.

— Еще разок повернись, — сказал он поверженному врагу.

Коротышка повернулся к Джеку лицом. Джек зажег очередную спичку, поднес ее к краешку буклета и подпалил его.

— Скажите мне что-нибудь такое, что я хочу услышать, — сказал Джек Эве Мильярини, известной также под прозвищем Гробовщица. — И быстро.

Она молчала, и молчала довольно долго. Джек уже подумал: «Она не против того, чтобы я его сжег. Может быть, ей это даже понравится». Но вот она едва заметно улыбнулась и проговорила:

— Могу я угостить вас завтраком, мистер Келлер?

Джек кивнул, бросил взгляд на коротышку, дрожащего от страха у его ног, и задул пламя, уже начавшее обжигать пальцы.

— Буду очень рад, — сказал он женщине в черном.

Они отправились в «Джо-Джо», французское бистро неподалеку от похоронного бюро, но отвез их туда личный водитель Эвы Мильярини. Сидя на заднем сиденье лимузина, Эва не предпринимала никаких попыток заговорить с Джеком. Она сидела — вернее сказать, полулежала — и смотрела в окошко. Время от времени перекидывала ногу на ногу, и тогда ее платье поддергивалось вверх на роскошно загорелых бедрах. Один раз она наклонилась и лениво почесала лодыжку. В этот самый момент машину слегка тряхнуло, и Эва, потеряв равновесие, прижалась к плечу Джека. При этом она на него не посмотрела, а у Джека вдруг разыгралась клаустрофобия. Он словно бы оказался в тесной каморке наедине с паучихой-каракуртом, исключительно красивой, но настолько же редкостно ядовитой.

В ресторане метрдотель вел себя подчеркнуто хлопотливо. Он знал Джека — сообщество рестораторов немногочисленно, и внутри его все знали Джека, — но он также знал и Эву и отнесся к ней с величайшим почтением. «Он так суетится вокруг нее, будто знает, кто ее муж».

Она подождала, пока они сели за столик — попросила, чтобы им отвели место наверху, в углу, — и официантка явилась принять у них заказ еще до того, как Эва наконец посмотрела Джеку прямо в глаза и сказала:

— Прежде чем мы обсудим то, что вам известно, мистер Келлер, или то, что, по-вашему, вам известно, можно спросить кое о чем более личном? — И продолжила, когда он кивнул: — Можно я буду называть вас Джеком?

Он снова кивнул и обратил внимание на то, что голос у нее такой же завораживающий, как и внешность. И как ей только удалось сделать совершенно невинный вопрос таким до неловкости интимным?

— А мне следует называть вас Эвой?

— Евой. Так меня называет муж. И Кид меня так называл. Ему нравилось, как это звучит. Он считал, что это… искушающе.

Сидя с ней за столиком, так близко, что чувствовался не только запах ее не слишком сладких духов, но и аромат испускаемой ею сексуальности, Джек еще сильнее осознал, насколько опасна эта женщина. В ней было что-то почти звериное. Даже сидя смирно, она напоминала дикую кошку, не то чтобы в клетке, но и не совсем на свободе в джунглях. И уж конечно, она всегда знала, что люди следят за ней и думают о том, как бы ее изловить.

— Итак, — проговорила она, — вы будете спрашивать или рассказывать?

— Думаю, и то и другое.

— Что сначала?

— Сначала рассказ.

Она чуть-чуть пошевелилась на стуле, и ее нога задела ногу Джека. Он подумал, что это не случайно. Прикосновение взволновало его, по позвоночнику словно проскочил разряд электрического тока. «Это безумие, — подумал он. — Мне и раньше случалось встречаться с красивыми женщинами. Женщинами, которые были еще красивее. Кэролайн была красивее этой женщины… Но что-то в ней есть. Что-то такое, чего я раньше никогда не видел…»

Ева — подходящее имя. Похоже, она способна превратить Эдемский сад в руины.

— Вы — жена Джо Мильярини, — начал Джек.

Ему хотелось говорить, чтобы перестать думать о том, как она на него действует.

— Джо, вот как? — Ее губы сложились в едва заметную усмешку, но голос не дрогнул. — Вы с ним знакомы?

— В Нью-Йорке невозможно держать ресторан и не быть с ним знакомым, — ответил Джек. — Не сказал бы, что мы с ним знакомы очень близко, но встречались.

— Сегодня вечером за ужином я передам ему от вас привет.

— Я не предполагал, что вы вовлечены в его бизнес.

— Разве? — проговорила она.

— Это очевидно. Не в области перевозок строительных материалов или заказа цемента — по крайней мере, ничего такого я пока не выяснил. Зато к продаже тканей вы приложили руку и, похоже, лично управляете всеми похоронными конторами. Он все это отдал вам на откуп примерно пять лет назад.

— Верно. Похоронные бюро — очень прибыльное дело. — Она опять усмехнулась. Белые зубы сверкнули в оправе ярко-красных губ. — Обожаю бизнес. У меня отлично получается.

— Я бы сказал, превосходно. По всей видимости, вы — самая могущественная женщина в истории организованной преступности.

— О, прошу вас, — возразила она чуточку раздраженно, но это раздражение, конечно же, было наигранным. — Мы на сто процентов законны. Уверяю вас: мой рабочий день намного скучнее, чем у многих ваших знакомых.

— Извините, я не хотел вас обидеть. А ваши сотрудники — те, с которыми я сегодня имел честь познакомиться, — они в какой области специализируются? Подбор персонала? Связи с общественностью?

И снова она пошевелила ногами под столом. И снова ее колено прикоснулось к колену Джека, и у него снова сдавило грудь от волнения.

— Это было ошибкой, и я приношу вам свои извинения. Они немного переусердствовали, оберегая меня. Но вот что я вам поведаю, Джек, раз уж вы так неудачно заглянули за кулисы: я делаю много денег для моего супруга в тех областях, на которые прежде обращалось мало внимания. Мой бизнес приносит обильный приток наличности, а это для нас очень важно. А при таких капиталах я вызываю гораздо больше доверия, чем многие из тех, кого мог бы нанять мой супруг.

— Мои поздравления. Да вы просто Марта Стюарт[47] похоронного бизнеса.

— Вынуждена признать, в этом бизнесе есть кое-что, что меня особенно привлекает.

— Милое название. «Грейв энтерпрайзис».

— Благодарю. Большинство людей в бизнесе моего мужа не наделены достаточным чувством юмора. А я подумала, что это отличное название для холдинговой компании.

— Когда Кид рассказывал о вас…

— Кид уверял меня, что он никому обо мне не рассказывает.

— Он, конечно, не называл вас по имени. У него было нечто вроде кода. Он прозвал вас Гробовщицей.

— Как прелестно. — И никакого изумления в глазах. Вообще никаких эмоций. — Вы здесь для того, чтобы рассказать мне обо мне, Джек, или есть что-то еще?

— Да, кое-что есть. Думаю, об этом не очень хотел бы услышать ваш муж да и никто другой тоже.

Она промолчала. Вернулась официантка и поставила перед ними заказанную еду. Ева попробовала и одобрительно кивнула.

Джек продолжил:

— Я знаю, что вы увозили Кида на выходные. Палм-Бич, Бермудские острова, пару раз — Сейнт-Бартс. Готов побиться об заклад: если я получше покопаюсь, окажется, что у вас там есть собственные дома. Или вы владеете отелем.

— У нас есть дом в Палм-Бич, — сказала Ева. — Это ни для кого не секрет. А на Бермудах у нас доля в гольф-клубе. И Джо играет, и я. А вы играете в гольф?

— Нет, — ответил Джек.

— Превосходная игра. Ни на что не похожая. Чтобы играть в нее хорошо, необходимо целиком избавиться от напряжения. Пока проходишь поле, нужно отречься от любого воздействия извне. Самое лучшее — вообще не позволять себе думать. Чудесный вид спорта для отдыха. Джо говорит, что гольф очень похож на дзен-буддизм. Вам бы стоило попробовать. — Она опустила взгляд на тарелку, собралась съесть еще кусок, но передумала. — Сейнт-Бартс — это было просто развлечение. Шалость. До этого Кид там ни разу не бывал. Джо был в отъезде. Мы отправились туда на два дня, выпили море рома и удрали от жуткого холода. Я могла там купаться голышом, потому что возле коттеджа, который я сняла, был маленький частный пляж. Знаете, что я больше всего запомнила про эти два дня? То, как Кид обмазывает лосьоном для загара все мое тело. Он был очень нежен и старателен. Это было невероятно чувственно. Ну, что еще у вас есть?

Джек сделал глоток минеральной воды и кашлянул.

— Два месяца назад вы приобрели квартиру на Дьюэйн-стрит. И отдали ее Киду. Может быть, это было нелегально, но все же вы его туда перевезли. Не знаю, сколько ночей в неделю вы там проводили; согласно моим догадкам, чаще вы там бывали по вечерам. Не знаю, в курсе ли Джо относительно этой квартиры — может быть, да, но я уверен на все сто, что он понятия не имел о том, для чего она используется. Или, по крайней мере, не знал до последнего времени.

— И это означает…

— Он убил Кида, когда узнал?

— Это, как я понимаю, вопрос. С рассказом покончено?

— Нет. Вы вселили Кида в эту квартиру — если я хорошенько подумаю, то, пожалуй, смогу даже назвать точную дату переезда. Потом вы стали требовать, чтобы он проводил с вами все больше и больше времени. Почему бы и нет? Ведь вы за все платили. Но Киду это не нравилось, и он сказал, что желает с вами порвать. Он мне говорил, что собирается это сделать. Я думаю, он сказал вам об этом в ту самую ночь, когда умер.

— И что потом? Я заманила его на балкон и в припадке оскорбленного самолюбия столкнула вниз?

— Может быть.

— Так что же все-таки, Джек? Это я его прикончила или мой ревнивый супруг?

— Не знаю. Но думаю, один из вас.

Ева вынула из сумочки сигарету, зажала губами и наклонилась к Джеку, полагая, что он даст ей прикурить. Он увидел, как шевельнулись под платьем ее груди.

— Простите, — сказал он, — но я истратил все мои спички.

Она пожала плечами, сунула руку в сумочку и достала зажигалку.

— Кид был моим тренером, — сказала она после глубокой затяжки. — А я во многом была тренером для него. Я очень многое знаю о вас. Он рассказывал мне, сколько вы сделали для него, когда он был младше. Что ж, а я ему помогала, когда он стал старше. Я его отмыла, приодела, научила пользоваться разными вилками. Он был очень, очень красивым мальчиком с необычайным потенциалом, и он понимал, что все, чему я могу его научить, пригодится ему в жизни. А я понимала, что то, что было между нами, не может продолжаться вечно. Он был молод, а… — Она лишь чуточку помедлила. — А я не так молода.

— Он рассказывал о ситуации немножко по-другому.

— Мужчины тщеславны. Они всегда выставляют себя героями.

Джеку хотелось, чтобы она еще поговорила. Он пытался вспомнить, что еще Кид рассказывал о ней. Что-нибудь такое, что могло бы ее припугнуть, заставить струхнуть.

— Думаю, вы хотели им командовать, — сказал Джек. — А он был не из тех, кем можно управлять.

— Вы так думаете? Не из тех?

— Да.

— Есть очень мало вещей — и людей, — которыми я не могу управлять, Джек. Это один из моих талантов. Помимо того, что я преуспевающая деловая женщина.

— Я видел еще один из ваших талантов, — сказал Джек. — Уверен, что им заинтересуется полиция.

— О чем это вы?

— Вы неплохо орудуете ножом. И доказательство я видел на руке Кида.

Ее глаза гневно сверкнули, но выражение лица не изменилось.

— Полагаю, вами управлять не так-то легко, — сказала она.

— А я полагаю, что теперь вам многим будет не так просто управлять, — парировал Джек.

Она положила сигарету на тарелочку с хлебом. На фильтре осталась губная помада — впиталась в бумагу, как кровь.

— Джек, — сказала Ева, — я пока не понимаю, чем именно вы занимаетесь. И на самом деле мне это безразлично. Но в полиции считают, что Кид упал с балкона. Спрыгнул ли он, или произошел несчастный случай — в любом случае это печальное, трагическое событие, но я верю, что это был именно несчастный случай. И с вашей стороны было бы очень мудро прийти к такому же выводу.

— Либо?

— Это была не угроза, Джек. Что бы вы себе ни напридумывали, на самом деле я вовсе не такая страшная. Я всего-навсего хотела сказать: либо у вас будет море бессонных ночей. Вы будете пытаться найти нечто, на что нет ответа. Не забывайте, — сказала она, — я работаю в бизнесе, связанном со смертью. Я очень многое знаю об этом. Я знаю, что нет ничего настолько же конечного, безысходного и незыблемого. И я знаю, что смерть — это вещь исключительно в себе. Она существует; в этом ее единственное значение и ее единственная ценность. Она приходит, она приходит к каждому, ей нет особого дела до того, почему и как.

Ева лишь чуть-чуть приподняла руку, а официантка уже поспешила к ним со счетом. Джек протянул руку, чтобы взять чек, но Ева протестующе помахала рукой.

— За счет «Грейв энтерпрайзис», — сказала она.

Они вышли на улицу, Ева взяла Джека за руку, пожала и задержала свою руку в его руке. И снова он ощутил смесь волнения с возбуждением от этого тщательно рассчитанного прикосновения.

— Может быть, мы как-нибудь вечерком поужинаем, — сказала Ева, — и поговорим не о таких грустных вещах.

— Я уверен, что Кида убили, — заявил Джек.

— Понимаю. Но до сих пор не пойму, почему вы так считаете.

— Потому что он строил кое-какие планы на будущее. Потому что у него в крови нашли наркотики, и я не думаю, что эти наркотики он принял сам, по доброй воле. Потому что я знал его и знаю, как важна была для него жизнь.

— И если вы правы? Что тогда?

— Тогда я намерен выяснить, что произошло.

Она все еще не отняла руку. Он чувствовал, как ее пальцы трогают его ладонь.

— Позвольте предостеречь вас от двух очень серьезных ошибок, которые вы можете совершить, — сказала миссис Мильярини. — Первая — посвятить во что-то моего мужа. Это будет очень, очень серьезная ошибка. Но вторая еще серьезнее. Вторая — если вам удастся меня рассердить. — Она приблизилась и поцеловала его в щеку, задержав губы лишь на долю мгновения дольше, чем было нужно. Губы у нее были теплые, и по всему телу Джека прошел разряд электричества. — А вот это уже угроза, Джек.

Он проводил ее взглядом. Она села в машину, подтянула ногу, похожую на змею, и исчезла. Джек смотрел, как отъезжает лимузин, как он сворачивает за угол, как пропадает из виду. Потом поднял руку и дотронулся до щеки в том месте, где к ней прикоснулись губы Евы. У него было такое чувство, что кожа у него рассечена. Или обожжена.

Он потер щеку двумя пальцами правой руки и посмотрел на кончики пальцев. На них осталось немного красной помады. Джек смотрел на свои пальцы и понимал, что сделал первый непонятный шаг в неведомый мир Кида.

Правда, он не мог понять собственных чувств.

Чувства были примерно такие же, как во время первых тренировок с Кидом. Больно. Часто почти невыносимо.

Но это ему нравилось.

37

На этот раз реакция сержанта Маккой на появление Джека в полицейском участке была совсем не такой нейтральной, как при первом его визите в это учреждение. На этот раз она была совсем не рада его видеть.

— Это мой муж, мистер Келлер. Мы собираемся поужинать. Он только что заехал за мной, чтобы я не добиралась в центр одна. Правда, мило с его стороны?

— Очень мило.

— Элмор, это Джек Келлер.

— Приятно с вами познакомиться, — сказал Джек. — Или, вернее, приятно снова увидеться с вами. Я знаю, что мы с вами встречались в ресторане.

Элмор Маккой был потрясен тем, что Джек помнит об этом, но его жена мгновенно вмешалась.

— Рот закрой, дорогуша. Это я ему сказала, что мы с тобой отмечали там годовщину. Он хороший человек, но не настолько хороший.

Элмор Маккой явно разочаровался, но сержант и не думала обращать на это внимание.

— Дай нам, пожалуйста, две минутки, — сказала она мужу, — и я буду готова.

Ее супруг кивнул и оставил их наедине у рабочего стола сержанта.

— Сержант… — начал Джек, но Маккой незамедлительно его прервала.

— Думаю, говорить буду я, — объявила она, — потому что, когда я сказала, что у меня есть две минуты, я именно это имела в виду. Разговор будет короткий, потому что я хочу, чтобы вы поняли одну-единственную вещь: чем бы вы ни занимались, прекратите это.

— Откуда вы знаете, чем я занимаюсь?

— А вы как думаете? Нам уже был звоночек от милейшей миссис Мильярини, которая сообщила, что вы ее шантажируете. Поверьте мне, Джек, — а я буду называть вас Джеком, поскольку все настолько глупо, что я не в силах заставить себя называть вас мистером Келлером, — внушите себе, что вы не хотите шантажировать никого из семейства Мильярини. Просто не хотите вы этим заниматься, и все тут. Она говорила, что готова обвинить вас во взломе и проникновении в ее квартиру, и поверьте, это было бы самое любезное, что она могла бы сделать в данной ситуации.

— Так вы знаете, что владелицей квартиры, с балкона которой упал Кид, была она?

— Я офицер полиции, черт побери, и, конечно, я знаю об этом! Вы как думаете, я на что трачу свое время? А вот знаете ли вы, что она владеет еще двумя квартирами в этом же доме? Она купила их в качестве вложения капитала и сдает. Это деловое предприятие, квартирами владеет ее компания. — Маккой начала произносить слова скороговоркой. Похоже, она с каждой минутой волновалась все сильнее. — Вот так. А если вам любопытно, то я скажу, что ваш друг, скорее всего, не платил ни доллара за проживание в этой квартире. Я эту дамочку видела и знаю, что она за птица, но это не мое дело. И не ваше. Мы поговорили с ней о наркотиках, которые найдены в квартире, и мы удовлетворены ее объяснениями. Она утверждает, что понятия не имеет ни о каких наркотиках. Вот это было наше дело, и об этом мы позаботились. Ее этот факт еще больше удивил, чем вас! Так что, Джек, я предлагаю следующее: прекратите ее запугивать и перестаньте надоедать мне.

— А вам известно, что она ранила его ножом?

— Нет, — ответила Маккой, и ее раздражение немного утихло. — Я этого не знала. Когда?

— Четыре или шесть недель назад. Она бросилась на него с ножом и порезала ему руку выше локтя.

— Такой жалобы к нам не поступало. А незначительные проявления насилия при домашних ссорах не стоят ни шиша, Джек.

— Один звонок от жены мафиози — и это все, что нужно, чтобы вы прекратили расследовать дело?

— Перестаньте упрекать меня, когда сами не знаете, о чем говорите, потому что все это меня действительно очень злит. Нет никакого дела, нет никакого, черт побери, расследования!

Она уже, не стесняясь, кричала на Джека. К ним шагнул другой офицер полиции, но Маккой отмахнулась от него, дав понять, что все нормально. Повернув голову к Джеку, она произнесла чуть более сдержанно:

— Если вы явитесь сюда еще раз, то либо будете арестованы, либо уж постарайтесь быть чертовски уверены в том, что вас кто-то пытался убить. В противном случае я вас видеть не желаю! Наш маленький разговор с вами окончен, потому что я опаздываю на ужин с мужем, а вы меня так разозлили, что я нарушила свое решение, принятое под Новый год, — не сквернословить! — Сержант Маккой сделала глубокий вдох. — Я вам говорила: мое терпение не безгранично.

Джек встретился с ней взглядом и сказал:

— Вы можете сделать хотя бы одно? Выясните, где были Джо и Эва Мильярини в ту ночь, когда погиб Кид. И двое молодчиков, которые на нее работают, настоящие громилы: один высокий, шесть футов два или три дюйма, бледный, второй приземистый, пять футов и пять-шесть дюймов, смуглый… — Он задумался на секунду. — Со шрамом ниже затылка. Шрам от пореза стеклом.

Маккой недоверчиво посмотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Я не стану этого делать. И вы тоже. Теперь мы друг друга понимаем?

Джек кивнул. Не говоря больше ни слова, сержант Пейшенс Маккой развернулась и, покинув помещение полицейского участка, отправилась ужинать.

Как только она вышла, Джек еще раз кивнул. «Да, — подумал он, — мы друг друга понимаем».

Но она ошибалась. Она очень сильно ошибалась. Поэтому он не собирался обращать внимание на то, что понимала Маккой — или думала, что понимает.

Придя домой, Джек засел за компьютер и стал составлять список всего, что мог вспомнить из рассказов Кида о Команде. Чем больше он работал, тем сильнее изменялся список: он пополнялся всеми подробностями, которые Джек узнал о жизни Кида за последний год.

Он озаглавил этот документ «Кид» и поместил имя на самом верху страницы. Ему хотелось проделать работу как можно более четко и организованно. Джек просидел перед компьютером почти три часа, не сомневаясь в том, что еще не раз вернется к этому файлу, будет что-то исправлять, вносить дополнения. Но когда он оттолкнулся от стола и окинул взглядом дисплей, то понял, что знает, с одной стороны, очень много, а с другой — почти ничего. Часть информации интриговала, часть носила совершенно тривиальный характер, часть — совсем глупый. И все вместе мало что давало.

Но среди тривиальных деталей была заметка о том, что в тот день, когда они обедали в «У Джека», на Брайане была футболка с надписью «Фитнес-центр „Хэнсон“». И Кид как-то раз упоминал об этом центре — говорил, что иногда тренирует там своих клиентов.

Да, немного, но с этого можно было начать.

Фитнес-центр «Хэнсон» находился в Сохо, на Грин-стрит, между Западным Хьюстоном и Куинсом, на втором этаже перестроенного здания — бывшего судостроительного цеха. На первом этаже располагалась художественная галерея. Ее большие окна, выходившие на улицу, были наполовину засыпаны песком. Подойдя к окну и заглянув внутрь, Джек не совсем понял, видит ли он перед собой произведение современного искусства, или галерея просто-напросто не работает.

Спортивный зал занимал весь второй этаж и представлял собой клуб высокого класса. Повсюду были расставлены силовые тренажеры, многие из них — как в квартире у Джека и как те, которые он видел в квартире Кида. Одна стена походила на полигон для скалолазания. В одном из углов к потолку был подвешен тяжелый мешок. По мешку наносила удары женщина, а рядом стоял тренер, придерживая мешок и не давая ему раскачиваться. В зале одновременно работали с посетителями порядка семи тренеров, еще около дюжины клиентов занимались самостоятельно. Джек оглядывался по сторонам и вдруг услышал голос Брайана:

— Мистер Келлер.

Закадычный друг Кида стоял в противоположном конце зала у холодильника с бутылками питьевой воды.

— Честно говоря, меня очень удивил ваш звонок, — признался Брайан после того, как они пожали друг другу руки. — Даже в толк не возьму, как вы ухитряетесь запоминать такие вещи. В смысле, что на футболке было написано. Я сам с трудом помню, что работаю тут.

— А я решил, что стоит попытать счастья. Ведь Кид иногда тренировал здесь некоторых клиентов, да?

— Да. Обычно — днем, когда народа поменьше. Тогда ему надо было отдавать двадцать пять процентов от дохода. Это хороший вариант. И зал неплохой, как вы думаете?

— Впечатляет, — согласился Джек. — А ты тут чем занимаешься?

— Я? Всем помаленьку. В основном тренирую народ. У меня тоже есть немного постоянных клиентов — не так, как у Кида, но парочка имеется. Но чаще всего я делаю то, что нужно хозяевам. Хэнсоны — владельцы этого зала — очень славные люди.

К залу примыкал небольшой кабинет. Из него вышел мужчина в футболке с логотипом зала и спортивных штанах и обвел взглядом помещение.

— Эй, Би-Би, — обратился он к Брайану, — перед уходом прибери в большой душевой. Там жуть что творится.

Брайан покраснел и сказал Джеку:

— Нам всем приходится это делать. По очереди. Надо, чтобы было чисто. — Он крикнул боссу, стоящему у двери кабинета: — Ладно, Брюс. А потом я сюда вернусь. — Джеку он сказал: — Это займет всего несколько минут. После мы можем еще поговорить, ладно?

Джек кивнул и проводил Брайана взглядом. Тот направился к одной из трех душевых. В это время из душевой появился молодой человек, по виду типичный представитель Уолл-стрит. Он на ходу вытирал волосы полотенцем. Проходя мимо Брайана, парень уронил полотенце на пол. Для использованных полотенец в коридоре стояла корзина, до нее было всего-то футов шесть, но молодой человек просто бросил полотенце на пол и пошел дальше как ни в чем не бывало. Брайан наклонился и подобрал полотенце. Потом обернулся и с упреком посмотрел в спину посетителю, но заметил, что за ним наблюдает Джек, и покорно бросил полотенце в корзину. После этого он исчез за дверью душевой.

Через пятнадцать минут Джек и Брайан вместе направились к выходу. Но как только Брайан поравнялся с дверью, вошел другой посетитель, по виду тоже явно с Уолл-стрит. Он остановил Брайана, и тот посмотрел на Джека:

— Я на минутку.

Вдвоем с молодым человеком они направились к дальней стене зала. Джек наблюдал за ними. Посетитель и Брайан некоторое время более или менее дружески беседовали, затем молодой человек сунул руку в карман и вытащил деньги. Пересчитал и украдкой передал одну из купюр Брайану. Брайан хлопнул парня по плечу, кивнул и вернулся к Джеку.

— Прошу прощения, — сказал он, — теперь точно уходим.

— Взятка? — осведомился Джек, когда они шагали к лестнице.

Брайан искренне удивился.

— Для взятки многовато, — сказал он и продемонстрировал Джеку стодолларовую банкноту. На лице его проступило смущение — Джеку эта мина была уже знакома. Брайан объяснил: — Я иногда делаю ставки для клиентов, понимаете? Тут многие любят играть на тотализаторе. К нам сюда приходят игроки. Сам я ставки не делаю, не могу себе этого позволить, но если я человека знаю, то ставлю за него. А мне потом перепадает десять процентов от прибыли. Еще я распространяю маленькие желтые карточки. Ну, это тоже тотализатор — для профессионального футбола. Надо угадать три из трех, четыре из четырех, семь из восьми и так далее. Если вы когда-нибудь захотите сделать ставку, мистер Келлер, я вам помогу. И процент с вас не возьму, честное слово.

— Спасибо, — поблагодарил Джек. — Буду иметь в виду.

Они направились к югу, миновали квартал, дошли до винного бара в Сохо и заняли столик в боковой нише. Сразу подошла официантка и приняла у них заказ. Брайан заказал себе легкое пиво, а Джек — «Сэм Адамс». Потом Брайан улыбнулся Джеку самой дружелюбной улыбкой, какую только Джек мог представить, и спросил:

— Так чем я могу быть вам полезен, мистер Келлер?

— Во-первых, тем, что будешь называть меня Джеком.

И снова приступ смущения. Брайан быстро и энергично кивнул, чтобы это смущение скрыть.

— Во-вторых, я сюда пришел не за этим, но это пришло мне в голову, когда мы были в спортзале. Мне нужен новый тренер. Кид, как теперь выражаются, «подсадил» меня на занятия, но дело не только в тщеславии. И не только в том, чтобы оставаться в хорошей форме. Мне нужны специальные тренировки, чтобы я мог жить. Это важно. Тебя интересует такая работа?

Брайан с трудом нашел слова для ответа. Он улыбнулся от уха до уха.

— Вы это серьезно? Ну да, еще как интересует. Да, само собой.

— Я люблю упражняться рано утром, хотя могу подстроиться под твое время. Но вообще я «жаворонок», и было бы легче…

Брайан взволнованно прервал его.

— Послушайте, мистер Келлер… в смысле, Джек, простите… меня все устраивает, чем бы вы ни хотели заниматься и в какое время. Для меня большая честь одно то, что вы меня об этом попросили. И я даже знаю много приемов той физиотерапии, которой с вами занимался Кид. Так что я вас на подведу.

— Знаю, что не подведешь, Брайан. Поэтому я к тебе и обратился. Платить я тебе буду столько же, сколько платил Киду, а это вполне прилично.

— Хорошо, но только я не Кид. Вы это должны понимать. Он был самый лучший. Я, правда, тоже ничего, вы не думайте, я очень даже ничего. Я сумею вас тренировать.

— Значит, договорились?

— Ну да. — Брайан улыбнулся еще шире, хотя казалось, что это невозможно. — Точно, договорились. И я не шутил, когда сказал, что для меня это большая честь. Я к этому очень серьезно буду относиться. Не сомневайтесь.

Джек довольно кивнул.

— Не сомневаюсь.

Брайан протянул ему руку, и они обменялись рукопожатием. Брайан был настолько взволнован, что с трудом сидел на месте.

— Но есть еще и третья причина, — сказал ему Джек.

— Конечно, — отозвался Брайан. — Что угодно.

— Я не думаю, что Кид покончил с собой. Или что он просто свалился с балкона.

Брайан смутился. Он явно не мог уследить за ходом мыслей Джека.

— И что же тогда, по-вашему…

— Я считаю, Кида кто-то убил.

— Серьезно? Вы уверены?

— Серьезно, — сказал Джек. — Уверен почти на все сто.

— Вы сказали полиции?

Джек кивнул.

Брайан разволновался.

— А они что говорят?

— Они мне не верят. Или им все равно.

— Они всегда так, — сказал Брайан. — Тупицы. Им так проще.

— Я сам кое-что проверил. Кое-какие вещи не сходятся. Ты ведь говорил, что он не советовал тебе принимать стероиды.

— Еще как не советовал. Он ненавидел наркотики. Кид даже травку не курил.

— А ты знаешь, что у него в крови обнаружили ЛСД?

Брайан подскочил на месте.

— Дерьмо собачье! — воскликнул он. — Вот это уж точно собачье дерьмо!

— И я тоже так думаю. Но это не все. В ту ночь, когда он умер, в его квартире с ним была женщина. Прямо перед тем… перед тем, как это случилось.

— Ну… Это-то как раз на Кида похоже. Он еще тот был кобель.

— А он хоть раз говорил с тобой о своей Команде?

— О своих бабах, в смысле? О подружках?

Джек кивнул, и Брайан пожал плечами.

— Иногда говорил. Но не очень много. Такое, что все говорят.

— Ты с кем-нибудь из них знаком?

— А почему вы спрашиваете про девушек?

— Потому что думаю, что в ту ночь с ним была женщина из его Команды. И думаю, кто бы она ни была, она его и убила.

— Мать честная!

— Вот-вот, — кивнул Джек. — Совершенно с тобой согласен. Так знаком ты с кем-то из них?

— С одной-двумя вроде бы встречался, — медленно протянул Брайан. — В клубах видел или еще где-то. Но…

— Кого-нибудь из них по имени знаешь?

Брайан немного подумал и сказал:

— Он называл их всех этими дурными кличками.

— Знаю, — кивнул Джек.

И рассказал Брайану все, что знал о женщинах Кида. Рассказал о Гробовщице, о том, как разыскал ее, и о том, кто она такая на самом деле. Когда Брайан услышал имя Гробовщицы, у него глаза на лоб полезли от удивления. Но еще сильнее он вытаращил глаза, когда узнал, что она оплачивала квартиру Кида.

— Я знал, что кто-то отстегивает денежки, — сказал он. — Но Кид про это помалкивал. Он вообще мало про это говорил. Наверное, он немного стыдился, что разрешает женщине за него платить.

Джек перечислил другие прозвища. При упоминании каждого из них — Затейница, Силачка, Убийца, Ошибка — Брайан отрицательно качал головой.

— А Цель? — спросил Джек. — Ее он никогда не упоминал?

— Да… — Брайан сдвинул брови и ссутулился. — Вот про нее я слышал. Цель. Точно. Что-то вроде девушки его мечты, да? — Он немного расслабился, чуточку опустил плечи. — Кид во всей красе, — сказал он. — Мечтатель.

— Значит, остальных ты совсем не знаешь?

— Мне очень жаль, мистер Келлер. Может быть, я и слыхал про них, но не помню. Я удивляюсь, как вам хоть эту одну разыскать удалось. Просто чудо какое-то.

— А насчет Ким ничего не знаешь? — спросил Джек. — Я как-то раз слышал, что он кому-то говорил по телефону, что работает с кем-то по имени Ким в «Седле».

— Точно, — кивнул Брайан. — «Золотое седло». Это в Челси. Кид туда заглядывал, когда ему до зарезу были нужны деньги.

— Ты знаком с Ким?

— Нет. Но, кажется, они вместе учились. Второе высшее, в смысле. Ну что, пойдете в «Седло»? — спросил Брайан.

— Пожалуй, да. Они допоздна открыты?

— Да. Наверно, до двух, если не дольше.

— Поздновато для спортзала.

— Для спортзала? — Брайан рассмеялся. — Это клуб, мистер Келлер. Вы уж мне поверьте, «Седло» — это не спортзал. Знаете, если вы готовы подождать до завтра, я пойду с вами. Сегодня вечером я никак не могу.

— Спасибо за предложение. И знаешь что… Давай приступим к занятиям послезавтра, ладно? Поскольку сегодня я все-таки хочу сходить в этот клуб, дай мне денек передохнуть, а потом начнем.

— Договорились, — ответил Брайан.

Джек оплатил счет, и они оба встали из-за столика. Брайан положил руку ему на плечо.

— Мистер Келлер… — проговорил он. — Кид был знаком с некоторыми очень странными людьми. Так что будьте осторожны, ладно? А если вам что-то понадобится, ну, чтобы вас кто-то прикрыл, звоните мне. — Он смутился. Казалось, боялся сказать что-то хвастливое, но все же сказал с печалью в голосе: — В игре я его всегда прикрывал. Могу и вас прикрыть. Это я умею.

Джек кивнул и благодарно улыбнулся Брайану.

— Послезавтра, — сказал он. — Начнется новая полоса пыток.

38

«Золотое седло» располагалось на углу Двадцать третьей улицы и Одиннадцатой авеню. Заведение было легко вычислить по вливающейся в него толпе изукрашенной татуировками и пирсингом молодежи, одетой в кожаные шмотки.

Джек подошел к клубу в половине десятого вечера. Постоял, посмотрел на небольшую неоновую вывеску с названием клуба.

— Брайан был прав, — проворчал Дом. — Это точно не спортзал. И я тебе еще кое-что скажу, Джеки. Народ сюда ходит такой странный, что мне совсем неохота там появляться.

— Давай не будем болтать, — сказал ему Джек. — Найдем Ким, поговорим с ней несколько минут и уйдем. Я сюда звонил, и мне сказали, что Ким сегодня работает.

— Ты точно думаешь, что мне стоит туда заходить?

— Я тебя ужином угостил? Уговор есть уговор.

— Одни огорчения, — пробурчал Дом.

Они заплатили по десять долларов за вход и прошли внутрь.

И сразу оказались в шумном зале, оформленном в духе кантри-энд-вестерн. Тусклый свет, а музыка такая громкая, что разговаривать было почти невозможно. Столики по всему залу, две барные стойки — по одной в том и другом конце. От одной стойки тянулся помост. Судя по всему, на этом помосте происходили живые выступления. Официант, которому Джек сунул десять баксов, провел их к столику. Они сели и заказали пиво. Всего через минуту Дом задал вопрос, которого Джек ожидал:

— Тебе не кажется, что местечко довольно странное?

Джек кивнул и рассмеялся.

— Тут совсем нет женщин, — сказал Дом.

Джеку это тоже показалось очень странным, но он ничего не мог с собой поделать — его просто разрывало от смеха. Он не мог себе представить, чем здесь занимался Кид, и действительно, тут было что-то неприятное. Джек вовсе не чувствовал себя здесь уютно, но еще никогда в жизни он не видел такого выражения лица, какое было сейчас у Дома. На самом деле Джек был шокирован, пожалуй, не меньше, чем Дом, он просто этого не показывал. Но деваться было некуда, поэтому надо было поскорее покончить с тем, зачем они сюда пришли. Джек попробовал объяснить Дому, в чем дело, он произнес слова: «Мы угодили в гей-бар», — но музыка играла слишком громко, и было невозможно что-то услышать. И тут из динамиков рявкнул оглушительный голос диджея:

— Леди и джентльмены… а тут у нас присутствует несколько джентльменов, да?

Толпа громко взревела в ответ.

— «Золотое седло» с гордостью представляет… прямо из Техаса… где все та-а-ако-о-ое бо-о-ольшо-о-ое…

Теперь толпа взвыла от вожделения.

— …привлекательного, чувственного, вызывающего… Кима!!!

В зале погас свет, луч прожектора выхватил из темноты язык помоста. К этому моменту Джек уже ничему особенно не удивлялся. Он понимал, что этого следовало ожидать, но все же обстановка его шокировала. Сексуальный стриптизер, одетый по-ковбойски: сапожки, джинсы, жилет, ремень с двумя пистолетными кобурами. Это был тот человек, которого они искали. Это был Ким.

И Ким не был женщиной.

Выступление продолжалось около десяти минут. Ким приседал, вилял бедрами, изображал удары ногами и в конце концов под звуки громкого рок-н-ролла разделся догола — на нем остался только ремень с пистолетами. Джек то и дело бросал взгляды на Дома, чтобы убедиться, что старика не хватил удар. Когда Ким закончил свой танец, Джек встал, разыскал в толпе официанта, что-то ему шепнул, и через несколько минут Ким уже сидел за их столиком, снова облачившись в костюм героя вестернов.

Джек подробно объяснил парню, зачем они сюда пришли и кого разыскивают. Ким не задавал лишних вопросов. Они выяснили, что Ким и Кид действительно вместе учились по программе послевузовского образования и что Ким тоже подрабатывает персональным тренерством. Он сказал, что не так увлекается тяжелой атлетикой, а больше предпочитает растяжки и йогу. В какой-то момент Ким глянул на Дома и сказал Джеку:

— У вашего друга такой вид, будто он в шоке.

Бруклинский акцент Кима немного резал ухо, он не слишком сочетался с ковбойским костюмом, но Джек догадался, что свое облачение Ким, скорее всего, меняет каждый вечер в зависимости от распоряжений менеджера.

— Ну… — пожал плечами Джек. — Кид никогда не рассказывал нам о том, что он этим занимается.

— Уже давно не занимался. И никогда не делал этого часто. Только тогда, когда ему действительно были нужны деньги. А между прочим, приработок неплохой. Сотня за вечер да чаевые, а чаевые тут неслабые. Особенно у Кида. У этого парня было потрясающее тело — за такое некоторые умереть готовы, да и задницей вертеть он был мастер.

С этими словами Ким мило улыбнулся Дому.

— Я пытаюсь разыскать кое-кого из клиентов Кида, — сказал Джек. — Тех, кого он тренировал.

— Тут я вам не помощник. В этом бизнесе имен не называют. Слишком опасно. Вы просто не представляете, сколько так называемых моих друзей так и норовят сманить моих клиентов. — Он капризно надул губы. — Не говоря уж о другом.

— А как насчет женщин, с которыми он встречался? Среди них была одна по прозвищу Затейница. Она танцовщица… — Джек вдруг запнулся. — Секундочку… а это не вы?

— Не дай бог, — прыснул Ким. — Нет, нет и нет. В этом смысле Кид был непреклонен. Для него это была просто работа. Многие парни, не геи, кто занимается культуризмом, исполняют стриптиз, потому что это безопасно: все на тебя глазеют, но никто не трогает. Но знаете что? Я, кажется, понял, про кого вы говорите. Эта Затейница… Кид, бывало, отсюда уходил и отправлялся в другой клубешник… — Тут Ким снова глянул на Дома. — Там вашему приятелю больше понравится. Заведение называется «Кружева». Это в Ист-Сайде. Кид там частенько зависал. Подозреваю, у него были романы со многими танцовщицами, но порой он много говорил про одну девушку. Говорил, она потрясающая. Даже мне стало интересно.

— А он не рассказывал вам о ней ничего особенного? Может быть, вы что-нибудь помните, что поможет мне разыскать ее?

Ким пощелкал языком, пытаясь вспомнить.

— О господи, что же он мне про нее рассказывал? Что-то такое… дикое. Да… Она родом из какого-то совершенно возмутительного места… из Огайо! Ну точно. Вы можете себе представить — чтобы кто-то был родом из Огайо? Кстати, как ее зовут, я не знаю, но она там работает танцовщицей. В «Кружевах». И наверное, ее будет не так уж сложно найти, потому что Кид говорил, что она так хороша, что за нее можно умереть. Ой. Прошу прощения. Это я глупость сморозил.

— Как думаете, она будет сегодня работать?

— В пятницу? Все хитовые девочки работают в конце недели, милый. Она обязательно будет.

— Спасибо, — сказал Джек. — Я вам очень благодарен.

Он вытащил из кармана деньги и протянул Киму.

— Нет-нет, — отказался стриптизер. — Вы — друзья Кида. Никаких денег, пожалуйста. — Он улыбнулся. — Вы лучше старикану купите маленько кислорода.

Не дав Дому сказать ни слова, Ким встал и ретировался.

— Теперь мы можем идти? — осведомился Дом, допив вторую кружку пива.

Это было первое, что он произнес за сорок пять минут.

— Да, — ответил Джек, — теперь мы можем идти.

— Знаешь, — сказал Дом, когда они были недалеко от выхода на улицу, — должен признаться, задница у этого малого действительно ничего. И больше я про это ни словечка не скажу.

Клуб «Кружева» находился в одном квартале к северу от «Золотого седла», на Двадцать четвертой улице, но квартал этот растянулся между Парком и Бродвеем. Дом и Джек взяли такси.

У дверей стоял вышибала во фраке словно с чужого плеча и разговаривал со швейцаром, на котором фрак сидел чуть-чуть получше. Фасад клуба выглядел не так кричаще, как у «Золотого седла». Никакого неона. Выйдя из такси, Джек и Дом обратили внимание на то, что люди, входящие в клуб, одеты в костюмы с галстуками. Входная плата здесь составляла двадцать долларов с человека. Джек уплатил. Раздвинув портьеры, они оказались внутри калейдоскопа мигающих огней и обнаженной плоти. Они попали в фантастический мир, о существовании которого Джек не имел понятия.

«Кружева» оказались огромным и элегантным ночным клубом. В разных углах зала располагались четыре сцены, каждую из них окружали стулья. Стулья стояли также по обе стороны длинного помоста, тянущегося через весь зал. Через каждые десять футов с потолка к помосту спускались шесты. Кое-где к стенам были пристроены закрытые кабинки, в самом центре стояли еще несколько круглых столиков и стульев. Гремела музыка, звучали рок-хиты, немного вышедшие из моды. Закончился хит Мадонны, и зазвучала какая-то песенка «Стоунз».[48] На каждой из четырех сцен танцевали, крутились около шестов и трясли грудью разные женщины. Из одежды на них были только тоненькие трусики. Мужчины, сидевшие близко к сценам, порой вставали и совали купюры за резинку трусиков танцовщиц. В благодарность танцовщицы придвигали под самый нос своих фанатов арбузные груди или необыкновенно крепкие попки.

На большинстве столиков и в кабинках танцевали женщины. Они роняли одежды и выплясывали вокруг зачарованных посетителей. Мужчины сидели почти неподвижно, скованно, а женщины то принимались покачивать стулья, на которых застыли посетители, то медленно проводили пальцами по волосам мужчин и все ближе придвигали к ним чудесные части своих тел. Они складывали губки бантиком, они раскачивали бедрами. Порой, закончив танец, они усаживались на колени к мужчинам, обнимали за шею, прикасались грудью к пиджаку или рубашке. Но стоило кому-то из мужчин протянуть руку к этим прелестям, как рядом возникал здоровенный, облаченный во фрак вышибала.

— Господи боже, — вырвалось у Дома, — да здесь столько силикона, что хватило бы, чтобы поднять «Титаник». Ты ее тут ни за что не найдешь.

— Все-таки я попытаюсь это сделать. Спорим?

— Да можно и поспорить. Почему нет? Я уж сто лет ничем таким не занимался.

— Дом, — уточнил Джек, — ты ничем таким не занимался никогда.

— Эй, — рассердился Дом, — оставь мне хоть капельку человеческого достоинства, ладно?

Они немного походили по залу, по лабиринту сцен и столиков. Оказалось, что здесь был «частный клуб». Джек навел справки у официантки, и та сказала, что вход туда стоит сто долларов. Там подавали шампанское, и помещение было более изолированным. Имелся и еще один зальчик, и Джек с Домом вошли в него. Здесь стояли столы и столики, а сцены не было. Звучала более романтичная музыка, были разрешены медленные танцы. На танцполе Джек насчитал пять пар. Все мужчины образцово одеты, все женщины голые — за исключением тонюсеньких трусиков и туфель на высоченных шпильках.

Джек и Дом вернулись в главный зал. Джек огляделся по сторонам. Танцовщиц было не меньше пятидесяти, а может быть, даже семьдесят пять, посетителей — в четыре-пять раз больше. Большую часть публики составляли бизнесмены от сорока до пятидесяти. Довольно много было и молодых парней лет двадцати пяти. Несколько японцев. Несколько чернокожих. Не так много женщин, и все с кавалерами. Джек заметил двух дам, которые явно чувствовали себя неловко, и трех, которые были просто в полном восторге. Около одной женщины, сидевшей недалеко от того места, где задержались Джек с Домом, назойливо крутились две танцовщицы, а ее муж или любовник наблюдал за ними. И женщина была в экстазе; она не могла оторвать глаз от танцовщиц, от их извивающихся тел. Поскольку она была женщиной, ей разрешалось прикасаться к танцовщицам. Джек заметил, как она коснулась кончиком языка соска груди одной из плясуний.

— Ну, ты какую выбираешь? — спросил Дом.

— Давай посидим здесь немножко и посмотрим, что будет.

В итоге распорядительница — по обычным стандартам весьма сексуальная, но простенькая в сравнении с женщинами, которые танцевали, разгуливали по залу или искали, для кого бы потанцевать, — отвела их к столику, где на них сразу была совершена атака. Джек едва успел сесть на стул, как перед ним возникла темноволосая танцовщица с короткой, почти мужской стрижкой и попыталась залезть к нему под рубашку. Он и глазом не успел моргнуть, а она уже плюхнулась к нему на колени, проворно стащила с себя платье и прижалась к нему. Гремела музыка, а танцовщица надула губки, подмигнула и провела кончиком длинного ногтя по щеке Джека. Тут он понял, почему многие мужчины сидят в неловких, застывших позах. Он не знал, как сидеть, не знал, куда девать руки, и в конце концов постарался не шевелиться. Оставалось решить, куда смотреть. Музыка на миг стихла, и танец прекратился. Он продолжался всего-то минуты три. Танцовщица водрузила красивую ножку на стул Джека, всеми силами разыгрывая Сэлли Боулз,[49] и подсунула руку под его бедро. Другой рукой оттянула резинку на чулке и провозгласила:

— Минимум — двадцать.

Джек положил купюру на ее бедро. Отпущенная резинка ударила по телу красотки.

— Хочешь, еще станцую? Пока я только разогреваюсь, — мурлыкнула танцовщица.

Джек, чувствуя себя немного глупо, сказал:

— Ты ведь не из Огайо, а?

Темноволосая прелестница улыбнулась. Снова зазвучала музыка, и она сказала:

— Если тебе так хочется, могу быть из Огайо.

Он покачал головой, а она пожала плечами и вразвалочку отправилась к соседнему столику. Через пару минут она снова сбросила платье и начала извиваться на коленях у другого мужчины.

Джек обернулся и увидел блондинку с неестественно громадной имплантированной грудью, подкатывающуюся к Дому.

— Я тебя никогда тут не видела, — ворковала она, глазея на культю его правой руки.

— А я тут никогда не был, — ответил Дом, зачарованный зрелищем ее грудей, таких твердых, что при ходьбе они даже не покачивались. — Ты откуда родом?

— Я? — переспросила блондинка. — Ниоткуда. — Она обвела рукой зал. — Я тут родилась. Прямо в этой маленькой комнатке.

В полночь, после бесчисленных вопросов и уймы розданных двадцатидолларовых бумажек, Дом объявил, что уходит.

— Я устал, — сказал он. — Думаю, вряд ли из этого что-то выйдет, а моему петушку возбуждения на эту ночь уже хватит. Пойду домой, посижу в горячей ванне и буду думать про то, в каком гребаном мире мы живем.

— Я остаюсь, — сказал Джек.

— А я другого не ожидал, Джеки.

Дом собрался было добавить что-то еще, но передумал, встал и направился к выходу.

Джек устремил взгляд на помост. Молодая негритянка, обхватив ногами шест, поднималась вверх, перехватывая его руками. Два японских господина, сидевших неподалеку, аплодировали с такой страстью, будто только что закрылся занавес после показа «Лебединого озера». Джек поднял руку, дал знак официантке. Ему срочно нужно было выпить еще пива.

Остаток вечера продолжался примерно в том же духе. К часу ночи обнаженная плоть успела прискучить. Женщины, поначалу казавшиеся идеалом совершенства, теперь выглядели похожими друг на дружку. Джек побывал и в частном зальчике, где, как верно сказала распорядительница, подавали шампанское, вот только по вкусу оно больше напоминало имбирный эль и бутылка стоила сто долларов. Здесь было потише, поспокойнее, физических контактов, правда, больше, но женщины точно такие же. Они просто курсировали из зала в зал. Заглянул Джек и в тот зальчик, где танцевали медленные танцы, но от нескольких предложений выйти на танцпол отказался. К половине второго он подсчитал, что успел переговорить с сорока женщинами. Он роздал небольшое состояние двадцатидолларовыми купюрами и все время задавал похожие вопросы: «Ты из Огайо? Знаешь Кида Деметра? Знаешь кого-нибудь, кто знает Кида Деметра?», но ответ был всегда один и тот же: «Нет».

Он стоял у барной стойки с последним бокалом пива. Музыка все еще гремела, танцовщицы производили все те же энергичные заученные движения, как и тогда, когда Джек только вошел в зал. И народу не стало меньше, чем три часа назад. Но с него хватило. Он поставил недопитый бокал на стойку, встал и сделал шаг к выходу. Танцовщица загородила ему дорогу.

— У тебя усталый вид, — сказала она.

Джек кивнул и улыбнулся. Эта девушка была хорошенькая. Вроде бы с примесью латиноамериканской крови. В платьице из золотой парчи, едва прикрывавшем бедра. Лиф платья был расстегнут и открывал на обозрение маленькие, но твердые груди. «Боже! — подумал Джек. — Настоящие, что ли? Для такого заведения это просто чудо!» Кривоватая усмешка. Эта девушка выглядела немного более настоящей, чем большинство из тех, что вились вокруг Джека всю ночь. Она смотрела на него с любопытством, словно изучала или запоминала на будущее.

— Хочешь станцевать со мной? — спросила она. — Это будет получше витаминов.

— Ты, случаем, не из Огайо? — устало осведомился Джек.

— Из Ньюарка, — ответила она.

Джек закатил глаза. Не стоило ждать божественных подарков в этом местечке. Беспомощно разведя руками, он проговорил:

— Доброй ночи. Я ухожу.

Он попытался протиснуться между ней и табуретом, а она выставила бедро и обиженно проговорила:

— Эй! Мне показалось, что тебе нужна девочка из Огайо. Разве не ты про такую всю дорогу спрашивал?

— Ты же сказала — из Ньюарка.

— Так и есть, — подтвердила Затейница. — Ньюарк, штат Огайо.

— Меня зовут Лесли, — сказала она.

Это было ее настоящее имя. Она не стала бы морочить голову другу Кида. Лесли Сезар. В клубе ее называли Гвинет. Здесь любили, чтобы девушки брали себе сценические имена, а она была большой фанаткой Гвинет Пэлтроу, считала ее просто классной, кроме шуток. Она сказала, что сама она тоже актриса. Ну да, правда, в последнее время мало работала. Сниматься в кино — это так тяжко. А танцевать здесь очень даже легко и просто. И денег она зарабатывала много — в хорошую ночь до пятнадцати сотен, а порой и две тысячи набегало, так что дело того стоило…

Джек сказал ей, что хотел бы поговорить с ней о смерти Кида, и заметил, что она слегка прищурилась, но только на долю мгновения. Она сказала, что с радостью поговорит с ним. Но она не могла просто взять и бросить работу. Она могла бы с ним посидеть, но ему придется ей заплатить. Иначе ей достанется от управляющего. Она могла бы то и дело садиться к нему на колени, тогда все выглядело бы так, словно она пытается вытянуть из него побольше денег.

Они сели за столик, к ним подошла официантка.

— Принеси мне только минеральной воды, — сказала Лесли. А Джеку пояснила: — Если станешь девочкам покупать выпивку, тебя обдерут как липку.

Джек сказал, что тоже выпьет минеральной воды, и официантка поспешила выполнить их заказ.

Лесли не пришлось уговаривать. Она сама была рада поговорить о Киде и о себе. Джек поудобнее устроился на стуле, полуприкрыл глаза. Она придвинула свой стул ближе, чтобы он мог слышать ее на фоне громкой музыки. Время от времени Лесли меняла положение: то забрасывала ноги на ноги Джека, то обвивалась вокруг него, будто они были давними любовниками — сидели себе на диванчике и смотрели телевизор. В какой-то момент посреди разговора Лесли вдруг сняла с себя платье, протанцевала вокруг Джека несколько кругов, касаясь грудью его макушки, и снова уселась на стул. Но платье она еще минут десять не надевала. С превеликой радостью сидела полуобнаженная и болтала. Время от времени он передавал ей деньги, а она улыбалась, и из-за этого все ее лицо становилось несимметричным, две его половинки словно бы не подходили одна к другой. Джек понял, что эта девушка обладает особой притягательностью. Он догадывался, что в Команду Кида она попала не потому, что была самой красивой или самой зажигательной танцовщицей в клубе, — было видно, что все это ее почти не интересует, что все это ей словно бы и не нужно, — но при этом Джек готов был побиться об заклад, что Лесли зарабатывает больше любой другой девушки. Она была совершенно особенная. С ней рядом Джек чувствовал себя примерно так же, как на заднем сиденье лимузина рядом с Эвой Мильярини — Гробовщицей. Эта танцовщица тоже была из особой породы женщин. Пока Джек эту породу не понимал, но его к ней безотчетно тянуло.

— Множество танцовщиц расскажут тебе такую же историю, — болтала Лесли. — Меня в это дело втянул мой бывший бойфренд. Он ходил во много мест, где девушки садятся на ручки к посетителям, это было в Филадельфии, а я стала ревновать. Я его спрашиваю: «Ты зачем туда ходишь», а он мне говорит, что ходит туда потому, что там девчонки покрасивее меня. А я в глубине души всегда считала себя уродиной. Кроме шуток. И когда он так говорил, веселее мне от этого не становилось. В общем, как-то раз пошли мы вечером в клуб, а там любительская вечеринка. Кто угодно — любая женщина — могла раздеться и станцевать. Он меня подзуживал, и я решилась. Думаю, на самом деле я это сделала для него, чтобы ему показать, что я могу быть такой же сексуальной, как те девицы, которым он бабки швырял, что я тоже могу танцевать. То есть меня-то он задаром имел, вот я и не могла понять, почему ему так хотелось платить танцовщицам. В общем, у меня классно получилось. Толпа ревела от восторга, если честно. И я выиграла состязание. Двести пятьдесят баксов отхватила. Через несколько дней я пошла в тот клуб, где он обычно торчал, и говорю: «Хочу у вас работать». И меня сразу взяли. Мгновенно. — Она повернула голову к Джеку, посмотрела на него изучающим взглядом. — Знаешь, — сказала она, — на копа ты не похож.

Джек удивился. Ему и в голову не пришло, что она могла принять его за полицейского, ведь она сразу повела себя с ним так откровенно.

— Я не коп, — сказал он. — Я просто друг. Владелец ресторана. Вернее, был владельцем ресторана.

Тут ее взгляд стал прямо-таки пронзительным. И снова появилась кривая усмешка. На этот раз за усмешкой что-то крылось, но что — непонятно. Лесли явно что-то для себя решила. Возможно, у нее возник какой-то план.

— Ах вот оно что, — проговорила она. — Ты — Мясник.

— Я — Мясник, — не стал спорить Джек.

— И ты думаешь, что Кид себя не убивал.

Джек покачал головой.

— Что ж, я думаю, ты прав, — сказала Лесли. — Такие люди, как Кид, себя не убивают. — И снова эта усмешка. — Их убивают такие люди, как я.

Она сказала, что может освободиться в три. Пожалуй, она могла бы пойти домой, и у нее дома они могли бы поговорить по-настоящему. Джек был готов отказаться, сказать, что он очень устал, что им лучше встретиться как-нибудь в другой раз, но был вынужден себе признаться в том, что адреналин у него разбушевался. Он не чувствовал себя усталым. Ему хотелось действовать. Хотелось что-то узнать о Киде. И о ней — да, и о ней тоже. Он тоже хотел оказаться в ее квартире.

Она сказала, что возьмет такси прямо у входа в клуб, но что ему надо поехать на другой машине. Дирекция клуба не любила, когда девушки отправлялись домой с клиентами. И она не могла поступить иначе, хотя их встреча носила невинный характер, «потому что для этих засранцев нет ничего невинного». В общем, Лесли дала Джеку свой адрес и велела выйти за несколько минут до нее.

— Подождешь меня около моего дома, — сказала она. — Я буду сразу после тебя.

Джек ехал на такси и осознавал, что Лесли его очаровала. Ему хотелось узнать, как она стала такой. Он помнил слова Кида. Кид говорил, что она способна поразить своим интеллектом, и Джек уже заметил, что это так. Конечно, свой ум она до некоторой степени скрывала. Даже стиль речи упрощала намеренно. Он гадал зачем. Наверное, потому, что так хотелось большинству посетителей клуба. Еще Джек помнил, что Кид относил Лесли к Черточкам. Кем же она хотела быть на самом деле? Где она на самом деле хотела бы оказаться? И на что была способна ради этого?

В итоге Джеку пришлось прождать Лесли пятнадцать минут. Он не имел ничего против. Ночь выдалась теплая, и он посидел на бетонной ступеньке перед ее домом — очаровательным строением на одной из Восточных Тридцатых улиц. Это был настоящий дом из коричневого известняка, а не просто таун-хаус. Джек заглянул внутрь через стеклянное окошечко во входной двери. Увидел, что пол в холле на первом этаже застлан толстым ковром цвета красного вина. Судя по всему, дорожка такого же цвета лежала на ступенях лестницы. На стене в холле висела картина. Что на ней было изображено, Джек не разглядел, но рама была явно дорогая. «Я нахожусь в богатом районе», — понял он.

Подъехало такси, из него вышла Лесли. Она помахала Джеку рукой. Похоже, не очень-то поверила, что он действительно станет ее ждать. Она была в джинсах и короткой рубашке. И в белых кроссовках. Сначала Джек подумал: «Теперь она не похожа на танцовщицу-стриптизершу. Выглядит как самая обычная девушка, возвращающаяся с позднего свидания». Но чем ближе к нему подходила Лесли, тем больше Джек убеждался, что это не так. Даже теперь в Лесли было что-то особенное. Невыразимая чувственность, которую не могли скрыть ни джинсы, ни кроссовки.

— Прости, что я так задержалась, — сказала Лесли. — Некоторые из тех, для кого я танцевала, пожелали получить мой номер телефона. Ну, то есть номер телефона Гвинет. С ними проще поболтать, чем просто отшить их. Тогда они не злятся.

— И ты даешь им номер телефона?

— О, конечно. — Она улыбнулась. — Я даю им номер Гвинет. Это телефон кинотеатра на углу Второй авеню и Тридцать четвертой улицы.

Поднимаясь по лестнице, Лесли объяснила Джеку, что в этом доме живет его владелец. Владелец жил на первом этаже, поэтому дом был такой ухоженный. Квартира Лесли находилась на третьем этаже. Она оказалась очень красивой. Все очень маленькое, уютное, и ничего кричащего. Темный паркет. Кое-где — восточные коврики приглушенных тонов. Мебели немного, но там, где Джек ожидал увидеть нечто современное, из хромированной стали и пластика, стояли антикварные вещи тонкой работы. Небольшие деревянные стулья с сиденьями, украшенными ручной вышивкой, два дивана в тон, стоящие «визави» в гостиной. Вдоль стен гостиной — стеллажи с книгами. Два-три приставных столика из тигрового клена, а на них — небольшие лампы, дававшие ровно столько света, сколько нужно.

— Ты тут осматривайся, — сказала Лесли. — Мне надо душ принять. Я быстро.

По пути в ванную она начала снимать рубашку. Джек успел заметить ее обнаженную спину и грудь в профиль. Но вот она скрылась в ванной и закрыла за собой дверь. Через несколько секунд послышался шум бегущей воды. Джеку показалось, что к этому шуму добавился вздох облегчения.

Он начал осматривать квартиру. Книги тут были нешуточные. Эта танцовщица не держала у себя в доме Даниэлы Стил или Джона Грея. Зато были широко представлены Фрейд и Юнг и работы, посвященные исследованию творчества разных писателей. Библиотека Лесли поразила Джека. Он спросил себя, читал ли он сам все это. Несколько полок английских романов: Свифт, Дефо, Джейн Остин, сестры Бронте. Полные собрания Д. Г. Лоренса и Джона Фаулза, два экземпляра «Волхва».[50] Множество современных романов, о которых Джек даже не слышал, довольно много авторов-женщин, о которых он слышал, но ничего из их произведений не читал: Дорис Лессинг, Маргарет Этвуд, Юдора Велти, Кей Гиббонс. В изрядно потрепанной обложке — «Холодная гора».[51] Параллельно с этим на полках имелось изрядное количество триллеров — некоторые из них принадлежали перу женщин (Патриции Корнуэлл и Сары Паретски), но все же Лесли предпочитала в этом жанре мужчин — Роберта Паркера, Майкла Коннелли, Роберта Блоха. Похоже, она была редкостно последовательна. Если уж начинала кого-то читать, то прочитывала все, что этот автор написал.

Джек заглянул в спальню. Эта комната резко отличалась от остальных. Если прихожая и гостиная были обставлены со вкусом и минимализмом, в приглушенных тонах, то спальня выглядела так, будто принадлежала маленькой девочке. Повсюду пух, кружева и мягкие игрушки. Яркие цвета — розовый и желтый — совсем не гармонировали с колоритом остальных помещений. На незастланной кровати валялась пижама, видимо снятая утром и брошенная на постели. Пижама тоже как-то не вязалась с образом прожженной танцовщицы-стриптизерши. Такая подошла бы двенадцатилетней девчушке.

Вторая спальня, довольно маленькая, где места хватало только для двуспальной кровати, письменного стола и стула, выглядела так же, как большая часть квартиры. Консервативно. По-взрослому. Джек обратил внимание на то, что на письменном столе лежат стопки книг.

Вода в ванной все еще бежала — Лесли уже давно там находилась, минут пятнадцать. Джек прошел в кухню, где смотреть особо было не на что. В холодильнике стояло несколько бутылок белого вина, баночка арахисового масла, лежала половина жареной курицы, явно купленной в готовом виде, — вот, собственно, и все. Судя по всему, в кухне Лесли проводила не так много времени.

Шум воды в ванной утих через пять минут. А еще через пять минут появилась Лесли. Она завернулась в большое белое полотенце, закрывавшее ее тело от груди почти до колен. Другое полотенце, поменьше, она обернула тюрбаном вокруг головы.

— Извини, что я так долго, — сказала она. — Приходится смывать с себя это заведение, когда возвращаешься домой. Это я делаю всегда, и для этого, наверное, есть очевидные психологические причины, хотя на самом деле мне на все плевать. Я просто стою и жду, когда на меня польется горячая вода. Иногда я могу просидеть в ванне часа два-три. Ну вот. Через минутку буду с тобой. Кроме шуток, через минутку.

На этот раз она сдержала слово. Из спальни она вышла в легкой черной юбке и черной футболке. Ни туфель, ни носков. Волосы расчесаны, но еще влажные. На взгляд Джека, Лесли выглядела отлично. Очень молодо, очень свежо и очень, очень притягательно.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала она, когда они сели за стол в гостиной и стали не торопясь пить белое вино, которое она принесла из холодильника. На миг Джек почувствовал себя неловко, виновато. — Тебя удивила моя квартира.

— Немного.

— Что ж, большинство девушек из клуба в самом деле такие, какие есть. В основном они очень недалекие и совсем пустые. Все тебе скажут, что не принимают наркотиков и не спят с клиентами за деньги. Но большинство делает и то и другое. А если пока не делают, потом станут делать.

— Но не ты.

— Для большинства все обстоит именно так. Такая карьера. Сколотят капитальчик, и хорошо, если встретят нормального парня и бросят это занятие. А иначе придется заниматься этим, пока не станешь слишком старой. Для меня-то тут все ясно.

— Что ясно?

— Я это делаю только ради денег. Насчет всего остального я не так уверена. Какое-то время я подумывала стать актрисой. Но теперь мне начинает казаться, что для этого мне кое-чего не хватает. Но это ладно. Сейчас я учусь. Основы психологии. Через год заканчиваю.

— Значит, тебе двадцать один?

— Двадцать.

— А сколько тебе было, когда ты начала танцевать?

— Шестнадцать. Но я выглядела на восемнадцать, а они не проверяли. Теперь мне двадцать, а я выгляжу на шестнадцать, и все проверяют.

— Тебя это не беспокоит? — спросил Джек, удивляясь тому, что Лесли готова говорить о своей личной жизни. — Не беспокоит, что ты можешь начать заниматься тем же, чем занимаются остальные девушки?

— Конечно, — кивнула она. — Я была бы полной дурой, если бы меня это не тревожило. Да я уже чувствую, что это со мной происходит. Противно, но что поделаешь? Стараюсь оставлять себе какую-то перспективу, но это трудно.

— Могу себе представить.

— Можешь?

— Нет, — признался Джек. — Пожалуй, нет.

— Не возражаешь, если я сделаю себе сэндвич? Умираю с голода.

Она вскочила, ускользнула в кухню и через минуту вернулась с тарелочкой, на которой лежал сэндвич с арахисовым маслом и желе.

— Ты тоже хочешь? — спросила она. — Прости, я веду себя невежливо.

— Нет-нет, все нормально. Ешь.

Лесли стала жевать сэндвич, Джек смотрел на нее и представлял себе свой список сведений о Киде. Он словно видел его перед глазами. «Затейница, — было написано там. — Жует с открытым ртом. Чавкает». Так оно и было. Она с наслаждением жевала, чуточку приоткрыв кривоватые губы.

— Несколько недель назад я была на вечеринке, — сообщила Лесли, одолев две трети сэндвича. — На настоящей вечеринке. Все молодые. Друзья из колледжа. Никто из них понятия не имеет, чем я занимаюсь.

— Никто?

— Ни один, — подтвердила Лесли. — О таком там даже говорить не стоит. А вообще было очень здорово. Я отлично провела время. Правда, было капельку скучновато — ребята всерьез считают, что курить травку и пить спиртное классно, но в целом было неплохо. И несколько парней принялись меня не на шутку обхаживать. Разговаривали со мной, упрашивали с ними куда-нибудь сходить, один даже пригласил на концерт «Beck»[52] в «Медоулендс». И в тот вечер мне стало немного страшно, потому что все время, пока они со мной разговаривали, я думала, что это неправильно, что они должны мне платить за то, что я с ними разговариваю. Ведь я за одни разговоры получаю двадцать баксов каждые пять-десять минут. Правда, дикая мысль?

— Не такая уж дикая, — сказал Джек. — Но ты права. Можно испугаться.

— Я тебе еще кое-что дикое расскажу. В прошлом году у моей матушки был удар.

— Мне очень жаль.

— Ну, все было не так уж страшно. То есть удар был, но все обошлось. А потом ей понадобился курс реабилитации — надо было нанять частную сиделку или еще кого-то, кто бы за ней ухаживал, но она себе такого не могла позволить. А я-то могла. Легко. Вот только денег я ей дать не могла, потому что она тоже не знает, чем я занимаюсь. Она думает, что я официантка, а откуда, черт возьми, у студентки-официантки лишняя тысяча долларов на частную сиделку?

— И как же ты поступила?

— Никак. Сидела тихо, как мышь. Бросила ее на произвол судьбы. И пока ты не сказал: «О, это так грустно» или «Почему же ты этим занимаешься?», я тебе скажу, что на самом деле не так все грустно. Моя мать чокнутая и законченная сучка, а я занимаюсь этим потому, что мне двадцать лет, и я могу себе позволить эту квартиру, и у меня больше семидесяти пяти тысяч долларов во взаимных фондах, а лет через пять, наверное, будет в десять раз больше. — Она доела сэндвич, дожевала последний липкий кусочек. — Остальное сможешь прочесть в моей автобиографии, которую я собираюсь на днях написать. Ну, что ты хочешь узнать о Киде?

Лесли вернула Джека к тому, зачем он здесь оказался, и он вдруг поймал себя на мысли, что точно не знает, о чем бы хотел узнать. Болтовня с Лесли отвлекла его. Он устал. А она села, обвив одну голую ногу другой, и Джек с трудом мог отвести взгляд от нее.

— Просто расскажи мне о нем, — сказал он, стараясь сосредоточиться. — Я считал, что знаю его, как родного сына. Теперь я уже не так в этом уверен.

— Порой он мог быть настоящим мерзавцем. Ты знал про это?

— Мне не довелось на себе такого испытать. Но наверное, что-то такое я в нем угадывал.

— Он не был таким по своей сути. По сути он вовсе не был сукиным сыном. — Лесли сделала глоток вина и облизнулась. Кое-где к ее губам прилипло арахисовое масло. — Я о нем заботилась. Кроме шуток. По-своему. Я знала, что он и с другими женщинами встречается — он никогда не врал, и мне это нравилось. Но это был Кид. Он был из тех, которые берут. И он меня поймал, должна сказать. Я одолжила этому гаду пять тысяч долларов как раз перед тем, как он помер. Он мне ни цента не вернул.

— Он сказал тебе, зачем ему деньги? — с удивлением спросил Джек.

— Сказал, что надо за учебу заплатить. Говорил, что ему не дадут выпуститься из университета, если он не заплатит. Но я ему не поверила. Мне показалось, что ему просто понадобились деньги.

— А он говорил, как собирается тебе вернуть долг?

— Конечно. — Она усмехнулась. — Он сказал, что возьмет деньги у тебя. — Она налила себе еще вина и снова облизнула губы. — Знаешь, что больше всего любил Кид?

Джек покачал головой. Голос Лесли звучал немного иначе. В нем появились чувственные нотки, и он ощутил, как по спине побежали мурашки.

— Он любил, чтобы я танцевала для него. Здесь, в этой квартире. Приватный такой танец.

Джек понимал, что выглядит неуклюже. Ему стало не по себе, и это было заметно. Но Лесли снова усмехнулась. Похоже, ей нравилось его смущение.

— Ты богатый, — сказала она. — Ты по-настоящему богатый.

Джек молчал. А она улыбалась, как безумная. Потом встала и пошла к CD-плейеру. Поставила диск группы «REM», «Authomatic for the People»[53] — не слишком громко. Меланхоличный голос Майкла Стайпа наполнил квартиру. Казалось, стены отбрасывают эхо.

— Хочешь, станцую для тебя? — спросила Лесли, и Джек заметил, что она очень близко к нему. Ухитрилась скользнуть на диван и подсесть поближе. — Хочешь, потанцуем — ты и я?

Джек покачал головой.

— Нет. Не думаю.

— Стесняешься?

— Нет.

— Ты женат?

Джек закрыл глаза и просидел так какое-то время — ему показалось, довольно долго.

— Я чувствую себя женатым, — наконец сказал он.

— Большинство мужчин чувствуют себя женатыми, — заметила Лесли. — А я делаю так, что они чувствуют себя неженатыми.

Она сидела совсем рядом с ним. Забросила одну ногу ему на колени, в один миг оказалась у него на руках, лицом к лицу, ее губы всего в дюйме от его губ. Джек почти не шевелился, но чувствовал, как она вкручивается между его ног. Видел ее соски под футболкой.

— Наверное, мне лучше уйти, — сумел выдавить он.

Лесли и не подумала убраться с его колен. Она только улыбалась, и Джек впервые обратил внимание на то, что улыбка способна сделать ее непривлекательной. В ней было не только очарование. Было что-то отталкивающее в этой улыбке. Пожалуй, даже безумное.

— Я могла бы заставить тебя остаться, — прошептала она. — Кроме шуток, могла бы. Если бы захотела. Веришь?

Он не стал отвечать. Потому что не знал ответа. В этот момент он не понимал, чему верить, а чему нет.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжала она. — Сначала ты думал так: «Нет, она не сможет меня ни к чему принудить». Теперь думаешь: «Может быть. Может быть, сможет, ведь она такая сексуальная, что я едва могу дышать». Но тут нет никаких «может быть». Никаких «может быть», зайчик.

Не переставая шептать, она протянула руку к своей маленькой сумочке, расшитой бисером. Сунула руку внутрь, вытащила что-то. Джек услышал негромкий щелчок. А в следующее мгновение он увидел в руке Лесли длинный тонкий клинок. И замер.

— Если бы я захотела, то смогла бы перерезать тебе глотку, а когда бы сюда нагрянула полиция, я бы им сказала, что ты пытался меня изнасиловать. — Она говорила, и Джек ощущал тепло ее дыхания на своем лице, на губах, на щеке. — И мне бы это сошло с рук. Правда. Кроме шуток.

Он заметил, как она сделала глубокий вдох, как поднялась и опустилась ее грудь. Она положила на его бедро руку с ножом. Джек невольно задержал дыхание, но в этот момент Лесли оттолкнулась от него. Проворно, с быстротой гимнастки спрыгнула на пол и, стоя перед Джеком, сложила нож и убрала его в сумочку.

— Пожалуй, тебе лучше уйти, — сказала она.

Джек кивнул. Не спуская глаз с Лесли, он попятился к выходу и не отвернулся, пока не добрался до двери. На ощупь нашел ручку двери и повернул ее. Он оказался в холле, устланном ковровой дорожкой.

Больше он ни о чем не думал, пока не оказался на улице. А потом в него словно бы снова хлынула жизнь.

«Итак, уже двое», — вот что он подумал.

Две женщины, которые вполне могли столкнуть Кида с балкона и положить конец его жизни.

И потом не вспоминать об этом.

«Почему я так сделала? — удивилась она. — Откуда у меня это неудержимое желание делать мужчинам больно?»

«О, ты знаешь откуда, — подумала она. — Конечно знаешь. Но это не оправдание. У каждого в жизни случалось что-то плохое. Каждого соблазнили, совратили, обманули».

А он ей понравился. Он был хороший.

Кроме шуток, хороший.

Она взяла и сделала это опять.

И теперь ей ни за что не получить обратно свои пять тысяч долларов.

39

— Думаю, пора это бросить, Джеки.

— Что бросить?

— Да все это, — сказал Дом. — Уж больно все ненормально получается. Бабы-мафиози, парни, одетые ковбоями и пляшущие на сцене, голые тетки с ножиками. Думаю, пора заканчивать.

— Можно, я тебе кое-что скажу, Дом? Кое-что такое, что тебе не понравится?

Старик посмотрел на своего младшего друга, которого считал сыном, и сказал:

— Ты, Джеки, не сможешь сказать мне ничего такого, что я не хотел бы услышать.

— Когда я был женат на Кэролайн, у меня был один роман. Один. И все. Это было давно — восемь или десять лет назад. Когда мы открывали «У Джека» в Лондоне. Я тогда бывал там часто, подолгу оставался один. И… Как-то вечером я отправился поразвлечься с компанией рестораторов. Мы хотели найти новое веселое местечко. Кто-то — один из шеф-поваров — привел с собой подругу. Ее звали Эмма. Эмма была чертовски хороша. Забавная, молодая… очень молодая, просто потрясающая. В общем, у нас завязался роман. Очень яркий. Необыкновенно страстный.

— Всего одна ночь?

— Пять. Пять удивительных ночей. Три подряд, потом был перерыв, потом ни я, ни она не смогли выдержать и снова встретились на следующую ночь и еще раз. И больше я никогда с ней не встречался.

— Почему?

— Дом, ты не можешь себе представить, как это было волнующе. В ней было что-то такое… Она словно бы втягивала меня внутрь ее. Но я решил, что сильнее увязать в этом мне нельзя. Дело в том, что я любил жену. И не только это. Мы с Кэролайн все еще были счастливы. И страсть у нас тоже была. У нас вообще не было никаких трений, и я считал Кэролайн совершенством, идеальной женщиной.

— Но все же завязал роман с другой.

— Именно так.

— А она знала?

Джек не удержался от улыбки. Даже теперь покойная Кэролайн была для Дома «Она».

— Не знаю, — признался он. — Думаю, догадывалась. Уверен, что догадывалась. Отчасти потому, что она, казалось, всегда знает все обо мне. Помнишь телефильм «Такси» — ту сцену, где Латка спит с женщиной, чтобы спасти себе жизнь, чтобы не замерзнуть насмерть, а потом он входит в дверь, а… как там ее звали… Кэрол Кейн… она смотрит на него и кричит: «Ты занимался этим с другой женщиной!» Кэролайн была такая же. А отчасти… Когда я возвратился из Лондона, все было по-другому. Она потеряла ребенка, и… — Джек покачал головой, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. — Но если она и знала об этом, то никогда и словом не обмолвилась. Теперь мне кажется, что она поняла, почему я так поступил и почему порвал эти отношения, и ее это устроило.

— Ну, давай разберемся. Если все было так классно, почему ты порвал с той женщиной?

— Потому что не мог положить этому конец. Я мог себя возненавидеть. И наверное, даже Кэролайн начал немного ненавидеть. А если бы я не смог это прекратить, то получалось, что так и должно быть.

— И тогда ты смог.

— Именно так.

— А теперь ты не можешь прекратить то, чем занимаешься сейчас, — ты это хочешь сказать?

— Да ты совсем не дурак.

— Но ты мне кое-чего не договариваешь. В твою упрямую башку еще что-то втемяшилось.

— На днях я думал об Эмме. Целых пять лет я о ней даже не вспоминал, а может, и дольше, — по крайней мере, не вспоминал так, как на этот раз. — Джек посмотрел в сторону больших раздвижных дверей мясного склада. Солнце садилось, ему пора было домой. — Дело в том, что после смерти Кэролайн я ни с кем не был близок. И даже не задумывался об этом, если честно.

— А теперь задумываешься.

— Дом, мне нужно что-нибудь такое, чтобы я опять почувствовал себя живым. Иначе получится, что я выжил напрасно. И чем глубже я проникаю в мир Кида, тем более живым себя чувствую.

— Я тебе только одно скажу, Джеки, и потом отпущу тебя. Мне всегда казалось, что жизнь со мной круто обошлась. Я себя не жалел — это не в моем духе, но все-таки не скажу чтобы мне пришлось легко. Но в каком-то смысле все-таки легко. В каком-то смысле мне жилось намного легче, чем тебе. Я нашел своих призраков. И я от них, елки зеленые, избавился. Не так, как избавились бы другие, наверно, но избавился. Теперь у тебя есть свои собственные призраки, сынок, но как ты их разыщешь, я понятия не имею. А если разыщешь, твои призраки не из тех, от которых можно легко избавиться.

На следующее утро в восемь часов консьерж Мика позвонил Джеку, сообщил, что в вестибюле его дожидается Брайан, и спросил, можно ли его впустить. Джек ответил, что, конечно, можно.

Брайан вышел из кабины лифта и округлил глаза.

— Вот это да, — сказал он. — Квартирка не слишком обшарпанная, мистер Келлер.

Джек уже отказался от мысли приучить Брайана обращаться к нему по имени, поэтому он просто улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

Он провел Брайана на террасу, где были установлены тренажеры и разложен инвентарь.

— Вот это да, — выговорил тренер.

Тренировка получилась удачной. Джек чувствовал скованность и боль — и этого следовало ожидать, потому что он не занимался физкультурой с тех пор, как погиб Кид. Брайан обращался с Джеком решительно, но мягко и знал свое дело. Всего через несколько минут Джек расслабился и начал доверять другу Кида. К концу занятия Джек понял, что Брайан был прав: он отличался от Кида, у него не было такого удивительного умения вдохновлять, настраивать на работу, но при всем том Брайан был по-своему неплох. Очень неплох. Джек остался более чем доволен и сказал об этом Брайану.

Как только он высказал Брайану свои комплименты, выражение лица у молодого человека стало немного болезненным. Видимо, он неважно переносил похвалу, поэтому перевел разговор на другую тему.

— Ну, как у вас все прошло в «Седле»? — поинтересовался он. — Нашли Ким?

— Не Ким, а Кима. Это мужчина, — сказал Джек. — И еще я разыскал Затейницу.

Брайан искренне изумился.

— Да будет вам, — выпалил он. — Как вы ухитрились?

Джек все ему рассказал, даже про то, как побывал в квартире у Лесли, как она вытащила нож. Брайан восхищенно покачал головой.

— Да вы настоящий детектив Коломбо, — сказал он. — И что теперь?

— Честно говоря, не знаю, — признался Джек. — Буду пытаться разыскать следующую женщину. Или посмотрю, не удастся ли разузнать что-нибудь еще о Лесли. О Затейнице.

— Думаете, она могла убить Кида?

— Не знаю. Но она вполне способна на такое.

— Вот это да. Интересно, знаю ли я, кто она, — задумчиво проговорил Брайан. — Я ходил с Кидом в парочку таких клубов. И мне кажется, я понимаю, про какую девушку вы говорите. Черт побери, мне и в голову не приходило, когда вы говорили «Затейница», что это одна из тех девиц. — Он посмотрел на часы и нахмурился. — Мне пора идти. Я сегодня в «Хэнсоне» работаю. Но как я уже вам говорил, мистер Келлер, мне очень хочется вам помочь. Так что если я вам понадоблюсь, звоните. — Ожидая кабину лифта, он снова посмотрел на Джека и покачал головой. — Наверное, теперь я буду называть вас Коломбо.

В четыре часа зазвонил телефон. После третьего сигнала Джек снял трубку и услышал женский голос.

— Привет.

Джек удивился, что сразу узнал голос, но он его действительно узнал. Он молчал, держа трубку около уха.

— Это Лесли, — проговорила женщина, негромко хихикнула и добавила: — Затейница.

— Что тебе нужно? — спросил Джек.

— Послушай, — сказала она. — Я понимаю: то, что я сделала, невероятно глупо. Я не знаю, что произошло, и прошу прощения. Кроме шуток.

— Откуда у тебя мой номер? — спросил Джек.

— Я тоже великий сыщик, — сказала Лесли. — Ты теперь у меня в списке. — После паузы она добавила: — Знаю, тебе, наверное, не захочется, но я была бы рада, если бы ты вечером пришел ко мне домой. Мне сегодня не надо работать. Я могу приготовить тебе ужин. То есть на самом деле готовлю я паршиво, разве что ты любитель фрижоле, но я могу заказать китайскую еду. Угощаю.

— Зачем? — спросил Джек.

— Потому что после того, как ты ушел, я стала думать и вспомнила кое-что про Кида. Что-то слышала о нем, что-то от него.

— Например?

— Да много разной ерунды. Может быть, тебе и не пригодится. Сама не знаю, что бы это могло значить, но хочу рассказать тебе лично.

Он молчал, и Лесли добавила:

— Я тебе вот что скажу. Я оденусь совершенно несексуально, не буду ставить никакую музыку и пить не стану. А ножик оставлю за дверью — подойдешь к квартире, сам его увидишь. Ну, чего тебе еще?

«Чего мне еще?» — подумал Джек.

И спросил:

— В котором часу?

А когда Лесли предложила в восемь, он сказал:

— Китайскую еду принесу я.

Сначала она не отвечала на звонок домофона. Первая реакция Джека была такая: чертовски обидеться. Он решил, что Лесли нет дома и он попусту потратил время. Он подергал ручку парадной двери, но, как он и ожидал, дверь оказалась заперта. На всякий случай, ни на что уже не надеясь, Джек еще раз нажал на кнопку домофона, и на этот раз пришел ответ — быстрый коротенький гудок. Джек толкнул дверь, она открылась, и он пошел вверх по лестнице, застланной ковровой дорожкой винного цвета.

Оказавшись на лестничной площадке третьего этажа, он поднялся еще на две ступеньки и увидел лежащий перед входной дверью квартиры Лесли складной нож. Нож лежал на ковре, на клочке разлинованной желтой бумаги. Джек поднял нож, повертел его в руках и поднес записку ближе к глазам. Он обратил внимание на то, что верхний правый угол листка бумаги был влажный. На бумагу упало несколько капель воды, они размыли строчки. На листке очень разборчивым почерком было написано: «Открыто. Входи».

Джек переступил порог, крикнул:

— Эй! — но ответа не последовало.

Он сделал еще один шаг и закрыл за собой входную дверь.

— Лесли? — позвал он.

Она не отвечала, но он расслышал шум льющейся в ванной воды.

«Значит, она моется, — решил Джек. — Пошла под душ, потом вспомнила, написала записку. Поэтому и бумага мокрая. Положила записку за дверь — и бегом обратно в ванную».

К ванной действительно вела мокрая дорожка.

Джек прошел в кухню, поставил на стойку пакеты с китайской едой. Лесли уже приготовила тарелки и серебряные столовые приборы. И круглое блюдо — грубоватая керамика ручной работы.

Джек вернулся в гостиную, подошел к двери ванной, постучал и сказал:

— Я голодный.

Но ответа не дождался.

Тогда он возвратился в кухню, поискал и нашел большую ложку и начал открывать коробки с едой. Все было горячее, и Джек стал выкладывать еду на блюдо.

— Пора выходить, — окликнул он. — Все горячее, а я умираю от голода.

Он не знал, где лучше устроиться с едой. Столовой в квартире не было, и Джек решил, что ужинать они с Лесли будут в гостиной, усевшись друг напротив друга на диванах. Он принес в гостиную блюдо и поставил его на небольшой разрисованный пенек, который, судя по всему, служил Лесли журнальным столиком. «Ну, ладно, — подумал он. — Сколько можно ждать? Всему есть предел».

Джек снова подошел к ванной. Постучал в дверь, на этот раз громче, чем раньше, и сказал:

— Ну все, все! Ты уже чистая! Давай есть!

И снова Лесли не отозвалась, но тут Джек что-то почувствовал. Он опустил глаза, посмотрел на свои туфли. Из-под двери ванной комнаты ручьем вытекала вода, и чем дольше Джек смотрел, тем быстрее она бежала. Вода вытекала в прихожую, струилась к входной двери.

— Лесли! — крикнул Джек и открыл дверь ванной.

Ему под ноги хлынул поток. На полу в ванной вода стояла глубиной в дюйм. Коврик возле ванны промок насквозь. Задернутая занавеска заправлена внутрь ванны. Смеситель открыт, вода текла в переполненную ванну, переливаясь через край. Она заливала уже всю квартиру.

Джек сделал глубокий вдох и отдернул занавеску в сторону.

Лесли лежала в ванне обнаженная. Ее затылок, погруженный в воду, едва опирался о край фаянсовой ванны. Волосы были мокрые, взъерошенные. Левая рука лежала на животе. Правая плавала вдоль тела на поверхности воды. В вену в области складки локтевого сустава была воткнута длинная игла от шприца. Джек хорошо видел блестящую серебристую иглу под водой.

Рот Лесли был слегка приоткрыт, и лицо выглядело немного несимметричным. Но она не усмехалась. Ее глаза были широко раскрыты, и Джеку показалось, что в них застыл жуткий страх.

Он поспешно вышел из маленькой ванной, бросился в гостиную, пробежал мимо столика с блюдом, на котором были разложены ростки бамбука, курица с чесноком, лапша с просяным соусом, пряные креветки и лук-шалот. Подошел к телефону и попросил оператора соединить его с восьмым полицейским участком, поговорил с дежурным сержантом. Его соединили с сержантом Маккой, которая только-только вышла (опять!), чтобы встретиться и поужинать со своим мужем Элмором.

— Я же вас предупреждала, чтобы вы не досаждали мне без веской причины, Джек, — проворчала она.

Он сказал ей, что причина достаточно веская.

Он сказал, что считает убийство очень веской причиной.

40

Чем же это он занимается?

Играет в полицейского? Ищет разгадки? Разговаривает с подружками Кида? Разыскивает Команду?

Да он псих, этот Джек Келлер. Пытается найти убийцу. Какой в этом смысл? Какой, к черту, смысл?

Никакого.

Все уже могло бы быть кончено. Могло быть кончено!

Зачем же он это делает? Почему не оставляет все как есть?

Почему он не дает мне покоя? Почему ему все еще хочется разрушить мою жизнь?

Почему почему почему почему почему почему почему?

Пытается доказать, что Кида убили. Пытается найти убийцу.

Ладно. Пускай пытается. Но только, может быть, не стоит ему так уж сильно стараться.

Может быть, убийца сам найдет его.

41

Первым делом сержант Маккой посоветовала Джеку позвонить его адвокату. Он не хотел, не считал, что это нужно, но она сказала — нет, нужно, и настаивала на этом, пока не повесила трубку.

Приехал наряд полицейских, потом (примерно через полчаса) Маккой, потом «скорая», и медики унесли на носилках тело Лесли. Все это время Джек держался в сторонке. Постепенно он рассказал полиции по порядку, что произошло, и объяснил, что с момента обнаружения тела сделал только одно: выключил воду в ванной.

Примерно два часа полицейские осматривали квартиру. Пока они этим занимались, Джек сидел в гостиной на одном из двух диванов. Никто не обращал на него никакого внимания. А он никакого внимания к себе и не требовал. Просто тихо сидел и смотрел, как они выполняют свою работу, до половины десятого, и тут подъехал Херб Блумфилд, адвокат Джека. Он увел Джека в спальню и задал ему несколько вопросов: что именно произошло, какого черта он тут делал, что ему говорили и чего не говорили полицейские, — а потом они вдвоем вернулись в гостиную и стали терпеливо ждать.

В десять пятнадцать сержант Пейшенс Маккой подошла к дивану. Она села рядом с Джеком; он почувствовал, как диванная подушка прогнулась под ее весом. Несколько секунд Маккой ничего не говорила ни Джеку, ни Хербу. Затем повернулась к Джеку, покачала головой и произнесла:

— Вы мне больше ничего не хотите сказать?

Херб не дал Джеку заговорить. Он тут же встрял в разговор и стал настаивать на том, что это можно сделать утром на следующий день, но сержант Маккой только устало посмотрела на него и сказала:

— Я не думаю, что вашего клиента можно считать подозреваемым, адвокат. Я думаю, что он редкостный балбес, но я чертовски уверена в том, что он не убивал эту девушку. И я не желаю его видеть завтра утром, потому что завтра утром не желаю думать об этом. Я хочу все закончить сейчас. Поэтому дайте мне пять минут, и потом мы все сможем пойти по домам.

После этих слов Херб сразу заткнулся. Он кивнул Маккой, кивнул Джеку. Это был знак, что Джек может говорить все, что сочтет нужным.

Джек посмотрел Маккой прямо в глаза.

— Я не знаю, чего вы от меня ждете, — признался он.

— Я хочу знать, есть ли у вас хоть какая-то причина полагать, что здесь мы имеем что-то помимо передозировки наркотика. Пока мы считаем, что это убийство как-то вытекает из смерти Кида. Может быть, обе смерти случайны, может быть — нет, но и он и она переусердствовали с наркотой, и оба умерли.

— Вы это не серьезно говорите.

— Я серьезнее любого, кто вам встретится на жизненном пути, Джек. У нас нет ничего, чтобы доказать, что здесь побывал еще кто-то, кроме этой бедной девушки — и вас.

— Меня кто-то впустил в квартиру.

— Да, вы так сказали. Но еще вы сказали, что дверь подъезда была заперта.

— Верно.

— Ну-ну. Замок взломан. Так что пока ваши показания не очень хороши. Может быть, вы нажали на чужой звонок домофона? Так бывает. Мы проверяем всех; некоторых жильцов сейчас нет дома. Пока мы по уши не увязли в этой проверке, не хотите ли изменить свои показания?

Джек был ошарашен. Он точно знал, что входная дверь была заперта. Он ее дергал. Что же, черт побери, происходит? Могло ли случиться так, что дверь взломали после того, как он поднялся по лестнице? И зачем? О господи, что же происходит?

— Зачем мне лгать? — спросил он, глядя на Маккой.

— Это вы мне скажите, — ответила она. — Скажите мне, Джек.

— Большое вам спасибо, сержант. — Херб поднялся с дивана, взял Джека за руку и помог ему встать. — Мой клиент сказал все, что намеревался.

Маккой покачала головой и подняла руки в знак того, что сдается.

— Я сказала, что он не подозреваемый, и он не подозреваемый. — Она тоже встала, повернулась лицом к Джеку и добавила: — Если у вас есть какие-либо законные основания полагать, что это убийство, скажите мне, почему мои парни ничегошеньки не нашли. Все будет зависеть от отчета из криминалистической лаборатории, но скорее всего, в журнале будет зафиксирована случайная передозировка наркотика.

Джек пытался собраться с мыслями и осознал, что ничего не понимает. Что он мог сказать? Девушка была убита тем же человеком, который убил Кида? Она была убита кем-то, кто не хотел, чтобы она что-то рассказала Джеку? Она была убита, потому что знала что-то такое, чего не знал никто из них и теперь уже никогда не узнает? Нет, ничего этого он сказать не мог. У него не было доказательств. Он-то знал, что это правда, но у него не было ни крупицы логичных, неопровержимых доказательств. У него было только то, что он чуял нутром. И еще была вера в Кида Деметра. И еще то, что он точно знал: кто-то впустил его в квартиру Затейницы с помощью домофона…

— Нет, — сказал он медленно. — У меня нет никаких причин думать, что это был не несчастный случай.

— Вы же назвали это убийством.

— Видимо, я ошибся.

Сержант Маккой мрачно кивнула, захлопнула блокнот и пошла к группе полисменов, успевших собраться в гостиной Затейницы. Ее команда начала расходиться, а Маккой снова посмотрела на Джека и сказала:

— Я не знаю, почему вы здесь находитесь, Джек, хотя есть у меня одна догадка. Спрашивать не стану, потому что правду вы мне вряд ли скажете, поэтому — какой смысл? Но я вам кое-что скажу. Скажу вот что: чем бы вы ни занимались, прекратите это немедленно. Не завтра, не послезавтра, а сейчас. Сию же минуту. Хватит совать всюду свой нос, хватит шнырять по разным местам и делать то, что вас не касается.

— Сержант, — вмешался Херб, — я вынужден выразить протест по поводу вашего поведения и ваших заявлений. Мой клиент имеет полное право прийти к женщине в ее квартиру.

— А я не говорю, что он не имеет такого права. Господь свидетель, я великий поборник Конституции Соединенных Штатов, советник. — Маккой одарила адвоката самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна. — Я просто прошу его не усердствовать в осуществлении этого права.

Херб добрался до дома Лесли на такси и попросил водителя «форда-эксплорера» подождать. До дома Джека они ехали молча. Когда «эксплорер» подъехал к дому, Херб снова попросил водителя подождать, повернулся к Джеку и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я поднялся к тебе? Посидим, выпьем.

Джек покачал головой.

— Я в порядке, — сказал он и открыл дверцу машины.

Херб протянул руку, заботливо прикоснулся к плечу Джека и был готов что-то сказать, но покачал головой и кисло усмехнулся.

— Проклятье. Впервые в жизни нет ни одной чертовой идеи.

Джек сделал движение, собираясь выйти, но Херб сжал его руку.

— Но я все равно скажу. Я не знаю, что происходит, старина, и если ты не хочешь мне рассказывать — что ж, дело твое. Но как твой хороший друг я обязан тебя предупредить: будь осторожен. А как твой адвокат я тебе говорю: будь вдвойне осторожен. Эта дамочка-коп сказала, что ты не подозреваемый, но я знаю копов. Она не договорила. Она это сделала, потому что ты богат и известен, а я примерно так же богат и если не так известен, то, по крайней мере, весьма уважаем. Она не произнесла слово «пока». Ты пока не подозреваемый.

С этими словами Херб выпустил руку Джека, проводил его взглядом, а потом устало кивнул водителю.

Поднимаясь домой в кабине лифта, Джек пытался соединить между собой кусочки головоломки. Но все фрагменты были так разрозненны, так не связаны между собой. Он подъехал к дому Лесли, позвонил в домофон. Ответа не последовало. Кто-то в это время был с ней — должен был там находиться. Но что делал этот человек? Ждал, когда она умрет? А потом что? Джек позвонил во второй раз, и на этот раз ответ последовал. Короткий гудок — и его впустили в подъезд. Сколько времени он поднимался по лестнице? Одну минуту? Две? И в квартире уже никого. Никого, кроме мертвой девушки в переполненной ванне.

Он пытался представить себе, что произошло. Кто-то впускает его в подъезд с помощью домофона, выходит из квартиры…

Джек вдруг поймал себя на том, что представляет себе преступника женщиной. Кем-то, кому Лесли могла довериться. Кем-то из Команды Кида.

Она позвонила Лесли по домофону. Представилась подругой Кида. А может быть, и представляться не пришлось. Может быть, Лесли уже успела забраться в ванну, услышала звонок, решила, что это Джек явился раньше времени, выбежала из ванной, быстренько нажала кнопку ответа на трубке домофона и бегом вернулась в ванную. Не так уж невозможно. Джек вполне мог себе представить такую картину развития событий.

Она поднялась по лестнице, увидела под дверью записку и нож. Вошла. Села на край ванны и стала разговаривать с Лесли. Заморочила ей голову. А вдруг Лесли уже кололась раньше? Может быть. Может быть, эта женщина знала об этом. Знала, что Лесли нетрудно уговорить. Нужно было только превысить дозировку. А может быть, Лесли стала сопротивляться. А может быть, она закрыла глаза, расслабилась в теплой воде, и тут… быстрый укол — и игла вошла ей в вену. Злодейка нажала на поршень шприца, а потом…

Что потом?

Потом на кнопку домофона нажал Джек. Лесли уже была мертва или полумертва. Женщина включила воду, и это отвлекло Джека, когда он вошел в квартиру. Она нажала клавишу, благодаря которой открывалась дверь подъезда, проворно вышла из квартиры, при этом наступила на записку и намочила ее — вот, наверное, почему записка промокла, — а потом поднялась на этаж вверх или всего на один лестничный пролет. Возможно, наблюдала за тем, как он поднимается по лестнице и входит в квартиру Лесли. Как только он закрыл за собой дверь, она сбежала вниз и выскочила на улицу. И дело с концом. Никаких следов.

Или задержалась, чтобы сломать замок на двери подъезда? Чтобы имитировать взлом?

Зачем? Для чего было нужно все это?

Во-первых, для того, чтобы выставить Джека лжецом. Или, что гораздо хуже, чтобы показать его тем человеком, кто взломал дверь подъезда.

При таком раскладе он выглядел убийцей.

Кабина лифта остановилась на этаже Джека. Дверца скользнула в сторону, и он вошел в холл своей квартиры. Он решил, что у него разыгралось воображение. Зачем кому-то добиваться, чтобы он выглядел убийцей? И если на то пошло, откуда кто-то мог знать, что он был как-то связан с Кидом и Лесли?

Вообще-то один человек об этом знал. Гробовщица. Эва Мильярини знала, что он занимается сбором информации. Она знала, что он пытается разыскать других членов Команды. Джек мог представить себе, как она разговаривает с Лесли. У Эвы не было сложностей в доступе к наркотикам. Джек словно наяву видел, как Эва вынимает из сумочки шприц и вводит наркотик обнаженной девушке, которая старательно смывала с себя всю грязь и вонь внешнего мира в горячей ванне.

Джек помотал головой, словно это могло помочь ему избавиться от страшных видений. Он налил себе полстакана чистого солодового виски двенадцатилетней выдержки.

«Забудь обо всем этом, — говорил он себе. — Просто у тебя был шок. Ты увидел труп. И не просто труп, а мертвое тело человека, которого ты знал, о котором так много слышал. Господи! Ничего удивительного в том, что Маккой так на тебя смотрела. Наверняка ты выглядел полным идиотом. Идиотом-параноиком. Так что просто забудь, пей свой скотч, включи спортивный канал и прекрати пытаться быть умнее, чем департамент полиции Нью-Йорка».

Джек включил телевизор, сел в свое любимое кресло, устроился поудобнее и услышал голос Дэна Патрика:

— Передача Макгуайеру… и пф-ф-ф-ф! Мимо.

Потягивая виски, Джек перевел взгляд влево, к картине Хоппера. Он приготовился улыбнуться, как обычно, когда смотрел на эту картину. Но на этот раз он не улыбнулся. Потому что не увидел ее. Картина исчезла.

Джек вскочил, виски выплеснулось из стакана и забрызгало рубашку. Он сделал два шага к опустевшей стене и резко остановился, когда понял, что картина не пропала. Кто-то снял ее с крючка, вбитого в стену, и поставил на пол, аккуратно прислонив к боковой стенке камина. Джек бросился к картине, осмотрел ее и убедился, что она невредима.

Кто-то побывал в его квартире. Но каким образом? В этот дом невозможно было проникнуть!

Но если кто-то и смог это сделать, то зачем?

Зачем кому-то понадобилось…

И в следующий миг он понял.

Его взгляд упал на то место на стене, где должна была висеть картина. Там очень маленькими буквами аккуратно были выведены два слова. «Кажется, это цветной карандаш», — подумал Джек. Но нет. Приглядевшись получше, он понял, что слова написаны красным маркером.

Джек побежал в кухню. Осмотрел там стены и шкафчики. Все на месте, ничего не тронуто. Потом он бросился в свой кабинет. И там все нормально. Забежал в спальню и замер около кровати. Прямо над ней на стене все тем же красным маркером было написано три слова. Аккуратный почерк, буковка к буковке.

Джек поймал себя на том, что задыхается от ужаса. И дрожит. Он вернулся в гостиную, где теперь не видел ничего, кроме слов на стене. Слова целиком заполнили собой комнату.

«Прекрати искать» — вот что было написано на стене.

Джеку не нужно было возвращаться в спальню, чтобы прочесть, что там написано. Суть послания была одна и та же. Первые два слова одинаковые, но было еще и третье слово. И именно оно повергло Джека в дрожь и заставило в ужасе задуматься о том, во что он вляпался и как ему теперь из этого выбраться.

Он зажмурился и отчетливо представил себе то, что было начертано на стене у него над кроватью. Жирными, четкими, кроваво-красными буквами.

«Прекрати искать немедленно».

Первым делом Джек позвонил дежурному консьержу.

— Карлос, — произнес он, держа трубку телефона, напрямую связывавшего квартиру с нижним вестибюлем, — кто-нибудь сегодня вечером поднимался ко мне в квартиру?

— Нет. Кто?

— Я не знаю. Кто угодно.

— Нет, сэр.

— А может кто-то попасть в мою квартиру?

— Нет, если только этого человека не впущу я или Фрэнки.

— Расскажи мне, как вы это делаете.

— Это вы о чем?

— Я понимаю, звучит безумно, но расскажи мне подробно, как люди попадают ко мне в квартиру.

— Вы шутите? Вы же знаете как.

— Ну, посмейся надо мной. Как ко мне поднимаются?

— Человек входит в подъезд, называет мне свое имя, мы звоним вам, вы нам говорите, что этого человека можно впустить, и дежурный отправляет кабину лифта на ваш этаж.

— У двери есть какое-то устройство?

— Да, конечно. Пульт стоит прямо рядом с нашей стойкой.

— А если меня нет дома?

— Если вас нет дома, то мы никому не позволим подняться наверх. Если только вы не оставите письменное распоряжение, в котором будет указано имя вашего гостя. Иначе никого не пропустим.

— А в подъезде всегда кто-то есть? Никто не может проскочить мимо вас и самостоятельно подняться на лифте?

— Кто-то проник в вашу квартиру, мистер Келлер? Вы хотите, чтобы я позвонил…

— Нет. Окажи мне услугу, просто ответь на мой вопрос.

— Нас тут всегда двое. Мы работаем в три-четыре смены, всегда по двое. Проскочить мимо нас чертовски трудно. Я бы сказал, невозможно. Да и потом, надо ведь точно знать, как включить…

— А если вы ничего включать не будете? Может кто-то прошмыгнуть мимо вас и просто воспользоваться лифтом?

— Нет, сэр. То есть можно в принципе, но ведь еще нужен ключ.

— Наподобие того, которым я пользуюсь, когда вхожу в дом из гаража?

— Да, сэр. Именно такой ключ. Вы просто вставляете его в щелку рядом с кнопкой своего этажа.

— И он работает только для моего этажа?

— Ваш ключ работает для вашего этажа, ключ мистера Бэббитча — для пятого этажа. Каждый жилец имеет ключ, который работает только для его этажа.

— Значит, мой ключ не годится для этажа мистера Бэббитча?

— Именно так. Да что происходит, мистер Кей?

— А как насчет лестницы?

— Чтобы к вам подняться? Это очень долго получится.

— Я знаю. А вы как это делаете?

— Вы никогда не поднимались к себе по лестнице?

— Нет, — сказал Джек и вдруг понял, что, прожив в доме столько лет, даже не знает, где в вестибюле подъезда находится проход к лестнице. — Как вы это делаете?

— Там тоже нужен ключ. Ключ, чтобы попасть на лестницу из вестибюля, и ключ, чтобы выйти с лестницы на ваш этаж. На каждом этаже разные замки.

Джек растерялся. Он не знал, о чем еще спросить консьержа.

— Вы уверены, что у вас все в порядке, мистер Келлер?

— Да, спасибо, Карлос. Все хорошо.

Джек повесил трубку и сразу позвонил в гараж. Задал те же самые вопросы. Никто никого не видел. Никто не входил, лифтом не пользовался. По крайней мере, никто посторонний. Пабло, самый главный по гаражу, не был на все сто уверен, что нельзя проникнуть в гараж незамеченным, но такое было очень маловероятно. Во всяком случае, сказал он, без ключа ни в одну квартиру никто подняться из гаража не может. Ничего не получится.

Джек попытался вспомнить, у кого есть ключи. У него, естественно, и еще запасные. Джек непроизвольно сунул руку в карман. Ключи были на месте. Он зашел в кухню, где на маленьком крючке около холодильника висела связка-дубликат. Вернее, две связки, и это в первый момент озадачило Джека, но он быстро вспомнил, что есть у него и третий набор ключей. После гибели Кэролайн ему отдали ее ключи вместе с другими вещами.

Кто еще? Еще ключи были у Дома, и у консьержей было записано его имя с указанием: этого человека впускать в любое время дня и ночи. Уж если кто был вне подозрения, так это Дом. Когда-то ключи были у Мэтти, и ее имя тоже было вписано в книгу консьержей, но бедняжка Мэтти погибла, а если бы была жива, ни за что бы не учинила ничего подобного…

Тут Джек обратил внимание на какой-то шум на улице. Странно. Обычно на такой высоте звуки уличного движения не были слышны, а сейчас автомобили отчаянно гудели. «Наверное, авария какая-нибудь». Джек инстинктивно повернулся к балкону, и ему в лицо пахнуло горячим летним воздухом. Лишь в этот момент он заметил, что скользящая дверь, ведущая на террасу, открыта. Нет, не просто открыта…

Ее кто-то сломал.

Маленький участок большой стеклянной панели был разбит. Прямо около дверной ручки. И дверь была оставлена открытой. Щель составляла примерно шесть дюймов.

Джек медленно подошел к двери. Посмотрел на осколки, поблескивающие на ковре. Перевел взгляд на дыру в стеклянной двери. Поглядел через балкон на выступ стены, тянущийся до соседнего дома.

Никому не нужны были никакие ключи, чтобы попасть в его квартиру.

Кто-то прошел по выступу. По стенке длиной в десять футов и в фут шириной. На высоте восемнадцатого этажа.

Джек вспомнил, как незадолго до своей гибели Кид вспрыгнул на парапет и прошелся по нему.

«Эй, а ты знаешь, что отсюда можно добраться до соседнего дома?»

У Джека тогда засосало под ложечкой.

«Серьезно. Здания соединены. Можно пройти по этому выступу и забраться вон на ту крышу. Конечно, такое придет в голову только чокнутому, но все-таки…»

Джек рывком закрыл балконную дверь. Стекло потрескалось еще сильнее, на ковер посыпались мелкие осколки. Он стоял, опустив плечи, держась за дверную ручку и не сводя взгляда с крыши соседнего дома. Теперь он не просто гадал, кто убил Кида. Не просто гадал, кто убил Лесли.

Теперь он гадал, не собирался ли этот самый человек убить его.

Джек шагнул к телефону. Он хотел позвонить Маккой, пригласить ее сюда, и пусть бы она это увидела своими глазами, пусть бы поняла, что происходит, пусть бы защитила его. Но потом Джек подумал:

«Нет. Она все равно ничего не поймет. Копы не защищают. Они реагируют. Она скажет мне, чтобы я заказал новую дверь. И сигнализацию. Она спросит меня, не сделал ли я это сам, чтобы убедить ее в своей правоте.

Пусть Маккой катится к чертям собачьим.

И тот, кто это сделал, тоже.

Я не перестану искать. Я ее найду. Найду очень скоро».

42

К трем часам пополудни на следующий день стеклянную дверь заменили и установили систему сигнализации. Мастер все бормотал:

— И кому только взбредет в голову вламываться в квартиру отсюда?

В спальне и гостиной над стенами поработал маляр.

А Джек больше трех часов просидел за компьютером. Он пытался разыскать Новенькую.

По идее, она шла следующей по списку — отчасти потому, что, как подозревал Джек, со временем она преобразилась в Цель, а отчасти потому, что ему вспомнилось кое-что из событий прошедшей зимы середины января. Он все помнил так хорошо, потому что это был первый день, когда Кид увидел картину Хоппера. Джек проверил дату покупки картины, нашел в календаре дату ближайшей тренировки с Кидом после этого дня. Точный день удалось установить без труда. Семнадцатое января.

Джек помнил тот разговор, будто это было вчера.

«Я считаю Эдварда Хоппера депрессивным вариантом Нормана Рокуэлла».

«Как-как?»

«Джек, я ни фига не смыслю в искусстве. Я просто цитирую».

«Кого-то из членов твоей треклятой Команды?»

«Новенькую. Вот уж она в искусстве разбирается».

«Окажи мне любезность и передай ей, пусть катится на все четыре стороны».

«Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней».

«Эта чертова Команда. Я даже не верю, что она существует».

«Существует, существует. Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней „Нью-Йорк таймс“. Она знаменитость».

В тот момент он разозлился, даже обиделся, но тогда это все-таки была обычная болтовня. А теперь все эти слова значили гораздо больше.

Новенькая хорошо разбирается в искусстве. И явно недолюбливает Хоппера. Если вчера к нему в квартиру вломилась Новенькая, не поэтому ли картина Хоппера была снята со стены? «Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней». Потому что она была настолько опасна? Потому что была способна убить? А самое лучшее из всего разговора: «Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней „Нью-Йорк таймс“. Она знаменитость».

Есть с чего начать.

С помощью AOL[54] Джек вышел на сайт nytimes.com, зарегистрировался, ввел пароль. Ему предложили несколько опций на выбор, он выбрал работу с избранными архивами. Набрал «16 января», и на экране монитора появился номер газеты за этот день. Джек решил, что своей цели он может добиться единственным способом — если будет читать все досконально и скрупулезно. И он принялся изучать газету, что называется, от корки до корки. Читая, он делал заметки и выискивал любых женщин, о которых было написано в номере и которые могли бы быть как-то связаны с Кидом или имели какой-то шанс стать членом его Команды. Через несколько минут Джек понял, что ему лучше зафиксировать данные обо всех упомянутых в газете женщинах — на тот случай, если к какому-то имени придется вернуться. Поэтому он взял листок желтой линованной бумаги и стал выписывать из каждого раздела («Метро», «Искусство», «Спорт», «Деловой день», «Рестораны») женские имена и фамилии, деля их на три колонки: «Вероятно», «Менее вероятно» и «Вряд ли». К каждому имени он приписывал всю полезную информацию: краткое описание, профессию, название компании или имя агента — все, что помогло бы разыскать Новенькую.

Первый сюжет, откуда он выписал женское имя в графу «Вероятно», касался молодой энергичной женщины, окружного прокурора, которая вела обвинение против убийцы директора средней школы. Следующей в список попала удачливая служащая одной компании с Уолл-стрит, провернувшая крупную сделку по слиянию капиталов. Джек поставил звездочку рядом с фамилией молодой профессиональной теннисистки, проигравшей в четвертьфинале турнира. Еще в этот список попали женщина-полисмен, которую уволили за то, что она снялась для журнала обнаженной, а также дочь крупного риэлтора, которая работала в Париже манекенщицей. Маргарет Тэтчер, преподававшая курс мировой экономики в Гарварде, была помещена в колонку «Вряд ли». Туда же попала пятидесятидвухлетняя лесбиянка, полковник ВВС, а еще — толстуха негритянка, работавшая в службе, сообщавшей о времени начала сеансов в кино, а еще — киноактриса Кэти Ли Гиффорд. Типпер Гор[55] тоже попала в этот столбец, хотя на миг у Джека возникло искушение вписать ее в колонку, озаглавленную «Менее вероятно».

Ближе к вечеру в столбце «Вероятно» значилось двадцать два имени, в столбце «Менее вероятно» — двадцать семь, а в столбце «Вряд ли» — целая уйма. Проводя пальцем по окончательному списку и изучая записанные сведения, Джек обратил внимание на одну строчку. Именно в этот момент ему бросилось в глаза имя начинающего, но подающего большие надежды дилера по продаже произведений искусства. Эта женщина привлекла к себе внимание в связи с авангардной выставкой, которую она устроила в галерее в Сохо. Но именно адрес галереи вызвал у Джека огромный интерес. Сто тридцать семь, Грин-стрит. Адрес показался знакомым. Он откуда-то знал его. Джек задумался, попытался представить себе улицу, вспомнить, когда он в последний раз побывал в этом районе…

Есть! Сто тридцать семь по Грин-стрит — да ведь это же адрес спортзала, фитнес-центра «Хэнсон», где он встречался с Брайаном, где работал Кид. На нижнем этаже этого здания располагалась художественная галерея, в окне которой лежала тонна песка. «Она не закрыта, эта галерея, — подумал Джек. — Этот песочек — произведение искусства».

Для случайного совпадения это было слишком здорово. Это наверняка была та самая женщина. Джек снова прочел ее имя и фамилию. Грейс Чайлдресс. Да, Грейс почти наверняка была третьим членом Команды.

Она была Новенькой.

Окно галереи «Вагоннер» все еще было наполовину засыпано песком. Джек немного постоял перед окном, разглядывая его, и понял, что мог бы простоять здесь до конца своей жизни, пытаясь догадаться, что бы это могло означать, поэтому он просто открыл дверь и вошел.

Художника, чьи произведения выставлялись в настоящее время, звали Пинкни Уоллес. Порывшись в каталогах, Джек выяснил, что материалом для произведений этого автора служит почва — песок, земля, глина, трава. Его работы были представлены в просторных помещениях первого этажа. Здесь расположились, наверное, штук двадцать больших стеклянных ящиков, похожих на аквариумы. Внутри каждого ящика находилась маленькая песчаная дюна или горка земли. Один стеклянный ящик был поделен на две ровные половины. Одна половина была совершенно пуста, вторая до краев набита скошенной травой. Джек смотрел на эту траву, когда услышал позади женский голос.

— Нравится?

Джек обернулся и понял, что пришел в правильное место. Женщина, обратившаяся к нему, была абсолютно сногсшибательна. Небольшого роста (скорее всего, пять футов и четыре дюйма), но при этом она почему-то казалась высокой; ее правильная осанка и идеальная фигура словно прибавляли ей несколько дюймов в высоту. Волосы у нее были подкрашены хной до искристо-медного цвета, и казалось, ее тело наделено только этим ярким цветом — кроме, конечно, ярко-синих глаз и очков с толстыми стеклами в медно-красной оправе. Все остальное было черным: черный трикотажный топ, поверх него — легкая черная блузка, короткая черная юбка, черные колготки, черные ботинки до середины щиколотки. Тонкие губы, натянутая улыбка, создающая ощущение уверенности пополам с ранимостью. Джек был потрясен ее красотой.

— Я этого не понимаю, — признался он, указав на стеклянный ящик и траву.

— Это постмодернизм, — сказала женщина. — Тут не может быть понимания. Только смятение чувств.

— А-а. Ну, вот это мне как раз знакомо. — Джек протянул ей руку. — Вы — Грейс Чайлдресс, да?

Она кивнула, подала ему руку. Ее рукопожатие было крепким и решительным, и Джек ощутил нечто вроде удара током, как при встрече с Гробовщицей и Затейницей. Правда, эта женщина была гораздо милее. Она излучала такую же ауру чувственности, как другие, но при этом от нее не веяло опасностью и не возникало ощущения, что ты стоишь на краю пропасти.

— Меня зовут Джек Келлер, — продолжал он. По всей видимости, его имя ей ни о чем не говорило, поэтому он выстрелил наугад. — Я — Мясник, — добавил он, и явно не зря.

Он заметил, как она прищурилась и склонила голову набок.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила она.

— Я друг Кида Деметра. Пытаюсь понять, что с ним произошло.

— Он умер.

— Да, я знаю, — сказал Джек. — Я хотел сказать, что пытаюсь понять, каким образом. И почему.

— Мы знаем, как это случилось, верно?

— Знаем?

— Да, — сказала она. — Его кто-то убил.

Пару секунд Джек не сводил с нее изумленного взгляда, а потом не совладал с собой и улыбнулся с огромным облегчением.

— Вы не могли бы повторить это еще раз?

— Кто-то его убил. Я думаю, это совершенно очевидно. А вы?

— Да, — ответил Джек. — Я тоже так думаю.

Они пошли поесть в «У Джерри», незатейливый ресторанчик на Грин-стрит, специализирующийся на еде, приготовленной на гриле.

— Новенькая, вот как? — удивилась Грейс. — Весьма обтекаемо.

— Думаю, ваше прозвище впоследствии изменилось.

— Что ж, каким бы оно ни стало, надеюсь, это было что-то получше Новенькой.

— Несомненно, — кивнул Джек. — Вероятно, он стал называть вас Целью.

Глаза Грейс сверкнули, она опустила голову.

— Нет, — сказала она. — Это была не я. Кид рассказывал мне о Цели. Это была какая-то женщина из его прошлого. Кто-то… ну, давайте скажем так: он просто рассказывал мне о ней. Мне не очень ловко раскрывать его тайны. Даже теперь.

— Мне он тоже говорил о ней, — сказал Джек. — Но еще он говорил, что познакомился с какой-то женщиной, которая могла бы стать Новой Целью. Я думаю, это могли быть вы.

— Почему вы так думаете? — спросила Грейс.

— Просто догадка. Он мне кое-что рассказывал… и мне кажется, вы соответствуете описанию.

Джек поднял руку и, когда подошел официант, заказал себе второй бокал пива. Он посмотрел на Грейс, но та покачала головой. Она еще первый не допила.

— А знаете, откуда взялось это прозвище — Цель? — спросил у нее Джек.

— Нет.

— Есть такое высказывание: «Топика — это деревня, Кливленд — это город, а Рим — это Цель».

Она улыбнулась печальной улыбкой и покачала головой.

— Не знаю, я это или нет, но он не всегда меня идеализировал и смотрел на меня глазами, полными слез.

— Но, может быть, его характеристика точнее, чем вы думаете?

— Нет. Поверьте мне. Я разбрасываю вещи, я грызу ногти, я натворила много всякого того, чего не следовало творить. И до сих пор творю. Я совершаю множество ошибок.

— Возможно, они его не волновали.

— Нет, он их просто не замечал. Не хотел их видеть.

— А как вы с ним познакомились?

— Он остановил меня на улице. Я шла в галерею, а он направлялся в спортзал. Я его отшила — я не любительница знакомиться на улице, — но Кид оказался необыкновенно настойчив. Он стал приходить в галерею, мы с ним разговаривали, а потом как-то раз вечером я пошла в клуб с подругой, и он оказался там. Он был один, было довольно поздно — два или три часа ночи, и у него был какой-то расстроенный вид. Я спросила у него, в чем дело, а он сказал, что с кем-то поссорился. Повздорил. Он не захотел рассказывать мне, в чем было дело, но выглядел настолько жалким, что трудно было его бросить. В итоге мы с ним проговорили почти всю ночь. А потом… Ну, вы же знаете, как это бывает.

— Он так и не рассказал вам потом, что это была за ссора? Или — с кем?

Она ответила не сразу.

— Я вам уже говорила. Мне не очень удобно раскрывать его тайны.

— А у него было много тайн?

— У каждого человека полно тайн, правда?

— Да, — сказал Джек. — Пожалуй, да. — Он сделал большой глоток пива. — Вы встречались с ним до самой его гибели?

— Нет, — ответила она.

И снова замолчала. Казалось, хотела сказать что-то еще, но не стала говорить.

— Кто порвал отношения? — спросил Джек.

— Я. Это было неправильно. То есть Кид был интересный парень, красивый, и он мне очень нравился, но это бы ни к чему не привело — для меня. Он был не тем, кто мне нужен, не тем, чего мне хотелось.

— Как он это воспринял?

— Он это никак не воспринял. Я вам уже говорила: Кид был очень настойчив. — Она поджала губы. Что-то вспомнила, наверное. — Вы когда-нибудь видели, как он поднимает по-настоящему большой вес? Вот чем я была для него. Он думал, что если поднатужится хорошенько, побольше потренируется, то в конце концов это между нами произойдет. Он не собирался отказываться. Вот почему я знаю, что он выбрал бы жизнь — если бы у него был выбор. — Она допила свое пиво. — Вы еще о чем-нибудь хотите спросить меня?

— Где вы находились в тот момент, когда Кид упал с балкона?

— Я у вас в списке подозреваемых? — Когда Джек пожал плечами, Грейс вроде бы не обиделась и сказала: — В тот вечер в галерее было открытие экспозиции. У меня тонны свидетелей. — Грейс махнула рукой В этом жесте было что-то виноватое. — Послушайте, — проговорила она, — Джек был клубным парнем. Он был знаком со всеми наркоманами и извращенцами ниже Четырнадцатой улицы. Тут все дело в территории. И кто бы это ни сделал, вы его ни за что не найдете.

— Я почти уверен в том, что «он» — это «она». В ночь его гибели с ним в квартире была женщина.

Грейс, похоже, удивилась.

— Откуда вам это известно?

— От полиции.

— Кажется, вы говорили, что полиция не проводит расследование.

— Больше не проводит. Но этот факт им известен.

Следующие слова Грейс произнесла с легкой запинкой. Эта новость ее явно неприятно удивила.

— Но одно то, что эта женщина была с ним, вовсе не значит, что она его убила, верно? Даже если вы ее найдете, это ничего не доказывает.

— Может быть, и нет. Но я этого не узнаю, пока не найду ее.

Потом Джек долго молчал. Подошел официант, нарушил молчание. Джек оплатил счет. Грейс поднялась, и тут Джек заговорил снова.

— Кид сказал мне о том, что он говорил с Целью. С Новой Целью. Она раскрыла ему какую-то тайну, и эта тайна не давала ему покоя. А он рассказал ей что-то о себе. И что-то из этого было болезненным. Не вы ли это были?

— Могла быть я. — Она опустилась на стул, закрыла глаза на пару секунд и кивнула. — Есть у меня парочка секретов. И он мне рассказывал кое о каких вещах. И это меня пугало.

— О каких вещах?

— Меня это до сих пор пугает.

— Расскажите мне.

Но она покачала головой. Джек понял, что других сведений о том разговоре не дождется, и тогда он спросил:

— Вы знаете других женщин, с которыми он встречался? Он когда-нибудь упоминал их прозвища?

— Например?

— Силачка.

— Нет.

— Она похожа на тех, о которых вы упомянули. Он говорил, что она работает в клубе и хочет стать певицей. И еще она дилерша. Как я понимаю, между делом приторговывает наркотиками.

— Таких полно. Кто еще?

— Убийца.

Грейс запрокинула голову, ее синие глаза сверкнули. Но блеск тут же угас, и она покачала головой. Короткая пауза.

— А он не говорил вам, почему прозвал ее Убийцей?

— Нет. Но прозвища, которые давал людям Кид, всегда были не случайны.

— Думаю, было бы слишком очевидно, если бы это сделала она, правда?

— Думаю, сейчас вообще нет ничего слишком очевидного.

И снова наступила пауза. На этот раз молчание нарушила Грейс. Она наклонилась к столу и взяла Джека за руку.

— Вы собираетесь разыскивать их, да? — Она едва заметно улыбнулась. — В смысле, после того, как проверите мое алиби.

Джек кивнул, и она добавила:

— Я знакома с клубной жизнью. Почти так же хорошо, как Кид. Позвольте помочь вам разыскать Силачку.

— Зачем вам это?

Грейс Чайлдресс встала и провела рукой по своим коротким медно-рыжим волосам.

— Это будет одна из моих тайн, — ответила она.

На следующее утро состоялась очередная тренировка с Брайаном. Они занимались на балконе. Джек выполнял упражнение за упражнением и чувствовал себя крепким и сильным. Он рассказал Брайану о последних событиях — о том, как обнаружил Лесли (Затейницу) мертвой в ее квартире, и эта новость потрясла Брайана. Он признался Джеку, что никогда в жизни не видел мертвецов, и искренне посочувствовал Джеку из-за того, что ему пришлось такое пережить. Потом Джек рассказал Брайану, как отыскал Грейс, которая оказалась и Целью и Новенькой в одном лице. Сказал, что они с Грейс собираются вечером заглянуть в пару-тройку клубов, чтобы поискать Силачку, а может быть, даже Убийцу. Брайан извинился перед Джеком — сказал, что мог бы догадаться насчет Новенькой, ведь галерея находится прямо под спортзалом. Брайан, как обычно, удивлялся и немного смущался. Джек никогда не мог определить, что из того, о чем он рассказывал Брайану, тот действительно воспринимал. Брайан задал ему несколько вопросов, сказал, что потрясен его способностью разыскивать людей, перечислил несколько клубов, где часто бывал Кид, и выразил надежду, что это поможет. Ближе к концу часовой тренировки Джек вспотел, но только разошелся. Он еще не почувствовал удовлетворения от нагрузки. Но он обратил внимание на то, что Брайан вроде бы загрустил. Или стал печальнее, чем обычно.

— Неплохо, — сказал он, когда Джек приступил ко второй серии приседаний. Брайан считал вслух, словно иначе мог сбиться со счета. — Шесть. Семь… отлично… Да вы, черт побери, просто Геракл, порвавший цепи.

Джек закончил последнее приседание и привалился к силовому тренажеру, чтобы отдышаться.

— Это мне уже говорили.

— Ну, да. Мы с Кидом, бывало, так говорили друг дружке — подбадривали друг друга, когда в подвале качались.

Брайан пробурчал что-то еще и запнулся. Джек посмотрел на него и увидел, что парень сильно нервничает.

— Я… Я… Я видел его прошлой ночью, — выдавил Брайан. — Кида.

— Что?

— Да нет, это был не он, ничего такого. Просто парень, который был чем-то на него похож. И я на секунду даже забыл, что он умер. — В голосе Брайана зазвучала неподдельная тоска. — Я скучаю по нему. Кид был единственным человеком, с кем я мог разговаривать по душам.

— Дом.

— А?

— Для меня такой человек — Дом. Он был лучшим другом моего отца, а теперь стал моим лучшим другом. Я ему все-все рассказывал с тех пор, как мне было двенадцать. Все, о чем я только думал, известно Дому.

— Ну а у нас так было с Кидом. Мне и говорить ничего не надо было. Он всегда мог понять, о чем я думаю. С детства.

— Тебе повезло. Мало у кого бывают такие друзья.

— Да. Я буду очень тосковать по нашей дружбе. Уже тоскую.

Джек заехал за Грейс в половине первого ночи. Он заметил, что она надела короткое белое шелковое платье и белые кружевные чулки. В итоге места для воображения почти не осталось. А она не могла не заметить, что он это оценил…

— Я не привык куда-либо ходить так поздно, — признался Джек, сев вместе с Грейс в такси и назвав водителю адрес в районе Трибеки.

— Надеюсь, вы выпили достаточно кофе, потому что сейчас нам предстоит увидеть толпу «ранних пташек». А для того, чтобы посмотреть на настоящую публику, придется пробыть немного дольше.

По дороге Джек рассказал Грейс все, что знал о Силачке. Похоже, услышанное ее не удивило. Удивилась она тогда, когда Джек закончил рассказ, а она повернула к нему голову и увидела, что он не сводит с нее глаз.

— Что такое? — спросила Грейс. Но тут же кивнула и проговорила: — О-о-о-о. Понятно. У вас такое ощущение, будто вы меня давно знаете. Вы знаете обо мне все, потому что вам рассказывал про меня Кид.

Джек кивнул, и она сказала:

— Что ж, я о вас тоже немало знаю.

— Правда?

— Знаю главное благодаря Киду. В то время я не знала, что вы — это вы… Но это точно были вы. Вы отвратительно богаты…

— О да. То самое слово. Отвратительно.

— Процент жира в вашем организме снизился с двадцати четырех до четырнадцати…

— До двенадцати.

— Вы безумный фанат команды «Никс»…

— Виновен.

— После того как была убита ваша жена, вы словно бы дали обет безбрачия…

Джек резко повернулся к Грейс и широко раскрыл глаза.

— Ой, — проговорила она, заметив его взгляд. — Это было очень нетактично с моей стороны. Простите.

— Он так говорил?

— А это правда?

Джек кивнул — скованно и мрачно.

— Простите, — повторила Грейс, наклонилась и положила руку ему на плечо. — Это было ужасно — то, что там произошло? Вы хотите об этом поговорить?

— Нет, — ответил Джек. — Не хочу. И не могу.

— Кид об этом говорил все время. Он был просто помешан на этом.

— Серьезно?

— И о вас он все время говорил. Вы были его кумиром.

— Тот я, каким был раньше, — пожалуй. Но не тот, какой я сейчас.

— Я так не думаю, Джек. Я думаю, что он хотел быть таким, как вы, во всех ваших воплощениях. — Она усмехнулась и прикоснулась к его губам кончиком пальца в попытке заставить его улыбнуться. — Странно, правда?

— Что?

— Вы и я. Вы его кумир, а я — Цель. Его идеальная женщина. Две абсолютные фантазии встретились лицом к лицу, столкнулись в пространстве… Как-то раз, по-моему, этому была посвящена целая серия «Звездного пути»…[56]

Такси остановилось посередине квартала.

— Приехали, — сказала Грейс. — Это здесь.

Джек посмотрел в окно дверцы машины, на пустынную улицу Трибека. Увидел несколько складов, еще не переоборудованных в многоквартирные здания, несколько жилых домов, одно четырехэтажное офисное здание — и все. Никаких признаков активности, никаких намеков на наличие поблизости клуба.

— «Здесь» — это где? — спросил он.

— Добро пожаловать в центр, — сказала Грейс. — Следуйте за мной.

Она уверенно зашагала к тяжелой стальной двери. Красная краска облупилась и лишь кое-где проглядывала сквозь ржавчину. Грейс нажала на кнопку безымянного домофона. Джек обвел взглядом темный дом без каких-либо признаков жизни.

— Вы уверены, что знаете, куда идете?

Грейс кивнула.

— Но тут нет никакой вывески.

Грейс снова кивнула:

— Они не хотят, чтобы их было легко найти.

— Тогда откуда вы знаете, что это здесь?

— Просто знаю.

Домофон зажужжал, и Грейс уперлась обеими руками в тяжелую створку двери. Джек помог ей, дверь открылась, и они оказались в тускло освещенной прихожей, откуда широкая лестница вела на второй этаж. Они поднялись по ступеням, а когда оказались на столь же тускло освещенной площадке, перед ними возникла еще одна дверь. Джек вопросительно посмотрел на Грейс, и та широким жестом указала на дверь. Джек нажал на кнопку звонка, расположенную справа от дверных петель, дверь открылась, и они увидели перед собой здоровяка вышибалу, одного из самых крупных экземпляров человеческой породы, каких Джек видел за свою жизнь. Вышибала смерил Джека изучающим взглядом с головы до ног, глянул на Грейс и кивнул.

— Пойдемте, — сказала она. — Вы прошли досмотр. — И, вздернув брови, добавила: — С большим трудом.

С этого мгновения Джек почувствовал себя так, словно угодил на другую планету.

В ночном клубе абсолютно все было из стали и пластика, блестящее и суперсовременное. И люди здесь тоже были такие же блестящие и холодные. Вертящийся лабиринт, наполненный дымом и оглушительной музыкой, набитый необычайно красивыми образчиками мужского и женского пола — обнимающимися, сидящими, танцующими, выпивающими. Развязные трансвеститы разгуливали по залу туда-сюда. Тут и там на глаза попадались культуристы, у многих из них, за редким исключением, были оголены почти все части тела. Приглушенный свет горел лишь кое-где. Все и вся стремились прятаться в тени. Грейс взяла Джека за руку и повела через сумятицу зала в небольшое отдельное помещение, где стояли диваны и кресла, несколько столиков и длинная стойка. Джеку пришлось протиснуться мимо двух женщин, страстно обнимавшихся и целовавшихся возле стальной колонны. Одна женщина обернулась и свирепо зыркнула на него, но тут же повернулась к своей спутнице и принялась вылизывать ее шею.

Джек и Грейс нашли два свободных места на диванчике рядом с барной стойкой. Рядом сидели двое мужчин, один раздетый по пояс. Они увлеченно ласкали друг друга. Грейс наклонилась и что-то проговорила Джеку на ухо. Он помахал рукой, показывая, что не расслышал ни слова.

— Я спросила: нравится? — прокричала Грейс так громко, как только могла.

Он пожал плечами и крикнул:

— Часто здесь бываете?

Грейс радостно кивнула.

Они провели в клубе часа два, выпили по две порции спиртного, наблюдали за завсегдатаями, пытаясь определить, может ли кто-то из этих людей быть связан с Кидом. При этом они все время держали в голове главные признаки Силачки — певичка-барменша-дилерша. Здесь работали две барменши, обе привлекательные, и Грейс у обеих спросила насчет Кида. Ни та ни другая никогда о таком не слышали. Одна ответила так:

— Такого не знаю, а вот Брюс Уиллис сюда на прошлой неделе заходил.

Когда Джек наконец дал Грейс понять, что, пожалуй, уже хватит, она провела его через толпу и они вышли на улицу. Окрестности клуба были окутаны тишиной, которая показалась Джеку нереальной, оглушающей после взрывного грохота, внутрь которого они были погружены на протяжении двух часов. Джек оглянулся на дом, из которого они вышли. Ему казалось, что это был сон, Бригадун[57] в стиле хэви-метал.

— Вы готовы еще разок попробовать? — осведомилась Грейс.

Джек кивнул, они поймали такси на Гудзон-стрит и направились в сторону Уэст-Виллидж.

Попросив таксиста остановиться перед круглосуточным магазинчиком, Грейс вышла и тут же вернулась с упаковкой из шести банок пива. Джек даже не успел ничего сказать.

— Погодите. Сами все увидите, — пообещала Грейс и велела водителю ехать по Одиннадцатой улице, прямо к Десятой авеню.

Там, в двух домах от угла, располагался крошечный музыкальный клуб под названием «Си-диез».[58] Джек заплатил десять долларов за вход, и они с Грейс спустились в подвальное помещение клуба. Здесь стояло не больше десяти маленьких столиков, около каждого из них — два-три дешевеньких складных стула. Никаких украшений, кроме нескольких черно-белых фотографий джазменов на стенах. У левой стены расположилась длинная барная стойка. Но за ней не стоял бармен и не было полок со спиртным. По всей стойке выстроилось множество пластиковых стаканчиков. У другой стены примостилась маленькая сцена — неуклюжий дощатый помост, способный выдержать не больше четырех-пяти музыкантов. В тот момент, когда Джек и Грейс вошли в зал, на сцене играло трио — двое чернокожих в темных костюмах и галстуках и один белый со стрижкой «ежиком», в гавайской рубахе. Гитара, контрабас, пианино. Грейс взяла со стойки два пластиковых стаканчика, и они устроились за столиком.

— Тут нет бармена, — сказал Джек. — Как же мы…

— Успокойтесь, — отозвалась Грейс. — Пейте пиво. Подождите немножко. Еще рано.

Они стали пить пиво и слушать музыку. Музыка была превосходная — ритмичная, ненавязчивая и по громкости ровно такая, чтобы заполнять зал в столь позднее время. К половине четвертого утра в зал начал постепенно подтягиваться народ. Джек заметил, как несколько человек — наверное, всего их было около десяти — крадучись прошли за сцену и скрылись за занавесом. Он посмотрел на Грейс, кивком указал в сторону сцены, а Грейс посмотрела на часы и перевела взгляд на молодого афроамериканца с косичками, унизанными бусинками, который теперь стоял за барной стойкой. Грейс быстро указала двумя пальцами на занавеску, чернокожий парень кивнул.

— Сколько у вас с собой денег? — спросила она у Джека.

— Почему вы спрашиваете?

— Пятьсот долларов наберется?

— Возможно.

— Тогда пойдем поищем Силачку.

Грейс встала и направилась к дальней стене. Джек последовал за ней. Когда они проходили мимо сцены, Грейс подняла руки и поаплодировала музыкантам. Они одарили ее благодарными взглядами. Затем Грейс скользнула за сцену, прошла за занавес, Джек — за ней. Оказалось, что занавес висит не вровень со стеной, как думал Джек. До стены было еще фута три. В узком проходе за занавесом чуть заметно припахивало мочой. Первую дверь справа украшала табличка «Туалет». Грейс подошла ко второй двери и взялась за дверную ручку. Ручка не подалась, но Грейс стояла возле двери и терпеливо ждала. Наконец Джек услышал тихое жужжание, и Грейс снова попробовала открыть дверь. На этот раз у нее получилось, и они внезапно оказались в зале, размерами раза в два превышавшем тот, в котором играли музыканты. Здесь живой музыки не было, звучал тихий джаз, записанный на компакт-диск. Света здесь было еще меньше, и Джеку пришлось подождать, пока глаза привыкнут к полумраку. Когда привыкли, он разглядел примерно человек двадцать, сидевших в удобных креслах или на маленьких диванчиках на двоих. Многие курили: одни — табак, другие — марихуану. Здесь имелся небольшой бар, неплохо укомплектованный алкоголем. За стойкой работали две женщины, блондинка и брюнетка, обе в обтягивающих джинсах и еще более обтягивающих черных топах. Блондинка наливала из бутылки бурбон. Брюнетка кривым ножом на маленькой плоской тарелочке делила на порции ослепительно белый кокаин.

— Не может быть, — пробормотал Джек. — Таких мест не существует.

Грейс не ответила. Она просто подошла к стойке и села. Джек встал рядом с ней.

— Сколько? — спросила Грейс у брюнетки.

Женщина быстро глянула на нее и вернулась взглядом к тарелочке.

— Триста, — ответила она.

Грейс посмотрела на Джека и едва заметно кивнула ему. Он сунул руку в карман, вытащил три стодолларовые купюры и отдал ей.

— С собой или здесь?

— С собой. И два пива, пожалуйста.

Брюнетка достала из-под стойки две бутылки пива «Нью-Амстердам».

Обе бутылки были холодные, запотевшие. Барменша открыла их и поставила на стойку. Затем вытерла руки полотенцем и снова принялась за процесс приготовления порций кокаина. Джек наблюдал за ней. Кучки получались маленькие, примерно по грамму каждая. Закончив дележку, барменша достала пакетик, аккуратно пересыпала внутрь горку порошка, встряхнула, сложила аккуратным квадратиком и подала Грейс. Затем она облизнула кончик пальца и вытерла его о тарелочку в том месте, откуда брала кокаин. Протянула палец Грейс, но та покачала головой. Барменша пожала плечами, провела кончиком пальца по зубам и довольно улыбнулась.

— Давненько тебя не было, — сказала она Грейс.

Джеку показалось, что Грейс неприязненно поежилась, но она просто ответила:

— Я была в отъезде.

Барменша ничего на это не сказала. Она взяла со стойки тарелочку и исчезла в комнатке за стойкой.

— Удивлены? — спросила Грейс у Джека, не глядя на него. Поскольку он молчал, она добавила: — Я вам говорила. У каждого есть свои тайны. Это была одна из моих.

— Была?

— Ммм… Теперь я труженица. Тем, кто много работает, подобным заниматься нельзя.

— У меня такое ощущение, словно я угодил в какую-то сумасшедшую версию шестидесятых. Или в плохой фильм Сэмми Дэвиса.

— Эй, наркотики снова в моде. Кокаин, героин — они вернулись. Даже амфетамины. Такие славные штуки нельзя полностью искоренить.

— Кид здесь бывал?

— Один раз он здесь точно был. Я его привела. Не знаю, приходил ли он сюда еще, но ему здесь понравилось, так что вполне может быть. Я подумала, что нам с вами стоит сюда заглянуть. — Она кивком указала на барменш. — Они вроде бы его типа.

— А он употреблял эту гадость?

Грейс покачала головой.

— Наркотики? Вы шутите? Мистер Здоровое Тело? Ему просто нравилось бывать в таких местах. Он считал, что это возбуждает.

«О да, — подумал Джек. — Господь всемогущий, это действительно возбуждает». Здесь было омерзительно, противно, но место просто излучало опасность и эротизм. Джек уже чувствовал, как здешняя атмосфера и музыка проникают в его кровь. Он ощущал, как все сильнее бьется сердце, как пульсирует кровь в висках. Этот клуб словно бы находился на расстоянии в несколько световых лет от его ресторана, еще дальше — от его квартиры, и это пугало. Но тем не менее обстановка волновала, возбуждала. Как возбуждало прикосновение бедра Гробовщицы. Как Затейница, когда они вместе пришли в ее квартиру. И…

Он посмотрел на Цель. На Грейс Чайлдресс. А она наблюдала за ним.

— Думаю, у вас с Кидом было больше общего, чем вам кажется, — сказала она.

Они пробыли в баре час. Постепенно им удалось втянуть в разговор обеих барменш. Ни та ни другая не мечтали о карьере певицы. Ни та ни другая не были знакомы с Кидом. И на этот раз, когда Джек подал Грейс руку, чтобы помочь ей сойти с табурета, ее рука скользнула в его ладонь, а другая рука легонько прикоснулась к его спине, и он услышал ее чуть хрипловатое дыхание.

Они побывали еще в двух клубах. Последний назывался «У Мейера» и располагался в Нижнем Ист-Сайде. Об этом клубе Джеку рассказывал Брайан — он говорил, что это было одно из излюбленных мест Кида. И в том и в другом клубах было темно, играла ритмичная музыка, везде было полно полуодетых посетителей и царило ощущение сексуальной разнузданности. Но ни там ни там Грейс и Джек не смогли отыскать никого, кто был бы хоть как-то связан с Кидом, не обнаружили никаких следов очередной «Черточки» в списке его подружек — Силачки.

Было пять тридцать утра, когда Джек подвез Грейс к ее дому. Она вышла из такси. По тому, что она не проявила никаких признаков замешательства, Джек догадался, что она ждет, что и он выйдет из машины следом за ней. Грейс уселась на верхнюю ступеньку крыльца перед домом и сказала:

— Мне жаль, что у нас ничего не вышло.

— Это требует времени. Это не телевизионное шоу, где все получается легко и просто с первого раза.

— Джек, — сказала Грей, — вы уверены, что хотите этого?

— А есть повод отказаться?

— Вы мне доверяете? — спросила она.

— Не совсем, — честно признался Джек. — Но по большей части — да.

— Я собиралась пригласить вас к себе. Надеялась, что смогу предложить вам нечто более позитивное.

— Вы мне доверяете? — спросил Джек.

— Да, — ответила она. — Доверяю.

— Тогда расскажите мне, что вам говорил Кид. Расскажите о том, что вас напугало.

— Господи, как жаль, что я бросила курить. И употреблять кокаин. А что вы собираетесь сделать со своей покупкой, кстати говоря?

Джек сунул руку в карман и с удивлением вытащил крошечный пакетик с кокаином. Сделав несколько шагов до ближайшей урны, он бросил туда пакетик. Потом вернулся и остановился рядом с Грейс. Она с тоской смотрела на урну.

— Мне трудно об этом рассказывать. Да, то, о чем он говорил, напугало меня. Но отчасти из-за того, что он сам был напуган. За себя и, думаю, за вас тоже.

— С какой стати ему было бояться за меня?

— Я не знаю. Он говорил туманно, ничего толком не объяснял. Это может показаться безумным. Но мне показалось, что он хочет, чтобы я о чем-то узнала на случай, если… если вы меня разыщете. Как еще это объяснить, не знаю. Мне показалось, происходило что-то такое, что длилось уже довольно долгое время. Несколько лет. И я думаю, что он чувствовал себя ответственным за определенные вещи, за людей, которым было больно. — Она растерялась. — Может быть, даже за гибель людей.

— Каких людей? — очень тихо спросил Джек.

— Не знаю. Знаю только, что к вам он ощущал особенную привязанность. И это было каким-то образом связано с тем, что происходило с людьми вокруг него. С людьми, которых он любил.

— Я понимаю, что он имел в виду, — сказал Джек.

— Он не называл вас по имени — я даже не знала вашего имени, не забывайте, — но теперь я уверена, что он говорил именно о вас. Похоже, он считал, что подвергает вас какой-то опасности.

— Почему вы мне раньше об этом не сказали?

— Потому что сомневалась. И до сих пор сомневаюсь. Но из разговоров с вами у меня сложилось такое чувство… Просто чувство, и все. Лучше не скажу.

Повисла неловкая пауза. Наконец Грейс смущенно рассмеялась.

— Ну вот, теперь, когда я и вас, и себя вогнала в тоску, вы хотите зайти ко мне домой?

— Да, — ответил Джек.

Она встала со ступеньки и подошла к двери подъезда. Обернулась и увидела, что Джек стоит на месте.

— Так вы идете?

— Нет, — сказал Джек. — Я не готов. Я до сих пор чувствую себя так, будто изменяю жене.

Грейс спустилась по ступенькам. Положила руки ему на плечи, привстала на цыпочки и нежно поцеловала его в губы. Когда поцелуй закончился, Джек медленно поднял руку и погладил Грейс по щеке. Потом отвернулся и зашагал прочь.

Он успел пройти половину квартала, когда услышал, как она проговорила ему вслед:

— Будьте осторожны.

Первые лучи солнца позолотили небо. Джек пересек пустынную улицу и скрылся за углом. Все это время Грейс провожала его взглядом.

Почему он не останавливается?

Почему до сих пор рыскает?

Предупредили его, а он продолжает задавать вопросы и подбираться все ближе к…

Какая разница? Зачем он это делает? Ведь особых причин нет. У Кида причины были, и все эти причины были враньем. Причины всегда были враньем. Самое главное — что в сердце.

Последние слова, которые услышал Кид, были: «Я люблю тебя».

А какие будут последние слова, которые услышит Джек Келлер?

Настала пора это выяснить.

Джек уснул через пятнадцать минут после того, как вошел в квартиру. Он успел проспать всего десять минут, когда зазвонил телефон.

— Джек, — взволнованно произнес голос на другом конце провода, — это Грейс. Я все поняла. Даже поверить не могу, что я такая дура. Это все время было прямо перед носом.

— Что было перед носом? — сонным голосом спросил смертельно усталый Джек.

— Вы сможете встретиться со мной вечером? — выпалила она.

— О чем вы говорите? — спросил Джек. — Что вы такое поняли?

— Силачка, — сказала Грейс. — Я знаю, как ее найти.

43

Они встретились в час ночи согласно плану Грейс Чайлдресс. Она не пожелала рассказать Джеку, почему решила, что знает, как найти Силачку. Она вообще не хотела ничего обсуждать. Просто попросила его заехать за ней на такси, а когда она села в машину, то велела водителю ехать к центру по магистрали ФДР.

Джек несколько раз за день ложился спать. Пока не спал, принял горячий душ и трижды попарился. Жар и пот сделали свое очистительное дело. К тому времени, когда нужно было одеваться перед выходом, он чувствовал себя намного лучше. Мышцы побаливали, но Джек привык к боли. Он ощущал некоторую скованность, но в целом скованность он давно поборол. Этому он научился у Кида и у собственной жизни: к боли можно привыкнуть. А как только ты к ней привыкаешь, она становится почти безвредной.

Такси затормозило в Ист-Виллидже, на узкой неприглядной улочке неподалеку от Ривингтон-стрит и Эссекс-стрит. Грейс взяла Джека за руку и повела на пятый этаж неприметного здания, сдаваемого внаем. Снаружи невозможно было определить, что находится внутри. Они поднялись по лестнице на пятый этаж, где их встретил вышибала, чернокожий бритоголовый мужчина, одетый во все черное, за исключением ярко-красных подтяжек. Он раскрыл сумочку Грейс, проверил ее содержимое, ощупал Джека с головы до ног. Не обнаружив оружия, он позволил им войти.

— Почему такие строгости? — прошептал Джек, когда они пошли по коридору.

— Тут крутятся большие денежки, — сказала ему Грейс. — И пушки им ни к чему.

— Вы знаете массу на редкость интересных мест, — отметил Джек.

Они переступили порог зала, и он поразился размерам клуба. Судя по всему, огромное помещение образовалось из трех, а может быть, даже из четырех квартир. А теперь здесь разместилось очень серьезное казино. У Джека возникло такое ощущение, словно он угодил в звездолет «Лас-Вегас».

Жизнь здесь била ключом. Ближе к входу стояли два больших игорных стола. От одного из них донесся громкий гомон: кто-то удачно поставил на какой-то номер и выиграл. Джек насчитал пять столов для игры в блэк-джек. За четырьмя играли, на пятом стояла табличка «Зарезервировано». За зарезервированным столом восседал дородный афроамериканец, чей портрет был выставлен в зале славы Национальной футбольной лиги. Когда-то он играл защитником за «Нью-Йорк джайентс». Он ставил фишки по пятьсот долларов. С ним за столом сидели две женщины — белая и негритянка. Время от времени они брали себе фишки бывшего спортсмена и делали свои ставки. Окинув зал взглядом, Джек заметил еще несколько спортсменов, которых знал в лицо (один из них был баскетболист, звезда «Филадельфии-76», он регулярно захаживал к Джеку в ресторан, когда бывал в Нью-Йорке), а также двух звезд рэпа. Один из этих парней, как сообщалось в прессе, неделю назад попал под арест по обвинению в хулиганстве.

Оформление зала нельзя было назвать особенно изысканным. Кое-где стояли диванчики и стулья, покрытые чехлами. Некоторые на вид казались удобными, но почти все были изрядно потрепанными. Столики из плетеной лозы и стекла — дешево и функционально. Две длинные барные стойки у противоположных стен. К главному залу примыкали еще четыре-пять. Джек и Грейс погуляли по клубу. Джек заметил стол для игры в рулетку, а в одной небольшой комнате шестеро мужчин дымили сигарами и играли в покер.

Наконец Джек и Грейс нашли два свободных стула в главном зале. Грейс дала Джеку знак садиться, он сел, а она направилась к стойке и вскоре вернулась с двумя бутылками пива. Звякнув горлышком своей бутылки о бутылку Джека, она сказала:

— Ну вот, мы опять начинаем сначала.

Она улыбнулась, но Джек был не в настроении улыбаться.

— Пора бы вам сказать мне, что происходит, — заметил он. — Что у вас там за откровения насчет Силачки?

— Вы будете потрясены, — сказала Грейс. — Не на все сто уверена, что права, но, думаю, не ошибаюсь. Наверное, сейчас немного рановато, но если я все же права, то она будет здесь. А когда вы ее увидите, то сразу узнаете.

— Мне сейчас как-то не до игр, — сказал Джек.

— Это не игра, — возразила Грейс. — Подождите и сами увидите. Если я права, скоро сами все поймете.

Они просидели больше часа, разговаривали очень мало. Джек слишком сильно волновался и был не расположен к легкой болтовне. Он внимательно смотрел по сторонам. В два часа сорок пять минут Грейс чуть заметно наклонилась к Джеку и проговорила:

— Думаю, она здесь.

Джек обернулся, обвел зал взглядом, но ему ничего не бросилось в глаза. Он повернул голову к Грейс, но та только сказала:

— Просто смотрите. Будьте внимательны, и вы все увидите.

Джек остался на месте. Он самым старательным образом разглядывал людей вокруг, всматривался в толпы вокруг игровых столов, но не замечал ничего особенного. Он встал и пошел по залу. Стал заходить в соседние помещения, снова возвращался в главный зал. Он передвигался неторопливо, изучающе рассматривал посетителей. За одним игровым столом стояла необыкновенно сексуальная женщина. Она обнимала мужчину невысокого роста, похожего на араба. Без трехдюймовых шпилек рост этой дамы равнялся бы шести футам. Ноги у нее были длинные, мускулистые, и она излучала сексуальность, какую и следовало ожидать от члена Команды Кида. Джек понаблюдал за тем, как женщина делает ставки, и подумал: «Да, это она». Но откуда у Грейс могла взяться такая уверенность? Откуда она могла знать, что именно эта посетительница и есть…

Нет, не посетительница.

Силачка работала в клубе.

Певица-барменша-дилер.

Надо искать не женщину у игрового стола. Надо искать сотрудницу казино.

Джек направился к бару у левой стены. Два бармена, оба мужчины. В правом баре тоже работали двое, мужчина и женщина. Женщина рыжая, волосы густые и длинные, почти до талии. В черных джинсах в обтяжку и голубой форменной блузке, сверху расстегнутой наполовину. Смуглая шея и не совсем спрятанные от глаз крепкие белые груди. Весьма сексуальная особа, нет вопросов. Она? Она настолько чокнутая, как описывал Силачку Кид? Она опасна?

Она — потенциальная убийца?

Джек отвел взгляд от барменши и стал думать над тем, как лучше к ней обратиться. Спросить про Кида? Попробовать купить наркотики? Завести невинный разговор?

Он попытался отрешиться от шума, царившего в казино, но у него не получилось. От одного из игровых столов послышался дружный рев и вопль:

— Йе-йо, бейби, йе-йо!

Потом выиграл номер одиннадцать, и игроки снова взревели. Джек услышал постукивание колеса рулетки. «Кликети-клак», — отчетливо выговаривал стальной шарик, катясь по колесу от одной цифры к другой. От стола для игры в блэкджек донесся чей-то стон и затем женский голос:

— Тринадцать… четырнадцать.

Мужской голос:

— Раскрываюсь.

Женский голос:

— Двадцать два. Простите. — И тот же голос, хрипловатый, прокуренный и немного пропитый: — И двадцать у крупье.

Джек обернулся и стал смотреть, как женщина, чей голос он только что слышал, снова тасует колоду карт. Тасовала она механически, профессионально, но не чисто, не виртуозно. Ее движения были немного вялыми, неправильными. Джек услышал, как она сказала:

— Два туза… Хотите разделить?

Джека как магнитом потянуло к этому столу. Он забыл о барменше, остановился всего в полуметре от сидевших за столом игроков и уставился на женщину. А она сдала карты, собрала карты у проигравших, выплатила выигрыш тем, кому повезло.

Певица-барменша-дилер.

Он словно услышал голос Кида: «Силачка мечтает стать Кортни Лав, но сейчас она певица-барменша-дилер».

Дилер. Крупье.

Крупье, ведущий игры в блэкджек.

Джек обернулся, нашел взглядом Грейс. Та кивнула ему и улыбнулась. Он повернулся к женщине-крупье. Она была одета в легкую черную юбку с разрезами по бокам. Разрезы демонстрировали ее бедра, довольно полные, но крепкие. В черно-голубом топе без рукавов она выглядела стройной, крепкой и очень ярко, просто-таки опасно сексуальной. Под облегающим топом проступали торчащие соски. Руки тонкие, но мышцы накачанные. Левую от плеча до запястья покрывали татуировки, на правой татуировка цепочкой охватывала бицепс. Стрижка у нее была совсем короткая, почти мужская, волосы очень темные. Лицо белое, удлиненное, с необыкновенно высокими скулами; кожа тугая, безукоризненно гладкая.

Она отвела взгляд от карт и заметила, что Джек неотрывно смотрит на нее. Она улыбнулась и напомнила Джеку не кого-нибудь, а вампиршу. Это была улыбка кровопийцы, одновременно возбуждающая и леденящая кровь. Но Джек не пошевелился, не попятился, не перестал смотреть на нее. Через двадцать минут ее сменили за столом, и она получила небольшой перерыв. Джек сразу оказался рядом с ней, сжал ее тонкую, но крепкую как сталь руку и спросил:

— Вы знакомы с Кидом Деметром?

Она рассеянно посмотрела на него. Было заметно, что она старается сосредоточить на нем взгляд. Джек вдруг подумал: «Я ошибся. Она понятия не имеет о том, кто это такой». Но вот она улыбнулась снова, обнажив острые зубы. Силачка проговорила:

— Эй, малыш, встань на колени и перекрестись, когда произносишь это имя. Кид, черт подери, был святой.

Не так легко было уговорить Грейс отпустить его с Силачкой. Но через несколько секунд жаркой перепалки его доводы победили. Он был уверен, что, если эта женщина согласится на разговор, она будет вести себя свободнее один на один, а особенно с мужчиной. А если она действительно была опасна, им с Грейс не следовало ходить вместе. Используя единственную аналогию, какая пришла ему в голову, Джек сказал, что кто-то один из них должен остаться «под своей корзиной» и играть в обороне. И Грейс имело полный смысл стать этим самым игроком обороны. Джек сказал, что, если он не позвонит ей через два часа после того, как уйдет, Грейс должна связаться с сержантом Пейшенс Маккой из восьмого участка. Грейс неохотно согласилась. В четыре часа тридцать минут утра четвертая участница Команды Кида сказала, что может уйти с работы, и они с Джеком отправились к ней домой, где, как она сказала, она сможет «выпить, покурить и потрепаться о чем, черт побери, угодно».

Силачка (по-настоящему ее звали, как она сказала, Рита, без фамилии, просто Рита, но Джек продолжал мысленно называть ее Силачкой, уж очень ей шло это прозвище) жила на обшарпанной улочке в Ист-Виллидже. Сюда еще не заглянул экономический бум и всякие новации, бушующие в округе. Почти весь квартал занимали выгоревшие доходные дома и развалины. Один из доходных домов был тем самым, в котором жила Силачка.

— Вы здесь живете? — удивленно спросил Джек.

Дом выглядел так, будто в нем давным-давно не было жильцов.

— Живала я и кое-где похуже этого, ты уж мне поверь.

Она стала шарить в сумочке в поисках ключа от подъезда. Через несколько минут выругалась и достала ключ из правого кармана платья. Отперев дверь, пропустила Джека вперед.

Внутри оказалось еще хуже. Пол в подъезде был грязный и скользкий, а пахло так, словно никто тут много лет не прибирал. Силачка направилась вверх по лестнице, Джек немного помедлил и пошел за ней. На первой ступени валялась куча тряпья. Джек наступил на нее, и куча сердито заворчала и заворочалась.

— Это чокнутый, — объяснила Силачка. — Не обращай на него внимания.

Потом она посоветовала Джеку не обращать внимания на крысу, которая бросилась им навстречу вниз по лестнице. У Джека мелькнула мысль, что надо бы схватить Силачку за руку, вытащить ее отсюда, привезти к себе домой. Но тут он подумал: «Нет. Я слишком близок к цели. Скоро я узнаю, что происходит. Нельзя ее спугнуть. Нужно потерпеть».

Они добрались до квартиры Риты на третьем этаже. Грязноватая зеленая дверь была заперта на четыре наружных замка и один внутренний. Силачка приступила к процессу открывания двери. Орудуя ключами, она приговаривала:

— Дело не в том, что у меня паранойя. Знаю, ты думаешь, что у меня паранойя. А это просто русский образ мысли. Всегда думаешь, что кто-то пытается отобрать то, что у тебя есть.

Наконец она сумела отпереть дверь. Вошла в квартиру, включила свет, поежилась от его яркости и сразу выключила. Когда Джек переступил порог, Рита уже зажигала свечи. Не три и не четыре. Пятьдесят, шестьдесят, а может быть, сотня свечек были расставлены по всей квартире. А места в квартире было не так уж много.

Силачка жила в квартирке из двух комнат и кухни. Правда, кухню можно было назвать таковой с большой натяжкой. Каморка с белым холодильником, покрытым грязными потеками, приставными столиками, загроможденными грязными тарелками, мисками и старыми картонками из-под китайской еды. Когда Рита зажгла четыре свечи, стоявшие около раковины, заполненной до краев грязной посудой, вилками и ложками, Джек увидел, как по трещинам в стене хлынули тараканы.

В гостиной вместо занавесок на окнах висели старые тряпки и полотенца. Здесь стоял диван такого вида, что, казалось, он развалится, стоит только кому-то на него сесть, и небольшой оранжевый пластиковый ящик, выполнявший, судя по всему, роль журнального столика. И все. За открытой дверью спальни Джек разглядел горы набросанной на пол одежды и железную кровать с четырьмя столбиками.

— Знаешь, когда я сюда только попала, думала, стану моделью. Все так говорят: красивые русские девушки, как сюда попадают, сразу становятся моделями.

— И что случилось?

— Ну, может, я не настолько красивая.

— Думаю, дело не в этом.

Она невесело усмехнулась, продолжая зажигать свечи, расставленные повсюду. Наклонившись, чтобы зажечь две из них, стоявшие на полу в уголке, она подняла с пола маленькую иглу от шприца и стала ее разглядывать.

— Может быть, я нашла кое-что, что мне нравится больше, — сказала она. Покончив с зажиганием свечей, она, похоже, устала и шлепнулась на руины дивана. — Присаживайся.

— Куда? — спросил Джек.

Не отвечая — Джек даже не понял, расслышала она его или нет, — она вскочила с дивана и отправилась в кухню. Он услышал, как хлопнула дверца холодильника, как Силачка зашуршала чем-то в кухонных шкафчиках. Увидел ее. Она стояла спиной к нему и наливала вино в бумажные стаканчики. Вернувшись, она подала ему один стаканчик, наполненный почти до краев, и снова шлепнулась на диван, но на этот раз улеглась и положила голову на один подлокотник, а ноги в черных ботинках забросила на другой.

— О господи, — простонала она. — Ты не снимешь с меня сапожки?

Джек растерялся, немного подумал и поставил стаканчик с вином на обшарпанный дощатый пол. Он подошел к дивану. Силачка с готовностью приподняла левую ногу. Джек взял ее за щиколотку, ухватился за каблук и потянул. Три осторожных рывка — и сапожок снялся. Рита с блаженным выражением лица пошевелила пальцами. Не говоря ни слова, она приподняла вторую ногу. Джек проделал ту же операцию со вторым сапожком и поставил обувь на пол рядом с диваном. Силачка запрокинула голову, закрыла глаза. Джек подумал: «Не уснула ли она?» Но не успел он наклониться к Силачке, как та открыла глаза и сказала:

— Знаешь, какая была у Кида самая большая проблема? Он пытался меня переделать. А что во мне надо, черт побери, переделывать, а?

Она сделала большой глоток вина. Струйка стекла с губ на подбородок. Рита поймала ее пальцем и, выражая всем своим видом величайшее удовольствие, сунула палец в рот и принялась его обсасывать. Джек вернулся на прежнее место, взял свой стаканчик с вином и сделал приличный глоток. Вино было дешевое, слишком холодное, с привкусом уксуса, но ему было все равно. Он отпил еще немного.

— Кто-то был с ним в ту ночь, прямо перед тем, как он погиб. Знаете кто?

— Кто?

— Я не знаю. Надеялся, что знаете вы. Это была женщина.

— О, — заторможенно выговорила Рита.

Она явно опьянела.

«Уж не приняла ли она что-то, когда ходила наливать вино?» — подумал Джек.

— Кид. — Она надолго замолчала. Похоже, погрузилась в собственные размышления. — Между прочим, — выдала она после долгой паузы, — кто хочет, чтобы его переделывали?

— Это вы были с ним?

— Я с ним часто была, — буркнула она. — И хватить мне «выкать». Будь проще.

— Я про ту ночь. В ту ночь, когда он упал с балкона, вы… ты была с ним?

— Откуда мне знать, блин? — возмутилась Силачка. — Я знать не знаю, где я сейчас. Мы с тобой — где? То есть… Господи.

Она, не глядя, опустила руку, пошарила рядом с диваном, нашла пачку сигарет и коробок спичек и закурила.

— Кид был под наркотиками, когда упал, — сказал Джек.

— Да?

— Ты удивлена?

— Хочешь знать правду? Не удивлена ни капельки. У меня в мозгу эта… такая штука… как же она называется-то — в общем, ее нет. Что-то там треснуло, взорвалось — не знаю. Я в медицине не петрю.

Джек снова сделал глоток вина. К его изумлению, теперь оно показалось ему вкуснее.

— Проклятье, я скучаю по нему, знаешь? Он же мне шкуру спас. Я тебе еще не говорила? Небось, уже говорила. Извини. Я иногда не помню, что говорила, а что нет.

— Нет, — покачал головой Джек. — Ты мне не говорила.

— Серьезно?

— А что случилось?

— Ох, понимаешь… я такое отчебучила, такую глупость, блин… Это такая была долбаная глупость, что даже для меня тупо. Но все эти бабки, понимаешь… Прямо у тебя перед глазами.

Джек не сводил с Силачки глаз. Она приподнялась и села. Движения у нее были почти змеиные. Она словно бы извивалась, когда шевелилась. Она посмотрела на него, обнажила зубы и начала правой рукой теребить левый сосок. Сидела и мяла ткань кофточки, и сжимала, и вертела в пальцах. Ее голова запрокинулась назад, рот немного приоткрылся. Джек заметил, что ее взгляд стал туманным. Он было подумал, что Силачка мастурбирует. Но вдруг так же неожиданно, как начала, она прекратила трогать свою грудь. Спустила ноги с дивана, наклонилась вперед и вперила в Джека испытующий взгляд.

— Ты говоришь о своей работе? Когда ты сдаешь карты и выдаешь выигрыши? — спросил Джек, желая вернуть Силачку к теме разговора. Он посмотрел на часы. Они расстались с Грейс полчаса назад. — Про какие деньги речь?

— Про эти самые, — сказала Силачка — Про работу. Мы же там не в Вегасе все-таки. И я решила: подумаешь, суну пару фишек себе в трусики, кто заметит?

Джек только теперь заметил, что сильно вспотел. Он вытер покрытый испариной лоб. Струйка пота чуть не попала ему в глаз.

— Можно, я открою окно? — спросил он. — Тут очень жарко.

— Да открывай все, что хочешь, — сказала Силачка.

Но когда Джек подошел к окну гостиной, он с удивлением обнаружил, что оно уже открыто. Воздух был прохладный, дул легкий ветерок. Джека слегка зазнобило.

— Кто-то поймал тебя за руку? — спросил он.

— Вот это ты правильно, блин, сказал. Мне бы руки вообще отрубили, если бы я за сутки бабки не вернула. В общем, увязла в дерьме по уши.

— Пять тысяч долларов, — неожиданно выговорил Джек.

— Чего?

— Сколько ты украла?

— Да это не кража была. То есть эти бабки, они как бы ничьи были… Игровые бабки, понимаешь?

— Ты взяла пять тысяч долларов, да?

— Ну да, да. Откуда ты знаешь?

Не столько ей, сколько себе Джек сказал:

— Деньги Затейницы.

— А ты странный малый, знаешь? — изрекла Силачка.

У Джека было такое ощущение, словно маленький ключик открыл один потайной замок.

— Вот почему ему были так нужны деньги. Кид отдал эти пять тысяч долларов тебе.

Силачка разволновалась, села прямо.

— Я и глазом моргнуть не успела. То есть в тот же самый день. Просто чудо какое-то. Он прямо как ангел меня спас, понимаешь? Я мгновенно расплатилась с этими гадами, и все обошлось.

Джек снова покрылся испариной. Он почувствовал, что у него насквозь промок воротник рубашки, стали влажными ладони. Казалось, будто поднялась температура. И голова вдруг закружилась.

— Но… ты же до сих пор там работаешь, — проговорил он, и собственный голос показался ему странным, он словно стал слышать эхо.

— Ну?

— Почему тебя не уволили?

— Так ведь хороших людей нелегко найти.

Джек вдруг закачался. Подумал, что стоит сесть, но понял, что не доберется до дивана. «Говори с ней, — мысленно приказывал он себе. — Продолжай разговор. Сосредоточься на этом. Все пройдет».

— Его другие женщины… Кид когда-нибудь… говорил с тобой… про других своих женщин?

Силачка встала. Заходила по комнате. «Кружит около меня, — подумал Джек. — Как стервятник».

— О, говорил, — сказала Силачка. — Он был мастак потрепаться. Была у него богатенькая старуха из пригорода. Говорил — горячая штучка. Прямо дикая. Еще была стриптизерша; я это помню потому, что хотела, чтобы он ее сюда привел. Любовь втроем и всякое такое… Знаешь, я всегда мечтала стать стриптизершей. Наверно, это было бы круто…

Джек от слабости опустился на одно колено. Но не почувствовал, как прикоснулся к полу. Все происходило будто во сне. Он словно был отделен от собственного тела. Смотрел на себя сверху и видел, как опускается, обмякает, падает.

— Потом была еще эта мисс «Я Вся Такая Идеальная Центровая Сучка из Мира Искусства». Про эту он трещал не переставая. Меня от этого тошнило. А меня не так просто до такого довести, чтобы меня затошнило.

Она остановилась рядом с Джеком и уставилась на него сверху вниз. Она его ни капельки не жалела. Настоящая хищница. А у него словно бы затекли руки, начало покалывать ладони. Левая рука онемела. Он потянулся к Силачке, обхватил обеими руками ее крепкие бедра, его качнуло вперед.

— И про тебя он много чего говорил, — сказала она.

«Как она далеко… Я никак не могу толком ее разглядеть…»

— Господи, чего я только про тебя не знаю! Про этот твой идиотский крематорий с кровавым мясом. Про твою роскошную квартирку. Про этот, как его… балкончик, которого ты так боишься. Про твой страстный роман в Лондоне. Как вы с женой все старались заделать ребеночка, а она сделала аборт. Кид мне все-все про тебя рассказывал. Иногда даже сам не понимал, что рассказывает…

Казалось, она говорит замедленно. Все вокруг стало замедленным. Его руки медленно скользили вниз по ее ногам. Ее кожа казалась такой гладкой, такой теплой. Он не мог больше держаться, растянулся на полу, его подбородок лег на ее обнаженную ступню. Мыском другой ноги она приподняла его подбородок, и Джек почувствовал, как переворачивается на спину. Потом на живот. Катится, катится по дощатому полу…

— Я знаю, почему ты здесь, — проговорила Силачка. Ее голос звучал еще медленнее и глуше, словно запись, которую проигрывают на неправильной скорости. — Я знаю, чего ты от меня ждешь, каких слов. Это я тоже поняла. Но когда он явился, чтоб купить треклятую кислоту, я не знала, для кого она. Я не знала, что он собирается с ней делать…

Остальное потеряло для Джека всякий смысл. Слишком медленно. Слишком далеко. Он поплыл. Его почти не стало. Его последняя мысль была: «Мерзкая тварь, что ты подмешала в свое пойло?»

Потом он затих, перестал шевелиться. Он лежал на спине, а Силачка опустилась рядом с ним на колени и стала гладить его грудь.

— Будет клево, — приговаривала она. — Будет еще как клево…

44

Он так и не понял, что ему приснилось, а что было на самом деле. Ни пока это происходило, ни потом, когда все закончилось.

Все так перепуталось, исказилось. Да, все было искаженное. Но порой было чудесно. И смешно. Та-а-а-ак смешно… Он просто не мог удержаться от смеха, не мог перестать хохотать. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо. Пока не стало плохо. И потом уже ничего смешного не было. Он плакал и плакал и не мог перестать плакать. Слезы изнурили его. Стало страшно. Невыносимо.

Порой он был обнажен. Лежал на кровати голый и не мог пошевелиться, не понимал почему, но пошевелиться не мог, а Кэролайн, милая Кэролайн, лежала на нем, и они сливались в экстазе, и она закатывала глаза от наслаждения, и повторяла снова и снова: «Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя».

А потом вдруг это уже не была Кэролайн. Она исчезла, вместо нее возникла Силачка. Она хохотала и стонала. А иногда с нее капало — но что? Так сильно капало… Что-то красное. Вино. Кровь. Красное красное красное повсюду…

А Грейс? Как сюда попала Грейс? Она тоже была голая. Она прижималась к нему. Милая. Маленькая. Он желал ее сильнее, чем когда-нибудь кого-нибудь желал в жизни. Она что-то говорила, да, она говорила: «Цель». Она это так произносила: «Ц-ц-ц-ц-це-е-е-е-л-л-л-ль», и было похоже на стук колес поезда, утихавший вдали, за поворотом. Он был внутри ее. Она лежала на нем, а он был внутри ее и чувствовал это. Она наклонялась к нему, ее грудь касалась его обнаженной груди. И она была такая красивая. Такая кра-а-а-аси-и-и-ива-а-а-я-я-я. Губы мягкие и влажные. Он целовал ее. Ее язык прикасался к его зубам. Ее дыхание было свежим, благоуханным. Казалось, будто к его лицу прикасается ветка глицинии. Но вдруг ее язык стал слишком большим, перестал помещаться у него во рту. Он стал длинным, как змея. Нет, это в самом деле была змея. Она шипела и лизала его, но при этом проползала мимо кровати, по полу. Такая толстая и становилась все толще. Она вырастала на глазах. Раздувалась, будто шар, в который накачивают воздух. Она заполняла собой комнату. И удлинялась. И вытекала через окно…

Окно… Из окна… Это он, он вытекал из окна.

Нет, нет. Не из окна. Он падал с балкона. Это был балкон Кида. Он сверзился с балкона и падал. Камнем летел вниз! Все быстрее, быстрее, быстрее… Он вот-вот должен был удариться оземь!

Он услышал крик. Это он кричал? Да, да, кричал он, потому что теперь повсюду вокруг было красное, оно покрывало его, наводняло комнату бурной волной, заливало до самого потолка. Куда бы он ни посмотрел — красное. Повсюду и везде.

И он сливался в экстазе со всеми по очереди. И со всеми вместе. Как же это могло быть? Но это было. Равномерный, жесткий, ритмичный секс. Новенькая. Такая красивая, такая нежная. Затейница. Ее усмешка, нож в ее руке. Гробовщица. Ее длинные ногти царапают его спину, разрывают плоть. Силачка. Ее острые зубы вгрызаются в его шею, в плечо, а потом она взрывается красным, а он опять начинает кричать. И даже Эмма. Сексуальная, восхитительная Эмма из далекого прошлого. А потом вернулась Кэролайн. Она его успокаивала. Любила его. Оберегала…

Он хотел сказать ей: «Меня нельзя уберечь. Я уже почти все сделал. Вроде бы я их всех разыскал, но одной не хватает. Мне не будет покоя, пока я не найду ее». Не хватало Убийцы. Где же Убийца? Почему он никак не мог разыскать Убийцу?

Опять красное. О боже, это просто невозможно, откуда же взялось столько красного? Но оно было. Кэролайн исчезла, утонула в красной реке. В бурной красной реке…

И голос Кида. Как же это мог быть голос Кида? Он звучал… Он говорил: «Скажи, когда будет больно… Скажи, когда будет больно…»

И еще больше красного… И еще больше боли…

Нагие тела.

Секс.

Все вместе.

По одиночке. Вместе.

Красное красное красное красное.

Скажи, когда будет больно.

Когда… прокричал Джек… Когда Когда Когда Когда Когда Когда Когда! Пожалуйста, господи, так больно! О боже мой! Как бо-о-о-о-о-о-ольно!

45

Только через несколько секунд он осознал, что не спит.

Во рту пересохло, он чувствовал ужасный привкус, как будто сжевал ведро песка. Язык был покрыт толстой шершавой коркой, а когда он попробовал кашлянуть, получилось что-то вроде хриплого карканья. Он словно бы не разговаривал много-много лет и у него перестала работать глотка.

Джек не мог сориентироваться. Он понятия не имел, долго ли проспал, который сейчас час. Нужно было посмотреть на часы. Но он не смог этого сделать. Его левая рука была пристегнута наручником к столбику спинки кровати. Он еще не совсем понял, где находится. Дернул руку к себе, но освободиться не смог. Дернул еще раз, сильнее, и из-за боли, с какой браслет наручника врезался в его запястье, к нему по каплям начала возвращаться реальность: он разыскал Силачку, пришел к ней домой, они разговаривали, и он выпил вино с подмешанным к нему галлюциногенным наркотиком. Что случилось потом, он точно не помнил, но какие-то вспышки озаряли его мозг, и с этими вспышками приходили гнев, и смятение, и унижение — и, чего греха таить, приятное волнение.

Он снова дернул руку. Никакого толку. Но сумел повернуться на бок и вдруг обнаружил, что на кровати лежит не один. Он повернул голову направо. Рядом с ним лежала Силачка. Голая. Она еще спала. В ярости Джек толкнул ее правой рукой в спину, но она не проснулась. Охваченный злостью, он стал снова толкать ее, но, когда его рука прикоснулась к ее позвоночнику, он заметил, что на простыне около поясницы женщины — красное пятно. Он увидел и ее ноги, и ноги тоже были забрызганы красным. Джек осмотрел свое обнаженное тело и обнаружил, что он тоже весь запачкан чем-то красным. Грудь, одна рука, бедро были покрыты густой алой кровью.

Ему хотелось закричать: «Проснись, чокнутая сучка!», но кричать не имело смысла. Свободной рукой он схватил ее за плечо, повернул к себе и увидел реку крови, залившую ее шею и грудь. Увидел глубокие колотые раны. Увидел, что у нее распорот живот.

Джек рванул руку к себе изо всех сил, кровать задребезжала, но освободиться он так и не сумел. Наручник врезался в запястье. Он опять потянул руку к себе, скрипя зубами. Он уже был близок к панике. В постели с трупом, залитый кровью этой женщины… Но он заставил себя успокоиться. «Нельзя паниковать, — говорил он себе мысленно. — Ты видел уже столько мертвых тел, столько крови и разодранной плоти». Кровь и раненая плоть — вот и все, и ничего с этим сейчас нельзя было поделать, и он заставил себя закрыть глаза и думать. «Думай, думай…»

Джек стал рассматривать спинку кровати. Перестал тянуть руку к себе и повернулся так, чтобы ухватиться обеими руками за шарик, венчающий столбик. Он крепко сжал в пальцах шарик и подтянулся. Напрягся и почувствовал, как что-то подалось под руками. Он сделал глубокий вдох, снова ухватился за столбик и снова подтянулся. И еще раз. Он подумал, что ему, наверное, показалось, что что-то сдвинулось с места, но он прогнал эту мысль и заставил себя встать на колени, уперся ими в матрас. Постарался распрямиться, насколько было возможно. Сжал зубы, напряг тело изо всех сил и на этот раз действительно почувствовал, как что-то сдвинулось с места. Потянул еще раз — еще одна подвижка. Потом отчаянный рывок — и металлический столбик выскочил из более широкой опорной металлической трубки. Джек слез с кровати. Пошатываясь, снял со столбика наручник. И бросился к телефону, слыша, как звякает о браслет цепочка…

Телефон был отключен. Нет. Не отключен. Отрезан. Телефонный провод был перерезан — его кусок торчал над плинтусом.

Дрожа и хрипло дыша, Джек увидел свои брюки, скомканные и лежащие на полу. Он натянул их, обшарил карманы в поисках мобильного телефона, но вспомнил, что оставил его дома, забыл взять, когда собирался на встречу с Грейс. Нашел рубашку — пуговицы были оторваны. Но он все же надел ее и, не подумав поискать носки и туфли, бросился к двери, сбежал вниз по лестнице, прыгая через несколько ступенек, и выскочил из подъезда. Побежал по улице. Впереди, на углу, заметил телефонную будку.

Промчался мимо припаркованной машины, и вдруг ее ветровое стекло взорвалось. Джек пошатнулся. Послышался второй взрыв. Позади него рассыпалась на тысячи осколков витрина магазина. Первая мысль у Джека была: «Начался Апокалипсис. Весь мир взрывается. Безумие одержало верх, воцарился полный хаос». Но тут он понял, что происходящее не носит такого уж глобального масштаба. Все было более банально и намного, намного опаснее.

Кто-то стрелял в него.

Что творится, черт возьми?

Что же, черт побери, творится?

Позади треснуло еще одно стекло. Джек спрятался за припаркованной машиной, бросился на асфальт. Заработала сигнализация, вой понесся по улице. Послышались шаги. Кто-то куда-то бежал. А потом осталось только завывание сигнализации. Джек лежал на земле, задыхаясь. Когда он наконец отважился поднять голову, то увидел, как подъехала и резко затормозила полицейская машина. Выскочили двое полисменов в форме, с пистолетами в руках. Один бросился по улице в ту сторону, куда чуть раньше побежал какой-то человек. Второй остановился рядом с Джеком и велел ему не шевелиться, иначе он всадит пулю ему в голову.

А Джек был только рад не шевелиться.

Он опустил голову, увидел кровь, все еще покрывавшую его тело, перевел взгляд на полицейского в надежде, что в его глазах отражаются страх и невиновность. Потом Джек лежал неподвижно, пока не вернулся второй полицейский. Остановился рядом с первым, покачал головой. Видимо, никого не догнал. Тут подъехала и остановилась вторая машина. Из нее выскочила сержант Пейшенс Маккой, взбешенная, как черт. «Небось, — подумал Джек, — собиралась позавтракать со своим муженьком».

Они стояли на грязной, обшарпанной лестничной клетке рядом с квартирой Силачки. Слесарь пытался освободить Джека от браслета наручников. Копы обыскивали спальню, осматривали тело, дюйм за дюймом изучали всю квартиру. Довольно скоро установили, что Силачку ранили четырнадцать раз, но орудия убийства не нашли ни в квартире, ни где-либо на улице поблизости от дома. Отправили людей с заданием осмотреть мусорные баки, прочесать ближайшие переулки, но, похоже, мало кто надеялся на положительный результат.

Маккой обнаружила туфли и носки Джека, и он надел их. В багажнике ее машины нашлось одеяло. Хотя на улице было не так уж холодно, Джек с радостью завернулся в плед. Сержант не говорила ни слова. Она ждала, пока с Джека снимут наручники. Наконец это произошло, и слесарь ушел. Только тогда Маккой кивнула и проговорила:

— Давайте начнем с самого начала, и вы расскажете мне все, но на этот раз я вам поверю. А потом посмотрим, удастся ли нам поймать этого чокнутого ублюдка.

Джек кивнул и заставил себя вспомнить все подробности, какие только смог. Маккой приготовила горячий кофе. Джек вел рассказ и благодарно прихлебывал кофе. Он рассказал все — с того момента, когда Кид вошел в его гостиную. Разговоры о Команде, все мелочи. О похоронах Кида, о том, как он впоследствии разыскал Гробовщицу. Объяснил, что произошло в квартире Кида, как с ним обошлись в похоронном бюро Гробовщицы. Рассказал о разговоре с Брайаном, после которого сумел разыскать Кима. О том, как нашел Затейницу, о том, что именно произошло в ночь ее убийства. О том, как он нашел Новенькую. Затем он сказал:

— Но про нее вы, наверное, знаете. Это она вам позвонила. — Заметив непонимающий взгляд Маккой, он добавил: — Она ведь вам звонила? Я же не вернулся. На самом деле, если бы я был занудой, я бы спросил: вы что, раньше приехать не могли?

Когда Маккой в конце концов сказала, что не может понять, о чем он говорит, Джек покачал головой. Он словно бы разговаривал с кем-то, кто не понимает английского языка.

— Грейс Чайлдресс, — сказал он. — Новенькая. Она была со мной в игорном клубе. Я попросил ее позвонить вам, если я не вернусь к ней через два часа. Это было четыре или пять часов назад, а вы приехали только что, значит…

— Никто не звонил и ничего про вас не говорил, — оборвала его Маккой.

— Да нет же, она звонила, — сказал Джек сержанту. — Она должна была.

— Я здесь оказалась потому, что в то самое время, когда кто-то палил по вам на улице, парень из соседней квартиры, — она кивком указала на дверь квартиры напротив, — вышел из дома на работу и увидел все это дерьмо. — На этот раз она указала кивком на залитую кровью квартиру Силачки. — Кто-то еще сообщил о выстрелах, а тут поблизости находилась наша машина.

— Но она должна была вам позвонить, — повторил Джек. — Я не понимаю.

— Я тоже не понимаю, — сказала ему Маккой. — Но думаю, вам бы лучше сообщить мне ее адрес и номер телефона.

— Значит, есть какая-то причина, почему она не позвонила, — настаивал Джек. — Это сделала не она. Этого не может быть.

— Еще несколько дней назад я очень многое считала невозможным, — проворчала Маккой и покачала головой. — Просто дайте мне эти сведения. Я хочу немедленно найти ее. Потому что если убийца не она, то велика вероятность, что тот, кто это сделал, попытается превратить ее в очередной труп.

Джек кивнул, грустным голосом назвал имя и фамилию Грейс, ее адрес. Номер телефона он вспомнить не мог, но Маккой сказала, что насчет этого волноваться не стоит, что номер они найдут. Она извинилась, на минутку ушла в квартиру, и Джек услышал, как она передает сведения одному из полицейских. Через минуту оба вышли на лестничную клетку. Маккой осталась с Джеком, другой полицейский пошел вниз по лестнице.

— Он ее разыщет, — заверила Маккой. — Так или иначе.

Она заметила, каким взглядом он провожает полицейского, и поняла, что Джек тоже хочет пойти и проверить, все ли в порядке с женщиной, которую он называл Новенькой, но тем не менее она попросила его продолжать рассказ.

— Только так мы сможем положить этому конец, — сказала она настойчиво. — Помочь нам вы можете, только если будете рассказывать дальше.

И Джек стал рассказывать дальше. Он вернулся назад, рассказал Маккой все, что сумел вспомнить о Команде. О мире Кида и его Черточках. Маккой попросила его подробнее рассказать о Грейс, и Джек сказал, что, по его мнению, она стала Новой Целью, и еще упомянул о том, что Кид как-то раз романтично высказался насчет того, что Рим — это цель. Рассказал об Ошибке — женщине из прошлого Кида, которая возникла вновь, и о том, что Кида пугали и их прежние, и нынешние отношения. Рассказал о проникновении в свою квартиру. Потом возвратился к Силачке и рассказал о том, как нашел ее в ночном клубе, подробно поведал, как оказался в ее квартире, и обо всем, что успел о ней узнать: про то, как она украла деньги в казино, как Кид одолжил ей пять тысяч долларов, взятые им в долг у Затейницы. Сейчас все эти факты для него смешались, их было трудно рассортировать, тем более что подробности общения с Силачкой возвращались к нему отдельными вспышками.

«Я знаю про тебя все, — говорила она. — Господи, чего я только про тебя не знаю. Про этот твой идиотский крематорий с кровавым мясом. Про твою роскошную квартирку…»

Он рассказал Маккой, как у него начала кружиться голова. Сначала он подумал, что от усталости, потом — что от духоты. Только когда он начал пошатываться, он понял, что в вино был подмешан наркотик.

«Про этот, как его… балкончик, которого ты так боишься…»

Джек рассказал Маккой о том, что говорила Силачка о наркотиках:

«Я знаю, почему ты здесь… Я знаю, чего ты от меня ждешь, каких слов. Это я тоже поняла. Но когда он явился, чтоб купить треклятую кислоту, я не знала, для кого она. Я не знала, что он собирается с ней делать…»

— Что же она поняла? — спросила Маккой.

— Не знаю. Но думаю, она имела виду, что знает, кто убил Кида.

— Как это получается, что вроде бы все это понимают, кроме нас, проклятье? И кто приходил покупать кислоту? Кид?

— Я так понял, что он, — сказал Джек. — Но точно сказать не могу. Я ничего не могу точно сказать. Ни в чем не уверен.

Было что-то еще, но Джек не мог выудить ничего из своей памяти. Он снова ослабел, мозг работал неважно. Маккой заметила, что он плоховато себя чувствует, и сказала, что он сделал более чем достаточно и что она отвезет его домой.

«Я что-то упускаю, — думал Джек. — Черт возьми, что же я упускаю?»

По пути Маккой размышляла вслух. Она пыталась осмыслить то, что ей рассказал Джек, но у нее получилось не лучше, чем у него.

— Мы нырнем в прошлое Кида, — сказала она. — Посмотрим, может, выкопаем там что-нибудь такое, что нам поможет. Проглядим его документы за время учебы в старших классах и колледже. Кроме того, я еще разок потолкую по душам с миссис Мильярини.

— Я думаю, виновата она, — сказал Джек.

— Нет. Я так не думаю, — возразила Маккой. — Конечно, я об этом с ней поговорю. Но есть одна мелочь, которая не укладывается на место.

— Какая мелочь?

— Зачем ей понадобилось оставлять вас в живых? Уж если ваша Гробовщица что-то знает наверняка, так это то, что нельзя быть беззаботной и сентиментальной. Если это сделала она или кто-то из тех, кто на нее работает, что-то не сходится. Вы — самый первый, кто бросил ей вызов. Вы — единственный, кто соединил между собой кое-какие кусочки головоломки. Вы сумели разыскать других женщин, и давайте предположим, что тот, кого мы ищем, убил этих женщин, потому что они что-то знали, потому что они могли привести нас туда, куда мы хотим добраться. Ну вот. И тот человек, у которого были самые лучшие шансы возглавить поиск, то есть вы, сам пришел, тепленький. Не складывается. В особенности это не похоже на женщину типа малышки Эвы. Зачем убивать Силачку, а вас оставлять в живых, чтобы вы могли продолжать поиски?

На это у Джека ответа не было. А у Маккой был.

— Вы что-то знаете, Джек. Вы знаете что-то такое, о чем сами не догадываетесь. Вы — ключевая фигура, есть какая-то связь между вами и тем, кто творит все эти ужасы.

— Нет, — проговорил Джек и покачал головой. — Я не был знаком ни с одной из этих женщин. Я никогда не слышал о них до тех пор, пока мне не рассказал Кид. Я никогда не встречался ни с кем из них до тех пор, пока не начал их разыскивать.

— Вы этого наверняка не знаете.

— Знаю. Я познакомился…

— Вы познакомились со всеми, кроме двух. Может быть, кроме трех.

— Я не видел Убийцу и, вероятно, Цель. Цель номер один. И еще — Ошибку.

— Вы не знаете, кто это такие, — продолжала Маккой. — Вы их никогда не видели, не знаете, как их зовут, так откуда же у вас, черт побери, такая уверенность, что между вами нет никакой связи?

— Я думаю, что, разыскав Убийцу, мы получим виновницу.

— Насчет того, кто виновен, у нас есть новости плохие и хорошие: почти все остальные женщины ликвидированы. Пока интуиция вас не подводила, Джек. Меня моя подвела очень здорово, но теперь вы на моей территории, и я говорю вам, что Кид — ключ ко всему. А вы знали Кида. Вы знали его настолько хорошо, чтобы не сомневаться в том, что он себя не убивал, правда?

Джек кивнул.

— Значит, вы знаете что-то еще, — сказала Маккой. — И ваша задача в том, чтобы попытаться понять, что же вы, черт бы вас побрал, знаете.

Первое, что сделал Джек, войдя в свою квартиру, — он позвонил Грейс. Она не ответила. Прозвучала запись на автоответчике о том, что ее нет дома.

— Это Джек, — сказал он в трубку после того, как автоответчик попросил его оставить сообщение. — Позвони мне, чтобы я знал, что с тобой все в порядке.

Он принял сеанс горячего пара в душевой кабинке и парился, пока можно было терпеть. Потом включил холодный душ и постоял под ледяной водой. Растер все тело полотенцем, оделся. Он боялся того, чем собирался заняться. Он не мог понять точно почему, но что-то ему подсказывало, что дорожка ведет его туда, куда сам он идти совсем не хочет. Но он понимал и то, что идти надо, если он хотел, чтобы ужас закончился, если хотел, чтобы прекратились убийства. Он понимал: Маккой права. Он что-то знал, и настала пора выкопать это из своей памяти.

«Вы — ключевая фигура, — сказала Маккой. — Есть какая-то связь».

Но, черт побери, какая связь?

Что он знал? Какую тайну?

Из какого времени?

«Вот это меня и пугает», — думал Джек. Он не понимал почему, но знал, что именно это удерживает его и не дает нормально мыслить.

Из какого времени эта тайна?

Джек пошел к компьютеру и открыл файл, в котором собрал информацию о Киде.

Он стал просматривать сведения, стараясь вспомнить все, что за прошедшее время узнал о женщинах Кида от них самих и от Брайана.

Кид учился в Сент-Джонс-колледже. Там он был защитником в футбольной команде. После третьего курса он ушел, а почему — этого Джек с Кэролайн так и не узнали. Возможно, это было как-то связано с его товарищем по команде, получившим травму во время тренировки, — травму, в результате которой его парализовало. Какая у них была связь? Какие отношения? И что еще могло вынудить его бросить учебу?

Вопрос номер один. Случай на футбольном поле, конечно, был ужасен, но это ли так сильно повлияло на Кида? Почему травма товарища по команде заставила его уйти из колледжа и убежать в другой штат? И как — если это действительно имело место — это могло быть связано с тем, что происходило сейчас?

«Хорошо. Что дальше? Думай!»

Какое-то время Кид болтался без дела. Потом продолжал учебу в Университете штате Мэриленд и получил там степень бакалавра. Почему именно там? И что еще могло там случиться? Там он познакомился со своей первой Целью. Кто она была такая? Почему их роман прервался? Кид говорил: она предпочла другого мужчину. Кого? Имело ли это какое-то значение?

Зачем Кид вернулся в Нью-Йорк? Во что мог вляпаться так, что это привело к его смерти?

Все сводилось к одному и тому же — к женщинам.

Затейница. Ее Джек разыскал. Она оказалась в точности такой, какой ее описывал Кид. Красивая, умная и печальная. Она дала Киду пять тысяч долларов, а он ей их не вернул. Кид сказал ей, что деньги нужны, чтобы заплатить за учебу, но он солгал. Он отдал деньги Силачке. Почему он солгал? Потому что деньги предназначались для другой женщины? Потому что Затейница могла приревновать его к другой? Джек решил, что деньги тут ни при чем. Но о чем знала Затейница? Почему ее прикончили? Она говорила, что что-то слышала и замечала, но что? Не унес ли убийца что-то из ее квартиры?

Новенькая. Грейс. Джек просмотрел свои записи и обратил внимание на слова Кида о том, что она опасна. Но Джек не мог поверить, что Грейс способна на жестокость. Он осознавал, что его тянет к ней, что она ему нравится; ему трудно было сохранять объективность. Но почему она не позвонила Маккой? Почему не позвонила ему? Где она сейчас?

Где она находилась, когда убивали Силачку, когда стреляли в Джека?

Цель номер один. Вряд ли это сделала она. Она давно сошла со сцены событий. А вот Цель номер два… Кто это такая? Грейс? Джек был почти уверен, что она стала Целью, но не на все сто. Существовал ли кто-то еще? Еще кто-то, у кого были какие-то тайны? Кто-то, кто знал тайну Кида?

Ошибка. О ней Кид говорил очень мало. Здесь он вел себя наиболее скрытно. Говорил, что у них не было интимной близости, но при этом отношения носили любовный характер. Была ли Ошибка влюблена в Кида? Не была ли она влюблена в него все эти годы? Могла ли она убить его из-за неразделенной любви?

И наконец, Убийца. Тут Джеку практически не от чего было оттолкнуться. Она получила серьезную психологическую травму после какого-то происшествия в юности. Вот, собственно, и все. Маккой сказала, что это может быть кто угодно. Кто? Знал ли он эту женщину? Она была как-то связана и с ним, и с Кидом?

Кто?

Джек встал со стула и зашагал по комнате. У него ничего не получалось. Чем больше он обрастал информацией, тем сильнее все запутывалось.

Что он упускает?

«Господи, чего я только про тебя не знаю. Про этот твой идиотский крематорий с кровавым мясом. Про твою роскошную квартирку… Про этот, как его… балкончик, которого ты так боишься».

Джек чувствовал себя оскорбленным, думая о том, что рассказывал Кид этим женщинам о человеке, который был им известен только по прозвищу Мясник.

«Про твой страстный роман в Лондоне…»

Господи боже! Откуда она могла об этом узнать? А откуда об этом мог узнать Кид? Это было невероятно. Она вправду так сказала? Или ему померещилось?

«Как вы с женой все старались заделать ребеночка, а она сделала аборт…»

Нет, это было совершенно невозможно! Она не могла знать об этом! Он ведь сам пытался про это забыть. Это было слишком болезненно, и он запер эти воспоминания на замок. Он даже Дому не говорил об этом. Они так отчаянно хотели ребенка. Кэролайн была беременна, когда он уехал в Англию и у него там случился роман с Эммой. А вскоре после его возвращения Кэролайн сделала аборт. Она сказала ему, что сделала это, что она больше не хочет детей, и, хотя ни он, ни она об этом не говорили, оба понимали, что это из-за того, что произошло в Лондоне. Как Кэролайн узнала о том, что там случилось, этого Джек так и не понял. У него были свои подозрения, но это не имело значения. Значение имело то, что он сделал Кэролайн больно, а она могла ответить на это только так. Они сотворили дитя по любви, а она уничтожила его от боли.

Но они это пережили — и по отдельности, и вместе. Он ранил ее, но рана затянулась. В конце концов Кэролайн все поняла, и понимание сблизило их. Но это было настолько личное, настолько интимное. Процесс заживления раны заставил их потянуться друг к другу…

Джек расправил плечи и остановился. Он чувствовал, как что-то гнетет его, но что — не мог понять. Что-то не вытанцовывалось.

Это было настолько личное…

И как же тогда, спрашивается, об этом могла проведать Силачка? И о его романе в Лондоне? Как?

Поток сознания перенес Джека к крыльцу перед домом, в котором жила Грейс. Он вспомнил, как стоял там с ней, как спросил, что такого страшного, пугающего наговорил ей Кид.

«Это может показаться безумным. Но мне показалось, что он хочет, чтобы я о чем-то узнала на случай, если… если вы меня разыщете. Как еще это объяснить, не знаю. У меня возникло такое ощущение, что происходило что-то такое, что длилось уже довольно долгое время. Несколько лет. И я думаю, что он чувствовал себя ответственным за определенные вещи, за людей, которым было больно. Может быть, даже за гибель людей».

«Каких людей?» — спросил у нее Джек. Но она не знала.

Потом он снова переключился на Силачку.

«Как вы с женой все старались заделать ребеночка, а она сделала аборт…»

Что же тут было не так?

«…Происходило что-то такое, что длилось уже довольно долгое время. Несколько лет».

Сколько лет? Что продолжалось несколько лет?

«…Он чувствовал себя ответственным за людей, которым было больно… Может быть, даже за гибель людей».

Каких людей?

«Но твоя жена сделала аборт…»

Откуда она узнала?

«Может быть, даже за гибель людей».

Кого? Каких людей?

«Твой роман…»

«Аборт…»

— О господи…

Джек произнес это вслух и вздрогнул от звука собственного голоса. Он понял, что так пугало его в воспоминаниях о прошлом. Получалось, что он все время знал об этом. Он знал о существовании связи. Но не понимал этого, не хотел понимать. Однако знал, знал.

Кид рассказал Силачке об аборте, который сделала Кэролайн.

Но Джек никогда не рассказывал об этом Киду.

Джек не рассказывал об этом никому, ни единой душе. А это значило, что Киду об этом мог рассказать один-единственный человек.

Один-единственный человек…

Но как это могло произойти? Как? Почему? И когда?

Джек заставил себя не торопиться, хотя от волнения у него засосало под ложечкой. Он вернулся к компьютеру нарочито медленным шагом и сразу переключился на программу «Сайлок Холмс». Он знал, что искать, и стал листать страницы, пока не нашел:

ИСКАТЬ:

Номера лицензионных достоверений

Номера страховых полисов

Бизнес-информация

Незарегистрированные номера телефонов

Неизвестные адреса

А ниже:

ОПРЕДЕЛИТЬ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ:

Давно потерянных друзей

ОБНАРУЖИТЬ:

Грязные тайны, которые от вас скрывают ваши родственники

Криминальное прошлое

Узнать все о бойфренде дочери

СОСЕДИ!

Узнать, есть ли им что скрывать!

Подтверждение наличия образования! Действительно ли он закончил колледж!

Узнай это!

Подтверждение наличия образования.

Джек дважды щелкнул «мышью» по этому параметру. Быстро набрал настоящее имя Кида — Джордж Деметр. Набрал домашний адрес Кида на Стейтен-айленде. Впечатал названия Сент-Джонс-колледжа и колледжа в Мэриленде. Затем щелкнул «Проверить» и стал ждать. Ждать пришлось недолго.

На дисплее возникло имя Кида и дата его рождения. Появились данные о том, что он действительно три года учился в Сент-Джонс-колледже Нью-Йоркского университета. Были указаны точные даты зачисления в колледж. Даже о его занятиях в неучебное время было сказано: «Участник команды колледжа по футболу с первого по третий курс».

Джек продолжал поиск. Он знал, что ему предстоит найти, он в этом просто не сомневался. И нашел.

Кид солгал ему. Он закончил учебу не в штате Мэриленд. Он никогда не учился ни в каком учебном заведении в штате Мэриленд.

Джек начал понимать, что произошло, и в его голову хлынули мысли и образы, завертелись, будто смерч. У него закружилась голова, он откинулся на спинку кресла.

Ежедневник Кида. Тот, который Джек нашел в квартире, принадлежавшей Гробовщице. Там все время повторялось прозвище Цель. И еще имя — Шарлотта. «Это не имя, — подумал Джек. — Это вовсе не имя человека. Это место. Сокращенное, закодированное название места!»

Грейс:

«Что-то плохое происходило с людьми вокруг него. С людьми, которых он любил».

Силачка:

«Вы с женой все старались заделать ребеночка, а она сделала аборт…»

Грейс:

«Он чувствовал себя ответственным за определенные вещи, за людей, которым было больно. Может быть, даже за гибель людей…»

Но нет, это было невозможно. Невозможно, черт побери!

Маккой:

«Вы — ключевая фигура, есть какая-то связь между вами и тем, кто творит все эти ужасы».

«Нет тут ничего невозможного, — с тоской подумал Джек. — Это очень даже возможно. И связь есть. Она тянется от одного кошмара к другому».

И тут он кое-что вспомнил. Он вспомнил то, что сказала ему Кэролайн за несколько месяцев до открытия ресторана в Шарлотсвилле. Тогда он решил, что она говорит о ресторане. Но теперь он думал иначе.

«Вот так я чувствую себя в Виргинии, — сказала она тогда. — У меня там есть кое-что красивое. Мое».

Джек заставил себя вернуться взглядом к дисплею монитора. И увидел название второго колледжа, который посещал Кид. Увидел, где находится это учебное заведение. Увидел даты времени учебы.

Университет штата Виргиния.

В тридцати минутах от Шарлотсвилла.

Там Кэролайн почти целый год готовила открытие ресторана.

Это Кэролайн рассказала Киду о своем аборте. Только так он мог узнать об этом.

«Он чувствовал себя ответственным за определенные вещи, за людей, которым было больно. Может быть, даже за гибель людей…»

Кид солгал тогда, когда вошел в гостиную Джека после долгого отсутствия. Он знал о смерти Кэролайн и ранениях Джека до того, как вернулся в Нью-Йорк, до того, как зашел к Дому. Он вернулся в Нью-Йорк специально для того, чтобы вылечить его, — теперь Джек это понимал. Чтобы спасти его. Потому что Кид не сумел спасти женщину, которую любил. Его Цель.

Кэролайн.

Джек Келлер не был в Шарлотсвилле со времени трагедии в ресторане. Он сказал себе, что никогда не вернется туда. Но теперь решил вернуться. Он должен был это сделать. Все пути вели туда. И, едва приняв решение, он понял, что выезжать придется немедленно. Ну, не совсем немедленно. Сначала нужно было кое-что сделать.

Сначала он поплакал.

46

Все оказалось намного проще, чем можно было ожидать. Проще, чем в Шарлотсвилле, а уж там-то было легче легкого.

Проще, чем с черномазой бабой в парке.

Проще, чем со стриптизершей в ванне, и даже проще, чем с той грязной дурой, той неряхой, которая была под кайфом и беспомощно стонала на кровати.

Эта ждала. Она ждала своей смерти. Она улыбалась и протягивала навстречу руки. Что могло быть проще этого?

Ничего.

Ее кожа треснула, а она не пикнула. Вроде была такая свирепая, такая сильная, а ее оказалось порвать так же легко, как клочок дешевой бумаги. Шея, а потом грудь… Разрезана, разодрана. Она обмякла и упала, как тряпичная кукла, и осталась лежать на полу в своей спальне.

Легко, легко и просто.

Вот только некстати появился ее мужик. Она же сказала, что они одни, поэтому было довольно неожиданно, когда дверь открылась и комнату заполонил злобный рев. Да, это была неожиданность, но это ничего не меняло. Мужик был сильный, но не очень. Старый, не спортивный. И с ним все тоже получилось без труда. Он умер так же быстро, как остальные.

Вот что главное в смерти, правда?

Смерть существует всегда, а наступает так быстро.

Жизнь была длинна и тяжела. Так тяжела.

А смерть наступает быстро. И очень, очень легко и просто.

47

Сержант Пейшенс Маккой разложила на рабочем столе фотографии.

Она понимала, что увидит их не только здесь. К завтрашнему утру они появятся во всех таблоидах, от «Инкуайер» до «Нью-Йорк пост». Она понятия не имела о том, каким образом криминалистические снимки попадают в газеты, но это происходило всегда. А эти снимки были вполне достойны первых страниц.

Джо и Эва Мильярини зарезаны насмерть в собственном доме.

В собственной спальне.

Господи. Как могло получиться, что главу одного из мафиозных семейств Нью-Йорка прирезали в его загородном доме?

Маккой чувствовала, как начинает болеть голова. Боже, боже. Только мигрени ей не хватало.

Маккой потратила день на поиски Грейс Чайлдресс. Безуспешно. Эта женщина исчезла. Сержант и ее напарник побывали в доме, где жила Грейс. Квартира оказалась съемной. Маккой это не понравилось. Это указывало на отсутствие корней. Паршивый признак. Они уговорили судью немедленно выдать им ордер на обыск квартиры, но обыск мало что дал. Единственное, что стало ясно, так это то, что из квартиры исчезло изрядное количество одежды Грейс. Все выглядело так, словно Новенькая Кида, она же его Цель, уложила вещички и смоталась. Маккой пустила по ее следу уйму народа, но пока поиски не дали особых результатов. Соседи были с ней едва знакомы. Квартиру она сняла через агентство; владелица квартиры встретилась с ней всего на полминуты. Консьерж хозяйку знал плохо. Сказал, что она давно не бывала здесь.

Маккой сняла трубку телефона, набрала две цифры местного номера.

— Льюис, — сказала она, представляя себе бледного, тщедушного полисмена на другом конце провода. Льюис выглядел так, словно никогда не бывал на свежем воздухе. Он будто жил в участке, и это вполне могло быть правдой, поскольку занимался он только одним делом — ворошил папки с делами, просматривал компьютерные файлы и изучал криминальную статистику. — У меня впервые в жизни появилась идея. Я прошу тебя, просмотри, нет ли у нас каких-то данных на Джека Келлера.

— Это тот, чью жену убили, да?

— Он самый, — ответила Маккой.

— А какие данные вас интересуют?

— Взломы, грабеж, шантаж, аресты — что угодно. Уходи в прошлое так далеко, как пожелаешь. Где-то есть какая-то ниточка, и я ее найду, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Она положила трубку. Вернее, бросила ее на аппарат, хотя и не собиралась этого делать.

Маккой не нравилось то, что происходило. Ей не понравилось и то, что они отыскали в компьютере о Грейс Чайлдресс.

Но больше всего ей не понравилось то, что и Джек Келлер испарился.

Затейница мертва. Силачка мертва. Теперь еще Гробовщица мертва.

Убийца — невидимка. Ее словно не существовало.

Грейс Чайлдресс пропала. Кем бы она ни была — Новенькой или Целью, она исчезла. Исчез и Джек Келлер.

Сержант заказала анализ ДНК влагалищных выделений, обнаруженных на постели в квартире Кида Деметра, и гадала, почему до сих пор нет результатов. Ей хотелось сравнить их с результатами исследования ДНК Грейс Чайлдресс, которые уже были зарегистрированы.

Пейшенс Маккой думала: знает ли Джек Келлер о том, что ей стало известно о самой любимой женщине из Команды Кида? Знает ли он, что Грейс Чайлдресс однажды совершила убийство?

Ей чертовски хотелось верить, что он в курсе.

Джеку понадобилось провести за рулем три с половиной часа, чтобы хоть немного успокоиться и взять себя в руки. К тому времени, как он увидел первый дорожный знак, оповещающий о том, что до Шарлотсвилла уже недалеко, он почувствовал, что вполне владеет собой. По крайней мере, теперь он точно знал, что ему нужно делать. И решил не думать ни о чем, кроме этого.

Он проголодался, ему нужно было где-то быстро перекусить, но все же он решил пока не ездить в центр города. Не настолько он успокоился, чтобы сразу явиться в «У Джека». Он знал, что вскоре ему придется наведаться туда, но пока хотел с этим повременить. И он направил машину к университету. Припарковал машину, немного поплутал и наткнулся на человека, который указал ему, где находится спортивный факультет. Там он спросил тренера Кэмпмена, и его направили в другой конец кампуса, к футбольному стадиону. Охранник у ворот проверил, есть ли фамилия Джека в списке, она там оказалась, и его пропустили. Джек прошагал по лабиринту бетонных тоннелей и наконец вышел на поле через проход около одной из зон. Он немного постоял там и понаблюдал за тренировкой команды в жаркий и влажный летний день, затем подошел к боковой линии и терпеливо стоял там до тех пор, пока один из тренеров не дал свисток на перерыв. Потом этот самый тренер с растрепанными светлыми волосами и загорелым мальчишеским лицом, покрытым морщинками от постоянного пребывания на солнце, обернулся и заметил Джека. Он подошел, протянул руку и представился:

— Бобби Кэмпмен.

Джек назвал себя и поблагодарил тренера за то, что тот согласился встретиться с ним. Еще он сказал, что не предполагал, что тренировки в этом году начнутся так рано. Спросил, разве еще не закончились летние каникулы, но тренер объяснил ему, что в Университете штата Виргиния в футбол играют круглый год. Кэмпмену, несмотря на его исключительную вежливость, все же явно хотелось продолжить тренировку, поэтому он перестал ходить вокруг да около и перешел прямо к делу.

— У меня есть фотография, которую вы прислали, — сказал он Джеку. — Вернее, ее получила моя секретарша. Я бы ее не вытащил из компьютера, даже если бы просидел около него сто лет. Но она у меня есть. И я показал ее всем моим парням сегодня перед тренировкой. Два года назад многие из них уже играли в команде. Человек двадцать. Многие из них знали Хейвуда и Нойфилда — тех двоих, что подрались в вашем ресторане. Многие из моих ребят с ними дружили. Но никто из них никогда не был знаком ни с кем по имени Кид Деметр.

— Может быть, он учился здесь под другим именем? Такое возможно?

— Не думаю. Никто из ребят не узнал его по фотографии. Ни один.

Джек ничего не сказал, и тренер добавил:

— Мы можем попытаться связаться с другими ребятами из тех, кто играл тогда в команде. Пожалуй, нам удастся разыскать большинство из них, но я не думаю, что вам это что-то даст, мистер Келлер. Если его не узнают эти парни, то и другие вряд ли.

— Может быть, они боятся сказать? Может быть…

— Только не мои парни. — Кэмпмен энергично покачал головой. — Вы уж мне поверьте. Они понимают, как это важно, и я вам гарантирую: никто из них ничего не скрывает.

Джек утратил дар речи. Он был твердо уверен в том, что нашел ниточку, связывавшую Кида с двумя парнями, затеявшими драку в ресторане и потом застреленными. Ему все казалось таким очевидным. И ощущение ошибки стало сродни удару головой о кирпичную стену. Он был обескуражен и не понимал, в какую сторону ему теперь двигаться.

— Простите, сэр, — сказал ему тренер, — мы все сочувствовали вашему горю. И мне очень бы хотелось чем-то вам помочь. Если у вас есть еще какие-то вопросы…

Других вопросов у Джека не было. Он поблагодарил тренера, покачал головой и ушел со стадиона. Все еще потрясенный неудачей, он остановился около своей машины и, достав мобильный телефон, позвонил в следующий пункт своего турне. Затем сел в машину. Минут через тридцать он остановил машину. Перед ним простерлась знакомая мощеная дорожка, ведущая к дому, где родилась Кэролайн.

— Я проработала у Хейлов тридцать восемь лет, — сказала Луиза Тротти.

— А я тридцать три, — сказал ее муж.

— Знаю, — кивнул Джек.

— Я эту девочку любила с тех пор, как ей исполнилось семь, — добавила Луиза.

— А я ее полюбил, когда ей исполнилось двадцать, — сказал Джек. — Поверьте мне: ничто из того, что вы скажете, не изменит наших чувств к ней. И я вам обещаю: ничто из сказанного вами не причинит ей боли. Теперь уже не причинит.

Супруги-афроамериканцы молча смотрели на фотографию Кида, лежащую перед ними на кухонной стойке, выложенной яркими плитками.

— Вы его когда-нибудь видели? — спросил Джек.

Супруги Тротти не шевельнулись. Потом Джон С. Тротти едва заметно кивнул жене.

— Да, — сказала она. — Он тут бывал. В этом доме.

Джек это знал заранее, знал настолько точно, насколько только можно было знать, но, когда его уверенность подтвердилась, из него словно разом вышел весь воздух. И после этого психологического удара под дых наступило странное облегчение. Как бы ни было больно, это все же был прорыв. Ниточка протянулась. Он не знал, куда она его приведет, но, по крайней мере, клубок начал распутываться.

— Расскажите мне, — попросил он.

И они рассказали. Кид действительно бывал в этом доме. Много раз. Впервые он тут появился примерно через месяц после того, как Кэролайн начала работу по подготовке к открытию ресторана. Супруги Тротти помнили, как Кэролайн привезла его сюда — он приехал не сам, и, значит, она встретилась с ним где-то еще. Джек подумал, что Кид, вероятно, откуда-то узнал про ресторан, появился там и застал Кэролайн врасплох. Луиза Тротти говорила о том, что у Кида и Кэролайн вроде бы были очень близкие отношения. Он ухаживал за ней, осыпал ее комплиментами, старался ей всячески угождать. Еще Тротти сообщили, что Кид здесь переночевал в тот раз да и потом довольно часто оставался в доме. Но не в одной комнате с Кэролайн, поспешила подчеркнуть Луиза. В одной из комнат для гостей.

— Они были любовниками? — спросил Джек, стараясь говорить как можно спокойнее.

Луиза долго не отвечала. Так долго, что Джеку перестал быть нужен ответ. Он его уже знал.

Пытаясь сдерживаться, он спросил, не помнят ли они каких-то случайно подслушанных разговоров. Луиза не смогла ничего вспомнить. А Джон кое-что помнил очень хорошо.

— Это было за два дня до открытия, — сказал Джон. — За два дня до того, как ее… — Джон запнулся, не смог закончить фразу. Да и не надо было. — Он был здесь, этот парень. Я подал им кофе на веранде. Помню, что тут была еще мисс Сюзанна. Мы все тогда сильно удивились, потому что она очень редко сюда приезжала. Но я помню, они с мисс Кэролайн сильно повздорили. Почему — точно не скажу. Но это было как-то связано с этим парнем. Мисс Сюзанна уехала, а мисс Кэролайн очень расстроилась. Она и… ее молодой человек… они ушли в кабинет — в ту комнату рядом со столовой. Она закрыла дверь, и они там довольно долго говорили. А когда вышли, он был очень грустный. И мисс Кэролайн тоже. Потом они долго сидели на веранде… — Он немного помолчал, прежде чем продолжить рассказ. — Сидели, держась за руки. Это я хорошо помню. И еще, мистер Джек, она сказала, что будет о нем заботиться. Что сделает все, чтобы у него была крыша над головой и работа. Я помню, как она говорила, что у него обязательно будет хорошая работа. Она говорила ему, чтобы он не боялся, что ничего не случится и что она все сделает, чтобы ему было хорошо.

— Вы не помните, чего он боялся? — тихо спросил Джек.

— Нет, сэр, вот этого не припомню, — сказал Джон. — Но это было что-то плохое, потому что парень был напуган до смерти.

Тут они услышали шум мотора. К дому подъехал автомобиль. Луиза подошла к окну и сдавленным голосом произнесла:

— Это машина мисс Сюзанны.

— Да, — кивнул Джек. — Я попросил ее приехать.

— Мистер Джек, — сказала Луиза. — Я не любительница говорить про людей дурное. Но только вы поосторожнее с ней. Мисс Сюзанна… она злая.

— Да, я знаю, — сказал Джек. — Поэтому и хочу с ней повидаться.

— Я никогда не любила мою сестру, — объявила Сюзанна Рей Хейл Джеку Келлеру.

— Вы этого не скрывали многие годы, — сказал ей Джек.

— Я вообще не умею скрывать свои чувства.

Джек кивнул.

— И это тоже было ясно. Ваши чувства и не были скрыты.

Сюзанна Рей неодобрительно покачала головой.

— Знаете, меня все эти розовые сопли насчет родной крови совсем не колышут.

— Расскажите мне о своей сестре, — попросил ее Джек. — Расскажите мне о моей жене.

— Что вам рассказать? — спросила она.

— Правду.

— О чем именно? О ее детстве? О ее популярности? О ее чудесной коже, офигенных ногах и обо всем прочем, из-за чего она была вся такая идеальная?

— Расскажите мне о Киде Деметре, — сказал Джек. — Расскажите, из-за чего вы с Кэролайн поссорились за несколько дней до ее гибели.

Сюзанна Рей закурила сигарету.

— Я не спрашиваю у вас, можно мне курить или нет, — буркнула она. — Потому что мне до лампочки, что вы ответите.

Джек промолчал. Она сделала глубокую затяжку и выпустила в воздух идеальное колечко дыма. Потом сказала:

— Вы очень сильно удивитесь, когда узнаете, из-за чего мы с ней поругались. — Ее южный говор стал еще более заметным, когда она закурила и немного расслабилась. — Мы поругались из-за вас.

Она оказалась права. Он действительно удивился.

— Из-за меня?

— Знаете, тут ведь все не только с одной стороны. Не только я не жалую свою семейку. Семейка меня тоже не больно жалует. В нашей семье у каждого кто-то есть. Или был. Кэролайн и Ллуэллин. Эти в детстве были — водой не разольешь. Потом у Кэролайн появились вы. У Ллуэллин есть занудный, как кусок дерьма, муженек и детки еще зануднее, чем кусок дерьма. Даже мамуля и папуля были чем-то вроде маленького мирка друг для друга. Всегда. Ну а я — я была сама по себе. Но это вовсе не значит, что мне это нравилось. Я-то знаю, каково это — быть одной. И я не считаю, что кто-то должен рисковать жизнью и подвергать себя опасности остаться одному.

— Вы считаете, что именно так вела себя Кэролайн?

— Я считаю, что, когда кто-то заводит интрижки, будучи в браке, как раз такое и происходит.

— У нее была интрижка с Кидом? — спросил Джек, закрыв глаза.

— Думаю, да.

— Откуда вы об этом знаете?

— Я здесь всю жизнь прожила, Джек, и хотя теперь наш город стал такой элитарный, но все равно это очень маленький город. А в маленьких городках люди болтают и сплетничают. И я тоже из болтуний и сплетниц, так что слышу даже больше, чем надо.

— И вы приехали сюда, чтобы сказать об этом Кэролайн?

— Чтобы сказать ей, что она не смеет причинять боль своему любимому мужу, разрушать свою жизнь и позорить семью. Пусть меня не любит никто из моих драгоценных родственничков, но я все же знаю, что такое честь семьи.

— И как она это восприняла?

— Как тут у нас, в глуши, выражаются, мы слегка повздорили.

— Расскажите.

— Да нечего особо рассказывать. Она сказала, что не понимает, о чем я говорю, что это не то, о чем я думаю, и что это не мое дело. Я сказала, что согласна — дело не мое, и я это очень хорошо понимаю.

— А потом?

— А потом я уехала. Решила: пусть она делает что хочет с этим вашим общим дружком.

Какое-то время они сидели молча и смотрели друг на друга. Джек так покраснел, что у него огнем горело лицо. Сюзанна сохраняла бесстрастность.

— Да, — проговорила она таким тоном, словно он задал ей вопрос. — Я и в самом деле бесчувственная и злая на язык сучка. И поговорить с ней я приехала не с добрым сердцем. Я наслаждалась тем, что делаю ей больно. Я завидовала моей младшей сестрице и желала ей только зла. Но я не желала ей того, что она получила, а вам не желаю того, что вы теперь имеете.

Ее тон немного смягчился, и на какое-то мгновение Джек словно бы услышал голос Кэролайн. Чуть заметная медлительность и такая неожиданная хрипотца… Сюзанна спросила:

— Ведь вы здесь не были со дня ее похорон, да?

— Да, — ответил Джек.

— Хотите сходить на ее могилу? Если хотите, я вас туда отведу и буду помалкивать, и даже скажу, как мне вас жалко, и это будет чистой правдой.

Все оказалось не так плохо, как он себе представлял.

Это не походило на правду. Это была не она. Просто надгробный камень. Это была не женщина, которую он любил, на которой был женат, с которой прожил всю жизнь. Просто каменная плита и небольшой земляной холмик.

Кэролайн похоронили в очень красивом месте. Джек знал, что это было ее самое любимое место в семейных владениях. Неподалеку от гумна, под раскидистой магнолией с сотнями сотен крупных белых цветов. Он представлял себе, как Кэролайн выводит своего жеребца из конюшни, как изящно взлетает в седло, как бережно прикасается к бокам коня каблуками сапог. Он видел, как конь срывается с места и мчится словно ветер, а Кэролайн смеется и держится в седле так, словно они с конем — единое целое. Еще он представлял себе, как она стоит под деревом, прижавшись спиной к стволу, закрыв глаза и подставив солнцу лицо.

— В чем-то тебе повезло, — сказал Джек могильному камню. — Тебе не нужно больше чувствовать.

Посещение ресторана далось Джеку с трудом, как он и предполагал.

Он мысленно готовился к тому, что там все сильно изменилось, и думал, что подготовился к этому, но, когда вошел, на него нахлынули страшные образы, навсегда врезавшиеся в его память. Он стоял в главном зале и слышал голоса двоих парней, затеявших ссору за столиком в углу, и ему казалось, что это происходит прямо сейчас. Он оглянулся, посмотрел в сторону барной стойки и словно воочию увидел, как Кэролайн поднимается по лестнице. Вспомнил свой панический страх и то, как бросился вслед за ней.

Джек заставил себя подняться в офис. Он медленно шел вверх по ступеням — совсем не так, как в тот вечер. Тогда он бежал, перепрыгивая через две-три ступени. Он физически ощущал, как врывается в кабинет, получает удар по голове, падает. А когда он переступил порог маленькой комнаты, он все увидел и услышал, словно это происходило у него на глазах: ужас Кэролайн, непонятные фразы, словесную абракадабру, обрушившуюся на его разбитую голову.

«Вот сцена…»

Что это могло означать, черт побери?

«Сцена тут… Сцена кепка… Сцену нельзя купить».

Эти дурацкие слова мучили Джека все эти месяцы. Мучили и теперь. Если бы он мог уловить хоть какой-то смысл в том, что услышал! Он ведь был здесь! Он был так близко! Но он не смог тогда пробиться сквозь свою боль, через туман, через ужас, чтобы понять, что это может значить.

Он был совсем рядом с ней и не смог ее спасти.

Он был совсем рядом с убийцей и не смог узнать, кто это такой.

«Сцена касается навсегда».

Белиберда. Бессмысленная белиберда.

Что, если…

К нему обратилась Белла, менеджер ресторана:

— Хотите выпить, Джек? Вам, наверное, тяжело.

Джек покачал головой. Оказывается, он успел спуститься и теперь сидел около барной стойки. Он даже не помнил, как ушел из кабинета.

— Честно говоря, я хочу с вами поговорить и поскорее убраться отсюда.

— Не знаю, что вам сказать. Я все рассказала полиции.

— Пожалуйста, расскажите о приглашениях. Как их получили два футболиста — Хейвуд и Нойфилд.

— Самыми последними приглашениями Кэролайн занималась лично. Ей помогали некоторые из нас, что-то она обсуждала со мной. Кое-кого мы исключили из списка, у нас не хватило мест для пары-тройки местных бизнесменов, и в этом не было ничего странного и необычного. За несколько дней до того, как мы начали рассылать приглашения, я просмотрела окончательный список и увидела приписку, сделанную рукой Кэролайн: «Реймонд Катчлер с другом». Оказалось, что это футболисты, что имя ненастоящее, но вот так они попали в список. Я ее об этом спросила, хотела узнать, кто они такие, но она сказала — никто, это просто услуга для ее друга. Еще она сказала, что отправлять эти приглашения по почте не нужно, она сама их передаст.

— Эта услуга была оказана Киду Деметру?

Белла явно занервничала.

— Я не знаю, Джек. Она мне этого не говорила.

— Вы с Кэролайн были близки. Я знаю. Она все время говорила о вас, говорила, что вы очень подружились за то время, которое она провела здесь.

— Так и было. Но она оставалась моей начальницей. Она очень по-доброму относилась к сотрудникам, но дистанцию все же держала. И это все, что я знаю о Киде, клянусь. Кэролайн говорила мне, что он рядом с ней — как маленький щенок. Он был безумно влюблен в нее еще мальчишкой, и вы это видели — вы же замечали, как он на нее смотрел.

— Как на совершенство.

— Более чем на совершенство. Я не думаю, что она воспринимала это всерьез, но это ее волновало, пожалуй. Ну, понимаете… Роскошный молодой красавец, который от нее глаз не мог отвести.

— А вы не…

— Не думаю ли я, что у них был роман? Да. Мне неприятно об этом говорить, но да. Он был красив, он был молод, она о таком всегда мечтала. Но еще я знаю: какие бы ни были у них отношения, Кэролайн порвала их перед вашим приездом сюда. Она очень переживала. Но не тосковала. Видно было, что она испытывает облегчение и радость. Знаете, так бывает, когда принимаешь трудное решение, с которым долго медлил, но, когда оно принято, становится так легко на душе и кажется, что только так и можно было решить.

— Спасибо вам за то, что вы мне это рассказали.

— Я рассказываю только о том, что сама видела. И что знала. Что бы ни происходило, это закончилось.

— Но она собиралась дать ему работу.

Белла, похоже, удивилась. Она с присвистом втянула воздух через сжатые зубы.

— Да, — сказала она. — Кэролайн не хотела, чтобы кто-то об этом знал, но она говорила мне, что хочет дать ему работу в одном из филиалов. Говорила, что он мечтает уехать, начать новую жизнь. Не здесь и не в Нью-Йорке. Она собиралась дать ему место помощника менеджера в одном из ресторанов нашей сети. Может быть, в Лондоне, насколько я помню. Она говорила мне, что вы в лондонский ресторан больше не наведываетесь, и, наверное, поэтому выбрала именно его.

— Она собиралась отправить Кида в Лондон?

— Она мне так говорила, Джек. И честное слово, теперь вы знаете все, что знаю я.

Джек поцеловал Беллу в щеку и вышел из ресторана.

Да, теперь он знал все, что знала она. И все, что знали Тротти, и все, что знала Сюзанна Рей.

Но этого было мало. Пока этого было мало.

Он подходил все ближе к разгадке. Впервые за все время он почувствовал, что разгадка близка.

Но все же пока он знал недостаточно.

48

Все приближалось к концу.

Почти последний. Почти никого не осталось.

И это было хорошо, очень хорошо, потому что откуда-то взялась страшная усталость.

Поблизости никого не было, только сам старик, и он оказался именно там, где должен был оказаться. Они все такие предсказуемые. Предсказуемые — иначе говоря, слюнтяи.

Хорошо сказано. Кто же это сказал? Почему всякую ерунду так трудно запомнить? Почему трудно запомнить, кто сказал: «Предсказуемые — иначе говоря, слюнтяи»?

Ну да ладно. Это не важно. Важно было только то, что нужно было сделать здесь и сейчас. И быстро. Потому что потом сюда должно было прийти много людей. Времени оставалось мало.

Надо было все сделать скорее.

Старик стоял спиной. И что-то держал в руках. О, да это совсем отлично…

Вперед!

Три бесшумных шага. Схватить нож, длинный красивый нож с разделочного стола. Еще три шага. Он что-то услышал. Оборачивается…

Бей. Давай! Он удивлен. О да, еще как. И зашатался. Будет просто, он слишком стар, чтобы дать отпор…

У него кровь. Он не может поверить своим глазам. Он не может поверить, что это ты, что в тебе такая сила. Он не может поверить, что сейчас умрет. Никто из них не верил, что умрет.

Работай ножом. Еще разок. Коли. Руби. Разорви его и убедись, что он уже никогда не сможет ничего почувствовать и никогда, никогда никому не расскажет ничего из того, что знает…

Но все же старик тоже силен. Господи, откуда у него такая силища? И почему он все еще сопротивляется? Разве не видит, что сопротивляться бесполезно? Что бесполезно драться со смертью? Смерть всегда побеждает…

Перестать мне сопротивляться!

Неужели он вправду настолько силен? Или это ты теряешь силы? Не может быть! Ты слабеешь? Нет. Нет, нет, нет, нет! Это всего лишь усталость. Тебе просто нужно немного поспать.

Но спать нет времени.

Времени нет.

Нужно бежать. Сюда идут люди. Скоро они будут здесь.

Поспишь, когда все будет сделано. Поспишь, когда будешь в безопасности. Когда все будет кончено.

А все уже почти кончено.

Старик перестал сопротивляться. Он уже не шевелился. Лежал совершенно неподвижно.

Все почти кончено…

49

Пейшенс Маккой решила, что она полная идиотка. Что могло быть проще этого дела? Ответ: проще ничего быть не могло. Тривиальное полицейское расследование номер сто один. Такое дело могло стать сюжетом для серии «Закона и порядка», и там бы преступление успели раскрыть еще до первого блока рекламы. Так почему же она раньше не додумалась?

Льюис, дохляк из архива, не перезвонил ей, он сам пришел. Покинул свой возлюбленный архив, чтобы лично сообщить Маккой новости.

— Ну, что у тебя есть для меня, архивная душа? — спросила она.

— Совершенно ничего по Джеку Келлеру, кроме запроса о разрешении на торговлю спиртным в его ресторанах. Запрос был удовлетворен. Давным-давно.

— Черт, — вырвалось у Маккой.

— Но, — сказал Льюис, — имеется кое-что на Кэролайн Келлер.

— Что?

— Она звонила и жаловалась. Примерно десять лет назад. Ее шантажировали.

— Не тяни, у меня времени нет. Выкладывай.

— Ее муж был в Англии, а ее шантажировала женщина. Эмма Риэм. Англичанка. Была здесь в гостях. — Льюис постучал кончиком пальца по папке. — Тут сказано, что мисс Риэм несколько раз угрожала миссис Келлер по телефону и говорила странные вещи. Один раз она напала на нее на улице. Миссис Келлер получила ограничительный ордер, и это, судя по всему, помогло. Звонки прекратились, нападений больше не было. Еще что-нибудь нужно?

Но Маккой уже не слушала. «Это не обязательно должно что-то значить, — говорила она себе. — Десять лет с гаком — большой срок. И совсем не обязательно тут есть какая-то связь. Это может быть что-то незначительное. Келлеры посмеялись над собачкой этой женщины. Келлеры подали ей плохую отбивную в своем ресторане. Келлеры…»

И тут ее словно молнией ударило.

«Думай не о Келлерах, — сказала она себе. — Думай о Киде».

Что говорил Джек о женщине по прозвищу Цель? Как там романтично высказался Кид? «Топика — это деревня, Кливленд — это город, а Рим — это Цель».

Рим — это цель.

А как насчет Риэм?

Можно об заклад побиться, черт возьми, что она и есть Цель. Определенно. И десять лет назад Эмма Риэм шантажировала Кэролайн Келлер.

Маккой не знала почему, но сейчас «почему» значения не имели. Важно было как можно скорее разыскать эту женщину.

Если она была знакома с Кидом, это означало, что, скорее всего, она находится в Нью-Йорке. Маккой положила перед собой на стол городскую телефонную книгу. Неужели все настолько просто? Да, черт возьми. Эмма Риэм, 627, Западная Девятая улица.

Черт побери!

Маккой набрала указанный в книге номер телефона и все же сильно удивилась, когда женский голос ответил:

— Алло?

— Это Эмма Риэм?

— Да. Да, это я. Кто говорит?

— Сержант Пейшенс Маккой, департамент полиции Нью-Йорка. Вы знакомы с Кидом Деметром, мисс Риэм?

— Да, знакома. Была знакома.

— А с Джеком и Кэролайн Келлер знакомы? Их вы тоже знаете?

Пауза.

— Можно узнать, о чем речь?

— Мне бы хотелось обсудить это лично. Я могу быть у вас через двадцать минут.

— Боюсь, я уже выезжаю в аэропорт, сержант. Я лечу в Лондон. Вы меня буквально на пороге поймали.

— Ну а я вам вот что скажу, мисс Риэм: как насчет того, чтобы вы вылетели другим рейсом?

— Мне очень жаль, но…

— Вам будет жаль еще больше, если вы этого не сделаете. Потому что я намерена выяснить, каким именно рейсом вы вылетаете. Я это могу сделать с помощью пары звонков по телефону. Нам, полицейским ищейкам, это раз плюнуть, и я это сделаю быстрее, чем вы доберетесь до аэропорта. А теперь я вам скажу, что произойдет, если вы откажетесь побеседовать со мной лично: вы приедете в этот свой аэропорт, подойдете к стойке регистрации, а там вас схватят за жабры два страшных охранника. Они вас арестуют, скрутят вам руки за спиной, наденут на вас наручники. И привезут сюда, ко мне. А я к этому времени успею сильно разозлиться. Поэтому я предлагаю вам отложить рейс и полететь в Англию попозже. А теперь ждите меня в своей квартире, а я постараюсь подъехать к вам как можно скорее. Договорились?

Последовала долгая пауза. Наконец Маккой услышала, как женщина на другом конце провода пробормотала:

— Договорились.

Сержант Маккой так хрястнула трубкой по аппарату, что он едва не треснул. Она вскочила и чуть не налетела на Льюиса, который все еще стоял рядом и ловил каждое ее слово.

— Вы правда это можете? — выдохнул он. — Вы действительно можете выяснить, каким рейсом она летит, и велеть охранникам арестовать ее?

— Льюис, — сказала Маккой, — да мне повезет, если я заставлю долбаную кабину лифта остановиться на нашем этаже. Но ведь дамочка этого не знает, верно? — А когда Льюис от восхищения вытаращил глаза, она сказала: — А теперь прогляди эту папочку еще разок и скажи мне, к какому адвокату обращалась Кэролайн, когда получала свой ограничительный ордер.

— Это был Херб Блумфилд, — с готовностью сообщил Льюис. — Я уже проверил.

— Вот молодчина, — похвалила его Маккой. — Из тебя еще может получиться полицейский.

Затем Маккой отправила двоих полисменов на Западную Девятую улицу, к дому номер шестьсот двадцать семь, дабы они позаботились о том, чтобы Эмма Риэм, подозреваемая в убийстве как минимум четырех человек, была на месте к тому времени, как она сама туда доберется.

Маккой узнала Блумфилда. Она видела его в квартире Затейницы. Но она знала и его репутацию. Он был адвокатом для богатеньких, и в его офисе на Парк-авеню все говорило об этом. Вся мебель, кроме стеклянного журнального столика, была обита коричневой кожей. Пресс-папье на письменном столе отделано коричневой кожей. Большинство книг на полках стеллажей — в коричневых кожаных переплетах. Письменный прибор и тот был украшен коричневой кожей. Маккой порадовалась тому, что в Хербе Блумфилде было не меньше пятидесяти фунтов лишнего веса, иначе — она в этом не сомневалась — он был бы одет в коричневый кожаный костюм, а не в консервативный, из сукна с узкой полосочкой, и белую рубашку с галстуком.

— Сержант, как я вам говорил, я…

— Да, да, да, — прервала его Маккой. — Я знаю, мы все обсудили по телефону. Но позвольте еще раз все объяснить вам, Херб. Ваша первая клиентка, Кэролайн, мертва. Ваш второй клиент, Джек, пропал без вести, и я за него чертовски волнуюсь. Вы хотите, чтобы я еще раз перечислила, сколько уже человек убито? Если не хотите, почему бы вам просто не сказать мне то, что я хочу услышать, чтобы я попыталась не дать остальным погибнуть?

Адвокат начал барабанить кончиками пальцев по коробке для сигар, обтянутой коричневой кожей. Постукивание было быстрым и ритмичным и наконец завершилось одним решительным ударом.

— У него был с ней роман.

— У кого?

— У Джека. С этой Эммой Риэм. Примерно десять лет назад. Очень короткий. И он с ней порвал.

— Но как же тогда…

— Она оказалась слегка не в своем уме. Что я вам еще могу сказать? Наверное, что-то вроде навязчивой идеи. Джек вляпался. И до сих пор не выбрался. Судя по всему, для него это было нечто мимолетное, а вот для нее — нет. А она из тех, кто не в силах стерпеть, когда их бросают. И вот, когда он еще был в Лондоне, она явилась сюда и принялась шантажировать Кэролайн. Названивала ей, рассказывала об их интрижке, пыталась сообщать интимные подробности. Думаю, хотела подтолкнуть Кэролайн к разводу.

— И что предприняла Кэролайн?

— Она и слушать ни о чем не желала. Сначала не поверила. Но эта Эмма ей столько всего наговорила, что Кэролайн поняла: это правда. И конечно, дико расстроилась. Она по-настоящему рассвирепела. А потом взяла себя в руки и просто захотела, чтобы все это прекратилось. Она обратилась ко мне, и я сделал так, что это прекратилось.

— А как повел себя Джек, когда узнал об этом?

— Он об этом не узнал.

— Что?!

— Она ему ничего не сказала. И с меня взяла слово молчать. Я никогда не рассказывал Джеку об этом.

— Почему она так поступила?

— Точно сказать не могу. Наверное, чувствовала себя униженной. Но столь же вероятно, что в этом поступке проявилась ее сила. Наверное, Кэролайн решила все уладить по-своему. И можно со всей определенностью сказать: она была права. Их брак устоял, и потом они жили счастливо. А если бы вся та дрянь вылезла наружу, все могло бы обернуться иначе.

— А как насчет Кида Деметра?

— Что насчет него?

— Вам что-нибудь известно о связи между Эммой Риэм и Кидом?

Юрист искренне удивился.

— Я понятия не имел о том, что между ними существовала какая-то связь.

— О да. Существовала. И еще какая.

Потом Маккой довольно долго молчала.

— Я могу помочь вам еще чем-нибудь, сержант?

— Да, — ответила она. — Не могли бы вы объяснить мне, почему люди так поступают с другими людьми?

— Боюсь, ответ на этот вопрос вам придется искать в одиночку, — сказал Херб. — Это не в моей компетенции.

— И не в моей тоже, — сказала Маккой.

Потом она отправилась в центр города.

Ей даже не пришлось говорить с полицейскими на улице, чтобы понять, что произошло. У нее был слишком большой опыт, и она все поняла, как только вышла из машины.

Она взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Дверь квартиры Эммы была открыта нараспашку.

— Черт, — процедила сквозь зубы Маккой.

Она вошла и увидела судмедэксперта, с головой ушедшего в работу. Когда она посмотрела на женщину, лежащую на полу, то отметила, что та необыкновенно привлекательна. Черные волосы, короткая стрижка. Великолепная фигура. Чуть-чуть за тридцать.

Только одно сильно портило ее внешность.

Ее шея была рассечена ровно пополам.

«Да, это ей здорово не идет», — подумала Маккой.

И тут зазвонил ее мобильный. Она ответила и выслушала сообщение. Полисмен сообщил о том, что произошло на мясном складе-магазине Доминика Бертолини на углу улиц Гансворт и Гринвич.

— И никто ничего не видел? — спросила Маккой.

— Никто. А бедолага старик нам уж точно ничего не расскажет.

— Можно снять хоть какие-то отпечатки пальцев?

— Скорее всего, их полным-полно на орудии убийства, — сказал полисмен. — Беда только в том, что орудия здесь нет.

— Сделайте все возможное, — сказала Маккой, набрала домашний номер Джека Келлера и оставила третье по счету сообщение на автоответчике. — Это Маккой, — сказала она. — Джек, на тропу войны вышел настоящий маньяк. Не впускайте никого в свою квартиру, не связавшись предварительно со мной. Никого. В особенности — Грейс Чайлдресс. Она не Цель, Джек. Цель мертва. А она — Убийца и, по-моему, очень старается соответствовать этому прозвищу. Я понятия не имею, где вас носит, но позвоните мне сразу, как только прослушаете это сообщение. Было плохо, а стало еще хуже, и вы должны знать об этом.

Она не сразу прервала сигнал. Ей казалось, она должна сказать что-то важное, но она не знала, что еще записать на пленку автоответчика. Немного подумав, она нажала на кнопку «Конец вызова».

Проделав все это, она впервые в своей профессиональной жизни ощутила самый настоящий панический страх.

Бог любит троицу.

Это тоже кто-то сказал, но кто — не было времени вспоминать. Кто бы это ни сказал, он был, конечно, прав. Сюрпризов получилось три. Первым сюрпризом был рассвирепевший мужик в доме у Гробовщицы, который вломился в спальню, — в газетах написали, что это ее муженек. Потом — то, как оборонялся старикан, Дом, на мясном складе. Черт, он был просто в ярости. До сих пор не верится. Ну а потом Цель. Она ждала полисменшу, открыла дверь, не спросив: «Кто там?» Но в итоге даже при всех сюрпризах все обошлось. Все прошло так, как должно было пройти.

Все получалось просто распрекрасно…

Выйдя на Западную Девятую улицу, Маккой немного подышала свежим воздухом — жарким, влажным и не слишком бодрящим. Она решила, что должна чем-то заняться. В участке она взяла немаркированную машину — на этот раз попалась не такая уж плохая, только на пассажирской двери было немножко ржавчины, а в остальном вполне терпимо. Маккой поехала на Восточную Семьдесят седьмую улицу. Для того чтобы все выглядело более срочным (но на самом деле исключительно ради собственного удовольствия), она водрузила на крышу машины мигалку и включила сирену.

Она подъехала к дому, в котором находилась квартира Джека. Маккой продемонстрировала консьержу свой жетон, но консьерж оказался человеком опытным. Он давно работал в районе, где проживали богатые люди. Он заявил, что не может позволить ей подняться в квартиру. Жильцы добьются, чтобы его уволили, если он будет кого попало впускать в квартиры, даже полицейских. Еще консьерж сказал, что мистер Келлер, конечно, не такой, что он человек хороший, но все-таки…

Маккой не стала препираться с консьержем. Она просто сказала ему, что речь идет о жизни и смерти. Что если он ее не пропустит, уж она точно позаботится о том, чтобы его уволили. Что она ему гарантирует: сегодняшний день будет его последним рабочим днем. Консьерж колебался, и тогда Маккой произнесла самым стальным голосом, на какой была способна:

— Поздравляю, вы вылетите отсюда с треском.

С этими словами она развернулась и зашагала к выходу. Консьерж схватил ее за руку и залопотал:

— Ладно, ладно, вы все хорошо растолковали насчет жизни и смерти.

Маккой ни слова не сказала в ответ. Она направилась к лифту, а консьерж прокричал ей вслед:

— Нажмите кнопку «Пентхаус». Я запущу лифт.

Сержант быстро осмотрела квартиру. Покончив с осмотром, она поймала себя на том, что затаила дыхание. Она боялась, что найдет здесь еще один труп, а не обнаружив его, наконец смогла снова дышать.

Маккой понимала, что теперь ей нужно просто сидеть и спокойно ждать. В случае чего она всегда могла уйти. Но с тех пор, как ей исполнилось три года, она не была спокойным человеком, поэтому решила: «Какого черта? Раз уж я здесь, можно и обыск провести». На самом деле она не нарушала никаких законов. Джек Келлер не был подозреваемым, и она не искала никакого компромата. Она просто надеялась, что найдет что-нибудь такое, что поможет ей в расследовании. Какую-нибудь подсказку, какой-то намек на то, что происходит и как это остановить.

Она пробыла в квартире минут сорок пять. Покопалась в бумагах, открыла несколько выдвижных ящиков, но не нашла ничего особенного. Она чувствовала себя довольно глупо. «Ты любопытная баба, а не коп», — мысленно говорила она себе. И тут послышался шум лифта.

«Давно пора», — подумала Маккой и морально приготовилась сообщить хозяину квартиры невеселые новости.

Вот тебе и «Бог троицу любит».

Сюрприз номер четыре. Невероятно. Но это еще не такая уж большая проблема. Пока нет.

С сюрпризом номер четыре тоже разберемся.

Наверное, это та самая полисменша, баба-сержант. Это понятно. Но что она тут делала? Она так напугалась, что, скорей всего, была в квартире одна. Это хорошо. Но вид у нее был подозрительный, а это плохо. Она недолго будет изумленной. Скоро поймет, что происходит. Так что лучше действовать быстрее. Нанести удар немедленно, а вопросы задавать потом. И тогда, глядишь, сюрпризов больше не будет.

Она была умная, эта полисменша. Прищурилась. Сразу почувствовала: что-то не так. И быстрая. Как только увидела меня, ни о чем спрашивать не стала, сразу за пушкой потянулась. Да, она была умная и быстрая.

Но недостаточно умная и быстрая.

Маккой знала, что справится.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила она.

Но ответ был «нет», и она все поняла. Она была обучена все быстро понимать и действовать немедленно, и она так и поступила. Она даже не особенно боялась, потому что все вроде бы делала правильно: пришла в квартиру, пробыла тут немного дольше, чем нужно, и вот теперь получила возможность раз и навсегда покончить со всем этим. Поэтому ее движения были уверенными.

Но она совсем немножко промахнулась, когда выхватывала пистолет. Совсем чуть-чуть. Пальцы соскользнули с рукоятки, пришлось перехватить. Она сразу поняла, что эти лишние несколько секунд грозят ей гибелью, но все-таки попыталась выстрелить.

Она отскочила назад, надеясь, что это даст ей время справиться с оружием, но, как все остальное в этом треклятом деле, ничего не получилось.

Она догадалась, что нож, занесенный над ней, был тот самый, которым убили Доминика Бертолини. Она поняла, что видит перед собой человека, убившего Затейницу. И Силачку, и Гробовщицу, и Цель. И ее. Теперь она понимала и это.

Последнее, что она поняла, — это то, что теперь она не выйдет на пенсию и не уедет со своим любимым Элмором в округ Бакс. Она умрет здесь, в Нью-Йорке.

Баба-коп дергалась. Нельзя было позволять ей дергаться.

Больше никаких сюрпризов. Этот девиз даже посильнее, чем «Лучше перебдеть, чем недобдеть».

Еще один удар ножом — и все.

Алая кровь хлынула и разлилась по шоколадно-коричневой коже. Она схватилась за горло, выронила пушку. В первый раз попался человек, который не смотрел так, будто не мог поверить, что умрет. Эта понимала, что сдохнет. Но это ее явно злило.

Даже после того, как она сдохла, она все равно была жутко злая.

Но что ее винить? Ведь ничего нельзя было поделать.

Можно было только прибраться.

И почему от смерти всегда такой беспорядок?

50

Трасса была перегружена, и каждый водитель на шоссе словно бы впервые сел за руль. Машины тащились мучительно медленно, хотя вполне могли бы ехать на нормальной скорости, и дергались из стороны в сторону, вместо того чтобы держаться ровно. Джек добрался до Линкольн-туннеля больше чем через пять с половиной часов, а уж там-то скопилась настоящая пробка, и даже на полосе Ez-Pass[59] он застрял.

Он нервно вытащил из кармана мобильный телефон и набрал свой домашний номер, чтобы прослушать сообщения на автоответчике. Он надеялся, что позвонила Грейс. Ему нужно было с кем-то поговорить, попытаться сложить вместе кусочки головоломки, и не только разрозненные обрывки, соединяющие между собой убийства, но и собственные сложные мысли и чувства, бушующие в душе. Он сам удивлялся тому, что поговорить обо всем этом ему хочется именно с Грейс.

Как только он нажал кнопку «OK», машина, ехавшая впереди, тронулась с места и пробка неожиданно рассосалась. А когда произошло соединение с автоответчиком, он уже въехал в туннель, и связь нарушилась. Он отключил телефон, пожал плечами и решил, что потерпит еще немного. Через двадцать минут он должен был добраться до дома.

Он ехал по городу и думал, не заглянуть ли по дороге к Дому. Дом бы посидел с ним, они бы выпили, и он бы смог выговориться. Но внезапно он почувствовал себя таким усталым, что даже думать о том, чтобы с кем-то посидеть, выпить и поговорить, было невмоготу. Ему захотелось как можно скорее оказаться дома и забраться в постель. Проспать часов двенадцать, попытаться ни о чем не думать и даже ничего не видеть во сне.

Он поставил машину в гараж, вставил ключ в замочную скважину двери лифта, намереваясь подняться в пентхаус, но передумал и решил зайти в вестибюль, чтобы забрать почту. В почтовом ящике должен был лежать журнал — у него в почте всегда лежал какой-нибудь журнал. Если перед сном он почитает тупую статью о какой-нибудь известной кинозвезде или юной старлетке, это поможет ему крепче заснуть.

«Это план», — подумал он.

Но осуществление плана было прервано. Выйдя из лифта в вестибюль и направившись к почтовым ящикам, Джек обнаружил, что его кое-кто ждет. Рауль, дежурный консьерж, выглядел смущенно. По выражению его лица Джек понял, что ждали его уже давно.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он через голову Рауля.

— Жду тебя.

— Я звонил вам наверх каждые пятнадцать минут, мистер Келлер, — вмешался Рауль. — Думал, может, вы через гараж вошли. А еще мне Фрэнки передал, что к вам пришла женщина, сержант полиции, и он ее впустил в…

— Давно ты здесь? — спросил Джек, не слушая консьержа и сосредоточившись исключительно на своей гостье.

— Два часа. Может быть, дольше. Не знаю. Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, нет.

Джек вдруг растерялся. Но он был рад. Как он ни устал, как ни измучился, но он был очень рад. Никого на свете он не желал видеть сильнее.

— Пойдем, — сказал он, глядя на Грейс Чайлдресс. — Нам о многом нужно поговорить.

Джек вышел следом за ней из кабины лифта. Грейс чуть заметно склонила голову влево.

— Что такое? — спросила она.

— С того дня, как тут кто-то побывал, — сказал Джек, — я никак не могу прийти в себя. Мне все время кажется, что тут кто-то есть. Или был.

Он внимательно прислушался. Грейс стояла рядом и молчала. Джек обвел взглядом холл и гостиную.

— Вроде бы все в порядке, — сказал он. — Только ты и я.

— Можно мне чего-нибудь выпить? — спросила Грейс.

— Пожалуйста, выбери себе что-нибудь в баре в гостиной. А я хочу прослушать сообщения на автоответчике.

Он прошел в кабинет, не в силах избавиться от ощущения, что в квартире что-то изменилось, но непонятно что. Казалось бы, все на своих местах. Ничего не разбито, не взломано. «Запах какой-то странный», — подумал Джек, но не мог разобрать, что за запах. Он был почти неуловимый и мог исходить откуда угодно. И все-таки…

«Глупости», — твердо сказал он себе и увидел, что на панели автоответчика мигает зеленый огонек. Его ждали три сообщения. «Может, и от Маккой что-то есть?» — подумал он. Он настолько увлекся поиском, что даже забыл о том, что и она могла за это время что-то выяснить.

Джек собрался нажать клавишу прослушивания сообщений, но услышал шаги. Грейс стояла на пороге с пустыми руками, ссутулившись.

— Ты же хотела выпить, — сказал Джек.

Но она молчала. Он присмотрелся и заметил, что ее глаза полны слез.

— Хочешь поговорить? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я не хочу выпить, и я не хочу говорить.

— А чего ты хочешь? — спросил Джек Келлер.

— Я не хочу, чтобы ты задавал мне какие-то вопросы до утра. А до утра я хочу любить тебя, — сказала Грейс Чайлдресс. По ее щекам потекли слезы. — Пожалуйста, — проговорила она.

Она попросила выключить свет. Она не хотела, чтобы он видел ее.

— Но ты такая красивая, — сказал он.

Она поцеловала его и крепко сжала его руку, словно это могло заставить его перестать рассматривать ее тело. Он оторвался от ее губ и ничего не говорил и не шевелился, как ему показалось, несколько часов, но на самом деле прошло всего несколько секунд, и в эти секунды он думал о Кэролайн и тосковал о прошлом. А потом он обнял Грейс и прижал к себе с такой силой, что их тела, казалось, слились воедино, и он снова поцеловал ее, сначала быстро и коротко, потом еще, еще и еще, и потом снова — долгим, сладким и глубоким поцелуем.

В их слиянии была и нежность, и страсть. Они словно пытались изгнать друг из друга злых духов. О своих злых духах Джек знал и был рад освободиться от них. Он не знал, что кроется за страстью Грейс, но ему это было все равно, пока их тела сливались, пока они ласкали друг друга.

Потом они лежали в темноте. Он слышал ее тихое ровное дыхание. Теперь он ощутил свою обнаженность и почувствовал неловкость, но вот ее рука погладила его руку, и смущение исчезло. Джек попытался заговорить с Грейс, он хотел спросить, почему она плакала, но она прижала палец к его губам и не дала ему говорить. А потом они уснули. Она положила голову ему на грудь, а он нежно обнял ее.

Джек проснулся и ощутил острый, пьянящий запах женщины, исходивший от постели и от его кожи. Он потянулся к прикроватному столику, чтобы выключить будильник, но понял, что будильник не включен. Он его уже давно не включал. Ему не надо было вставать и идти на работу. У него не было никакой работы. Ему не надо было волноваться из-за того, что он разбудит жену. Его жену уже нельзя было разбудить. Другая разделила с ним постель этой ночью и должна была разделить и утром. Это было нечто новое, и в то время, как мир вокруг него рушился и взрывался, он все же позволил себе блаженно вздохнуть здесь, в этом мире, воцарившемся в его спальне.

Он поднял голову, чтобы увидеть, по-прежнему ли Грейс рядом с ним, но ее не было. Он услышал шум в кухне и уловил восхитительный запах кофе, исходящий оттуда. Джек порывисто встал с кровати, пошел в ванную, почистил зубы и быстро принял горячий душ. Он надел джинсы и футболку и услышал, как его зовет Грейс.

— Я знаю, что ты встал. Иди сюда.

Она была на балконе. Удобно устроилась на одном из двух стульев около чугунного столика. Утро выдалось погожее, ясное, ночная прохлада уже отступила. Джек увидел на столике деревянный поднос, а на нем — две кружки с кофе и тарелку с нарезанным хлебом и белым острым чеддером. Эту картину Джек много раз наблюдал при Кэролайн и ничего не смог с собой поделать: у него защемило сердце. Но Грейс смотрела на него с такой нежностью и доверчивостью, что это сразу вернуло его к настоящему. На ней был его шелковый халат в бело-голубую полоску. Халат был ей велик. Джек посмотрел на ее полуобнаженное бедро и линию груди и, не удержавшись, улыбнулся. В нем снова проснулось желание.

— Я умираю с голода, — призналась Грейс. — Поэтому устроила набег на твой холодильник.

Он подошел и поцеловал ее. Она пошевелилась, и пола халата съехала в сторону. Бедро обнажилось еще выше. Джек опустил глаза. Грейс прикрыла ногу, но ветер приподнял легкий шелк, и Джек снова увидел то, что Грейс пыталась спрятать.

— Что это? — спросил он.

Грейс покраснела и стала покусывать нижнюю губу. Она решительно покачала головой.

— Что случилось с твоей ногой? — снова спросил Джек.

Грейс встала из-за стола. Повернулась к Джеку спиной, подошла к каменному парапету, оперлась о него двумя руками и посмотрела на парк.

У Джека засосало под ложечкой. Она стояла слишком близко к краю. Он с трудом выговорил:

— Уже утро. Теперь я могу задавать вопросы?

Она обернулась, посмотрела на него и сказала:

— Да.

А потом снова заплакала. Безмолвные слезы заструились по ее лицу, словно дождь по оконному стеклу. Джек шагнул к ней, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он протянул руку, хотел прикоснуться к Грейс, но она резко отстранилась и попятилась. Он остался один у парапета и вдруг поймал себя на том, что смотрит на парк, смотрит вниз. У него до боли сдавило горло, ноги словно железными якорями приковало к месту. Закружилась голова, он не мог пошевелиться. Он хотел заговорить, попросить Грейс взять его за руку и увести от парапета, но не мог издать ни звука. От страха у него перехватило дыхание.

— Я не сообщила в полицию, — сказала Грейс. — Когда ты пошел домой к Силачке и не позвонил мне, я не стала связываться с полицией. Ты, наверное, уже знаешь об этом.

Джек хотел кивнуть. Может быть, кивнул. Сам не понял — да или нет.

— Отчасти поэтому я и пришла сюда вчера вечером, — сказала она. — Я волновалась за тебя. Думала, вдруг ты… Я не знала, что случилось, и переживала за тебя.

Он попытался сосредоточиться. «Да, — думал он, — сосредоточься на том, что она говорит. Смотри на нее, не смотри вниз и думай. Сосредоточься».

— Почему? — выдавил он в конце концов. — Почему ты не позвонила?

Грейс вся дрожала.

— Я знаю, что он говорил тебе про меня, Джек.

И тут на него нахлынули видения. Его ступни словно пригвоздило к полу, но он почувствовал, как его тело плывет к краю, как неудержимая сила поднимает его, подбрасывает. Он чувствовал, что переворачивается головой вниз. Он был Икаром, не способным лететь, он падал навстречу свой гибели… «Сосредоточься. Говори с ней». Он обливался потом. Разве она не видит, что с ним творится? Разве она не может ему помочь?

— Ты же все понял, ты должен был все понять. Я не могла позвонить в полицию.

«О чем она говорит? Не могла? Почему не могла?»

Он чувствовал прикосновение парапета. Невидимые руки крепко держали его и тянули все ближе и ближе к краю парапета.

«О чем она говорит?»

— Это глупо, я знаю, и, если бы с тобой случилось что-то плохое, я бы ни за что себя не простила, но я не могла… Я их боюсь. Мне страшно снова пройти через все это.

И вдруг ветерок снова разметал полы халата, в который была одета Грейс. Самый жуткий страх сжимал горло Джека, пелена застилала его глаза, но он все понял.

— Несчастный случай, — выдохнул он. — Что-то случилось с тобой в детстве.

Она кивнула, и он увидел, как напряглось ее лицо, каким ожесточенным стал взгляд.

Джек словно услышал голос Кида, стоящего рядом с ним на балконе:

«Произошел несчастный случай, когда она была маленькая. Вот и все. Больше я тебе ничего не скажу».

Джек сумел сделать маленький шаг, ему удалось немного преодолеть притяжение бездны. Он заставил себя опустить глаза, решил сосредоточиться на столике. Очень важно было сосредоточиться на чем-то безопасном, и он стал смотреть на поднос. Сначала он видел только все целиком, потом начал воспринимать детали. Темно-синий цвет тарелок. Шершавую поверхность хлеба. Восковую бледность сыра. Потом — нож. Красивый нож с остро заточенным лезвием и рукояткой из темного дерева. Разделочный нож, который был так хорошо ему знаком.

Нож Дома.

— Где… — прошептал он. — Где ты это взяла?

Грейс устремила взгляд на нож.

— В кухне, — ответила она, взяла нож за рукоятку и вытянула руку. На лезвие упал луч солнца, и оно засверкало. — Он лежал на стойке.

— Нет.

Джек тяжело и быстро дышал. Он перевел взгляд на оголенное бедро Грейс. Увидел длинный неровный шрам, тянущийся по ее бедру до самого паха.

И голос Кида:

«Несчастный случай… вот и все… Но из-за этого она до сих пор напугана. Напугана в сексуальном отношении».

— Убийца.

— Позволь мне объяснить.

— Ты — Убийца, — сказал Джек, глядя на нож своего друга. Он все еще сражался со страхом, с жутким ветром, свистевшим у него в ушах, с образом своего тела, срывающегося с высоты, летящего, падающего, гибнущего. И он закричал на нее: — Кого еще ты убила?!

— Ты должен мне поверить, — пролепетала она. — Это был несчастный случай. Это никак не связано с тем, что происходит теперь.

— Мне нужно уйти с балкона, — процедил сквозь зубы Джек.

— Нет, — сказала Грейс. — Я знаю, что ты напуган. Но если ты останешься здесь, ты станешь слушать меня. Пусть мне придется заставить тебя выслушать меня, но ты должен это сделать.

— Мне нужно уйти отсюда, — хрипло выговорил Джек.

Но она загородила дорогу к двери. У него не было сил оттолкнуть ее. Когда он страдал от видений, когда его сковывал страх, силы всегда покидали его.

— Мне было четырнадцать, — говорила Грейс. — Четырнадцать лет. Я была маленькой девочкой, я хотела стать лидером команды болельщиц. И моя лучшая подруга Кара тоже хотела стать лидером. Ты же понимаешь, как это важно для девчонок. А потом мы узнали, что лидером может стать только одна из нас, и мы дали друг дружке клятву: кто бы из нас ни победил, мы все равно навсегда останемся лучшими подругами. И…

Джек пытался сосредоточиться на том, что говорила Грейс. Ему хотелось уйти от края балкона, побороть притяжение и попытаться понять. Грейс сделала глубокий вдох.

— И, — продолжала она, — в субботу, за два дня до того, как мы должны были узнать, кто из нас двоих станет лидером, мы были на Лонг-Айленде, где мы жили… — Видно было, что слова даются ей с трудом. Она говорила очень медленно. — Мы ушли из дома. Сказали родителям, что отправимся в библиотеку на велосипедах. Но на велосипедах мы доехали до электрички и собрались поехать в центр города. Решили устроить себе праздник перед тем, как одна из нас не получит то, о чем мы обе так сильно мечтали.

О чем она говорила? Какое это имело отношение к ножу в ее руке, к окровавленной Силачке, лежавшей рядом с ним на кровати, к девушке в ванне, у которой в вену была воткнута игла?

— Но только… перед тем как пришел поезд, — говорила Грейс, — мы начали болтать. Шутили. Притворялись, будто готовы на все, лишь бы победить. Люди, стоявшие рядом, слышали наши разговоры, и это звучало ужасно, но мы просто шутили, мы вправду только шутили. Она меня толкнула, а я толкнула ее. Мы стали драться…

Грейс расплакалась. Теперь это были не безмолвные слезы, а тяжелые, тягучие рыдания. Она пыталась их сдержать, поэтому с трудом выдавливала слова.

— И я толкнула ее, — проговорила она, — О господи, я толкнула ее, а мы стояли слишком близко к рельсам…

«Я это помню, — мелькнула мысль у Джека. — Почему я это помню? Почему это мне так знакомо?»

— Она упала на рельсы прямо перед подходящим поездом. Я пыталась спасти ее, люди меня видели, я спрыгнула следом за ней на рельсы и пыталась вытащить ее. Но не сумела, а поезд был уже слишком близко, и мне стало страшно. Я ухватилась за край платформы и подтянулась, а ее бросила, оставила умирать. Но мне не удалось вылезти совсем, поезд зацепил мою ногу, ее чуть не оторвало. Однако я осталась жива. Вот откуда этот шрам. Он каждый день напоминает мне о том, что случилось в тот день.

И тут Джек словно бы увидел перед собой заголовки газет пятнадцатилетней давности. На первых страницах городских таблоидов пестрели слова: «ДЕВОЧКА УБИВАЕТ ПОДРУГУ РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ СТАТЬ ЛИДЕРОМ КОМАНДЫ БОЛЕЛЬЩИЦ». Это был громкий скандал, и все об этом говорили и писали. Как это могло случиться? Не слишком ли большое давление оказывается на детей в школах? Что творится с детьми в наши дни? Но имя там было другое. Имя в те недели стало слишком известным, что-то вроде Эми Фишер,[60] и люди отпускали по этому поводу ужасные шутки, но имя было другое.

— Я помню… — выдохнул Джек. — Помню имя… Но не твое имя…

— Я изменила имя, — сказала Грейс. Она перестала плакать и успокоилась. Похоже, она измучилась от рыданий. — Ты не можешь себе представить, каково мне было после того, как она погибла. Полиция меня оправдала, я была невиновна, и они поняли, что произошло, что это был просто несчастный случай, но все остальные… ребята в школе, родители Кары… О боже, родители Кары, они жили в нашем квартале, и все было так ужасно… Про это было во всех газетах, по телевизору… Люди думали, что я убила свою лучшую подругу, чтобы стать во главе треклятой команды болельщиц. Мои родители были вынуждены переехать, мой отец бросил работу, я ушла из школы… Ты не можешь себе этого представить. И я изменила фамилию.

Грейс Лернер. Вот как ее звали. Он вспомнил: Грейс Лернер.

— Никто не узнал об этом. Когда я переехала в центр, я уже была Грейс Чайлдресс. Это девичья фамилия моей матери. Никто не знал, кто я такая, и я смогла вернуться к нормальной жизни. Я никому ничего не рассказывала. Пока не встретилась с Кидом. Мы с ним говорили обо всем на свете, я ему доверяла, и ты не можешь себе представить, как мне тяжело было носить все это в себе, и вот в один прекрасный день это все вырвалось из меня. Я все ему рассказала. Вот, наверное, когда он изменил мое прозвище с Новенькой на Убийцу, — сказала она. — Мерзавец.

Джек заметил, как она сжала нож. Она говорила и все крепче сжимала рукоятку.

— Потом я возненавидела себя за то, что все рассказала ему. Порой я не могла заснуть, думая о том, что кто-то еще знает мою тайну.

Джек на секунду отвел взгляд. Что-то мелькнуло за спиной у Грейс. Он не мог поверить своим глазам. Решил, что у него галлюцинация. Но нет, все было реально. Удивительно и благословенно реально. «Пусть она говорит, — думал он, — пусть поговорит еще хоть несколько секунд».

— Поэтому ты его убила, — сказал он.

Она была ошеломлена — видимо, тем, что он произнес эти слова вслух.

— Нет! — Она отчаянно замотала головой. — Неужели ты так думаешь?

Джек кивнул, и она выкрикнула:

— Нет! Это значит только то, что он умел со мной разговаривать! Вот почему он пришел ко мне и рассказал то, что рассказал. Рассказал, как ему страшно. Он доверял мне, потому что знал, что я ему доверилась. Как теперь доверяюсь тебе. Я просто хочу, чтобы ты понял, почему я не стала звонить в полицию. Я была с ним в ту ночь, когда он погиб. Я ушла с вечеринки, чтобы побыть с ним. Я та женщина, которую ты разыскиваешь. Но я ушла от него до того, как все случилось. Я ушла, Джек, ты должен мне поверить. Я ушла, а потом вернулась, чтобы сказать ему, что совершила ошибку, что между нами все кончено, и на этот раз — по-настоящему. Но когда я приехала, он был уже мертв. Я увидела, как он лежит на улице… Я не могла рассказать тебе про это. Я знала, что ты меня разыскиваешь, но не могла тебе рассказать. И этой женщине, сержанту, тоже ничего не могла рассказать. Мне страшно было подумать о том, что придется снова все это пережить, еще раз выдержать огласку. Но я никого не убивала.

— Нож Дома, — сказал Джек.

— Говорю же тебе, я нашла его в кухне! Я не понимаю, что…

Но Джек не стал ждать, пока она скажет, чего не понимает. Он перевел взгляд на человека, стоявшего за спиной Грейс, и сказал:

— Забери нож Дома.

Грейс резко обернулась, но рядом с ней в одно мгновение оказался Брайан. Он подкрался к ней бесшумно и схватил за руку. Джек услышал вскрик Грейс, но нож уже был в руке у Брайана. Он отнял его у Грейс. Он держал нож перед с собой с изумленным взглядом.

— Она убила его, — сказал Джек. — Она убила Кида и всех остальных.

— Нет! — воскликнула Грейс. — Ты не можешь так думать! Джек, после этой ночи ты не можешь так думать!

Джек, пошатываясь, отошел от парапета. Он обеими руками схватился за край столика, и мир наконец перестал бешено крутиться вокруг него. Он почувствовал, как слабеет притяжение балкона, и в его душе эхом зазвучал рассказ Грейс. Он увидел, с какой болью в глазах она сжимает запястье вывернутой Брайаном руки. Увидел, с каким страхом она смотрит на Брайана. Джек был готов сделать шаг к Брайану, чтобы поблагодарить его, но замер на месте. Он посмотрел на Брайана в упор и произнес ужасающе тихим голосом:

— Как ты сюда попал?

— У нас назначена тренировка, — сказал Брайан. — Вы забыли?

— Я не об этом тебя спросил, — сказал Джек. — Я спросил, как ты сюда попал?

Брайан отозвался не сразу. Потом медленно, очень медленно выговорил:

— Я вошел.

Джека словно ледяной водой окатило. Он почувствовал, как у него в жилах холодеет кровь.

— И как же ты вошел? — спросил он.

Брайан ответил таким тоном, словно говорил с дурачком:

— С помощью моего ключа.

— Какого ключа?

— Того, который я взял, — сказал Брайан. — Который я взял у черномазой старушки.

— У Мэтти, — проговорил Джек.

— Верно, — кивнул Брайан. — Я им и раньше пользовался, между прочим. Входил через гараж. В тот раз я пытался вас предупредить, когда написал кое-что на стене. Но вы не узнали, что это был я, что у меня есть ключ. В тот день я поступил очень умно. Я разбил стекло, чтобы вы подумали, будто я пришел через балкон.

Грейс застонала от боли — тихо, еле слышно. Она сильно побледнела.

— Отдай мне нож, Брайан, — спокойно произнес Джек. — Почему бы тебе просто не отдать мне нож?

— О нет, — возразил Брайан. — Он мой. Теперь он принадлежит мне. Я просто по ошибке его тут оставил. Когда прибирался.

Джек не понимал, о чем говорит Брайан. Но он понимал очень ясно, что разговаривает с сумасшедшим. И еще он понимал, что, если хочет остаться в живых, ему нужно стараться сохранять спокойствие.

— Когда ты здесь прибирался? — тихо спросил он.

— Сегодня утром. Очень-очень рано утром. Тут было очень грязно. А потом, когда я ушел, то понял, что оставил нож на кухонной стойке.

— Может быть, мы пройдем в гостиную и поговорим об этом?

Джек сделал шаг к стеклянной двери. Брайан поднял нож и угрожающе наставил его на Джека.

— Нет, — сказал Брайан. В его голосе не было злости. Никаких чувств вообще. — Простите, мистер Келлер, но вам придется остаться здесь.

Джек попробовал говорить так же спокойно, как Брайан.

— Я думаю, Грейс нужно показать врачу. Позволь мне вызвать врача. А потом мы с тобой побудем здесь и поговорим.

Брайан едва заметно нахмурил брови. Но не смутился. Скорее, он был немного обижен.

— Все считают меня идиотом, — сказал он. — Но, похоже, не такой уж я идиот, правда? Я всех перехитрил, даже вас. — Он посмотрел на Грейс и покачал головой. — Думаете, я вам разрешу кому-нибудь звонить? Будет вам, мистер Келлер, вы же способны на большее. — Стоило ему произнести эти слова, и его лицо утратило бесстрастное выражение. Он стал очень злым. Его голос не дрогнул, он не стал говорить громче, но щеки покраснели, а в глазах полыхнула такая ненависть, что он стал похож на факел, горящий яростным пламенем. — Вы ведь именно так ему говорили: «Ты способен на большее».

— Что? — спросил Джек. — О чем ты?

— «Ты способен на большее» — вот что вы сказали. Я помню. В ресторане.

Тут Джек тоже вспомнил. Кид и Брайан за столиком в «У Джека». Джек говорит им, что их план не сработает. Брайан вежливо задает вопросы. Кид нервно говорит Брайану, что это не имеет значения, главное, что Джек даст им денег.

«Я считаю, что идея дерьмовая на данный момент. Для тебя, — сказал Джек Киду. — И отчасти потому, что ты способен на большее».

«Джек, не говори так, пожалуйста», — сказал тогда Кид. «Пожалуйста» прозвучало умоляюще, словно он пытался сказать что-то очень важное.

Он и говорил. Он упрашивал Джека не подписывать смертный приговор.

— Это все из-за спортзала, да? — спросил Джек. — Это все из-за треклятого спортзала?

— Все всегда пытались отнять его у меня, — проговорил Брайан, стоя на балконе с ножом в руке. Теперь он держал нож не так крепко, но все равно направлял прямо на Джека. Его голос звучал жалобно, совсем как у обиженного ребенка, который не может понять, за что его поставили в угол. — Но мы собирались стать партнерами. Всю жизнь он говорил мне, что мы с ним будем партнерами. Что спортзал будет нашим общим. Зачем вам захотелось нас разлучить?

— Нет, — сказал Джек. — У меня такого и в мыслях не было. Он не собирался от тебя отделываться.

— Нет, собирался. Он всегда собирался от меня отделаться. Даже в школе. Даже в колледже. Я был его лучшим другом. Я его любил. Я его защищал. Но кое-кого он любил больше, чем меня. У него завелся другой лучший друг…

— Господи Иисусе, — тихо проговорил Джек. — Тот парень из команды. Тот, который сломал шею.

— Харви Уиггинс, — кивнул Брайан. — Я лучше его, я такой же умный, как он. Почему Кид не любил меня так, как Харви?

— Это ты ударил его. На тренировке. Это ты сломал ему шею.

— Я должен был заставить Кида понять, правда? Он думал, что любит Харви больше, чем меня.

— Вот почему он уехал. Вот почему он уехал в Виргинию. Он хотел сбежать подальше от тебя.

— Думал, я его не найду. А я нашел. Нашел. О, как он был удивлен, когда я появился, но, мне кажется, он обрадовался. Он был счастлив меня видеть.

— Ты стал там учиться, Брайан? В Университете штата Виргиния? — Джек с трудом выговаривал слова. — Ты играл там в футбольной команде?

— Полгода. Потом у меня случилась беда с коленом. И тренер не позволил мне больше играть.

— Ты был знаком с игроками — с теми, которые пришли ко мне в ресторан.

— Хорошие были парни, — сказал Брайан. — Очень хорошие были парни.

— Ты их убил.

— Мне из-за этого было сильно не по себе, мистер Келлер, честно. Но мне пришлось. Они ничего не понимали. Я придумал план. Это был очень хитрый план, верно? Но им я рассказал только половину плана. Они думали, что я ограблю ресторан и они получат кое-какие денежки. И они жутко обрадовались, когда узнали, что я заполучил вот это.

Брайан расстегнул две пуговицы на вороте своей рубашки-поло и показал Джеку то, что было у него на шее под рубашкой. Джек застонал, закрыл глаза и почувствовал, как во рту разливается горечь.

На толстой шее Брайана сверкало бриллиантовое колье, подаренное Джеком Кэролайн.

— Оно красивое, мистер Келлер, — сказал Брайан. — Это самая красивая вещь, какую я видел в жизни.

Джек запрокинул голову и услышал голос — явственно, словно он раздался сейчас. Безумные слова, прозвучавшие в кабинете наверху в тот злосчастный вечер. Последние слова, которые услышала в своей жизни Кэролайн.

«Сцена тут… сцена кепка… сцену нельзя пить».

— Кличка, которую дал тебе Кид, когда вы играли в футбол, — медленно произнес Джек. — Он мне что-то говорил. Он как-то прозвал тебя.

— Стена, — подсказал ему Брайан. — Я ставил блоки, чтобы оберегать его. Я его много раз спасал. С детства. Вот он и прозвал меня Стеной.

«Сцена тут… Сцена кепка… Сцену нельзя пить».

Теперь он все понял. Услышал все как будто впервые. Словно не было удара по голове, не было боли, искажавшей звуки. О господи, как же ясно он все слышал…

«Стена тут… Стена крепка… Стену нельзя разбить».

Джек с трудом разлепил губы.

— Ты убил мою жену, — прошептал он. — Ты стрелял в меня, и ты убил мою жену.

— Я не хотел делать вам больно, — с тоской проговорил Брайан. — Вы мне нравитесь, правда. А она тоже пыталась забрать его у меня.

— Нет, — выдохнул Джек. — Это невозможно.

— Он увидел ее. Это произошло случайно, он ее не искал, но увидел там. Как раз после того, как я его нашел. — Теперь Брайан начал говорить пискляво, он стал похож на скулящего щенка, которого надолго заперли одного в комнате. — Он ей рассказал, мистер Келлер. Он ей все рассказал про Харви Уиггинса. Говорил, что не рассказал, но я-то понял.

— Она ничего не делала, — сказал Джек. — Только хотела ему помочь. Она не должна была умирать.

— Нет, делала. Она хотела отослать его далеко. Очень далеко.

Джек бессильно выдохнул:

— В Лондон.

— А как бы я попал в Лондон, мистер Келлер? Как бы я разыскал его, если бы он был так далеко?

— Он знал? Кид знал, что это ты… что ты убил ее?

— Нет. Тогда не знал. Но тут — тут, в Нью-Йорке, он начал понимать, какой я на самом деле умный. Он начал догадываться. Я не хотел, чтобы он узнал про это, потому что я хотел, чтобы он любил меня. Я так боялся… так боялся, что он возненавидит меня, если узнает.

— А о чем он догадался, Брайан?

— О том, что это я раздобыл приглашения на открытие вашего ресторана. Я сказал Киду, что оставлю его в покое, что отпущу его, куда он захочет. Я сказал ему, что уезжаю из Виргинии, потому что он меня не хочет. Потому что он меня больше не любит. Но я не уехал. Я придумал план получше. Чтобы он не любил больше никого, кроме меня.

— Ты пошел к моей жене.

— Она знала про меня и испугалась. Я ей сказал, что оставлю его в покое, что я их обоих оставлю в покое, но она должна мне помочь. Ей не следует никому ничего говорить, а особенно Киду. Она просто должна дать мне два приглашения на ваше открытие. Сначала она отказывалась, но я ее убедил, что все будет хорошо. И она решила, что поступает умно. Она подумала, что я собираюсь только ограбить ваше заведение. Но я-то как раз и хотел, чтобы она так подумала, потому что я знал — на денежки ей плевать. А мне на деньги тоже было плевать, мистер Келлер, я лишь хотел получить то, что было моим. Я просто хотел, чтобы Кид остался со мной.

— Брайан, — проговорил Джек очень медленно и очень тихо. — Кид дал тебе еще одно прозвище, верно?

Брайан кивнул. И вдруг начал расхаживать из стороны в сторону маленькими нервными шажками, так не вязавшимися с бесстрастностью в его голосе.

— Мне оно не нравилось, это прозвище. Оно меня злило.

— Ошибка. Вот как он тебя прозвал.

— Он мне это сказал еще в колледже. Когда я ему в первый раз признался, что я его люблю. Он мне сказал, что я ничего не понимаю в том, что произошло, что я ничего не понимаю про ту ночь, когда он плакал, а я его обнимал и целовал. Он сказал, что все, что я знаю, — одна большая ошибка. Но это было не так, мистер Келлер. И я это доказал. Не раз доказал.

— Когда он узнал? Когда он все понял про Кэролайн?

— В ту ночь, когда погиб. Он наконец спросил меня.

— И ты сказал ему?

— О нет. Я ему сказал: что бы он ни думал, он этого не докажет. И еще, чтобы он лучше помалкивал. Я сказал, что, если он вам разболтает, вы с ним больше никогда не увидитесь. Я сказал, что вы будете во всем винить его. И он понял, что я прав. Вот почему он не мог сказать вам про женщину, про англичанку. Он понимал, что вы его возненавидите.

— Про какую англичанку? — изумился Джек. — Про какую…

— Вот почему он так ошибался, — говорил Брайан, не слушая Джека. Он ходил и ходил по балкону, пока не оказался рядом с Джеком. — Я бы его никогда не возненавидел. Что бы он ни натворил, я бы не смог его ненавидеть. Я его любил. Я его так сильно любил. Я ненавидел только тех, кто пытался отобрать его у меня.

Джек заметил, как Грейс, стоявшая в дальнем конце балкона, покачнулась. Казалось, она вот-вот упадет в обморок — ее запястье вывернулось под жутким углом. Но Джек видел, что она совладала с собой и медленно приближается к парапету. Он понял, что она собирается сделать, и снова испытал приступ ужаса. У него опять закружилась голова, но он мысленно приказал себе: «Нет, ты не можешь этого допустить. Ты должен побороть это. На этот раз ты обязан это преодолеть. Должен».

— Что произошло, когда ты вернулся сюда, в Нью-Йорк, после Виргинии? — заставил себя выговорить Джек.

— Он сказал, что хочет открыть спортзал вместе со мной, — ответил Брайан. — И мы стали строить планы. Потом он начал помогать вам; он думал, что сможет поставить вас на ноги, исправить то, что натворил я. Он чувствовал себя виноватым, понимаете, за то, что было между ним и вашей женой. Он-то чувствовал себя виноватым, ну а я думал: черт, вы же богатенький. И я сказал ему: пусть поклянчит у вас денег.

«Не смотри на нее, — думал Джек. — Не смотри, как она крадется вдоль парапета, как взбирается на него. Даже не скашивай глаза в ту сторону, потому что Брайан заметит, и тогда все будет кончено. Даже не думай о Киде, который стоял вот здесь, на балконе, и говорил: „Эй, а ты знаешь, что отсюда можно добраться до соседнего дома?.. Можно пройти по этому выступу и забраться вон на ту крышу. Конечно, такое придет в голову только чокнутому, но все-таки…“»

Грейс забралась на парапет. Новенькая-Убийца сделала первый робкий шажок по выступу, который мог привести ее на соседнюю крышу, к спасению.

— Но вы его тоже пытались отобрать, — продолжал Брайан. — Вы давным-давно пытались отобрать его у меня, а потом опять.

— Брайан, я его не отбирал. Я…

— Нет, отбирали! И он хотел уйти от меня! Он мне так и сказал тогда ночью, у себя в квартире. Он умолял меня, чтобы я ему разрешил, говорил, что все для меня сделает, лишь бы я ему позволил с вами работать. И знаете, во что я не мог поверить? Он меня боялся, мистер Келлер. Я всю жизнь только и делал, что спасал его, оберегал, а он меня боялся. Будто я его хоть раз пальцем тронул.

— Ты его убил, тупой сукин сын. Разве ты не понимаешь, что ты убил его?!

— Но я не делал ему больно! Я ни разу в жизни не делал ему больно! — Брайан был вне себя от ярости. Он говорил все громче, шагнул ближе к Джеку. — И не называйте меня тупым. Я не тупой. Я умнее всех вас, я умнее любой из них!

«Не смотри на Грейс. Не думай о Грейс». Она ползла на четвереньках на высоте восемнадцатого этажа и одолела уже почти четверть расстояния. «Не думай о ней и не бойся Брайана. Говори с ним и тяни время, дай это время ей, чтобы она смогла уйти».

— Прости, — сказал Джек. — Прости, пожалуйста. Я просто рассердился. Я знаю, что ты не тупой. Даже представить не могу, как ты до всего этого додумался, как провернул все это. — Его слова, похоже, немного успокоили Брайана, и Джек решил гнуть эту линию. — А что произошло той ночью у вас с Кидом?

— Я не мог поверить, что он меня боится. Мне из-за этого стало так грустно. А потом я разозлился. И я сказал ему: конечно. Я сказал ему: ладно, пусть работает с вами. Но только пусть поговорит со мной немного. «Давай посидим, выпьем пива и поговорим», — сказал я. Я сказал ему, что всегда хотел увидеть, как он пьет пиво. И мы стали пить пиво.

— Но ты подмешал в пиво наркотик, — проговорил Джек и вспомнил, как ходил встречаться с Брайаном в фитнес-центре «Хэнсон». Брайан тогда что-то отдал одному посетителю, а от него получил деньги. — Тот человек в спортзале. Ты еще сказал, что ты для него делал ставку. Это была не ставка. Ты продал ему наркотик.

— Я иногда приторговываю, чтобы свести концы с концами. Кид мне рассказал про эту чокнутую русскую девчонку, крупье из казино, где играют в блэкджек. Я с ней повидался, потолковал, и она мне иногда добывала дурь.

«Я знаю, чего ты от меня ждешь, каких слов. Это я тоже поняла. Но когда он явился, чтоб купить треклятую кислоту, я не знала, для кого она. Я не знала, что он собирается с ней делать…»

Джек думал, что она имеет в виду Кида. И Маккой так подумала. Но это был не Кид. Это был Брайан.

— Силачка раздобыла для тебя кислоту. Ты взял у нее наркотик и подмешал к пиву.

— Я же вам говорил: я бы ни за что не сделал ему больно. Я знал: если он примет дурь, с ним все будет хорошо, когда он будет падать. Я знал: вот сброшу его с балкона — и он будет счастлив, пока не умрет.

Грейс преодолела уже почти половину расстояния. «Скорее, — думал Джек. — Двигайся скорее. Двигайся скорее, проклятье!»

— А как насчет женщин? — спросил Джек. — Как насчет Команды?

— Это вы во всем были виноваты. Все было кончено. Никто уже не мог украсть у меня Кида, все было хорошо. А тут вы начали разнюхивать. Вы могли сделать мне плохо.

— Зачем тебе надо было убивать их, Брайан?

— По разным причинам. Та танцовщица, вы знаете… Стриптизерша…

— Затейница.

— Ну да. Я с ней и раньше встречался. Я ее знал. И я к ней подкатился, понимаете, — подумал, теперь Кида нет, так, может, она со мной будет ласкова, сделает для меня такое, что делала для него. И я пошел и спросил. А она стала надо мной смеяться и сказала, что я неудачник. — Он возмущенно повторил: — Неудачник, мистер Келлер. Вы можете себе представить? Она выплясывала свои грязные танцы, наркотики принимала, а меня назвала неудачником! — Он покачал головой и посмотрел на Джека так, будто они с ним были приятелями-заговорщиками. Они вдвоем против безумного мира. — А я был там, между прочим, когда вы по домофону звонили. Я вас впустил и быстренько поднялся на один этаж вверх. Видел, как вы вошли, а потом спустился, и никто ничего не заподозрил.

— Ты действительно очень хитер, Брайан. Ты даже замок на двери подъезда взломал, чтобы все подумали, что это сделал я.

Брайан ухмыльнулся, довольный похвалой. Но ухмылка тут же растаяла, как только он услышал шум у себя за спиной — легкий шелест крыльев и хриплый вздох — и увидел выражение глаз Джека. В глазах Джека застыло полное и бесповоротное отчаяние.

Грейс знала, что сможет сделать это.

Ни разу в жизни она не испытывала такого страха, но все-таки она могла это сделать. «Только не смотри вниз, — твердила она себе. — Только не смотри вниз, успокойся и двигайся вперед. Джулия Робертс в одном фильме смогла сделать такое. Вот и думай, что ты — Джулия Робертс, что это кино и что, как только ты окажешься на другой стороне, тебя встретит Ричард Гир».

Безумец не слышал ни звука. Джек очень старался отвлечь его. И ей нужно было только сосредоточиться на том, что она делает, и ползти по выступу. Она лежала на животе, вытянув руки перед собой и держась ими за края выступа. Ногами она обхватывала выступ, отталкивалась и продвигалась вперед. Она думала только о том, чтобы преодолевать дюйм за дюймом до крыши соседнего дома и при этом не упасть. Она решила, что не будет оглядываться, пока не доберется туда. Она не позволит, чтобы хоть что-то ее отвлекло. Что угодно. И она не отвлекалась.

Вот почему она не заметила голубя.

Он прилетел и сел на выступ впереди нее, всего на фут впереди нее. Пальцы Грейс прикоснулись к его мягким перьям. Она почувствовала, как захлопали крылья, как птица недовольно заворковала, и она сделала единственную вещь, которую нельзя было позволять, которая не должна была случиться…

Она ахнула от неожиданности и отдернула руку. А когда голубь взлетел и завис у нее над головой, она в страхе замахала на него рукой и потеряла равновесие. Она поняла, что маньяк теперь все услышит, но ей уже было все равно. Это ее волновало меньше всего. Это надо же: она, можно сказать, прошлась по канату на высоте в миллион миль над Манхэттеном и теперь упадет с чертовой крыши, потому что испугалась какого-то голубя! Ей вспомнилась фраза, которую она однажды прочла на кофейной кружке, выставленной в галерее: «Жизнь — дерьмо, но и она кончается». «Очень верно сказано», — подумала Грейс. Она начала заваливаться влево, она теряла равновесие, она падала. А потом перестала падать.

Упала.

Джек увидел, как исчезла Грейс, и ему захотелось закричать. Он был вне себя от отчаяния, но понимал, что у него есть единственный шанс и что он должен этим шансом воспользоваться. Он не мог думать о ней, он запретил себе думать об этом, а когда Брайан обернулся, когда его взгляд устремился вслед за напуганным голубем, взмывающим в небо, Джек быстро наклонился, схватил десятифунтовую гантель, лежавшую на коврике неподалеку, и замахнулся на Брайана, намереваясь ударить его по затылку. Брайан уловил движение и попытался уклониться. Гантель угодила ему по шее. Удар получился не сокрушительным, но и не самым слабым. Брайан покачнулся и упал, а Джек бросился в гостиную. Он понимал, что у него не хватит времени вызвать лифт, не хватит времени даже добежать до лестницы. Брайан быстро пришел в себя, вскочил на ноги и бросился вслед за Джеком.

Джек точно знал, куда направляется: к шкафу в прихожей. Там Кэролайн хранила свое охотничье ружье. Он собирался отвезти это ружье в Виргинию, но забыл. Оно должно было стоять в шкафу. Должно было. И Джек мчался стрелой. Ему нужно было только рывком открыть дверцу, сунуть руку в шкаф и схватить ружье. Он не знал, заряжено ли оно, но не думал об этом. Это была его единственная надежда, и он мог думать только о том, как схватит ружье, наставит его на Брайана и потянет спусковой крючок в надежде, что ему удастся пристрелить мерзкого ублюдка, отправить его ко всем чертям в ад.

Пробегая по ковру, Джек споткнулся и ударился коленом. Боль сковала бедро, но он сразу вскочил и побежал дальше. Брайан уже переступил через порог гостиной, но Джек был уверен, что ему хватит времени. Если ружье на месте, он успеет его взять. Брайан тоже споткнулся на ковре, но быстро встал и побежал…

Джек достиг шкафа. Он схватился за ручку на дверце и, рванув ее на себя, начал лихорадочно шарить рукой между пальто и куртками. Ружье должно было стоять в углу. Пожалуйста, пусть оно будет здесь… Пусть оно будет здесь и будет заряжено…

Но что-то было не так. Что-то падало из шкафа, валилось прямо на него. Что-то большое, неуклюжее. Джек отшатнулся. Он не смог дотянуться до ружья. Что-то тяжелое повалилось на него, и он упал на спину.

Нет. Нет, нет, нет, нет! Не что-то! Это оказалась вовсе не вещь.

Это был человек. Мертвый человек.

Пейшенс Маккой.

Ее шея была почти перерублена, одежда вся пропитана кровью. Жуткий запах накрыл Джека.

О боже. Труп Маккой лежал на нем. Джек пытался высвободиться из-под мертвого тела женщины. Ее кожа была холодной. Он видел перед собой ее остекленевшие глаза, он чувствовал, как ее кровь липнет к его рубашке, к лицу. Он пытался встать, с отчаянием понимая, что все кончено. Теперь никто не сможет его спасти. Никто. Брайан стоял около него. Джек проиграл.

Брайан пнул его под ребра, и Джек задохнулся от боли в боку. Потом был еще удар, и еще, и еще. Он не сразу осознал, что сидит, прижавшись спиной к стене. Он был жутко избит, но это уже не имело значения. Больше не надо было спешить. Перед открытым шкафом лежал труп Маккой. Брайан молча смотрел на Джека. Его глаза снова стали пустыми, равнодушными. В руке он сжимал нож Дома, нацеленный в сердце Джека. В холле стояла абсолютная тишина, только негромко тикали часы, висевшие на двери лифта.

— Надо было вам сказать, — проговорил Брайан, кивком указав на Маккой. — Она вам больше не поможет.

— Ты и Дома убил, да? — выдавил Джек.

С его подбородка на рубашку капала кровь. Он не знал, его это кровь или кровь Маккой. И ему было почти все равно.

— Нет, мистер Келлер. Это вы его убили. Вы говорили, что рассказали ему все, что знаете. Вот мне и пришлось выяснить, что же он знает, правильно? Он оказался крепким, этот старпер, должен признать. Он стал со мной драться, тесак мясницкий схватил. Верите?

— Да. — Джек представил себе Дома, вспомнил его силу и упрямство. — Верю.

Брайан медленно пошел к нему короткими, уверенными шагами.

— Когда ты убивал Силачку, — сказал Джек, — я был там, рядом с ней. Почему ты меня тогда не убил?

Брайан с упреком посмотрел на него.

— Вы мне нравитесь, мистер Келлер. Вы мой друг. Не всех же подряд я убиваю.

— Но тогда на улице… Эти выстрелы. Ты стрелял в меня.

— Это было предупреждение. Я ведь не мог позволить, чтобы вы меня заложили, правда? Что же вы за друг, если будете на меня доносить?

«О господи, — думал Джек. — О господи, господи».

— А все остальные — они сами меня заставили их убить, — сказал Брайан и сделал еще один шаг к Джеку. — Я никому из них не желал зла. Они вынудили меня. Та, которая в ванне лежала, посмеялась надо мной. А та, которая валялась с вами на кровати, могла меня кое с кем связать насчет наркотиков. А еще одна, в шикарном доме, у которой еще муж ревнивый, так она попросила меня стать ее тренером. Пришла в «Хэнсон», как и вы, а потом стала вопросы задавать. Англичанка ей рассказала. Она сказала ей, что происходит и что она хочет уехать с ним в Лондон. Все хотели отобрать его у меня! А больше всех — ваша женушка; она же не захотела меня слушать, когда я ее загнал тогда в кабинет. Она думала, что мне только деньги нужны. А я не хотел денег, мистер Келлер, я хотел Кида.

Брайан протянул руку, схватил Джека за ворот и рывком легко поднял на ноги.

— Я никого никогда не убивал, мистер Келлер. — Его глаза были абсолютно холодны и мертвенны. Он перешел на шепот. — Вы первый.

И ударил Джека по лицу. Джек покачнулся. Брайан не дал ему упасть и снова ударил. Развернул к себе, ударил еще раз, и Джек рухнул на колени. Он видел, что Брайан стоит над ним с ножом в руке. Джек попытался отползти, но почувствовал, как лезвие ножа вонзилось в бок. Потекла теплая кровь. Брайан наносил удар за ударом. Джек отчаянно пытался уклониться, он отползал все дальше и наконец понял, что они снова на балконе. Он предпринял жалкую попытку вернуться в гостиную, но Брайан снова ударил его кулаком, и Джек отлетел к парапету. Отсюда ему деваться было некуда.

— Мне очень жаль, мистер Келлер. Но все так, как я вам говорил. Люди бывают очень странные.

Прижав нож к горлу Джека, он начал давить на его грудь. Джек почувствовал, как его ступни отделяются от пола. Край парапета резал поясницу. Верхняя половина его тела повисла над пропастью.

— Вы тоже упадете, мистер Келлер. Вы можете упасть легко, а можете не очень легко, но вы упадете.

Это сбывалось. Парапет в итоге выигрывал сражение. Треклятая метровая стена одерживала победу. Край пропасти тянул Джека к себе, он звал его. Скоро Джек узнает, как это — ответить на зов. Скоро он будет падать. Лететь. Он станет Икаром. Он будет беспомощен. Он будет кричать…

Когда он услышал голос, то решил, что это ему мерещится. Но он понял, что Брайан тоже что-то услышал, потому что перестал с такой силой давить на грудь Джека и повернул голову.

«Это невозможно, — лихорадочно думал Джек. — Этого просто не может быть».

Но это было. Несомненно было. Они оба услышали голос Грейс — дрожащий, испуганный голос.

— Помоги мне. — И снова: — Помоги мне.

Брайан схватил Джека за рубашку и поволок к углу балкона, к тому месту, откуда упала Грейс. Не отпуская Джека, он перегнулся через парапет. Джек пытался не смотреть, но ему пришлось. То, что он увидел, было во много раз хуже всех ударов, которые он получил от Брайана.

Грейс не разбилась насмерть. Она в отчаянии прижималась к одной из каменных горгулий, торчащих под крышей дома, обхватив шею горгульи руками и ногами. Вывихнутое запястье не позволяло Грейс подтянуться, но сила воли не давала ей отпустить руки и упасть.

— Помоги мне, Джек! Пожалуйста, помоги мне! — кричала она.

Джек заметил на губах Брайана едва заметную усмешку.

— Хорошая мысль, как вы думаете, мистер Келлер? — А когда Джек заплывшими глазами посмотрел на него с немым вопросом, Брайан добавил: — Ступайте, помогите ей.

Джек не помнил, как оказался там, где бывал только в самых страшных кошмарах. Он стоял на парапете, на высоте в восемнадцать этажей над Мэдисон-авеню. И никакой страховочной сетки внизу.

Это было хуже любых галлюциногенов. Он не мог избавиться от нахлынувших видений, не мог прогнать сковавший его страх. Ему опять было десять лет; его мать только что выкинули из окна. Он висел, вцепившись в ногу Регги Айверса, за окном офиса на семнадцатом этаже. Внезапно он услышал громкий шум внизу: проезжающие мимо машины, дикий вой сирен, сердитые крики уличных торговцев. Улица рванулась ему навстречу. Она стала похожей на бетонный ковер-самолет. Яростно мигали светофоры, небо наполнилось яркими красными, желтыми и зелеными вспышками. Джек запрокинул голову. Увидел прямо перед собой палящее солнце и понял, что сейчас упадет, что это конец. Его видения и какофония шумов соединились в удушливую, давящую черноту. Джек начал терять сознание, но вот чья-то рука поддержала его, помогла выпрямиться.

— Иди, помоги ей, — услышал Джек.

На миг у него возникло такое чувство, словно он очнулся от страшного сна, но потом он увидел лицо Брайана и понял, что это не сон.

— Джек, прошу тебя, — вновь раздался голос Грейс. — Я больше не могу держаться.

Брайан кольнул Джека в ногу, заставляя его двигаться. Джек повернул голову, чтобы увидеть Грейс. Она вся взмокла от пота, покрылась пылью и отчаянно пыталась держаться за гротескную скульптуру. Увидев Джека, она ничего не сказала, их глаза встретились, и Джек кивнул. Он придет к ней.

Как только Брайан уколол его ножом Дома в левую ногу, правая нога инстинктивно скользнула вперед. Потом скользнула левая. Первый шаг. Он продвинулся на шесть дюймов по выступу. Джек затаил дыхание и приказал себе перестать дрожать. Правая нога снова скользнула вперед, потом левая.

Двенадцать дюймов.

— Джек, — проговорила Грейс. Ее голос звучал спокойно и тихо, не выдавая ее волнения. — Ты должен идти быстрее. Я могу соскользнуть.

Шаг. Еще один. Восемнадцать дюймов. И еще шаг. Двадцать четыре.

Он больше не слышал шума улицы и хриплого дыхания Грейс. Не осталось вообще никаких звуков, кроме стука его сердца.

Тридцать дюймов.

Тридцать шесть.

Он ушел на три фута от балкона. Нож перестал колоть его ноги. Брайан уже не мог до него дотянуться.

Правая нога Джека скользнула вперед. Потом левая… И он замер. Тянулись долгие секунды, но Джек не двигался. Он остановился.

— Джек, — произнесла Грейс.

И больше ничего не сказала. Она больше ничего не могла сказать.

— Идите, мистер Келлер.

Джек не отвечал и не двигался. Его тело окаменело. Единственное, что говорило о том, что он еще жив, — его грудь медленно вздымалась и опадала.

— Мистер Келлер, я вам сказал: не останавливайтесь. У меня мало времени. Вы же не хотите, чтобы я вас догнал.

Но он не мог пошевелиться. Его словно парализовало.

— Тогда иду я, — сказал Брайан. — И вы об этом очень сильно пожалеете.

Брайан положил руку на край парапета, медленно подтянулся и встал. Похоже, он совсем не боялся и не робел.

Джек повернул голову. Это было его первое движение за минуту. Он следил за тем, как Брайан делает первый шаг по выступу в его сторону.

И он подумал: «Теперь ты мой, ублюдок. Теперь ты точно мой».

Новый план Брайана был прост. Пусть Джек Келлер протопает, сколько сможет, а он будет просто смотреть. Он знал, что страх в конце концов одолеет этого человека. Он знал, что Джек сорвется с выступа, вот и все. Девчонка долго не продержится. А пока будут разбираться, откуда взялись два трупа, его уже и след простынет. К тому же они вроде как сами упадут. Ему даже подталкивать их не придется. Так что и убийства никакого не будет. И он спокойненько уйдет.

И тогда раз и навсегда все будет кончено.

Брайан не мог представить себе, что страх нарушит его план. Джек замер на месте и, казалось, готов был стоять вот так целую вечность. А чем дольше он стоял, тем вероятнее была неудача. Быстрота — всегда ключ к успеху. Кто это сказал? «Наверно, мой тренер, — подумал Брайан. — Но который? Тот малый из Виргинии. Ехидный, конечно, но порой он бывал прав. И насчет скорости он тоже был прав». Сейчас быстрота была очень нужна. Кто-то может явиться, чтобы разыскать полисменшу. Или домработница припрется. Брайан не мог так рисковать. Нужно было все поскорее закончить.

Он не боялся стоять на стенке шириной в один фут. Он совсем не боялся высоты. И не собирался падать. Все должно было получиться легко и просто. Подойти и легонько подтолкнуть. И помахать ручкой. А надо — так и с девчонкой можно поступить точно так же. Подойти к ней — и до свиданьица.

Брайан сделал первый шаг и очень удивился, когда Джек тоже шевельнулся. Он же застыл как каменный, а тут вдруг обернулся и поглядел на Брайана. И Брайану почудилось в этом движении что-то странное. В нем не было страха. Движение было чертовски уверенным и решительным. Только что был как парализованный, и тут — надо же! Он даже сумел заговорить. Что за черт? Что он там лепечет?

Что-то вроде:

— Держись, Грейс. Только держись.

А потом еще что-то сказал. Да что такое творится? На этот раз он спросил:

— Как твое колено, Брайан?

Чего? Его колено? Его больное колено? Как всегда, а что? Он опустил глаза, чтобы понять, что имеет в виду Джек…

Джек помнил, как после неудавшегося обеда с Кидом Брайан вышел из ресторана, прихрамывая. Он помнил, как после похорон Кида Брайан рассказывал, что травмировал колено, когда играл в команде Сент-Джонс-колледжа, и потерял стипендию. А всего несколько минут назад он сказал, что тренер в Виргинии объявил ему, что он не сможет больше играть из-за этой травмы колена. У Брайана Бишопа было слабое место. Настало время выяснить, насколько слабое.

Он дождался момента, когда Брайан опустил глаза, и понял, что больное колено — левое, потому что взгляд Брайана устремился именно туда. Он не стал больше ждать.

Джек сделал глубокий вдох и присел. Пока он неподвижно стоял на выступе, он пытался сообразить, как лучше сохранить равновесие, когда он сорвется со стенки, и все рассчитал правильно. Он нагнулся вправо, обеими руками ухватился за выступ, чтобы не сверзиться с него, и изо всех сил размахнулся правой ногой. Его ступня врезалась в левое колено Брайана, и он увидел, как боль исказила тупое, бесстрастное лицо убийцы. Брайан согнулся в поясе, а Джек начал распрямляться.

«Не думай, не смотри вниз, нужно пройти всего два фута, и ты снова окажешься на балконе. Два фута — и ты победил».

Брайан всеми силами пытался удержать равновесие. Он упал на бок и отчаянно хватался за выступ, стараясь не перевернуться, не скатиться. Джек прыгнул и перескочил через дергающегося Брайана. Он ухватился руками за парапет балкона, при этом сильно ударившись грудью о кирпичную стенку, и теперь ему оставалось только подтянуться и перебросить ноги через парапет, чтобы оказаться на твердой почве.

Брайан бешено метался. Он ударил коленом по бедру Джека, и Джек почувствовал, что нижняя часть его тела качнулась в сторону. Он отчаянно вцепился пальцами в кирпичи. Его ноги болтались. Брайан схватил его за лодыжку и пытался сбросить, а руки Джека соскальзывали. Он проигрывал сражение. Проиграет — погибнет.

«Упадешь, только если захочешь упасть, Джек.

Упадешь, только если захочешь упасть».

«Я не хочу падать, — подумал Джек. — Я не хочу падать». И понял, что не просто думает так. Что кричит во всю глотку:

— Я не хочу падать! Я не упаду! Я не упаду!

Он из последних сил подтягивался и чувствовал, как напряжены руки. Продолжая кричать, он лягался ногами. Он чувствовал, как боль пронзает его правую ногу. Видимо, Брайан снова полоснул по ней ножом. Нога горела, как обожженная… Но в следующее мгновение он одолел парапет и рухнул на пол террасы, покатился и ударился о чугунный столик. Не медля ни секунды, он вскочил на ноги.

Брайан удержался на выступе. Он стоял на коленях в двух футах от балкона. Он двигался медленно, стараясь не ошибиться. Потом поднялся на ноги и встал лицом к Джеку. Его глаза полыхали яростью. Джек понял: Брайан ждет, что он побежит к двери, к лестнице, предпримет что угодно, чтобы выйти из квартиры. Но Джек не собирался этого делать. Он не собирался бросать Грейс. На этот раз — никаких «что, если». Больше не будет смертей.

Нет. Джек знал, что это не так. Будет еще одна смерть.

Их глаза встретились, и тут Брайан словно окаменел. Он стоял на парапете и не мигая смотрел на Джека, а Джек и не думал разворачиваться и убегать. Он просто стоял на месте и смотрел на Брайана. Брайан ухмыльнулся. Джек ждет его, он желает сразиться с ним один на один, как мужчина с мужчиной. Покрепче сжав рукоятку ножа, он сделал шаг вперед…

И Джек тоже сделал шаг. Он шагнул к штанге, лежавшей на балконе рядом с тренажерами.

«Рывок на грудь, — говорил Кид. — Самое тяжелое упражнение».

Джек наклонился. Он слышал, как Кид уговаривает его:

«Тебя удерживает только страх. Ты достаточно силен, чтобы избавиться от страха. Теперь ты достаточно силен».

Джек мысленно подсчитал, какой вес установлен на грифе штанги.

«Не спрашивай, какой тут вес, Джек. Это не имеет значения».

Он схватился за гриф, расставив руки на ширину плеч.

«Теперь ты достаточно силен». Теперь. Сейчас.

Он поднял штангу на уровень пояса.

«Ты треклятый Арнольд».

Он согнул ноги в коленях, сделал вдох, еще рывок… Поднял штангу над головой.

«Ты Геракл, порвавший цепи».

У него задрожали ноги, но он стоял на месте. Его руки согнулись в локтях.

Он вспомнил всю боль. Вспомнил, как лежал в больнице, чувствуя себя раздавленным, разбитым на куски. Как осознал, что больше нет Кэролайн, что он больше никогда не увидит ее, не прикоснется к ней. Он вспомнил, как сидел в инвалидном кресле, жалкий калека, вспомнил мучения и страх, которые пришли вместе с борьбой за то, чтобы встать на ноги. Он вспомнил, как Кид упрекал его, что он сам не хочет становиться нормальным, здоровым человеком, как он говорил, что хочет, чтобы Джек стал еще лучше, чем раньше. Он вспомнил, как это было восхитительно, когда он снял корсет и не почувствовал боли. Он вспомнил безжизненное тело Затейницы, плавающее в ванне, вспомнил гримасу ужаса, перекосившую губы Силачки, лежащей с перерезанным горлом рядом с ним на постели. Он почувствовал, как валится на него из шкафа тело Маккой, и представил себе Дома, любимого Дома, зарубленного насмерть безумцем, не знавшим разницы между любовью и ненавистью, между жизнью и смертью. Он услышал выстрелы в кабинете в Шарлотсвилле. Он почувствовал, как его покидает жизнь. Он услышал, как врач говорит ему, что Кэролайн мертва. И вот теперь он видел перед собой ее убийцу! Джек вспомнил, как его руки прикасались к телу Грейс…

Джек Келлер смотрел прямо в глаза убийцы, который стоял на парапете и с удивлением ждал, что будет дальше.

«Теперь ты достаточно силен», — сказал себе Джек.

Давай.

— Брайан, — позвал Джек. — Лови.

Он согнул ноги в коленях — это помогло ему сделать нужный толчок — и резко распрямил ноги, швырнув вперед двести фунтов веса. Штанга полетела прямо в Брайана Бишопа. Брайан выставил руки перед собой, и его пальцы сомкнулись на грифе штанги. Он поймал ее, притянул к себе и встал, глядя на Джека. Еле заметная усмешка тронула его губы. Он ждал, что Джек восхитится его необычайной силой. Но тут он понял, что сделал Джек. Он понял, что его необычайная сила погубила его.

Инерция веса штанги заставила Брайана пошатнуться. Он качнулся назад. Сначала запрокинулась его голова, потом шея и плечи, потом не выдержали ноги.

Он не мог удержать равновесие. Он не мог удержаться. Брайан замотал головой, не веря в происходящее. Ему казалось, что это несправедливо. Он был так близок к победе. Он был так умен. У него был такой хитрый план.

Больное колено Брайана подвернулось. Он больше не мог держаться на ногах.

Джек видел, как одна нога Брайана соскользнула с парапета и шагнула в воздух. Брайан выпучил глаза. Потом соскользнула вторая нога. Он раскрыл рот, но с его губ не сорвалось ни звука.

А потом он исчез.

Не теряя времени, Джек бросился к выступу. Но не для того, чтобы посмотреть, как падает Брайан.

Он двигался осторожно, но быстро. Шаг, еще один. Он почти добрался до крыши соседнего дома, остановился и присел. Обхватив стенку ногами, он протянул вниз руку и сказал:

— Возьми меня за руку.

Грейс не шевельнулась. Она не могла пошевелиться. Он повторил очень тихо и спокойно:

— Возьми меня за руку. Давай же. Я не дам тебе упасть.

Он видел ее глаза совсем рядом, видел ее вывихнутую руку, протянутую к нему. Схватив Грейс за руку, он услышал, как она охнула от боли, но не разжал пальцы. Она оторвала от горгульи другую руку, Джек сжал ее и медленно, с большим усилием потянул Грейс к себе, стараясь не потерять равновесие. Но теперь уже не могло случиться ничего плохого, он это знал. Осталось самое легкое. И вот они вместе на выступе. Джеку не было никакого дела до шума на улице. Голова у него была ясная, и он понимал, что край пропасти больше не тянет его к себе, что его уже нельзя схватить и перебросить через этот край. Он был сильнее этого притяжения. Он был сильнее всего на свете.

Держа Грейс за руку, он помог ей встать, и они медленно двинулись обратно, к балкону.

Только теперь Джек ощутил жар солнца. И услышал шум, доносившийся с улицы.

Он проводил взглядом Грейс, ступившую на балкон. Спрыгнул сам. Они обнялись. Она прижалась лицом к его груди, он стал гладить ее волосы, говорить, что все хорошо. Что они победили.

Джек Келлер крепко обнимал ее и говорил, что бояться больше нечего.

КНИГА 5

ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ

Неделю спустя

51

После разговора с полицией и толпой репортеров, набросившихся на него и превративших его в героя дня — сообщения на первых полосах газет, телевизионные камеры около дома, предложения написать книгу сразу от трех издательств и звонки от двух агентов, интересовавшихся, не желает ли он, чтобы о его жизни был снят кинофильм, — после всего этого Джек взял такси и поехал на юг Манхэттена. Он сел на паром до Стейтен-айленда, чтобы посетить могилу Кида.

Грейс спросила, нельзя ли ей поехать с ним, и Джек согласился. По дороге они не разговаривали. Стояли рядом на верхней палубе, смотрели на волны, обдававшие их лица прохладными брызгами. В какой-то момент их пальцы сплелись, и они не разнимали рук, пока не сошли на берег.

Джек точно не знал, зачем ему это понадобилось, но чувствовал, что это нужно. Когда он увидел перед собой простое надгробие с надписью «Джордж Кид Деметр», он вспомнил, как Дом говорил, что больно уж много стало похорон. И еще он вспомнил, как Кид говорил, что в его мире все люди — Черточки. Все хотели быть кем-то еще. Все злились и старались из кожи вон вылезти, стремясь к какой-то ускользающей цели, которая дала бы простой ответ и помогла получить самую величайшую награду: счастье.

Опустив голову, Джек думал о Кэролайн. Ему не суждено было узнать, что на самом деле было между ней и Кидом. И он понял, что в действительности это его не так уж волнует. Он знал все, что нужно было знать. Что бы ни сделала Кэролайн, он ее простил. В конце концов, она пыталась помочь Киду; она была достаточно добра и сильна, и Кид мог доверять ей, он смог сказать ей правду — по крайней мере, ту правду, о которой догадывался. Правда убила ее, Джек это теперь знал, и он подумал: «Вот что порой делает правда. Вот почему все притворяются. Вот почему все становятся Черточками. Потому что пытаются убежать от того, что их в конце концов обязательно разрушит».

Он понимал и еще одно, и это было для него очень важно. Кэролайн в итоге выбрала его. Роман с Кидом в Виргинии закончился, она должна была вернуться вместе с ним домой. Это была единственная правда, которая не убивала, единственное чувство, от которого не надо было бежать, — любовь. Кэролайн любила его, и он любил ее, и только эту правду ему нужно было знать. Только это в прошлом имело для него значение.

После сражения с Брайаном на балконе он узнал об Эмме. Оказалось, что она сохранила дневник. Его нашли после ее убийства, и в полиции Джеку разрешили прочесть то, что имело отношение к нему. Благодаря этому дневнику легли на место несколько последних кусочков головоломки. Он не представлял, насколько сильна ее болезненная страсть к нему. А страсть была жива все эти годы. Он не знал о ее нападках на Кэролайн, а когда узнал, ему стало больно. Эмма и Кид — какой ужасный, жестокий поворот судьбы. Эмма приехала в Нью-Йорк по делам компании и увидела Джека на улице, неподалеку от его дома. Чистая случайность. С ним вместе в тот день был Кид. Потом Кид и Эмма встретились в клубе — одном из тех заведений, которые Кид посещал регулярно. Она узнала его, и страсть к Джеку всколыхнулась с новой силой. Она решила увидеться с Кидом снова, соблазнить его и попытаться через него восстановить отношения с Джеком. Мало-помалу Кид в нее влюбился, и не на шутку. А она за это время успела собрать массу разных сведений. В ее дневнике Джек прочел о том, каким образом память о неразделенной любви с ним принесла ей столько горя. Ей нравилось жить с Кидом, но она не могла забыть о прошлом. Она тоже не могла избавиться от призраков. В конце концов она рассказала Киду о своем романе с Джеком, и это сразило парня наповал. Она записала в своем дневнике: «Он хотел стать Джеком Келлером, он влюбился в его жену, а теперь — в его любовницу и в каком-то смысле преуспел».

Джек не мог представить себе глубину страданий Кида. Ведь Кид понимал, что это он натравил Брайана на весь мир. Он осознавал, какое зло выпустил на волю. Но Джек совершенно ясно знал одно.

Настала пора покинуть мир Кида.

Может быть, как раз поэтому он пришел сюда. Чтобы попрощаться.

Джек посмотрел на Грейс, и она кивнула. Они ушли с кладбища и медленно, держась за руки, направились к причалу.

— Я пережила огласку, — сказала она.

— Я знал, что ты переживешь.

— В «Дейли ньюс» написали, что я оправдала себя. Была Убийцей, а стала Героиней.

— Все закончилось, Грейс. Все закончилось, и теперь это не важно.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— Я сомневаюсь, что можно оправдать себя. Я даже не знаю, есть ли что-то, в чем надо оправдываться. Надо просто делать то, что делаешь, и быть тем, кто ты есть.

Потом они шли молча, пока не показался причал парома.

— А что будет с нами? — спросила Грейс. — У нас тоже все закончилось?

Джек остановился.

— Не знаю. Я думаю… — Он улыбнулся. — Я не знаю, что думать, кроме того, что все теперь совершенно по-другому и мне просто нужно понять, что такое жизнь.

— И мне тоже, — сказала она. — Но мне бы хотелось видеться с тобой.

— И мне бы хотелось видеться с тобой, — сказал Джек.

— Что ж, в этом что-то есть, правда? — спросила Грейс.

Он взял ее за руку, и они продолжили путь. Паром подходил к причалу.

— Да, — сказал Джек. — В этом определенно что-то есть.

В последний раз в Италию Джек ездил с Кэролайн. Тогда он был молод, и будущее сулило ему самые радужные перспективы.

Теперь он вернулся сюда, и будущее выглядело немного туманно. Но одно не изменилось.

— Мне начинает нравиться эта долбаная штука, — признался Дом, похлопав по подлокотнику инвалидного кресла, в котором Джек катил его по узкому переулку Милана.

— Не привыкай. По идее, ты уже должен ножками топать.

— По идее, я должен быть мертвым.

— Если мы что и поняли про тебя, — сказал ему Джек, — так это то, что прикончить тебя не просто.

— Двадцать семь чертовых ножевых ран, — проворчал Дом. — Чтобы кто-то уцелел после двадцати семи ножевых ран! А тебе говорят: ножками топай.

— Вот не знал, что ты такой плакса, — заметил Джек, выдержал паузу и добавил: — Старик.

— Одни огорчения, — вздохнул Доминик Бертолини. — Всю жизнь от тебя одни огорчения.

Джек нашел ресторан, который разыскивал, и они вдвоем устроились за столиком в патио. Подошел хозяин, представился Джеку и принес им бутылку «Баролло» урожая девяносто седьмого года. Сказал, что вино превосходное.

Когда Джек и Дом снова остались одни, они подняли бокалы.

— За что хочешь выпить? — спросил Дом.

— Сначала ты скажи, — предложил Джек.

— Мне бы хотелось выпить за твою маму, — тихо проговорил Дом. — Думаю, ей бы здесь понравилось.

Они чокнулись, и Дом сказал:

— А теперь ты.

— Который час?

Дом озадаченно взглянул на часы и ответил:

— Четверть первого.

— Вот за это и выпьем, — сказал Джек Келлер. — За четверть первого.

Их бокалы снова звякнули, и Джек запрокинул голову и подставил лицо жаркому послеполуденному солнцу.

— Я радуюсь каждому новому дню.

Примечания

1

Полное название этой баскетбольной команды — «Нью-Йорк никербокерс» (никербокеры — прозвище жителей Нью-Йорка).

2

«Мэдисон-скуэр-гарден», концертно-спортивный комплекс в Нью-Йорке.

3

Хеллз-Китчен («Адская кухня») — район Нью-Йорка, в прошлом один из самых бандитских, контролировался выходцами из Ирландии.

4

Сувлаки — греческое блюдо. Шашлычок на маленькой тонкой палочке практически из любого мяса, и не только из мяса.

5

Остров из группы Виргинских островов.

6

Yuppie (сокр. от young urban professional) — несколько ироничное (по созвучию с хиппи) название молодых людей, стремящихся к карьерному росту.

7

Чет Бейкер (1929–1988) — выдающийся американский джазовый трубач, много концертировал в Америке и Европе и записывался с многими известными музыкантами своего времени.

8

Песня Лоренца Харта и Ричарда Роджерса из репертуара Чета Бейкера.

9

Имение Томаса Джефферсона, третьего президента США, один из самых ценных памятников архитектуры США. Проект здания, его интерьеров и план усадьбы разработаны самим Джефферсоном, который увлекался архитектурой.

10

Латрелл Спрюэл (Спри) и Алан Хьюстон — игроки баскетбольной команды «Нью-Йорк никербокерс».

11

Неофициальное название Бродвея в районе Таймс-сквер, в той его части, где расположены театры.

12

Хоппер Эдвард (1882–1967) — американский художник, представитель магического реализма. Мастер городских жанров, писал пейзажи Нью-Йорка. Многие картины Хоппера до сих пор используются в рекламе, расходятся огромными тиражами в виде постеров и открыток.

13

Джони Митчелл (наст. имя Роберта Джоан Андерсон) — американская певица, автор песен. Обладательница премии «Грэмми» 1996 года за диск «Turbulent Indigo».

14

R2D2 — верный спутник Люка Скайуокера, трогательный робот из серии кинофильмов «Звездные войны», по форме похожий на мусорный бачок.

15

Международная благотворительная организация.

16

Норман Рокуэлл (1894–1978) — американский художник. Автор множества реалистических картин из жизни маленького городка, создатель графической серии работ, посвященных Всеобщей декларации прав человека.

17

Улицы на юге Манхэттена.

18

Кортни Лав — американская киноактриса и рок-певица, автор песен, участница группы «The Hole». Вдова звезды гранж-рока Курта Кобейна. Ее исполнение отличается вызывающей агрессивностью.

19

Рашмор — гора в США, на скалистом склоне которой высечены барельефные портреты четырех президентов США.

20

Имеется в виду Авраам Линкольн.

21

Очень хорошенькая (исп.).

22

Это правда (исп.).

23

Очень, очень хорошенькая (исп.).

24

Пожалуйста (исп.).

25

Мать (исп.).

26

«Потертый шик» (англ.). Название фирмы, основанной дизайнером Рейчел Эшвелл в 1989 году. Главный принцип стиля — простота, удобство, функциональность, уют. В доме в стиле Shabby Chic старые вещи и покупки с «блошиного рынка» соседствуют с новыми — лишь бы хозяину было удобно.

27

Сорт дорогого шампанского.

28

Тренажер, позволяющий имитировать подъем по лестнице.

29

Мать (исп.).

30

Надо думать, герой имеет в виду Арнольда Шварценеггера.

31

Пейшенс (англ. Patience) — терпение, спокойствие.

32

Точное название этого сорта кофе — «Ямайская голубая гора». Это разновидность арабики высочайшего качества, выращивается на высокогорных плантациях.

33

Бо Дерек — американская киноактриса. Фильм «10» (с участием Джулии Эндрюс и Дадли Мура) вышел в 1979 г.

34

Кэти Айрленд — американская киноактриса. Наиболее известные роли в фильмах «Необходимая жестокость» и «Игрок».

35

Это правда (исп.).

36

Имеется в виду бейсбольная команда «Нью-Йорк метс».

37

«Самый длинный ярд» — американский кинофильм 1974 года. Режиссер Роберт Олдрич. В главных ролях Берт Рейнолдс и Эдди Альберт.

38

«Зеленые акры» — популярный американский комедийный сериал. Эдди Альберт исполняет в нем главную роль.

39

Хамфри Богарт (1899–1957) — американский киноактер. Главные роли в фильмах «Судьба солдата в Америке», «Мальтийский сокол», «Касабланка», «Африканская королева» и др.

40

Пэт Райли — тренер баскетбольной команды «Чикаго» (США).

41

Универсальный кардиотренажер.

42

«Pottery Barns» — сеть мебельных магазинов многопрофильной корпорации «William-Sonoma», торгующей, в частности, и товарами для кухни.

43

«Пэт и Майк» — фильм 1952 года. Режиссер Джордж Кьюсак, в главных ролях Спенсер Трейси и Кэтрин Хепбёрн.

44

Модель ноутбука производства IBM.

45

Grave (англ.) — могила, захоронение.

46

Gravy (англ.) — подливка; взятка, легкая нажива.

47

Марта Стюарт — известная женщина-бизнесмен, владелец ряда торговых сетей, СМИ, телеведущая, автор 34 книг на тему «Стиль жизни».

48

Имеется в виду культовая британская рок-группа «The Rolling Stones».

49

Сэлли Боулз — английская певица. Об истории ее любви рассказывается в фильме «Кабаре», в главной роли снялась Лайза Миннелли.

50

Роман Джона Фаулза, классика английской литературы, автора романов «Коллекционер», «Башня из черного дерева», «Червь» и др.

51

Роман Чарльза Фрэзиера, по которому поставлен одноименный фильм.

52

Рок-группа из Лос-Анджелеса.

53

Альбом 1993 года.

54

AOL — «America Online» — крупнейший интернет-провайдер в США.

55

Жена Альберта Гора, бывшего кандидата в президенты США.

56

«Звездный путь» («Star Trek») — американский фантастический сериал.

57

Легендарная шотландская деревушка, появляющаяся раз в сто лет всего на один день, из одноименного фильма-мьюзикла режиссера Винсента Миннелли (1954) с Джином Келли в главной роли.

58

Название клуба выбрано не без юмора: по большому счету, нота си-диез — это просто-напросто нота до.

59

Платная полоса для скоростного проезда.

60

Эми Фишер — скандально известная девочка по прозвищу «Лолита с Манхэттена», которая занималась оральным сексом с отцом своего приятеля, а потом застрелила его жену.

Content

Рассел Эндрюс
Икар

КНИГА 1 ПЕРВОЕ ПАДЕНИЕ 1969

1

КНИГА 2 ВТОРОЕ ПАДЕНИЕ 1979–2000

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

КНИГА 3 ТРЕТЬЕ ПАДЕНИЕ Шесть месяцев спустя 2000–2001

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

КНИГА 4 ПОСЛЕДНЕЕ ПАДЕНИЕ Два дня спустя

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

КНИГА 5 ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ Неделю спустя

51

Примечания