Рихард Хенниг

Неведомые земли. Том 1

[5] – начало страницы

Постраничная нумерация сносок заменена поглавной

Разрядка заменена жирным

Дополнения из следующих томов и следующих изданий

присоединены к соответствующим главам

Москва. Издательство иностранной литературы

Дитмар А., Магидович И Предисловие редакции

Этой книгой, предлагаемой вниманию советских читателей, начинается издание русского перевода четырехтомного труда немецкого ученого д-ра Рихарда Хеннига «Неведомые земли».

Фундаментальное критическое исследование Хеннига, посвященное анализу источников по истории важнейших географических открытий, совершенных до Колумба, обладает своеобразными особенностями, резко отличающими его от других работ в этой области.

Книгу немецкого исследователя нельзя назвать историей географии древнего периода и средневековья, систематически излагающей процесс накопления и развития географических знаний человечеством. Еще меньше походит она на обычную историю географических открытий и исследований. Есть как будто основания охарактеризовать ее как хрестоматию по истории географической науки, посвященную широкой теме открытия «неведомых земель» нашей планеты. Но комментарии автора к отдельным документам настолько выходят за рамки обычных примечаний, так полно и часто по-новому освещают цели, ход и результаты географических экспедиций, что превращаются в глубокие критические исследования, представляющие сами по себе большую научную ценность.

Чем же объясняется такое своеобразие труда Хеннига?

Работая над различными проблемами древней и средневековой географии, Хенниг, по его собственному заявлению в предисловии к первому изданию, столкнулся с трудностями, связанными с нахождением первоисточников — записок самих первооткрывателей, свидетельств их современников, трудов античных и средневековых авторов, доказательств, основанных на новейших археологических находках. Это побудило автора взять на себя огромный труд по составлению сводки таких источников, их систематизации в хронологической последовательности и критической оценке.

Вот почему каждая глава книги Хеннига, посвященная действительному или мифическому путешествию, начинается с подборки цитат из исторических документов, за которой следует критический анализ, сопоставление и оценка различных источников [6] в свете современных археологических, историко-географических и лингвистических исследований.

В подборе и систематизации исторических документов, разбросанных по различным специальным и зачастую труднодоступным изданиям, в их кропотливом анализе, проведенном на высоком научном уровне, и заключается главное достоинство книги.

Получив широкое признание специалистов после выпуска в свет (в городе Лейдене, Нидерланды) первого издания (1936—1939 гг.), труд Хеннига превратился в ценнейшее пособие, к которому прибегают все авторы серьезных работ по истории древних и средневековых географических открытий и исследований.

Вторым не менее важным достоинством книги следует признать тот факт, что Хенниг первым из западноевропейских ученых отказался от «средиземноморской» точки зрения, совсем игнорирующей или умаляющей географические достижения народов Азии и Африки. Их открытиям и исследованиям Хенниг отводит подобающее место во всех томах своего труда.

Пользуясь переводами лингвистов, Хенниг, не знавший сам восточных языков, сделал больше для освещения путешествий и плаваний, совершенных египтянами, китайцами, арабами, персами, индийцами и представителями других восточных народов, чем любой западноевропейский автор, работавший по всеобщей истории открытий.

В этом отношении книга Хеннига послужила образцом для других исследователей, которые начали поспешно вносить в свои труды соответствующие дополнения и приложения.[1]

К сожалению, вне поля зрения Хеннига, не знавшего также и русского языка, остались открытия и исследования русскими в средние века Северной и Северо-Восточной Европы и северозападной окраины Азии.

Перечисляя несомненные достоинства книги, побудившие редакцию организовать перевод и издание ее на русском языке, хотелось бы особенно подчеркнуть большую научную добросовестность и исследовательскую пытливость ее автора. Хенниг не только подвергает переоценке и критическому анализу традиционные версии и гипотезы, выдвинутые общепризнанными в западной литературе авторитетами, но и смело отвергает свои собственные догадки и предположения в тех случаях, когда они противоречат данным, полученным в результате позднейших археологических находок, исторических и лингвистических исследований.

Разумеется, не со всеми положениями Хеннига могут согласиться советские ученые. Ряд источников, которыми он пользуется, [7] устарел. На некоторые проблемы проливают новый свет исследования советских археологов, историков, этнографов, географов.

Многие переводы древних источников, выполненные русскими и советскими египтологами, китаеведами и другими специалистами, гораздо точнее и ближе к оригиналу по сравнению с теми, которые были сделаны в прошлом веке французскими, английскими или немецкими учеными.

Но эти мелкие недостатки, оговоренные в редакционных примечаниях и предисловиях к отдельным томам, не отнимают у книги ее основных достоинств. Она, несомненно, будет ценным пособием для широкого круга научных работников и интересной книгой для чтения, привлекающей учащуюся молодежь.

* * *

Ограничившись этой краткой характеристикой труда Хеннига в целом, перейдем к разбору I тома.

В этот том вошли материалы, относящиеся к путешествиям, совершенным в древности, начиная с полулегендарной морской экспедиции в страну Пунт, организованной египетской царицей Хатшепсут в XV в. до н.э., и кончая мнимым посольством римского императора Марка Аврелия, побывавшим в Китае во II в. н.э. Такому огромному по своей длительности историческому периоду посвящено 65 глав, которые по их содержанию можно сгруппировать в несколько разделов.

В первом разделе (гл. 1-5) рассказывается о древнейших путешествиях, совершенных примерно в XV—X вв. до н.э., сведения о которых сохранились либо в народных мифах греков и иудеев, либо в египетских храмовых надписях и в древнейших китайских летописях. Во втором разделе (гл. 6-19) рассматриваются путешествия греков, финикиян и карфагенян на основании сообщений древнегреческих авторов, и прежде всего Геродота. Описываемые в нем события относятся к периоду ранней и «классической» Греции, а также к эпохе Персидского господства (IX—V вв. до н.э.). Главы 20-27, посвященные путешествиям эпохи эллинизма, примерно с середины IV по середину III в. до н.э., составляют третий раздел. Четвертый раздел включает гл. 28-36, в которых рассматриваются главным образом походы римских полководцев (Сципиона, Красса, Юлия Цезаря и др.) и «открытие Запада» китайским дипломатом и полководцем Чжан Цянем. Наконец, к пятому разделу можно отнести все последующие главы (37-65), в которых анализируются походы, путешествия и плавания в различных частях Европы, Азии и Африки (I в. до н.э. — середина II в. н.э.).

В комментариях к I тому автор, помимо огромного количества оригинальных источников на древнегреческом и латинском [8] языках, использовал обширную литературу на большинстве западноевропейских языков — германских и романских.

В первом разеле Хенниг опирается главным образом на собрания египетских надписей известных немецких египтологов XIX в. Бругша и Дюмихена, на монументальные труды американского ученого Брэстеда, отдельные «книги» библии и собрания древних китайских источников Дж. Легге и А. Форке, а также на труд французского китаеведа Шаванна. В большинстве случаев эти материалы на русский язык еще не переведены и хотя бы поэтому представляют значительный интерес.

Среди древнегреческих мифов особое внимание советских читателей, несомненно, привлечет глава о походе аргонавтов к берегам Черного моря. Ведь в мифе о плавании Ясона на корабле «Арго» в Колхиду содержится едва ли не первое упоминание о территории нашей родины. Очень интересна также глава о путешествии китайского императора My Вана в пустыню Гоби и к озеру Кукунор, имевшем очень важное значение для расширения географического кругозора древних китайцев. Автор правильно критикует гипотезы Потье и Форке о мнимой встрече My Вана с библейской царицей Савской в Южной Аравии, убедительно доказывая, что попасть в эту область китайцы X в. до н.э. не могли.

В главах второго раздела Хенниг использует преимущественно труды древнегреческих писателей, особенно Геродота. В большинстве случаев они переведены на русский язык. С точки зрения исторической географии территории СССР здесь наибольший интерес представляет гл. 10 — о путешествии Аристея к аримаспам. Анализируя сказание об Аристее и «стерегущих золото грифах», автор привлекает материалы экспедиции русского путешественника П. К. Козлова, открывшего в 1924—1925 гг. в северной Монголии древние курганы, и ссылается также на статью о древних уральских дорогах, ведущих в глубинные районы Азии, написанную русским академиком К. М. Бэром в 1873 г. Весьма любопытно предположение Хеннига о знакомстве древних народов Центральной Азии и Сибири со свойствами намагниченной стрелки.

В разделе третьем, где автор также опирается преимущественно на сочинения греческих писателей (Диодора Сицилийского, Полибия, Арриана и др.), особого внимания заслуживают главы, посвященные плаванию Пифея из Массалии в страны олова и янтаря и к острову Туле, а также плаванию Патрокла по Каспийскому морю. Весьма интересна и гл. 23, повествующая о древних связях между Индией и Южным Китаем. Эту проблему Хенниг рассматривает, основываясь на трактате «Артхашастра», автором которого, согласно индийскому преданию, был ученый брахман Каутилья Вишнугупта. Здесь следует отметить, что датировка автором периода установления древнейших морских связей между [9] Индией и Китаем представляется спорной, ибо большинство современных индологов склонны относить создание «Артхашастры» не к 300 г. до н.э., как это делает Хенниг, а к III в. н.э.

Центральное место в четвертом разделе занимает гл. 30, повествующая о путешествии китайского посла Чжан Цяня в западные области Центральной Азии, во время которого были установлены связи между Римом и Китаем. Здесь Хенниг использует гл. 123 «Исторических записок» знаменитого китайского географа и историка Сыма Цяня (II в. до н.э.). К сожалению, автор опирался на неполный и неточный французский перевод Броссе. Редакция сочла необходимым привести отрывок из гл. 123 «Исторических записок» в переводе известного русского китаеведа Н. Я. Бичурина.

В разделе пятом особенно интересны гл. 44, 48, 56, 58, 63 и 65. Здесь автор привлекает материалы, содержащиеся в исторических китайских хрониках I—V вв. н.э. «Цяньханьшу» и «Хоуханьшу», а также в «Географическом руководстве» александрийского ученого Клавдия Птолемея и «Естественной истории» римского ученого Гая Плиния Старшего. На основе этих источников Хенниг рассматривает проблемы установления экономических связей между Китаем, Индией, Индонезией и Передней Азией, с одной стороны, и Римом, Цейлоном, Индокитаем и Китаем — с другой. Анализируя карты Юго-Восточной Азии Марина Тирского и Птолемея, автор убедительно доказывает, что в них нашли отражение реальные сведения, собранные путешественниками греко-римского мира об этих областях тогдашней «Ойкумены».

Излишней, на наш взгляд, представляется гл. 52 — о первых еврейских колонистах в Китае. Прежде всего сам автор оговаривается, что вопрос о времени появления евреев в Китае остается спорным и отдельные исследователи относят это событие к различным эпохам (начиная от походов Александра Македонского и кончая покорением Иерусалима римлянами). К тому же прибытие еврейских колонистов в Китай вряд ли можно отнести к «важнейшим» путешествиям, которым автор посвятил свой труд, и едва ли оно способствовало расширению географического кругозора народов Европы и Азии.

Хочется также отметить, что автор уделяет мало места развитию физико-географических представлений и формированию физико-географических теорий. Между тем этот процесс шел параллельно с накоплением сведений о различных странах и их природных особенностях.

* * *

Как уже отмечалось выше, первое издание книги «Неведомые земли» было осуществлено в 1936—1939 гг. Продолжая работать над проблемами истории географической науки, Хенниг решил [10] подготовить к печати новое переработанное и расширенное издание своего труда с учетом полученных им критических замечаний и данных новейших исследований в области языкознания, археологии и других дисциплин. Автор начал эту работу в 40-х годах и продолжал ее до своей смерти, последовавшей в 1951 г. За это время он успел переработать и частично дополнить нуждающиеся в этом разделы всех четырех томов. Его душеприказчики — проф. Э. Штехов и Э. Хенниг — только держали корректуру посмертно изданных III и IV томов.

Русский перевод сделан со второго издания 1944—1956 гг., без сокращений. Сохранен также весь иллюстративный материал.

В тех случаях, когда цитаты, приведенные Хеннигом, имелись в хорошо выполненных русских переводах, библиографические ссылки автора заменены указаниями на русские источники. В отдельных местах, несмотря на наличие русских переводов, текст переводился с немецкого. Вызывалось это либо крайним архаизмом русского перевода XVIII в., либо его неточностью по сравнению с греческим оригиналом. Все подобные случаи оговорены в редакционных примечаниях.

В работе над книгой в качестве консультанта по вопросам древней истории принимал участие доцент Д.Г. Редер.

Предисловие автора к первому изданию

Многочисленные исследования по истории географии, которыми автор занимался почти 12 лет и результаты которых неоднократно печатались в научных журналах, привели к тому, что в 1929 г. у него появилось желание написать обзор важнейших путешествий древних открывателей земель. О послеколумбовом периоде написано немало таких обзоров, и желанию автора создать нечто подобное о времени, предшествовавшем открытиям Колумба, немало способствовало обнаруженное при посещении Германского музея в Мюнхене 2 июня 1929 г. превосходное изображение на глобусе более поздних путешествий.

Однако вскоре выяснилось, что предварительные работы, проводившиеся ранее в этой области, не только изобиловали пробелами, но и противоречили друг другу. Едва ли можно было надеяться достичь удовлетворительных результатов без обращения к оригинальным источникам и их критической оценки. И вот тут-то оказалось, что сами эти источники разрознены и во многих случаях труднодоступны. Поэтому у автора созрел план сделать выборку из важнейших оригинальных описаний путешествий и соответствующих графических материалов и только после этого подвергнуть их критической оценке.

Так возник этот труд, который автор начал писать 1 сентября 1930 г., посвятив ему 5 лет. При этом приходилось пользоваться полезными советами и сотрудничеством столь многих специалистов, что назвать их всех, к сожалению, не представляется возможным. Тем не менее автор приносит свою искреннюю благодарность всем, кто поделился с ним своими знаниями и тем самым сделал возможным выполнение задуманной работы.

Особенно хочется выделить проф. Шультена (Эрланген), который не только принимал постоянное участие в самой работе, но и разделил с автором большой труд по чтению всех корректур и всегда давал ценные советы.

Чрезмерное количество специальных дисциплин, которые пришлось затронуть в этой работе, не позволяют автору обольщаться надеждой на то, что все его положения и новые толкования выдержат любую критику. С течением времени неизбежно потребуются отдельные поправки, так как исторические исследования [12] постоянно идут вперед. Все же автор надеется, что тот новый свет, который пролит им на некоторые исторические события, в какой-то мере прочно войдет в науку.

Мировая история так часто писалась кровью и так насыщена безрадостными событиями, что это дает нам основание приветствовать каждую новую светлую страницу в описании духовного и культурного развития человечества. Именно поэтому, как кажется автору, исследователи будут приветствовать самый факт подбора оригинальных источников, который потребовал особенно больших усилий.

За I томом, посвященным открытиям древнего времени до Птолемея, последует больший по объему II том, где предметом исследования будут средние века до открытия Америки. Рукопись этого тома в основном уже готова. Когда она будет опубликована, сказать еще трудно.

Если I том получит одобрение, то, вероятно, можно будет рассчитывать, что выход II тома последует через 1-2 года. Работа над ним продолжается.

Дюссельдорф, 24 октября 1935 г.

Д-р Рихард Хенниг

Предисловие автора к второму изданию

Четырехтомный труд автора «Неведомые земли» (опубликован в 1936—1939 гг.), I том которого уже давно разошелся и предлагается здесь в пересмотренном и улучшенном варианте, получил в общем вполне благосклонную оценку научных кругов.

Переработка и выпуск в свет нового издания I тома значительно задержались из-за тяжелой войны, которая все еще тяготеет над Европой. В настоящее время нельзя точно определить, когда будут выпущены после переработки следующие три тома, которые также распроданы. Подготовительная работа над ними продвинулась уже довольно далеко.

Превосходное оформление первого издания книги нельзя было сохранить из-за ограничений, связанных с войной. Особенно это сказалось на иллюстрациях, которые пришлось оформить более скромно. Автор вынужден был отказаться от своего намерения дополнить книгу новыми интересными иллюстрациями. По сравнению с первым изданием, при том же расположении материала, некоторые главы значительно расширены и переработаны. Это относится особенно к гл. 7, 13, 19, 20, 44.

Порядок и нумерация глав сохранены, за исключением перестановки трех глав (49-51), которая была вызвана хронологическим уточнением гл. 51 в ее новой редакции. Так же следовало бы поступить и с гл. 19-22, поскольку гл. 19 в связи с новыми хронологическими изысканиями нумизматов можно было бы датировать точнее. Впрочем, в этом случае все же пришлось отказаться от перестановки, чтобы не разрывать гл. 21-25, во многих отношениях связанные между собой.

Автор выражает глубокую благодарность за проявленный интерес и ценную помощь своим бесчисленным любезным помощникам, которые либо в ответ на его запросы, либо по собственному побуждению давали ему ценные указания. Выявившиеся в результате этого точки зрения и обширная специальная литература, появившаяся после 1936 г., вызвали необходимость в многочисленных новых критических исследованиях, что привело к увеличению объема I тома на 70 страниц.

Работая над вторым изданием, автор постарался учесть обоснованные фактами возражения и дополнения, но это не вызвало [14] коренного изменения его точки зрения по основным вопросам по сравнению с первым изданием.

Тем не менее автор не сомневается в том, что с течением времени документы, содержащиеся в книге, будут толковаться в свете новых данных.

К такого рода исследованиям можно с полным основанием отнести мысль Ганса Людендорфа, высказанную в 1936 г. по поводу его замечательных изысканий по астрономии племени майя:

«При проникновении в дотоле неизвестную область науки, как правило, нельзя обойтись без заблуждений».

Впрочем, всем, кто засвидетельствовал автору свой интерес любезными письмами или, как он надеется, сделает это в будущем, он отвечает словами Пешеля, одного из первых исследователей истории географии, который 26 сентября 1866 г. писал Трошке:

«Если каждый специалист, подобно Вам, обратит мое внимание на еще не исследованные области, то, возможно, второе издание будет уже гораздо ближе к цели… хотя я сознаю, что мои преемники найдут многое такое, что потребует исправления».[1]

Дрезден. 8 августа 1944 г.

Д-р Рихард Хенниг

Введение

О путешествиях в неведомые земли на заре истории мы узнаем, естественно, лишь тогда и только там, где важные события сохранились для последующих поколений в изображениях или письменах, будь то в виде высеченных на камне надписей и других свидетельств или записей, сделанных поэтами и учеными, владевшими искусством письма. Впрочем, само собой разумеется, что как добровольные, так и вынужденные путешествия совершались уже задолго до этого времени, возможно на заре человеческой истории.

Даже на самых низших ступенях культуры существовала известная, весьма ограниченная потребность в обмене, а следовательно, и в торговле, преимущественно для получения необходимых минералов: камня, хорошо поддающегося обработке и пригодного для изготовления орудий труда и оружия (особенно кремния, ограниченная «торговля» которым велась еще за 12 тыс. лет до н.э.). Торговали также солью, раковинами и всевозможными украшениями. Около 4 тыс. раковин моллюска Columhella rustica, встречающегося только в Средиземном море, было обнаружено в качестве украшений погребенных женщин в захоронениях среднекаменного века, относящихся к 7000—3000 гг. до н.э., в Офнетских пещерах вблизи города Нёрдлингена.[1]

Раковины каури[2] из Индийского океана были найдены в захоронениях, отнесенных ко времени после 1000 г. до н.э., на южном побережье Балтийского моря и т.д.

Позднее потребность в металлах, преимущественно в меди, бронзе, олове, железе, золоте и серебре, вызвала торговый обмен, порой поражающий дальностью охватываемого им расстояния. Орудия труда, оружие, украшения, гончарные изделия, сосуды, различные предметы обихода оживляли эти связи. Даже самые отсталые племена не могли устоять против соблазна иметь эти удивительные и оказавшиеся такими полезными товары. Тем [16] самым они инстинктивно, по мере своих возможностей, способствовали развитию торговли.

Но торговля предполагает наличие хотя бы временного мирного контакта с соседними странами и, следовательно, вынуждает к изучению чужих земель и людей.

Чудесная молодая наука археология, о которой до конца XIX в. история культуры, признававшая лишь литературные источники, ничего не знала, поразительно расширила наши знания о прошлом. Она позволила нам заглянуть в эпохи, считавшиеся навсегда погруженными во мрак забвения, эпохи, о которых ничего не рассказывает ни одна народная легенда.

Теперь мы знаем, что люди замечательной галльштатской культуры,[3] обитавшие в 1000—500 гг. до н.э. в современном Зальцкаммергуте, пользовались благодаря богатым месторождениям соли значительным благосостоянием, которое в течение столетий не нарушалось войнами. Это позволяло им путем обмена получать как янтарь с севера, так и слоновую кость с юга. Эти материалы сочетались в прекрасных украшениях или рукоятках мечей.

В настоящее время уже установлен ряд интересных фактов. Так, у жителей свайных построек той же эпохи творения трудолюбивых этрусских мастеров встречались с великолепными бронзовыми изделиями скандинавского происхождения. Вскоре после 2000 г. до н.э. янтарь с южных берегов Балтийского моря и камень из Финляндии проникли в область распространения фатьяновской культуры (вблизи станции Уткино, на нынешней линии железной дороги Вологда — Ярославль).[4] В бронзовом веке около 1000 г. до н.э. на востоке современной территории СССР торговые связи простирались от центра, расположенного у впадения Камы в Волгу, на запад — до озера Меларен, на восток — до района Томска и на юг — до богатого металлическими рудами Кавказа. [17] На Кубани развилась другая чрезвычайно высокая культура, подобная галльштатской.[5]

Все эти и многие другие открытия последних десятилетий показывают, каких поразительных размеров достигали перевозки на дальние расстояния у доисторических народов.

Ни одна песня, ни один героический эпос ничего не рассказывают нам об этом. Но ничто чудеснее не подтверждает слова Иисуса «где молчат люди, заговорят камни», чем такие открытия при исследовании доисторического общества.

На протяжении тысячелетий никто не ощущал потребности описать для грядущих поколений успехи торговли с дальними странами как достопамятные дела. Менее всего к этому стремились сами купцы, которые на несколько более высоких ступенях развития культуры в погоне за наживой довольно рано разъезжали по чужим странам. Впрочем, и на протяжении значительной части исторического периода они почти всегда оставались людьми необразованными, нисколько не интересовавшимися наукой, людьми, «которые не в состоянии дать описание местностей».[6]

Даже самые примитивные народы, видимо, понимали благодатность мирной торговли, и поэтому с древнейших времен чужеземный купец всегда считался лицом священным и неприкосновенным. Он находился под благосклонной защитой богов, как и особенно важные торговые пути, подобные используемой с 2500 г. до н.э. «янтарной дороге», идущей от нижней Эльбы через Бреннерский перевал к Адриатике. Этот путь почитался всеми живущими поблизости племенами как «Священная дорога».[7]

Следовательно, уже на заре развития человеческой культуры как на суше, так и на море совершались географические открытия, которые и в исторической перспективе остаются великими деяниями.

Египтяне уже в дни I династии, то есть примерно в V тысячелетии до н.э. (по расчетам Борхардта), плавали на своих судах от устья Нила в богатый кедром Ливан за корабельным лесом. Немного позднее начались плавания египтян по Красному морю в южную страну благовоний — Пунт (см. гл. 1). Сухопутные экспедиции на Синайский полуостров для разработки месторождений меди [18] совершались в IV тысячелетии до н.э. как египтянами, так и вавилонянами.

В начале того же тысячелетия особая горная порода — липарит — попала с Липарских островов, единственного места, где она распространена, через море в Египет и там нашла себе применение. Несколько позже на Мальту пришел с материка неизвестный народ с высокой культурой, создавший на этом острове великолепные строения, следы которых сохранились до наших дней.

В начале III тысячелетия на Крите начался блестящий расцвет «минойской» культуры. Оттуда задолго до 2000 г. до н.э. велась торговля с Египтом, Троей и Испанией, а около 1700 г. до н.э. торговые связи простирались уже до Южной Англии.[8]

Как устанавливались все эти торговые связи? Какие путешествия для открытия новых земель приходилось для этого предпринимать? Сколько разнообразных испытаний и приключений, какое тщательное обдумывание и подготовка, какое дерзание и стремление в неведомые дали должны были предшествовать таким деяниям!

Около 2000 г. до н.э. довольно тесные культурные связи установились между Пиренейским полуостровом и Ирландией. Британское олово попадает на Пиренейский полуостров и становится там основой для выплавки бронзы, искусство изготовления которой превращается в достояние всего Средиземноморья. Лишь немногим позднее ирландское золото стали привозить по морю в Скандинавию и Германию.

Какое бесчисленное множество попыток установить транспортные связи нужно было предпринять, чтобы открыть путь такой внушительной торговле! Сколько для этого потребовалось могучей воли к развитию торговли, упорных поисков малых и больших барышей при товарообмене, разведывательных путешествий, отважной жажды приключений, дерзкой предприимчивости. И все это задолго до Троянской войны, которая когда-то в гуманитарных науках считалась началом мировой истории.[9] От некогда «придуманного варварства доклассической эпохи» (Бругш) наша современная наука почти ничего не оставила.

Только около 1500 г. до н.э. появляются первые туманные сообщения, повествующие о преднамеренных и невольных путешествиях в неведомые страны. Спустя 500 лет возникают легенды о приключениях Геракла, Одиссея и аргонавтов, предпринимавших свои странствия отчасти для грабежа и торговли, отчасти поневоле, но отнюдь не из стремления к географическим исследованиям. [19]

Расцвеченные всякого рода чудесами и сказками, преображенные зачастую до неузнаваемости, предстают перед нами первые литературные сообщения, содержащие некоторые крупицы сведений но истории торговли.[10] Так, например, в сказании о странствиях аргонавтов содержатся явные отголоски плавания в богатую золотом кавказскую страну (см. гл. 3).

Как только становилось известно, из каких примерно стран поступают особо ценившиеся и самые дорогие товары, так для купцов, естественно, возникал великий соблазн по возможности самим посетить эти края, чтобы избежать удорожающего посредничества. Они решались на большой риск, предпринимая торговое путешествие, которое в случае удачи обеспечило бы им благосостояние до конца жизни. Весьма показательно, что из первых пяти рассматриваемых ниже разведывательных и торговых путешествий три были предприняты, чтобы раздобыть золото, благовония, мирру и другие ценные тропические товары.

Исследования, которым посвящена эта книга, убеждают нас в том, что самые замечательные открытия, как правило, совершались благодаря особенно ценным товарам, доставлявшимся в Средиземноморье со всех направлений розы ветров, и часто от границ Ойкумены.[11] Золото поступало преимущественно с юга и северо-востока, янтарь — с севера, олово — с северо-запада, бронза и серебро — с запада, благовония и слоновая кость — с юга, пряности и драгоценные камни — с юго-востока и шелк (несколько позднее) — с востока.

Исследования доисторических захоронений и находок позволяют нам правильно понять исторические связи (см. гл. 10 и 19), но, естественно, многие загадки остаются неразрешенными. При каких обстоятельствах, скажем, произошли самые ранние открытия северного побережья Черного моря, обоих Сиртов, Гибралтарского пролива, Северной Адриатики, Альп, Рейна и многих других областей земного шара, остается совершенно неизвестным.

В дальнейшем нами рассматриваются лишь достоверные, хотя отчасти расцвеченные вымыслом путешествия, которые либо преследовали чисто исследовательские цели, либо сочетались с торговыми предприятиями, посольствами и военными походами, либо были совершены сбившимися с пути мореплавателями, сделавшими случайные открытия. Все они способствовали обогащению географических знаний своей эпохи.

Глава 1. Морская экспедиция египетской царицы Хатшепсут в Пунт

(около 1493/92 г. до н.э.)

Отрывок из надписи в храме Дейр-эль-Бахри[1]

Путешествие по морю. Счастливое отплытие в Та-Нутер [«страну бога», вероятно, «восток»]. Благополучное прибытие воинов владыки обеих земель [Верхнего и Нижнего Египта] в страну Пунт, согласно повелению владыки богов Амона, повелителя Карнака [главного храма в Фивах], чтобы доставить чудесные вещи всякой чужеземной страны ради великой любви его [Амона] к своей дочери Макара [тронное имя царицы Хатшепсут], больше чем к прежним царям. Не случалось этого при других царях, бывших в стране этой [Египте] издавна, но только при ее величестве совершилось это… Обширная область, которую египтяне знали только понаслышке.

Прибытие к горным террасам мирры. Взяли они мирры сколько захотели. Нагружают они корабли, пока не удовлетворится сердце их, живыми мирровыми деревцами и всякими прекрасными произведениями этой чужеземной страны…

Жители Пунта ничего не знали о египтянах. При прежних царях, со времен бога солнца Ра, продукты его [Пунта] передавались от одного к другому…

[Жители Пунта спрашивают]: «Каким образом достигли вы этой страны, неведомой египтянам? Спустились ли вы по небесным путям или плыли вы по воде, по неизведанному пространству страны бога, ступали ли вы там, где сам Ра, царь Та-мери» [любимой страны, то есть Египта?]…

Устройство лагеря для царского посла с его воинами на горных террасах мирры, расположенных в Пунте, по обе стороны моря, чтобы принимать вождей этой страны.

Доставлены им хлеб, пиво, виноградное вино, мясо, фрукты и всевозможные другие вещи, имеющиеся в стране Та-мери [Египте], соответственно приказу царского двора.

Прибыл вождь Пунта и принес с собой дань к берегу моря…

Пришли вожди Пунта и склонились главами своими, чтобы принять царских воинов. Воздали они хвалу владыке богов Амону-Ра… [22]

Нагружаются корабли до отказа чудесными произведениями страны Пунт, всевозможными прекрасными древесными материалами страны бога, грудами мирровой смолы и лживыми мирровыми деревцами, черным деревом и настоящей слоновой костью, необработанным золотом из страны Аму [азиатские области], благовонными деревьями «тишепс» и «хесит», ароматной смолой, ладаном, черной краской для глаз, павианами, мартышками, борзыми собаками, шкурами леопардов и рабами вместе с детьми их…

Рис. 1. Одно из изображений кораблей на фресках в храме Дейр-эль-Бахри, прославляющих экспедицию царицы Хатшепсут в страну Пунт.

Путешествие по морю и благополучное прибытие и радостное причаливание к Карнаку воинов владыки обеих земель в сопровождении вождей Пунта. То, что несут они, никогда не приносилось никакому другому царю…

Вожди Пунта говорят: мы просим милости у ее величества. Привет тебе, царица Та-мери, ты солнце, сияющее подобно небесному диску, владычица обширного Пунта, дочь Амона, царица…

Надпись над изображением весов

Точные и правильные весы Техути [бога мудрости Тота], сделанные царицей Верхнего и Нижнего Египта Макара для своего отца Амона-Ра, владыки Карнака, чтобы взвешивать серебро, золото, лазурит, малахит, всевозможные драгоценные камни, чтобы ее величество было живо, невредимо и здорово…

Доставлены чудесные произведения Пунта и драгоценности страны бога в качестве приношений южных стран Амону, владыке Карнака.[23]

* * *

Самым древним путешествием с разведывательными целями, которое именно так и называлось в древних письменах, мы можем считать представленную многократно в изображениях храма Дейр-эль-Бахри морскую экспедицию, снаряженную царицей Хатшепсут (1501—1484 гг. до н.э.), в знаменитую Страну благовоний — Пунт.[2]

Впрочем, путешествием с разведывательными целями это плавание было только в том смысле, что его участникам поручили разузнать, можно ли вообще и в какой мере восстановить порванные 300 лет назад торговые связи с благодатной, изобилующей всевозможными тропическими сокровищами Страной благовоний.

Под Пунтом древние египтяне подразумевали, в чем теперь уже вряд ли можно сомневаться, в первую очередь современное Сомали, самую восточную оконечность Африки, то есть полосу земли на южном побережье Красного моря и Аденского залива.[3]

Здесь следует иметь в виду преимущественно «берег, названный впоследствии древними Троглодитика» (Бругш). Впрочем, юго-восточная Аравия включалась в это понятие.

Ведь приведенная выше надпись в храме Дейр-эль-Бахри ясно говорит о «лежащей по обе стороны моря стране Пунт».[4]

Глазер, вероятно, прав, заявляя, что «Пунт в египетских надписях — это общее обозначение для всех южноарабских племен и их африканских поселений».[5]

Неоднократно высказывалось мнение, что Пунт можно идентифицировать с Офиром царя Соломона.[6] Но такое утверждение необоснованно. Пунт всегда был страной, производящей прежде всего благовония, а Офир — Страной золота. Идентичность их поэтому невероятна. Жан Жак Гесс в 1936 г. высказал мнение,[7] что упоминаемую дважды Птолемеем[8] Πουάνου πολις, следует [24] связывать с Пунтом, а эта страна должна была находиться к северу от Гизана в Аравии, на месте Атра.

Оставим вопрос о том, можно ли вообще принять это утверждение и в какой мере.

Главная часть подлинной страны Пунт могла, несомненно, находиться только на Африканском материке. На этот счет имеется очень своеобразное, но убедительное доказательство. На скульптурах в храме Дейр-эль-Бахри жена повелителя Пунта изображена с типичными тучными (готтентотскими) ягодицами, которые всегда были характерны только для женщин африканских народностей, а также для населения Сомали. Эта скульптура служит неопровержимым доказательством того, что обнаруженную флотом царицы Хатшепсут страну Пунт следует искать в Восточной Африке. Мейер также считал это положение «доказанным».[9]

Как и когда египтяне нашли дорогу в Пунт, совсем неизвестно. Разумеется, для этого нужны были «исследовательские путешествия» и даже весьма многочисленные, о которых, однако, не осталось никаких сведений. Такие экспедиции должны были предприниматься очень давно, вероятно уже вначале IV тысячелетия до н.э., во всяком случае, задолго до эпохи V династии, к которой относят первые документы о путешествиях в страну Пунт.

Брэстед категорически утверждает,[10] что путешествия в Пунт предпринимались задолго до V династии, но когда эта династия властвовала в Египте, точно неизвестно. У египтологов нет единого мнения по этому вопросу. В то время как Брэстед и другие ученые длительность правления V династии измеряют 125 годами, с 2750 по 2625 г. до н.э., а некоторые предполагают еще более поздние сроки, Борхардт,[11] опираясь на весьма обоснованные соображения, пришел к выводу, что конец V династии относится, вероятно, уже к XXXII или самое позднее XXXI в. до н.э.[12]

Предположение Борхардта прекрасно подтверждается следующим фактом. Сильный уклон старого «входа» (вентиляционного канала?) в большую пирамиду Хеопса, построенную при IV династии, позволяет предполагать по астрономическим соображениям, что он был сооружен около 3380 г. до н.э. Иначе совершенно необъяснимо, почему направление этого входа точно указывает на ту точку неба, где в том году видна была тогдашняя Полярная звезда (Альфа Дракона) в своей нижней кульминации.[13] [25]

Впрочем, точная датировка древнейших путешествий в Пунт не имеет значения для нашего исследования.

Мы знаем об особенно важном путешествии в Пунт при втором фараоне V династии — Сахуре. Этой экспедиции должны были предшествовать многие другие.[14] Она закончилась доставкой в Египет почти невероятного количества ценных товаров: 80 тыс. мер мирры, 6 тыс. весовых единиц электрума (сплава золота и серебра) и 2600 кусков ценного дерева, главным образом, вероятно, черного. О том, какая оживленная торговля велась в эти века с Пунтом, свидетельствует относящаяся ко времени VI династии надгробная надпись, посвященная кормчему Хнемхотепу, родом из Элефантины. Покойный прославлялся за то, что будто бы не менее 11 раз плавал с кормчием Хви в страну Пунт.[15]

В связи с политическим упадком Египта, который начался в 1790 г. до н.э. волнениями внутри страны и позднее привел к победоносному вторжению гиксосов, обычай предпринимать плавания в Пунт был забыт примерно на три столетия.

Около 1580 г. до и. з. владычеству гиксосов пришел конец. Вскоре после этого мощь Египта при великом фараоне Тутмосе I (1555—1501 гг. до н.э.)[16] необычайно усилилась. Этот основатель великой египетской державы значительно раздвинул ее границы и тем самым расширил географический горизонт. Нет ничего удивительного в том, что вскоре пробудилось и желание восстановить выгодную торговлю с Пунтом. Разумеется, к этому времени уже не было людей, имевших опыт плавания в Пунт. Вот почему пришлось предпринять разведывательное путешествие, чтобы вновь обрести утраченную для торговли область.

На долю «первой великой женщины, которую мы встречаем в истории»,[17] выпала честь провести эту самую раннюю и смелую исследовательскую экспедицию. Хатшепсут, дочь Тутмоса I, единственная правящая царица [26] в истории древнего Египта, была той, которая выдвинула и осуществила идею о путешествии в Пунт.[18]

Со стороны матери Хатшепсут была последним отпрыском древнего фиванского княжеского рода фараона Яхмоса I, который изгнал из страны гиксосов. Наряду со знатным происхождением она унаследовала политический гений отца. Этой «египетской Семирамиде»[19] с помощью сильных приверженцев удалось добиться того, что в качестве последнего отпрыска Яхмоса она действительно правила страной. До самой смерти царицы «вся государственная власть» находилась в ее руках.[20] Отношения царицы с младшими сводными братьями Тутмосом II и Тутмосом III[21] не совсем ясны. Мейер предполагает, что она состояла в браке с первым из них и, возможно, избавилась от мужа. Зете также считает этот брак между братом и сестрой вполне вероятным.[22]

Видимо, позднее Хатшепсут состояла в браке со своим младшим сводным братом Тутмосом III, который вначале супружества был почти мальчиком. Царица назначила своего мужа соправителем, но «без какой бы то ни было действительной власти». Тутмос вплоть до смерти Хатшепсут около 1482 или 1481 г. играл подчиненную роль, от которой он все же избавился, возможно, применив насилие. По всей вероятности, Тутмос считал свою сестру и супругу узурпатором престола. Он уничтожил имя Хатшепсут на памятниках, где только мог, и датировал свое правление днем ее восхождения на престол. Не исключено, что царица при жизни была согласна с таким счетом времени от совместного восхождения супругов на престол. Этот день Брэстед датирует 3 мая 1501 г. до н.э.[23]

Тутмос III наряду с Рамсесом II (1292—1225 гг. до н.э.) был величайшим военачальником и могущественнейшим властителем Египта, вполне заслужившим эпитет «Великий». В политическом отношении он поднял Египет как великую державу на небывалую высоту и умер после правления, продолжавшегося 53 года 11 месяцев и 1 день, примерно 4 апреля 1447 г. до н.э.

Что касается путешествия в Пунт, организованного царицей Хатшепсут, то оно относится примерно к середине ее правления. Руководили ею, видимо, следующие побуждения.

Царица любила роскошные строения. Самым величественным из возведенных при ней сооружений был храм Дейр-эль-Бахри на западе Фив, построенный в честь бога Аммона. Многочисленные прекрасные и в высшей степени ценные с точки зрения истории культуры барельефы и надписи в храме [27] прославляют деяния царицы.[24] На террасе этого храма Хатшепсут пожелала посадить мирру, известное из библии, но не встречающееся в Египте растение. Между тем мирру из-за ее благоухания более чем за 1500 лет до царствования Хатшепсут доставляли в большом количестве из Пунта, как следует из приведенных выше сообщений о путешествиях в эту страну при фараоне Сахуре. Оракул бога Аммона повелел немедленно исполнить волю царицы и потребовал «разведать дороги в Пунт» и привезти оттуда мирру. Для плавания в Пунт снарядили 5 больших 30-весельных кораблей — «самый большой караван в эту страну, о котором мы имеем сведения».[25] Цель путешествия лежала, видимо, вблизи мыса Гвардафуй. В плавании принимал участие царский посол. Египетские товары обменивались на восточно-африканские и индийские. В соответствии с высокомерным обычаем многих древних народов собственные товары, предназначавшиеся для обмена, называли «подарками», а товары другого народа — «данью».

Самым привлекательным из приобретенных товаров была мирра. 31 дерево, посаженное в деревянные кадки, — старейшее свидетельство «попытки акклиматизации растений», сделанном в древности.[26] Египтяне, как это ни странно, воздвигли в Пунте статую своей царицы, а затем благополучно вернулись на родину. Властителя Пунта, как определенно сообщают записи, звали Париху, а его жену — Ари. Кадки с деревьями были в определенном порядке расставлены на «террасах мирры» храма Дейр-эль-Бахри. Храм этот царица строила как усыпальницу для себя и своего отца Тутмоса I. Хатшепсут была вправе гордиться организованной ею экспедицией в Пунт и радовалась успеху. Надпись в храме гласит: «Я устроила ему Пунт в его саду, как он повелел мне. Он достаточно велик, он мог по нему гулять».[27]

Морская экспедиция в Пунт была довольно типичной для того периода «оживленного материального подъема»[28] развивающегося Египетского государства.

Время путешествия можно установить с необычной для древней истории точностью. Путешествие в Пунт последовало на 9-м году правления царицы.[29] Если правильно исчисление Брэстеда и вступление на престол последовало 3 мая 1501 г. (сомнения в отношении этой даты весьма незначительны), то 9-й год правления длился с 3 мая 1493 до 2 мая 1492 г. до н.э. Мы можем предположить, что при этой экспедиции был хотя бы частично использован древний опыт трудных плаваний под парусами по Красному морю, о чем свидетельствует исключительно удачное путешествие. В этом случае плавание на юг могло быть проведено летом 1493 г. В июне на Красном море начинают дуть ветры, самые благоприятные для кораблей, плывущих на юг. До сентября, во всяком [28] случае, путешествие должно было закончиться.[30] При хорошей погоде до страны Сомали можно было доплыть за 2-3 месяца. Впрочем, «надписи не сообщают, сколько времени длилось плавание».[31] Все расстояние составляло примерно 2000 км, но в Красном море с давних пор корабли могли продвигаться только очень медленно. Обратное плавание на север могло быть совершено лишь с октября по декабрь, так как в это время до 20-й параллели преобладают юго-восточные ветры. Пройти через Баб-эль-Мандебский пролив лучше всего было в конце октября. Севернее 20-й параллели уже нельзя было пользоваться парусами, а на веслах продвигались крайне медленно. Чаще всего Кусейра достигали в конце января — начале февраля, и оттуда, как правило, начинались все путешествия. До весны 1492 г. до н.э. экспедиция царицы, если она началась в 1493 г., не могла закончиться. Но в случае, если корабли зашли дальше мыса Гвардафуй (что весьма неправдоподобно) или если торговые операции продолжались в течение ряда месяцев, возвращение на родину могло состояться только годом позже, то есть в 1491 г. до н.э.

Против плавания на Сомали Мориц выдвигает принципиальное возражение. Он указывает на то, что корабли, изображенные на храме Дейр-эль-Бахри, можно было использовать только для каботажного плавания, так как они едва ли годились для выхода в Индийский океан и неспокойный Аденский залив.[32] Поэтому Пунт должен был находиться в пределах Красного моря, вероятно в юго-западной части его побережья. Вследствие этого Мориц склонен искать Пунт в современном Сеппаре.

Автор не берется судить, оправдывает ли мнение Морица ссылка на недостаточную пригодность египетских судов для плавания в открытом море. Но следует принять во внимание, что требования, предъявляемые к качеству кораблей много тысячелетий назад, были совсем иными, чем теперь. Ведь еще на заре истории предпринимались плавания вдали от берегов по Атлантическому и Индийскому океанам. Да и по бурным северным водам плавали на утлых судах, на которых мы в настоящее время вряд ли решились бы следовать вдоль берегов. Поэтому возражение Морица едва ли можно считать убедительным. Высказано слишком много других точек зрения, согласно которым только Сомали можно рассматривать как местонахождение древнего Пунта.

Точно определить место высадки в Пунте и гавань, из которой вышли египетские корабли, невозможно. Одно из изображений кораблей в храме Дейр-эль-Бахри подписано словами команды «держать налево!». Поскольку у египтян «лево» всегда означало восток, Мейер полагал,[33] что Пунт находился в современном Йемене. Население Пунта он считал «предками впоследствии столь прославленных сабеян».[34] Заключение Мейера весьма натянуто. [29]

Главная «область благовоний» (regio thurifera) всегда находилась в Сомали. Команда «держать налево» не противоречит тому, что путешественники именно туда и направлялись, ибо, дойдя до Аденского залива, корабли должны были в любом случае повернуть на восток, чтобы достигнуть мыса Гвардафуй. Предположение Брэстеда, что египтяне высадились в Пунте несколько севернее этого мыса, представляется более правдоподобным, чем утверждение Мейера.

Напротив, Брэстед определенно заблуждается, допуская, что корабли вышли из Фив по Нилу и возвратились тем же путем, пользуясь при этом каналом между Нилом и Красным морем.[35] Такого канала, который соединял бы Верхний Египет, где находятся Фивы, с Красным морем, вообще никогда не было, да и в Нижнем Египте он мог появиться не ранее XIII в. до н.э. Следовательно, неправдоподобно, что корабли направлялись в плавание прямо из Фив. Вероятно, Мейер прав, когда считает, «пожалуй, несомненным», что участники экспедиции сначала добирались от Нила до Красного моря но суше и далее следовали, «как издавна из Копта к Красному морю», по караванному пути, чтобы у современного Кусейра погрузиться на корабли.[36] Копт лежал в той части долины Нила, где она ближе всего подходит к берегу Красного моря.[37] Путешествие по суше из Копта в Левкос-Лимен (Кусейр) могло при благоприятных обстоятельствах занять всего 5 дней. После завершения плавания участники экспедиции должны были вернуться тем же путем. Автор хочет подчеркнуть свое твердое убеждение в том, что эти экспедиции не могли происходить иначе.

Трудно судить, правильна ли мысль Мейера о том, что можно предположить потомственную связь между жителями Пунта и сабеянами. Готтентотские ягодицы жены властителя Пунта ставят под сомнение родство с арабскими сабеянами. И уже совсем ошибочна мысль Навилля, который считает Пунт древней родиной финикиян.[38]

Вниманию читателей! В хронологии древнейшего Египта, данной на стр. 24, сохранена датировка первого издания. Правда, автору известна попытка Шарффа[39] омолодить всю египетскую хронологию на период Сотиса, длившийся 1460 лет, и передвинуть начало с 4241—4236 гг. на 2781—2776 гг. до н.э.[40] Но он считает эту гипотезу несостоятельной по астрономическим соображениям.

Начало вавилонской культуры, несомненно, относится к тому времени, когда точка летнего солнцестояния находилась в созвездии Девы, то есть к V тысячелетию до н.э.[41] Начало культуры Мохенджо-Даро[42] датируется примерно 4000 г. до н.э.[43] Знаменитый Дендерский Зодиак,[44] если даже он был создан лишь во времена Птолемея, ясно указывает на созвездие Близнецов как на первое созвездие, в котором находилась точка весеннего равноденствия, что соответствует вавилонскому летнему солнцестоянию в созвездии Девы, то есть [30] времени до 4300—4400 гг. до н.э. Автор не в состоянии представить себе, что политическая история египетского народа началась почти через 2000 лет после зарождения астрономии, достигшей к тому времени высокого уровня развития. Между тем сам Шарфф подчеркивает, что «хронология пока еще твердо не установлена».[45] Поэтому не следует постоянно и пренебрежительно игнорировать, как это издавна делают египтологи, опорные точки астрономии, которые все-таки довольно точны.[46]

Древнейшие находки открытой в 1911—1929 гг. культуры в Телль-Халафе (Верхняя Месопотамия) восходят к V тысячелетию до н.э. Из пяти слоев, обнаруженных при великолепных раскопках Рас-Шамра, уже четвертый сверху относится ко времени, предшествовавшему 4000 г. до н.э., а самый нижний [31] датируется еще более ранним периодом.[47] Вряд ли египтологи собираются утверждать, что некоторые культуры Передней Азии древнее египетской.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[445]

К гл. 1 (Пунт), стр. 23-24.

Правда, автор и раньше почти с полной уверенностью высказал мнение, что целью экспедиции царицы Хатшепсут в Пунт был полуостров Сомали, а не Южная Аравия. Надежным доказательством, подтверждающим это предположение, послужил тот факт, что среди вымененных там товаров упоминается слоновая кость. Между тем в Аравии слоны никогда не водились. Это обстоятельство, на которое обратил внимание автора его друг и консультант по зоологии проф. Штехов, имело такое же решающее значение для его выводов, как и готтентотские ягодицы царицы Пунта. Ведь родиной готтентотов, несомненно, была только Африка. Кроме того, на фресках в храме Дейр-эль-Бахри изображены ульеобразные хижины аборигенов Пунта,[48] в которые можно проникнуть только ползком. Такие хижины типичны для южноафриканских народностей, находящихся на низком уровне развития. По мнению мюнхенского антрополога проф. Моллисона, в древнейшие времена территория расселения «бушменской расы» почти наверняка заходила гораздо дальше на север, чем теперь, и, возможно, достигала Сомали. Давно уже известно, что у готтентотов и бушменов резко выражены семитические черты, которые, однако, возникли в глубокой древности и поэтому значительно стерлись. Теперь уже нельзя установить, дали ли толчок к этому смешению рас египтяне, финикияне, арабы или какие-нибудь другие семитические народы.

Квиринг согласен с тем, что мирровые деревья царицы Хатшепсут могли быть привезены только из Сомали.[49] Одновременно он призывает подумать [446] над тем, не относилось ли название «Пунт» ко всей Восточной Африке. Квиринг допускает, что египтяне уже в III тысячелетии до н.э. действовали в Стране золота на реках Замбези и Саби (см. гл. 5), и высказывает предположение, что: «Страна золота Пунт включала территорию от Аденского залива до бухты Делагоа и даже до южной оконечности Африки».

Квиринг считает также, что употреблявшаяся египтянами с древнейших времен сурьма доставлялась из района Замбези. Однако автору представляется слишком смелым предположение Клиринга, что географический кругозор египтян распространялся на южную оконечность Африки и что египетские корабли совершали плавание вокруг этого материка еще при фараоне Тутмосе I (1540—1503 гг. до н.э.),[50] если даже не при Сенусерте I (1970—1934 гг. до н.э.). Напротив, Квиринг, видимо, прав, полагая, что название «Пунт» относилось ко всему известному в те времена египтянам побережью Восточной Африки.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[475]

К гл. 1 (Пунт)

Проблема Пунта еще далека от разрешения. На приведенное автором высказывание Квиринга (см. приложение 1), опубликованное в 1947 г., через год был получен ответ от египтолога Биссинга.[72] С этим ответом автору удалось ознакомиться только в 1951 г., поэтому он и не смог включить его в приложение 1. Биссинг полагает, что группу иероглифов, которая до настоящего времени читалась как «Пунт», правильнее произносить как «Пиене». Такое чтение было предложено еще Краллем[73] и позднее признано правильным также Шпигельбергом.[74] Автор не может следовать[75] за египтологами в их лингвистических изысканиях. Хотя ему и кажется, что «Пиене» по созвучию ближе к греческому языку, чем к египетскому, он должен склониться перед авторитетом специалистов.

Далее Биссинг пишет о том, что страну Пиене различные египтологи по-разному отодвигали то на север, то на юг. Он считает, что египтяне Древнего царства не могли еще совершать дальние плавания вплоть до Индии и далее до Китая и к тому же предпринимать экспедиции вокруг Африки. Биссинг полагает также, что гипотеза Квиринга относительно сурьмы необоснованна, ибо этот минерал впервые начали употреблять для косметики в Новом царстве, а вавилоняне могли «очень рано» узнать о таком обычае от египтян.[76] Он приходит к выводу, что искомая страна скорее всего находилась на побережье Сомали, ибо «маловероятно, что египтяне доэллинских времен совершали регулярные плавания по Красному морю, выходя даже за пределы Аденского залива». Во всяком случае, «Зимбабве и Родезия» в целом никак не были связаны с историей Египта».[77] К тому же, по мнению Биссинга, египтяне до Нового царства не могли еще знать о сурьме и ее применении. «Ни одно из предположений Квиринга нельзя признать обоснованным».[78] [476]

Многократные попытки разрешить эту проблему с географической точки зрения при помощи зоологических и ботанических исследований на основе списка товаров, привезенных из Пиене, также, видимо, не дали существенных результатов. Согласились как будто только на том, что страну Пиене следует искать не южнее 9° с.ш.

По этому поводу друг автора, проф. Штехов из Радебейля, написал ему 18 января 1951 г., что Биссинг, видимо, не обратил внимания на отчетливо выраженный бушменский тип царицы Пунта с ее несомненно готтентотскими ягодицами. Между тем некогда бушмены были, видимо, расселены на значительно более обширной территории, несомненно, доходившей по крайней мере до озера Бангвеоло, которое находится у 10° ю.ш. Ульеобразные хижины аборигенов Пиене, изображенные на египетских фресках, тоже явно обнаруживают черты, свойственные бушменским жилищам. Следовательно, эту таинственную страну все же нужно искать к югу от экватора.

Перед лицом столь резко противоречивых доводов за и против предполагаемого местоположения страны Пунт-Пиене автор признает свою неспособность прийти к недвусмысленному решению и соглашается с утверждением, что здесь все «неясно».

В 1950 г. гамбургская газета поместила интересную заметку о том, что в Родезии якобы найдены наскальные рисунки, на которых можно распознать белокожих людей, изображенных в той же манере, что и на египетских фресках.[79] Обнаружил эти рисунки выдающийся французский археолог аббат Анри Брёйль.

Глава 2. Открытие страны золота в нубийской пустыне Рамсесом Великим

(около 1282 г. до н.э.)

Надпись Рамсеса II на Кубавском камне (испорченная)[1]

…в один из этих дней случилось, что Его Величество восседал на великом троне из электрона, увенчанный короной с двойным убором из перьев, чтобы подумать о землях, из которых доставляется золото и чтобы обсудить планы сооружения колодцев на безводной дороге, ибо он слышал, что в земле Акита встречается много золота, однако путь туда совершенно лишен воды. Если много караванов направляется туда для промывки золота, то лишь половина доходит — они умирают от жажды на дороге вместе с ослами, которых они гонят перед собой. Нужное им на пути туда и обратно количество воды нельзя найти в бурдюках. Поэтому из этой земли из-за недостатка воды не доставляется золото.

Тогда Его Величество говорил хранителю царской печати, стоящему подле него: «Позови принцев двора сюда, Его Величество желает держать с ними совет об этой земле, я хочу принять необходимые меры». Они немедленно предстали перед Добрым Духом, с протянутой к его главе рукой, соглашаясь с ним, целуя землю перед его чудесным ликом. И он доложил им о характере этой земли и обсудил с ними план заложить колодец на пути туда… [Следует подробное описание царского совета.]

То, о чем идет речь, да будет исполнено в отношении земли Акита, говорил наместник фараона в жалкой стране Куш,[2] который докладывал Его Величеству, что со времен бога она всегда была безводна. В ней умирали от жажды, и каждый из прежних царей желал открыть в ней колодец, но у них не было удачи. Царь Менмара[3] сделал то же самое, он повелел копать [33] колодец в 120 локтей в глубину в свое время, но он был заброшен на дороге, не вышла вода из него. Но если ты сам скажешь отцу своему Хапи (бог Нила), отцу богов: «Сделай, чтобы вода пришла в горы», то все свершится, что ты скажешь, также и все твои планы, что нам только что изложил, хотя это и не слыхано в беседе.

…они прославляли своего господина, целовали землю, падали перед ним на животы и величали его до высоты небесной. Тогда Его Величество говорил главному писцу: «— в путь в Акиту. Пусть пройдет месяц и один день, когда ты пошлешь — —» — — во исполнение своего поручения. Он [писец. — Ред.] произвел смотр отряда для — — это то, что должен делать наместник фараона? Должна вода — — на пути к земле Акита. Никогда подобного не совершалось со времен древних царей. — — Он пустил рыб в пруды местностей — — болот дельты, что радовало его сердце при создании — — как рулевое весло при ветре.

Прибыл человек и привез письмо от наместника жалкой страны Куш и доложил: — — Что Твое Величество изрек своими устами, выполнено. Вода из него забила на 12 локтей и стоит, было 4 локтя глубины — — внешняя сторона, как это делает бог, услаждая сердце тем, чего ты желаешь. Никогда не свершалось — Акита ликует в великой радости отдаленная — — владыку. Вода, находившаяся в глубине, послушна ему, когда он открыл воду на горе — — к нему от наместника и оповестил о том, что он свершил. Они были рады — — превосходный в плане, хороший в — — этот колодец: «Источник Мериамона, Рамсеса Могущественного».

* * *

История Древнего царства (III тысячелетие до н.э.) носит преимущественно мирный характер и свидетельствует об умеренности народа и его властителей. Затем после нескольких мрачных столетий, как уже упоминалось в предыдущей главе, начался подъем, который привел к героической эпохе. Со времен Тутмоса III в результате частых войн границы государства были необычайно расширены на юг, восток и северо-восток. Победоносные войска фараона вторгались в Сирию и неоднократно даже в Двуречье (впервые в 1468 г. до н.э.).[4] [34] Около 1400 г. до н.э. фараоны овладели также богатой золотом Нубией. Характерно, что на протяжении многих столетий, вплоть до XVIII династии, серебро, которое доставлялось из Испании, ценилось выше золота.[5]

Египет, как великая держава, достигает вершины своего могущества при XVIII и XIX династиях. Особенно при 67-летнем правлении Рамсеса Великого, 1292—1225 гг. до н.э.[6] Других великих деяний этого поистине гениального властителя мы касаться не будем.

Еще отец Рамсеса, фараон Сети I (1313—1292 гг. до н.э.), пытался прорыть артезианский колодец восточнее Эдфу,[7] на расстоянии 55 км от Нила, чтобы сделать доступнее до того времени почти неисследованные месторождения золота в Джебель-Зебаре. Это ему удалось, но последующая попытка путем бурения колодца открыть дорогу в важные золотоносные области, лежащие в глубине пустыни еще южнее, в Вади-Аллаки (Оллаки),[8] оказалась напрасной. Заслуга великого Рамсеса заключается в том, что он сделал доступной богатую Страну золота — Акиту.

Мы должны искать эту Страну золота на крайнем востоке большого Вади-Аллаки (Оллаки), примерно на широте Вади-Хальфа, по направлению к Красному морю. В Вади-Аллаки были также залежи меди, которые разрабатывались с давних пор, вероятно еще в IV тысячелетии до н.э.[9] До настоящего времени здесь добывается золото, но некогда огромные запасы этого месторождения и большинства других нубийских рудников уже исчерпаны.

Дорога на Акиту начиналась у современной нильской деревни Кубав (Кобан), лежащей на 1° южнее Асуана. В южной части этой деревни Присс д’Авенн[10] нашел надпись на камне, выдержка из которой приведена в начале главы. Она рассказывает нам о том, как фараон на 10-м году своего царствования открыл Страну золота. Раньше можно было добраться до золотых рудников, только неся тяжелейшие потери в людях и животных, но после прорытия хорошего колодца путешествие стало значительно легче и безопасней.[11] [35]

Сам камень из Кубава находится теперь в Урьяже, под Греноблем, во дворце графа Сант-Феррьоль. Текст испорчен, и в нем, к сожалению, имеются заметные пробелы. Впрочем, смысл надписи совершенно ясен. Следует предположить, что открытие дороги в Страну золота принесло богатые плоды. Энергично и удачно проведенные работы, вероятно, весьма порадовали великого фараона.

Золото создало основное условие для того, чтобы Египет поднялся до положения великой державы уже начиная с XVI в. до н.э. Фараон Тутмос I (1555—1501 гг. до н.э.) уже получал ежегодно со своих золотых разработок 40 т золота.[12] Такого количества не добывалось во всем мире вплоть до 1840 г. н.э. Видимо, некоторые из этих запасов золота были вскоре исчерпаны, и поэтому непрестанно продолжались поиски новых месторождений. Этим, возможно, объясняется тяга в Вади-Аллаки. Что вопрос об Офире тоже связан с проблемой золота, мы покажем в гл. 5. Даже спустя 2500 лет величайший арабский географ Эдризи (около 1150 г. н.э.) превозносил золотые богатства Вади-Аллаки: «В этой стране есть золотые и серебряные рудники и многие люди занимаются поисками этих металлов».[13] Систематическая добыча золота в Вади-Аллаки продолжалась еще в XV в., до конца средневековья.[14]

Глава 3. Миф о походе аргонавтов как символ открытия греками Черного моря

(1150—1000 гг. до н.э.)

Согласно очень древнему греческому мифу, Ясон, сын Эсона из Иолка, был послан своим дядей Пелием в Колхиду за Золотым руном.[1] Этот миф с многочисленными подробностями можно считать общеизвестным. С течением времени он претерпел необычайно много изменений и преобразований, которые здесь не должны нас интересовать. Достаточно выявить вероятный первоначальный географический центр распространения мифа, что, видимо, должно открыть нам некое важное событие из истории торговли. По этой причине, в частности, Вивьен де Сен-Мартен в своей «Истории географии» уделил мифу об аргонавтах необычайно много места.[2]

Поводом для похода аргонавтов послужило стремление раздобыть золото. В пределах греческого мира ощущался недостаток в этом металле. На островах Сифнос и Фасос имелись небольшие, давно истощенные месторождения,[3] в Македонии — скудные залежи Бермиона и Пибериона, во Фракии — несколько более богатые рудники в Скаптесиле, открытые финикиянами. Назовем еще месторождения у города Дата, у реки Гебр в горах Пангал и, наконец, у города Филиппы.[4] Но все эти месторождения золота не шли ни в какое сравнение с богатыми залежами Малой Азии. Поэтому греки, как все занимавшиеся торговлей народы, живо устремлялись по любому следу в надежде найти золото (см. гл. 10). Так, они, вероятно, в свое время обратили внимание на богатую золотом страну Колхиду, расположенную на юго-восточном побережье Черного моря, и попытались установить с ней [37] связь. Возможно даже, что вся легендарная Троянская война, если рассматривать ее с историко-экономической точки зрения, была лишь борьбой греков за открытие проливов[5] и за выход в Черное море, доступ к которому был прежде якобы закрыт легендарными Симплегадами. Можно согласиться с Бурром, который утверждает:

«Мы теперь уже не можем установить, шли ли эллины по следам финикиян или достигли Понта случайно. Во мраке веков скрыт от нас тот день, когда первый корабль эллинов вошел в воды Понта».[6]

Имена и названия из мифа об аргонавтах частично уже упоминаются в поэмах Гомера.[7] Например, герой Ясон («Илиада», VII, 469; «Одиссея», XII, 72), царь Эет («Одиссея» X, 137; XII, 70), корабль «Арго» («Одиссея», XII, 70), Пелий («Одиссея», XI, 256) и т.д. Однако не встречается имени Медеи, названий «Колхида» и «Золотое руно». Последние два понятия, которые здесь особенно для нас интересны, незнакомы еще и Гесиоду (VIII в. до н.э.),[8] который, однако, в отличие от Гомера, уже упоминает Фасис, реку колхидян (современный Риони). Название «Колхида» впервые встречается только у Эсхила.[9]

Итак, очевидно, что миф об аргонавтах создавался постепенно и свою отличительную особенность — похищение Золотого руна — приобрел позднее. В самом деле, сведения Гомера о Черном море были еще весьма скудными. Поэту, видимо, была известна лишь Пафлагония, прибрежные города которой Амасра (Сесам или Амастрида) и Кромны (западнее Китора) упоминаются в «Илиаде» (II, 853). Река Партений — это Бартин-Чайе (II, 854).[10] Можно ли отождествить упоминаемую всего один раз далекую страну серебра Алибе (II, 857), «откуда происходит серебро», с местностью, расположенной за Трапезундом (Трабзон), по меньшей мере сомнительно! О Колхиде и Фасисе Гомер, во всяком случае, не имел представления, как и об Истре (Дунае). Тем [38] более не знал поэт о северном побережье Черного моря, хотя один толкователь не географ постоянно пытался ошибочно приписать ему знакомство с Крымом. Лишь Гесиод впервые обнаруживает кое-какие знания о Дунае и реке Риони.[11] Историки твердо установили, что ко временам Гесиода колонизация греками района Понта только начиналась. В VIII в. до н.э. греческие колонии появились на юге (Синоп и Трапезунд, около 750 г.), в VII в. — на северо-западе (Истр и Ольвия, около 650 г.) и с VI по V в. — на севере (Танаис и Пантикапей, около 550 г.).[12] Отсюда следует, что открытия происходили за 100—200 лет до колонизации.

Высказывалось мнение,[13] что в разные времена названием «Колхида» обозначались различные страны, лежавшие на побережье Черного моря, и что лишь позднее оно закрепилось за его юго-восточным берегом. Сам по себе такой факт возможен, но миф о Золотом руне с самого начала ни к какой другой области, кроме страны у Фасиса (Риони), не мог относиться. Ведь только в этой местности был распространен упоминаемый Страбоном[14] своеобразный обычай погружать в проточную воду бараньи шкуры, чтобы несомые течением крупинки золота застревали в густой шерсти.

Догадка Страбона, будто из этого обычая «возник миф о Золотом руне», тем основательнее, что народы, находившиеся на низком уровне развития и жившие у берегов золотоносных рек, до недавнего времени следовали этому обычаю, например цыгане в Трансильвании и узбеки на Аму-Дарье.[15]

Каков был первоначальный миф, известный Гомеру и Гесиоду, до того как ему были приданы характерные и важные для нас особенности, установить невозможно. Видимо, Колхида и Золотое руно были вплетены в древнее предание лишь тогда, когда поход греков к реке Фасис для разведки и захвата добычи уже состоялся. Это произошло, очевидно, в VIII в. до н.э. Выше уже упоминалось, что Гесиод имел лишь поверхностное представление о реке Фасис; известно также, что Синоп возник около 750 г. до н.э. как [39] милетская колония. Оба эти факта довольно хорошо согласуются и дают, вероятно, право предполагать, что примерно в середине VIII в. мифу были приданы его последние своеобразные особенности. Такая догадка, разумеется, ничем не подтверждается, но с точки зрения истории культуры она вполне реальна.

Поэтому, хотя и с оговоркой, можно сказать, что первоначальный миф о Ясоне описывал лишь первое проникновение эллинов в Черное море. Рассказ о том, как разошлись и остановились недвижимо Симплегады, прежде якобы закрывавшие собой северный выход из Босфора, как бы символизировал свободу судоходства, на что указывал еще Пиндар.[16] Поэт во всех подробностях донес до нас древнейшее содержание общеизвестного мифа. Не ранее VIII в. могли быть вплетены в миф об аргонавтах все его известные характерные особенности — поход в Колхиду, похищение Золотого руна и весь поэтический вымысел, которым овеян образ Медеи.

В процессе развития миф о Колхиде претерпел позднее некоторые изменения. Согласно более древнему варианту мифа об аргонавтах, как он был передан Гекатеем,[17] мореплаватели на обратном пути достигли океана по реке Фасис, которую в 500 г. до н.э. считали стоком Каспийского моря.[18] Легко понять психологические предпосылки подобного представления, ибо со времен ионийских географов Каспийское море рассматривалось как залив мирового моря — Океана.[19] Тогда аргонавты, для которых естественный путь возвращения в Средиземное море через Босфор был закрыт преследовавшим их царем Эетом (Пиндар),[20] должны были якобы возвратиться, совершив фантастическое путешествие от Каспийского моря к [40] Индийскому океану, а затем по Нилу и Тритонову озеру[21] или же, обогнув Европу с севера, попасть в Средиземное море через Гибралтарский пролив.

У Диодора, которому, очевидно, было известно, что нелегко достигнуть Каспийского моря на корабле через Фасис, даже прибегая к волоку судна через перевал Сарапана, приводится еще один путь.[22] Он заставляет аргонавтов плыть по Азовскому морю и Дону через издавна знаменитое место волока — Царицынский перешеек,[23] откуда они попадают на Волгу и по ней — в Каспийское море. Из этого мнимого «океанского залива» мореплаватели, огибая затем Европу, плывут в Гадес[24] и отсюда возвращаются в Грецию.

Совсем по-иному представляет события Аполлоний Родосский в своей поэме об аргонавтах. Поэту, жившему около 250 г. до н.э., обратный путь аргонавтов представляется идущим по Дунаю и далее в Адриатику, с которой эта река должна быть где-то связана (см. ниже, гл. 34). Из Адриатики отнесенные бурей аргонавты Аполлония попадают неким загадочным, фантастическим путем в Эридан, а через него каким-то образом к Роне и, наконец, в Средиземное море. [41]

Превращения мифа об аргонавтах, по поводу которых можно еще кое-что добавить,[25] неплохо отражают изменения географических представлений древних греков на протяжении веков.

Во всем эллинском мире легенда об аргонавтах была едва ли менее популярна, чем поэмы Гомера. Так, на реке Фасис, как сообщает Арриан,[26] хранился якорь, якобы принадлежавший кораблю «Арго». Впрочем, Арриан с присущим ему здравым смыслом замечает по этому поводу, учитывая, видимо, каким дорогим и редким было железо в догомеровские времена: «Ввиду того что он все же из железа, он не казался мне древним… И они показывали также древние осколки другого каменного якоря для того, чтобы ты мог поверить, что это остатки якоря «Арго».

Но мы здесь лишены возможности пространно останавливаться на деталях этого мифа. Наша цель извлечь из него указания на культурно-исторические и географические связи. Поэтому сказание об аргонавтах в его окончательном виде, который оно получило после Гомера, может рассматриваться нами как облеченное в легендарную форму свидетельство первых попыток греков установить непосредственную связь со Страной золота у Понта.[27] Именно Золотое руно, как правильно подчеркивает Иессен, было, по существу, «центральным пунктом мифа».[28] Ювенал тоже несколько иронически, но точно подмечает первоначальный весьма материалистический и трезвый фон мифа, говоря о «Mercator Jason» [купце Ясоне. — Ред.].[29]

Попытка определить время этого события была бы бессмысленной, так как мифы трудно датировать.

Если мы датируем покорение Трои в соответствии с общепринятым предположением 1184 г. до н.э., то естественно предположить, что историческое событие, вызвавшее поход аргонавтов, произошло вскоре после Троянской войны. Гумбольдт тоже относит «проникновение на восток»,[30] каким он считал поход аргонавтов, «приблизительно к XII в. до н.э., на 150 лет [42] после Рамсеса Миамена (Сезострис II)», а Рихтгофен — даже «к XIV в. до н.э.»[31] Но эта дата представляется слишком ранней даже для начала самого древнего вторжения в район Понта, ибо эллины не могли пройти через Дарданеллы до разрушения Трои. В древние времена не Симплегады мешали проникновению эллинов в Черное море, а морская держава, господствовавшая над входом в Дарданеллы.[32]

Глава 4. Путешествия китайского царя Му Вана в пустыню Гоби и область озера Кукунор

(около 985—980 гг. до н.э.)

На семнадцатом году своего правления государь предпринял экспедицию к горам Куньлунь и посетил Сиванму на западе.[1]

* * *

My хотел следовать своему сердечному влечению и путешествовать повсюду. Весь мир должен был носить следы колес его повозки и следы копыт его коней.[2]

* * *

Затем царь был гостеприимно принят Сиванму. За столом из яшмы был дан банкет, на котором Сиванму спела царю песню. Царь ответил тем же. Стихи были элегические.[3]

* * *

Ши-чи говорит: царь My получил благородных коней, Черного, Зеленоухого и пятнистую лисицу. Он повелел Цза Ту править ими и совершил разведывательное путешествие на запад. Там он посетил Сиванму, где ему так понравилось, что он забыл о возвращении.[4]

* * *

Царь проехал во время своей экспедиции к северу 1000 ли через страну летучих песков и 1000 ли через страну скопления перьев. Потом он покорил орды гуаней и возвратился на восток [44] с их пятью царями, взятыми в плен. На запад он направил свою экспедицию до того места, где зеленые птицы сбрасывают свои перья. В этом путешествии он проделал 190000 ли.[5]

* * *

Любовь к путешествиям, по понятным причинам, стала всеобщей лишь в новое время. Разумеется, она не была чужда и древним. В первые два века нашей эры далекие путешествия для отдыха и удовольствия не были чем-то необычным.[6] «Странствующий император» Адриан[7] дает нам самый яркий пример любви к таким путешествиям. Впрочем, уже Гекатей (около 500 г. до н.э.), видимо, пускался в странствия из любви к науке и для расширения своего кругозора. Несомненно, «отец истории» Геродот совершал свои замечательные путешествия, чтобы узнать страны и народы, не преследуя каких-либо материальных целей, что было, разумеется, свойственно странствовавшим купцам.

Впрочем, такие путешествия ради удовольствия, естественно, совершались в уже известные, часто ранее посещавшиеся и освоенные страны. Разведыванием неизвестных областей занимались только редкие исследователи, например Пифей[8] (самый блестящий их представитель), да еще, возможно, искатели приключений, которых влекло к себе все необычное и опасное.

Первым человеком, о котором мы узнаем, что он сознательно разведывал неизвестные области земли без свойственных обычному купцу намерений, был китайский царь My Ван, живший в X в. до н.э. [45]

Историческая достоверность событий, произошедших во времена этого царя, в основном несомненна. Правда, большая часть ранних китайских исторических источников для нас потеряна в результате бессмысленного сожжения книг императором Цинь Ши-хуанди (213 г. до н.э.), а сохранившиеся сообщения о самых древних временах представляют почти сплошной вымысел, даже когда в основе их лежат подлинные события. Но к «Бамбуковым книгам», рассказывающим о путешествии царя My Вана, можно отнестись с доверием. Согласно Легге[9] и Рихтгофену,[10] эти летописи были написаны еще в 769 г. до н.э. Из многих сотен подобных летописей, которые в те времена хранились у мелких князей для частного пользования, «Бамбуковые книги» — единственный сохранившийся экземпляр. Они уцелели при уничтожении книг в 213 г. до н.э., так как находились в гробнице князя вэя, по имени Сян (умершего в 295 г. до н.э.), где и были обнаружены в 279 г. н.э. По мнению Рихтгофена, это «в высшей степени ценный» источник, проливающий свет на исторические события древнейшего Китая. «Комментарий» следует расценивать как более позднее добавление, в котором допущено некоторое преувеличение. Но по отношению к самим «Бамбуковым книгам» скептицизм, проявляемый, например, Краузе,[11] явно неуместен.

Сообщения о деяниях «любящего путешествия»[12] царя My Вана следует считать настолько надежными, насколько это вообще возможно при подобных обстоятельствах.

«Путешествия» My Вана были отчасти обычными военными походами. Но, кроме того, царем, видимо, в значительной степени руководила подлинная страсть к исследованию неизвестных стран.

К сожалению, на основании имеющихся данных трудно заключить, куда именно направился My Ван. Страна «летучих песков» — это, конечно, пустыня на севере от царской резиденции, которая уже тогда находилась в долине Вэйхэ, древнем «центре китайской культуры».[13] «Скопления перьев», видимо, означает снежный покров, что, однако, не позволяет уточнить географическое положение местности. Остальные названия нельзя толковать с уверенностью. Куньлунь, вероятно, идентичен горному хребту Куньлуню. Рихтгофен полагает, что путешественники не могли выходить за пределы гор у озера Кукунор, но не обосновывает своей точки зрения.[14] [46] Био предполагает, что царь был в районе Кашгара. Обладавший богатой фантазией Потье,[15] которому привиделось египетское посольство в Китай около 1200 г. до н.э., придумал маршрут путешествия My Вана вплоть до Персеполя и Ниневии[16] и даже встречу царя с его современницей, знаменитой царицей Савской!

Как ни странно, но это невероятное утверждение повторяется в исследовании Форке, которое в остальном является обоснованным научным трудом.[17] В 1904 г. Форке пытался доказать, что царь My из династии Чжоу (1001—946 гг. до н.э.) в 985 г. до н.э. действительно совершил путешествие, которое привело его через Центральную Азию, Персию и Сирию в Южную Аравию. Там в Маребе (Мариаба), столице Савского государства, царь якобы гостил в течение целых трех лет, увидел страусов и попугаев, а затем опять-таки по суше вернулся в 978 г. в Китай. Здесь он повелел писцам запечатлеть события, связанные с его путешествием. Владычицей Савы, обществом которой наслаждался My Ван, была якобы хорошо известная по библии царица Савская, Билкис. Последняя в китайских летописях будто бы упоминается в дальнейшем как «Царица — мать Запада» и как Сиванму. Позднее легенда превратила царицу в божество.

Эта выдумка Форке, несмотря на искусно построенное доказательство, не выдерживает никакой критики. Если даже можно признать «страстную любовь к странствиям» (Форке) My Вана за исторический факт, а большое путешествие в страны неведомого Запада считать действительно состоявшимся в 985 г., то все же совершенно исключается, что экспедиция дошла до Аравии или хотя бы до Западной Азии.

Даже спустя 2000 лет, во времена Марко Поло, обычное сухопутное путешествие из Сирии в Китай продолжалось около 3 лет, следовательно, чтобы совершить путь туда и обратно, требовалось не менее 6 лет. Мог ли царь My Ван во времена Соломона совершить путешествие на значительно большее расстояние до Южной Аравии и вернуться обратно за 2 года?

С фантастической картиной, нарисованной Форке, нельзя согласиться даже с хронологической точки зрения. Что же касается Сиванму, которую посетил царь, то это весьма неопределенное брезжущее в тумане полумифическое создание. Нельзя даже точно утверждать, что понималось под Сиванму — человеческое существо, богиня или географическая область. Так, например, средневековый китайский комментатор Эр-я писал:

«Ку-чу, Пей-ху, Си-ван-му и Йи-ся называются четыре пустыни».[18] [47]

Указание на царицу Савскую, Билкис, совершенно произвольно и противоречит хронологии. Форке исходил еще из старого представления, что царь Соломон правил примерно с 1015 до 975 г. до н.э. и что царица Савская посетила его приблизительно в 980 г. В этом случае царь My Ван оказался бы современником царицы. Но как будет показано в следующей главе, согласно современному и заслуживающему большего доверия исследованию, Соломон родился лишь около 992 г. до н.э. и правил с 972 по 939 г. Итак, путешествие царицы Савской в Иерусалим могло состояться лишь около 940 г. до н.э. Если же царь отправился в свое большое путешествие уже около 985 г. до н.э. (что представляется вполне правдоподобным), то он не мог встретиться с царицей Билкис.

Полная вымыслов работа Форке должна быть поэтому отвергнута целиком. Детали путешествия My Вана, вероятно, исторически достоверны, но позднее были приукрашены. Эта пользующаяся в Китае большим почетом история в конечном счете, как утверждает Шаван, превратилась в легенду провинции Шэньси…[19]

Туманному понятию западной Ванму (Сиванму), которую якобы видел царь My Ван, Герман посвятил специальное исследование.[20] Он предполагает, что это название следует отнести к «какой-нибудь местности или древнему правителю на дальнем западе», но нельзя уточнить, какое из противоречивых указаний «на Тибет, Туркестан, Персию и Южную Аравию» может претендовать на достоверность. По мнению Германа, нет никаких оснований предполагать, что «Ванму вообще лежало далеко за пределами западной границы империи». Это утверждение тем вероятнее, что китайцы, долго считали, будто к западу от границы их империи мир вообще кончается, поэтому следующее толкование Германа весьма правдоподобно[21]:

«По понятиям того времени царь, вероятно, мог считаться путешественником, даже если он никогда не выезжал за пределы своего государства».

В более позднем китайском документе «Му тянь цзе чжуань»[22] сообщается, будто все странствие My Вана продолжалось только 643 дня, то есть немногим более полутора лет. Это усиливает подозрение, что о настоящем путешествии по дальним странам не может быть и речи. Утверждая, что путешествие вряд ли могло выйти за пределы провинции Ганьсу, Гермая существенно умаляет его значение по сравнению с китайским источником.[23] Это хорошо согласуется с аналогичным взглядом Рихтгофена, что путешествие было совершено примерно до гор западнее озера Кукунор. Но за 1000 лет до н.э. такое путешествие было тоже большим достижением. Мы можем спокойно опустить все прочие толкования. [48]

Указания на расстояния, содержащиеся в сообщении, вообще не позволяют о чем-либо судить: 1000 ли равны 577 км. Приведенная цифра общего расстояния в 190 тыс. ли составила бы около 100 тыс. км. Это, разумеется, неправдоподобно. Но, как будет показано в другом месте (гл. 44), именно в китайских сообщениях такие большие числа следует рассматривать как не представляющие никакой ценности. Поэтому нет оснований воздерживаться от желания зачеркнуть один-два нуля.

Если даже не представляется возможным определить цель экспедиции Му Вана, то живой интерес, с которым китайцы на протяжении многих веков относились к повествованиям о нем, доказывает, каким «неслыханным» (Рихтгофен) представлялось в то время подобное путешествие. И хотя теперь уже нельзя точно установить, куда отправился царь My Ван, все же сообщения о его путешествии с точки зрения истории культуры заслуживают внимания. В те же времена и даже значительно раньше в западных странах тоже происходили переселения народов, совершались торговые путешествия и военные походы, организовывались посольские миссии и т.д. Но снаряжение экспедиций без особого повода и практической цели началось на Западе лишь спустя несколько столетий. Древнего китайского царя можно, пожалуй, назвать первым «туристом», которого знала история.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[476]

[…]

К гл. 4, стр. 47, 48

Герман в 1922 г. высказал предположение, что путешествие Му Вана на запад вряд ли выходило за пределы восточной части Ганьсу. Такую же точку зрения и в том же году выразил также Свен Гедин.[24] Последний утверждал, что сообщение об этом путешествии в том виде, в каком оно передано древнекитайскими хронистами, цитированными нами на стр. 43, является вымыслом. «Автор, помимо своей воли, находился под влиянием той картины, которая могла наблюдаться на 900 лет позже (предполагаемого путешествия) в Ханьскую эпоху».[25] Поскольку китайцы даже значительно позже были все еще убеждены в том, что на западе их страны мир вообще кончается, то позволительно усомниться в том, действительно ли «Му Ван зашел далеко за западную границу своего государства».[26]

Глава 5. Морская экспедиция царя Соломона в Офир

(около 945 г. до н.э.)

Царь Соломон также сделал корабль в Эцион-Гебере, что при Элафе, на берегу Чермнаго моря, в земле Идумейской. И послал Хирам на корабле своих подданных корабельщиков, знающих море, с подданными Соломоновыми; и отправились они в Офир, и взяли оттуда золота четыреста двадцать талантов и привезли царю Соломону… Вдобавок к этому корабли Хирама, доставившие из Офира золото, привезли также много эбенового дерева и драгоценных камней… Ибо у царя был на море Фарсисский корабль с кораблем Хирамовым; в три года раз приходил Фарсисский корабль, привозивший золото, и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов.[1]

* * *

[Царь] Иосафат сделал корабли на море, чтобы ходить в Офир за золотом; но они не дошли, ибо разбились в Эцион-Гебере.[2] [50]

* * *

На протяжении столетий в бесчисленных научных трудах делались попытки разгадать, где могла быть расположена Страна золота — Офир, откуда, согласно библии, царь Соломон в результате трехлетней морской экспедиции привез неслыханно огромную массу золота. Эту загадочную Страну золота разные толкователи различных времен помещали буквально во всех частях света, включая Океанию и Америку. До сих пор, впрочем, не удалось найти удовлетворительного ответа на этот вопрос.

Согласно библии, израильтяне совершили эту экспедицию совместно с финикиянами. Она началась в заливе Эцион-Гебер (современная Акаба, на северо-восточном побережье Красного моря). Кроме 420 или 450 талантов золота, мореплаватели привезли на родину обезьян, павлинов, слоновую кость и серебро. Этим исчерпываются довольно скудные указания. Достоверно лишь, что экспедиция должна была направиться к Индийскому океану, ибо иначе она не началась бы в заливе Эцион-Гебер.

Библия ничего не сообщает о каких-либо товарах, взятых путешественниками для обмена на золото. Поэтому Сётбер[3] и Вегенер[4] предположили, что израильтяне и финикияне добыли это золото из собственных рудников или россыпей. Ведь во всем Израиле вряд ли имелось столько товаров, чтобы приобрести такое огромное количество золота путем торговли. Согласно утверждению Гуте,[5] 1 талант равен примерно 44 кг, следовательно, 450 талантов составляли почти 20 т золота. Как объяснить нечто подобное?

Предположить приобретение золота путем торговли так же трудно, как и допустить, что оно было добыто при необычайно счастливом стечении обстоятельств в собственных рудниках. Ведь и горное дело требует изучения, а рабочие, занятые на золотых рудниках или на промывке золота, должны по крайней мере овладеть техникой своей профессии. Но где же занимавшиеся преимущественно земледелием израильтяне могли обучиться этому делу в своей лишенной металлических ископаемых стране?

Финикияне, обитавшие в Ливане, правда, могли научиться добывать железную руду, но месторождения золота вряд ли имелись где-либо в сфере их торговой деятельности. Почему финикияне, так ревностно оберегавшие секрет своих важнейших торговых связей, вопреки обычаю взяли с собой в экспедицию в Офир представителей соседнего народа, совсем неискушенных в мореплавании? Где могло находиться это чрезвычайно богатое месторождение золота, на которое, видимо, натолкнулись участники объединенной экспедиции двух народов?

Вопросы нагромождаются на вопросы, но до сих пор ясного ответа на них дать нельзя! [51]

Все они остаются открытыми, если пытаться разрешить загадочную проблему Офира старыми методами или, чего доброго, определять возможное местоположение этой страны при помощи созвучных современных географических названий. Созвучий в языках можно найти сколько угодно. Оперируя ими, можно доказать все, то есть ничего. Были попытки связать с Офиром название индийского племени абхира (Лассеп) или местности Дхофар в Аравии (Кеан). Но игра словами нас ни к чему не приводит!

Вопросу об Офире были посвящены весьма основательные критические исследования Лассена,[6] Риттера[7] и др. Однако удовлетворительного решения вопроса, где могла находиться эта страна, найдено не было. Как велико всегда было замешательство при толковании понятия Офир, особенно ясно показывает неуверенное разъяснение Бохарта.[8] Он высказал предположение, что, видимо, существовало два Офира: один в Аравии, а другой в Индии — и что флот Соломона предпринял плавание на Цейлон. Большинство новейших толкователей также неуверенно блуждает во тьме.

Бартон принимает за Офир местность Мидиап, находившуюся у залива Акаба. Но если цель путешествия располагалась рядом с портом отправления, зачем же было предпринимать морскую экспедицию? Кеан пытался найти Офир в Савейском царстве, Б. Мориц искал его между Йеменом и Хиджазом.[9] Но ведь туда ведут древнейшие караванные пути через Аравию! Для чего же понадобилась морская экспедиция? Леман-Гаупт отвечает на это следующим возражением:[10] «Известно, как опасны и поныне такие караванные пути».

Это возражение, впрочем, едва ли основательно. Ведь лишь немногим позже именно по этому караванному пути отправилась в Иерусалим царица Савская, чувствуя себя в полной безопасности с большими сокровищами.[11] А многочисленная группа хорошо вооруженных мужчин будто бы испугалась опасности и вместо этого предприняла утомительный морской поход, для которого пришлось строить суда! Этому действительно трудно поверить!

Картина, однако, предстает в другом свете, если верно утверждение Морица, будто во времена царя Соломона савеи еще не населяли Южную Аравию, а жили в ее северной части, в районе Дедана.[12] В этом случае легче [52] поверить, что поход в Офир был морской экспедицией в Южную Аравию, а позднее царица Савская отправилась из Северной Аравии в Иерусалим, чтобы полюбоваться приобретенными сокровищами. Но Мориц сам утверждает, будто существовал очень древний караванный путь длиной 2500 км от Газы до Томны в Южной Аравии,[13] который можно было при нормальных условиях пройти за 65 дней. Тогда трудно понять, почему царь Соломон не воспользовался этим путем и взял на себя тяготы судостроения, чтобы достигнуть цели путешествия, расположенной в Южной Аравии.

Другие исследователи склонны искать страну Офир на аравийском побережье Персидского залива. Но не говоря уже о том, что нам ничего не известно о каких-либо месторождениях золота в этих местах, как можно предположить, что в страну, связанную караванными путями большой протяженности с Сирией и Палестиной, отправились труднейшим, опасным и неизмеримо более длинным морским путем вокруг всей Аравии! Даже через 600 лет такое путешествие казалось весьма отважным предприятием. О том, что караванами можно было перевозить значительные грузы, в том числе и золото, свидетельствует рассказ из библии, согласно которому царица Савская якобы привезла в Иерусалим в подарок царю Соломону 120 талантов золота.[14] Позднейшее указание,[15] будто Офир — это арабский Вабар, исключается, ибо совершенно очевидно, что и туда ходили из Палестины караванными путями, а не морем.

До экспедиции в Офир израильтяне совершенно не знали ни мореплавания, ни судостроения. Поэтому следует считать доказанным, что в страну Офир можно было попасть только морским, а не караванным путем. Таким образом, все части Аравии при розысках местоположения Офира отпадают. Но и об Индии не может идти речь. Жители этой страны, с относительно высокоразвитой культурой, по меньшей мере с 1500 г. до н.э. умели обрабатывать металлы.[16] Вряд ли здесь могли разрешить каким-либо иноземным морякам заниматься разработкой залежей и запросто вывозить из страны богатейшие сокровища. Кроме того, хотя в Индии имеются богатые месторождения золота, эта страна во все периоды истории всегда только ввозила, но не вывозила благородный металл. Нельзя представить себе, что финикияне и израильтяне в глубине страны нашли и разработали месторождения золота, не встретив сопротивления со стороны индийцев. Некоторые исследователи высказали предположение о «Золотом Херсонесе», то есть полуострове Малакка. Еще Иосиф Флавий[17] поддерживал эту версию; позже ее разделял Колумб. Совершая свой исторический подвиг, имевший всемирное значение, он в немалой степени вдохновлялся надеждой, плывя на запад [53] через океан, добраться до «восточной Индии», страны Офир. Но и это объяснение отнюдь нельзя считать обоснованным. В X в. до н.э. нельзя было совершить поход от Красного моря до Малакки и обратно, затратив только 3 года. Ведь в течение этого времени еще нужно было длительно заниматься торговлей или разработкой месторождений. Тогда еще мореходы не умели пользоваться муссонами и вынуждены были следовать всем изгибам береговой линии. Экспедиция на Малакку и обратно должна была длиться не менее 5-6 лет. При этом нет ни малейшего основания считать, что до нашей эры жители Средиземноморья доходили до каких-либо стран, расположенных восточнее Индии. Даже сама Индия в V в. была для великого Геродота лишь малоизвестной страной, находившейся на севере. Поэтому трудно представить, чтобы за 500 лет до этого ученого такие типичные «сухопутные крысы», какими были древние израильтяне, могли уверенно преодолевать морские просторы и дойти до Индокитая.

Некоторые толкователи, которым критические сомнения совсем незнакомы, доходят до еще более фантастических утверждений. Неоднократно, например, высказывалось предположение, будто корабли Соломона, плывя по Индийскому и Тихому океанам, достигли Перу,[18] ибо в библии в одном месте говорится, что «золото же было Парваимское».[19] Этого оказалось достаточно, чтобы в Парваиме распознать по созвучию Перу. Все другие очевидные доказательства того, что подобное толкование неверно, попросту должны были отступить перед языковым «доводом». Соломоновы острова в Тихом океане и по сей день охотно отождествляются со страной Офир, особенно в Южной Америке. Между тем эта группа островов никогда не имела ничего общего с царем Соломоном, и золота там никогда не находили. Соломоновым островам дал их название открывший их в 1568 г. Альваро Менданья, который, видимо, оказал этим честь одному из своих спутников.[20] Но что из этого? Самого названия «Соломоновы острова» было достаточно, чтобы до наших дней[21] поддерживать убеждение, будто именно отсюда царь Соломон привез свое золото. Характерным примером того, каким безответственным легкомыслием иногда отличаются даже строго научные труды, если речь идет «всего лишь» о географических фактах, может служить «Церковный словарь» Каулена. Автор этого словаря, не долго думая, отождествляет страну Офир с пиренейским Тартесом (где никогда не торговали золотом!) и высказывает мнение, будто израильтяне из Эцион-Гебера отправились туда «либо в объезд Африки (!), [54] либо через судоходный в то время Суэцкий канал»(!).[22] Разве в этом случае не было бы намного проще и быстрее начать путешествие в одном из восточных портов Средиземного моря?

Опперт высказывает предположение,[23] что во времена древних израильтян Офир мог быть собирательным названием, охватывающим, кроме арабских, также и восточноафриканские страны, богатые золотом. Впрочем, он признает, что морская экспедиция царя Соломона не могла направиться в арабские страны, до которых можно было добраться по суше, и Офир следует искать лишь в Восточной Африке.[24]

Согласно всему сказанному выше, ни в Индии, ни в Аравии Офир находиться не мог. Если экспедиция все же отправилась в Офир с северного побережья Красного моря, то, по убеждению автора этих строк, ясно одно: Офир мог быть только африканской страной.

На основании труда Козьмы Индикоплова[25] был сделан ошибочный вывод, будто страну Офир следует искать в южной части Восточной Африки. Марокканский путешественник Ибн-Баттута,[26] посетивший побережье Софалы (примерно около 1335 г.), сообщал, что на территории, расположенной за этой областью, лежит богатая золотом страна под названием Йоуфи (в котором можно найти созвучие с Офиром).[27] Предположение о том, что Офир царя Соломона мог находиться в глубине Юго-Восточной Африки, особенно распространилось, когда немецкий исследователь и путешественник Карл Маух 5 сентября 1871 г. открыл в Машоналенде знаменитые и поныне еще весьма загадочные развалины Зимбабве. Маух первым поднял вопрос, не могут ли быть эти циклопические постройки финикийского происхождения.[28] Позднее Карл Петерс особенно усердно поддерживал гипотезу о том, что развалины Зимбабве, вероятно, связаны с путешествиями израильтян и финикиян в Офир. Можно, видимо, считать доказанным, что сооружения эти весьма древние. Высказываемое порой предположение,[29] будто они воздвигнуты [55] лишь за последние столетия, неосновательно. Фробениус на месте определил, что возраст этих строений измеряется одним, а возможно, и несколькими тысячелетиями. Но остается еще неясным, кто именно их построил, — финикияне, арабы, негры или какие-либо другие народы. Неизвестно также, каким целям, собственно, могли служить эти своеобразные постройки. В Стране золота на Замбези найдена глиняная статуэтка египетского происхождения с именем фараона Тутмоса III (1501—1447 гг. до н.э.). Петерс видел в этом веское доказательство в пользу своего предположения о пребывании финикиян в этих областях.[30] Такая единичная находка, однако, ничего не доказывает. Да и Тутмос III жил за 200 лет до того, как финикияне начали совершать более дальние морские плавания.

Версия о нахождении соломоновой страны Офир в Юго-Восточной Африке не приводит к таким логическим и географическим противоречиям, как предположение, что она была расположена в Индии или Аравии. Среди всех старинных толкований она определенно самая правдоподобная. Автор тоже в свое время поддерживал эту догадку,[31] хотя и не соглашался с тем, что мореплаватели достигли Зимбабве или другого пункта, расположенного в глубине «Черного континента». Теперь автор уже не решается назвать эту версию правильной, ибо она тоже приводит к неразрешимым загадкам.

Даже спустя 1000—1100 лет после царя Соломона побережье Софалы было еще совсем неизвестно лучшим знатокам Индийского океана — автору «Перипла Эритрейского моря»[32] и великому Птолемею. Лучшие географы древности знали Восточную Африку немногим дальше района Дар-эс-Салама (см. гл. 59). Объясняется это тем, что суда того времени не могли еще преодолеть сильного течения Мозамбикского пролива на юге и поэтому тщательно избегали его. Трудно представить себе, чтобы совсем неопытные в мореплавании израильтяне или даже более искусные финикияне легче справились с этим течением, чем лучшие моряки первых столетий нашей эры. Следовательно, Офир не мог находиться на побережье Софалы или на прилегающей территории.

Но это еще не все. Если побережье Мозамбика действительно когда-либо поставляло любителям торговли финикиянам и другим древним народам большие количества золота, то трудно поверить, что такая важная торговая область позже была забыта. То обстоятельство, что Птолемей и автор «Перипла Эритрейского моря» ничего не знали о побережье Софалы, по мнению автора, убедительно доказывает, что эти области до них никому не были известны. Многое говорит за то, что Офир находился не в Юго-Восточной Африке, а значительно ближе к стране иудеев. Таблица стран и родов в «Первой [56] книге Моисеевой»,[33] которую следует рассматривать как чисто географический перечень, упоминает Офир среди сыновей Иоктана непосредственно рядом с Шебой [то есть Савой. — Ред.], с которым, следовательно, эта страна была как-то связана. Кроме того, финикияне ездили в Офир неоднократно. Золото из Офира упоминается еще в связи с царствованием Давида, правившего до Соломона,[34] но только при царе Соломоне благородные металлы начали поступать в бедную до того Палестину в таком количестве, что это позволило с небывалой роскошью отделать Иерусалимский храм и «серебро вменялось ни во что».[35] В библии еще один раз упоминается о готовившемся плавании в Офир в царствование Иосафата (в 860 г.). Впрочем, этот поход не состоялся, так как еще в Эцион-Гебере готовый к отплытию флот был разбит штормом.[36] Только экспедиция при царе Соломоне принесла неисчислимые богатства; о других плаваниях ничего похожего не сообщается. Экспедиция эта, видимо, была чем-то необычайным.

Но где же все-таки искать страну Офир, если отпадают три главные золотоносные области в западной части Индийского океана — Аравия, Индия и Юго-Восточная Африка? Где в те времена имелись богатые месторождения золота на западном побережье Индийского океана и его окраинных морей?

Как представляется автору, здесь возможно только одно решение. В Нубии и странах, расположенных между средним течением Нила и Красным морем, и теперь добывается довольно значительное количество золота. В древности месторождения этих стран должны были быть гораздо богаче. Для древних египтян завоеванная ими Нубия была прежде всего «Страной золота». Между тем некогда богатые месторождения между Асуаном и Донголой в настоящее время совсем истощились. Однако страны, расположенные восточнее Нила и никогда не подчинявшиеся фараонам, тоже были богаты золотом. Геродот, Страбон и Плиний особенно подчеркивают, что в этой местности, кроме слонов и черного дерева, имеется «много золота».[37] Когда Египет был в расцвете своего могущества (около 1500—1200 гг. до н.э.), золото из этих областей, наверное, шло главным образом в страну фараонов. Но к тому времени, когда был предпринят поход в Офир, Египет уже давно стал немощным государством, и поступление золота туда наверняка прекратилось. Вскоре после 1100 г. Нубия обрела государственную независимость и позднее даже сама пыталась завоевать Египет. В это время фараоны, естественно, уже не могли распоряжаться сокровищами богатых золотом стран, [57] не говоря уже о том, что географические познания египтян вряд ли когда-либо простирались на более восточные области вплоть до Абиссинского нагорья. Искусством добычи золота раньше всех овладели, видимо, предки современной народности бега, жившие между Эфиопией, Голубым Нилом и Атбарой, которые пользовались этим металлом при торговле во времена могущества Египта. Еще Страбон подчеркивал, что у этих народов было очень много золота.[38] Говоря о роли торговли Египта с этими политически независимыми народами, Шефер[39] отмечает, что город Напата, в Нубии, имел большое значение для египтян как начало судоходства по Нилу и важный перевалочный пункт. Это объяснялось главным образом тем, что туда стекалась «большая часть богатств, ради которых Египет так дорожил неплодородной Нубией, — благовония и золото из района Массауа, слоновая кость и рабы из Судана». И поныне восточная часть Судана так богата золотом, что коренное население пользуется золотым песком как мелкой разменной монетой. Между тем в древности золота здесь, бесспорно, было значительно больше.

Итак, когда после 1100 г. до н.э. Египет уже не мог грабить сокровища этой важнейшей Страны золота, она должна была сильно «затовариться» желтым металлом. Вместо прекратившегося вывоза на запад и северо-запад золото, возможно, стали отправлять на восток и юго-восток. Но поскольку не были еще установлены связи с другими культурными народами, богатства могли накапливаться у аборигенных племен, находившихся на низком уровне развития. Как много золота при подобных обстоятельствах может скопиться у народа, едва знакомого с внешней торговлей, показывает история государства инков, существовавшего в XVI в. В качестве выкупа за плененного вождя Атауальпу испанцы за короткий срок получили от инков столько золота, что цена его, по Гарсиласо де ла Вега, составляла 3838 тыс. золотых дукатов.[40] Как будет показано в другом месте (см. гл. 10), есть основания предполагать также, что у нецивилизованных чудских племен Сибири в далекой древности были значительные запасы золота. Следовательно, около 1000 г. до н.э. большим количеством золота могли располагать также коренные жители района нубийского Нила и южного побережья Красного моря. Известно же нам, что почти 500 лет спустя разведчики Камбиза (см. гл. 14) якобы видели примерно в тех же странах, как «долголетние эфиопы» использовали золото в качестве обычного общеупотребительного металла, даже [58] для кандалов, между тем как медь (χαλκός) считалась у них «самым редким и дорогим металлом»[41] (см. гл. 14).

Не эта ли Страна золота была Офиром? А вместе с ней и изобилующее золотом побережье Красного моря? Тогда мы приходим к удовлетворительному решению!

Автор предполагает, что финикийские мореходы во время своих плаваний в страны благовоний на Красном море при каких-то обстоятельствах обнаружили, что на юге западного побережья имеется много золота, и, воспользовавшись этим для своих торговых целей, привезли оттуда на родину «офирское золото». Постепенно у них созрело желание шире использовать золотоносный район, что легче было осуществить во время военного или пиратского похода, чем при обычной торговой поездке. Итак, поход в Офир, о котором сообщает библия, возможно, в действительности был самым доходным морским предприятием всех времен.

Такое грубое толкование овеянного библейскими легендами путешествия в Офир, возможно, кое-кому не понравится. Но нужно принять во внимание, что в те времена добывание сокровищ в чужих странах военными походами и разбойничьими налетами считалось таким же честным ремеслом, как торговля. Автор не видит никакой другой возможности объяснить библейскую легенду. Если бы сокровища, полученные от этого в высшей степени выгодного путешествия в Офир, были добыты торговлей или самостоятельной разработкой залежей, то, естественно, такое предприятие должно было бы вскоре неоднократно повторяться. Об этом мы, однако, ничего не знаем, если не считать попытки, предпринятой при царе Иосафате 100 лет спустя и закончившейся столь неудачно. Путешествие в Офир вообще нельзя было бы понять, если не толковать его именно как военный или разбойничий поход, который, разумеется, на протяжении длительного времени должен был оставаться единственным в своем роде.

Приведенное выше новое решение загадки Офира впервые было дано автором в голландском исправленном издании его труда «Загадочные страны».[42] Это решение представляется ему более обоснованным, чем одобренное им ранее толкование, будто страна Офир находилась за побережьем Софалы. Теперь отпадает необходимость в предположении, что финикияне и израильтяне побывали в областях, совсем неизвестных даже 1000 лет спустя. Этим самым вся проблема в целом значительно упрощается. Новое решение не следует рассматривать как окончательное, но оно кажется более удовлетворительным, чем все прежние объяснения, и поэтому ставится здесь на обсуждение. Соседство «Шебы» (Савы) и «Офира» в таблице народов «Книги Моисеевой» тоже становится понятным, если эти страны находились рядом.

Лишь после того, как автор в результате многолетних попыток разрешить эту проблему пришел к новому толкованию вопроса об Офире, ему [59] стало известно, что уже в 1860 г. Крапф высказал такое же предположение.[43] Оно подтверждается и языковыми данными, ибо представители народности, населяющей побережье менаду Массауа и Баб-эль-Мандебским проливом и носящей ныне название адал, или данакиль, издавна именуют себя афер. Такую же точку зрения, которую автор в настоящее время определенно назвал бы самой убедительной и правдоподобной, поддерживал в 1929 г. Герман.[44] Автор согласен с предположением Германа, что гавань Офира могла находиться недалеко от Массауа и что сам Офир вовсе не обязательно был страной, в которой добывалось золото. Впрочем, Герман, видимо, ошибается, считая экспедицию Соломона торговым предприятием, имевшим, возможно, целью исключить посредничество Египта. В X в. до н.э. Египет уже не был в состоянии заниматься посредничеством в торговле нубийским золотом, как это, возможно, имело место во времена его могущества. Между тем, как уже отмечалось выше, огромное количество золота, раздобытое экспедицией в Офире, никак нельзя было получить в результате торговли. Кроме того, подобную операцию финикияне наверняка совершили бы сами, если бы не нуждались в непременном участии израильтян, хотя бы для того, чтобы воспользоваться принадлежащим царю Соломону портом отправления — Эцион-Гебером. Даже если Мориц прав, что в тексте библии упоминается лишь один построенный Соломоном и один финикийский корабль,[45] это предположение остается в силе. В истории довольно часты случаи, когда достаточно было двух кораблей для удачных разбойничьих походов.

Пиратский набег за добычей, каким мы представляем себе экспедицию в Офир, разумеется, мог распространиться на любое расстояние в глубь страны и продолжаться сколько угодно. Корабли финикиян и израильтян, успешно завершив свой грабительский поход за золотом, возможно, посетили еще гавани лежащего напротив Савейского царства, чтобы закупить там различные чужеземные, главным образом индийские, редкости и сокровища, которые они якобы привезли на родину. В этом случае вполне возможно, что вся экспедиция продолжалась 3 года, ибо, как мы знаем, финикийские купцы часто и подолгу, порой по целому году, оставались в чужеземных гаванях.[46] Кроме того, плавание в оба конца по Красному морю, с его частыми штилями, особенно если порт отправления и прибытия находился далеко на северо-востоке, несомненно, продолжалось много месяцев. Возможно также, что в эти же 3 года включили время, затраченное на постройку кораблей. Впрочем, если верно, что финикияне и израильтяне совершили совместный разбойничий и военный набег на Офир, то этим доказывается и правильность предложения Нибура, которое Глазер[47] приветствовал как «спасительное». В списке привезенных сокровищ, приведенном в библейском тексте [60] рассказа об Офире, Нибур предлагает вместо «тукиим», что означает павлины (а по мнению Катремера[48] — попугаи (?) или цесарки), читать «сукиим», то есть рабы.[49] Поскольку, по всем данным, слово из библии, переведенное как «обезьяны», правильнее перевести как «благовония» или «ладан», следует отказаться от предположения, будто из поездки в Офир были привезены индийские товары.[50] Поэтому более правдоподобно, что Офир находился в Восточной Африке, где была расположена также и главная Страна благовоний — Сомали. Итак, все факты, видимо, хорошо согласуются и подтверждают приведенное выше предположение.

Впрочем, для полноты картины следует привести и мнение Морица, который совершенно иначе объясняет причины похода в Офир царя Соломона и почему подобное предприятие никогда не повторялось.

Прежде всего Мориц, возможно не без основания, ставит под сомнение большое количество золота, якобы привезенного из Офира,[51] учитывая, что в преданиях древних народов повсюду встречаются хвастливые преувеличения. Мориц считает, что сооружение роскошного храма привело царя Соломона к значительным финансовым затруднениям. Свой вывод Мориц делает из сообщения библии о том, что царь Соломон вынужден был уступить или отдать под залог Хираму, царю Тира, 20 городов в земле Галилейской.[52] Путешествие в Офир якобы было попыткой выйти из финансовых затруднений. Мориц полагает, что попытка не достигла цели. Она оказалась «неудачной затеей»,[53] и по этой причине ее никогда не повторяли. Что же касается всего предприятия в целом, то на него потребовалось не больше полугода.

Не исключено, что дело могло обстоять именно так. Но ведь в этом случае все библейское предание ставится на голову, и с таким же успехом можно объявить его целиком неправдоподобным и легендарным, к чему нет оснований. Автору представляется, что Мориц слишком многое прибавил от себя. Библейское предание о том, как царица Савская отправилась в Иерусалим только для того, чтобы полюбоваться огромным количеством золота, привезенным из Офира, с таким толкованием, во всяком случае, никак не вяжется.

Согласно сообщениям газет от начала 1934 г., в Эфиопии были найдены следы очень древних разработок золота, которые кое-кто склонен был связать с экспедицией царя Соломона. С сообщениями такого рода считаться, [61] разумеется, не приходится, ибо, как уже подчеркивалось, нельзя предположить, чтобы израильтяне в чужеземных странах сами разрабатывали месторождения золота. Тем не менее это сообщение значительно подкрепляет развитое выше предположение об Офире. Египтяне наверняка никогда не добывали золота в Эфиопии, ибо даже много столетий спустя после царствования Соломона Голубой Нил был для них «водой из тьмы»,[54] то есть вытекал из совершенно неизвестной им страны. Поэтому, видимо, коренное население само разрабатывало месторождения золота, и вполне вероятно, что добывавшийся желтый металл во времена упадка Египта вывозился через Красное море.

Дата путешествия в Офир может быть определена с точностью в 2-3 десятилетия. Согласно новейшим и надежнейшим предположениям, Соломон родился в 992 г. до н.э.[55] и царствовал с 972 по 939 г. Основываясь на этом, хотя и не совсем надежном промежутке времени, мы получим следующий расчет. На 4-м году своего царствования Соломон начал строить «оба здания», то есть свой дворец и Иерусалимский храм. Этим он был занят 20 лет.[56] Экспедиция в Офир состоялась лишь немногим позднее, предположительно с 25-го по 30-й год царствования. Следовательно, датой этого важнейшего предприятия можно считать примерно 945 г. до н.э.

Такая датировка хорошо согласуется с временем царствования царя Хирама, которое с уверенностью можно отнести к 969—936 гг. до н.э.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[446]

[…]

К гл. 5 (Офир), стр. 55 (и след.)

Высказанная автором в первом и втором изданиях настоящего труда догадка о том, что название Офир распространялось на область, расположенную за юго-западным побережьем Красного моря, не подтвердилась, о чем он заявляет со всей решительностью.

Выдвигая это предположение в качестве рабочей гипотезы (на большее никто и не претендовал), автор все же испытывал некоторое сомнение. Он счел необходимым принять такую гипотезу потому, что ранее высказанная им догадка,[57] якобы Офир был областью, расположенной за побережьем Софалы в Мозамбике, казалась ему несостоятельной. Против нее говорили следующие соображения:

1. Сильное течение в Мозамбикском проливе должно было затруднять плавание к побережью Софалы или по крайней мере безопасное возвращение оттуда на север коптинента,

2. Птолемей ничего не знал о побережье Софалы, и это, по мнению автора, исключало возможность того, что оно играло важную роль в торговле за 1000 лет до греческого географа.

Однако эти сомнения оказались не совсем правомерными. Ряд дружеских писем, за которые автор весьма признателен, обратил его внимание на то, что местоположение Офира в районе верхнего течения Замбези и Саби представляется более вероятным.

Прежде всего достижение побережья Софалы с севера не грозило особыми трудностями при возвращении, так как только южнее этого района Мозамбикское течение становится настолько сильным, что мешает плаванию в обратном направлении. Что же касается незнания Птолемеем побережья Софалы, то оно объясняется следующим фактом. Примерно с VI в. до н.э. [447] какие бы то ни было торговые связи с Южноафриканской Страной золота были прерваны и не возобновлялись вплоть до эпохи арабского владычества.

Наконец, в своем весьма содержательном и ценном письме от 18 июля 1946 г. проф. Квиринг привел такие веские доказательства, что автор снова готов защищать гипотезу о нахождении Офира в Машоналенде. Сюда помещал эту библейскую страну еще Козьма Индикоплов в VI в. н.э.,[58] и здесь ее хотели искать также в XVI в.[59] Среди многочисленных новых трактовок проблемы Офира автору хотелось бы сослаться на сходные теории Херена,[60] Катремера,[61] Бенфея,[62] Мауха[63] и Петерса[64] как на самые убедительные.

Проблема Офира, видимо, тесно связана со все еще загадочным во многих отношениях вопросом о культуре Зимбабве, который, правда, теперь постепенно проясняется. Важные исследования Феррана,[65] с выводами которого согласились немецкие специалисты Фробениус, Вестерман, Шебеста и др.,[66] делают весьма правдоподобным предположение о том, что в очень глубокой древности эти богатые золотоносные районы разрабатывались каким-то североафриканским или азиатским народом. Между тем циклопические сооружения в Зимбабве появились еще в более глубокой древности и, возможно, были возведены даже неграми.[67]

Древнейшими золотоискателями в Машоналенде были, видимо, представители семитической расы. Ведь современные бушмены и готтентоты Южной Африки, несомненно, произошли от смешения древних племен пигмеев с каким-то семитическим народом, которым могли быть египтяне, финикияне, сабеи и минойцы. Однако смешение различных рас здесь происходило так давно, что все их признаки сгладились, и проследить их сейчас невозможно. Старые сообщения о том, что на строениях в Зимбабве были якобы найдены неизвестные надписи, которые не могли прочесть даже арабы,[68] не заслуживают доверия. Об этом любезно сообщил автору в письме от 29 июня 1947 г. проф. Мжик. [448]

Не следует придавать также значения словам Шурца, который пишет: «Недавно были найдены и такие [письмена], которые носят признаки семитического происхождения».[69]

Еще в 1911 г. Пёх заявил: «Несомненно, орнамент, отверстия и линии, которые были высечены на камне неграми, а возможно, и бушменами, принимались за финикийские письмена… Ни в одной из обследованных развалин до настоящего времени никаких письменных знаков не обнаружено».[70]

Привезенные в свое время Петерсом мнимые египетские находки в Машоналенде оказались подделкой, что было выявлено Шефером.[71] Штульман в письме, адресованном автору, подтверждает, что никаких подлинных находок подобного рода не обнаружено.

Скорее могла быть правильной газетная заметка,[72] в которой незадолго до начала второй мировой войны сообщалось, что около Зимбабве обнаружена опока из жирной глины для отливки золотых слитков. По форме она напоминала излюбленные в минойском Крите слитки в виде двойного топора. Такие золотые слитки изображены на фресках в храме Мединет-Абу вблизи Фив и относятся к эпохе Рамсеса III (около 1200 г. до н.э.). Обстоятельства, связанные с этой находкой, выяснить не удалось, так как разразилась война.

В упомянутом выше письме Квиринг в общих чертах восстановил исторические взаимосвязи, вытекающие из этой находки.

«Еще в эпоху Древнего царства знакомство с золотом и методами его промывки распространилось из Египта вплоть до главной Страны золота на реках Саби и Замбези. На протяжении целого тысячелетия египтяне довольствовались промывкой золота, используя для этого коренных жителей — негров. Однако после того, как при XIX династии (фараон Сети) начались разработки рудного золота, то есть стало развиваться горное дело, Рамсес III, видимо, задумал начать поиски и добычу золотой руды в местности, расположенной за побережьем Софалы. Поскольку в связи с разработкой рудных месторождений потребовались квалифицированные горняки… то это обстоятельство проливает свет на великолепную экспедицию Рамсеса III в Пунт (около 1180 г. до н.э.), в которой приняли участие 1000 человек. Хорошо изученный с технической стороны древний рудник к западу от Зимбабве относится к 500 г. раннего периода железного века. Вначале употреблялись лишь каменные и бронзовые орудия. Ямный способ разработки свидетельствует о том, что добычей занимались в большинстве случаев низкорослые люди, использование железных орудий относится, видимо, к финикийскому периоду разработки южноафриканских месторождений золота, олова и меди.

В Стране золота на Замбези мы должны выделить следующие периоды в горном деле: [449]

1. Промывка золота египетскими золотоискателями при фараонах V династии.

2. Разработка рудного золота шахтерами-колонистами, введенная Рамсесом III около 1180 г. до н.э.

3. Разработка рудного золота финикиянами в эпоху расцвета их культуры (950—750 гг. до н.э.). После этого наступил период быстрого упадка горного дела и рассеивания населения, занимавшегося горным промыслом. Оставшиеся горняки, согласно Лепсиусу, продолжали жить среди хамитов-бушменов Южной Африки.

4. Промывка золота туземным негритянским населением, как и до Рамсеса III».

В это весьма ценное разъяснение Квиринга Штехов внес поправку, указав на то, что негры не могли быть первыми золотоискателями. Ведь они первоначально населяли территорию к северу от девственных лесов Конго и впервые проникли в Южную Африку гораздо позднее экспедиции в Офир. Отсюда следует, что первыми занялись промывкой золота и разработкой рудных месторождений не негры, а бушмены.

Необычайно мелкие размеры старых ям позволяют сделать вывод, что разработкой золота занимались пигмеи, принадлежавшие к тому низкорослому древнейшему народу, который населял «всю Центральную, Восточную и Южную Африку» (Штехов).

Как бы то ни было, теперь уже не приходится сомневаться в том, что золото добывалось в Машоналенде еще в глубокой древности. Фробениус исследовал подземные выработки на горе Руйберг, начиная с самых древних, и с уверенностью заявил, что они относятся к «бронзовому веку дохристианской эры». Согласно Шурцу, археологические работы в этой местности при вели к следующим результатам:

«Повсюду рядом с выработками мы находили плавильные печи, шлаки, обломки руды, черепки сосудов для плавки, а на некоторых из этих осколков еще мерцал налет желтого блестящего металла, который в новое время был обнаружен в Машоналенде в таком потрясающем количестве и некогда привлек в эту страну мощный поток иммигрантов».[73]

Когда в 1924 г. ирландец О’Келли утверждал, что к югу от озера Танганьика им обнаружены финикийские золотые рудники,[74] то оставался неясным только вопрос, какого они происхождения — финикийского или египетского. Сам факт как таковой уже не вызывал сомнений.

Со своей стороны Квиринг привел совсем другое, весьма убедительное доказательство того, что древним египтянам была известна Страна золота на Замбези.[75] Египтяне добывали сурьму в середине III тысячелетия до н.э. Между тем залежи сурьмяной руды в Малой Азии и Персии были открыты [450] задолго до этого времени, а месторождения в Алжире, Марокко и на Береге Слоновой Кости определенно не были известны египтянам. Но в Африке и Передней Азии, кроме упомянутых месторождений, сурьма имеется только на севере Трансвааля, около Питерсбурга и Лейдсдорпа, а также в золотоносных районах на Замбези около Кве-Кве, Гвело и Селукве. Только на том последнем месторождении могли египтяне добывать свою первую сурьмяную руду. Это доказательство почти исключает сомнения в том, что египтяне появились в районе Замбези в очень отдаленные времена. Вместе с тем и значительной мере повышается вероятность нахождения Офира именно в этом районе.

Сюда, пожалуй, как ни в какое другое место на земном шаре, финикияне проникли первыми в те времена, когда первооткрыватели и зачинатели горного дела были вынуждены покинуть свою родину из-за изменений в соотношении политических сил.

Период расцвета финикийской культуры, приходящийся на 950—750 гг., о котором говорит Квиринг, очевидно, был и временем наивысшего подъема хозяйственной активности финикиян на территории современной Родезии. К тому же он соответствует и эпохе, к которой мы должны приурочить экспедицию царя Соломона в Офир.

Ответ на вопрос, почему израильтянам было один раз разрешено участвовать в очень прибыльной торговле с Офиром, заключается, видимо, в следующем. Финикиянам было необходимо использовать в качестве порта отправления чужеземную гавань на Красном море. Плавание в страну Офир, согласно библии, было предпринято из Эцион-Гебера, современной Акабы. Местность, в которой она находилась (библейский Эдом), попала под иудейское господство при царе Давиде, в первой четверти X в. до н.э. Она оставалась во владении иудеев до 730 г., когда сирийцы захватили гавань. Итак, в течение 200 лет, совпадающих с эпохой расцвета финикийской культуры, Эцион-Гебер оставался иудейской гаванью. Не мог ли царь Соломон добиться участия своих подданных в офирской экспедиции в виде платы за использование гавани?

В свете новых данных о разработке финикиянами месторождений в Машоналенде отпадает необходимость в догадке, высказанной автором этих строк еще в 1925 г.[76] Он считал тогда, что, поскольку финикияне ревностно хранили свои торговые тайны, они могли захватить с собой израильтян в офирскую экспедицию только для того, чтобы обеспечить себе военную помощь в заранее задуманном пиратском набеге широких масштабов. Это казалось правдоподобным, ибо иначе нельзя было понять, почему израильтяне в скором времени не повторили такой исключительно прибыльной экспедиции. Ведь только по истечении более 100 лет, около 860 г. до н.э., предприняли они новую попытку совершить плавание в Офир (см. стр. 56).

Но и деятельность финикиян в Офире продлилась, видимо, не слишком долго. Плавания финикиян к побережью Софалы должны были прекратиться [451] в VII в. до н.э., самое позднее в начале VI в. Ведь пророк Иезекииль, перечисляя области, с которыми вел торговлю Тир,[77] не упоминает об Офире. Эта Страна золота, видимо, была предана забвению. Отсюда становится понятным, почему о ней ничего не знал Птолемей. В песнях Гомера как будто еще есть неясные намеки на плавание финикиян по Индийскому океану, например когда сообщается понаслышке о каком-то восточном море, которое даже птицы не могут перелететь за год, так оно обширно и опасно.[78] Не считая этого сообщения, все сведения о южноафриканской Стране золота, видимо, были утеряны, и только основание арабами города Килвы в 975 г. н.э. как будто позволяет сделать вывод, что золотая сокровищница за побережьем Софалы была открыта заново.[79]

В свете новых данных вероятность нахождения Офира в Машоналенде, разумеется, очень велика.

Такое предположение можно подкрепить также лингвистическими доводами. Это, правда, в меньшей степени относится к ссылке Петерса на современное название населенного пункта — Фура, которое он связывает с Офиром, чем к доказательству, приведенному автором в 1925 г.[80] Он указал тогда на то, что южноафриканская Страна золота за побережьем Софалы в XIV в. упоминалась Ибн-Баттутой под созвучным с Офиром названием Йоуфи.[81]

Впрочем, другие соображения автора по поводу того, что экспедиция царя Соломона в страну Офир была первоначально задумана как совместный с финикиянами пиратский набег, не опровергаются новыми данными. Ведь не могли же финикияне пригласить неискушенных в горном деле израильтян для оказания им помощи в разработке золотых месторождений. Автор не берется судить о том, прав ли Квиринг, утверждая, что название Пунт, первоначально относившееся только к сомалийской Стране благовоний, позднее распространилось на Юго-Восточную Африку, включая Офир. Этот вопрос должны разрешить египтологи.

Строения, напоминающие те, которые обнаружены в Зимбабве, можно найти в ряде местностей Южной Африки. По сообщениям Пёха, насчитывается примерно 200 мест, где сохранились руины. Они распылены на площади в 1200 тыс. кв. км, причем очень немногие из них были исследованы.[82] На языке негров слово «Зимбабве» означает «Резиденция вождя». Поэтому не исключается, что сами строения были также воздвигнуты неграми и относятся к средневековью.[83] Правда, предположение Рора, что некоторые из них появились в XVIII в., представляется неправдоподобным,[84] и его можно считать опровергнутым исследованиями на месте. Но древние горные [452] разработки вряд ли стояли в какой-либо связи во времени или в других отношениях с циклопическими сооружениями. Их очень древний возраст не может ставиться под сомнение в связи с новейшими разъяснениями.

Остается еще добавить, что и в настоящее время негры племени мака-яанга, населяющие этот золотоносный район, занимаются промывкой золота, У них также, несомненно, обнаруживаются признаки семитической расы. Но эти признаки можно объяснить смешением с арабами, появившимися здесь в средневековье.

Вопрос о том, какой семитический народ во времена царя Соломона и до него играл главную роль в разработке золотых месторождений в Машоналенде, этим не разрешается.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[476]

[…]

К гл. 5 (Офир)

Развитая автором на стр. 58 (и след.) точка зрения, согласно которой Офир находился на красноморском побережье Африки, была им позднее отвергнута.[85] [477] Ему казалось, что выводы Квиринга о происхождении египетской сурьмы, несомненно, свидетельствуют о знакомстве древних египтян с местностью, находящейся за побережьем Софалы, в Мозамбике. Между тем появилась цитированная выше специальная работа Биссинга с возражениями против выводов Квиринга. Сомнения Биссинга по поводу того, могли ли египтяне доэллинской эпохи выходить на своих судах за пределы Аденского залива, совпадают не только с первоначальными соображениями автора, но и с вы оказываниями Готье[86] и Шпренгера. Первый из них считает, что даже Пунт был расположен на западном побережье Красного моря между Кеной и Асуаном. Шпренгер, правда, переносит Офир на восточное побережье Красного моря, к югу от Аур-Хаулана, что автор считает невероятным, но зато приводит очень важное, по нашему мнению, возражение: египетские суда, изображенные на фресках в храме Дейр-эль-Бахри, годились только для каботажного плавания и не могли выходить в открытое море. Отсюда он делает вывод, что Пунт находился на юге Красного моря, правда на юге его западного побережья.[87]

И все же, вероятно, понадобится гораздо более тщательная проверка специалистами ботанических и зоологических доводов, выдвинутых Биссингом, прежде чем можно будет прийти к окончательному решению.

Глава 6. Открытие финикиянами Канарских островов и Мадейры

(до 800 г. до н.э.)

В середине океана против Африки находится остров, отличающийся своей величиной. Он находится от Африки лишь на расстоянии нескольких дней морского пути. …финикияне, обследовавшие по приведенным выше причинам побережье по ту сторону Столбов и плывшие на парусах вдоль побережья Африки, были сильными ветрами отнесены далеко в океан. После многих дней блуждания они достигли наконец названного острова.[1]

* * *

Говорят, будто по ту сторону Столбов Геракла карфагеняне обнаружили в океане необитаемый остров, богатый множеством лесов и судоходными реками и обладающий в изобилии плодами. Он находится на расстоянии нескольких дней пути от материка. Но когда карфагеняне стали часто (!) посещать его и некоторые из них из-за плодородия почвы поселились там, то суфеты Карфагена запретили под страхом смерти ездить к этому острову. Они истребили жителей, чтобы весть об острове не распространилась и толпа не могла бы устроить заговор против них самих, захватить остров и лишить карфагенян счастья владеть им.[2]

* * *

…с островов Атлантического океана. Их два. Они отделены один от другого очень узким проливом, лежат в десяти тысячах стадиях от африканского берега и называются островами Блаженных (ὀνομάζονται Μακάρων νῆσοι). Редко на них идут, да и то небольшие, дожди — в большинстве случаев их освежают тихие ветры, приносящие с собой росу, вследствие чего прекрасная, тучная почва становится не только возможной для паханья и посева, но даже приносит сама собою плоды. Их очень много; они вкусны и могут без труда и забот кормить праздное население. Острова пользуются приятным климатом благодаря своей [63] температуре и отсутствию резких перемен во временах года. Дующие от нас северные и восточные ветры должны пронестись огромное пространство, вследствие чего, если можно выразиться, рассеиваются и теряют свою силу. Напротив, морские ветры, южный и западный, нередко приносят с моря небольшие дожди, слегка освежают влагою землю, при ясной погоде, и питают почти всю растительность. Вот почему даже среди туземцев успело распространиться занесенное извне верование, что здесь должны находиться Елисейские поля, местопребывание праведных, воспетое Гомером.[3]

* * *

Против выжженной солнцем части побережья лежат острова, принадлежавшие, по рассказам, гесперидам.[4]

* * *

Установлено, что, отправляясь от противоположного берега Автололов, Юба открыл острова, на которых он устроил красильню, где применялся гетульский пурпур.[5]

* * *

Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь

Послан богами — туда, где живет Радамант[6] златовласый

(Где пробегают светло беспечальные дни человека,

Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает;

Где сладко шумно летающий веет зефир, Океаном

С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным)…[7]

* * *

Есть (вероятно, ты ведаешь) остров, по имени Сира,[8]

Выше Ортигии, где поворот совершает свой солнце;

Он необильно людьми населен, но удобен для жизни,

Тучен, приволен стадам, виноградом богат и пшеницей; [64]

Там никогда не бывает губящего холода, люди

Там никакой не страшатся заразы…[9]

* * *

…на острове волнообъятом,

Пупе широкого моря, лесистом, где властвует нимфа,

Дочь кознодея Атланта, которому ведомы моря

Все глубины и который один подпирает громаду

Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.[10]

* * *

А дальше в море лежит остров; он богат травами и посвящен Сатурну. Столь неистовы его природы силы, что если кто, плывя мимо него, к нему приблизится, то море взволнуется у острова, сам он сотрясается, все открытое море вздымается, глубоко содрогаясь, в то время как остальная часть моря остается спокойной, как пруд (quatiatur ipsa et omne subsiliat salum alte intremescens cetero ad stagni vicem pelago silente).[11]

* * *

Можно с уверенностью сказать, что финикияне были далеки от того, чтобы совершать все те значительные мореходные подвиги, которые им приписывались раньше и часто приписываются теперь. Делалось это, чтобы объяснить некоторые примечательные факты из истории торговли, главным образом появление задолго до Гомера северного янтаря в Средиземноморье. Теперь мы знаем, что предполагавшиеся прежде регулярные морские торговые рейсы финикиян к Северному и Балтийскому морям, то есть в страны олова и янтаря, в Норвегию, Индию и т.д. должны расцениваться как чистейшая фантазия. Финикияне, по-видимому, плавали и вели торговлю в основном лишь в тех водах, которые еще до них исследовали критяне, египтяне и, возможно, карийцы.[12]

Мореходство начало развиваться у финикиян только в XV в. до н.э., когда приближалась к концу эпоха морского владычества Крита. Лишь при [65] Тутмосе III (1501—1447 гг. до н.э.) впервые упоминается о захвате нескольких финикийских кораблей.[13] Впрочем, в этом сообщении одновременно говорится, что финикияне не смогли переправить через море войско фараона и египтяне были вынуждены сами справиться с этой задачей.[14] Финикияне, видимо, без необходимости или специального задания (см. гл. 9) вообще никогда не посещали незнакомых берегов и морей. И они, пожалуй, были далеки от того, чтобы проявлять исследовательский интерес, в отличие от их дочерней колонии Карфагена, который в этом отношении кое-чего достиг (см. гл. 10 и 11). Финикияне действительно были хорошими моряками, лучшими в 1200—500 гг. до н.э., однако в блеске гомеровских поэм они предстали в слишком выгодном свете. В настоящее время можно утверждать, что в Атлантический океан финикияне проникали недалеко за Гибралтарский пролив. На протяжении многих веков крайней целью их путешествий на запад был город Тартес, достигший расцвета благодаря своим богатым запасам металлов. Под названием Таршиш этот город часто упоминается в библии. Для торговли с Тартесом финикияне в XII в. до н.э. основали Гадес (Кадис), старейший из всех современных городов Европы. Постепенно они создали между двумя городами морской путь, на отдельных этапах которого основали колонии. На этом пути важными колониями были город Утика, возле устья Баграды, основанный, по данным Мейера,[15] в 1101 г. до н.э., и Карфаген, построенный в 814 г. до н.э.

И вот во время своих плаваний в Гадес или, если прав Диодор, путешествуя вдоль побережья Марокко, финикияне якобы были однажды отнесены непогодой в океан и обнаружили там большой остров на расстоянии «нескольких дней пути». Согласно исследованиям Банбери,[16] это могла быть только Мадейра. Такое предположение превращается в уверенность, если для толкования скупых указаний Диодора привлечь подробные сведения Аристотеля. Лесистость, плодородие, реки — все это описание прекрасно подходит теперь, как подходило и в древности, к вновь открытому в XIV в. итальянцами, а в 1419 г. португальцами острову Мадейре и только к нему одному.[17] Еще до Банбери Мюлленгоф подчеркивал, что вряд ли приходится сомневаться в «раннем» знакомстве финикиян с группой Мадейры и с частью [66] Канарских островов.[18] Вивиен де Сен-Мартен писал даже о «достоверном» знакомстве финикиян с Канарскими островами.[19]

Несмотря на это, некоторые исследователи сомневались в том, действительно ли древние народы знали Канарские острова и Мадейру. Ведь эти группы островов на протяжении целого тысячелетия — с III по XIII в. — были совершенно неизвестны, если не считать нескольких упоминаний их названий у Птолемея. Такие сомнения совершенно необоснованны. Еще Гумбольдт неоднократно указывал, что Мадейра, Тенерифе и другие острова Атлантического океана упоминаются в древних литературных источниках.[20] Но не только приведенные выше цитаты из античных авторов свидетельствуют о том, что сведения об упомянутых островах имелись уже со времен Гомера. Можно привести еще много других примеров из древних трудов.[21]

Посещение восточных и центральных Канарских островов и группы островов Мадейра — это, видимо, единственное географическое открытие, которое довольно достоверно можно приписать финикиянам (не считая плавания вокруг Африки по поручению фараона Нехо) (см. гл. 9). Возможно, впрочем, что и это открытие было сделано уже критянами, морские походы которых еще за 2000 лет до финикиян простирались на всю западную часть Средиземного моря,[22] вплоть до океана. Если финикияне достигли этих островов, то весьма убедительно предположение Киперта,[23] что позднейшее греческое название μακάρων νῆσοι, то есть острова Блаженных (Insulae Fortunatae), — это лишь эллинская перефразировка финикийского названия островов Макара (или Мелькарта, бога города Тира). Специалисты по древним языкам отрицательно отнеслись к такому толкованию, но оно психологически весьма вероятно. Мюлленгоф также считает название μακάρων νῆσοι «древнефиникийским».[24]

Но если финикияне хоть раз попали на Канарские острова, то постоянные плавания туда должны были стать для них особенно заманчивыми. Ведь [67] в древности было мало хороших красителей, а на этих островах представлялась особенно удобная и столь желанная возможность получения устойчивых лакмусовых красителей. Производство славившегося в древности тирского пурпура всегда было окружено тайной, по сей день не раскрытой. При помощи одной пурпурницы (Purpura haemastoma), известной и доступной другим средиземноморским народам, финикияне не смогли бы производить свои прекрасные в техническом отношении и славившиеся повсюду пурпурные ткани. Между тем на Канарских островах имелся лишайник, так называемый орсель (Roccella tinctoria), содержащий краситель весьма высокого качества и в очень большом количестве. Даже в технике крашения средневековья этот лишайник под названием «трава оризелло» играл большую роль как ценный товар. Еще раньше высказывалась мысль,[25] что лишайник с Канарских островов, содержащий высококачественный краситель, как-то связан с секретом тирского пурпура. Следует добавить, что Канарские острова, кроме орселя, поставляли еще один, хотя и менее ценный краситель — «кровь дракона», представлявший собой смолу своеобразного драконова дерева (Dracaena draco). Даже значительно позже древние придавали большое значение красителям с океанских островов. Это особенно подтверждается тем, что любитель торговли высокообразованный мавританский царь Юба II незадолго до нашей эры основал на Канарских островах собственную пурпурокрасильню[26] и что эту группу при Юбе и Плинии прямо называли «Пурпурными островами» («Purpurariae»).[27] Одновременно сообщается, что царь Юба не нашел на островах жителей, но обнаружил там остатки старинных строений. Это также подтверждает освоение в древности Канарских островов финикиянами и карфагенянами.

Гесиоду[28] и Гомеру,[29] кроме того, был известен горный великан (Атлант) на крайнем западе, о котором Гесиод говорит, что он стоял «прямо против Гесперид». Геспериды, как известно, упоминаются еще в мифе о Геракле, более древнем, чем эпос Гомера. Они охраняли на дальнем западе золотые яблоки, добывая которые Геракл совершил один из своих 12 подвигов. Геспериды всегда связывались с океаническими островами на западе. Плиний один раз[30] упоминает даже собственно Hesperidum insulae [острова Гесперид. — Ред.]. Убедительным кажется предположение Шультена,[31] что основанием к возникновению легенды о «яблоках» гесперид могли дать замечательные по виду и вкусу плоды Канарского земляничного дерева (Arbutus canariensis). Эти оранжево-желтые плоды величиной с мелкую сливу похожи [68] на кизил (Achras sapota). Вблизи гесперид, согласно легенде, находится поддерживающий небо, то есть особенно высокий,[32] Атлант, которому «ведомы моря все глубины»[33] (видимо, он поднимается непосредственно из моря). Очень убедительна версия специалиста по древним языкам Иделера, поддержанная Гумбольдтом,[34] что древний Атлант — это вершина Пик-де-Тейде на острове Тенерифе, которая как бы поднимается прямо из моря на огромную высоту (3710 м). Согласно Гумбольдту,[35] в ясные дни эта гора видна даже с береговых холмов материка близ мыса Бохадор. Атлант, таким образом, был якобы самым западным из столбов, которые, согласно представлению древних египтян, позже перенятому семитами[36] и эллинами, поддерживают небесный свод у края земного диска «вокруг» (ἀμΦίς),[37] то есть во всех направлениях розы ветров. Но это толкование, получившее, видимо, всеобщее признание географов и историков,[38] отрицается большинством филологов,[39] хотя и без особо убедительных доводов.

Стихи «Одиссеи» об Атланте считаются позднейшей вставкой. Но и в этом случае приведенное выше доказательство остается в силе. Как показывает обзор отрывков, и в «Одиссее» и в других произведениях упоминаются прекрасные острова на западе с пышной растительностью и превосходным климатом. Правда, наличие очень ранних сведений об островах в океане к западу от Гибралтарского пролива нельзя доказать совершенно безоговорочно, но оно достаточно правдоподобно.[40] [69]

С полной уверенностью автор присоединяется к следующему весьма решительному высказыванию Шультена: «На принципиальный вопрос, известен ли был западный океан грекам времен Гомера и Гесиода, нужно, безусловно, ответить утвердительно, так же как на него отвечали и в древности… Около 1000 г. до н.э. сведения об океане должны были дойти и до греков, ибо такие открытия нельзя утаить».[41]

Что же касается того, что под островом Огигия понималась Мадейра, то это толкование было одобрено еще Хереном[42] и Гумбольдтом.[43] Такое толкование неоднократно подтверждалось географическими, историческими, языковыми, навигационными и общими культурно-историческими данными. Оно представляется весьма правдоподобным.[44] Действительно, мы вряд ли можем отказаться от предположения, что певец «Одиссеи» за 700 лет до нашей эры имел некоторые сведения о прекрасных островах на западе. В то время финикиянам уже были известны эти острова, а также древний Атлант на острове Тенерифе, который, по-видимому, упоминается и Гесиодом.[45] Так как Гесиод писал в VIII в. до н.э., то это время следует считать terminus ante quern [датой, до которой. — Ред.] финикияне достигли Канарских островов, а также и Мадейры. Впрочем, к тому времени острова, по всей вероятности, были уже давно открыты. На это указывает древность легенды о путешествии Геракла к гесперидам. Возможно, что острова были обнаружены еще задолго до 1000 г. до н.э. Несмотря на то, что летом море там обычно спокойно, это открытие было большим достижением. Оно представляется особенно значительным, если учесть, что и в средние века эти острова были открыты вторично лишь в первой половине XIV в. (см. гл. 134). В свете современных исследований доисторического периода совершенно непонятно, почему специалисты по древним языкам и археологи в течение ряда веков не хотели поверить в знакомство древних греков и их современников с Западным Средиземноморьем и граничащей с ним частью океана. Прежняя точка зрения ex oriente lux [свет с Востока. — Ред.], согласно которой все завоевания культуры пришли с Востока, совершенно несостоятельна, хотя она еще и теперь иногда находит защитников.[46] [70]

В настоящее время особую значимость приобретают следующие слова Шухгардта:

«Не Восток, как многие еще хотят верить, а Запад, древние культуры палеолита Франции и Испании, дали Средиземноморью основные импульсы для развития».[47]

В свете современного представления нам следует наконец признать, что знакомство финикиян, а возможно, и критян с островами в Атлантическом океане близ Гибралтарского пролива весьма вероятно.

Правда, еще Мейер незадолго до своей смерти высказал сомнение в том, что критские корабли когда-либо доходили до Пиренейского полуострова.[48] Но ведь бронза, которая могла появиться только оттуда (см. гл. 13), имелась в Египте уже с VI династии (статуя фараона Пепи), то есть примерно с 2700 г. до н.э., а доставить ее в Египет могли только критские корабли.[49] К тому же на Крите найден бронзовый клинок[50] от кинжала, относящийся к тому же времени. Все это сводит на нет утверждение Мейера.

Чтобы разрешить этот важный вопрос, автор спросил мнение Шультена, который ответил 1 июля 1943 г.: «Мейер, как это с ним часто бывало, ошибся, утверждая, что критяне не достигли Испании».

Шультен собирается подробно доказать это в первой главе нового издания его прекрасного труда о Тартесе. Кроме того, в Испании найдены критские синие стеклянные бусы и древнекритский поильник, что свидетельствует о торговле Крита с Пиренейским полуостровом. Торговля, видимо, началась еще в ранней стадии владычества Крита на море. Квиринг[51], например, установил, что пиренейские рудники уже около 3000 г. до н.э. разрабатывались людьми, пришедшими с Востока, которые, по всем данным, могли быть только критянами.

Последнюю из приведенных выше цитат (Авиен) можно также условно отнести к Канарским островам, а именно к острову Тенерифе, на котором вулканическая деятельность в те времена была активнее, чем теперь. Такое предположение было высказано уже Хереном,[52] однако Гумбольдт с ним не согласился.[53] Шультен[54] недавно отнес это описание к небольшому острову [71] Берленге у мыса Корвейро, где обычный для рассматриваемого побережья порывистый северный ветер часто вызывает сильный прибой. Впрочем, еще Мюлленгоф метко подчеркивал, что сильный прибой «легко можно встретить в тех краях и у других островов»,[55] о которых, однако, не рассказывают таких странных вещей, как об «острове Сатурна».

Слова «pelago silente» [«море спокойно». — Ред.] особенно говорят о том, что описанные сотрясения острова были вызваны не волнами прибоя, а другими причинами. Географическое сочинение Авиена отличается полным отсутствием последовательности в чередовании описываемых местностей. Поэтому внезапный переход Авиена от описания северо-западного побережья Пиренейского полуострова к острову Тенерифе вряд ли может показаться странным. Само же описание больше всего подходит именно к этому острову, где вулканическая деятельность некогда была, вероятно, еще активнее. Шо совсем не думал об этом указании Авиена на остров в океане, сотрясаемый вулканическими извержениями, когда недавно выдвинул остроумное, на взгляд автора, и достойное внимания предложение объяснить десятый подвиг Геракла (коровы Гериона) вулканической деятельностью. Имя Герион происходит от греческого γηρύω [я реву — Ред.], то есть оно означает «ревун». Кроме того, собака Гериона, Орт, так же как и ее брат, адский пес Цербер, произошли от Тифона и Ехидны, так что ее следует считать «лающей пастью вулкана».[56] Шо развил дальше эту мысль и привел достойные внимания, хотя и смелые доводы.

Здесь нет возможности останавливаться на всех подробностях. Впрочем, не менее чем на трех Канарских островах — Тенерифе, Лансароте и Пальме — в исторические времена происходили довольно сильные извержения. Это придает правдоподобность догадке, что в греческих мифах здесь, как и в других случаях, в поэтической форме отражены внушающие ужас природные явления. Новое толкование убедительно подтверждается и следующим обстоятельством. Остров, на котором якобы проживал Герион, назывался Эритея (Красный), а главная причина посещения Канарских островов древними торговцами заключалась в чрезвычайном их богатстве высоко ценившимися красными красителями.

Так как одна из гесперид, охранявших золотые яблоки на дальнем западе, называлась, как и остров Гериона, Эритея, то автор считает убедительным объяснение Шо: «Геспериду Эритею следует рассматривать как остров Тенерифе».[57]

Можно ли принять дальнейшие сомнительные выводы Шо, будто других двух гесперид — Эритузу и Гесперу — следует рассматривать как острова Пальма и Ферро, остается нерешенным. Многое говорит за то, что два самых западных Канарских острова вообще никогда не были известны древним грекам. Впрочем, это вопрос второстепенный и в данном случае значения [72] не имеет. Но странная легенда о том, что великан Герион был похоронен[58] под деревьями, из коры которых капала кровь, возможно, тесно связана с Канарскими красными красителями. Ибо «драконова кровь» в действительности была красной смолой, добываемой из коры драцены (Dracaena drago).

В наше время, впрочем, приведены убедительные, достойные внимания доводы в пользу того, что важнейшие острова из групп Канарской и Мадейры открыты не финикиянами, а критянами.[59] Казавшаяся некогда столь гордой слава финикиян все больше меркнет. Похоже на то, что финикияне везде шли лишь по следам более древних мореплавателей и сами вообще не были открывателями новых стран и морей. Во всяком случае, Гибралтарский пролив только после 530 г. до н.э. вследствие политических ограничений превратился в западный «конец света» (см. гл. 11, 13, 18). Раньше он служил путем сообщения и не был барьером для мореплавателей. Это подтверждается и тем обстоятельством, что до V в. до н.э. этот пролив никогда не связывали с пограничными «Геракловыми столбами». Напротив, у семитических народов его попросту называли «проливом»,[60] да и Гесиоду[61] он был известен как «Пролив океана». Часто обсуждавшийся вопрос о том, были ли Канарские острова заселены еще в далекой древности, не решен окончательно и по сей день. Поэтому здесь достаточно будет коснуться его лишь вкратце. Согласно исследованиям Верно,[62] коренными жителями островов были в основном гуанчи кроманьонской расы.[63] Но еще до гуанчей там, видимо, обитал малорослый и темнокожий народ. После них в древности туда переселились представители другой расы, вероятно семитической. Возможно, это были финикияне или карфагеняне. Почему же эти острова и их жители на протяжении более 1000 лет, до XIV в., были совсем забыты? Вероятно, это произошло потому, что гуанчи перестали заниматься мореплаванием. Саппер, очевидно, прав, утверждая, что «древнейшие жители Канарских островов, несомненно, приплыли на кораблях с Африканского материка. Но так как побережье не благоприятствовало судоходству, а территория островов удовлетворяла все потребности жителей, то они, не испытывая крайней необходимости во внешних сношениях, забыли мореходное искусство».[64]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[452]

[…]

К гл. 6 (изготовление пурпура и знакомство с островом Ферро)

Квиринг признал тот факт, что «пурпурные краски в древности изготовляли не только из пурпурной улитки, поскольку последняя придает тканям лиловатый, а не красный оттенок».[65] Среди различных видов сырья называли некий камень «укну». Раньше полагали, что это был либо рубин, либо ляпис-лазурь. Квиринг недавно доказал, что «укну» мог быть только реальгаром.[66] Этот полудрагоценный камень довольно часто встречается в Передней Азии. Он добывался в Ассирии, главным образом в простирающихся вдоль внутриматериковой границы горах Бикини (Эльвенд). До настоящего времени реальгар пользуется большим спросом на главном рынке в Хомдане. Сандараха, или, как его называет Плиний, камень из драконовой крови, несомненно, был реальгаром. Это тем более вероятно, что «драконова кровь» с Канарских островов, то есть смола драконова дерева, и произрастающая там орселла также охотно использовались финикиянами, посещавшими эти острова для производства пурпурных красок.

Когда были открыты древними острова Ферро и Пальма, теперь установить нельзя. В конце древнего времени западные острова Канарской группы, несомненно, были уже известны. Это вытекает из того, что меридиан Ферро, который еще в XIX в. считался нулевым, видимо, был впервые упомянут Марином Тирским и заимствован у него Птолемеем. Благодаря последнему он и получил повсеместное признание.

Так следует понимать указание Риттера на то, что меридиан острова Ферро «финикийского происхождения».[67]

Глава 7. Колей — первый греческий мореплаватель в океане

(около 860 г. до н.э.)

…После этого корабль, принадлежавший самосцу Колею, на пути в Египет занесен был на этот самый остров Платею[1] [севернее Кирены]… затем они снялись с острова и пустились в море по направлению к Египту, но восточным ветром были отнесены в сторону; ветер не унимался, так что они прошли Геракловы Столбы и прибыли по указанию божества в Тартес. В то время этот торговый пункт был еще не тронут никем, благодаря чему самосцы по возвращении назад извлекли такую прибыль из продажи товаров, как никто из эллинов, насколько мы знаем, за исключением, правда, Сострата, Лаодамантова сына, из Эгины. С этим последним не может поспорить никто. Десятину своей прибыли в сумме шести талантов самосцы употребили на медную чашу, похожую на аргивскую; кругом она была украшена выдающимися над краями головами грифов. Чаша пожертвована в храм Геры, а подставкой ей служили три коленопреклоненных колосса из меди в семь локтей вышиною.[2]

* * *

Есть в Олимпии так называемая сокровищница сикионян, дар Мирона, бывшего тираном в Сикионе. Мирон выстроил ее, одержав победу в состязании колесниц в 33-ю олимпиаду…[3] но тартессийская ли это медь, как говорят элейцы, — этого я не знаю. Говорят, что Тартесом называется река в области Иберии, [74] вливающаяся в море двумя устьями. Посреди, между устьями реки, лежит город, одноименный с рекою.[4]

* * *

Мидакрит первый привез олово с Касситерид.[5]

* * *

При изучении древности в течение многих веков (и часто до наших дней) считалось, что географические познания древних эллинов эпохи Гомера не простирались на западе дальше острова Корфу или в крайнем случае Сицилии. Такое представление, само по себе мало вероятное, в настоящее время можно с полной уверенностью назвать предрассудком. Благодаря исследованиям, посвященным доисторическим временам, с такими неверными представлениями совсем покончено. Теперь доказано, что уже в микенскую эпоху (1650—1200 гг. до н.э.),[6] то есть на протяжении многих столетий до Гомера, эллины не только установили «прочные» культурные и торговые связи с Сицилией,[7] но и поддерживали сношения с западной Италией[8] и Сардинией.[9] Более того, влияние микенской культуры можно проследить вплоть до современной Португалии.[10] Возможно, однако, что в древнейшие века сами эллины еще не плавали в западной части Средиземного моря, иначе географические представления Гомера об этом районе и прилегающих к нему водах Атлантики не были бы искажены фантазией. Греки, очевидно, долгое время вели торговлю с названными странами при посредничестве критян или финикиян. Положение изменилось лишь после одного примечательного события, случившегося в VII в. до н.э.

Длительные восточные штормовые ветры вынесли корабль Колея, судовладельца с острова Самос, через Гибралтарский пролив в океан. Так Колей первым из греков оказался в открытом океане. Благодаря этой случайности он стал инициатором важнейших торговых сношений эллинов с изобиловавшим [75] металлами Тартесом. До этого греки вели с ним торговлю через Гадес, пользуясь посредничеством финикиян. Раньше иногда высказывались сомнения в том, был ли Тартес городом.[11] Это, однако, неопровержимо доказывается обозначением πόλις, [город, государство. — Ред.], которое в применении к данному месту[12] встречается у Геродота, Эфора, Страбона и Павсания. Но главным образом это доказано весьма авторитетным описанием очевидца и путешественника в Тартес. Ибо в этом описании, послужившем основанием для стихотворного произведения Авиена «Морские берега», определенно упоминаются даже стены (moenia) города.[13] Долго Тартес ошибочно считали финикийской колонией, так как его часто путали и даже отождествляли с городом Гадесом. В действительности Тартес первоначально мог быть этрусской колонией, как недавно утверждал Шультен;[14] Филипп присоединяется к этому мнению:[15]

«Вполне возможно, что покорители морей турша[16] и властители Тирренского моря, пираты Гомера, заняли побережье восточной Испании и Андалузии».

Во всяком случае, до VI в. до н.э. Тартес был самым богатым торговым городом Европы, «воплощением богатства металлами».[17] В этом качестве он был центром Средиземноморья по добыче руд и по торговле металлами. Сам чрезвычайно богатый серебром, медью, свинцом, которые в больших количествах добывались в горах Сьерра-Морена, Тартес, кроме того, вместе со своим безыменным предшественником на протяжении почти 1500 лет был главным посредником при вывозе олова из Британии и при изготовлении бронзы для всех стран Средиземноморья.[18] При этом в дофиникийские времена, то есть до 1400 г. до н.э., единственными торговыми посредниками были критяне. Исторический Тартес был основан, согласно Шультену, около 1150 г. до н.э., после неудачного нападения этрусков и союзных им морских [76] народов на Египет. Это большое поражение этруски, жители Сардинии, и сицилийцы потерпели в 1221 г. до н.э. у города Просописа, возле западного устья Нила.[19]

Если считать, что этруски затем повернули на запад и между 1200 и 1150 гг. основали Тартес, то это точно согласуется с основанием в XII в. до н.э. финикийского города Гадес (Кадис). Поразительное богатство Тартеса отражено не только в рассказе Платона[20] об Атлантиде, но, возможно, и в нарисованной Гомером радостной картине страны изобилия феакийцев на западной окраине населенного мира.[21]

Можно предположить, что финикияне, лучшие мореплаватели своего времени, оказывали этому порту особое предпочтение. Полные ужасов легенды гомеровской «Одиссеи» о кораблекрушениях и других несчастьях, подстерегающих мореплавателей в западной части Средиземного моря, свидетельствуют лишь о том, с каким коварством хитрые финикийские купцы всеми средствами стремились отпугнуть любых нежелательных конкурентов-чужестранцев от своей особенно прибыльной торговли пиренейским металлом.

Тартес находился на острове, в устье реки Гвадалквивир, которая прежде впадала в море несколькими рукавами. Точное местоположение города еще не установлено. Повторные раскопки Шультена указывают, правда что искомое место было где-то поблизости, но оно еще не найдено. Шультен и его сотрудники, особенно Йессен, считают, что город мог находиться на северном берегу теперешнего Гвадалквивира, напротив Сан-Лукара — порта отплытия Магеллана.

Этому противоречат приведенные недавно достойные внимания доводы в пользу того, что старая гавань была расположена южнее теперешней реки. Ибо, согласно исследованиям одного испанского геолога,[22] место в Марисмасе,[23] указанное Шультеном, в то время еще не было доступно для заселения и, возможно, даже находилось под водой. Неоднократно высказывалась [77] мысль,[24] также достойная внимания, что Таршиш (эллинское — Тартес) было названием страны, где находился знаменитый город. Это предположение тем основательнее, что в трудах Стефана Византийского речь идет о городах в государстве.[25] В этом случае самый город мог носить другое название. Ведь главная река этого государства, современный Гвадалквивир, называвшаяся в древности Бетисом, часто обозначалась как «Тартес», а в Перипле Авиена упоминается только под таким названием. Подобно этому и главный торговый город страны мог у других народов получить название повсюду знаменитого государства Тартес, в то время как местные жители называли его по-другому. Мартин считает, что местное название города было Карпия.[26] Мейер отождествляет его с Астой.[27] Астой, или Эстой, в старину называли город, известный в римскую эпоху как Hasta regia, а в настоящее время как Херес-де-ла-Фронтера. Это место прославилось после победы, одержанной здесь арабами над вестготами в июле 711 г. Теперь оно расположено на расстоянии 3,5 км от ближайшей реки Гуадалете. Впрочем, еще в римскую эпоху это место находилось у границы приливной зоны Гвадалквивира, как подтверждает Плиний, согласно которому оно лежит «inter aestuaria Baetis» [«в устье реки Бетис». — Ред.].[28] В самом деле, Мартин и Мейер утверждают, будто большой торговый город тартесцев находился на месте теперешнего Хереса. Йессен возражает против этого утверждения, исходя из географических соображений.[29] В остальном он считает, что новую догадку Мартина и Мейера «следует приветствовать и она достойна внимания». Шультен тоже заявил, что будет рад, если древний Тартес окажется городом Астой. Недавно на этом месте начались раскопки. Шультен совершенно прав, говоря, что не так важно, где будет найден Тартес, «главное, чтобы его нашли».[30] Испанские исследователи также поддерживают новое предположение Мартина и Мейера, что Тартес находился в так называемой Меса-де-Аста, то есть у Хереса[31] (ср. стр. 82). [78]

Новое толкование тем более достойно внимания, что Страбон в одном месте подтверждает,[32] будто в древности существовал эстуарий (άνάχυσις, то есть место, заполненное водой) от моря вверх до Асты, предположительно совпадающий с руслом теперешнего Альбадалехоса, рукава Гвадалквивира. Еще Мюлленгоф высказывал предположение,[33] что река Гуадалете была прежде рукавом в устье Гвадалквивира, тем более что Птолемей упоминает об эстуарии Асты.[34] В этой связи особенно примечательно, что недавно именно в Гуадалете, в 20 км выше устья, был найден греческий шлем VII в. до н.э. Согласно Шультену,[35] эту находку следует расценивать как «вещественное доказательство» плаваний древних эллинов в Тартес.

Еще одно замечание по поводу новой гипотезы об Асте. Нетрудно понять, почему древние эллины всегда упоминали только Тартес и, возможно, переносили иногда название страны на город. Римляне переделали название Аста на более им близкое Hasta, и под этим именем город упоминается у всех латинских авторов.[36] Между тем грек Страбон называет его правильнее Астой. Древние эллины тоже могли спутать название Аста со своим ἄστυ (асти) и поэтому постарались найти или изобрести новое имя для гавани. Для этого им могло послужить название самой страны, которое они переделали из семитского Таршиш, часто упоминавшегося в Ветхом завете. Если принять это предположение, то становится понятным, почему после 530 г. до н.э. ни единым словом не упоминается о Тартесе и сообщается только о городе Гадесе. По предположению Шультена, карфагеняне захватили Тартес и разрушили его до основания.

В первом издании своего труда автор также рассматривал это предположение как доказанное. Но он допускает, что многое говорит в пользу гипотезы Мейера, согласно которой древний торговый город не был разрушен, а лишь все больше оттеснялся Гадесом, пока окончательно не потерял свою мощь и значение. В более поздний период древности широко распространилось мнение, что Гадес и Тартес идентичны. Это легко понять, ведь вся страна тоже называлась Тартесом (Тартессис), что определенно доказано.[37] [79]

Согласно другим новым толкованиям вопроса о Тартесе, которые, однако, представляются малоубедительными, древняя торговая метрополия находилась возле Севильи[38] или возле Уэльвы,[39] которая теперь используется как порт для экспорта металла из района Рио-Тинто. К северо-западу от этого порта и теперь еще есть небольшой населенный пункт, носящий название Тарсис.

Герман выдвинул единственное в своем роде предположение, утверждая даже, будто Тартес находился у временного озера Шотт-Джерид за Тунисом. Однако эта странная идея,[40] которой он настойчиво придерживается, никем больше не разделяется. Прежде всего Герман упускает из виду данные исследований доисторического периода, неопровержимо доказывающие, какое исключительное значение имела юго-западная часть Испании и весь район Гвадалквивира для культуры Средиземноморья уже во второй половине III тысячелетия до н.э. Несомненно, что Тартес мог находиться только в устье Гвадалквивира, тем более что сам Гвадалквивир (Бетис древних) неоднократно фигурировал под названием реки Тартес.[41]

Те места, о которых эллины раньше знали лишь по искаженным и расцвеченным вымыслами сообщениям финикийских моряков, они благодаря путешествию Колея увидели собственными глазами и оценили сами. Из своей непредвиденной счастливой поездки Колей якобы привез 30 ц. серебра, которое на юге Испании ценилось невысоко.[42] Десятая часть его торговой прибыли составляла 6 талантов. Первым греком, привезшим британское олово, Плиний в приведенном отрывке называет неизвестного Мидакрита. По предположению Мюлленгофа,[43] Плиний переделал имя Мидакрит из Melikartes-Melkart, и приведенная цитата означает лишь, что финикияне первые привезли олово. Это предположение смело, но не лишено вероятности. Выдвинутое недавно английским исследователем[44] положение, что, возможно, «какой-то греческий путешественник Мидакритий в поисках олова до 500 г. до н.э. достиг Британии или Корнуэлла», автор считает [80] ошибочным. Такое предположение ничем не обосновано. Более убедительна догадка Шультена, что Мидакрит (кстати, он мог зваться только Мидокрит), «возможно, было именем фокейского моряка, который первый привез олово из Тартеса».[45] Впрочем, эта проблема для нашего исследования не имеет значения.

Несущественны также возражения против описания путешествия Колея, сделанного Геродотом. Они сводятся к тому, что моряк, отправившийся в Египет и попавший в шторм в восточной части Средиземного моря, возле острова Платея, близ Кирены, якобы не мог быть отнесен бурей в океан. С этим, несомненно, можно согласиться, но было бы неправильно пытаться рассчитать, куда именно мог быть отнесен Колей, и делать отсюда вывод, что там-то и находился Тартес. Именно такая попытка была недавно сделана Германом.[46] Нетрудно догадаться, как появляются подобные версии исторических сообщений: либо это толкование географического открытия возникло в последующие столетия, либо сам Колей привел такое объяснение, чтобы скрыть преднамеренный характер своего путешествия. Побудительные мотивы, по существу, никакого значения не имеют. Важен лишь самый факт путешествия.

Вполне можно допустить, что Колей с самого начала поставил перед собой цель попасть в Тартес. Это подтверждается приведенными недавно убедительными доказательствами, что Колей был не первым греком, достигшим Тартеса, а лишь первым из тех, имена которых стали нам известны. Испанец Гарсия Беллидо в своем весьма основательном исследовании, опирающемся на археологические данные, довольно убедительно доказал, что греки еще задолго до Колея установили связь с испанским «раем металлов». Этот исследователь приходит к достойному внимания выводу.

«Установлено с неопровержимой ясностью, что греки поддерживали торговые связи с далекими западными странами по крайней мере с первой половины VIII в. до н.э.».[47]

Мейер в своем весьма обоснованном и глубоком исследовании этого вопроса присоединяется к точке зрения испанского ученого и заявляет по поводу плавания Колея: «По нашему мнению, это было лишь одно, возможно наиболее успешное, из многочисленных плаваний в Тартес в течение VII в., в которых участвовали фокейцы, родосцы, халкидяне, самосцы и другие греки».[48]

Колея могли представить Геродоту как первооткрывателя Тартеса для греческого мира из местного самосского патриотизма. Возможно также, что Колею легенда приписала подвиги, совершенные несколькими греческими мореходами. Здесь дело могло обстоять так же, как при путешествиях [81] в IX в. н.э. в страну Биарму, где также первооткрывателем был представлен только один человек, норманн Отер, хотя он прибыл туда по давно открытым морским путям (см. гл. 93).

После путешествия Колея в Тартес греки установили довольно оживленную морскую торговлю с этим городом, продолжавшуюся 120 лет. Греков в городе принимали весьма приветливо, и долголетний царь Тартеса, Арганфоний, правивший якобы 80 лет (около 630—550 гг. до н.э.) и достигшие 120-летнего возраста, богато одаривал греческих купцов,[49] стараясь, чтобы они почаще гостили г. Тартесе. Найденный недавно в районе устья Гвадалквивира греческий шлем, изготовление которого датируется примерно 625 г. до н.э., относится, возможно, уже к началу царствования Арганфония.[50] В торговых связях этот правитель отдавал предпочтение эллинам перед финикиянами, уже в то время опасаясь захватнического нападения карфагенян и надеясь на военную поддержку эллинов. Вскоре после смерти Арганфония такая война действительно разразилась вслед за уничтожением фокейского владычества на море карфагенянами и этрусками в морском сражении при Алалие (около 537 г. до н.э.). Это положило конец плаваниям эллинов в Тартес, и вскоре южная часть Испании и Тартес стали добычей победителей-карфагенян. О захвате в то время города Гадеса карфагенянами упоминает Юстин.[51] Его более крупный сосед Тартес вряд ли избежал подобной участи, хотя ни в одном источнике об этом ничего не сообщается. Использованный Авиеном перипл, относящийся к той же эпохе, ясно указывает, что первое время Тартес еще продолжал свое существование. Вскоре, однако, по предположению Шультена, карфагеняне разрушили его до основания.

Важнейшей основой торговых связей эллинов с Тартесом было его богатство металлами, и особенно возможность получить там пользовавшуюся большим спросом бронзу, и установить связь со Страной олова (Британией) (см. гл. 13), минуя торговое посредничество финикиян.

Дата путешествия Колея до нас не дошла, но ее можно примерно высчитать. В XIX в. полагали, что Колей прибыл в Тартес около 640 г. до н.э.; Лелевель указывает 639 г.,[52] а Вивиен де Сен-Мартен — 642 или 641 г.[53] Однако уже во время 33-й олимпиады (648—645 гг. до н.э.) Мирон преподнес для сикионской сокровищницы ценные дары из «тартесской руды», то есть из бронзы (см. текст Павсания). Отсюда следует вывод, к которому пришел [82] Шультен,[54] что греки уже в те времена установили непосредственную связь с Тартесом, освободившись от удорожавшего товары торгового посредничества финикиян. Самой вероятной датой плавания Колея поэтому следует считать примерно 600 г. до н.э. С этого времени греки в течение V—IV вв. поддерживали выгодные дружественные торговые сношения с Тартесом, который восхвалялся библией, как богатый город Таршиш. После захвата Тира Навуходоносором (586 г.) греки в основном освободились также от финикийского соперничества и в течение полувека были почти монополистами в области торговли, пока карфагенская держава не преградила им доступ в богатые металлами иберийские страны. Лишь легендарная память об исчезнувшем с лица земли великолепии этих стран и об окружающих их морях, «переставших быть судоходными», сохранилась, очевидно, в прекрасном мифе Платона об Атлантиде.[55]

Дополнения

После завершения корректуры этой главы появилась новая, очень важная статья Йессена,[56] посвященная вопросу о местонахождении Тартеса. В основном она касается того, что новая гипотеза Мартина, Мейера и Немана об Асте неверна, если Тартес действительно находился у старого рукава устья Гвадалквивира. Но это толкование тотчас же становится приемлемым, если предположить, что древние ошибочно принимали Гуадалете за устье Бетиса — Гвадалквивира. Тогда «дело принимает совершенно другой оборот» и «многое говорит в пользу выдвинутого Неманом положения», согласно которому остатки Тартеса следует искать у Меса-де-Аста (или у Хереса).

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[453]

К гл. 7 (сопоставление Тартеса с Атлантидой)

Гипотеза, выдвинутая Шультеном в 1922 г., что Тартес мог быть прообразом для Атлантиды Платона, как стало известно автору, высказана испанцем Франсиско Фернаядес-и-Гонсалес еще в 1891 г.[57]

В защиту своего положения Шультен в 1939 г. привел 21 весьма веское доказательство,[58] число которых автор этих строк может увеличить еще на два убедительных довода.

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след. (самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

Когда первое издание I тома этой книги, вышедшее в 1943 г., было переработано для выпуска в свет в 1944 г., Квиринг опубликовал две весьма ценные статьи. К сожалению, автор узнал о них после того, как работа над корректурами была уже закончена.

Эти статьи назывались «Старый бронзовый век»[59] и «Древнейшая история меди».[60]

Если бы автор раньше ознакомился с этими исследованиями, он мог бы обрисовать культурные связи, о которых говорилось в гл. 7 и 13, гораздо более выпукло.

В одном из адресованных автору заключений от 29 июня 1934 г. покойный Вгост, директор Научно-исследовательского института железа в Дюссельдорфе, сообщил по поводу самого древнего использования металла следующие сведения:

«Можно с уверенностью утверждать, что золото было первым металлом, которым научился пользоваться человек. Россыпное золото легко поддается чеканке, ему можно придать нужную форму в холодном состоянии, и его легко ковать. Человек каменного века не мог на основе наблюдений над метеорным железом научиться использовать земное железо… Технолог должен прийти к неопровержимому выводу, что железо было первым металлом, использовавшимся в быту».

В противоположность этому Квиринг считает, что медь повсеместно была древнейшим металлом, которым научился пользоваться человек наряду с отдельными случаями применения метеорного железа.

Английские исследователи также сообщили, что маленькие медные резцы применялись в Египте еще примерно в 5000 г. до н.э.[61] Между тем страны Передней Азии смогли получить их впервые только в начале IV тысячелетия до н.э. из Армении и с Южного Кавказа. [454]

Об этом свидетельствует необычайно высокое содержание мышьяковистых соединений в металле.[62]

Согласно Квирингу, картина использования железа в древнейшие времена по важнейшим странам представляется в следующем виде.

Египет. По мнению Шарффа, египтяне, видимо, установили связи с Малой Азией и Испанией еще около 4000 г. до н.э.[63] Золото и медь использовались уже в додинастическом Египте, в так называемую эпоху Бадари (4500—4200 гг. до н.э.), но подвергались только холодной обработке.[64] Однако в начале IV тысячелетия до н.э. стали уже выплавлять медь из руды. Последнюю раньше завозили с Синайского полуострова и Кипра, а позднее из Испании. Уже примерно в 3900 г. до н.э. возникло «оживленное судоходство в Средиземном море». Один из самых выдающихся исследователей доисторической Испании Шмидт еще в 1907 г. заявил, что испанские металлы, видимо, в глубокой древности вывозились в Египет и другие страны Восточного Средиземноморья.

К 2800 г. до н.э. египетские разведчики металлов должны были появиться не только в Стране золота на Замбези (см. стр. 448 и след.), но и в Испании, где они искали россыпное золото. Это позволило им открыть несколько позднее в реках Тахо, Дуэро, Силь и Миньо первое россыпное олово, которое они вначале приняли за серебро. В это же время были открыты испанские месторождения медной руды в районе Рио-Тинто, возле Калы, Альхустреля и Руи-Гомеса. По «инициативе египтян или критян» началась их разработка.

Первоначально повышение твердости меди достигалось присадкой серебра. Позднее был открыт сплав меди и олова, или бронза. Через довольно продолжительное время нашли самое целесообразное соотношение сплава: 10% олова и 90% меди. Самые древние изделия из несомненно испанской бронзы, в которой содержится еще слишком много олова (около 20%), были найдены в Египте и относятся к эпохе IV династии. Это бронзовый посох из Медума, кольцо из Дашура и бронзовая бритва. Между 2350 и 2100 гг. бронза временно исчезает из Египта. Возможно, это было связано с пиратскими набегами царя Саргона из Аккада, которые привели к расстройству судоходства критян, служивших посредниками при вывозе металла. Только при XI династии, правление которой приходится примерно на XXI в. до н.э., начался главный бронзовый век египетской культуры, что почти тотчас же привело к развитию «интенсивной торговли между Иберией и Востоком».[65] [455] Произошло это примерно в то время, которое Шультен называет «дотартесской эпохой».[66]

Передняя Азия. По знакомству с металлами и их использованием древнейшая эпоха походила здесь на египетскую. В течение более 1000 лет медь наряду с метеорным железом была единственным металлом, который использовался человеком. Медный век продолжался в Месопотамии с 3900 до 2750 г. до н.э. Медь привозилась главным образом с Южного Кавказа и из Армении,[67] причем этот металл уже примерно к 3700 г. использовался как платежное средство. Медь эта отличалась высоким содержанием мышьяковистых соединений. Первая бронза, которая, как и в Египте, содержала слишком большой процент олова, появилась около 2600 г. до н.э., при II династии Ура. Олово и медь привозили из Испании, или Страны олова, известной под названием Анаку. Так же как и в Египте, бронза полностью исчезает между 2350 и 2100 или 2050 гг., когда морские связи с Испанией, очевидно, были прерваны.

Крит. Древнейший «раннеминойский» Крит приобщился к средиземноморской культуре и торговле около 2900 г. до н.э.[68] Не считая перерыва, длившегося 250–300 лет, с XXIV по XXI в., когда Крит был захвачен царем Саргоном, этот остров был самой древней морской державой на Средиземном море и играл важнейшую посредническую роль в морской торговле между Востоком и Западом. Квиринг высказал предположение, что критские разведчики золота проникали даже во внутриматериковые области Европы вплоть до Восточной Германии. Автор пока еще считает эту точку зрения слишком смелой и по меньшей мере не подкрепленной доказательствами.

Испания. Это была единственная страна, где одновременно встречались золотоносные и оловянные россыпи. Разработка месторождений олова на юге страны, в провинции Хаэн, у истоков Гвадалквивира, восходит, вероятно, к IV тысячелетию до н.э. Важнейшие, хотя и не очень богатые месторождения олова на северо-западе страны были открыты впервые около 2750 г. Юго-западная Испания с ее «Предтартесом» и Тартесом была в течение бронзового века европейским центром выплавки бронзы и торговли металлами. После того, как от использования россыпей перешли к разработке руд, месторождения металла вскрывались до глубины 125 м. Главную роль в выплавке бронзы играли переселившиеся из Африки иберийцы и этруски, которые, согласно Шультену, пришли сюда с Востока.[69] Кроме Испании, где месторождения олова были рассеяны по большой территории, залежи этого металла в начале II тысячелетия до н.э. были обнаружены в Британии и в Центральной Франции (см. гл. 13). Несколько позднее были обнаружены чрезвычайно богатые британские месторождения Корнуэлла.[70] Испания сохраняла [456] свое господствующее положение на рынке металлов до тех пор, пока около 537 г. до н.э. ее не захватили карфагеняне. Следует предположить, что в течение всего этого периода поддерживались «оживленные торговые связи между Иберией и Востоком». Посредником в этой торговле с XII в. до н.э. стал Тартес и находившийся поблизости от него Гадес, основанный финикиянами.

Германия. Виттер, о работе которого уже упоминалось ранее (см. гл. 13), предполагает, что добыча и переработка металлов начались в Фогтланде еще в глубокой древности. Думается, что здесь он подпал под влияние национал-социалистской идеологии, которая все культурные достижения человечества приписывала нордической расе. Во всяком случае, Квиринг отмечает что на территории Германии не обнаружено никаких находок металла, относящихся к периоду до 2350 г., а до 2150 г. здесь не было ничего, кроме меди. Бронзовый век на германской территории начался только около 1375 г. Знакомство с металлами пришло, видимо, с Востока. Об этом свидетельствует тот факт, что все древние слова, служившие для обозначения металлических изделий, были заимствованы из кавказских и переднеазиатских языков.[71] Древнейшие находки металлических изделий у Иордансмюле в Судетах обнаружили, что какой-то чужеземный народ, представители которого было низкорослыми мезо- и брахицефалами с выдающимися челюстями, впервые показал здесь знакомство с металлами. «Да и позднее, в бронзовом веке, разведкой полезных ископаемых на территории современной Германии занимались балканские и карпатские горняки, вероятно, по инициативе критян. Об этом свидетельствуют найденные горные инструменты. Этот важнейший вывод сделан новейшими исследователями истории горного дела».

Китай. Хотя современные китайцы вправе гордиться своей древней культурой, не подлежит сомнению, что металлы начали добывать в Китае позже, чем в Средиземноморье и Передней Азии. Медь стали применять в Китае только с III тысячелетия, а бронзу — со II тысячелетия до н.э.

[456]

[…]

К гл. 7 (раскопки около Асты)

В письме из Таррагоны от 30 апреля 1948 г. проф. Шультен сообщил автору, что недавно были произведены раскопки около Асты, в результате которых все же не удалось обнаружить никаких следов древнего Тартеса.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[477]

[…]

К гл. 7 (начало)

По мнению Шульца, путь к Британским островам впервые указали птицы своими перелетами.[80]

Гумбольдт как-то очень удачно назвал Тартес «Потоси древнего семитического или финикийского мира».[81]

Два греческих шлема, из которых один был обнаружен возле Уэльвы в 1931 г., а другой — в районе Гуадалете на год позже, по мнению Шультена, являются «вещественными доказательствами того, что греки в VII и VI вв. до н.э. торговали с Тартесом, так как обе находки относятся к этому времени.[82]

Глава 8. Открытие области верхнего Нила египетскими перебежчиками

(около 650 г. до н.э.)

Идя дальше от этого города (Мероэ), мы спустя такое же время, пятьдесят шесть дней, в какое от Элефантины[1] дошли до метрополии эфиопов, приходим к «Перебежчикам». Перебежчики эти называются «Асмах» — египетское слово, по-эллински означающее «стоящие по левую руку царя». Это были египетские военные люди, в числе двухсот сорока тысяч отложившиеся от египтян и перешедшие к эфиопам по следующей причине: при царе Псамметихе они составляли в городе Элефантине гарнизон против эфиопов… Египтяне прослужили было три года в гарнизоне, и никто не сменял их, тогда они обсудили свое положение, по общему решению отложились от Псамметиха и перешли в Эфиопию… Затем они пришли в Эфиопию и передались во власть эфиопскому царю, а тот наградил их так: некоторые из эфиопов были с царем во вражде, он предоставил египтянам изгнать их, а землю заселить самим. С переселением египтян к эфиопам эти последние стали более благодушны, усвоив себе египетские нравы. Итак, Нил известен, сверх своего течения в Египте, на четыре месяца пути, отчасти водного, отчасти по суше; столько именно месяцев получится, если сложить все дни пути от Элефантины до «Перебежчиков».[2]

* * *

Аристокреон упоминает город Толле, лежащий на расстоянии 5 дней пути от Мероэ, и другой — на 12 дней пути дальше, под названием Эзар, населенный египтянами, бежавшими от Псамметиха. Когда он писал, еще 300 человек из них жило там. Напротив, на аравийской стороне, они населяли город Дарон. Однако Бион называет город Эзар — Сапе и считает уже это название признаком того, что здесь живут пришельцы. Их столица Самбобитаи расположена на острове, третья — Синат — в Аравии… Бион, однако, называет еще другие города на островах и указывает, что расстояние от Самбобитаи до Мероэ составляет 20 дней пути.[3] [84]

* * *

В XVI в. до н.э. господство египетских фараонов распространялось на юге страны до «острова Мероэ», области двуречья между Голубым Нилом и Атбарой.[4] После периода могущества Египетской державы с XVI по XIII в. до н.э. начинается заметный упадок, и временами страна оказывалась даже в зависимости от Эфиопии: XXV династия (712—663 гг. до н.э.) была эфиопского происхождения! Около 670 г. до н.э. ассирийцы начали завоевывать Египет, вытесняя эфиопов, войска которых временами доходили даже до Нижнего Египта, и отражая их повторные попытки вторжения. Однако в 663 г. большая часть ассирийских войск была выведена из Египта для усмирения волнений в собственной стране. Этим воспользовался Псамметих — номарх города Саиса, чтобы поднять восстание против чужестранного господства. Завоевав свободу для Египта, Псамметих стал фараоном.

Псамметих I (663—609 гг. до н.э.) был энергичным и деятельным властелином, но своим покровительством иноземным, особенно греческим, наемникам вызвал недовольство египетской военной касты.[5] Пограничные войска, расположенные в Элефантине, численностью якобы в 240 тыс. человек, восстали, покинули страну и отправились вверх по течению Нила в Судан, где и обосновались, смешавшись с местным населением. Египетские воины перенесли туда культуру и обычаи своей страны, чем способствовали проявившемуся позднее стремлению Египта распространить свое влияние на Эфиопию и юг Красного моря.

Вопрос о месте обитания и деятельности переселенцев остается спорным и вряд ли может быть точно разрешен. По предположению Маннерта,[6] переселенцы, двигаясь вверх по Голубому Нилу, достигли Эфиопии и, возможно, даже стали основателями царства аксумитов.[7] Этот взгляд был поддержан рядом других ученых XIX в., и среди них осторожным Кипертом.[8] Однако Дильман, особенно основательно изучавший возникновение царства аксумитов, исключает такую возможность. Он считает, что эти наемники не ушли далеко от острова Мероэ и поселились где-то между Голубым Нилом и Атбарой.[9] Во всяком случае, подчеркивает Дильман, «об Эфиопии не может быть и речи».[10] [85]

Переселенцев назвали «себритаями» (перебежчиками). Их столица Самбобитаи, расположенная на расстоянии 20 дней пути за Мероэ, названа якобы именем перебежчиков и, возможно, даже ими основана. Однако географические названия неясны, а указания Плиния представляются несколько путаными. Особенно трудно поверить его сообщению, что некоторые из этих поселений находились на аравийской земле.[11] Рассматривая сообщения Плиния, часто неясные и противоречивые, следует помнить слова исследователя Урлихса, специально занимавшегося изучением текстов этого древнего писателя[12]:

«Для успеха его труда ему не хватало двух необходимых качеств: основательного знания предмета и острой критичности. Он прежде всего смотрел, что сказано по данному поводу в книгах, и часто этим ограничивался».

Если в источнике говорится, что столица себритаев находилась на острове, это еще не дает ни малейшего основания думать, что то был настоящий остров, который когда-то надеялись найти на озере Тана в Эфиопии. В древности едва ли проводили различие между островом и полуостровом. Мероэ тоже считался «островом», хотя речь шла о похожем на полуостров участке суши между двумя реками. Несомненно, можно допустить, как и предполагает Дильман, что «остров», на котором была расположена столица Самбобитаи, в действительности представляет собой участок суши между двумя реками — Атбарой и Голубым Нилом.

Глава 9. Плавание финикиян вокруг Африки по поручению фараона Нехо

(около 596—594 гг. до н.э.)

…Ливия,[1] оказывается, кругом омываема водою, за исключением той части, где она граничит с Азией; первый доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Нехо. Приостановивши прорытие канала из Нила в Аравийский залив,[2] он отправил финикиян на судах в море с приказанием плыть обратно через Геракловы столбы, пока не войдут в северное море [Средиземное море] и не прибудут в Египет. Финикияне отплыли из Эритрейского моря и вошли в южное море.[3] При наступлении осени они приставали к берегу и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю и дожидались жатвы; по уборке хлеба плыли дальше. Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геракловы столбы и возвратились в Египет. Рассказывали также, чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии финикияне имели солнце с правой стороны.[4]

* * *

Упомянувши о тех, которые считаются объехавшими кругом Ливию, он [Посидоний] говорит, что, по мнению Геродота, некоторые лица посланы были Дарием[5] совершить это плавание.[6]

* * *

Некоторые утверждают, будто место обитания эфиопов простирается оттуда [западное побережье Ливии] вплоть до Египта. Это море, следовательно, соединяется [с другими?], и Ливия является полуостровом.[7] [87]

* * *

Рассказ Геродота о первом плавании вокруг Африки, совершенном якобы финикийскими моряками по поручению египетского фараона Нехо (609—595 гг. до н.э.), чаще вызывал сомнение, чем доверие, и не только в древности, но даже и в наше время. Примечательно, что древние считали убедительным доказательством легендарности рассказа именно ту часть, которую теперь следует рассматривать как веский аргумент в пользу исторической подлинности. Имеется в виду сообщение о том, что путешественники, плывшие на запад, видели солнце справа, то есть на севере. Это сообщение с достоверностью доказывает, чего не могут отрицать даже наиболее скептически настроенные современные критики, что финикияне в своем плавании зашли далеко на юг. Но именно это бесспорно правильное наблюдение достигших южного полушария мореходов дало повод самому Геродоту и всем прочим античным авторам подвергнуть сомнению весь рассказ. Более того, они игнорировали это сообщение как заведомо ложное, ибо видеть солнце на северной части неба казалось невероятным.

Новейшие исследователи, разумеется, ничего не могут возразить против этой части рассказа. Все же они, как, например, Лелевель,[8] Вивиен де Сен-Мартен,[9] Бергер[10] и Зиглин,[11] не склонны верить сообщению Геродота. Объясняется это тем, что он ни словом не обмолвился о таких характерных особенностях африканской природы, как тропическая растительность, большие реки, смена времен года. С другой стороны, казалось неправдоподобным, что финикиянам с первого раза удался такой мореходный подвиг, для осуществления которого искусным морякам средневековья начиная с 1291 г понадобилось круглым счетом 200 лет.

Несмотря на это, Гумбольдт, например, считает рассказ Геродота «довольно правдоподобным».[12] То же мнение высказывают Херен, подчеркивающий «убедительные внутренние причины» достоверности этого сообщения,[13] Риттер,[14] Шпренгель, Катремер и многие другие, а также Мюллер в основательном специальном исследовании.[15] По сравнению с мнением этих авторитетов возражения скептиков, разумеется, кажутся не слишком вескими. Неоднократно повторявшийся аргумент, что даже в древности эта история «редко упоминалась и принималась во внимание»,[16] больше того, считалась [88] неправдоподобной, основывается на недоразумении. Ведь главной причиной, вызвавшей недоверие древних, было утверждение о солнце, стоявшем на северном небе, то есть безусловно правильное наблюдение. Недоверию способствовало также высказанное позже и основанное на древних ошибочных теоретических умозаключениях представление Птолемея, будто Индийский океан — внутреннее море, не связанное с Атлантикой. Именно из-за Птолемея это неправильное предположение стало типичным заблуждением, хотя такой надежный труд, как «Перипл Эритрейского моря», уже раньше категорически подчеркивал связь обоих океанов на юге Африки[17] (см. гл. 55).

Возражения, выдвигаемые в настоящее время, также неубедительны. В своем докладе Немецкому археологическому обществу в Берлине 2 ноября 1909 г. Зиглин привел как доказательство недостоверности рассказа Геродота то, что последний не упоминает о тропической растительности, больших реках и т.д. На это Шухгардт возразил ему, что такой argumentum ex silenito [аргумент, основанный на умолчании. — Ред.] нельзя считать достаточным основанием для отклонения версии Геродота. Автор подчеркнул это возражение Шухгардта в своем новейшем исследовании.[18] Он поставил также вопрос о том, что поскольку Геродот в своем труде нигде не упоминает Массалию и Рим, то не следует ли отсюда заключить, что этих городов тогда (то есть в 450 г. до н.э.) еще не было. К тому же Геродот, естественно, мог записать лишь то, о чем ему спустя 150 лет рассказывали в Египте как о свершившемся событии.

В 1903 г. шведский исследователь Шверин в специальной работе пришел к заключению, что против рассказа Геродота нельзя выдвинуть каких-либо возражений.[19] Впрочем, Руге во время обсуждения этого труда привел возражение, которое заслуживает внимания.[20] По мнению Руге, невероятно, чтобы мореплаватели осенью сеяли зерно, а на следующую весну снимали урожай, как это описывает Геродот. Если это было возможно, то почему же к такому средству не прибегали другие путешественники. Между тем ни о чем подобном никогда больше не сообщалось.[21] Прав ли Руге в своем сомнении, автор судить не берется. Оно не представляется основательным, ибо то, что рассказывал Геродот о событии спустя 150 лет после его свершения весьма вероятно, было приукрашено легендарными вымыслами. Но правдивость всего рассказа в целом вряд ли этим умаляется.

Другие соображения говорят за его достоверность. Нельзя, разумеется, отрицать, что финикияне видели солнце на севере. Как уже отмечалось выше (гл. 1), в Красное море корабли всегда выходили в июне — июле. Мыс Гвардафуй можно было обогнуть лишь при северо-восточном муссоне, который [89] начинается не раньше октября. Поэтому мореплаватели должны были пережидать зимние месяцы на тропическом побережье Восточной Африки. Итак, раньше следующей весны они не могли увидеть солнце «справа». Такое наблюдение едва ли можно было сделать, например, севернее устья Замбези; скорее всего, мореплаватели зашли дальше на юг. Но если они уже оказались в этих водах, то вряд ли могли вернуться в Египет тем же путем. Ведь не зная особенностей местных течений, моряки не смогли бы на обратном пути преодолеть сильное течение Мозамбикского пролива. По навигационным условиям проще было вернуться в Египет через Гибралтарский пролив, чем через Красное море! Следовательно, предположение Бергера,[22] будто финикийские мореплаватели хотя и заплыли далеко на юг, но вернулись тем же путем, следует признать маловероятным. Само по себе плавание на расстояние более 25 тыс. км нельзя считать невозможным, если учесть, что суда неизменно держались вблизи берега. Первые мореходы, плававшие в Индию и обратно, огибая в непосредственной близости от берега всю огромную дугу Аравийского залива, проходили в общей сложности не меньшее расстояние. И если вспомнить, какие огромные расстояния часто преодолевали малайцы в Тихом океане на самых примитивных судах, то не приходится сомневаться в возможности плавания вокруг Африки, тем более что речь идет о благоприятных для судоходства спокойных морях.

Сведения, сообщенные Геродотом об Африке, всегда считались вполне надежными. И даже те сообщения, которые раньше представлялись совсем неправдоподобными, позднее оказывались в общем правильными и достойными доверия. Нет основания делать исключение для сообщения об экспедиции фараона Нехо. В рассказе Геродота нет ничего неправдоподобного и тем более невозможного, но и правильность его нельзя с уверенностью доказать. Случайные сведения, которые могли бы служить доказательством, не подтвердились. Во Франции в 1908 г. утверждали, будто найдены египетские источники, повторявшие рассказ Геродота.[23] Однако позднее было доказано,[24] что эти мнимые свидетельства оказались современной подделкой. Не подтвердилось также и сообщение, будто возле Кейптауна найдены остатки финикийского корабля.[25] Непостижимые исторические домыслы в остальном высокозаслуженного ученого, утверждавшего, будто плавание вокруг Африки было столь обычным делом для древнегреческих и финикийских мореплавателей, что это даже «хорошо было известно творцу Одиссеи»,[26] не заслуживают даже критического обсуждения. Но не менее странной, чем эти преувеличения Дёрпфельда, представляется и недооценка фактов [90] Германом,[27] утверждавшим, будто посланные фараоном Нехо финикияне в своем плавании достигли только Малого Сирта и Туниса. Такое ничтожное достижение, которое в течение столетий неоднократно и значительно превзошли мореплаватели, ходившие в Тартес и Гадес, Геродот определенно не посчитал бы достойным описания. Не говоря уже о том, что в Сиртах нельзя было увидеть солнце на севере! Весьма возможно, что фараон Нехо, как это ему приписывают, приказал совершить плавание вокруг Африки. Херен правильно утверждает:

«У государя, приказавшего строить флот на Средиземном и Красном морях, пытавшегося соединить эти моря каналом и тем самым превратить Африку в остров, вторгшегося в Азию и завоевавшего ее до Евфрата, — разве у него не могла возникнуть мысль отдать приказание определить очертания и величину Африканского материка».[28]

Поэтому рассказ Геродота кажется автору в общем вполне правдоподобным.[29] Тем не менее неоправданное недоверие, с которым к нему раньше часто относились, видимо, обрекало на неудачу любую попытку древних мореходов повторить это путешествие, если не считать нескольких плаваний, прерванных в самом начале (см. гл. 18, 22, 31). Никогда другой корабль древних жителей Средиземноморья не достигал южной оконечности Африки!

Плавание моряков Нехо вокруг Африки могло быть совершено, по мнению Брэстеда,[30] лишь после завоевания Иерусалима Навуходоносором (597 г. до н.э.), то есть не раньше 597—595 гг., а скорее всего в 596—594 гг. до н.э. Так как Нехо умер в 595 г., следует предположить, что он не дожил до возвращения своей экспедиции.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[456]

[…]

К гл. 9 (плавания вокруг Африки)

Как уже упоминалось выше, Квиринг недавно высказал предположение, что плавания вокруг Африки с востока на запад предпринимались древними египтянами еще при фараоне Тутмосе I, а возможно, даже при Сенусерте.[31] Автор считает это совершенно невероятным. Предположим даже, что уже доказано, будто египтяне проявляли гораздо большую любовь к морю, чем [457] это полагали прежде. Даже в этом случае они не могли все же осуществить такие грандиозные морские экспедиции, какие им приписывает Квиринг. Ведь он склонен допустить, что египтяне плавали чуть ли не поблизости от Южного полярного круга. К тому же экспедиция фараона Нехо потеряла бы всякий смысл, если бы более ранние морские походы доказали, что можно плавать вокруг «Черного материка».

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[477]

[…]

К гл. 9 (Нехо)

Квиринг выдвинул слишком смелую гипотезу относительно мореходных достижений древних египтян, считая, что они совершали плавания вокруг Африки еще во II тысячелетии до н.э. Возражая ему, Биссинг правильно отмечает: «Тот факт, что Нехо, организуя плавание вокруг Африки, пригласил [478] финикиян, дает нам право отнестись по меньшей мере с недоверием к достижениям египетского морского флота».[32]

Недопустимой в настоящее время ошибкой представляется автору точка зрения английского ученого Томсона, высказанная в его в остальных отношениях хорошей книге по истории географии. Томсон подвергает сомнению историческую правдоподобность всего рассказа Геродота об экспедиции Нехо.[33]

Глава 10. «Аристей» в Западной Сибири

(около VI в. до н.э.)

Исседоны, чванящиеся длинными волосами (собственно гривами). — Эти люди живут вверху, в соседстве с Бореем, многочисленные и очень доблестные воины, богатые конями и стадами овец и быков. — Каждый из них имеет один глаз на прелестном челе; они носят косматые волосы и являются самыми могучими из всех мужей.[1]

* * *

Берегись остроклювых, безгласных псов Зевса, грифов, и одноглазой конной рати аримаспов, которые живут у златоносного Плутонова потока.[2]

* * *

Сын Каистробия Аристей, уроженец Проконнеса,[3] говорил в своей поэме, что по вдохновению Аполлона он прибыл к исседонам, что над исседонами живут одноглазые люди, аримаспы, над аримаспами — стерегущие золото грифы, а еще выше — гипербореи,[4] простирающиеся до моря. За исключением гипербореев, все эти народы, начиная с аримаспов, постоянно воюют с соседями, так что исседоны вытеснены из своей земли аримаспами, исседонами вытеснены скифы, а киммериане, жившие у южного моря,[5] покинули свою страну под натиском скифов… Впоследствии, на седьмом году после этого явился он… в [92] Проконнес, составил здесь ту поэму, которая у эллинов называется Аримасповой, и по составлении ее исчез вторично… Даже он [Аристей] выражался в своей поэме, что не проникал дальше исседонов; о землях, выше лежащих, он говорил по слухам, утверждая, что так передавали ему исседоны.[6]

* * *

…выше Скифов живут исседоны, еще выше этих — аримаспы, за аримаспами находятся Рипейские горы, с которых дует Борей и никогда не сходит снег, а за этими горами живут Гипербореи до другого моря.[7]

* * *

Может быть, что одноглазых киклопов он (Гомер) заимствовал из истории Скифов. Говорят, что таковы (одноглазые) некие аримаспы, о которых впервые заявил Аристей Проконнийский, в т.н. Аримасповой поэме.[8]

* * *

Затем идут Рипейские горы и области, из-за постоянных снегопадов и сходства с перьями получившие название переносные. Эта часть света, отверженная природой и окутанная тьмой, служит лишь образованию льда и холодным обиталищем северовосточного ветра.[9]

* * *

…недалеко от места возникновения Аквилона и так называемой его пещеры, называемой Гекмитрон (то есть «земная дверь» или «земной запор»), обитают уже упомянутые аримаспы, отличающиеся одним глазом по средине лба; они будто бы постоянно воюют из-за рудников с грифами, которых предание представляет в виде крылатых зверей, выкапывающих в подземных шахтах золото, причем и звери с удивительной алчностью берегут золото и аримаспы похищают; об этом писали многие, а особенно знаменитые Геродот и Аристей Проконнесский.[10]

* * *

В Северной Монголии, южнее озера Байкал, в 100 км на север от Улан-Батора (прежняя Урга), столицы страны, и в 10 км к востоку от тракта Кяхта — Урга, в 1924—1925 гг. было [93] вскрыто несколько курганов. В них сделаны необычайно богатые находки, которые будут иметь большое значение для дальнеазиатской и скифско-сибирской археологии, а также для решения проблемы о распространении влияния античной культуры. В настоящее время об этом имеются лишь предварительные краткие сообщения… Еще более неожиданно обнаружение в районе Байкала древних тканей, несомненно происходящих из греческих понтийских колоний. Примечательно, что Байкал был неизвестен грекам даже по названию, а ткани такого же происхождения до сих пор встречались лишь в виде ничтожных обрывков. Особенно хороши изображения скифских всадников в их характерной одежде, весьма живо нарисованы лошади. Трудно представить себе более убедительное доказательство того влияния, которое оказывало прикладное искусство на самые далекие окраинные области скифско-сибирской культуры вплоть до Китая.[11]

* * *

…не стану передавать басни об Абариде, который считается гипербореем и о котором рассказывают, как он носил по всей земле стрелу и при этом ничего не употреблял в пищу.[12]

* * *

С именем легендарного Аристея из Проконнеса связан сохранившийся лишь в отрывках отчет о путешествии, исторической основой которого было раннее соприкосновение греческих купцов с жителями восточных областей Урала.[13]

Аристей — мифическая, хотя, возможно, первоначально и действительно существовавшая личность, которой приписывалось множество чудесных качеств и поступков. Если Аристей вообще существовал, то должен был жить еще до 800 г. до н.э. Геродот рассказывает, что через 340 лет после смерти он будто бы появился вновь.[14] Реальность этой личности не должна нас здесь интересовать. Аристею приписывают составленный в стихах отчет о путешествии (поэма «Аримаспея»). В ней описывается торговля с народами далекого северо-востока. Но поскольку греческие колонии на севере Понта были основаны лишь между VII и V вв. до н.э. (см. гл. 3),[15] а в поэме «Аримаспея» якобы уже упоминается большое вторжение скифов в Малую Азию, то предполагаемый исторический Аристей, конечно, не мог быть автором этой поэмы. Вполне законной является точка зрения Бета, который пишет: [94]

«Так как в этом произведении, известном Геродоту, описывается вторжение киммерийцев в Азию, то эпос, видимо, возник в Азии в VI в. до н.э.».[16]

Неизвестного автора эпоса, поскольку имя его установить невозможно, мы в дальнейшем будем называть Аристеем. Как сообщает Геродот, Аристей в этом утерянном стихотворном произведении рассказывает, будто, пройдя далекий путь от Понта, он достиг племени исседонов, которые сообщили ему ряд географических сведений о еще более далеких странах. Сообщения исседонов явно расцвечены вымыслами, порой весьма страшными. Можно считать доказанными, что эти вымыслы, как не раз уже случалось (ср. рассказы финикиян в «Одиссее», а также гл. 11 и 16), имели целью отпугнуть чужеземных купцов от поездок в области, особенно выгодные для торговли. За исключением этих сказочных сообщений исседонов, поэма «Аримаспея», видимо, не содержит каких-либо неправдоподобных сведений. Несмотря на стихотворную форму и частично легендарный характер, эпос основан на надежных географических и исторических фактах. Насколько известно автору, это положение никогда не оспаривалось. Фосс тоже говорит о «заслуживающем доверия путешествии Аристея из Проконнеса».[17] Во всяком случае, те сообщения Аристея, которые основаны на личных наблюдениях, можно, видимо, считать вполне надежными.

Как сказано у Стефана Византийского,[18] исседоны (или эсседоны) упоминались якобы еще поэтом Алкманом, жившим около 690 г. до н.э. Если это верно, то греческие торговые связи с Уралом должны были получить сильное развитие уже около 700 г. до н.э., что вовсе не так уж неправдоподобно, хотя тогда еще не существовало греческих колоний на северном берегу Понта.[19] С этим предположением хорошо согласуются результаты археологических исследований, которыми установлено, что еще около 1000 г. до н.э. у места впадения Камы в Волгу находился значительный торговый и культурный центр, бывший основой «восточнорусского бронзового века».[20]

Какова была цель путешествия Псевдо-Аристея, можно лишь предполагать. Вероятно, он, по собственному почину или по поручению эллинских купцов из Ольвии, решил лично ознакомиться с прибыльными для торговли областями, как это сделал 200 лет спустя Пифей из Массилии. Хотя вопрос о том, куда привело Аристея его путешествие, спорен, все же, прибегая к некоторым сопоставлениям, эту проблему можно довольно точно разрешить. [95]

Исходной точкой всей дискуссии является вопрос о том, где жили исседоны, к которым прибыл Аристей. Птолемей запутал этот вопрос,[21] указав, что два города — Исседон Серикский и Исседон Скифский — находились примерно в теперешнем Восточном Туркестане. Из этого указания сделали совершенно неверный с точки зрения истории культуры и торговли вывод. Тем не менее таких взглядов придерживались еще в XVIII в., и они до сих пор имеют сторонников. Даже Рихтгофен[22] искал исседонов в Центральной Азии. Томашек[23] принимал исседонов за жителей Тибета, а аримаспов — за гуннские племена. Он видел «подлинную Страну золота» аримаспов в золотоносной области вокруг озера Манасаровар, откуда берут начало реки Брахмапутра и Сатледж. Такое предположение, однако, неосновательно, ибо добываемое в этой области золото всегда вывозили только в Индию и Бактрию и оно никогда не попадало к берегам Понта или в Ольвию, подле устья Днепра. Геродот, видимо, имеет в виду «истоки Цангио» в своем странном рассказе о «добывающих золото муравьях»,[24] под которыми, вероятно, следует подразумевать центральноазиатского сурка, носящего название бобак.[25] Сведения об этом проникли позднее даже в фантастические рассказы арабов («Книга чудес»). Однако область «стерегущих золото грифов» и их соседей аримаспов, видимо, находилась значительно севернее.

Ошибку Птолемея весьма удовлетворительно объяснил Герман[26] в своем новейшем исследовании. Герман также хорошо разъяснил и все остальные вопросы. Поэтому теперь уже нет места для сомнений, тем более, что археологические исследования полностью подтвердили выводы Германа. Предположение, что Ольвия, самая отдаленная от Азии колония на побережье Черного моря, могла установить торговые связи с Туркестаном с точки зрения географии торговых путей попросту нелепо. Тем более невероятно, чтобы такая связь осуществлялась по путям, указанным Мейером, — через Урал, Алтай, Джунгарские Ворота и Тянь-Шань вплоть до Таримской впадины.[27] О локализации исседонов в Туркестане или тем более в Тибете отныне вообще [96] не может быть речи. Возражая против этой прежде столь популярной гипотезы, Герман отмечает, что она толкует Геродота с позиций Птолемея и, кроме того, ищет исседонов и аримаспов в той местности, которая была «открыта для греческого мира» лишь около 100 г. до н.э. Следовательно, за 600-700 лет до этого она не могла быть целью весьма оживленных греко-скифских торговых сношений. Герман пишет об этой гипотезе: «Для разрешения вопроса о подлинном месте обитания исседонов она не имеет никакой ценности».

Уже Гумбольдт настолько освободился от влияния Птолемея, что перенес посещаемую аримаспами Страну золота, где якобы обитали стерегущие этот металл грифы, на Алтай, в самые богатые металлическими рудами горы мира.[28] Нейман согласился с этим толкованием,[29] однако допускал, что вместо Алтая можно предположить Урал. Одновременно Мюллер[30] со всей решительностью заявил, что эпос «Аримаспея» якобы «содержит сведения и слухи о северных народах». Бек тоже высказал мнение, что здесь речь идет об Алтае и золотоносной области верхнего Енисея.[31] Что же касается исседонов, выступавших, по Аристею, в качестве посредников в торговле золотом, то уже Мюллер[32] считал их жителями Урала. Эта гипотеза в настоящее время получила столь веские подтверждения, что у Германа были все основания говорить об «окончательном» решении проблемы исседонов.[33]

Что Аристей в своем путешествии от Понта направился не на восток, а далеко на северо-восток, доказывает упоминание Геродотом[34] национального напитка казанских татар, называемого у них «аши». Геродот несколько на греческий лад называет этот напиток ἄσχυ («асхи») и точно его описывает.[35] Еще убедительней представляется лингвистический вывод Мюллера, вполне одобренный Германом. Мюллер считает, что слово «исседоны» лежит в основе названия древнего государства Иссетии и сохраняется поныне в названии [вклейка][97] уральской реки Исеть (бассейн Оби).[36] Согласно Мюллеру, кочующие исседоны в основном обитали в Западной Сибири, у самого Урала. С таким решением вопроса прекрасно согласуется описание маршрута путешествия Псевдо-Аристея. Ведь Геродот сообщает, что путь сначала пролегал по бескрайним равнинам до места жительства аргиппеев, обитавших «у подножья высоких гор», а по другую сторону этих гор на востоке жили исседоны, которых якобы достиг Аристей. Торговые пути к высоким горам (которые могли быть только Уралом), как сообщает Геродот, были «общеизвестны» (πολλὴ περιΦανειη)[37] скифским и эллинским купцам Северного Понта, и в Ольвии в любое время можно было узнать подробности о них. Отсюда можно заключить, что здесь велась оживленная торговля, имевшая большое значение.

Рис. 2. Из находок в Ноин-Уле (материалы экспедиции П.К. Козлова). Греческая вышивка шерстью, изображающая скифских всадников

Торговые города на северном побережье Понта, видимо, в первую очередь ставили перед собой задачу использовать русские реки для ведения торговли с северными странами Европы и Азии. Это предположение с точки зрения размещения торговых путей с самого начала наиболее убедительное, в последнее время получило веское подтверждение благодаря археологическим исследованиям. Последние представили в совершенно неожиданном свете интенсивность и распространение понтийской торговли до нашей эры. По-видимому, существовал большой торговый путь в Центральную Азию через Урал вдоль Камы.[38] О землях между Енисеем и озером Байкал говорится:

«В этот период (I тысячелетие до н.э.) Минусинская область находилась в тесной связи со Скифией; оттуда она многое заимствовала и развила дальше».[39] Но самым поразительным доказательством существования до нашей эры торговых связей между Северной Монголией и Черным морем дают сделанные в 1924—1925 гг. раскопки в курганах Ноин-Улы в 100 км к северу от Улан-Батора.[40] Наряду с весьма ценными китайскими изделиями ханьской эпохи (начиная с 206 г. до н.э.) там были найдены греческие вышивки шерстью (см. приведенные отрывки древних текстов).

Находки в Ноин-Уле подтвердили правильность гипотезы Неймана и Германа, склонных считать, что исседоны жили за восточным склоном Уральского хребта, хотя сами эти ученые основывали свои догадки на совсем других соображениях. Итак, путь, проделанный Аристеем, видимо, совпадал с той торговой дорогой, которая и в средние века, в период расцвета византийской и арабской торговли в Восточной Европе, играла такую необычайно [98] важную роль. Дорога эта проходила от устья Дона, через упоминаемый Диодором[41] перешеек у Сталинграда возле излучины Дона, к Волге, затем следовала вдоль этой реки (или по ней) и ее притоку Каме и удобным перевалом через Уральский хребет у современного Свердловска выходила непосредственно в район Иссетии. В этом районе исседоны хотя и не жили постоянно, но, видимо, вели регулярную торговлю. Итак, мы имеем дело с той же областью, где в средние века и в новое время приобрели такое выдающееся значение Тюмень и Ирбит — центры сибирской торговли мехами. Еще 100 лет назад Маннерт обнаружил в рассказе Геродота об Аристее некоторые сведения о Сибири. Хотя Маннерт ошибочно искал исседонов на Сыр-Дарье и считал, что существовал торговый путь через Памир, он все же указывал, что «греки получали меха из Сибири».[42]

В большинстве скифские и греческие купцы, очевидно, не проникали дальше западного склона Уральских гор, ибо уже в область аргиппеев они вынуждены были брать с собой 7 переводчиков.[43] Ведь и в настоящее время центр торговли сибирскими товарами находится к западу от Уральских гор — в Перми и Горьком. Так же, видимо, обстояло дело и в древности, ибо из-за трудности передвижения в горах переход через Урал отнюдь не привлекал чужеземных купцов.[44] Но Аристей отважно проник дальше на восток, и, очевидно, продолжительное время гостил у исседонов. У них он получил сведения о расположенных еще дальше на восток странах, где добывалось золото. Эти сведения не лишены известной легендарности, но именно поэтому позволяют доказать правильность гипотезы Неймана — Германа об исседонах.

Именно странный, вначале совершенно непонятный рассказ о «стерегущих золото грифах», живших якобы в соседстве с исседонами и отделенных от последних только аримаспами, позволяет относительно надежно установить место обитания этих народностей. Бек указывает,[45] что в погребениях некогда весьма деятельной, бесследно исчезнувшей народности «чудь», в большом количестве встречающихся на территории от Волги до Амура и относящихся к периоду до 150 г. до н.э., очень часто встречаются изображения [99] легендарных грифов. Занимавшиеся добычей полезных ископаемых чудские племена, в основном населявшие юг Сибири, вели через посредников, а местами даже непосредственно торговлю с понтийскими греками, как настойчиво подчеркивает Бек. Особенно это относится к «богатым рудами областям между Иртышом и Енисеем, в частности у верхнего Енисея». Именно «чудесное изображение грифа неоднократно находили в могилах чуди». Так обнаруживается связь между символом грифа и добычей золота чудью. И если Бек «стерегущих золото грифов» Геродота помещает преимущественно в область «богатейшего рудного месторождения древнего мира» — Алтай, где еще Гумбольдт склонен был их искать и где находились «древнейшие разработки металлов», то остается лишь с этим согласиться.[46] Беккерс также признает,[47] что легенда о стерегущих золото грифах, по-видимому, содержит ясное указание на район Алтая. Жадных на золото аримаспов, мнимая одноглазость которых для географического исследования значения не имеет. Бек помещает у Енисея, что довольно убедительно. В таком случае кочующие исседоны населяли бассейны Оби и Иртыша и доходили до долины реки Исеть, где у современного Свердловска находился важнейший перевал через Уральский хребет, открывающий путь к рекам, текущим в Черное море.

Довод, хотя и слабый, в пользу такого толкования содержится, возможно, в некоторых стихах Эсхила, написанных около 475 г. до н.э., то есть еще до Геродота. Совершенно очевидно, что Эсхил тоже почерпнул свои сведения из поэмы «Аримаспея». Согласно стихам Эсхила, аримаспы жили у золотоносной реки, у потока Плутона [бог богатства]. Это прекрасно подошло бы к Енисею, на берегах которого еще по сей день намывают много золота.[48]

Итак, у нас теперь есть прочная географическая основа, которую можно [100] подвести под сообщения Геродота об эпосе «Аримаспея». Неизвестный автор, которому приписывается имя Аристея, видимо, сумел перебраться через Урал и проникнуть в Западную Сибирь. Стимулом для такого путешествия послужило, вероятно, стремление найти месторождение золота, которое, как предполагалось, было расположено на крайнем северо-востоке. В рассказе Аристея золото играет настолько большую роль, что такой вывод можно считать оправданным. Страну золота Аристею найти не удалось, и он вынужден был довольствоваться тем, что пожелали сообщить ему исседоны, игравшие роль торговых посредников. Как всегда, в этих сообщениях дело не обошлось без причудливых преувеличений и изобилующих ужасами вымыслов. «Стерегущие золото грифы» живо напоминают охраняющих ладан «крылатых змей», о которых Геродот сообщает в другом месте.[49]

Весьма вероятно, что наряду с золотом, бесспорно игравшим главную роль в торговле, на описанном Геродотом пути сообщения с Уралом имелся и другой товар — лечебный ревень, в древности, во всяком случае в более поздние столетия, поступавший в Грецию по той же торговой дороге. Гален[50] считал, что прибывавший с Понта ревень (Rheum raponticum) с медицинской точки зрения был самым лучшим. Его родиной были преимущественно Урал, Сибирь и Алтай. Аммиан Марцеллин[51] сообщает, что ревень якобы растет в районах по течению Волги, но в этом он ошибался. Волга служила только главным путем, по которому привозили это пользовавшееся большим спросом растение. В более поздние времена эту реку называли Ра,[52] и по ней лечебная трава получила свое название Rha bаrbarum.

Привозили ли эллинские купцы, воплощенные в образ Псевдо-Аристея, также северные меха, которые в средние века были главным стимулом развития торговли в этих областях, установить невозможно. Но это предположение весьма вероятно, тем более что еще Геродот упоминает о богатстве севера бобрами, речными выдрами и «животными с квадратной мордой» (куница).[53] В Приднепровье русский север был известен лишь в пределах 14 дней пути от устья вверх по течению.[54] Торговый путь шел главным образом на северо-восток от Азовского моря, через Дон, Волгу и Каму, по направлению к Уралу и крайним областям севера, где можно было достать самые ценные и красивые меха. По мнению автора, беглое упоминание о далеких племенах «у северного моря», произвольно названных «гипербореями», оправдывает вывод, что уже тогда, как в средние века и новое время, местные купцы закупали у охотничьих народов, живших в районе Печоры и Оби, [101] добываемые ими меха для перепродажи на юг. Впрочем, этот вопрос не имеет для нас значения. Возможно, что «северное море» Геродота и «другое море» на севере Азии, упоминаемое Дамастом,[55] появились лишь в результате теоретических умозаключений, основанных на предположении, что река-Океан окружает всю землю. Но не менее вероятно, что подлинные, хотя и туманные сведения о северном Ледовитом океане уже в древности достигли Скифии и оттуда проникли к эллинам.[56] Более поздние толкования, согласно которым под «северным морем» Геродота в этом месте его труда следует понимать Балтийское море,[57] не заслуживают внимания, ибо в описании торгового пути совершенно определенно указан крайний северо-восток Европы.

Упомянем здесь вскользь, что стерегущие золото грифы Геродота, аримаспы и добывающие золото муравьи проникли и в немецкую литературу. В классической «Вальпургиевой ночи» второй части «Фауста» Гёте перед нами выступают хор «гигантских» муравьев, грифы и аримаспы, которые связаны с золотом. Аримаспы упоминаются и в легенде о герцоге Эрнсте.

Несомненно, проблема торгового пути к «скифам» севернее Понта таит еще много интересных и важных научных проблем. Ведь «скифы» было собирательным понятием, включавшим различные народы Северной и Центральной Азии, а также Восточной Европы, причем первоначально и северной части Центральной Европы. Все эти народы относились к разным расам и культурам. Между скифами, гетами, массагетами, готами, чудью и юэчжи[58] китайских летописей можно предположить расовое и языковое родство, а частично и тождество. Прокопий[59] прямо заявляет, что современные ему готы прежде назывались скифами. Это же название слышится и в часто встречающемся в китайских летописях наименовании юэчжи, что доказано еще Гумбольдтом[60] и позднее Рихтгофеном. Эти светловолосые и голубоглазые скифские племена иногда называли «серами»[61] и поэтому их принимали за китайцев (см. гл. 48).

Те скифы, о которых пишет Геродот, основываясь на сообщениях Аристея, дают ученым много пищи для размышлений. Археологическими исследованиями установлено, что именно в области культуры, особенно в обработке металлов, эти народы Восточной Европы уже тогда достигли значительных успехов. Находки в Ноин-Уле доказали, что через Сибирь и Монголию народы Скифии и Китая, с одной стороны, и Греции — с другой, оказывали [102] взаимное влияние друг на друга. Поэтому теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы пристальнее рассмотреть некоторые ранее высказанные гипотезы. В частности, некоторые специальные знания могли перейти к китайцам от скифов Центральной Азии, занимавшихся добычей полезных ископаемых, или, наоборот, от китайцев к скифам. Особенно это относится (хотя здесь и не подлежит подробному рассмотрению и доказательству) к возможному, но не доказанному заимствованию «указателя юга»,[62] имевшего жизненно важное значение при путешествиях в пустынях и степях. Здесь имеется в виду знание магнитных свойств свободно вращающейся стрелки, изготовленной из магнитного железа. Эту стрелку китайцы знали уже во времена своего великого мыслителя Конфуция (Кун-фы-цзы, 551—479 гг. до н.э.), а может быть, гораздо раньше и пользовались ею при путешествиях по пустыне. С таким же успехом магнитная стрелка благодаря незначительной случайности могла стать известной и другим народам, добывавшим магнитный железняк на своей территории.

Согласно предположению Барроу,[63] впервые высказанному им, насколько известно автору, в 1804 г., туманные сведения о скифской магнитной стрелке содержатся уже в упоминании Геродота[64] о мистической «стрелке» Абарида, таинственного жреца бога Аполлона. С этой стрелкой жрец приехал с крайнего севера страны скифов в Элладу. Согласно более поздней версии,[65] Абарид получил стрелку в подарок от «Пифагора, чтобы она помогла ему в преодолении всех препятствий, с которыми он может встретиться в долгих скитаниях». Это предположение Барроу нельзя попросту отвергнуть как вздорное ибо на территории скифов имелись богатые залежи магнитного железняка, которые разрабатывались с глубокой древности. Современные специалисты по истории магнитной стрелки — Венер и Ниппольдт — также считают возможным, что «древние жители Центральной Азии изобрели ее одновременно».[66]

Автор хотел бы сослаться на свое специальное исследование по ранней истории магнитной стрелки.[67] Он убежден в том, что важнейшим, если не единственным источником сведений о полярности магнитной стрелки в древности с одинаковым успехом можно считать как Китай, так и древних скифов Азии — этого все еще загадочного народа, о котором сообщает эпос Аристея и мимоходом упоминает Геродот. Попытка Липпмана отрицать раннее знакомство китайцев с магнитной стрелкой и приписать открытие магнетизма германской расе,[68] по мнению автора, неосновательна и, насколько ему известно, ни одним специалистом не одобрялась.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 10 (Грифы)

Странный образ мистических грифов, согласно сообщению проф. Прелля от марта 1946 г., возник в результате придания ягнятнику некоторых признаков каменного орла.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 10 (аримаспы и аргиппеи)

Письмо д-ра Гейна из Гамбурга помогло автору понять столь загадочную одноглазость аримаспов из поэмы Аристея. Гейн указывает на то, что в таких холодных областях, как киргизские степи, жители защищаются от снежной слепоты тем, что пользуются только одним глазом. Другой они прикрывают повязкой. Согласно Векселю, прикрывая то одну, то другую сторону лица, местные жители могут видеть хотя бы одним глазом. «Лысоголовость» живущих у подножия высоких гор (Урал) аргиппеев Гейн толкует как средство предохранения от вшей. Ведь обычай брить головы с этой же целью был распространен также в Египте, и даже среди цариц. Слово «аргиппеи» Гейн считает финикийским. По-финикийски «арр гшга» означало, видимо, «холмистая страна».

При правильном толковании 4-й книги Геродота отпадает как ошибочное предположение Пешеля, высказанное им в 1865 г., якобы «Финский залив считался [в древности] крайней границей известной части Северо-Восточной Европы».[69]

«Будет ли лежать его путь по знойным

Африки пескам, или в глуши Кавказа,

Или в стране чудес, где прибрежье лижет

Волной Гидасп…».

Гораций, Оды; кн. 1, ода 22, строки 5-8. Гидасп — современный Джелам, приток Инда. — Ред.]

Глава 11. Плавания Эвтимена по океану

(около 530 г. до н.э.)

Я совершил плавание по Атлантическому морю. Оттуда течет Нил, река, наиболее полноводная в период пассатных ветров, так как они нагнетают морскую воду. Когда же пассатные ветры утихают, море успокаивается, и вследствие этого сила течения Нила уменьшается. Впрочем, морская вода здесь пресна на вкус, а водяные животные напоминают нильских.[1]

* * *

Эвтимен из Массилии считал, что из океана и из лежащего против него внешнего пресноводного моря вытекает река.[2]

* * *

…колонны Геркулеса [то есть остров Уэссан как цель путешествия тартесцев]… Шумит вокруг них могучий ветер севера, они ж незыблемо стоят. Выдаваясь вперед, высокий горный кряж здесь к небу поднимает свою главу — Эстримнидой она звалась в более древние времена. Вздымаясь вверх, громада каменных вершин вся главным образом на юг обращена, к дыханью Нота теплого. Внизу же этих гор, у самого подножия, где выступает мыс, перед глазами жителей широко открыт залив [104] Эстримнидийский. В нем лежат те острова, которые зовутся Эстримнидами: широко раскинувшись, богаты они металлами, свинцом и оловом. Народу много тут живет, по духу гордого, настойчивый и ловкий он; им всем прирождена любовь к торговле. На сшитых своих судах они широко бороздят и море бурное, и бездны океана, чудищ полные. Не из сосны они сбивают корабли, и не из клена, не из ели, как обычно, они сгибают кили челноков, но — чудное дело — они готовят себе корабли из сшитых шкур, и часто на таких судах из твердой кожи[3] они переплывают широкие моря.

Отсюда до острова «Священного» [Hierne — Ирландия]… лежит двухдневный путь для кораблей. Средь вод он поднимается широкою поверхностью, и на большом пространстве живет на нем и трудится Гиерново племя. Поблизости от него открывается остров племени альбионов. Обычно было для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстримнид… Если кто затем свой челн от Эстримнидских островов дерзнет направить в те воды, где дочь Ликаона морозит воздух осью, он встретит там лигуров землю; жители покинули ее: отряды кельтов частыми набегами уже давно внесли сюда опустошение. Изгнанные из родины лигуры… прибыли в данные места, покрытые по большей части колючим терном.[4]

* * *

…и высоты крепости Геронта… Тут широко лежит прибрежье Тартессийского залива… Река Тартесс [Гвадалквивир], после того как вытечет из Лигустинского озера,[5] разольется по широким полям этой местности, со всех сторон она омывает своим течением остров. Эта река катится не одним простым потоком, и не одним своим руслом бороздит она прилегающие к ней земли; три протока идут по полям с той стороны, где свет с востока появляется, четырьмя другими она омывает город с юга… Эта же река в своем течении катит крупицы тяжелого олова и подгоняет к городу этот дорогой металл.[6]

* * *

Эвтимен из Массилии, о котором нам больше ничего не известно, предпринял значительное морское путешествие в исследовательских целях вдоль побережья Северной Африки и, возможно, побывал в других водах Атлантического [105] океана. Его отчет о плавании не сохранился. Мы узнаем о нем лишь из одного источника. Живший во II в. н.э. Марциан Гераклейский упоминает Эвтимена среди авторов, составивших периплы: «одни — для некоторых областей, другие — для всего Средиземного моря, третьи — для внешнего океана».[7] Однако перипл — это руководство для мореплавателей, и написать его мог только человек, прекрасно знающий все особенности описываемого моря.

Вопрос о том, в какую эпоху жил Эвтимен, остается спорным; неизвестны и цели его путешествия. Исследователи предполагают, что Эвтимен был современником Пифея, то есть жил в IV в. до н.э.,[8] другие относят его к концу VI в.[9] Если действительно речь идет о «попытке жителей Массилии поселиться на побережье Африки, попытке, которой вскоре воспротивились карфагеняне»,[10] то правильной может быть лишь более ранняя дата.

Эвтимен, видимо, заплыл довольно далеко на юг, хотя он вряд ли достиг Сенегала, как это предполагает Якоби. Правда, Марциан указывает, будто Эвтимен открыл реку, в которой водились крокодилы и бегемоты. Если взять за основу современные условия, то такой рекой, конечно, мог быть только Сенегал. Но 2500 лет назад крокодилы и бегемоты водились во многих других, а возможно, и во всех реках Северной Африки, так как всю эту часть материка, и особенно горы, покрывали тогда густые леса. Так, например, стекающая с Атласских гор Уэд-Дра, русло которой в наши дни только изредка наполняется водой, некогда, по-видимому, была постоянной полноводной рекой, и в ней, как и в Сегиет-эль-Хамре,[11] водились бегемоты. Эссен, прекрасный знаток истории животного мира, писал автору 16 января 1944 г. по вопросу о распространении в древности крокодилов и бегемотов:

«В Уэд-Дра, в долине которой ныне возделывается ячмень и которая лишь раз в 15 лет в виде маленького ручейка достигает Атлантического океана, находят остатки скелетов не только крокодилов, но и бегемотов. Это было мне известно еще в 1899 г.

…Если еще в Новом царстве Египта в районе Фив могли обитать жирафы, почему бы не водиться в Уэд-Дра крокодилам и бегемотам?»

Возможно, что Эвтимен действительно достиг Сенегала, ведь через несколько лет было предпринято еще более далекое плавание на юг по океану (см. следующую главу), но нет необходимости предполагать, что он попал так далеко.

Обнаружение крокодилов в какой-то западноафриканской реке неизбежно должно было вызвать предположение, что она связана с Нилом. Ведь еще во времена Александра Македонского считалось, что крокодилы водятся [106] только в Ниле. Принял же Александр Инд, в котором тоже обитают крокодилы, за верхнее течение Нила.[12] Поэтому вполне вероятно, что именно Эвтимен был автором остроумной, хотя и ошибочной гипотезы о причинах загадочного летнего паводка на Ниле. Согласно этой гипотезе, о которой упоминает Геродот,[13] паводок вызывается пассатами, которые гонят огромные массы морской воды в мифический рукав Нила, впадающий в Атлантический океан. Убеждение в том, что Нил направляет свои воды в Атлантический океан через какой-то рукав, сохранилось до позднего средневековья; еще арабы предполагали, что Нигер — это «Нил негров»[14] (см. гл. 15).

Упомянутую гипотезу о паводке на Ниле, по-видимому, развил Гекатей, основываясь на открытиях Эвтимена.[15] Еще Геродот был знаком с этой теорией. Следовательно, сомнение Хонигмана, действительно ли Эвтимен жил раньше Геродота, лишено всякого основания.[16] Напротив, следует согласиться с предположением Якоби,[17] что Эвтимен жил в VI в. до н.э. Важнейшее плавание Эвтимена при всех обстоятельствах могло состояться только до того, как карфагеняне на целых 300 лет закрыли чужеземным кораблям доступ в Гибралтарский пролив (см. стр. 155). Позже греки уже были лишены возможности плавать в тех водах, на которых господствовал Карфаген. Мы не знаем, когда был закрыт Гибралтарский пролив. Самой ранней датой могло быть морское сражение при Алалии (около 537 г. до н.э.),[18] в результате которого карфагеняне завоевали господство над Западным Средиземноморьем и Испанией, самой поздней — договор о мореплавании 509 г. до н.э. между Карфагеном и Римом, по которому последний признал закрытие Гибралтара. [107] Весьма обоснованно предположение Филиппа, что Эвтимен совершил свое путешествие примерно около 530 г. до н.э.[19]

Шультен высказал предположение,[20] что плавания Эвтимена по Атлантическому океану легли в основу прекрасного и весьма важного описания древнего каботажного судоходства между Уэссаном и Массилией. На этом описании основано созданное 900 лет спустя суховатое, но весьма ценное географическое стихотворное произведение Авиена «Морские берега», цитаты из которого приведены в начале главы. Автор не названного Авиеном источника хорошо знал побережья и дал точные сведения. Однако они были частично испорчены некоторыми добавлениями самого Авиена. Перипл, которым пользовался Авиен, был последним источником, где Тартес упоминался как неразрушенный город; его автору уже ничего не известно о судоходстве по Гибралтарскому проливу. Напротив, он говорит о сухопутной дороге по Испании между Тартесом и Майнакой.[21] Следовательно, этот перипл, видимо, действительно относится к тому периоду, когда жил Эвтимен, и весьма вероятно, что последний объехал как европейское, так и африканское побережье океана. Итак, в своем упомянутом Марцианом перипле он мог описать побережья обеих частей света. В таком случае его труд по праву заслужил бы название «περὶπλους τῆς ἔξω θαλάσσης»[22] [«Плавание по внешнему морю». — Ред.]. Однако в этих предположениях много спорного, и, несмотря на все старания,[23] нелегко будет получить более надежные сведения о подвигах Эвтимена. Во всяком случае, весьма вероятно, что автором безымянного перипла, использованного Авиеном, также был Эвтимен. Слишком велико совпадение во времени с его периплом по Африке. Если это толкование верно, то можно предположить, что плавание вдоль побережья Африки было предпринято незадолго до закрытия Гибралтарского пролива, а вдоль побережья Европы — вскоре после этого.

Упомянутой Авиеном «колонне Геркулеса» Ηорден[24] и Шультен[25] посвятили специальные исследования. В языке древних словом «колонны» обозначали пределы пути или сферы господства, как показано в другом труде автора.[26] Так, например, остров Уэссан, которым пользовались тартесцы как главным [108] рынком для торговли британским оловом, тоже назывался «колонной севера». Тартесцы, как правило, не заплывали на этот самый северный остров. Поскольку остров поднимается на 42 м над уровнем моря, то сравнение с колонной на крайний случай может быть расценено как чисто зрительное восприятие.

Зиглин считает, что первоначальным автором перипла был «земляк и современник Пифея».[27] Он относит использованный Авиеном перипл к 380 г. до н.э., ибо в нем галлы уже выступают в качестве обладателей Северной Италии.[28] Но так как знаменитое вторжение в Италию через Бреннерский перевал произошло лишь после 400 г. до н.э., то Зиглин считает это событие самой ранней датой для перипла в стихах Авиена. Но этот вывод неоснователен, ибо еще в VI в. до н.э. галлы уже однажды вторглись в Северную Италию.[29] Теория Зиглина опровергается тем, что Тартес, исчезнувший до 300 г. до н.э., в перипле описывается как цветущий город, который автор видел собственными глазами. Противоречит гипотезе Зиглина и тот факт, что основанная до 500 г. до н.э. колония Массилии Эмпорий (Ampurias) на северо-востоке Испании, несмотря на ее очень большое значение, в перипле еще не упоминается.[30] Зиглин пытался опровергнуть это возражение, доказывая, что после стиха 543, в том месте, где могло находиться упоминание об Эмпории, в перипле имеется пробел. Он даже сам присочинил несколько стихов, которые, по его мнению, должны были здесь находиться! Однако предположение Зиглина, видимо, никем не было поддержано. Описание Тартеса как еще существующего города, которое Зиглин вообще не пытается объяснить, окончательно опровергает его догадки. Поэтому можно считать доказанным, что это стихотворное произведение возникло в последней четверти VI в. до н.э.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 11 (Эвтимен в Сенегале)

В конце гл. 11 автор писал, что во время своих плаваний по океану Эвтимен мог достигнуть Сенегала, но не обязательно должен был совершать столь дальние походы. Ведь 2500 лет назад обнаруженные Эвтименом крокодилы несомненно водились еще в небольших речках на северо-западном побережье Африки. Однако проф. Штехов в своем письме обратил внимание автора на то обстоятельство, что за мнимое западное устье Нила могла быть принята только по-настоящему «великая река», а не маленькая речка на побережье, хотя бы в ней и водились крокодилы. Между тем Сенегал — это первая великая река, которую может обнаружить мореход, следующий от Марокко в западном направлении. Итак, вероятность того, что Эвтимен действительно дошел до Сенегала, все же очень велика. Автор считает это предположение весьма обоснованным.

Глава 12. Плавание Ганнона в Западную Африку к «Колеснице богов»

(около 525 г. до н.э.)

1. И решили карфагеняне послать Ганнона в плавание за Столбы Геракла, чтобы основать ливийско-финикийские поселения. И он отправился в сопровождении шестидесяти пятидесятивесельных кораблей, с 30000 мужчин и женщин, съестными и прочими припасами. 2. Отчалив и выехав за Столбы, мы плыли два дня и потом основали первый город, который назвали Тимиатерием. При нем была большая равнина. 3. Затем, направившись к западу, прибыли в Солоенту, к ливийскому мысу [мыс Гир или мыс Кантен], покрытому густым лесом.

4. Здесь, основав храм (богу моря) Посейдону, мы снова двинулись на восток, на полдня пути, пока не пришли к озеру, расположенному недалеко от моря и заросшему многочисленным и высоким тростником. Были тут и слоны и много других животных, которые паслись. 5. Мы поплыли вдоль озера на день пути и населили приморские города, называемые Каракон-Тих, Гитте, Акра, Мелита и Арамвий. 6. Отплыв отсюда, мы прибыли к большой реке Ликсу [Уэд-Дра], текущей из Ливии. У нее ликсистские номады пасли стада. У них мы пробыли некоторое время как друзья. 7. За ними живут негостеприимные эфиопы, населяющие землю, полную диких зверей и перерезанную большими горами, из которых, как говорят, вытекает Ликс. У гор живут люди разнообразных типов, называемые троглодитами;[1] ликситы говорят, что они в беге быстрее лошадей. 8. Взяв у ликситов переводчиков, мы поплыли вдоль пустыни на два дня к югу, а затем на день к востоку. Там нашли мы внутри залива небольшой остров, пяти стадий в окружности. Его мы заселили, назвав Керной.[2] Мы заключили, что он лежит соответственно Карфагену: путь от Карфагена до Столбов равняется пути от них до Керны. 9. Отсюда, проплыв мимо большой реки по имени Хрета [Хремет, или Сегиет-эль-Хамра?], мы прибыли к озеру, на котором было три острова больше Керны. Отойдя от них на [110] день пути, мы прибыли к концу озера, над которым высились огромные горы, полные диких людей, одетых в звериные шкуры. Бросая камни, они отгоняли нас, препятствуя высадиться. 10. Плывя отсюда, мы прибыли к другой реке, большой и широкой, полной крокодилов и гиппопотамов. Вернувшись отсюда, снова прибыли в Керну. 11. Отсюда поплыли на юг и через двенадцать дней прошли мимо земли, которая была вся заселена эфиопами, бежавшими от нас и не ожидавшими нас. Язык их оказался непонятным и для бывших с нами ликситов. 12. В последний день причалили к большим лесистым горам [Сьерра-Леоне?]. Стволы деревьев были разнообразные и душистые. 13. Проплыв мимо них два дня, мы очутились в неизмеримом морском заливе, на обоих берегах которого были равнины. Отсюда ночью мы заметили по всем направлениям с промежутками сверкающие огни, то бóльшие, то меньшие. 14. Запасшись водой, плыли дальше пять дней вдоль земли, пока не прибыли в большой залив, который, по словам переводчиков, называют Западным Рогом. В нем оказались большие острова. На островах — соленые озера, а на озере — другой остров. Сюда мы причалили, но целый день ничего не видели, кроме леса, а ночью — много зажженных огней; слышали звуки флейты, кимвалов и тимпанов и сильные крики. Нами овладел страх, и прорицатели велели оставить остров. 15. Поспешно отплыв, мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее огромные огненные потоки выливались в море. Страна недоступна вследствие жары. (ταχὺ δ’ ἐκπλεὺσαντες παρημειβομεθα χώραν διάπυρον θυμιαμάτων. μεστοὶ δ’ἁπ’ αὐτῆς πυρώδεις ρύακες ἐνέβαλον είς τῆν θάλατταν. ἡ γῆ ὑπό θέρμης ἄβατος ἠν). 16. Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидели землю, полную пламени. В середине был весьма высокий огонь, больше, чем другие. Казалось, что он касался звезд. Днем это оказалось величайшей горой, называемой Феон-Охема, Колесница богов. 17. Через три дня, проплыв пламенные потоки, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом. 18. В глубине залива был остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины, с телами, покрытыми шерстью. Переводчики называли их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли поймать, они все убежали, цепляясь за скалы, защищаясь камнями. Трех женщин мы схватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за ведшими их. Убив их, мы сняли с них шкуры и привезли в Карфаген. Дальше мы не плавали. У нас не хватало припасов.[3] [111]

* * *

Ганнон, ливиец родом, двинувшись из Карфагена, выплыл в море через Геркулесовы столбы, имея слева Ливийскую землю. Он плыл по направлению к востоку (ἓστε μὲν πρὸς ἁνίσχοντα ηλιον ὁ πλόος αὑτῲ ὲγένετο) 35 дней. Когда он повернул к югу (ὡς δὲ δή ἑς μεσεμβρίην ἔξετράπετο), то встретился с большими трудностями: с недостатком воды, с палящей жарой, с потоками огня, вливающимися в море.[4]

* * *

Существовали комментарии карфагенского вождя Ганнона, который в период расцвета пунического государства получил приказание разведать очертания берегов Африки.[5]

Ганнон в эпоху могущества Карфагена прошел от Гадеса до аравийской страны и описал это плавание; в то же самое время Гимилькон был послан исследовать внешние границы Европы.[6]

* * *

…Карфагенянин Ганнон, который был послан на разведку своими соотечественниками, выйдя через пролив в океан, обогнул большую часть Африки… карфагенянин Ганнон вернулся, как он сам говорит, не потому, что прекратилось море, а потому, что ему не хватало съестных припасов.[7]

* * *

В период расцвета пунического государства Ганнон, объехав Мавританию и обогнув южную дугу материка, при благоприятных условиях совершил морское путешествие к границам Аравии.[8]

* * *

Только в единственном документе, а именно в «Codex Heidelbergensis, 398», относящемся к X в., сохранились сведения об одном из самых значительных географических исследовательских путешествий древности в виде описания морского похода карфагенского суфета Ганнона к «Колеснице богов». Это важнейшее, хотя и краткое описание впервые было опубликовано в печати в 1533 г.[9] и с тех пор, вплоть до наших дней, часто обсуждалось [112] и комментировалось.[10] Особенно ценны комментарии голландца Кана.[11] Вопрос о том, какого места на побережье Африки достиг в своем плавании Ганнон и какую гору он назвал «Колесницей богов», в настоящее время, видимо, окончательно решен. Теперь перед нами в основных чертах предстала ясная картина подвигов древних исследователей, которые за одну отважную экспедицию достигли примерно того же, на что португальским мореходам XV в. потребовалось почти 70 лет. Впрочем, отдельные детали плавания Ганнона все же остаются неясными.

Отчет о походе, по-видимому, был составлен самим Ганноном — руководителем экспедиции. На это указывает не только первое лицо «мы», в котором выдержано повествование, но и особенно тот факт, что рассказ сохранен в виде надписи в карфагенском храме Кроноса (Ваала?). Такую честь могли оказать только подлинному отчету руководителя экспедиции. О путешествии Ганнона, по-видимому, знал уже Эвдокс во II в. до н.э., между тем как Геродот в V в. не имел о нем никаких сведений.

Считается, что единственный сохранившийся греческий перевод «передан с ошибками».[12] Во всяком случае, в нем нет конца.[13] Впрочем, как будет показано ниже, утеряны, вероятно, и другие части. По своей чрезвычайной лаконичности, отсутствию фантазии и трезвости этот отчет о путешествии не знает себе равных. Остается неясным, объяснялась ли такая сжатость изложения ограниченной поверхностью стены храма, не позволявшей писать более распространенно, или Ганнон был по характеру сухим дельцом и хотел сообщить только самое необходимое с военной лаконичностью. Сомнительно также, прав ли был Плиний, не всегда сообщавший надежные сведения, когда писал,[14] будто Ганнону было поручено обследовать «очертания берегов Африки».

Мнения о том, к какому времени относится поход Ганнона, с давних пор расходились. Сохранившийся отчет не содержит никаких указаний по этому поводу. Долго считали совершенно очевидным, что плавание вряд ли могло [113] быть совершено до 450 г. до н.э., так как Геродот, писавший в 440—430 гг. до н.э., ничего о нем не сообщает. Поэтому уже Лелевель считал правильным отнести экспедицию к 450 г. до н.э.[15] Многие последовали его примеру, и прежде всего Иллинг.[16] Даже совсем недавно Дебриц[17] сделал вывод, будто «Ганнон не мог совершить свой поход до экспедиции Сатаспа». Это заключение основано на том, что Геродот, знавший об экспедиции Сатаспа (см. ниже, гл. 18), ничего не сообщает о плавании Ганнона. Впрочем, подобный вывод следует признать ошибочным.

Дело в том, что Геродот был прекрасно осведомлен обо всем, что касалось Персии, но о Западном Средиземноморье у него были очень скудные сведения. О Карфагене и карфагенянах Геродот тоже сообщает крайне мало и ни одним словом не упоминает о таких городах, как Массилия или Рим. Поэтому вывод, основанный на умолчании, будто экспедиция Ганнона не могла совершиться до Геродота, ибо иначе последний сообщил бы о ней, совершенно неоснователен. Как мы видели выше, карфагеняне хранили отчет Ганнона о его экспедиции в храме, как в архиве, и старались как можно меньше рассказывать чужеземцам о своих выгодных торговых связях. Как же можно удивляться тому, что Геродот ничего не знал об открытиях карфагенян в океане. Карфагенский храм хранил свою тайну до тех пор, пока Полибию не удалось посетить его и скопировать надпись.[18] Разумеется, Геродот не мог ничего знать о плавании Ганнона.

Умолчание Геродота немало способствовало тому, что порой подвергали сомнению даже достоверность всего отчета,[19] однако без достаточной аргументации. Во всяком случае, все новейшие авторы, занимавшиеся этим вопросом, вполне уверены в исторической надежности документа.

Впрочем, два соображения позволят, возможно, установить более точно дату плавания Ганнона. Уже в 1829 г. Клуге[20] указывал на одно важное обстоятельство: организованная при содействии правительства колониальная экспедиция, в результате которой выехало за пределы страны и поселилось в далеких колониях 30 тыс. карфагенян, ни в коем случае не могла состояться после величайшей катастрофы при Гимерах в 480 или 479 г. до н.э. В результате сражения при Гимерах в Сицилии Гелон Сиракузский полностью уничтожил карфагенское войско численностью якобы в 300 тыс. человек.[21] [114] Какому сомнению ни подвергалась бы эта огромная цифра, ясно одно: после битвы при Гимерах правители Карфагена в течение многих десятилетий не могли стремиться к расширению вывоза людей или способствовать этому. Тем самым битва при Гимерах становится датой, после которой плавание Ганнона не могло состояться. На ту же дату, до события при Гимерах, ясно указывает и сообщение Плиния,[22] который пишет, что экспедиция происходила «Karthaginis potentia florente» [в эпоху могущества Карфагена. — Ред.]. Клуге датирует плавание примерно 510 г. до н.э. Возможно, что это приблизительно верно. В таком случае весьма вероятно, что наш Ганнон и носивший то же имя отец[23] павшего при Гимерах карфагенского полководца Гимилькона одно и то же лицо.

Имеется, впрочем, еще одна отправная точка для определения даты плавания Ганнона. В перипле упоминается основание колонии Мелиты. Этот город назван еще в двух фрагментах Гекатея,[24] следовательно, он должен был существовать в его время. Большое плавание Гекатея по западной части Средиземного моря может быть отнесено лишь к 516—500 гг. до н.э.[25] О городе Мелите (Мелиссе) Гекатей услышал, видимо, в Гадесе, ибо здешние суда еще посещали его.[26] Следовательно, Мелита была основана несколько раньше, примерно в 530—520 гг. до н.э., и именно к этому времени можно с уверенностью отнести плавание Ганнона.

Фробениус, нашедший в большой дуге Нигера следы весьма древней африканской культуры, которые он в слишком смелом полете фантазии пытался даже связать с Атлантидой Платона, высказывал мнение, будто карфагеняне умышленно отправились в Гвинейский залив, чтобы разведать там области, где торговали древние финикияне.[27] По мнению автора, об этом не могло быть и речи. Ничем не доказано и совершенно невероятно, что финикияне вели торговлю так далеко на юге. Границей их плаваний по океану на юге, по-видимому, были Канарские острова, а на севере — город Тартес.[28] Автор совершенно исключает возможность того, что карфагеняне пытались проследить торговые связи финикиян, ибо в этом случае официальный отчет Ганнона упоминал бы о высадке и разведке в районе Нигера и т.д. Не следует пытаться прочесть в древних сообщениях больше того, что в них действительно написано!

Весьма вероятно, что путешествие Ганнона имело еще побочной целью найти, если это окажется возможным, новые, выгодные для торговли области. Впрочем, этих надежд экспедиция явно не оправдала, ибо карфагеняне, по-видимому, больше не посещали открытого Ганноном побережья. Места, [115] которые посетил Ганнон, не были совсем неисследованными; о той части побережья, где он побывал, имелись уже некоторые сведения. Об этом свидетельствует тот факт, что от устья Ликса были взяты переводчики. Примечательно также, что эти переводчики могли указать названия некоторых открытых экспедицией мест («Западный Рог», «Колесница богов» и т.д.). Что же касается названия «Колесница богов», то оно в единственной сохранившейся рукописи «Godex Heidelbergensis, 398», очевидно, передано неточно. Имеются серьезные основания предполагать, что в первоначальном греческом тексте было написано не θεῶν ὄχημα (Феон Охема, то есть «Колесница богов»), а θεῶν οἴκημα (Феон Ойкема, то есть «Местожительство богов, Обиталище богов» или «Гора богов»).

Это указание подводит нас к важнейшему вопросу: какого же пункта на западном побережье Африки достиг Ганнон в своем плавании? Мнения на этот счет расходятся. Местоположение «Южного Рога», откуда Ганнон повернул назад, а также находящейся на расстоянии нескольких дней пути от него к северу «Колесницы богов» ученые помещают на различных участках побережья, между Марокко и Габоном или бухтой Кориско в современном Конго. Херен принимал мыс Зеленый за «Колесницу богов»,[29] в то время как Маннерт, Риттер и Бугенвиль помещали ее между мысами Пальмас и Три-Пойнтс.[30] Гумбольдт отождествлял ее даже с пиком Тенерифе,[31] Энц — с пиком Нинго.[32] Лишь с 1863 г. толкователи решились обратить свои взоры в глубину Гвинейского залива и отнести название «Колесница богов», или «Обиталище богов», к единственной высокой горе всего западного побережья Африки, а именно к Камеруну (4075 м),[33] которую еще и теперь африканцы называют «Монго ма лоба», то есть «Гора богов».[34] Начиная с 1884 г. число сторонников этой гипотезы все увеличивается.[35] Раньше исследователи отказывались верить в возможность столь дальнего плавания Ганнона и соглашались признать за «Колесницу богов» Ганнона либо мыс Зеленый, либо гору Какулима в Сьерра-Леоне. Однако Какулима возвышается всего лишь на 918 м и вся покрыта лесом, так что проплывающему мимо нее моряку она ни в какой мере не может казаться ὄρος μέγιστον [высочайшей горой. — Ред.]. Кроме того, с проходящего парусника эта гора видна не в течение четырех, а самое большее в течение полутора дней. Несмотря на это, Уккерт, Мюллер, Вивьен де Сан-Мартен, Кан, Фишер и другие сочли возможным присоединиться к гипотезе, отождествляющей «Колесницу богов» с Какулимой, ибо в северо-западной части Африканского материка вблизи побережья [116] нигде нет более высокой горы. К тому же считалось невозможным, что Ганнон мог зайти в Гвинейский залив. Еще недавно Вестерман ошибочно, утверждал, будто Ганнон проник «никак не далее Сьерра-Леоне».[36] Главным основанием для этого вывода послужила указанная в отчете Ганнона продолжительность плавания (32 дня), которая для захода в глубь Гвинейского залива казалась совершенно недостаточной. При благоприятной погоде в знакомых водах скорость древних парусников обычно не превышала 1000-1200 стадиев, то есть 185-220 км в сутки.[37]

Ганнон, который зачастую был вынужден пользоваться окольными путями, проявлял осторожность при плавании в незнакомых ему морях и, видимо, часто останавливался ночью. Отсюда следует, что за 32 дня он вряд ли мог пройти больше 2000 км, что соответствует расстоянию между Гибралтарским проливом и входом в Гвинейский залив. Следует, однако, принять во внимание, что Ганнон во многих случаях не указывал, как долго он находился в пути. Так, не указан, например, срок плавания от Тиматериона до Солоенты и от Арамвия до Ликса. Кроме того, весьма вероятно, что в сохранившемся до нас отчете есть пробелы. То место у Арриана, которое относится к путешествию Ганнона, содержит подробности, отсутствующие в отчете. Арриан подчеркивает, что после 35 дней пути плывшие на юг мореходы повернули на восток. Это, по мнению автора, неопровержимо доказывает, что они обогнули мыс Пальмас, после которого на Африканском материке нет никакой другой высокой горы, кроме Камеруна.

В оригинале отчета ничего не говорится о 35-дневном путешествии на юг, нет и упоминания о повороте береговой линии на восток, а затем снова на юг, как это действительно наблюдается в Гвинейском заливе. Но, с другой стороны, Арриан не мог присочинить эти вполне согласующиеся с фактами подробности. Остается предположить, что Арриан имел возможность пользоваться более полным отчетом, чем тот, который дошел до нас. Вполне вероятно, что плавание продолжалось 35 дней до входа в Гвинейский залив, где поворот береговой линии вынудил мореходов «повернуть курс кораблей на восток». А затем новый поворот к югу действительно привел их в район Камеруна, находящегося как раз во внутреннем углу Гвинейского залива. Поэтому, как кажется автору, рассказ Арриана убедительно доказывает, что в своем плавании, длительность которого точно установить невозможно, но которое, несомненно, продолжалось несколько месяцев, Ганнон достиг Камеруна или даже более далекой местности. Зиглин также безоговорочно присоединяется к этому мнению.[38]

Предположение почти превращается в уверенность, если учесть, что извержение вулкана, которое, по-видимому, наблюдал Ганнон, ни в каком другом месте Западной Африки, кроме района горы Камерун, произойти не могло. Ведь никакого другого вулкана, действующего или извергавшегося в близкую к нам геологическую эпоху, на западном побережье Африки нет. [117] Нет там и никакой другой горы высотой несколько сот метров. Ганнон, конечно, видел и пожары, которые издавна вызывали туземцы зимой, когда высыхала трава, для облегчения охоты. Раньше считали, что пламя, которое наблюдали мореходы, объяснялось только этими пожарами. Однако из-за густых мангровых зарослей, покрывающих побережье, пожар никогда не доходил до залива, а возле Камеруна не спускался ниже 2000 м над уровнем моря. Такой пожар не мог бы вызвать высокого пламени, которое «касалось звезд», как наблюдалось на этой «величайшей горе». Никак не могло случиться, что из-за такого пожара страна сделалась для карфагенян «недоступной вследствие жары». Все эти данные можно объяснить лишь извержением вулкана с мощным излиянием лавы. Казавшееся ранее убедительным указание на то, что Камерун — потухший вулкан, теперь потеряло силу, ибо в 1909, 1922 и 1925 гг. происходили его извержения. К тому же в феврале и марте 1922 г. при извержении было обнаружено поразительное сходство со всеми явлениями, наблюдавшимися Ганноном, вплоть до стекающих в море потоков раскаленной лавы.[39] Итак, по-видимому, окончательно и безоговорочно доказано, что «Колесница богов» Ганнона — это гора Камерун и что карфагенянин действительно почти достиг экватора!

Обсудим еще коротко указание Плиния, будто Ганнон дошел до «границ Аравии» (см. стр. 111). Не приходится доказывать, что это сообщение нельзя понимать дословно. Древние, очевидно, считали, что Ганнон достиг южной оконечности Африки, которая якобы расположена вблизи экватора. Там он пребывал недалеко от Prasurn promonturium (мыс Прас, см. гл. 59) или в аналогичном месте на восточном побережье, которое еще раньше иногда посещали арабские корабли. С этой же ошибкой, отождествляющей южную часть Гвинейского залива с Prasum promonturium, мы встречаемся еще в конце XV в. (см. гл. 194). «Границы Аравии», о которых упоминает Плиний, находятся в тропической Западной Африке и нигде больше.[40]

Что подразумевалось под «гориллами», нельзя установить точно. Если отвлечься от современного значения этого слова, то под ним с одинаковым успехом можно подразумевать людей и обезьян. Предположение, что эти существа были людьми, опровергается их сильной волосатостью, особенно подчеркнутой в отчете Ганнона. Между тем у чистокровных негров, о которых здесь только может идти речь, волосы растут лишь на голове. Впрочем, сообщение о том, что мужчины бросали в путешественников камни, заставляет предполагать, что они встретились с людьми, ибо, согласно справке консультанта автора — зоолога Штехова (Мюнхен), — «ни одно животное не пользуется орудиями». Следовательно, одно из этих сообщений было ошибочным.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[457]

[…]

К гл. 12 (плавание Ганнона по Гвинейскому заливу)

Друг автора проф. Штехов обратил его внимание на некоторые неточности использованного им перевода греческого текста сообщения о плавании Ганнона.

Перевод Иллинга[41] считается до настоящего времени самым лучшим, однако и в него вкрались серьезные ошибки.

Вот важнейшие из них:

1. Греческий текст φίλοι γενόμενι следует передавать не через выражение «как если бы мы с ними были друзьями», а «поскольку мы с ними были друзьями» [в русском переводе: «как друзья» — Ред]. Отсюда вытекает, что карфагеняне еще раньше познакомились с районом Уэд-Дра и с населявшими его ликсами. Возможно, мы имеем здесь дело с той же местностью, к которой относится сообщение о немой торговле карфагенян путем обмена золота из района Сенегала–Нигера.[42] [458]

2. Оставленный Гезнером греческий текст[43] τοῖςπέτροες βάλλοντες [«кидая камни». — Ред.] был переделан Иллингом на τοῖς πτεροῖς βάλλοντες [«кидая перья». — Ред.], так как «горилл» он без дальнейших рассуждений принимал за людей. Оба толкования текста в одинаковой степени сомнительны, что видно хотя бы из немотивированного применения артикля τοῖς. В единственной сохранившейся рукописи стоят слова τοῖς μειpίoις, которые трудно понять, ибо они означают «кидая подходящие предметы». Эта фраза не дает ответа на важнейший вопрос, чем же именно защищались «гориллы».

Проф. Штехов достаточно хорошо изучил текст и сделал новый во всех отношениях безупречный перевод.[44]

При переработке гл. 12 автор, к сожалению, не знал о появившейся незадолго до этого короткой статье Германа, погибшего в 1945 г. при бомбардировке. Эта статья была опубликована в научно-популярном журнале, где никому не пришло бы в голову искать новое исследование спорных проблем.[45]

Герман бросил в адрес автора этих строк упрек, который представляется ему незаслуженным. Здесь мы приведем только некоторые выдержки из его статьи. Герман высказывает некоторые вполне приемлемые предположения. Тот факт, что он датирует плавание Ганнона 530 г. до н.э., Али — 520 г.,[46] а автор этих строк — «примерно 525 г.», очевидно, не имеет существенного значения. Автор не возражает против датировки Германа. За 530 г. говорит ссылка Германа на то обстоятельство, что заложенный Ганноном крупный город Солоент и воздвигнутый им алтарь богу Посейдону упоминаются еще Скилаком,[47] который, согласно Гезингеру, жил несколько раньше Гекатея (около 517 г.).[48] С полным основанием Герман поставил под сомнение сообщение о том, что Ганнон якобы забрал с собой целых 30 тыс. колонистов, разместил их на 60 кораблях и доставил в Северо-Западную Африку. Ведь Геродот как-то отметил, что античные суда даже в военное время могли вместить только 80 человек.[49] Отсюда следует, что число переселенцев могло составить 3 тыс., а не 30 тыс. К тому же сильное преувеличение цифр было широко распространено в древних источниках.

Заслуживают внимания также попытки Германа расшифровать восточные названия географических объектов, приведенные Ганноном, во всяком случае, на отрезке его пути до Ликса. Правда, дальнейшие догадки по локализации названий представляются в большинстве случаев сомнительными. Герман и Иллинг предлагают следующее толкование: Тимиатерий — Мехдия; Солоент — мыс Гир; Ампелузия — мыс Эспардель; Каракон-Тих — Сафи; [459] Гитте — Суэра; Акра — Агадир; Лике — Уэд-Дра; Керна — в устье Сегиет-эль-Хамры; Мелита — в устье Уэд-Суса; Арамвий — в устье Нуна; Западный Рог — в устье Кестоса [Либерия. — Ред].

Предположения Германа при идентификации названий к югу от Ликса, разумеется, нас не удовлетворяют, ибо они вытекают из его petitio principii, якобы «Колесницей богов» могла быть только гора Какулима в Сьерра-Леоне. Отсюда Герман делает заключение, что Ганнон не заплывал дальше острова Шербро, предполагаемого «Южного Рога» его отчета. Точка зрения Иллинга на этот вопрос, несомненно, яснее, ибо он помешает «Южный Рог» в бухте Кориско или в бухте Габон. Герман, правда, допускает, что отчет Ганнона дошел до нас не полностью, но все же заявляет, что его плавание не могло продолжиться до Сьерра-Леоне, ибо оно длилось всего 32 дня. Очевидно, Герман не обратил внимание на доказательство автора этих строк. Ведь, согласно данным Арриана, экспедиция Ганнона, несомненно, завела его гораздо южнее, так как через 35 дней он увидел, что берег Африки уходит на восток, а «позднее» опять поворачивает на юг. Отсюда, несомненно, следует, что карфагенский мореплаватель проник далеко в Гвинейский залив.

Для того чтобы не согласиться с утверждением автора, что только вулкан Камерун соответствует описанию «Колесницы богов», Герман искажает отчет Ганнона и дает ему казуистическое толкование., неприемлемое в наши дни. Чтобы объяснить «величайшую гору», которую можно было видеть с плывущего корабля на расстоянии 4 дней пути, «весьма высокий огонь» на ее вершине и низвергающиеся «огненные потоки», Герман возвращается к старому искусственному толкованию. Он понимает под этими явлениями степные или даже лесные пожары! При этом Герман пренебрегает тем, что при степных пожарах трава только тлеет и огонь не поднимается высоко к небу, а тропические влажные леса из-за высокой влажности вообще не могут гореть. «Огненные потоки» Герман толкует еще более неправдоподобно, отрицая все накопленные этнографами знания о народностях Африки.

Он утверждает, якобы туземцы бросали в реки гигантские пылающие вязанки дров. Трудно понять, зачем понадобилось Герману придумывать такие гипотезы, противоречащие законам физики и психологии и не отвечающие культурно-историческим данным. И все это только для того, чтобы не согласиться с единственно приемлемым предположением о лавовых потоках, низвергавшихся с вулкана Камерун, то есть с картиной, наблюдавшейся также в 1922 г. Герман, как географ, должен был знать о том, что Камерун, долго считавшийся потухшим вулканом, в 1922 г. действовал весьма активно и изверг очень мощные потоки лавы. Тем не менее этот исследователь писал о «мнимом (!) вулканическом характере горы Камерун».

Еще в 1896 г. заслуженный немецкий геолог Штромер фон Рейхенбах признал тот факт, что ганноновой «Колесницей богов» мог быть только Камерун.[50] [460]

Итак, непостижимо, почему Герман продолжал настаивать на своей Какулиме, которая никогда не была вулканом. Высота Какулимы, по сообщению Банзе, составляет 910 м. Герман не согласился с этими данными и назвал цифру 1020 м. Возможно, это верно. Но что же от этого изменяется? Покрытая тропическим лесом гора с пологими склонами не могла показаться «очень высокой», и ее нельзя было видеть с проходящего мимо корабля на расстоянии 4 дней плавания. Не могла также Какулима изрыгать высокое пламя, не будучи вулканом.

В изучение плавания Ганнона недавно был сделан важный вклад новым исследованием Штехова, которое, вероятно, раз и навсегда положит конец всем догадкам о Какулиме.[51]

Штехов исходит из предположения, что Ганнон по поручению своего правительства повторил плавание Нехо вокруг Африки (гл. 9), только в обратном направлении, чтобы вернуться на родину через Египет. Это предположение недоказуемо и не обязательно, но правдоподобно. Если допустить, что так оно и было, то Штехов должен присоединиться к гипотезе, согласно которой экспедиция состоялась «между 537 и 526 гг., так как после вторжения персов в Египет в 525 г. ни о каком возвращении через эту страну нельзя было и помышлять». Впрочем, вопрос о том, состоялось ли плавание Ганнона в 530 или 525 г., имеет второстепенное значение.

Гораздо важнее высказывание Штехова по вопросу о гориллах, так как, насколько известно автору, в данном случае впервые выразил свое мнение специалист-зоолог. Штехов убедительно доказал, что под гориллами, несомненно, нужно подразумевать так называемых человекообразных обезьян. Уводящие нас в сторону толкования, снова выдвинутые Германом, якобы под гориллами следует подразумевать людей или шимпанзе и павианов, совершенно исключаются. Подчеркнутая в сообщении Ганнона сильная волосатость горилл исключает предположение о людях, ибо тело негра, кроме головы, почти лишено волосяного покрова. Что же касается шимпанзе и павианов, то встреча с ними была невозможна, и мы должны «с абсолютной уверенностью» (Штехов, Прелль) отказаться от этой догадки так как обезьяны эти слишком слабы и слишком добродушны, чтобы карфагеняне могли иметь с ними опасные стычки, о которых упоминается в источнике. Название «горилла», очевидно, произошло от искаженной передачи туземного слова «гуяла» (нгуяла), которым всегда обозначались крупнейшие обезьяны.[52] Это слово распространено только в Гане. «Если бы карфагеняне доплыли лишь до Какулимы, то они не могли бы услыхать там слово «гуяла» в применении к «диким людям», ибо там нет ни этих обезьян, ни этого слова» (Штехов). Достойно внимания и указание Штехова на то место в отчете о плавании Ганнона, где сообщается, что название «горилла», относящееся к «диким людям», карфагеняне узнали от переводчиков, которых они [461] взяли с собой с Ликса (Уэд-Дра). Отсюда Штехов заключает, что ликсы еще до Ганнона заходили далеко на юг. Переданное автором сообщение Штехова о том, что «нет такого животного, которое могло бы пользоваться орудиями», этот зоолог теперь отвергает, о чем он сообщил в письме от 20 апреля 1948 г.

«Положение, гласящее, что «нет такого животного, которое могло бы пользоваться орудиями», теперь уже не состоятельно. Мы заучили его 35 лет назад, когда были еще студентами. Тогда это считалось догмой, которая фигурировала и в объемистом учебнике по биологии Гессе Дофлейна. Я недавно консультировался по этому вопросу с проф. Гекком, опытнейшим работником зоологического сада, который в течение 20 лет наблюдал за психикой 45 шимпанзе и орангутангов, то есть работал в этой области больше чем кто-либо другой в мире. Он сказал мне, что человекообразные обезьяны очень охотно хватают камни и, защищаясь, бросаются ими, нанося удары. Иначе говоря, обезьяны все же пользуются орудиями. В том же случае, если искаженное в тексте слово metriois должно читаться как petriois (такое искажение могло быть допущено из-за сходства букв «мю» и «пи»), то возможно, что фраза означала «защищаясь камнями». Такое чтение тоже отнюдь не исключает, что карфагеняне встретились с настоящими гориллами.

В остальном все данные текста весьма убедительно свидетельствуют о том, что речь идет о настоящих гориллах, а не о пигмеях. Основываясь на этом, Гекк сообщил мне, что встреченные мореплавателями животные могли быть только гориллами. Сообщение о том, что все тело этих зверей было покрыто длинными волосами и что они кусали и царапали вооруженных карфагенян, никак не подходит к первобытным племенам пигмеев. Гекк в полном согласии со мною отвергает также версию Германа о шимпанзе».

Этим почти окончательно доказывается, что «гориллами» Ганнона были хорошо известные крупные обезьяны, а не люди. В свою очередь эти обезьяны свидетельствуют о том, что карфагеняне достигли Камеруна. После обмена мнениями с проф. Штеховым автор этих строк опубликовал статью, в которой еще раз собрал воедино все доказательства в пользу того, что карфагеняне достигли Камеруна.[53] Проф. Штехов в уже упоминавшейся статье от 1944 г. в свою очередь привел не менее 7 доводов против плавания Ганнона до Какулимы и в защиту гипотезы о достижении им Камеруна. К числу этих доводов относятся: очень высокие горы; вулканическое извержение; встреча с сильно волосатыми «дикими людьми»; название «горилла»; упоминание Сатаспом о пигмеях (гл. 18), которых сам перс ни в коем случае не должен был увидеть в Западной Африке, а мог только услышать о них от карфагенян (пигмеи же могли повстречаться только в Камеруне); очень важное сообщение Арриана (стр. 111), а также упоминание Ганнона, по существу, не разгаданное, о наличии у туземцев системы сигнализации при помощи барабанов. Все эти отличительные признаки недвусмысленно указывают на Камерун, но не один из них не подходит к Сьерра-Леоне. [462]

Далее Штехов приводит убедительные доказательства того, что плавание Ганнона до «Южного Рога» длилось по крайней мере 70 дней, а вся экспедиция туда и обратно заняла не менее 5 месяцев.

Упоминаемые в отчете Ганнона слоны, встреченные в районе Атласа, не должны вызывать сомнений. Ведь в те времена Сахара и примыкающие к ней области были гораздо богаче водой, растительностью и дикими зверями (см. ниже), чем теперь. К этому следует добавить, что француз Дульс обнаружил за Сегиет-эль-Хамрой древние рисунки на камнях с изображением слонов, жираф и бегемотов.[54]

Абсолютную надежность отчета Ганнона нельзя опровергнуть ни по одному пункту. Его трезвость и бесцветность только подтверждают наши выводы. Ведь еще Монтескье, который назвал отчет Ганнона «прекрасным обломком древности», высказал как-то очень правильную мысль: «Великие люди пишут всегда просто, потому что они больше гордятся своими делами, чем своими словами».[55]

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 12 (Ганнон)

Прежде исследователи не имели ни малейшего представления о том, как датировать экспедицию Ганнона. По сообщению Риттера,[56] Госселин[57] (1791 г.) относил ее к 1000 г. до н.э., а Бредов[58] (1801 г.) — к 770 г. до н.э.

Глава 13. Плавание Гимилькона к Оловянным островам

(около 525 г. до н.э.)

Обычно было для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстримнид.[1] Но и поселенцы Карфагена, и народ, который жил у Геркулесовых Столбов, не раз в моря езжали эти. Пуниец Гимилькон, который сообщает, что сам он на себе все это испытал на деле, с трудом доплыв сюда, говорит, что сделать такой путь возможно только в четыре месяца; тут нет течений ветра, чтобы гнать корабль; ленивая поверхность тихих вод лежит недвижно. Надо прибавить вот что еще: среди пучин растет здесь много водорослей, и не раз, как заросли в лесах, движенью кораблей они препятствуют. К тому же, по его словам, и дно морское здесь не очень глубоко, и мелкая вода едва лишь землю покрывает. Не раз встречаются здесь и стаи морских зверей, и между кораблей, ползущих очень медленно, с задержками, ныряют чудища морей.[2]

* * *

Отсюда, говорит он, мрак одевает воздух, как будто какое одеяние, всегда густой туман нависает над пучиною, и сумрачные дни не разгоняют туч над ним.[3]

* * *

Со времени выхода в свет первого издания этого тома (1936 г.) часто обсуждавшаяся проблема источников олова у древнейших цивилизованных народов получила совершенно новое толкование, подкрепленное археологическими исследованиями. Ясность в этот вопрос внесли главным образом три работы Виттера, Квиринга и Госсе.[4]

Вся проблема в целом предстает перед нами в новом свете. [119]

В течение последнего столетия исследователи по-разному пытались ответить на вопрос о древних источниках олова. В настоящее время они совсем отказались от мнения, будто олово получали из Азии, и признали полную автаркию Европы в этом отношении. Виттер в своем исследовании подвел следующий итог современных споров по этому вопросу:

«В настоящее время мы вынуждены довольствоваться тем, что нордическая культура каменного века в Центральной Германии сделала первый и древнейший шаг к использованию металла в III тысячелетии до начала нашего летосчисления. Это событие, имевшее огромное значение для европейской культуры, заложило основу для всей позднейшей добычи и обработки металлов».[5] При разработках месторождений меди было замечено, что особенно полезными оказывались случайные, естественные примеси олова. «Медные и оловянно-медные сплавы в большом количестве»[6] впервые были получены в Фогтланде у Плауэна. Но поскольку содержащие олово сплавы меди вообще не редкость, следует предположить, что это важное открытие было сделано в разных местах земного шара[7] и представляло собой первый робкий шаг к систематическому производству благородной бронзы. Когда-то богатейшие, а ныне сильно истощенные европейские запасы олова находились на Корнуэлле. Их открыли и начали разрабатывать примерно в начале II в. до н.э.[8] Впрочем, раньше для выплавки бронзы использовались, видимо, быстро истощившиеся залежи олова Бретани у Питриака и Латейедера, а также в Лиможе. Небольшие итальянские месторождения олова (у Кампильа-Мариттимы, Монте-Рамболо, Кампо-дела-Бюке, Темперино и Масса-Мариттимы), а также греческое возле Дельф были слишком незначительны и неудобны для разработки, чтобы играть сколько-нибудь заметную роль.[9] Бронза средиземноморских стран в глубокой древности, во всяком случае, была преимущественно пиренейского происхождения.

В те далекие времена олово никак нельзя было привозить из Азии. Веским доказательством этого положения служит тот факт, что в Египте, на Крите и Лесбосе бронзовый век начался уже около 2750 г. до н.э., между тем как во всей Передней Азии бронза оставалась неизвестной примерно до 2050 г. до н.э. К этому следует добавить констатацию Квиринга, что «во всей Северной Африке, Передней Азии (за исключением двух месторождений), на Кавказе, в Малой Азии, на Кипре, в Греции и на ее островах нет залежей оловянной руды».[10] [120]

Бронза, как известно, имела огромное значение в истории культуры. Железо стали ценить лишь примерно в XIV в. до н.э., когда научились посредством закалки превращать его в сталь. Подобно этому и медь, которую раньше других металлов начали применять в большом количестве для хозяйственных нужд, долго использовалась лишь в ограниченных целях, ибо она была слишком мягкой и гибкой. Только когда удалось придать меди необходимую твердость, в сплаве с другими металлами, начался бронзовый век, сыгравший такую важную роль в дальнейшем развитии культуры. Бронза представляет собой сплав меди и олова, причем наилучшей пропорцией признано 90% меди и 10% олова. Эта «классическая» пропорция, насколько известно, впервые была открыта на Пиренейском полуострове.

Возможно, что добыча металлов достигла здесь расцвета благодаря влиянию Египта. Согласно Шарффу, золото и медь употреблялись еще в додинастическом Египте, в так называемый период Амра, около 4500—4200 гг. до н.э.[11] Богатейшие месторождения этих металлов находились тогда на Пиренейском полуострове; и Шарфф считает возможным, что торговые сношения между Египтом и Испанией начались уже в ту весьма древнюю эпоху. Испанские реки были относительно богаты золотом, и могло случиться, что при его добыче было обнаружено также олово, которое встречается только в реках Испании и некоторых реках Центральной Франции.[12] В Испании главные месторождения олова встречались в Астурии, в Абланде у Саласа и в Салабе у Рибадео, а в Южной Португалии — у Ассонобы.[13] Впрочем, возможно, что разработка основных месторождений началась лишь много времени спустя после открытия россыпей. На территории, принадлежащей теперь Испании и Португалии, россыпное олово добывалось в северо-западных реках, главным образом в Тахо, Дуэро, Силе и Миньо, видимо, уже с начала III в. до н.э. Позднее постепенно открыли секрет изготовления бронзы, который, очевидно, тщательно скрывали от иноземцев. Страны Восточного Средиземноморья, вероятно, ничего о нем не знали и поэтому были вынуждены ввозить бронзу, пользовавшуюся большим спросом, с Пиренейского полуострова. Ни в Древнем Египте, ни на Крите, ни в Передней Азии — нигде не были найдены слитки олова. Это доказывает, что «египтяне и медники Передней Азии, видимо, получали только готовую бронзу».[14] Поскольку в истоках Гвадалквивира тоже имелось месторождение олова,[15] вполне возможно, что оно здесь некогда добывалось. Итак, для определенного периода были правдивы поэтические строки Авиена, будто эта река несла олово в Тартес.[16] [121]

Когда испанские месторождения оказались недостаточными, чтобы удовлетворить растущую потребность в олове людей бронзового века, древние иберийцы Андалузии, видимо, начали искать этот довольно редкий металл в других местах. Им, очевидно, удалось добиться успеха как на территории современной Франции, так и на Британских островах. Об этом, однако, можно только предполагать, ибо, естественно, никаких письменных свидетельств с тех древних времен (2000 г. до н.э.) не сохранилось. Лишь археологические находки красноречиво свидетельствуют об этом. Залежи олова в Бретани и Лимузене частично разрабатывались еще с 2100 г. до н.э.,[17] но истощились уже за много столетий до Гомера.[18] Только британские месторождения, находившиеся преимущественно в Корнуэлле, долгое время сохраняли свое значение. Разработка месторождений Корнуэлла началась еще в доисторические времена.[19] В период своего расцвета Тартес был торговым посредником, но еще до его возвышения (около 1200 г. до н.э.) эта часть Испании выполняла аналогичную роль при доставке британского олова в средиземноморские страны. Культура бронзового века, начавшегося здесь очень рано[20] (и лишь немногим позже на Крите и в Египте), могла, следовательно, развиваться главным образом благодаря олову Британии, с которой древнее население Испании поддерживало «оживленные культурные связи» до 2000 г. до н.э.[21] В том же столетии благодаря своему господствующему положению в торговле и мореходстве на Средиземном море получал британское олово и остров Крит. Доказательством может служить слиток олова, относящийся к 1700 г. до н.э., длиной 89 см, шириной 28 см, толщиной 7,6 см и весом 72 кг. Он был найден у Фалмута, на юге Англии, и имел общепринятую на Крите для таких слитков форму ласточкиного хвоста.[22] В библии сообщается (книга Иезекииля), что Восточная Азия в далекой древности тоже получала олово из Британии через Тартес.[23]

Ранние связи Пиренейского полуострова с древнейшими источниками олова — Бретанью, Лимузеном, Корнуэллом и Ирландией, с которой также в очень отдаленные времена поддерживались «оживленные торговые сношения»,[24] пока там еще были месторождения этого металла, подтверждены разносторонними доказательствами. Тем более непонятно, как Герман мог писать, будто Тартес не имел ничего общего с Оловянными островами и что «мы ничего [122] не знаем о том, добывалось ли когда-либо олово в Бретани».[25] В такое заблуждение Герман мог впасть исключительно из-за своего ошибочного предположения, будто Тартес находился вовсе не в Испании, а в Тунисе, где нет ни олова, ни меди. Это утверждение полностью опровергается хотя бы тем, что все знатоки древней истории Испании единодушно признают существование ее весьма ранних торговых связей с Британскими островами, подтверждаемое многочисленными археологическими находками. Доказано также, что обработка металлов началась на Британских островах еще в первой половине III тысячелетия до н.э.[26]

Раньше ошибочно предполагали, будто вся античная культура Средиземноморья развилась под влиянием Востока. Так, Али, например, писал еще в 1927 г.:

«Греческий полуостров всегда тяготел к Востоку… Только один раз ионийцы преодолели влияние Востока и осмелились сделать большой шаг в неизвестность, когда около 600 г. до н.э. фокейцы основали в устье Роны город Массилию».[27]

Подобный взгляд на историю ныне можно считать полностью устаревшим. Исследования Фиммена о распространении микенской культуры,[28] труды Шухгардта,[29] одного из основоположников немецкой археологии, о влиянии культуры европейского Запада на античные страны Средиземноморья (см. гл. 6), а также работы других авторов должны были как будто развеять такие односторонние представления. Теперь у нас есть все основания предполагать, что древняя Эллада подвергалась культурному влиянию Запада и Севера не в меньшей степени, чем Востока.[30] Автору представляется совершенно правильным резкое замечание Шухгардта:

«Археология… не добьется ясности, пока не сбросит шоры, закрывающие ей всю западную часть моря».[31]

В связи с этими неправильными представлениями считалось также, что во времена Гомера и до него олово привозили из Индии или Персии. Эту догадку теперь тоже можно считать опровергнутой. Персидское олово было еще не известно Геродоту и упоминается впервые у Ктесия, около 400 г. до н.э. В Индии олово было обнаружено лишь в средние века. Еще Плиний отмечал, будто в Индии нет олова и она вынуждена выменивать его на жемчуг и драгоценные камни.[32]

Специалисты по древним языкам долго отвергали, а частично и сейчас еще не принимают гипотезу о том, что в догомеровское и гомеровское времена [123] имевшееся в Греции олово было британского происхождения. Впрочем, и среди лингвистов это положение получает за последнее время все большее признание, о чем особенно ярко свидетельствует новое основательное исследование Гюбнера.[33]

В качестве убедительного доказательства того, что Греция заимствовала свои знания об олове у Индии, часто ссылались на то, что олово по-санскритски называется kastira, по-гречески — κασσίτερος. Об этом, например, пишет Гумбольдт.[34] В действительности дело, по-видимому, обстояло как раз наоборот: в санскрит это слово перешло из греческого, а в греческий — из кельтского, ибо слог «касс» — типично кельтский. Слово «касситериды» по-кельтски первоначально означало не что иное, как «очень далекие острова».[35] Кельты имели в виду Британские острова, а греки могли их отождествить с понятием Оловянные острова, которые упоминаются у многих древних авторов как Касситериды.[36] Бремер хотя и признает, что «южноазиатские залежи олова, очевидно, еще не были известны цивилизованным народам Средиземноморья»,[37] но приходит затем к выводу, по меньшей мере ненужному, будто нельзя точно установить значение понятия «Касситериды». Он пишет:

«Очевидно, мы имеем дело всего лишь с легендами о крупных месторождениях олова в Западной Европе, откуда оно через многочисленных посредников попадало в Восточное Средиземноморье. При этом у торговых посредников были все основания окутывать туманом легенд местонахождение той страны, из которой вывозилось олово».

Если даже последняя мысль и верна, то в остальном шаткая гипотеза Бремера не имеет под собой почвы. Во времена Гимилькона и Пифея вообще не было никаких других островов, кроме Британских, на которых добывалось бы олово. Поэтому действительно нет никакой причины, почему бы не отнести непосредственно понятие «Касситериды» к этим островам, которые на протяжении долгих столетий оставались единственным Эльдорадо олова. Нет никаких оснований считать, что Касситериды — понятие «совершенно легендарное», как это делал Бремер.

Твердое убеждение, что Британские острова могли быть подлинными Касситеридами, насколько известно автору, впервые было высказано в 1863 г. англичанином Смитом.[38] Последний утверждает, что в древнем Египте не обнаружено никаких следов привоза олова с Востока, но зато имеются подтверждения того, что оно поступало с Британских островов, откуда его вывозили даже [124] в Индию. Приведенное Сете и опубликованное Шультеном[39] доказательство, а именно, что на коптском языке олово называется pitran, то есть британский металл, конечно, не может считаться решающим. Согласно любезному письменному сообщению египтолога Шефера, адресованному автору 8 февраля 1943 г., это слово встречается лишь после начала нашей эры, причем первый слог «pi» («пи») следует считать прилагательным. Впрочем, в остальном утверждения Смита получили широкое признание.

Еще в 1870 г. Мюлленгоф писал: «Юго-западная Британия в древности всегда была основным источником олова… Давность британской торговли оловом не поддается исчислению».[40]

К этому весьма меткому замечанию следует лишь прибавить, что благодаря археологическим исследованиям начало британской торговли оловом можно теперь довольно точно датировать 2000 г. до н.э.

Бек, специалист по истории металлургии, также заявил, что именно Британия всегда была подлинной Страной олова,[41] а Мюллер утверждал, что древнее олово «во все времена, как в 3000, так и в 1500 г. до н.э., было английского или германского происхождения».[42]

Понятие «Оловянные острова», или «Касситериды», еще в древности затемнялось различными ошибочными толкованиями. Поэтому в более позднее время их еще долго и неуверенно искали в самых различных местах, высказывая по этому поводу иной раз совершенно фантастические предположения. Так, например, весьма склонный к ошибочным толкованиям Гаффарель заявил, будто Касситериды — это Азорские острова, так как Мартин Бехайм назвал их «azores catharides».[43] Это совсем излишняя, плохо обоснованная и неверная гипотеза, ибо на Азорских островах никогда не было олова.

Со своей стороны Обермайер еще в 1923 г. утверждал, что подлинными Касситеридами были якобы небольшие острова между устьем Миньо и мысом Финистерре, куда в 94 г. до н.э. Лициний Красс (см. гл. 33) совершил свое разведывательное путешествие.[44] Для более раннего времени это совершенно исключается, так как незначительные и «очень бедные»[45] галисийские месторождения олова тогда еще не были известны, да и позднее значительной роли не играли. Мы можем обойтись без таких шатких гипотез.

В настоящее время вопрос о Касситеридах окончательно решен. Мы утверждаем с полной уверенностью: вначале Оловянными островами по [125] преимуществу были только Британские острова, вместе с островом Уэссан.[46] Последний, хотя на нем и не было месторождений олова, считался особенно удобно расположенным перевалочным пунктом. Согласно «Морским берегам» Авиена, который описывает события примерно VI в. до н.э., британское олово сначала доставляли на остров Уэссан (Uxisame или Uxentis), где эстримнийцы продавали его тартесским купцам, регулярно приплывавшим туда на своих кораблях.

Если принять во внимание, какое огромное, хотя и признанное только за последние десятилетия значение имела Британия для развития всей древней европейской культуры в целом и средиземноморской в частности, то становится совершенно понятным, что карфагеняне, подчинив себе древний рынок олова — Тартес, захотели проникнуть в Эльдорадо олова — Британию.

Поэтому почти одновременно с плаванием Ганнона в Западную Африку состоялась морская исследовательская экспедиция в Англию и Ирландию под руководством карфагенского флотоводца Гимилькона. Последний, видимо, был братом Ганнона, и, очевидно, тоже выполнял государственное поручение. Даже после того, как был закрыт доступ в Гибралтарский пролив чужеземным кораблям,[47] связь между греками и тартесцами не прекратилась, но осуществлялась она по суше между Майнакой (Малагой) и Тартесом, минуя блокированный Гибралтар.[48] Тогда карфагеняне, вероятно, выступили против Тартеса и Майнаки и, возможно, разрушили их. Письменных документов об этом событии нет, но примерно с 530 г. до н.э. ранее такой знаменитый, богатый и часто упоминавшийся Тартес как бы исчез с лица земли. Он мог пасть только как жертва зависти карфагенских купцов, ибо его преемником стал соседний, Гадес, находившийся тогда во власти соплеменников карфагенян, а впоследствии часто принимавшийся за Тартес.

Единственный важнейший источник сведений об этих торговых связях — это часто, упоминавшееся выше стихотворное географическое произведение Авиена «Морские берега».[49] Впервые оно было напечатано в 1488 г. в Венеции и с тех пор выдержало 17 изданий, собранных недавно Бертело.[50]

В течение столетий Тартес, по-видимому, был чем-то вроде монополиста по торговле оловом. После оттеснения Тартеса в эту торговлю включились карфагеняне. Естественно, что они считали одной из своих важнейших задач захватить доходную посредническую торговлю оловом, для чего организовали [126] исследовательское путешествие на Оловянные острова, которые прежде им были не известны. Руководство этим походом было поручено Гимилькону. Его плавание датируется по-разному. Не говоря о других, часто сильно расходящихся датах, упомянем, что Гюнтер без достаточных оснований считает, что это плавание было совершено через одно поколение после Ганнона,[51] Шультен — вскоре после 500 г. до н.э.,[52] Якоби — в конце VI в.,[53] Эренберг — после 508 г. до н.э.,[54] Али — в 520 г. до н.э.[55] Но по свидетельству Плиния,[56] экспедиция Гимилькона была предпринята одновременно с плаванием Ганнона, которое по причинам, приведенным в предыдущей главе, непременно должно было состояться до 517 г. до н.э. Поэтому автор считает, что плавание Гимилькона могло совершиться только между 530 и 520 гг. до н.э. Одновременность плаваний Ганнона и Гимилькона тем вероятнее, что, как справедливо подчеркивает Эренберг, они «были вызваны одинаковыми политическими условиями и общим духом времени».[57]

Плиний, который, возможно, еще видел подлинник отчета Гимилькона, указывает,[58] что этот флотоводец был послан Карфагеном ad extern Euroрае noscenaa [исследовать внешние границы Европы. — Ред.]. Отсюда можно предположить, что Гимилькон должен был найти не только Страну олова, но и другие важные для торговли области, например Страну янтаря. Но никаких сообщений об этом нет. Пифей, открытия которого, как предполагает Бергер заставили, вероятно, забыть сообщение Гимилькона, сумел, быть может, успешно использовать сведения карфагенского флотоводца для своего исследовательского путешествия.[59]

Подлинник отчета о плавании Гимилькона, к сожалению, утерян. Несомненно, что этот флотоводец, подобно Ганнону, составил такой отчет для тех, кто послал его в плавание. Был ли он сделан в такой же торжественной форме или в ином виде, не известно. Имеются лишь весьма скудные выдержки из этого отчета, так что мы очень плохо осведомлены о ходе событий и результате экспедиции. Единственный источник, дающий некоторое представление о событиях первого плавания карфагенян к Оловянным островам, — это стихотворное произведение «Морские берега» Авиена, относящееся к позднеримской эпохе. Здесь несколько раз упоминается отчет Гимилькона. Однако в то время, когда писал Авиен (около 400 г. н.э.), карфагенскому отчету исполнилось уже круглым счетом 900 лет.[60] [127]

Гимилькон и его спутники достигли, видимо, Южной Англии и Ирландии. Как далеко они зашли и чего они при этом добились, остается неизвестным. Установлено только, что плавание заняло необычайно много времени, так как из-за неблагоприятной погоды, многочисленных штилей, туманов и плохой видимости корабли могли двигаться в незнакомых морях лишь очень медленно. В каком-то неизвестном месте мореходы имели хотя и не причинившую им вреда, но отнюдь не радостную, а скорее опасную встречу с мелями, скоплениями водорослей и многочисленными морскими животными. Впрочем, не исключено, что эти подробности — четырехмесячная продолжительность плавания и мешавшие ему разнообразные препятствия — были придуманы хитрыми карфагенянами, чтобы окончательно отбить у своих торговых конкурентов всякую охоту плыть к Оловянным островам.

Приключения Гимилькона, видимо, привели к тому, что неблагоприятные для судоходства особенности в водах между Пиренейским полуостровом и Оловянными островами, с которыми якобы столкнулся флотоводец, стали рассматривать как обычные для этого океана. Это очень напоминает историю Магеллана, который пересек Великий океан и назвал его «Тихим», так как за 4 месяца плавания случайно не разразилось ни одного шторма.[61] Как бы то ни было, карфагеняне всячески использовали описания Гимилькона, чтобы распространить среди других народов мнение, будто судоходство в западных морях невозможно или, во всяком случае, сопряжено с большими опасностями. Автор полагает, что приведенное Платоном в его рассказе об Атлантиде сообщение о несудоходности западной части Океана[62] основывается на этом источнике, ибо иначе его нельзя понять. Другая легенда о «Застывшем море» (ср. гл. 18), которая на протяжении 2000 лет потрясала воображение бесчисленных мореплавателей все новыми ужасами и с течением столетий принимала все более фантастический и зловещий характер, тоже могла возникнуть в связи с действительными или мнимыми приключениями карфагенянина Гимилькона во время его плавания в Бискайском заливе или в проливе Па-де-Кале.[63]

Легенда о «Застывшем море», которая особенно в средние века вызывала ужас у народов, занимавшихся мореплаванием, и нашла наиболее яркое выражение в стихах Мерегарто, относящихся к XI в., отнюдь не возникла из «ученых исследований преимущественно Солина», как это считает германист Вейнгольд.[64] Это была подлинно народная легенда, созданная еще карфагенянами для отпугивания торговых конкурентов и в разных вариантах известная еще в древности. Легенду эту можно встретить у Платона в его рассказе [128] об Атлантиде, в отчете Сатаспа о его мнимых приключениях в западноафриканских морях (см. гл. 18), в сказке Плутарха об Огигии,[65] у Плиния (гл. 20) и его подражателя Солина,[66] а также у Тацита (гл. 54). Позднее мы встречаем это предание у Иорнанда, Адама Бременского, в легенде о «святом Брандане» и во многих других местах.[67] Первым толчком к созданию такого страшного предания, очевидно, был отчет о путешествии Гимилькона, хотя в этом отчете о «Застывшем море» упоминается лишь как о безобидном единичном и случайном явлении. Упрек Маркса,[68] будто ужасные подробности путешествия Гимилькона преподносятся с подчеркнутой «смехотворной навязчивостью», пожалуй, неоснователен. Ведь эту навязчивость следует рассматривать как ловкий экономико-политический ход тех, кто поручил Гимилькону совершить его плавание, а вовсе не как выдумку самого флотоводца. Если справедливо предположение Эренберга, что во время плавания приходилось, вероятно, вести торговые переговоры и для этого делать длительные остановки, то становится понятным, почему оно было столь продолжительным.[69] Но отсюда ни в коем случае нельзя заключить, как это сделал Майр,[70] что Гимилькон в своем плавании достиг северных стран Европы, расположенных далеко за пределами Британии.

Впрочем, сведения, добытые Гимильконом, вероятно, были вполне удовлетворительными, ибо карфагеняне, начиная с этой экспедиции вплоть до II в. до н.э. и до падения Карфагена, по-видимому, совершали регулярные торговые плавания к рынку олова — острову Уэссану или даже к полуострову Корнуэллу.

Посылка карфагенянами собственной исследовательской экспедиции в области торговли оловом, доступные прежде лишь тартесцам, следует, собственно, рассматривать как убедительное доказательство, что карфагеняне, а также финикияне, отпрысками которых они были, никогда не плавали в водах Атлантики севернее Тартеса. Высказанные впервые Редслобом в 1855 г. сомнения в том, что финикияне совершали далекие морские плавания, в высшей [129] степени законны.[71] Экспедиция Гимилькона, видимо, была первым знакомством семитов с Бискайским заливом.

Маскируя все свои торговые связи, карфагеняне сумели сохранить втайне от других народов и контакт со Страной олова, имевший огромное хозяйственное значение. Тем самым они уподоблялись жителям Массилии. Последние, открыв новый путь через Галлию в Страну олова, так строго хранили этот секрет, что еще в середине II в. до н.э. Сципиону и Полибию ничего не удалось узнать в Массилии об этих торговых сношениях.[72] Сколь тщательно карфагеняне стремились скрыть свои сведения от других, показывает рассказ Страбона о карфагенском мореходе, который сам посадил на мель и разбил свое судно, чтобы только следовавший за ним римский корабль не обнаружил цели его плавания.[73]

Пока не найдено никаких указаний на то, что до завоевания Тартеса карфагенянами и устранения его от торговли, то есть примерно до 530 г. до н.э., какой-либо житель Средиземноморья когда-нибудь достиг Британии. Нет у нас и основания предполагать, что такой морской поход средиземноморцев мог состояться в VII в. до н.э., когда Тартес находился в некоторой политической зависимости от финикиян. Хотя теоретически это возможно, но до сих пор нет ни малейших доказательств практического осуществления такой возможности. Действительно, все указывает на то, что финикияне старались как можно меньше мешать своей «дойной корове» — Тартесу заниматься прибыльной торговлей. Раньше все исследователи были уверены в том, что финикияне совершали плавания к Британским островам, а также регулярные торговые рейсы в Финляндию, Норвегию, к Лофотенским островам, в Индию и т.д. Но это предположение необоснованно, по крайней мере до настоящего времени не удалось привести в его пользу никаких доказательств. Впрочем, как ни странно, эта гипотеза была снова выдвинута совсем недавно.[74]

Из-за боязни раскрыть секрет доходной торговли Касситериды на протяжении всей древности постоянно окружались тайной. Тартесцы, позднее карфагеняне и массилиоты и еще позже галлы[75] не были заинтересованы в том, чтобы способствовать разгадке этой тайны.

Плавание карфагенян на Оловянные острова[76] можно в известной мере считать указанием на то, что в области торговли Карфаген занял место Тартеса. С тех пор Тартес стал устаревшим понятием и мы о нем больше ничего не слышим. Именно потому, что о его дальнейшей судьбе ничего не сообщалось, Шультен предположил, будто карфагеняне разрушили Тартес. Это, [130] конечно, возможно, и автор в первом издании своего труда придерживался такого же мнения. Однако можно допустить, что Карфаген, господствовавший в южной части Испании, лишь вынудил Тартес остаться на старых, отмирающих торговых путях, перехватил торговлю своего конкурента и способствовал его окончательному вытеснению из этой сферы. Так Тартес вскоре сам по себе превратился в «мертвый город». Мейер высказал такое мнение в связи с предположением, что город Аста был морским портом тартесцев (см. гл. 7). Вот что он пишет по этому поводу: «Гадир занял место Асты, и последняя потеряла какое бы то ни было значение как торговый центр».[77]

Весьма возможно, что события именно так и разыгрались. Однако мы лишь тогда достигнем ясности, когда будут наконец обнаружены остатки тартесского порта, который почти на протяжении целого тысячелетия был важнейшим центром хозяйственной жизни Европы.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[453]

[…]

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след.

(самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

Когда первое издание I тома этой книги, вышедшее в 1943 г., было переработано для выпуска в свет в 1944 г., Квиринг опубликовал две весьма ценные статьи. К сожалению, автор узнал о них после того, как работа над корректурами была уже закончена.

Эти статьи назывались «Старый бронзовый век»[78] и «Древнейшая история меди».[79]

Если бы автор раньше ознакомился с этими исследованиями, он мог бы обрисовать культурные связи, о которых говорилось в гл. 7 и 13, гораздо более выпукло.

В одном из адресованных автору заключений от 29 июня 1934 г. покойный Вгост, директор Научно-исследовательского института железа в Дюссельдорфе, сообщил по поводу самого древнего использования металла следующие сведения:

«Можно с уверенностью утверждать, что золото было первым металлом, которым научился пользоваться человек. Россыпное золото легко поддается чеканке, ему можно придать нужную форму в холодном состоянии, и его легко ковать. Человек каменного века не мог на основе наблюдений над метеорным железом научиться использовать земное железо… Технолог должен прийти к неопровержимому выводу, что железо было первым металлом, использовавшимся в быту».

В противоположность этому Квиринг считает, что медь повсеместно была древнейшим металлом, которым научился пользоваться человек наряду с отдельными случаями применения метеорного железа.

Английские исследователи также сообщили, что маленькие медные резцы применялись в Египте еще примерно в 5000 г. до н.э.[80] Между тем страны Передней Азии смогли получить их впервые только в начале IV тысячелетия до н.э. из Армении и с Южного Кавказа. [454]

Об этом свидетельствует необычайно высокое содержание мышьяковистых соединений в металле.[81]

Согласно Квирингу, картина использования железа в древнейшие времена по важнейшим странам представляется в следующем виде.

Египет. По мнению Шарффа, египтяне, видимо, установили связи с Малой Азией и Испанией еще около 4000 г. до н.э.[82] Золото и медь использовались уже в додинастическом Египте, в так называемую эпоху Бадари (4500—4200 гг. до н.э.), но подвергались только холодной обработке.[83] Однако в начале IV тысячелетия до н.э. стали уже выплавлять медь из руды. Последнюю раньше завозили с Синайского полуострова и Кипра, а позднее из Испании. Уже примерно в 3900 г. до н.э. возникло «оживленное судоходство в Средиземном море». Один из самых выдающихся исследователей доисторической Испании Шмидт еще в 1907 г. заявил, что испанские металлы, видимо, в глубокой древности вывозились в Египет и другие страны Восточного Средиземноморья.

К 2800 г. до н.э. египетские разведчики металлов должны были появиться не только в Стране золота на Замбези (см. стр. 448 и след.), но и в Испании, где они искали россыпное золото. Это позволило им открыть несколько позднее в реках Тахо, Дуэро, Силь и Миньо первое россыпное олово, которое они вначале приняли за серебро. В это же время были открыты испанские месторождения медной руды в районе Рио-Тинто, возле Калы, Альхустреля и Руи-Гомеса. По «инициативе египтян или критян» началась их разработка.

Первоначально повышение твердости меди достигалось присадкой серебра. Позднее был открыт сплав меди и олова, или бронза. Через довольно продолжительное время нашли самое целесообразное соотношение сплава: 10% олова и 90% меди. Самые древние изделия из несомненно испанской бронзы, в которой содержится еще слишком много олова (около 20%), были найдены в Египте и относятся к эпохе IV династии. Это бронзовый посох из Медума, кольцо из Дашура и бронзовая бритва. Между 2350 и 2100 гг. бронза временно исчезает из Египта. Возможно, это было связано с пиратскими набегами царя Саргона из Аккада, которые привели к расстройству судоходства критян, служивших посредниками при вывозе металла. Только при XI династии, правление которой приходится примерно на XXI в. до н.э., начался главный бронзовый век египетской культуры, что почти тотчас же привело к развитию «интенсивной торговли между Иберией и Востоком».[84] [455] Произошло это примерно в то время, которое Шультен называет «дотартесской эпохой».[85]

Передняя Азия. По знакомству с металлами и их использованием древнейшая эпоха походила здесь на египетскую. В течение более 1000 лет медь наряду с метеорным железом была единственным металлом, который использовался человеком. Медный век продолжался в Месопотамии с 3900 до 2750 г. до н.э. Медь привозилась главным образом с Южного Кавказа и из Армении,[86] причем этот металл уже примерно к 3700 г. использовался как платежное средство. Медь эта отличалась высоким содержанием мышьяковистых соединений. Первая бронза, которая, как и в Египте, содержала слишком большой процент олова, появилась около 2600 г. до н.э., при II династии Ура. Олово и медь привозили из Испании, или Страны олова, известной под названием Анаку. Так же как и в Египте, бронза полностью исчезает между 2350 и 2100 или 2050 гг., когда морские связи с Испанией, очевидно, были прерваны.

Крит. Древнейший «раннеминойский» Крит приобщился к средиземноморской культуре и торговле около 2900 г. до н.э.[87] Не считая перерыва, длившегося 250–300 лет, с XXIV по XXI в., когда Крит был захвачен царем Саргоном, этот остров был самой древней морской державой на Средиземном море и играл важнейшую посредническую роль в морской торговле между Востоком и Западом. Квиринг высказал предположение, что критские разведчики золота проникали даже во внутриматериковые области Европы вплоть до Восточной Германии. Автор пока еще считает эту точку зрения слишком смелой и по меньшей мере не подкрепленной доказательствами.

Испания. Это была единственная страна, где одновременно встречались золотоносные и оловянные россыпи. Разработка месторождений олова на юге страны, в провинции Хаэн, у истоков Гвадалквивира, восходит, вероятно, к IV тысячелетию до н.э. Важнейшие, хотя и не очень богатые месторождения олова на северо-западе страны были открыты впервые около 2750 г. Юго-западная Испания с ее «Предтартесом» и Тартесом была в течение бронзового века европейским центром выплавки бронзы и торговли металлами. После того, как от использования россыпей перешли к разработке руд, месторождения металла вскрывались до глубины 125 м. Главную роль в выплавке бронзы играли переселившиеся из Африки иберийцы и этруски, которые, согласно Шультену, пришли сюда с Востока.[88] Кроме Испании, где месторождения олова были рассеяны по большой территории, залежи этого металла в начале II тысячелетия до н.э. были обнаружены в Британии и в Центральной Франции (см. гл. 13). Несколько позднее были обнаружены чрезвычайно богатые британские месторождения Корнуэлла.[89] Испания сохраняла [456] свое господствующее положение на рынке металлов до тех пор, пока около 537 г. до н.э. ее не захватили карфагеняне. Следует предположить, что в течение всего этого периода поддерживались «оживленные торговые связи между Иберией и Востоком». Посредником в этой торговле с XII в. до н.э. стал Тартес и находившийся поблизости от него Гадес, основанный финикиянами.

Германия. Виттер, о работе которого уже упоминалось ранее (см. гл. 13), предполагает, что добыча и переработка металлов начались в Фогтланде еще в глубокой древности. Думается, что здесь он подпал под влияние национал-социалистской идеологии, которая все культурные достижения человечества приписывала нордической расе. Во всяком случае, Квиринг отмечает что на территории Германии не обнаружено никаких находок металла, относящихся к периоду до 2350 г., а до 2150 г. здесь не было ничего, кроме меди. Бронзовый век на германской территории начался только около 1375 г. Знакомство с металлами пришло, видимо, с Востока. Об этом свидетельствует тот факт, что все древние слова, служившие для обозначения металлических изделий, были заимствованы из кавказских и переднеазиатских языков.[90] Древнейшие находки металлических изделий у Иордансмюле в Судетах обнаружили, что какой-то чужеземный народ, представители которого было низкорослыми мезо- и брахицефалами с выдающимися челюстями, впервые показал здесь знакомство с металлами. «Да и позднее, в бронзовом веке, разведкой полезных ископаемых на территории современной Германии занимались балканские и карпатские горняки, вероятно, по инициативе критян. Об этом свидетельствуют найденные горные инструменты. Этот важнейший вывод сделан новейшими исследователями истории горного дела».

Китай. Хотя современные китайцы вправе гордиться своей древней культурой, не подлежит сомнению, что металлы начали добывать в Китае позже, чем в Средиземноморье и Передней Азии. Медь стали применять в Китае только с III тысячелетия, а бронзу — со II тысячелетия до н.э.

Глава 14. Экспедиции Камбиза в Эфиопию и Сиву

(524 г. до н.э.)

(17). После этого Камбиз решил совершить три военных похода: один против карфагенян, другой против аммониев и третий против долговечных эфиопов, живущих в Ливии у южного моря. Против карфагенян он решил снарядить флот, против аммониев — часть пехоты, а к эфиопам послал прежде всего соглядатаев для удостоверения в том, действительно ли там находится «солнечный стол», помещаемый в земле этих эфиопов, и вообще для осмотра страны под предлогом преподнесения подарков эфиопскому царю…

(19). [Следует несколько странный и непонятный рассказ о «солнечном столе».] Решивши послать соглядатаев, Камбиз немедленно вызвал из города Элефантины из племени ихтиофагов[1] нескольких лиц, знающих эфиопский язык. [Следует рассказ, почему военный поход против Карфагена не состоялся. Финикияне отказались направить флот против своей дочерней колонии, а «Камбиз не считал себя вправе употребить насилие по отношению к финикиянам, потому что они подчинились персам добровольно и вся морская сила персов держалась на финикиянах»…]

(20). По прибытии ихтиофагов из Элефантины Камбиз послал их к эфиопам с поручением сказать царю, что нужно, и поднести ему в дар пурпурное платье, золотую цепь на шею, браслеты, алебастровый сосуд с миррой и кувшин пальмового вина. Говорят, что эфиопы, к которым послал Камбиз, самый рослый и красивейший народ. У них существуют совершенно особенные порядки, отличающие их от прочих народов; таков, в частности выбор на царство: достойным царской власти они признают того из соплеменников, который окажется наибольшего роста и соответствующей этому силы.

(21). Однако эфиопский царь понял, что к нему явились соглядатаи, и обратился к ним с такой речью: «Персидский царь послал вас ко мне с дарами не потому, что дорожит союзом со мной; вы сами говорите неправду, потому что пришли в качестве [132] соглядатаев в мои владения, и тот человек, который послал вас, бесчестен. Если бы он был честен, то не добивался бы обладания другою страною…» [Следует продолжительная беседа между царем и разведчиками, местами весьма странная.]

(23). …от источника повели ихтиофагов в тюрьму, где все заключенные закованы были в золотые цепи. У этих эфиопов медь — редчайший и ценнейший из всех металлов…

(25). Осмотревши все, соглядатаи отправились в обратный путь. Рассказы их привели Камбиза в ярость, и он немедленно стал готовиться к походу, не сделавши даже распоряжений относительно продовольствия, вовсе не принимая во внимание, что он идет войною на край земли; словом, он выступил в поход, лишь только выслушав ихтиофагов, как безрассудный и сумасшедший человек… Прибывши во время похода в Фивы, он отделил от своего войска пятьдесят тысяч человек, поручил им поработить аммониев и сжечь прорицалище Зевса, а сам с остальным войском продолжал поход на эфиопов. Войско не прошло еще пятой части пути, когда все имевшиеся у него съестные припасы были истощены; после этого воины стали есть вьючный скот, пока и он не истощился… но он не обращал никакого внимания на препятствия и подвигался вперед. Пока солдаты могли добывать что-нибудь с полей, они питались зеленью и тем спасали себя от смерти, но по вступлении в пустыню некоторые учинили ужасное дело: съели по жребию десятого из своей среды. Узнавши об этом, Камбиз испугался, как бы все солдаты не поели друг друга; поэтому остановил поход на эфиопов и повернул назад. Но, прежде чем достигнуть Фив, он потерял множество людей…

(26). Что касается тех персов, которые отделились и пошли на аммониев, то из Фив они взяли с собой проводников; затем известно только, что они достигли города Оасиса, который населен самосцами эсхрионского колена и отстоит от Фив на семь дней пути через пустыню; по-эллински местность эта называется Островом Блаженных (Μακάρων νῆσος). Сюда-то, как говорят, и пришло войско; что было с ним после, никто не знает об этом ничего, кроме самих аммониев и тех, кому аммонии рассказывали. К аммониям войско не дошло и назад не вернулось. Сами же аммонии сообщают относительно этого следующее: когда из Оасиса персы через пустыню отправились против них и когда были почти на середине пути между ними и Оасисом, на них во время завтрака налетел внезапно сильный ветер с юга и похоронил их в пустыне в массе песку, который принесен был ветром; таков был их конец.[2]

* * *

(§ 5) …Потом Камбиз по завоевании Египта прошел с египтянами до Мероэ.

(§ 54) …Прошедши от Пселхиса через песчаные холмы, Петроний прибыл в Премнис, от природы укрепленный город; на этих холмах засыпано было войско Камбиза, застигнутое ветром.[3]

* * *

Явился К-м-б-з-у-д-н (?). Я отправил войско из Д-р. Великое поражение. (Я захватил) все его… Я пленил все корабли царя. Я нанес ему поражение. Я взял все его земли, весь скот, все, чем питаются люди, от К-р-д до Т-р-д-ф. Я предоставил червям (?) того, у которого были раны; того, который был нужен для жизни людей, я оставил в живых… Я посвятил тебе, Амон из Напаты, мой добрый отец, лампу в Т-к-т-к. Я привез добычу: 300 быков, 300 голов мелкого скота, 200 мужчин.[4]

* * *

Знаменитый рассказ Геродота о походе Камбиза против Эфиопии всегда вызывал некоторые сомнения. Описанное греческим историком предприятие представляется столь неразумным, что его мог организовать только душевнобольной человек. В самом деле, только безумец мог, не позаботившись ни о каких запасах, ринуться с огромным войском в пустыню и, несмотря на отсутствие продовольствия, пытаться проникнуть в нее дальше. Правда, следует принять во внимание, что авторитетным источником информации для Геродота были сообщения египетских жрецов, которые, преисполненные дикой ненависти к убийце их священного быка Аписа, могли представить поступки персидского царя в невыгодном свете и сильно их исказить. И все же многое остается непонятным, ибо в поступках Камбиза нельзя найти никакого смысла. Военный поход кончился весьма плачевно. Не вступив в соприкосновение с неприятелем, не добившись никаких успехов, войско с тяжелыми потерями вынуждено было повернуть обратно. Все это наводит на мысль, что руководил походом душевнобольной.

Однако благодаря одному нубийскому документу, найденному лишь несколько десятилетий назад, все событие предстает перед нами в ином свете. И хотя нельзя не признать, что поход оказался неудачным, все же от упрека царю Камбизу, будто его действия были лишены всякого смысла, следует отказаться. Вот как обстоит дело в действительности.

Еще Кир, гениальный основатель могучей персидской державы, задумал поход для захвата Египта, однако пал (529 г. до н.э.), не успев его [134] осуществить. Сыну и преемнику Кира Камбизу благодаря победе при Пелусии (525 г.) удалось покорить Египет. Вслед за этим персидский царь вознамерился завоевать Нубию. Столицей Нубийского государства ранее был город Напата (Мерауи, ниже 4-го нильского порога), однако между 625 и 560 гг. до н.э. столица была снова перенесена в более безопасное место, на так называемый «остров» Мероэ, между Атбарой и Голубым Нилом. Во времена Камбиза правителем Нубийского царства был некий Настесен (525—517 гг. до н.э.), возможно, упоминавшийся Диодором[5] под именем неизвестного царя Актисана.

Благодаря счастливой случайности сохранилась эфиопская надпись, автором которой был именно этот Настесен. Надпись эта найдена Шлиффеном в 1853 г. в Новой Донголе и упоминается Лепсиусом под названием «Стела из Донголы». С 1871 г. оригинал хранится в Египетском музее в Берлине под номером 2268. В этой надписи Настесен перечисляет свои славные подвиги, восхождение на престол, военные победы, захват трофеев и т.д.

Между прочим, описывается там и отражение вражеского нападения с севера. Речь может идти только о персидском походе Камбиза. Вражеский властелин назван там К-м-б-з-у-д-н. Первые четыре буквы, видимо, указывают на Камбиза (Камбуджия). Значение трех последних пока еще не выяснено. Шефер критически исследовал надпись и разъяснил ее в связи с рассказом Геродота. Целесообразно привести точный текст толкования Шефера:

«Если мы правильно определили дату нашей надписи и Настесен, следовательно, царствовал 8 лет с начала 525 г. до н.э., то именно он был тем царем Эфиопии, против которого был направлен поход Камбиза. Если это важное событие не упоминалось бы в сообщении Настесена, это доказывало бы, что установленная нами дата неверна. Однако в 39-46 строках речь идет об оборонительной войне против человека с очень странным именем, который приплыл с севера на кораблях. И К-м-б-з-у-д-н (?) содержит в своем начале все согласные Καμβύσης. Далее поход Камбиза следовал непосредственно за покорением Египта и должен был кончиться в августе — сентябре 524 г. Ведь именно в это время, как явствует из сохранившейся надгробной надписи, умер бык Апис, раненный Камбизом, вернувшимся из Эфиопии. Итак, если противником Настесена действительно был Камбиз, то нападение могло произойти не позже конца 1-го года царствования… Это могло случиться между октябрем 525 г. и апрелем 524 г. до н.э. … Эта война началась… до первой годовщины вступления на престол, то есть в конце 1-го года царствования…

…Настесен «отобрал землю» у врага. Это значит, что его противник владел частью Нубии, примыкавшей к государству Настесена. Последний преследовал врага за границы своего царства, за пределы Мероэ…

Трудно представить себе, что человек, упоминаемый в связи с такими необычайными обстоятельствами, был не Камбизом. Его имя созвучно имени Камбузия… Камбиз не собирался ограничиться коротким грабительским походом, напротив, он намеревался подчинить себе царство Мероэ. Однако этой цели он вряд ли мог добиться одним набегом через пустыню, который даже в случае удачи ничем не мог быть закреплен. Параллельно войскам, [135] наступавшим через пустыню, вверх по течению Нила должны были продвигаться основные части, выступившие, возможно, еще раньше. Масперо прав, утверждая, что частям, двигавшимся вдоль Нила, был придан флот. Я особенно подчеркиваю это утверждение, ибо по странному совпадению и наша надпись тоже приписывает Камбизу наличие кораблей. По Геродоту, Камбиз сам руководил более опасной частью своего предприятия: походом через пустыню. Нет никакой причины оспаривать это… Части, предводительствуемые царем не могут упоминаться в надписи Настесена, ибо они ведь не встретились с неприятелем, достигнув в своем походе только Нубийской пустыни. Настесен, следовательно, имел дело только с теми войсками, которые, сопровождаемые кораблями, двигались вверх по Нилу. Они заняли уже всю Нижнюю и часть Средней Нубии и достигли района 3-го порога. Настесен направил свои войска против них… Как сообщает Настесен, он нанес им поражение. Под давлением ли эфиопского войска или вследствие известий о том, что предводительствуемый царем поход через пустыню потерпел неудачу, но персы в районе Нила также отступили. Настесен преследовал их. При этом в руки эфиопов попала часть персидского флота, пленные, из которых 200 человек были принесены в дар Аммону, а также скот и разное продовольствие. В итоге персидское войско оказалось еще в состоянии держать в некоторой зависимости нижнюю часть Нубии, граничащую с Египтом. Задуманное же завоевание царства мероитов в целом не удалось.

Согласно строке 42, Настесен 26 хойака (апреля) 524 г. до н.э. уже был в походе, следовательно, персы выступили из Асуана примерно в январе 524 г. до н.э.[6]

Итак, мы получили весьма ценное дополнение к рассказу Геродота. Из него, в частности, можно заключить, что «Отец истории» описал лишь часть похода и, очевидно, не самую важную. Незаконченность рассказа Геродота доказывается и тем, что Птолемей называет место вблизи 3-го порога Нила Καμβύσου ταμιεῖα, то есть «складами Камбиза». Название этого места опровергает предположение о том, что Камбиз якобы не заботился о запасах продовольствия, а расположение его у 3-го порога подтверждает, что войска двигались и по Нилу и вдоль этой реки, о чем Геродот ничего не сообщает. Из толкования Шефера видно, что только благодаря надписи Настесена становится ясным весь план и проведение этого, как оказалось, хорошо продуманного военного похода. Геродот, ничего не сообщая о походе основных частей войска, следовавших вдоль Нила, занялся исключительно второстепенными частями, которые сам Камбиз вел через Нубийскую пустыню. Они шли, видимо, по направлению от Асуана к Абу-Хамиду, то есть по хорде большой дуги, описываемой Нилом. Очевидно, Камбиз собирался здесь «взять эфиопов в клещи» с двух сторон. Этот план, однако, не мог удаться, если бы одна из двух частей армии была вынуждена преждевременно повернуть обратно. Теперь понятно, почему Камбиз, несмотря на то, что его войска терпели [136] в пустыне жестокие лишения, все же не хотел отступать, а стремился при всех обстоятельствах продвигаться вперед. Ведь впереди была плодородная долина Нила, и Камбиз должен был достичь ее, чтобы не обречь на неудачу весь поход. Если же персидский царь все же решил под конец повернуть обратно, то причиной этому скорее были не опасения, приписываемые ему Геродотом, а, возможно, полученная весть, что главные силы потерпели поражение у 3-го порога. Во всяком случае, если действительно таков был план военного похода персидского царя, то ни малейших признаков «безумия» в поступках Камбиза нет.

Впрочем, военный поход Камбиза вовсе не был так безрезультатен, как это изображает Геродот. Благодаря своему походу Камбиз, видимо, все же подчинил себе часть Эфиопии, хотя основная кампания, направленная против «долговечных» эфиопов, действительно потерпела неудачу. Это, видимо, доказывается упоминанием Геродота о позднейших подарках тех эфиопов, «которые граничили с Египтом» и которых Камбиз покорил во время своего похода против «долговечных» эфиопов.[7] Во всяком случае, через три года после войны, когда в Персии правил уже царь Дарий, эфиопы посылали ему свои «дары». Каждые три года они обязаны были поставлять «2 хеника самородного золота, 200 стволов эбенового дерева, 5 эфиопских мальчиков и 20 слоновых бивней» и даже обязаны были служить в персидских войсках.[8] Нельзя, правда, с уверенностью утверждать, что это была контрибуция, возложенная на покоренный народ. Возможно, что поставки эфиопов были оговорены при заключении мирного договора взамен соответственных поставок персов. Подробности нам неизвестны. Впрочем, как видно из приведенных выше фактов, поход Камбиза против эфиопов, несомненно, принес персам весьма важные торговые привилегии.

Страбон в своих заметках о деяниях Камбиза, видимо, спутал два происходивших одновременно военных похода персов против эфиопов и против храма Юпитера Аммона в оазисе Сива. Эти два события вряд ли имели какую-либо внутреннюю связь, ибо преследовали разные цели. Впрочем, гибель персидских войск во время бури в пустыне — событие вполне правдоподобное, что особенно подтверждается исследованиями Рольфса.[9] Невероятно, однако, что здесь, как утверждает Геродот, погибло одновременно 50 тыс. человек. В числе, приведенном Геродотом, надо по меньшей мере зачеркнуть один ноль, а возможно, и два. Для чего понадобилось 50-тысячное войско, если речь шла о захвате оазиса, населенного в лучшем случае несколькими сотнями людей? Провести через пустыню 50 тыс. солдат было бы неизмеримо труднее, чем отряд в 500 человек, а добились бы они в Сиве не большего успеха. Цифру 50 тыс. мы вправе поставить под вопрос. В остальном же историческая достоверность этого события вряд ли может вызвать сомнение.[10]

Глава 15. Плавание Скилака по Индийскому океану

(примерно 518—516 гг. до н.э.)

Большая часть Азии открыта Дарием, когда он пытался узнать место впадения в море реки Инда, единственной, кроме Нила, реки, содержащей в себе крокодилов. В числе лиц, от которых он ждал правдивых сообщений и которых послал для этой цели, находился и Скилак из Карианды. Они отправились… и вниз по реке поплыли в восточном направлении к морю; через море они отправились на запад и на тридцатом месяце прибыли к тому месту, откуда египетский царь отправил упомянутых мною финикиян объехать кругом Ливию. После того как они объехали Ливию, Дарий покорил своей власти индийцев и с того времени пользовался этим морем.[1]

* * *

Скилак или Полемон пишут, будто страна [Индия] богата водой благодаря родникам и потокам, и на горах растут чертополох, шиповник и другие растения… Оттуда по обе стороны Инда тянутся горы, высокие и густо покрытые диким лесом и колючим чертополохом.[2]

* * *

Я приказал прорыть этот канал от реки Пирава [Нила], текущей в Египте, к морю, идущему из Персии. Этот канал был прорыт. Затем я приказал… Канал к Персии… Никогда не происходило подобного… Они достигли Персии.[3]

* * *

По приказанию Дария Скилак из Карианды совершил плавание по Индийскому океану. Этот поход следует рассматривать как первую попытку [138] исследовать географические условия в западной части океана. Правда, судоходство в Индийском океане было развито еще задолго до Скилака, в частности им занимались савеи Южной Аравии. Однако народы Передней Азии до Дария, а европейские даже до Александра Македонского имели весьма смутное представление об Индии и Индийском океане. Последний в древности называли Красным морем (Mare Erythraeum), в то время как современное Красное море именовалось Аравийским заливом. Гекатею, великому географу и современнику Дария, река Инд была известна как последняя река на востоке.[4]

Захватив часть Египта, Дарий возымел намерение напасть на северо-западную Индию. Чтобы в этом предприятии полнее использовать могущество персидского флота, ему нужны были точные сведения о южных морях. Поэтому Дарий поручил проведение экспедиции опытному моряку из карийцев, которые издавна славились как искусные мореходы. Выбор пал на Скилака из Карианды, «карийского капитана».[5] Скилак прекрасно выполнил поставленную перед ним задачу, и Дарий, видимо, высоко оценил и богато наградил его. Если Геродот располагал верными сведениями, то данные, добытые Скилаком, в значительной мере обусловили успех индийского похода Дария и облегчили его проведение.

Следует полагать, что путешествие Скилака состоялось раньше похода Дария[6] против скифов, относящегося к 514 г. до н.э. (см. гл. 16). По предположению Гизингера,[7] оно могло начаться не ранее 517 г. до н.э. и состоялось, видимо, между 516 и 512 гг. Зиглин, впрочем, в своем, насколько известно автору, еще не опубликованном исследовании, с которым он любезно разрешил ознакомиться, приводит доказательства, что экспедиция могла быть совершена лишь в течение короткого промежутка, когда Каспапир входил в сатрапию Пактику (Арахозия), то есть, по-видимому, весной 518 г. Летом 518 г. было уже установлено другое административное деление. Это толкование совпадает с мнением Резе,[8] что плавание Скилака было предпринято между 519 и 516 гг. до н.э.

Бергер вначале подвергал сомнению даже самый факт плавания Скилака, но его сомнения были отвергнуты как неосновательные.[9] Позднее Бергер отказался от своего мнения, утверждая, что лишь сообщение Геродота об этом событии казалось ему ошибочным и неточным.[10] [139]

Действительно, оригинал отчета Скилака, предназначавшийся якобы для Дария,[11] вряд ли мог быть известен Геродоту, ибо в противном случае последний сообщил бы больше подробностей и не допустил бы слишком грубых ошибок.

Достоверность этой грандиозной для того времени экспедиции неопровержимо доказана памятниками, найденными у Суэцкого канала. В надписях на этих памятниках, воздвигнутых, возможно, еще при Дарии, к сожалению, имеются пробелы, но в них подтверждается, что через Нил и современное Красное море можно попасть на судах в «море, которое идет из Персии». В главной части текстов речь идет об удачном плавании из канала Нила «в Персию», то есть в Персидский залив. Отсюда можно предположить, что Дарий послал две морские экспедиции: одну из Инда к Персидскому заливу и другую туда же из Суэцкого залива.

Возможно, что вначале Скилак проплыл лишь из реки Кабул до устья Евфрата, а плавание вокруг Аравии совершено либо позднее им же самим, либо одновременно другим моряком. Не совсем ясное сообщение Геродота не противоречит такому предположению, тем более что о Персидском заливе он, видимо, вообще ничего не знал. Упоминание Геродота о «других лицах, от которых он ждал правдивых сообщений», могут быть поняты как указание на несколько морских экспедиций. Впрочем, этим словам не стоит, очевидно, придавать слишком большого значения. Примечательно, что позже Александр Македонский в своем исследовании Индийского океана (см. гл. 22), видимо, точно следовал за Дарием.

При оценке плавания Скилака мы, к сожалению, вынуждены почти исключительно довольствоваться рассказом Геродота, весьма общим и местами попросту ошибочным (например, Инд у него течет на восток!). Но и предположению, будто Инд течет на восток, весьма распространенному в древности,[12] не приходится придавать особого значения. Прав, очевидно, прекрасный знаток древней истории Индии Лассея, когда он пишет:

«Как выяснено позднее, причина, легшая в основу сообщения Геродота, будто Скилак плыл на восток до самого моря, действительно несколько наивна. Геродот считал индийцев окраинной народностью на востоке и поэтому предполагал, что Инд течет на восток. Он думал также, что Истр течет с севера на юг. Это сообщение основывается отнюдь не на отчете Скилака, а на системе взглядов самого Геродота.[13]

Задачей Скилака было обследовать течение Инда, а также побережье от устья этой реки до Персидского залива или Красного моря. Скилак, видимо, отнесся к своей задаче весьма добросовестно. Он не только собрал много ценных сведений о самой Индии, что потребовало длительного пребывания в этой [140] стране,[14] но и все путешествие в целом заняло несоразмерно много времени. Это тоже указывает на тщательность проведенных исследований. Плавания торговых судов от Инда к Красному морю продолжались обычно, когда они следовали вдоль берега, менее года, а позднее, когда научились пользоваться муссонами, время сократилось примерно в 3 раза. Между тем Скилак находился в плавании 2 1/2 года, хотя возможно, что в этот отрезок времени входит его продолжительное пребывание в Индии и Персии.

Пунктом отправления Скилака в плавание Геродот считает город Каснатир. Гекатей, который, очевидно, еще мог пользоваться оригиналом отчета Скилака, называет этот город Каспапиром, что, видимо, правильнее.[15] Местоположение этого города точно не установлено. Прежде его отождествляли с Кабулом, так как у этого города приток Инда Кабул (Кофен) поворачивает на восток. Однако Кабул находится на 1917 м выше уровня моря и сильное падение реки выше Джелалабада исключает возможность судоходства. Лишь на Гандахарской равнине у Пешавара Кабул становится судоходным,[16] сохраняя свое направление на восток. Поэтому весьма вероятно, что плавание началось именно в этом месте, самом удобном с точки зрения географии путей сообщения. Странной кажется заметка Гекатея, называющего город Каспапир Σκυφῶν ακτή [Берегом скифов. — Ред.]. Непонятно, как в этих областях могли оказаться скифы. Герман[17] предполагает, что речь идет о смиргийских саках из Гиндукуша, но такое толкование кажется искусственным. Более убедительна догадка Зиглина, что эту фразу следует читать Σκυφών άντιη, то есть «сторона, противоположная скифам», что можно перевести как «ворота в страну скифов». Перевод весьма вольный, но с точки зрения истории культуры правильный. Все же местоположение города остается невыясненным. Во всяком случае, плавание Скилака могло начаться лишь вблизи места впадения Кабула в Инд. Оттуда этот Стенли[18] древнего мира поплыл по неизведанному потоку к морю, а затем и далее.

Согласно сообщениям Шпренгера,[19] судоходство между Индией и Южной Аравией было развито уже с середины II тысячелетия до н.э. Ткач[20] тоже считает, что сообщение между этими странами установилось «очень рано». В шумерских надписях последнего периода государства Ур якобы упоминается уже Саба под названием «Сабу».[21] Однако обо всем этом персам времен [141] Дария и 200 лет спустя грекам эпохи Александра Македонского, по-видимому, ничего не было известно.

Некий Скилак, автор «Periplus maris interni» [«Перипл внутреннего моря». — Ред.], с нашим Скилаком, «первым греческим путешественником в Индию»,[22] ничего общего не имеет. Перипл — это руководство по навигации для парусников, составленное, видимо, лишь в 356 г. до н.э.,[23] в котором описываются только уже известные области. «Псевдо-Скилаком» мы поэтому здесь заниматься не будем.[24]

Глава 16. Поход Дария на скифов

(514 г. до н.э.)

(89). Проплыв Кианеи, флот направился прямо к Истру и потом поднялся вверх по реке на два дня плавания от моря; шею реки там, где она разделяется на рукава, он соединил мостом. Перейдя по мосту через Боспор, Дарий двинулся далее через Фракию, прибыл к истокам реки Теара и там в течение трех дней стоял лагерем.

(93). Прежде чем дойти до Истра, Дарий покорил, во-первых, гетов, верующих в бессмертие души…

(96). Итак, геты были покорены персами, и они последовали за остальным войском…

(97). Когда Дарий со своим войском пришел к Истру, то после переправы приказал ионянам разрушить мост и следовать за ним вместе с воинами с кораблей…

[По совету Коеса мост остался неразрушенным.]

(98). После этого царь завязал на ремне шестьдесят узлов, позвал на совещание к себе ионийских тиранов и сказал им: «Прежде высказанное мною решение относительно моста, ионяне, я отменяю, теперь возьмите этот ремень и поступите так: начиная с того времени, как я пойду на скифов, развязывайте на ремне каждый день по одному узлу; если бы за этот промежуток времени я не явился назад и миновалось бы число дней, обозначенное узлами, плывите обратно на родину, а до той поры оберегайте мост, приложите всяческое старание к защите его и сохраните в целости. Этим окажете мне большую услугу». Дарий сказал это и немедленно двинулся дальше…

(101). …от Истра до Борисфенеса десять дней пути и столько же от Борисфенеса до Меотиды; с другой стороны, от моря внутрь страны до меланхленов, что живут над скифами, двадцать дней пути; дневной путь я определяю в двести стадий [около 37 км.]. Таким образом, Скифия в поперечнике имеет четыре тысячи стадий; такой же длины и те прямые стороны ее, что идут внутрь материка. Таков объем этой страны.

(120). …Скифы решили вовсе не давать настоящего открытого сражения, но, разделившись на два отряда, отступать со своими стадами, засыпать попадающиеся на пути колодцы и источники и истреблять растительность… [143]

(122). Скифский передовой отряд напал на персов дня на три пути от Истра; эти скифы расположились лагерем на расстоянии одного дня пути от врага, причем уничтожали перед собой всю растительность. Между тем персы, заметив появление скифской конницы, нападали на нее и непрерывно ее преследовали, а она все отступала; персы преследовали одну из трех частей по направлению к востоку и Танаису [Дону]. Когда скифы перешли реку Танаис, в погоню за ними последовали немедленно и персы, пока наконец не прошли землю савроматов и не достигли владений будинов.

(123). На всем пути своем через Скифию и Савроматию персы не находили ничего для истребления, так как страны эти были заранее опустошены; но, вторгшись в землю будинов, персы напали на деревянное укрепление, которое было совершенно покинуто будинами, и сожгли его. Затем они продолжали путь все дальше по следам неприятеля, прошли землю будинов и вступили в пустыню… она тянется на семь дней пути…

(124). Придя в пустыню, Дарий приостановил поход и расположился с войском у реки Оара [Волга], затем воздвиг восемь громадных стен, на одинаковом расстоянии одна от другой, приблизительно стадий на 60; обломки этих укреплений уцелели до моего времени. Пока Дарий занят был сооружением, преследуемые скифы обошли сверху эти земли и возвратились в Скифию. Так они совсем исчезли из виду и больше не показывались; тогда Дарий покинул наполовину воздвигнутые стены, повернул назад и пошел к западу; ему думалось, что это все скифы и что они все еще убегают на запад.

(125). Чрезвычайно быстрым маршем снова достиг Дарий Скифии и здесь повстречался с двумя другими частями скифов; он, гнался за ними, а скифы отступали перед ним на один день пути… [Это преследование продолжалось якобы через страны меланхленов, андрофагов (людоедов), невров и агафирсов.]

(128). Ту часть скифов с савроматами, которой командовал Скопасис, они [скифские цари] отправили к ионянам, сторожившим мост на Истре, с поручением войти с ними в переговоры. Другие, оставшиеся на месте скифы решили не водить более персов, но нападать на них всякий раз, как только те заняты будут добыванием продовольствия. [Часто происходят небольшие стычки без определенных результатов. Постепенно положение персов серьезно ухудшается. В конце концов Дарий, применив военную хитрость, ночью тайком снимается с лагеря и направляется к Истру. Скифы опережают его и хотят заставить все еще выжидающих ионийцев снести мост. Ионийцы для виду соглашаются, скифы же отправляются навстречу приближающимся персам.]

(140). …скифы искали врагов в той части своей земли, где имели пастбища для лошадей и воду, будучи уверены, что и враги [144] отступают по тем же дорогам. Однако персы шли обратно по тем следам, которые оставили раньше, и только таким путем добрались до переправы. Придя туда ночью и увидев, что мост снят, они испытали сильную тревогу при мысли, что покинуты ионянами…

(142). Так спасены были персы… Тем временем скифы искали персов, но опять не нашли их.[1]

* * *

§ 16. Дарий приказал каппадокийскому сатрапу Ариарамну перейти в Европу против скифов и взять в плен мужчин и женщин. Ариарамн, переправившись на 30 пятидесятивесельных судах, взял скифов в плен, причем захватил и брата скифского царя Марсагета, найдя его заключенным в оковы по приказанию брата за какой-то проступок. Скифский царь Скифарб [непонятое нарицательное слово «скифарх», то есть начальник скифов. — Ред.] в гневе написал Дарию дерзкое письмо, ему был дан такой же ответ. Собрав 800000 войска и построив мосты на Боспоре и Истре, Дарий переправился в Скифию, пройдя на 15 дней пути. Они послали друг другу луки; скифский лук оказался крепче. Поэтому Дарий обратился в бегство, перешел через мосты и поспешно разрушил их прежде, чем переправилось все войско. Оставленные в Европе 80000 были перебиты Скифарбом.[2]

* * *

Между Понтийским морем [и гетами] от Истра до Тиры лежит пустынная часть земли гетов, представляющая огромную безводную равнину, на которой Дарий, сын Гистаспа, принужден был терпеть голод во время перехода через Истр в область скифов, когда он рисковал погибнуть от голода со своим войском; понявши, хоть и поздно, всю затруднительность своего положения, он повернул назад.[3]

* * *

Поход Дария против скифов — одно из самых замечательных событий военной истории. Событие это хорошо известно почти каждому школьнику, ибо в связи с ним впервые упоминается имя Мильтиада, прославившегося впоследствии (10 сентября 490 г. до н.э.) своей победой под Марафоном[4] (правда, [145] в походе Дария он играл второстепенную роль). Из рассказа Геродота почти нельзя понять, в чем заключалась стратегическая цель похода и как он проходил. Мейер справедливо отмечает, что «в рассказе Геродота о походе Дария слишком много вымысла и неправдоподобностей»[5] и что события не могли происходить так, как они описаны. Сообщения Ктесия и Страбона представляются более правдоподобными.

По версии Геродота, Дарий хотел «наказать скифов за то, что они вторглись в индийскую страну».[6] Но скифы, вторгшиеся в Мидию до 600 г. до н.э. были совсем другим племенем. Они «жили во времена Геродота западнее Танаиса (Дона) и сохраняли свое национальное единство вплоть до II в. до н.э.».[7] Между тем скифы, с которыми воевал Дарий, занимали территорию между Дунаем и Днепром.[8]

Мейер разъяснил также и смысл военного похода:

«Цель похода становится ясной, если принять во внимание ту мысль, которая впоследствии руководила Александром: поскольку победить скифов лобовой атакой невозможно, следует напасть на них с тыла (со стороны Европы) и тем самым не дать им уклониться от сражения».[9]

Если эта цель действительно лежала в основе стратегии персов, то их представления о скифских землях, очевидно, были весьма смутными. Земли скифов были отделены от персидской державы большими расстояниями как по суше, так и по морю. Неплодородная почва и отсталая культура скифов вряд ли могли привлечь завоевателя. Поэтому весьма трудно понять, что, собственно говоря, искал там Дарий и какие соображения побудили его совершить этот странный поход. Берве, пожалуй, прав,[10] считая, что ложное представление, будто Дон и Сыр-Дарья одна и та же река Танаис (см. гл. 24), было главной причиной, обусловившей весь ход событий.

Можно предположить, что земли, расположенные к северу от Дуная, были тогда еще не изучены. В Причерноморье колонизаторская деятельность развернулась уже на всем побережье. С севера были открыты важнейшие торговые пути в восточную часть России и в Западную Сибирь (см. гл. 10). Из рассказа Геродота явствует, что поход, в исторической достоверности которого можно не сомневаться, не привел к ощутимым результатам. Скифы успешно оборонялись, используя свою обширную территорию. Уклоняясь от сражения и вынуждая персов наносить свои удары впустую, они тем самым изматывали превосходящие силы противника. Скифы надеялись, что им удастся захватить и уничтожить деморализованные персидские войска во время их отступления через опустошенную страну. Это была та же тактика, которую успешно применили русские в 1812 г. против «Великой армии» Наполеона. [146] Благодаря разным случайным обстоятельствам армия Дария избежала катастрофы и благополучно перешла Дунай через мост у Исакчи. Поход оказался безрезультатным и очень тяжелым.

Все остальные подробности похода, рассказанные Геродотом, ни в коем случае нельзя считать достоверными. Несмотря на все старания придерживаться исторических фактов, «отец истории» при описании военных событий часто сам оказывался жертвой легенд. Подобно тому как смерть Кира (якобы во время войны против массагетов в 529 г. до н.э.) не могла наступить при тех романтических обстоятельствах, о которых повествует Геродот (Кир, вероятно, погиб, воюя с дербиками), так и его сообщение о персидском походе в страну скифов полно явных небылиц.

Повествование Геродота как с точки зрения стратегической, так и с точки зрения географической порой совершенно бессмысленно. Поэтому уже Мюлленгоф[11] склонен был считать большую часть рассказа греческого историка вымыслом.

Мюлленгоф, пожалуй, прав, полагая, что сообщение Геродота о походе Дария в страну скифов требует очень серьезных поправок и что вряд ли персидское войско, перейдя через Дунай, могло очутиться по другую сторону Днестра. Только по своей «наивности и некритичности» мог Геродот принять за чистую монету скифские легенды, «поводом для которых послужили старые, так называемые персидские или индийские укрепления на Оаре (Волге)».

Из рассказа Геродота вытекает, будто он собственными глазами видел крепости Дария на Волге. Очевидно, именно там он и услышал легенды, которые принял на веру. Если бы Дарий действительно совершил приписываемый поход, то не понятно, почему на обратном пути он не повел свою измученную армию в милетскую колонию Танаис, расположенную в устье Дона и основанную, очевидно, за несколько десятилетий до похода, приблизительно в то же время, когда был основан Пантикапей в Крыму.

Более поздние критики идут еще дальше Мюлленгофа. Свобода, например высказывает следующее предположение:

«Едва ли Дарий продвинулся далеко на Восток. Он оказался беспомощным перед тактикой окружившей его скифской конницы и к тому же из-за недостатка питьевой воды попал в такое скверное положение», что в конце концов «экспедиция потерпела полный крах».[12]

То же самое заявляет и Эберт: «Дарий, очевидно, не продвинулся дальше бессарабской степи».[13] Возможно, прав и Герман, посвятивший походу Дария специальное исследование, предполагая, что Геродот смешал два различных события.[14] Герман считает, что сухопутное войско персов двинулось к Боспору [147] Фракийскому,[15] между тем как флот Дария отправился одновременно к Боспору Киммерийскому, то есть к Керченскому проливу. Это было сделано, чтобы продвинуться по нижнему течению Дона ближе к Волге и позднее попытаться соединиться с сухопутным войском. В настоящее время все согласны с тем, что персидское войско дошло только до Бессарабии и что поход оказался неудачным. Краткая заметка Страбона и сообщение Ктесия недвусмысленно говорят о том, что персидское войско с трудом избежало полного уничтожения.

Несмотря на греческую колонизацию северного побережья Черного моря и на проложенный в глубь России и в Сибирь торговый путь, о котором подробнее рассказано выше (гл. 10), большая часть Восточной Европы была еще покрыта мраком неизвестности. Это, очевидно, объясняется заговором молчания преуспевавших купцов, не желавших раскрывать тайн своих торговых сношений.

К Элладе и Риму в общем подходит утверждение Бекерса: «Полоса континента к северу от Понта и течения Дуная, от Кавказа до Рейна оставалась для древних неизвестной еще на протяжении нескольких лет после смерти Агриппы».[16]

Точная дата персидского похода на скифов не установлена. Речь может идти только о периоде с 514 по 510 г. до н.э. Прежде считали правильной датой 513 г. Но Бузольт привел веские доказательства в пользу того, что самым достоверным следует считать 514 г.[17] К его мнению присоединяется и Кречмер.[18]

Глава 17. Путешествие насамонов через Сахару и «исток Нила» на дальнем Западе

(начало V в. до н.э.)

Однако вот что я слышал от киренян, ходивших, по их словам, к оракулу Аммона и там беседовавших с аммонским царем Етеархом. Между прочим, речь заходила о Ниле, о том, что никто не знает его источников, тогда Етеарх заметил, что к нему приходили однажды насамоны. Это ливийский народ, занимающий земли на Сиртисе[1] и небольшую область на восток от него. Явившиеся насамоны на вопрос царя, не имеют ли они более обстоятельных сведений о пустынях Ливии, рассказали такую историю: некогда сыновья знатнейших насамонов, люди своевольные и отважные, в зрелом возрасте проделывавшие всевозможные странности, между прочим, выбрали из своей среды по жребию пятерых, которые должны были отправиться в пустыню Ливии посмотреть, не узнают ли чего-нибудь нового там, куда не проникали прежние посетители пустыни… Молодые люди, посланные своими сверстниками с достаточным запасом воды и пищи, прошли сначала населенную область, прошедши ее, вступили в землю, изобилующую дикими зверями, а оттуда проникли в пустыню, совершая по ней путь в направлении к западу. Прошедши значительную часть песчаной пустыни, они много дней спустя увидали растущие в равнине деревья, подошли к ним и ели висевшие на них плоды, в это время напали на них маленькие люди, ростом меньше обыкновенных людей, взяли их и увели с собой; языка их насамоны не понимали вовсе, а равно и уводившие их люди не знали ничего по-насамонски; молодых людей провели через обширнейшие болота, а потом они прибыли в город, все жители которого были такого же роста, как и их проводники, притом черного цвета; мимо этого города протекала большая река в направлении от запада на восток, а в реке были крокодилы… насамоны возвратились домой, как передавали киреняне…[2]

* * *

…На краю земли

Найдешь народ черный, обитающий

У солнечных ключей, где Эфиоп-река.[3] [149]

* * *

Река Хреметес, текущая в океан, и источник Нила начинаются в так называемых Аргиронских горах.[4]

* * *

Насколько мог установить царь Юба, Нил берет начало недалеко от океана, на горе Нижней Мавритании, и вскоре образует озеро, которое называют Нилидой… Было сделано наблюдение, что разлив Нила зависит от выпадения снегов и дождей в Мавритании… У реки Нигер те же самые особенности, что и у Нила. В нем встречается тростник, папирус, те же животные, и в то же самое время он разливается. Нигер берет начало между областями таррелийских и экалийских эфиопов. Некоторые полагают, что город эфиопов Магий расположен среди пустынь, недалеко от них живут атланты, полудикие эгипаты, блеммийцы, гамфасанты, сатиры и гимантоподы.[5]

* * *

Все здешние реки [Атласа] текут к Океану, и только этот поток (Нухул) уходит в глубь страны в восточном направлении. Где он прекращается — не известно. Отсюда делают заключение, что этим потоком начинается Нил, который затем на каком-то отрезке течет по непроходимым местам (поэтому здесь он скрыт от людей), после чего он снова показывается и течет на восток. Вот из-за этой-то скрытой части Нила и кажется, что река эта прекращается в одном месте и затем вновь возникает в другом.[6]

* * *

Достоверно, что большая река начинается на указанном месте [Атлас], сохраняет свое направление и из нее возникает великан Нил. Варвары называют его Дара, а остальные жители — Нухул.[7]

* * *

…Что с запада вытекает огромный Нил.[8] [150]

* * *

Египетский Нил течет с юга на север. Но другая часть Нила течет с востока к самым отдаленным границам на западе, и на этом рукаве лежат все или, во всяком случае, большинство поселений негров.[9]

* * *

И у нецивилизованных племен наблюдается иногда географическая любознательность — стремление узнать, что же творится за пределами знакомой им местности. По понятным причинам о таких попытках едва ли сохраняются какие-либо письменные свидетельства. Тем более следует приветствовать сведения, сохранившиеся благодаря Геродоту и переданные греческому историку жителями города-колонии Кирены.

Насамоны — представители североафриканского племени, жившего в пустыне и на побережье к югу от обоих Сиртов и прилегающих к ним районов. Упомянутые Геродотом насамоны жили, очевидно, в самой восточной части этой области, и их столицей был оазис Авгилы,[10] поскольку отсюда лучше всего могли развиваться связи с оазисом Сива и живущими там аммониями. Вождь этих последних был свидетелем путешествия, затеянного несколькими молодыми насамонами.

До последнего времени широкое хождение имела версия, будто пятеро предприимчивых молодых насамонов дошли до Нигера, приблизительно в районе современного Тимбукту. Ведь только здесь имеется большая река, текущая в восточном направлении, с берегами, заселенными чернокожими, и в ее водах встречаются крокодилы.[11] На этом основании делали заключение, что о существовании Нигера знали еще в древности. Такое мнение встречается также в новейшем издании энциклопедии Паули-Виссова[12] и в последнем издании Энциклопедического словаря Брокгауза.[13] Но это заключение построено на зыбком основании. Что насамоны, о которых здесь идет речь, никогда не могли появиться на берегах Нигера, доказывает весьма простое соображение.

Профессор Банзе любезно сообщил автору 19 августа 1941 г., что пересечение насамонами пустыни без вьючных животных исключается, поскольку в этих условиях путешествие не могло бы продлиться более недели. В случае же использования верблюдов можно допустить, что путешествие от Триполи до Нигера и обратно длилось бы 8 месяцев, не считая времени, проведенного в оазисах с торговыми целями.

Трейдлер уже указывал на то, что насамоны, вероятно, дошли лишь до какого-то оазиса, спорадически орошаемого водами реки, текущей к востоку.[14] [151] Поскольку они придерживались преимущественно направления на юго-запад, то значительно проще и вполне приемлемо считать оазис Авгилы отправной точкой экспедиции.

Отсюда насамоны направились, вероятно, в район Феццана. Здесь, в сердце пустыни, имеется река, местами даже полноводная, текущая на восток и названная «Восточной рекой», а именно Шотт-эш-Шерги. В ее бассейне находится большое солончаковое болото — себха, непроходимое в период половодья. Эти данные очень подходят к большому болоту, описанному Геродотом. Современный состав населения Феццана весьма разнороден. По Трейдлеру,[15] в древности здесь проживали «предки современных тиббу, жителей нагорья Тибести, поселения которых распространялись до оазиса Феццан, откуда они исчезли только в новейшее время». Поскольку в этой местности, очевидно, жили и чернокожие, то можно считать, что налицо имеются все признаки района, упомянутые в описании Геродота. Что же касается сообщения о крокодилах, которое так сильно вводило ученых в искушение считать неизвестную реку Нигером, то для решения этой загадки достаточно сослаться на первое издание настоящей книги. По предположению Брэма,[16] здесь мы имеем дело с небольшим пустынным вараном (Varanus arenarius), названным Геродотом в другом месте, как и Павсанием,[17] «земным крокодилом длиною в три локтя».[18] Известный знаток истории животных профессор зоологии Арнольд Эссен сообщил автору (9 марта 1944 г.) следующее:

«Поскольку в Сахаре и ее оазисах встречаются домашний скот, жирафы и слоны, то неудивительно и присутствие крокодилов… Очень возможно, что после того, как эта область стала совершенно безводной, здесь осталось еще несколько «последних могикан». Сахарский крокодил встречается и по сей день. Пауль Шпац, например, нашел и убил такого крокодила еще в 1929 г. у озера Джалула в Мавритании… Если еще в 1929 г. крокодилы, хотя и редко, все же встречались на западе Сахары, то почему же они не могли попадаться на востоке пустыни во времена Геродота?.. Тогда Сахара еще не была такой пустынной, как в наши дни… По моему мнению, Феццан — крупнейший оазис Сахары — наверняка был местом, где водились крокодилы…»

Кроме того, Фробениус нашел в Феццане наскальные рисунки дохристианского периода, безусловно изображающие крокодила.[19] Итак, отпадает последнее соображение, выдвигаемое против приведенного здесь толкования.

Следовательно, ни молодые насамоны, ни другие народы древности не знали подлинного Нигера.[20] Упоминаемая Плинием, Птолемеем и другими древними авторами река Нигрис, или Нигер, несомненно, находится в районе Атласа, и ее следует идентифицировать с Уэд-Гир. То обстоятельство, что это лишь периодически наполняемое водой сухое русло было названо туземцами [152] Нухул, возможно, способствовало тому, что его принимали за исток Нила. На основании языкового сходства произвольно отождествляли названия Нухул и Нилус. Уже Геродот считал, что исток Нила находится на далеком западе.[21] В результате исследований гор Атласа, проведенных нумидийским царем Юбой II, ошибочно предположили, что исток Нила находится в горах Атласа, и это убеждение сохранилось до позднего средневековья. Существовала и другая версия, согласно которой Нилу приписывалось второе устье на Западном океане (см. гл. 11).

Рис. 3. Наскальный рисунок, изображающий крокодила (обнаружен проф. Фробениусом).

В средние века поддержанию этих заблуждений в значительной степени способствовали арабы, которые со времени Идриси хорошо знали реку Нигер и считали ее «негритянским Нилом».[22] Реки Нил, Нигер, Сенегал и Уэд-Гир некогда считались связанными друг с другом или сообщающимися посредством подземных русел. Итак, можно окончательно отказаться от взгляда, что будто подлинный Нигер был известен античному миру. До арабов никто не достигал Нигера — ни насамоны, ни какие-либо другие путешественники.

Экспедицию насамонов можно, вероятно, приурочить к началу V в. до н.э. Классический труд Геродота был в основном завершен в 445 г. К этому периоду и дальние странствия «отца истории», во время которых он собирал свои сведения, относились уже к прошлому. Царь аммониев Етеарх, которого Геродот упоминает как очевидца, вероятно, был его современником и рассказал об этом событии недавнего прошлого киренцам. Последние же в свою очередь передали сообщение царя Геродоту.

Следует отметить, что сведения об этом событии имелись, вероятно, уже около 475 г. до н.э. Именно в этом году была создана Эсхилом его величавая трагедия о Прометее. Источником для приведенных выше стихов из этой трагедии могло быть не что иное, как сообщение Геродота. Правда, слова о «народе черном», живущем на «Эфиоп-реке», нельзя еще считать достоверным доказательством. Но его связь с «солнечными ключами» едва ли допускает другое толкование. Ибо солнечные ключи находились в оазисе [153] Юпитера Аммона,[23] то есть как раз там, откуда весть о приключении молодых насамонов впервые проникла в цивилизованный мир. Учитывая все обстоятельства, можно сделать только один вывод: еще до 475 г. до н.э. известие о приключениях молодых насамонов дошло до Древней Греции, и о нем узнал Эсхил, который затем сопоставил народы, живущие на краю мира, — аримаспов у «златоносного Плутонова потока» (см. гл. 10, стр. 91) и «народ черный у Эфиоп-реки». Если такая гипотеза верна (а другой возможности истолковать это место из Эсхила автор не видит), то экспедиция насамонов, очевидно, была предпринята значительно раньше 475 г. до н.э., предположительно в начале V в. до н.э.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[462]

[…]

К гл. 17 (климат, фауна и флора Сахары в прошлом)

По вопросу о том, каким был климат современной Сахары в доисторические времена и в глубокой древности, все еще нет единого мнения. Впрочем, общепринято считать, что величайшая из современных пустынь земного шара несколько тысячелетий назад еще отличалась более богатой растительностью, хорошо орошалась реками и в ней водилось много зверей. Отсюда следует, что в Сахаре представлялись хорошие возможности для заселения.

Лучшие разъяснения по этому вопросу нам дают многочисленные доисторические рисунки на скалах, обнаруженные в современной пустыне и отличающиеся большим разнообразием.

Из этих свидетельств можно сделать заключения, уже изложенные в гл. 17 относительно предполагаемого похода насамонских юношей по пустыне вплоть до Нигера.[24] Новые сообщения Штаффе позволяют сделать дальнейшие выводы. Он пишет, между прочим, следующее: «Рисунки на скалах, несомненно, преследовали религиозные цели». Большие наскальные изображения, достигающие нескольких метров в высоту, на которых, бесспорно, представлены дикий буйвол, дикий бык, дикий осел, слон, лев, жирафа и крокодил, по всей вероятности, выполнялись для того, чтобы украсить места культовых сборищ. В такие места направлялись, видимо, охотники, с тем чтобы до начала охоты «околдовать» наедаемую добычу».[25]

Такие изображения диких зверей восходят к старому каменному веку, поскольку на них представлены давно вымершие животные — дикий буйвол и дикий бык, но на рисунках изображены также звери влажных первобытных [463] лесов, а это свидетельствует о том, что климат тогда существенно отличался от современного. Изменение климата, вероятно, произошло в V тысячелетии до н.э., при переходе от старого к новому каменному веку. На более поздних рисунках изображены преобладавшие в то время домашние животные, в основном крупный рогатый скот, часто украшенный жертвенными лентами и с изображением солнечного диска между рогами, а также овцы. Очень редко попадаются изображения коз, на которых, предположительно, падает вина за уничтожение лесов во всем Средиземноморье, а следовательно, и за вытеснение леса степью и пустыней. Лошади и верблюды тоже изображались на рисунках задолго до времен гиксосов.

В целом же древние рисунки свидетельствуют о том, что в «этих ныне опустевших местностях некогда находился исчезнувший мир высокоразвитого скотоводства». Примерно 6700 лет назад «здесь были более цветущие ландшафты, испещренные реками, озерами и болотами, где богатые травами саванны перемежались с кустарниковыми зарослями» (Штаффе).

По поводу изложенного на стр. 150 замечания проф. Банзе относительно невозможности длительного путешествия по пустыне без верблюдов автор этих строк обратил внимание исследователей на то, что данное утверждение не подходит к глубокой древности. Для путешествия по Сахаре тогда еще совсем не нужны были верблюды. С упоминанием о них как о вьючных животных мы не встречаемся ни у одного автора до Цезаря, который захватил у Юбы I в качестве военной добычи 22 верблюда.[26] Уже одно это обстоятельство свидетельствует о том, что до нашей эры путешественники не так сильно зависели от верблюдов, как в настоящее время. Неизмеримо бóльшая часть пустыни была раньше далеко не такой безотрадной, как теперь. Растительность здесь была богаче, промыслового зверя водилось больше. «В районах, где теперь даже верблюд не найдет для себя пищи, паслись многочисленные стада крупного рогатого скота»,[27] а также овцы и козы, как показывает нам наскальная живопись. Во времена мавританского царя Юбы II даже крокодилы водились в более многоводных реках тех местностей, которые погребены теперь под песками. Горы в Сахаре были еще покрыты густыми лесами,[28] по современным вади текли реки. Ведь превращение этой страны в пустыню началось на востоке в IV тысячелетии до н.э. и не закончилось еще и в I тысячелетии.[29] Поэтому в те времена можно было пересечь Сахару без верблюдов. И все же предположение о проникновении насамонов до Нигера представляется [464] в высшей степени невероятным и к тому же ненужным. Достижение ими Шотт-эш-Шерги или другого такого же оазиса гораздо более убедительно, и этого вполне достаточно для толкования сообщений Геродота.

Впрочем, в те времена лес покрывал также Синайские горы и Канарские острова. Мадейра в 1419 г., когда здесь впервые высадились португальцы, представляла собой сплошной лесной массив (см. гл. 159), а на Тенерифе было несколько рек, «приводивших в движение до 5 мельниц, стоявших в ущельях, по которым теперь текут временные ливневые потоки».[30] Вызванное безрассудством человека (уничтожением леса!) высыхание огромных площадей привело к особенно тяжелому опустошению Средиземноморья и Северной Африки.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[478]

[…]

К гл. 17 (стр. 150 и след., Сахара)

За последние десятилетия уже неоднократно подчеркивалось, что 2000—3000 лет назад Сахара еще не была такой негостеприимной и [479] пустынной, как в настоящее время. Еще в 1913 г. Гзелль отметил, что там, где теперь, простирается голая пустыня, некогда росли оливковые рощи. Недавно Вёльфель еще выразительнее подчеркнул ход процесса высыхания:

«К югу от заливов Большой Сирт и Габес и к югу от современного Туниса можно было в древности пересечь Сахару пешком или по меньшей мере проникнуть далеко в глубь этой местности». И далее: «В местностях, где теперь даже верблюд не найдет для себя пищи, паслись многочисленные стада крупного рогатого скота». Горы Сахары тоже некогда были покрыты «густыми лесами».[31]

Глава 18. Версия о попытке Сатаспа совершить плавание вокруг Африки

(около 470 г. до н.э.)

…он [Сатасп] овладел насильно дочерью Зопира, Мегабизова сына, девственницей, за каковое преступление царь Ксеркс решил было распять его; однако мать Сатаспа, сестра Дария, испросила ему помилование и обещала сама наложить на него кару, более тяжкую, чем наказание царя, именно он обязан будет объехать кругом Ливию, пока на этом пути не войдет в Аравийский залив. На таком условии Ксеркс сделал уступку. Сатасп прибыл в Египет, получил здесь корабль и египетских матросов и поплыл к Геракловым столбам. Выплывши на другую сторону, он обогнул оконечность Ливии, по имени Солоент,[1] и направился дальше на юг. Так в течение многих месяцев он проплыл значительную часть моря, но так как предстояло проплыть еще больше пройденного, он повернул назад и прибыл в Египет. Оттуда он направился к царю Ксерксу и сообщил ему, что очень далеко на море им пришлось плыть мимо страны, населенной маленького роста людьми, одевающимися в пальмовое платье, и каждый раз, как только они на корабле приближались к берегу, маленькие люди покидали свои города и убегали в горы. Со своей же стороны они, вошедши в их города, никого не обижали, только забирали с собой скот. Почему не объехали всей Ливии кругом, Сатасп объяснял тем, что судно его не могло идти дальше, так как было задержано мелью. Однако Ксеркс не поверил, что тот говорит правду, и велел его, как не исполнившего возложенного на него дела, пригвоздить к столбу, подвергши его таким образом раньше объявленному наказанию.[2]

* * *

Потому и тамошнее море [по ту сторону Геракловых столбов] оказывается теперь несудоходным и неисследованным: плаванию препятствует множество окаменелой грязи, которую оставил за собой осевший остров.[3] [155]

* * *

За островом Керна плавание по морю невозможно из-за мелководья, ила и водорослей.[4]

* * *

За столбами имеются мели, образуемые илом.[5]

* * *

В море за Геракловыми столбами, рассказывают, есть водоросли удивительной величины и шириной больше, чем в ладонь.[6]

* * *

Никто не доходил до этих вод, никто на эти моря не посылал своих кораблей, потому что… нет там потоков воздуха, дующих с высот, чтобы гнать корабль вперед, никакое дыхание небес не помогает парусам.[7]

* * *

На основе карфагенских сообщений Геродот рассказал историю о персидском царевиче Сатаспе, который должен был предпринять плавание вокруг Африки, но в направлении, обратном экспедиции финикиян, совершенной более чем за 100 лет до этого. Однако Сатасп не справился с этой задачей. До настоящего времени считалось, что Сатаспу все же удалось продвинуться довольно далеко к югу вдоль атлантического побережья Африки. Автор не может согласиться с этим мнением и не видит никаких оснований проявлять к малоправдоподобному рассказу приговоренного к смерти шалопая, пустившегося в плавание не ради любви к исследованиям, а по строгому приказу, больше доверия, чем Ксеркс. У персидского царя имелись, вероятно, достаточно веские причины сомневаться в достоверности рассказа Сатаспа.

Весьма существенным аргументом против плавания Сатаспа в Атлантику может служить факт блокады Гибралтарского пролива карфагенянами. Блокада эта проводилась весьма жестко уже в течение 50 лет до царствования Ксеркса и закрыла пролив для всех некарфагенян. И действительно, неизвестно, чтобы на протяжении трех столетий был хотя бы один случай нарушения запрета, ибо такое нарушение каралось смертью.[8] Возможно ли, чтобы при этих обстоятельствах неискушенный в мореплавании перс, ни в коей мере не обладавший качествами отважного искателя приключений, прошел блокированный пролив, да еще не один, а два раза — туда и обратно? Это совершенно невероятно! И рассказ не станет более правдоподобным, даже если допустить, что якобы сами карфагеняне сообщили об этом Геродоту. Если бы [156] карфагеняне заметили корабль Сатаспа, то, несомненно, помешали бы его плаванию, а если они не заметили двукратного прорыва блокады, то откуда же узнали об этом и смогли сообщить Геродоту?

Тиль пытался рассеять сомнения автора в достоверности этой истории, указывая на то, что плавание Сатаспа не было торговым предприятием, угрожавшим конкуренцией Карфагену, а единичной экспедицией,[9] преследовавшей спортивные или научные цели. Автор не видит здесь существенной разницы. Если карфагеняне стремились воспрепятствовать любому проникновению чужестранцев к океану, то научное исследование навигационных условий иноземцами едва ли было для них желательным.

До Тиля аналогичное возражение выдвинул Клоц, ссылаясь на то, что при Ксерксе могущественная персидская держава пользовалась в Карфагене большим престижем.[10] Поэтому можно допустить, что карфагеняне удовлетворили просьбу персидского царя пропустить через Гибралтарский пролив корабль Сатаспа.

Но если даже согласиться с тем, что при указанных обстоятельствах карфагеняне сделали исключение для корабля Сатаспа, то все же едва ли он мог проплыть далеко по океану до самого Гвинейского залива. А ведь только в Западной Африке действительно обитают «низкорослые люди в одежде из пальмовых листьев», которых якобы увидел Сатасп.

Два соображения заставили автора усомниться в том, что Сатасп рассказал о своих собственных приключениях.

1. Сатасп утверждает, что он якобы увидел низкорослых людей, одетых в пальмовые листья, на далеком расстоянии с корабля. Но пигмеи Западной Африки живут в дебрях девственных лесов и настолько боязливы, что были обнаружены впервые лишь в 1867 г., хотя европейцы начиная с 1471 г. постоянно плавали вдоль побережья Гвинейского залива. Согласно любезно предоставленной автору справке проф. Плишке (Геттинген) от 4 февраля 1938 г., в девственных лесах Гвинеи вообще нет пигмеев. В Западной Африке пигмеи проживают, начиная лишь с южной части Камеруна, хотя бересов, обнаруженных Шевалье у Берега Слоновой Кости, тоже можно считать карликами.[11] Правда, возможно, что 2500 лет назад пигмеи населяли другие области. Впрочем, Плишке считает, что «нельзя доказать факт плавания перса Сатаспа к побережью Западной Африки встречей с низкорослыми народами или предположением, что раньше, вероятно, пигмеи обитали на этом побережье. Гипотеза о наличии пигмеев у берегов Гвинеи весьма не убедительна». Возможно, что карфагенянам было кое-что известно о пигмеях девственных лесов Западной Африки. Это не вызывает сомнений. Однако неправдоподобность рассказа Сатаспа заключается в его утверждении, будто он увидел пигмеев на берегу еще с корабля. [157]

2. Еще больше сомнений вызывает другое сообщение Сатаспа. Он утверждал, что был вынужден прекратить плавание, потому что «судно его не могло идти дальше, так как было задержано мелью». По мнению автора, неправдоподобность этого заявления может быть доказана в любом случае. Действительным или мнимым препятствием для дальнейшего продвижения могли быть отмели, скопления саргассовых водорослей, продолжительные неблагоприятные ветры и морские течения. Но ни одно из этих препятствий не подходит для рассматриваемого случая. Отмелью, встретившейся на пути Сатаспа, могла быть только песчаная банка у мыса Бохадор. а большие скопления саргассовых водорослей встречаются у побережья Марокко (см. гл. 19). Но в этом случае плавание должно было закончиться не дальше, чем на юге Марокко. О проникновении корабля до района Западной Африки, населенного пигмеями, не может быть и речи. Если же Сатасп дошел до Гвинейского залива, то там он не мог встретить никаких препятствий, которые «задержали» бы его корабль в море или в заливе вплоть до мыса Доброй Надежды. В этом районе нет ни отмелей, ни скопления саргассовых водорослей, ни каких-либо опасных течений и длительных встречных ветров. Лишь по другую сторону южной оконечности Африки, попав в Мозамбикское течение, корабль мог натолкнуться на препятствия, действительно способные его «задержать».

Объяснения Сатаспа, почему он не мог завершить плавание и вынужден был возвратиться, по мнению автора, при всех обстоятельствах ложны. Едва ли можно сомневаться в том, что и ко всем его прочим рассказам следует отнестись скептически. Все детали своей выдумки Сатасп превосходно мог извлечь из рассказов об Океане и западном побережье Африки, имевших широкое хождение в Карфагене.

Даже если Клоц прав в том, что карфагеняне не могли отклонить просьбу Ксеркса о снятии запрета для корабля Сатаспа, то, видимо, они вышли бы из этого положения, представляя в ярких красках все ужасы и опасности дальнейшего плавания. Именно так и поступили парфяне у Евфрата с китайским путешественником Гань Ином (см. гл. 56), когда тот направлялся в Римскую империю. Парфяне, не посмевшие задержать Гань Ина силой, пустились на хитрость. Сатасп, как и Гань Ин, очевидно, попался на эту удочку.

Следует учесть еще одно подозрительное обстоятельство. Воспроизведенный Геродотом рассказ, несомненно, содержит немало карфагенских небылиц и многое такое, чего Сатасп никогда лично не пережил и о чем мог узнать только из рассказов. Утверждение, что корабль был задержан и дальнейшее плавание оказалось невозможным, напоминает приключение Гимилькона (см. гл. 13) и легенду о «Застывшем море».[12] Эта небылица, умышленно рассказываемая всеми карфагенянами, имела хождение еще в позднем средневековье. Как сильно были заинтересованы карфагеняне в распространении неправильных слухов о невозможности плавания в открытом океане, доказывают приведенные выше цитаты из работ Платона, Скилака, Аристотеля и Авиена. В них отражены все те небылицы, которые имеются в рассказе [158] Сатаспа, хотя в последнем, вероятно, содержатся кое-какие подлинные наблюдения карфагенян.

Плавание Сатаспа датируется царствованием Ксеркса (485—465 гг. до н.э.). Вероятнее всего, оно состоялось около 470 г. в «сравнительно мирное для персов время».[13]

Весьма вероятно, что отчет Геродота в общем основан на историческом факте; но Сатасп едва ли покинул пределы Средиземного моря. Более вероятно что он в течение нескольких месяцев кружил по морским просторам и затем вернулся домой с выдуманным им отчетом, детали которого были взяты из карфагенских рассказов. При желании непременно придать реальный характер словам Сатаспа о море, «в котором невозможно плавать», его описание скорее подходит к мелководью (ваттам) залива Малого Сирта, чем к открытому морю. Но такого толкования совсем не требуется. Сатасп едва ли был человеком, который пренебрег бы лживыми рассказами, если бы он мог таким образом уклониться от нежелательного и опасного задания. Однако попытка обмана ему не удалась: Ксеркс ему не поверил. Почему же мы должны быть более доверчивы, чем персидский царь, который должен был знать своего племянника гораздо лучше! Весь этот источник сомнителен!

Многократные попытки доказать достоверность рассказа и восстановить честь Сатаспа совершенно несостоятельны. Этот шалопай не был героем, и его рассказ содержит слишком много небылиц!

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[464]

[…]

К гл. 18 (западноафриканские пигмеи)

Рассказ Сатаспа о пигмеях в той форме, в какой он изложен, был охарактеризован автором этих строк как неправдоподобный. Он и теперь настаивает на этом положении. И все же это упоминание о западноафриканских карликах свидетельствует о том, что карфагеняне, вероятно в связи с экспедицией Ганнона, смогли познакомиться с западноафриканскими племенами пигмеев. А это означает, что участники плавания Ганнона узнали о них в Южном Камеруне. «До Камеруна встреча с пигмеями так же невероятна, как и с настоящими гориллами» (Штехов).

Глава 19. Достигали ли карфагеняне Азорских островов и была ли Америка известна древним?

(около 320 г. до н.э.)[1]

Некоторые замечания о мореплавании древних, основанные на исследовании карфагенских и киренских монет, найденных в 1749 г. на одном из Азорских островов, Иоганна Подолина

В ноябре месяце 1749 г., после нескольких дней шторма, морем была размыта часть фундамента одного разрушенного каменного строения, стоявшего на берегу острова Корву. При этом был обнаружен глиняный сосуд, в котором оказалось множество монет. Вместе с сосудом они были принесены в монастырь, где монеты были розданы собравшимся любопытным жителям острова. Часть этих монет была послана в Лиссабон, а оттуда позднее патеру Флоресу в Мадрид.

Каково общее количество монет, обнаруженных в сосуде, а также сколько из них было послано в Лиссабон — неизвестно. В Мадрид попало 9 штук, а именно:

2 карфагенские золотые монеты № 1 и 2,

5 карфагенских медных монет № 3-7,

2 киренские монеты из того же металла № 8 и 9.

Патер Флорес подарил мне эти монеты во время моего посещения Мадрида в 1761 г. и рассказал, что вся находка состояла из монет того же сорта, что эти 9, и что эти монеты были отобраны как лучше сохранившиеся. Что монеты частично карфагенского происхождения, частично из Киренаики — это безусловно. Они не являются особо редкими, за исключением двух золотых.[2] Удивительно, однако, то, в каком месте они были найдены.

Известно, что Азорские острова были впервые открыты португальцами во времена Альфонса V. Нет никаких оснований предполагать, что кто-либо закопал там эти монеты в более позднее время. Следовательно, они должны были попасть туда с какими-либо пуническими кораблями. Я не решаюсь, однако, утверждать, что эти корабли попали туда преднамеренно. Их могла с таким же успехом отнести туда буря.

Карфаген и некоторые мавританские города посылали свои корабли через Гибралтарский пролив. Известна экспедиция Ганнона к западному побережью Африки. Один из таких кораблей мог быть [160] отнесен постоянным восточным ветром к острову Корву. Фария[3] говорит в своей истории Португалии, что португальцы, которые первыми прибыли на эту землю, нашли на горе конную статую, указывавшую правой рукой на запад. Статуя стояла якобы на каменном пьедестале, который весь был испещрен неизвестными буквами.

Рис. 4. Начало шведского текста сообщения Иоганна Подолина о находке карфагенских монет на острове Корву [161]

Рис. 5. Карфагенские и киренские монеты, найденные на острове Корву в 1749 г.

Этот памятник был разрушен, что представляется большой потерей. Причиной разрушения была слепая ярость, ибо предполагали, что то была статуя языческого идола. Статуя подтверждает мое мнение, что острова посещались карфагенянами и финикиянами не только случайно или в результате того, что буря относила туда их корабли; видимо, они там прочно обосновались. Нельзя ведь предположить, что корабль, посланный с разведывательными [162] целями, имел на своем борту упомянутый памятник. Следует скорее заключить, что финикияне отправились туда на одном или на нескольких кораблях, совершили одно или несколько путешествий, что им понравилась эта земля и они поселились там, основав колонию. Последняя сохраняла тесную связь с родиной и достигла такого благосостояния, что могла воздвигнуть упомянутый памятник. Возможно также, что карфагеняне, известные своей предприимчивостью в торговле и мореплавании, с этого острова организовали экспедицию на запад и что статуя, указывающая на запад, связана с такой экспедицией. Возможно, что бури, землетрясения и извержения вулканов вызвали большие разрушения на этом острове и явились причиной того, что жители покинули его и при этом воздвигли памятник с указанием на запад, как на то направление, в котором они отбыли. Может быть, они знали о какой-либо стране на западе. Множество догадок и мнений может быть высказано как за, так и против этого предположения, но достаточно достоверным представляется, что острова посещались древними. Преднамеренны или случайны были эти посещения — не является существенным.[4]

* * *

С давних пор распространено мнение, будто уже карфагеняне достигли Азорских островов. В литературных памятниках древности нельзя найти никаких оснований для таких утверждений. В качестве единственного доказательства приводится находка карфагенских монет на острове Корву, которая, впрочем, тоже считалась непроверенным слухом, поскольку подлинное сообщение, очевидно, было потеряно. Гумбольдт[5] не сомневался в этой находке, Мюлленгоф[6] же относился к ней весьма скептически. Еще меньше доверия проявили новейшие исследователи. Мес, например, в своей ценной монографии по истории Азорских островов сообщение о находке монет на острове Корву считает явным вымыслом ввиду отсутствия каких бы то ни было поддающихся проверке фактов.[7] Такого же мнения придерживаются Шультен,[8] де Канто[9] и др.

Гумбольдт не сомневался в самом факте находки монет, но предполагал, что они были завезены на остров Корву норманнами или арабами в средние века. Эту же догадку высказал и Мальт-Брун,[10] но мы должны ее [163] отвергнуть. Прежде всего догадка о пребывании норманнов или арабов на Азорских островах ничем не доказана и ее следует считать маловероятной и даже ошибочной.[11] Но если и согласиться с ней, то потребуется еще установить, что иностранные монеты, обнаруженные в земле, привезены теми, для кого они служили средством обмена. Едва ли можно допустить, что арабы или норманны коллекционировали древние монеты или же возили их с собой. Правда, благодаря арабам миллионы монет попали в другие страны, в частности в район Балтийского моря,[12] но это были деньги, которые имели покупательную силу.

Более убедительно предположение, что монеты, обнаруженные на Азорских островах, завезли карфагенские мореходы. Нумизмат проф. Реглинг подтвердил это мнение автора, ответив на его запрос, что монеты «могли быть туда привезены только древними карфагенянами».

Но что сказать о самом факте находки? Сохранился лишь один подлинный отчет в старинном шведском источнике. Шведский ученый Подолин сообщил о том, что ему удалось узнать об этой находке в бытность его в Мадриде в 1761 г. от патера Флореса, известного ученого-нумизмата. Подолин приводит даже изображение монет, найденных на Азорских островах, которые ему подарил Флорес. Вероятно, эти монеты хранятся в настоящее время в одной из шведских коллекций, но автору не удалось ничего разузнать по этому поводу, несмотря на письменный запрос в Швецию.

Впрочем, оригинальный отчет Подолина автору все же удалось получить в виде фотокопии благодаря любезной помощи д-ра Норлинда и д-ра Стуре Волина из Лунда, а также других шведских ученых, которым он здесь выражает свою искреннюю признательность.

Нет основания сомневаться в факте находки монет на острове Корву. Энрике Флорес (1701—1773) считается выдающимся испанским ученым, труды которого высоко оцениваются в современных энциклопедиях. Намек Меса (не знавшего о труде Подолина) на возможность того, что патер Флорес был введен в заблуждение, лишен всякого основания, поскольку не было ни малейшей причины для обмана. К тому же нет никаких сомнений в подлинности самих монет.

Впрочем, Кречмер снова подверг сомнению факт находки монет, приводя весьма странные доводы.[13] Он признает безоговорочно добросовестность как патера Флореса, так и Подолина, но предполагает, что Флорес сам был обманут и, видимо, доверился лицам, рассказавшим ему эту сказку. Карфагенские монеты, принесенные Флоресу, могли быть украдены в Лиссабоне или в другом месте из какой-нибудь коллекции. Для сокрытия преступления [164] воры выдумали историю о находке на острове Корву, чтобы не вызвать подозрения у Флореса.

Столь вольное толкование, по мнению автора, переходит все дозволенные границы. Подобный метод положил бы конец любым исследованиям доисторического периода, поскольку возможность обмана при всех археологических находках во всем мире никогда не исключена. Насколько беспочвенно подозрение Кречмера, доказывает следующее соображение. Предположим, что в то время действительно произошла крупная кража коллекции монет (о чем Флорес, как нумизмат с европейским именем, несомненно, должен был знать). В этом случае выдумка о находке монет на острове Корву имела бы смысл только, если бы похитители хотели продать их патеру за большие деньги. Но лишь 2 из 9 карфагенских монет следует признать ценными и редкими. Разве можно предположить, что Флорес, уплатив крупную сумму за монеты, просто подарил бы их своему шведскому гостю Подолину?

Почему же должны мы поверить такому фантастическому, сложному и совершенно неправдоподобному толкованию только для того, чтобы не признать надежным простой рассказ Подолина? По мнению автора, толкование Кречмера ошибочно и его несколько высокомерный вывод о том, что «не может быть и речи о мнимом пребывании карфагенян на острове Корву», следует отвергнуть как абсолютно необоснованный. Флорес был сведущим ученым. Нет никакого основания для превратного толкования сообщения патера, ибо уже Гумбольдт считал его «простым и ясным», «не оставляющим сомнения в достоверности самого факта».[14]

Всем сомневающимся в находке монет на острове Корву, о которой сообщает Подолин, можно напомнить, что при поразительно похожих обстоятельствах была сделана представляющаяся еще более «невероятной» находка известного золотого украшения на острове Хиддензе после сильного шторма 13 ноября 1872 г. То же самое относится к крупной находке в Домбурге на острове Валхерен 5 января 1647 г., когда при сильном юго-восточном ветре и последующем мощном отливе на пляже были найдены древнейшее каменное изображение батавской богини Нехалении и 45 древнеримских памятников, в том числе много императорских монет I—III вв. н.э., до того погребенных в земле.[15] Почему же находка на острове Корву менее вероятна, чем аналогичные случаи, безупречные с точки зрения исторической достоверности?

Приведенное здесь рассуждение, содержащееся и в первом издании настоящей книги,[16] зачастую считали недостаточно обоснованным. Таково, например, мнение Плишке,[17] Алмаджии,[18] Бурра[19] и Германа.[20] Последний [165] даже выразил удивление, что автор с такой серьезностью отнесся к этой «таинственной находке карфагенских монет на острове Корву». В противоположность этому явно преувеличенному скептицизму, нумизматы вполне определенно высказались в пользу толкования автора, а их мнение в данном случае имеет решающее значение. Покойный проф. Реглинг сообщил автору свое изложенное выше заключение.

Эту дискуссию можно считать законченной разъяснением мюнхенского нумизмата, проф. Бернхардта. Разногласия, о которых он ранее ничего не слышал, были переданы ему на разрешение усердным помощником автора проф. Штеховым (Мюнхен). Бернхардт передал автору через Штехова следующее заключение:

«Высказанное некоторыми подозрение, будто патер Флорес был в свое время обманут и, следовательно, монеты получены не с Азорских островов, совершенно неосновательно: находка эта несомненно подлинная, то есть монеты были привезены карфагенянами. И это может быть доказано уже тем, что в то время (около 1760 г.) даже самый искусный мошенник не был бы в состоянии правильно подобрать столь прекрасную серию карфагенских монет, относящихся к такому ограниченному периоду (330—320 гг. до н.э.). Специалистами по этому периоду карфагенские и киренские монеты были еще весьма слабо изучены, и нумизматика далеко еще не достигла такого развития, чтобы можно было составить серию монет, относящихся к столь ограниченному периоду и найденных в Северной Африке или Испании. Если бы кто-нибудь и захотел тогда заняться таким мошенничеством, то в лучшем случае он скопил бы всевозможные монеты разных веков, ибо в то время никто не заметил бы обмана».

Это авторитетное свидетельство было опубликовано автором в 1937 г.[21] Вряд ли можно его оспаривать. Поэтому говоря о «заключении» нумизматов, автор и сделал следующий вывод:

«Подлинность находки на острове Корву доказана и этим окончательно установлено, что карфагеняне достигли Азорских островов в конце IV в. до н.э.».

Действительно, после 1937 г. благодаря веским доказательствам Бернхардта, насколько известно автору, никто больше не оспаривал того, что монеты с острова Корву могли быть привезены туда только самими карфагенянами и что мы имеем здесь дело с подлинной археологической находкой. Если монеты из обнаруженного сосуда датируются 330—320 гг. до н.э. (а патеру Флоресу был передан только отобранный полный комплект), то можно с уверенностью допустить, что карфагеняне были на острове Корву около 320 г. до н.э.

Какой-либо другой случай посещения древними Азорских островов маловероятен и не может быть доказан. В XVI в. кое-кто утверждал, что Азорские острова были открыты израильскими мореплавателями, которые, по мнению некоторых историков, обладавших богатой фантазией, дошли якобы даже до [166] Америки.[22] Об этом не может быть и речи. Израильтяне никогда не были мореходами и тем более не плавали по океанам.

Вместе с монетами на острове Корву были якобы найдены таинственные документы на неизвестном языке, с которых губернатор Педро д’Афонсека сделал восковые оттиски.[23] Но документы, как и оттиски, к сожалению, исчезли, так что истину установить уже невозможно.

Исключается также гипотеза, что сосуд с монетами попал на остров Корву вместе с остатками разрушенного и покинутого командой корабля. Морское течение проходит от Азорских островов прямо в воды около Гибралтарского пролива, по которым регулярно плавали карфагеняне. Следовательно, дрейф остатков затонувшего корабля против течения исключается. Остается лишь предположить, что до острова добрался корабль с командой. Нельзя, впрочем, с уверенностью сказать, попали ли на остров все члены экипажа или только несколько человек. Карфагенский корабль могло отнести от испанского берега в океан. Хорошо известны многие аналогичные случаи. В частности, в области пассатов и экваториальных течений наблюдались дрейфы кораблей на значительно бóльшие расстояния. Например, в 1731 г. к берегам острова Тринидад было отнесено небольшое судно с командой из 6 человек, перевозившее груз вина с Тенерифе на близлежащий остров Гомера.[24] Около 1760 г. баржа с зерном, направлявшаяся с Канарского острова Лансароте к Тенерифе, была вынесена штормом в открытое море и спасена английским судном лишь на расстоянии 2 дней пути от берегов Венесуэлы.[25] В 1504 г. бретонские рыбаки были якобы отнесены даже до берегов Канады.[26] Поэтому можно считать вполне вероятным предположение, что карфагеняне были отнесены штормом на остров Корву.

С точки зрения истории культуры особого внимания заслуживает упоминание о бронзовой статуе всадника, которая так сильно заинтересовала Подолина и дала ему повод для самых смелых гипотез.[27] Гумбольдт также упоминал об этом позднее исчезнувшем памятнике, но склонен был считать его выдумкой. По мнению Гумбольдта, очертания выступающих к западу предгорий, вероятно, напоминали человека, что и породило легенду о статуе всадника.[28]

Нет нужды останавливаться на этом мнении Гумбольдта, как и на негодовании Кречмера (см. выше), упрекавшего Подолина в невероятности его сообщения, доказанной содержащейся в нем «нелепой легендой» о статуе всадника на острове Корву. Действительно, комментарии Подолина к этой легенде кажутся довольно нелепыми, по данная часть сообщения не имеет [167] ни малейшего отношения к находке монет. Во всей этой истории, какой бы легендарной она ни казалась, скрыто глубокое и весьма интересное культурно-историческое зерно. Его действительно не так легко обнаружить, но нельзя и разделаться с ним одной фразой о «нелепой легенде». Легенда может быть исключена из дискуссии о достоверности события, но следовало бы сначала установить, каково ее происхождение.

Самым ранним источником легенды о мнимых статуях, стоящих где-то у моря или в самом море, в существование которых верили на протяжении всего средневековья и нового времени, по мнению автора, следует считать выдумку древнего сатирика Лукиана (около 175 г. н.э.), который писал: «Когда мы отошли на 3 стадии от моря через заросли, то увидели бронзовый столп со следами выветренной надписи греческими буквами «Геракл и Дионис дошли до этих мест».[29]

Здесь мы, очевидно, имеем дело с вольным поэтическим толкованием известного древнего мифа о Геракловых столбах, считавшихся во времена карфагенской блокады Гибралтарского пролива (около 530—206 гг. до н.э.) западным «краем Земли». Как известно, в античном мире скала Гибралтар и возвышающаяся на противоположном берегу скала Джебель-Муса были названы Геракловыми столбами. Как и другие представления и названия Древней Греции, это понятие перешло в мировоззрение арабов средневековья. В тех же странах, где запад Европы не был известен по личным наблюдениям, «столбы» дали простор для фантастических вымыслов. Насколько к ним причастен Лукиан с его выдумкой, выяснить не удалось. Так, например, Ибн-Хордадбех, известный персидский географ и главный почтмейстер Багдадского халифата, писал в IX в., что на западном краю Земли можно увидеть одно из четырех чудес света — «предостерегающую» статую, стоящую на испанском берегу. «Бронзовый всадник с вытянутой рукой как бы говорит: позади меня нет пути, кто посмеет следовать дальше, тот будет уничтожен муравьями».[30]

Приблизительно в то же время в «Книге чудес», происходящей также из Месопотамии, можно было прочесть, что на некоем оставшемся неизвестным острове Маджма-эль-Тураб находится якобы таинственный столб, указывающий на край доступной Земли.

В середине X в. Масуди, которому Гибралтарский пролив был известен лишь по слухам, связывает эту мифическую статую с Геракловыми столбами.

«На границе слияния двух морей, Средиземного и Океана, царем-великаном Гераклом воздвигнуты столбы из меди и камня. На этих столбах имеются надписи и фигуры, указывающие руками, что дальше продвигаться нельзя».[31] [168]

У Бируни (умер в 1049 г.), как и ранее у Масуди, есть намек на то, что легенда возникла в древности. Вот что он пишет:

«Древние установили в этом море и на его берегах знаки, которые должны были служить предостережением для тех, кто пытался бы искать приключений в этих местах».[32]

Однако в более поздние времена сознание того, что речь идет только об искаженной легенде о Геракловых столбах, еще более померкло. Идриси (XII в.) утверждал даже, что и на восточной окраине Земли встречаются предостерегающие статуи. Вот что он пишет об одном безымянном острове на востоке:

«На берегах этого острова видны разные статуи. Каждая из них держит правую руку поднятой, как бы говоря тому, кто на нее смотрит: возвращайся немедленно туда, откуда ты прибыл, ибо позади меня уже нет больше никакой страны, в которую можно было бы проникнуть».[33]

Часто в таких сообщениях заметна внутренняя связь с мотивом, встречающимся в арабских сказках «1001 ночь», а именно в сказке о Магнитной горе. На этой горе тоже стоит таинственный бронзовый всадник. В «1001 ночи» мы читаем: «У Магнитной горы — крутые склоны, а на вершине ее — медный купол, поддерживаемый медными колоннами. На куполе стоит медная лошадь со всадником, грудь которого защищена бронью, а в брони этой — талисманы. По преданию, памятник этот был главным виновником гибели многих кораблей и людей в здешних водах».[34]

«Третьему календарю», чудом спасенному во время кораблекрушения у Магнитной горы, князю Агибу, удается затем благодаря вещему сновидению сбросить медного всадника и уничтожить злые чары Магнитной горы.

Еще в XV в. араб Ибн-аль-Варди (см. гл. 189) утверждал, будто статуи на западе воздвигнуты Саадом Абукарбом, который идентичен сказочному Дхулкарнайну (ср. гл. 89). Последний же представляет собой не что иное, как арабский вариант образа Александра Македонского.

Эта странная легенда вскоре перешла из арабских книг в европейскую литературу христианского средневековья. Уже в XII в. мы встречаем первый намек на нее у Готфрида Витербосского. Вот стихи:

Посреди моря как будто бы стоит медное изваяние,

В образе героической женщины на крутом утесе,

Своими пальцами она показывает им путь.[35] [169]

(in medio marim velut aerea stabat imago,

faeminea specie, super ardua saxa, virago,

ilia suis digitis pervia monstrat eis).

Если здесь таинственной статуе придается роль друга и помощника (невольно вспоминается нью-йоркская Статуя свободы), то позднее эта фигура приобретает все более зловещее и предостерегающее значение. Вот что писал, например, Жан де Вове в XV в.:

«Имеется каменная статуя, которая держит в руках ключ, показывая этим, что позади нее нет более обитаемых земель».[36]

Поскольку в самой Испании такой статуи не нашли, была создана легенда, что она якобы уничтожена. Даже кардинал Пьер д’Айи, имевший решающее влияние на мировоззрение Колумба, сообщал около 1420 г., что статуя у Кадиса разрушена арабами в 1039—1040 г.[37]

Арабские географы, хорошо знакомые с районом Гибралтарского пролива, переняли у Ибн-Хордадбеха его рассказ, но перенесли место действия в другие края. Идриси, виднейший из арабских географов, переносит статую дальше к западу, в Атлантический океан, о котором арабы располагали поразительно скудными сведениями. Идриси писал около 1150 г.:

«Говорят, что на каждом из этих островов находится каменная колонна высотой в сто локтей. На каждой из них высится медная статуя, указывающая рукой в пространство позади себя. По имеющимся сообщениям, таких колонн шесть. Одна из них воздвигнута у Кадиса в Западной Испании. Об обитаемых землях, расположенных далее на запад, никому ничего не известно».[38]

Идриси называет два острова в Атлантическом океане: Масфахан и Лагус. Согласно мнению Дози и де Гойе, редакторов лучшего издания трудов Идриси, первый из островов — Тенерифе, а второй, — видимо, Гран-Канария. Так в XII в. возникло представление о том, что таинственные колонны, необнаруженные у Гибралтарского пролива, находятся на Канарских островах, известных в те времена лишь по мифам. А в мифах эти острова выступали как граница обитаемых стран на западном крае Земли. Статуи, обозначающие конец обитаемого мира на западе и стоящие на островах среди океана, упоминаются также в XIII в. Казвини, который называет их «Атар-ул-белади»[39] и в XV в. — Ибн-аль-Варди, перенесшим колонны на острова Халидат.[40]

Автор считает вполне возможным, что с этими утверждениями тесно связано широко распространенное в XV в. в христианском мире представление, [170] согласно которому краем Земли сначала считался мыс Нун в Марокко, а позднее находящийся далее к югу мыс Бохадор.[41] «Кто обогнет мыс Бохадор, тот никогда уже не вернется». Но легенды о предостерегающем бронзовом всаднике или о каменных колоннах, видимо, с этими мысами не связывались (см. гл. 166).

В географических трудах XV в. проводилась полная аналогия между Западом и Востоком. У Пьера д’Айи мы встречаемся с представлением о «восточном и западном Гадесе». В одном месте у этого автора есть даже упоминание об «Индийских Геркулесовых столбах».[42] Это представление, очевидно, заимствовано из арабских сказок! Можно безоговорочно доказать, что имеется непосредственная связь между упомянутыми выше легендами мусульманского и христианского миров и бронзовым всадником на Азорских островах. Связующим звеном служит карта Пицигано от 1367 г. На этой карте посреди Атлантического океана сделан рисунок со следующей надписью: «hae sunt statuae, quae stant ante ripas Atullie,[43] quarum quae in fundo ad securandos homines navigantes, quare est fusum ad ista mare sorde quo non possint intrare nautae». [Это те самые статуи, которые стоят напротив берегов Атулии, будучи отлиты ради мореплавателей, которые могут оказаться беззаботными. Оттого и отлиты они для этого застывшего моря, в которое не могут проникнуть моряки. — Ред.]

Надпись Пицигано, связывающая таинственные колонны и статуи с «застывшим морем» (mare sorde), наводившим в те времена ужас на мореплавателей, не относилась к определенной части океана. Но случайно она была вынесена на карте далеко к западу в океан, где позже, не ранее 1432 г., были открыты Азорские острова. Отсюда понятно, что в более позднее время на основании карты Пицигано заключили, будто упомянутая легенда относится к Азорским островам. Теперь можно понять дальнейшее развитие и толкование старой легенды применительно к острову Корву. Когда с 1432 г. было установлено, что Азорские острова расположены западнее всех других, «старую легенду перенесли на этот вновь открытый архипелаг с Канарских островов, на которых нигде не обнаружили следов статуи или колонн.

Итак, внесена полная ясность в «генеалогическое дерево» бронзового всадника Азорских островов.[44] Для удовлетворительного толкования всей этой истории совершенно излишне прибегать к капризам природы, создавшей возвышенность, которая напоминает по своим очертаниям всадника, или говорить о «нелепой легенде». В действительности бронзовый всадник с Азорских островов — плод метаморфозы древнегреческой легенды о Геракловых столбах в результате ее неоднократных грубых искажений. Такую связь обнаружил еще Гумбольдт, написавший по этому поводу просто и ясно: «Столбы Геракла [171] и мнимая статуя на острове Корву принадлежат к одному и тому же циклу систематически повторяющихся фантазий в области географии».[45]

Но это меткое высказывание Гумбольдта, очевидно, забыто почти всеми учеными, которые занимались проблемой бронзового всадника с острова Корву. Только Кречмер однажды правильно подчеркнул, что эта легенда представляется «последним отзвуком мифа о Геракловых столбах».[46] Тем непонятней, почему тот же Кречмер эту заслуживающую внимания сказку назвал позднее «нелепой легендой».

Особенно замечательно с психологической точки зрения следующее наблюдение. Вытянутая рука бронзового всадника, которая в свое время считалась предостерегающей и как бы говорила «позади меня нет пути», позднее, после открытия Америки, приобрела противоположное значение, приглашая плыть дальше на запад.

Рассказ о бронзовом всаднике с острова Корву служит характерным примером того, как с течением времени предания, передаваясь из уст в уста, обрастают все новыми деталями. В 1567 г. де Гес писал, что этот таинственный памятник воздвигнут норманскими пиратами (!), а в царствование португальского короля Эммануэля (1495—1521) был разрушен штормом.[47] Оба этих утверждения беспочвенны. Позже придумывали все новые подробности:

«Король Эммануэль хотел перевезти статую всадника с острова Корву в Лиссабон. Вдруг стало известно, что статуя разрушена штормом. Однако голову, правую руку и кусок шпоры всадника все же привезли и демонстрировали в Лиссабоне».[48]

В XVII в. Фария-и-Суза рассказывал эту историю в варианте, приведенном на стр. 161.[49] В 1778 г. рассказ Сузы послужил Подолину источником для его сообщения.

Призрак бронзового всадника с острова Корву до сих пор еще преследует ученых, и даже совсем недавно ему было посвящено в Португалии особое исследование.[50] На острове Корву не хотят отказаться от старой легенды.[51] Исследования, проведенные на самом острове, не выявили никаких признаков того, что там стоял такой памятник. Однако благодаря местному патриотизму легенда продолжала существовать и обрастала все новыми вымыслами. Лет 100 назад Бонд[52] воспроизвел распространенную на Корву легенду о том, что Колумб при посещении этого острова увидел северо-западное предгорье, очертания которого напоминали всадника, указывающего на запад. Это якобы побудило Колумба совершить его всемирно-историческое плавание на запад. [172] Чарам этой легенды не нанес ущерба даже тот факт, что Колумб никогда не бывал на острове Корву. Для разработки и осуществления своей грандиозной идеи Колумб отнюдь не нуждался в таких фантастических статуях с непонятным символическим значением.

Итак, рассказ о статуе всадника на острове Корву мы можем считать сказкой и не принимать его во внимание. Это, однако, не относится к остальной части сообщения Подолина: находка монет, которую нельзя оспаривать, доказывает, что карфагеняне по меньшей мере один раз побывали на острове Корву. Весьма вероятно, что их пребывание на Азорских островах не было добровольным.

На основании отдельных записей древних авторов о крупных скоплениях водорослей по ту сторону Геракловых столбов[53] часто делали выводы (даже Риттер и Пешель), что в древности уже знали о существовании Саргассова моря. Но это заключение основано на ошибочных предпосылках.

Крюммель доказал, что такие толкования не состоятельны.[54] Значительные скопления водорослей встречаются также в европейских водах, в чем убедился Гимилькон во время своего плавания в страну олова (см. гл. 13).

Аристотель и Тимей[55] упоминают о таком море с водорослями, лежащем на расстоянии 4 дней пути от Гадеса. Совершенно исключено, чтобы в данном, случае подразумевалось Саргассово море. Речь идет о скоплениях водорослей, встречающихся значительно ближе и занесенных, возможно, морскими течениями из внешнего моря во внутреннее (Средиземное), как указывает Псевдо-Аристотель.[56]

Очевидно, 2000 лет назад крупные скопления водорослей вблизи берегов Европы и Африки попадались чаще, чем теперь. По Псевдо-Скилаку такие скопления встречались непосредственно за Керной,[57] то есть у побережья Марокко. Районы скопления водорослей охотно посещались карфагенянами и жителями Гадеса, поскольку здесь в изобилии водился высоко ценившийся тунец. Вот как Брэм объясняет последующее исчезновение тунца в этих водах.[58]

«Финикияне занимались ловлей тунца главным образом у испанских берегов… Постепенно, однако, рыболовство у испанских берегов приходило в упадок, главным образом в связи с тем, что после разрушительного землетрясения в Лиссабоне в 1755 г. берега настолько изменились, что тунцы больше не находили подходящих мест для нереста».

Учитывая все эти факты, не может быть и речи о том, чтобы в древности знали о существовании Саргассова моря. Нет никаких достоверных данных о плавании древних народов западнее Азорских островов. [173]

Если тем не менее часто высказывалось мнение, что финикияне, карфагеняне или другие народы-мореплаватели достигали Америки, то это следует считать плодом чистой фантазии. Правда, в древности, как и теперь, каботажные и океанские суда относились штормами далеко на запад. Но жертвы кораблекрушений ни в коем случае не могли сами найти обратную дорогу или подать весточку о своей судьбе на родину. Поэтому посещение карфагенянами Азорских островов не нашло отклика в литературе того периода.

Впрочем, нельзя в принципе отрицать возможность того, что случайно, а не по доброй воле некоторые жители Средиземноморья могли в древности добраться до Америки и оказать культурное влияние на Новый свет. Но столь же определенно можно утверждать, что до настоящего времени нет никаких литературных источников или археологических данных, подтверждающих столь смелое предположение. Все же временами появлялись сообщения об обнаружении в Америке следов египетской, финикийской, израильской и древнегреческой культур и надписей, якобы доказывающих пребывание носителей древней средиземноморской культуры на Американском континенте. Все эти сообщения в результате тщательной проверки оказывались, однако, совершенно несостоятельными. Более или менее удачные подделки таких «доказательств» имели, к сожалению, широкое хождение в США, этой классической стране блефа и сенсаций. Поэтому, делая выводы, приходится соблюдать максимальную осторожность.

Особенно часто делались попытки доказать пребывание финикиян в Америке. В двух дополнениях к данной главе в первом издании настоящего труда[59] автор уже высказывался по этому поводу. Так, например, 16 октября 1869 г. близ Ла-Файетта[60] были якобы найдены древнефиникийские надписи, а в 1874 г. такие же надписи были обнаружены в Параибе (Бразилия) в имении сеньора Коста.[61] В 1869 г. у реки Онондаги (штат Нью-Йорк) якобы была обнаружена в земле огромная статуя с сильно стертой финикийской надписью.[62] Все эти сообщения оказались недостоверными. Огромную сенсацию вызвала «находка» в Параибе, которая специалистами долгое время считалась подлинной, пока в 1898 г. Лидзбарский не разоблачил полностью эту подделку.[63]

Но уже через год опять появилось сообщение о новой находке финикийской надписи в Южной Америке, за подлинность которой ручался д-р Владислав Нетто, директор Национального музея в Рио-де-Жанейро. Находка подробно обсуждалась в одном географическом журнале,[64] и подлинность ее была признана несомненной. Содержание надписи было воспроизведено автором [174] полностью в дополнении к настоящей главе в предыдущем издании.[65] Там говорилось, что несколько человек спаслись во время разрушения Карфагена в 146 г. до н.э. Они переправились через море и спустя 9-10 лет после смерти своих товарищей и вождя попали в безвыходное положение. Только 6 человек осталось в живых, но их подстерегала смерть из-за «невыносимой жары».

Лучший знаток финикийских надписей, проф. Литтман (Тюбинген), с которым автор установил связь по этому поводу, даже 40 лет спустя ничего не слышал о таких надписях и выразил «сильнейшее сомнение» относительно их достоверности. Не без труда автору удалось получить для Литтмана упомянутую статью Кальехи с факсимиле финикийской надписи. Вскоре Литтман прислал свое поразительное заключение. По его мнению, это была попытка возрождения в виде нового неточного перевода уже разоблаченной фальшивки, а именно надписи, якобы найденной в Параибе. Кому следует приписать эту новую попытку обмана, установить не удалось. Приведенные случаи могут только усилить недоверие ко всем американским сообщениям о подобных находках.

Принимая во внимание важность проблемы, автор приводит дословно заключение Литтмана. Оно датировано 28 июлем 1940 г. и относится к упомянутой выше статье Кальехи от 1899 г., которую автор направил Литтману:

«Очень хорошо, что вы прислали факсимиле с соответствующими замечаниями для окончательного выяснения дела. Кто может описать мое удивление, когда я обнаружил, что эти надписи не что иное, как новое издание «надписи» из Параибы. Мы имеем здесь два варианта… Следовательно, «надпись» Кальехи идентична надписи в Параибе. Лингвистические выводы Кальехи носят настолько дилетантский характер, что не заслуживают даже обсуждения».

Итак, можно считать установленным, что до сегодняшнего дня не появилось ни одного заслуживающего доверия доказательства пребывания на Американском материке представителей Старого света в античный период.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[464]

[…]

К гл. 19 (древнефиникийские и древнееврейские колонии в Америке)

К более ранним мистификациям, которыми пытались доказать, что в Америке обнаружены следы пребывания финикиян, теперь прибавились новые.

Согласно газетной заметке, в долине реки Саскуиханны был обнаружен ряд финикийских надписей, которые якобы свидетельствуют о деятельности финикийских горняков в районе Балтимора.[66] Некий Уолтер Стронг нашел в 1940 г. не более и не менее как 400(!) камней с финикийскими письменами, которые будто бы подтверждают, что финикияне плавали в Америку начиная с 371 г. до н.э., а также «многочисленные связи между Малой Азией и Африкой, с одной стороны, и Северной Америкой — с другой». Хотя специалисты еще не высказали своего мнения об этой заметке, можно a priori с достаточной твердостью заявить, что сообщение от 1947 г. заслуживает так же мало доверия, как и его многочисленные предшественники. Различные сказки о колониях древних семитических народов на Американском континенте получили хождение уже с XVI в.[67] Всю литературу по этому вопросу приводит Винзор.[68]

Как бы то ни было, до настоящего времени ничто еще не поколебало правоту Кранау, который все финикийские и карфагенские находки в Америке заклеймил как «бессовестные фальшивки».[69]

К гл. 19 (предполагаемая надпись «Антилия» на карте Пицигано)

[465]

[…]

Много раз оспаривавшаяся и до настоящего времени еще ни разу безошибочно не расшифрованная надпись на карте Пицигано от 1367 г., по мнению автора, теперь наконец получила правильное объяснение.

По просьбе автора, хороший знаток средневековых сокращений д-р Гисслер из Дюссельдорфской городской и областной библиотеки ознакомился с этой надписью.

Посылая свой запрос, автор преднамеренно не посвятил д-ра Гисслера в содержание гл. 19, чтобы он мог вынести независимое суждение. Оригинал карты Пицигано нельзя было достать во время войны, и д-р Гисслер мог поэтому пользоваться только ее репродукцией. Вот что он написал автору 25 марта 1944 г.:

«Когда я читаю, не обращая внимания на содержание карты, то получаю следующее начало легенды:

«hoc socit (?) statuas, quae fuirant ante tenplum Arcculis (??) …».

Hoc, по-моему, прочитано правильно, но грамматически это слово не подходит к sunt statuas; отсюда вытекает, что ему хотели придать значение hoc loco (вместо hic), которое мне раньше нигде не встречалось.

Сокращение statua допускает только чтение statuas, а не statuae. Итак, hoc должно быть подлежащим, а сказуемым, видимо, был глагол действительного залога, требовавший винительного падежа… Это означает fuirant (fuerant) или fuirunt (fuerunt). Ante tenplum (то есть templum) кажется мне несомненным. Сдвоенные с (?) в слове Arcculis я не могу разъяснить».

Хотя в этом письме много оговорок, из него можно безошибочно вывести следующие три слова: ante templum Arculis. Каково бы ни было значение отдельных трудно читаемых слов, теперь уж не подлежит сомнению, что смысл надписи заключается в следующем: «Здесь стоят статуи, воздвигнутые перед храмом Геракла». Итак, предположение автора, что статуи Геракла дали толчок к появлению средневековых легенд о предостерегающих изваяниях в океане, нашло новое неожиданное подтверждение. Странная фигура на карте Пицигано, к которой дана эта подпись (см. рис. в IV томе), случайно помещена как раз в том районе океана, где находятся Азорские острова, которые в 1367 г. еще не были открыты. Это, думается нам, доказывает, что «нелепая», по мнению Кречмера, легенда о бронзовом изваянии с острова Корву действительно представляет собой позднейшее преобразование предания о статуях Геракла. Одновременно полностью разбивается долго державшееся представление, якобы в карте Пицигано имеется первый намек на [466] сказочный остров Антилию. Между тем, как выяснил автор (см. гл. 189), это название появилось на морских картах по меньшей мере на 60 лет позже.

Расшифровка легенды к карте Пицигано, сделанная Гисслером, представляется тем более убедительной, что совершенно сходное, хотя и менее ясное толкование той же надписи было предложено Вуттке еще 80 лет назад.

Этот исследователь предлагал следующее чтение: hoc sont statuae(e) q(uae) fuit at (antea?) tenps (temporibus) A(r)cules.[70]

Если бы Вуттке исправил temporibus на более верное templum, то загадка и смысл надписи Пицигано были бы расшифрованы значительно раньше.[71]

Глава 20. Путешествие Пифея в страны олова и янтаря, а также к острову Туле

(между 350 и 320 гг. до н.э.)

Варвары показали нам то место, где солнце отправляется на покой. Ибо случилось как раз, что ночь в этих областях была очень короткой и продолжалась в некоторых местах два, в других — три часа, так что через очень короткое время после захода солнце снова поднималось.[1]

* * *

Жители Британии, обитающие около мыса Белерион [современный Лэндс-Энд], весьма гостеприимны и, занимаясь торговлей с иноземными купцами, стали более цивилизованными. Они добывают олово, искусно выплавляя его из руды. Из олова они изготовляют слитки в виде кубиков и переправляют их на близлежащий остров Иктис [Сент-Майклс-Маунт, Корнуэлл]. Когда отмель при отливе обнажается, они перевозят туда большое количество олова на повозках… Там олово скупают у жителей купцы и переправляют его в Галлию. Наконец олово перевозят по суше на вьючных лошадях через Галлию, и через 30 дней оно попадает к устью Роны.[2]

* * *

Пифей из Массилии утверждает, что севернее Британии высота морского прилива равна 80 римским локтям [по-видимому, недоразумение или описка].[3]

* * *

Самой далекой из всех известных земель является Туле, где во время солнцеворота, когда солнце проходит знак Рака, как мы упоминали, нет ночей, но очень мало дневного света в зимнее время. Некоторые думают, что это продолжается без перерыва 6 месяцев подряд… Некоторые упоминают [севернее Британии] еще другие острова: Скандию, Думну, Берги и величайший из всех Беррике, с которого обычно плавают на Туле. На расстоянии одного дня [176] морского пути от Туле находится якобы застывшее море,[4] называемое некоторыми Кронийским.[5]

* * *

Пифей сообщает, что германское племя гуйонов обитает на отмели моря, называемого Метуонис, простирающейся на расстоянии 60000 стадий. Оттуда якобы один день плаванья на парусниках до острова Абалус. На этот остров волны весной выбрасывают янтарь, который является продуктом сгустившегося моря. Жители применяют его в качестве топлива вместо дров и продают соседним им тевтонам.[6]

* * *

(Эратосфен определяет ширину обитаемой земли от Борисфена) …до параллельного круга, проходящего через Туле, которая, по словам Пифея, отстоит от Британии к северу на шесть дней плавания и близко к Ледовитому морю, еще около 10500 стадий… Но кто может признать верным расстояние, установленное им от Борисфена [Днепр] до параллельного круга в Туле? Пифей в рассказах о Туле оказывается величайшим лгуном, и те, которые видели Британию и Иерну, не говорят ничего о Туле, упоминая о других небольших островах подле Британии… Что касается Этимий [Эстримнид] и местностей, лежащих по ту сторону Рейна до Скифии [Германии], все известия Пифея ложны.[7]

* * *

«Полибий, описывая страны Европы, говорит, что… разберет… Пифея, который многих ввел в заблуждение. Так, он утверждал, что всю доступную для путешественников Британию он прошел пешком (?), а окружность острова исчислял более, чем в 40000 стадий. Потом он рассказывает о Туле и о тех местностях, где нет более земли, моря или воздуха, а вместо них смесь всего этого, похожая на морское легкое (πνευμόνι θαλαττίῳ έοικός), где земля, море и вообще все висит в воздухе,[8] и эта масса служит как бы связью всего мира, по которой невозможно ни ходить пешком, ни плыть на корабле (τοῦτον ῶς άν δεσμὸν εἰναι των ὃλων, μῆτε πορευτὸν μήτε πλωτὸν ὑπάρχοντα). Что это имеет форму легкого, Пифей сам видел, как он говорит; все же остальное он сообщает по слухам.[9] [177]

* * *

Массалиец Пифей говорит, что наиболее северная область Британии, лежащая около Туле, составляет последний предел обитаемой земли, где летний тропик то же самое, что полярный круг, но никакой другой путешественник не рассказывает ничего подобного; ни того, что Туле какой-то остров, ни того, обитаема ли земля до того предела, где летний тропик совпадает с полярным кругом. Я же полагаю, что северный предел обитаемой земли лежит гораздо южнее. Современные исследователи ничего не могут сообщить о странах, лежащих далее Иерны, которая расположена на небольшом расстоянии к северу (!) от Британии и служит местом жительства народов совершенно диких, ведущих жалкий образ жизни по причине холода; поэтому я полагаю, что здесь необходимо положить предел.[10]

* * *

…все, что рассказывает об этом острове [Туле] Пифей, равно как и о других пунктах той страны, вымышлено, как видно из его известий о странах, известных нам. О них он большею частью лгал, как мы говорили выше; очевидно, о местностях отдаленных он лгал еще больше. Однако со стороны астрономических явлений и математических вычислений в местностях, близких к холодному поясу (κατεψυγμένη ζώνη), он сделал верные наблюдения… Домашних плодов и животных здесь или вовсе нет, или очень мало, и население питается просом [по Мюлленгофу — овсом] и огородными овощами, а также дикими плодами и кореньями; а где есть хлеб и мед, там приготовляется из них питье. Так как солнечных дней там не бывает, то хлеб молотят в больших строениях, предварительно снесши туда колосья,[11] открытый ток у них не употребляется по недостатку солнца и обилию дождей.[12]

* * *

Пифей из Массилии утверждает, что морской прилив вызывается прибывающей, отлив — убывающей луной. (Πυθέας ὁ Μασσαλιώτης τῆ πληρώσει τῆς σελήνης τὰς πλημμύρας γενέσθαι, τῆ δέ μειώσει τὰς ἀμπώτιδας).[13]

* * *

В небесном полюсе нет звезды, это место пустое, и вблизи него находятся три звезды, с которыми полюс образует почти [178] правильный четырехугольник![14] Это говорит и Пифей из Массилии.[15]

* * *

В этом море находятся очень большие острова, называемые Британскими, — Альбион и Иерне. Они больше названных нами, по ту сторону страны кельтов… Вокруг Британии и Иерне немало и мелких островов, окружающих венцом эту часть земли.[16]

* * *

Непосредственно к северу от Скифии, за Галлией, в океане находится остров Базилия. Волны выбрасывают на него в большом количестве так называемый янтарь, который нигде на земле больше не встречается… Янтарь на этом острове собирают, и жители доставляют его на противолежащий материк, откуда его привозят в наши края.[17]

* * *

Плавание от Оркнейских островов до Туле продолжается 5 дней и 5 ночей. Туле плодородна и богата поздно созревающими плодами. С начала весны жители там живут вместе со своим скотом и питаются кореньями и молоком; для зимы они запасают плоды деревьев.[18]

* * *

Потерю подлинного сообщения Пифея из Массилии о его путешествии в Страну олова — Британию, в Страну янтаря на берегах Гельголандской бухты и к знаменитому легендарному острову Туле можно считать самой тяжелой из всех утрат, понесенных географической литературой древности. Путешествие Пифея было самой значительной из всех древних экспедиций. Оно представляло собой явление настолько исключительное, что позднейшие греческие авторы попросту отказывались верить в правдивость отчета и в течение длительного времени совершенно необоснованно выставляли величайшего ученого древности лжецом и человеком, рассказывающим сказки. Такая [179] полная недооценка важнейшего географического достижения Пифея, по-видимому, весьма способствовала утрате этого ценнейшего отчета, ибо кому бы пришло в голову переписать рукопись автора, которого Страбон, часто высказывавший язвительные и несправедливые суждения, решился называть «отъявленным лгуном» (ἀνήρ ψευδἐστατοξ). Значительность и новизна научной работы Пифея становятся совершенно очевидными при рассмотрении тех нелепостей, которые наговорили о нем неосведомленные потомки. Классический пример этого — приведенная выше невероятная чепуха о взглядах естествоиспытателей, вычитанная якобы Аэцием в произведении Пифея или содержавшаяся в использованном им сочинении, ошибочно приписываемом Плутарху. У испанского побережья океана Пифей долго наблюдал явления прилива и отлива, совершенно неизвестные и непонятные грекам, и, видимо, первый правильно установил, что луна играет здесь решающую роль. Эту мысль он и высказал в своем труде. А теперь сравните, как ее истолковал Псевдо-Плутарх!

В настоящее время можно считать, что Пифей полностью реабилитирован. Он, несомненно, был ученым в самом высоком значении этого слова, и приходится только сожалеть, что наши сведения о жизни и исследованиях этого великого человека столь ничтожны. Сохранившиеся сообщения описывают труд всей жизни Пифея и его исследовательскую экспедицию лишь в общих чертах. Но и то немногое, что достоверно доказано, достойно восхищения. Даже в новейшее время к знаменитому путешествию Пифея пристегивали самые причудливые гипотезы. Авторы, обладавшие богатой фантазией, часто приписывали Пифею, будто он достиг Земландского полуострова, Финского залива, Исландии, Гренландии и Северного Ледовитого океана. Но даже если придерживаться только того, что действительно можно доказать, перед нами вырисовывается внушающий уважение подвиг: за весь древний период Пифей был единственным известным по имени жителем Средиземноморья, проникшим, и притом довольно далеко, за 60° с.ш. Более того, только о нем это можно уверенно сказать.[19]

Установлено, что родиной Пифея была Массилия и что он жил в IV в. до н.э. Очевидно, Пифей не был купцом, которого стремление к наживе влекло в области, производящие олово и янтарь. Судя по краткому замечанию Полибия, он был ученым со скромными средствами.[20] Можно предположить, [180] что свое грандиозное путешествие Пифей совершил по поручению богатых купцов Массилии, пожелавших, вероятно, получить надежные сведения о малоизвестных странах олова и янтаря и пославших его в качестве доверенного лица. Ведь нельзя предположить, что, безусловно, весьма значительные расходы, связанные с такой экспедицией, были покрыты Пифеем из собственных средств. Итак, перед исследователем была поставлена очень трудная задача, которую он прекрасно разрешил.

Даже дату путешествия Пифея можно установить только приблизительно. Единственным надежным источником для определения самой поздней даты является указание Страбона на то, что уже Дикеарх отказывался верить Пифею.[21] Поскольку Дикеарх из Мессаны жил около 310 г. до н.э., Пифей совершил свое путешествие несколько раньше. В труде «О вселенной», приписывавшемся Аристотелю, умершему в 322 г. до н.э., содержатся подробные сведения о Британии, Ирландии и других Британских островах. Но хотя такие сведения могли быть почерпнуты только у Пифея, в труде этом не приведено никаких дат, ибо трактат «О вселенной» написан, видимо, много времени спустя после смерти Аристотеля. Верно ли предположение Бергера,[22] будто применение в некоторых сообщениях Пифея такой меры длины, как локоть, указывает на то, что он был современником первых диадохов, автор судить не берется. Лелевель датирует путешествие Пифея 340 г. до н.э.,[23] и эта дата в XIX в. долгое время считалась самой вероятной.

Зиглин при обсуждении этого вопроса выдвинул новую точку зрения. Как указывалось выше (см. гл. 13), с конца VI в. доступ чужеземным (некарфагенским) кораблям в Гибралтарский пролив был закрыт. Если, несмотря на это, в период блокады пролива массилиот совершил такое дальнее плавание по Атлантическому океану, то отсюда напрашивался вывод,[24] будто Пифей совершил свое плавание с разрешения Карфагена, возможно даже отправился на север на корабле карфагенян, «находясь у них на службе»[25] или в качестве гостя. Это предположение, однако, совершенно невероятно, ибо во второй половине IV в. до н.э. массилиоты были главными конкурентами карфагенян и после поражения последних у Кримиссы в войне против восставших сицилийцев (339 г. до н.э.) стали «на море даже сильнее карфагенян».[26] Поэтому немыслимо, чтобы именно в такое время карфагеняне добровольно разрешили гражданину Массилии ознакомиться с одной из своих [181] важнейших торговых областей, тем более что даже гораздо позже они по возможности мешали распространению сведений о ней.[27]

Поэтому Зиглин высказал предположение, что Пифей прошел через блокированный Гибралтар на массилиотском корабле, когда морская мощь Карфагена ослабла и блокада фактически была снята.[28] Великое вторжение кельтов в IV в. до н.э. действительно на некоторое время поколебало власть Карфагена над Испанией. Пунийцы почти утратили тогда свои владения, но впоследствии захватили их вновь, по мнению Зиглина, в 348—344 гг., а согласно Мейеру — в 344—339 гг. до н.э. Отсюда Зиглин сделал вывод, будто Пифей совершил свое путешествие в период между утратой Карфагеном своей власти над Испанией и ее восстановлением, вероятнее всего в 350—348 гг. до н.э. В течение этих лет массилиоты имели возможность беспрепятственно плавать в Гибралтарском проливе.

К сожалению, этот остроумный вывод не безупречен. Его можно было бы считать безусловным, если бы было установлено, что Пифей действительно начал свое путешествие на корабле. Об этом, однако, нигде не сообщается. К тому же даже в те критические годы карфагеняне ведь не утратили своего господства на Атлантическом океане,[29] пунийцы могли воспрепятствовать чужеземным кораблям совершить нежелательное для них плавание вдоль побережья Пиренейского полуострова.

Но ведь Пифей мог попасть в Британию и вернуться обратно, минуя Пиренейский полуостров и Гибралтарский пролив, ибо массилиоты вели торговлю оловом, систематически обходя блокированный карфагенянами Гибралтар. Для достижения Ла-Манша и Страны олова они пользовались отдаленными от моря дорогами через Галлию, преимущественно по Роне и Сене или по Роне и Луаре. Ведь Массилия, видимо, была основана греками именно для того, чтобы пользоваться этим новым путем в Британию.

Какой оживленной была известная еще Диодору (см. выше) дорога, по которой проходила торговля оловом, показывает следующее сообщение: «Вдоль этого маршрута были обнаружены слитки олова, несомненно, вывезенные из английских рудников».[30] Найдены также слитки времен римского императора Септимия Севера (193—211), относящиеся к 195—199 гг. до н.э. Эти слитки, общим весом 86,3 кг, найдены в Шалоне на Соне и помечены печатью расквартированного в Британии 20-го легиона.[31] Филипп считает, что эта дорога через материк была «обычным» путем сообщения между х182ъ Массилией и Британией.[32] Отсюда действительно напрашивается предположение, что Пифей воспользовался тем же путем и, следовательно, ему не мешала карфагенская блокада Гибралтарского пролива.

Такое путешествие могло быть совершено в любое время, независимо от того, сильна ли была власть Карфагена над Пиренейским полуостровом или она уже пошатнулась. Но, допустив такое предположение, мы теряем всякую возможность точней определить время путешествия Пифея. Можно только сказать, что оно состоялось, видимо, между 350 и 310 гг. до н.э.[33]

Беккерс недавно отметил, что самой вероятной датой следует считать «время от 330 до 325 г. до н.э.»[34]

Установлено, что Пифей побывал у атлантического побережья Испании, где первым тщательно изучил и исследовал непонятные грекам явления прилива и отлива, а также подпора воды в устьях рек.[35] Но эти исследования не обязательно должны были происходить во время путешествия, которое привело его в Британию и на остров Туле. Маловероятно, чтобы подобными исследованиями, бесспорно требовавшими много времени, Пифей мог заняться на Пиренейском полуострове, когда его ждало торговое судно, получившее задание доставить путешественника в Британию. Путешествие через материк к Ла-Маншу сумели хорошо организовать и к тому же купцы из Массилии поддерживали добрососедские отношения с кельтами, жившими в Галлии. Характерно, что Массилия не пострадала от великого вторжения кельтов в IV в. до н.э. Более того, «с этих пор греческий купец находился в стране варваров под надежной защитой как гость».[36] Почему бы Пифею было не воспользоваться этим благоприятным положением, если путешествие по Галлии было для него значительно безопаснее, чем плавание по Гибралтарскому проливу? Мюлленгоф считал, что Пифей не поехал через материк, поскольку доказано, что он был знаком с условиями судоходства у северного побережья Испании, то есть знал, что с запада на восток плыть было легче, чем в обратном направлении. Впрочем, и этот вывод нельзя считать непогрешимым. Ведь если Пифей совершил свое путешествие в Испанию [183] одновременно с плаванием в Британию, то и с условиями навигации у Пиренейского полуострова он мог ознакомиться в другой период. Кроме того, Пифей мог посетить северное побережье Испании, находящееся вне сферы господства Карфагена, не проезжая через Гибралтарский пролив, а воспользовавшись дорогой через материк по Гаронне до Бискайского залива, по которой массилиоты ездили нередко.[37]

Предположение о том, что Пифей отправился к Ла-Маншу через Галлию, автор поддерживает с тем большей решительностью, что при господствовавших тогда условиях карфагеняне ни в коем случае не могли разрешить какому бы то ни было массилиоту отправиться в Страну олова. К тому же, как подчеркивает и Мюлленгоф,[38] сообщение Тимея о караване вьючных животных, отправившемся с грузом олова в 30-дневное путешествие в Массилию[39] от устья Сены к устью Роны, бесспорно, заимствовано у Пифея. Но в таком случае и сам Пифей воспользовался, видимо, той же дорогой через материк! Автор и раньше выдвигал эту гипотезу,[40] теперь же он считает нужным еще больше на ней настаивать. Ведь и Полибий[41] упоминает о том, что Пифей совершал «большие путешествия по воде и суше». Но это утверждение было бы бессмысленным, если бы весь путь был проделан на корабле. Кроме того, Страбон подчеркивает, что Пифей, отправившись с побережья материка, за 3 дня пути по морю достиг острова Уэссан, бывшего в то время центром торговли оловом.[42] Не говорится, правда, с какого пункта началось это трехдневное плавание, но так как одна только поездка от Гадеса до Священного мыса (мыса Сен-Винсент) продолжалась 5 дней,[43] то исключено, что пунктом отправления мог быть порт на побережье Испании. Скорее всего трехдневное путешествие могло начаться в устье Луары или Сены. Первое, видимо, более вероятно, ибо долины Роны и Луары были старейшей дорогой через материк. Кроме того, в устье Луары некогда находился важный торговый город Корбилон, который совместно с Нарбонном (Нарбонной) считался «лучшим» после Массилии и «древнейшим городом» намнитов.[44] Ко временам Цезаря этот город бесследно исчез. Предполагают, что его следует искать у нынешнего Меана близ Сен-Назера[45] или у современного Куэрона западнее Нанта.[46] Раньше исследователи были склонны рассматривать этот город как финикийскую (карфагенскую) колонию.[47] Более вероятно, однако, что он был колонией Массилии, ибо находился у основного подступа Массилии к рынку олова — [184] Уэссану. Мнение Зиглина, будто Корбилон был основан лишь после 350 г. до н.э., малообоснованно.[48] Гораздо правдоподобнее предположение Циммера, высказанное в 1909 г., что Корбилон был основан специально для ведения торговли с Англией и Ирландией.[49] К этой точке зрения, которая и автору кажется наиболее убедительной, безоговорочно присоединился Шаль.[50]

Местонахождение Корбилона известно лишь приблизительно. Возможно, что только в Корбилоне Пифей получил или нанял корабль и команду, благодаря чему смог совершить свое путешествие, а на Уэссане взял на борт эстримнийских переводчиков, которые ему могли понадобиться в Британии.

Основной задачей Пифея, видимо, было выяснить, следует ли рассматривать Британию как остров или как часть материка. До Пифея был известен только крайний юг Британских островов, да и то поверхностно.[51] Заинтересованные в торговле оловом купцы Массилии теперь, очевидно, захотели узнать подробности о той очень плохо известной стране, откуда привозили этот металл, пользовавшийся большим спросом. Шультен как-то упомянул о том, что «у массилиотов ни один металл не пользовался таким спросом, как олово».[52] Пифей медленно и добросовестно объехал весь остров Великобританию, для чего ему потребовалось целых 40 дней. Вот свидетельство того, как тщательно он выполнил свою задачу. Впоследствии на основании столь продолжительного плавания поверхностные критики подсчитали, что окружность Великобритании составляет якобы 40 тыс. стадий (7,4 тыс. км), ибо предполагалось, что в знакомых морях за сутки (24 часа плавания) можно было пройти 1 тыс. стадий (185 км). При этом упускалось из виду, что в незнакомых и опасных морях продвигались значительно медленнее, особенно если одновременно нужно было заниматься различными географическими наблюдениями. Основываясь на этом, критики подвергали сомнению правдивость Пифея, так как в действительности длина береговой линии Великобритании в два раза меньше той, которую они сами ошибочно подсчитали по его сообщению.

Как мало известна была Британия еще ко времени Цезаря, можно судить по заметке Диодора, что в древности никто не достигал ее, даже Геракл и Дионис.[53] Купцы из Массилии, которые, видимо, посещали иногда Британские острова, остерегались говорить об этом и хранили свои сведения в тайне.

Все, что было известно о Британии грекам и римлянам до Цезаря, они вероятно, узнали главным образом благодаря Пифею: наземные пути для торговли оловом, хороший прием, оказываемый местными жителями чужеземным купцам у мыса Белерион, где они «часто общаются с чужеземцами» (Диодор). Знакомство греков с кельтскими названиями островов, очевидно, [185] также исходит от Пифея.[54] Название «Британские острова» (νῆσοι Πρεταννικαὶ), происходящее, видимо, от кимрского слова prydain, а также термины «Иерна» (Ирландия) и «Альбион» (по-кельтски: «Белая страна», именуемая так из-за меловых прибрежных уступов[55]), видимо, первым применил Пифей.

Во время своего плавания вокруг Британии Пифей совершил также и свой замечательный подвиг, благодаря которому его имя прославилось вопреки всей неразумной и враждебной критике древних писателей. Речь идет о его шестидневном плавании по открытому Северному морю к загадочной земле Туле, которая, как «ultima Thule» — крайняя северная оконечность исследованного мира, приобрела широкую известность. Название это через песенку о короле из Туле вошло в величайшее поэтическое творение немецкой литературы.[56]

Уже 2000 лет ведется спор о том, какая из наших современных стран была пифеевой страной Туле. Шетландские острова, различные части Скандинавии, Исландия и даже Гренландия принимались за цель специальной экспедиции массилиотского ученого. Мы в этой связи не станем подробно взвешивать все доводы за и против, а сошлемся лишь на весьма обширную специальную литературу, особенно на чрезвычайно глубокое и обстоятельное исследование Нансена по этому вопросу.[57] Выводы этого ученого были подтверждены и расширены автором.[58] Нансен вполне убедительно доказал, что Туле — это Норвегия, как предполагали еще задолго до него Бух[59] и Нильссон,[60] хотя они значительно разошлись в мнениях о том, какую именно часть страны посетил Пифей. По мнению автора, данные по истории поселений, культуры и торговли говорят за то, что речь может идти только о части Норвегии в районе Тронхеймс-фьорда. Так как эта область находится у 64° с.ш., то к ней прекрасно подходит описание Пифея, что летние ночи продолжаются здесь всего 2-3 часа. То обстоятельство, что Норвегия расположена на материке, в то время как в древности Туле постоянно считался «самым северным из Британских островов», не противоречит этой гипотезе. Ведь до XI в. и позже Скандинавию всегда считали островом,[61] и никто не мог предполагать, что [186] через 6 дней пути к северу от северного Британского острова можно снова подойти к Европейскому материку.

Рейтер недавно выдвинул новую гипотезу относительно острова Туле,[62] с которой, однако, трудно согласиться. Ссылаясь на одно место из сборника исландских саг, он пишет[63]:

«Старик Лодмундр направился из Борза в Исландию, причем как раз из Тулунеса».

Рейтер утверждает, будто слово «Тулунес» означает «нагорье Туле». Поскольку Ворз, несомненно, соответствует провинции Восс в районе теперешнего Бергена, то Туле следует искать в Бю-фьорде, у Бергена. Рейтер пишет:

«Мы вправе заключить, что по крайней мере с Шетландских островов германские моряки привезли грека Пифея в свою собственную страну, в гавань современного Бергена, причем первая достигнутая ими с запада провинция называлась Тула (в греческом произношении «Туле»). Оттуда Пифей отправился «на север вдоль этой страны» до районов, расположенных за Тронхеймом».[64]

Это толкование, построенное лишь на сомнительных лингвистических умозаключениях и не подтвержденное географическими фактами, представляется весьма спорным. Даже если верно само название «Тулунес», которое появилось ведь на 1500 лет позже, то приведенное место из исландских саг, по мнению автора, вовсе не означает, что «Тулунес» следует искать непосредственно возле Ворза. Специальное указание, что пунктом отправления был Тулунес, свидетельствует, как кажется автору, как раз о том, что он находился не вблизи Ворза, а в другом месте, и что Лодмундр от Ворза (Бергена) поехал сначала вдоль берега на север до широты Исландии и лишь затем приступил к переправе. Мы ведь знаем, что норманны чаще всего плавали именно из Тронхейма. Этим они достигали возможности продвигаться в пределах одной и той же широты и, следовательно, легко ориентироваться в море даже в те времена, когда еще не пользовались компасом. Винтер, по убеждению автора, был прав, когда утверждал, что «вся древняя навигация была широтной».[65] Но в таком случае «Тулунес», или «нагорье Туле», откуда Лодмундр отправился в Исландию, скорее находилось в районе Олесунна или Кристиансунна, чем в районе Бергена. [187]

Нужно еще учесть следующее обстоятельство. От предполагаемого места отплытия у Оркнейских островов Пифей действительно мог направиться сначала в район Бергена, а затем оттуда проникнуть на север примерно до 64° с.ш. В навигационном отношении это возможно. Однако ряд соображений говорит против такого предположения:

1. Плавание Пифея от Северной Британии до Туле продолжалось (несомненно, при хорошей погоде) полных 6 дней. Для расстояния от Оркнейских островов до Бергена, которое составляет только примерно 250 км, этот срок не подходит.

2. Для плавания от Оркнейских островов к Бергену корабль Пифея должен был взять курс на восток. Но в этом случае мореплаватель вряд ли назвал бы Туле самым северным из Британских островов.

3. Достоверное указание, что «на Туле» летняя ночь продолжается только 2-3 часа, к району Бергена не подходит.

4. Если бы Пифей действительно совершил продолжительное каботажное плавание от Бергена до района Тронхейма, то в его сообщениях или в сохранившихся отрывках, вероятно, упоминалось бы об огромном количестве островов, которые он должен был увидеть, о гигантской величине открытой им страны или архипелага и, возможно, также о природе фьордов. Обо всем этом, однако, ничего не говорится. Поэтому более убедительным, чем догадка Рейтера, представляется предположение, что Пифей, отправившись от Северной Британии в свое шестидневное плавание прямо на северо-восток, достиг той области, где летняя ночь длится 2-3 часа. Чисто филологическое доказательство Рейтера, которое притом еще не отличается ясностью, отнюдь не убеждает нас в его правоте.

Относительно того, в каком месте — в Южной, Центральной или Северной Норвегии — побывал Пифей, мнения все еще значительно расходятся. Некоторые предполагают, что название «Туле», возможно, было собирательным для всех окраинных стран высоких широт.[66] Мы не будем здесь взвешивать все за и против, но пока нет никаких оснований не считать Туле определенным географическим объектом, местностью, которая, по мнению автора, могла находиться только в западной части Центральной Норвегии.

Часто высказывалось мнение, будто страна Туле находилась за полярным кругом. Следует, однако, подчеркнуть, что для этого нет никаких оснований. В сведениях о Туле, безусловно почерпнутых у Пифея, упоминается лишь удивительно короткая летняя ночь, но еще ничего не говорится о продолжительном дне или полуночном солнце. Если бы Пифей наблюдал эти явления, то упоминание о них вряд ли могло быть целиком утеряно и не встретиться в сохранившихся отрывках его записей. В более поздний период древности нередко, как, например, в приведенном выше отрывке из Плиния, говорилось о шестимесячном дне и шестимесячной ночи в высоких широтах, но, очевидно, Пифей не мог быть источником этих сведений, ибо они приводятся впервые лишь через 300 лет после его путешествия. Здесь вообще речь может идти только [188] о теоретическом расчете, а не о наблюдениях, ибо, как известно, только у полюса день и ночь длятся по 6 месяцев.

В южных странах раньше склонны были приписывать эту особенность всем северным областям. В этом отношении характерна составленная в 1450 г. в Модене круглая «карта мира», на которой показано, что даже на Оркнейских островах продолжительность дня и ночи равна 6 месяцам.[67] Однако еще в VI в. н.э. Прокопий Кесарийский, который хорошо изучил Скандинавию и не сомневался в том, что именно здесь следует искать Туле Пифея, высказал более правильное мнение, что летом солнце находится там над горизонтом 40 дней, а зимой 40 дней не появляется.[68] Тронхеймс-фьорд — единственный район, к которому подходят все указания Пифея относительно Туле. Незначительные Шетландские острова, особенно главный остров — Мейнленд — только потому принимались за Туле, что они в настоящее время стали самыми северными из Британских островов. Эта точка зрения, конечно, неверна, так как на Шетландских островах нет 2-3-часовой летней ночи. Это предположение также не способствует решению проблемы с экономической точки зрения,[69] хотя даже осторожный и проницательный Мюлленгоф выразил мнение, что Туле — это «несомненно Мейнленд».[70] Предположение о том, что Туле идентичен Исландии, впервые высказанное в 825 г. ирландским монахом Дикуилом,[71] на протяжении свыше 1100 лет имело много сторонников, и еще Вивиен де Сен-Мартен называет его «бесспорно» правильным.[72] Даже совсем недавно эта точка зрения поддерживалась некоторыми учеными. Но два безусловно решающих довода опровергают ее. Доказано, что Исландия до VIII в. н.э. оставалась безлюдной, в то время как Туле была цивилизованной страной, жители которой занимались земледелием. Кроме того, достоверно известно, что на Туле разводили пчел и добывали мед, а в Исландии это невозможно, так как в ее климатических условиях пчелы не живут. Против отождествления Туле с Исландией (которое еще и поныне имеет последователей) некоторые ученые выступали еще в 1824 г.[73] Мюлленгоф также высказывался против такого толкования.[74] Но эта гипотеза [189] принадлежит, очевидно, к числу тех исторических ошибок, которые неискоренимы.

Еще в гораздо меньшей степени, чем Исландия, истинной землей Туле может считаться Гренландия, хотя даже в наше время подобное странное мнение высказал Сфирис.[75]

Мы должны представить себе Туле издавна заселенной страной, жители которой уже давно миновали начальные ступени культурного развития, обладали известными духовными интересами и занимались морской торговлей. Ведь Пифей обсуждал с ними некоторые интересовавшие его и отнюдь не простые астрономические проблемы (о месте захода солнца зимой и т.д.). Это не только свидетельствует о том, что жители Туле имели склонность к наблюдениям над явлениями природы, но главным образом доказывает, что с ними можно было вступать в пространные объяснения через переводчиков. Между тем наличие переводчиков означает развитие торговли, в данном случае — торговля с теми странами, откуда были родом некоторые матросы Пифея. Из этого можно сделать отдельные далеко идущие выводы.

С самого начала нужно признать совершенно невероятным, что Пифей совершил свою смелую шестидневную летнюю экспедицию в открытое Северное море наобум, без всякой видимой цели. Известно, что в древности мореплаватели держались вблизи берега и добровольно отдалялись от него лишь в хорошо известных водах. Плавание наугад в неисследованные области открытого океана было бы бессмысленным, и нельзя допустить, что в древности кто-либо совершил такое безрассудство. Особенно невероятно, чтобы на такое рискованное предприятие решился выдающийся ученый, серьезный, рассудительный исследователь, целью которого было решить совершенно определенные задачи в области географии, астрономии и естествознания. Если предположить, что Пифей по поручению своих соотечественников-купцов стремился разрешить ряд географических проблем, то совершенно исключено, что он мог так глупо рисковать своей жизнью и тем самым поставить под угрозу успех экспедиции. Пифей, несомненно, был смелым человеком, но отвага у него сочеталась с рассудительностью. Короче говоря, Пифей лишь потому включил в запланированный им объезд Британии высадку на Туле, что в Северной Шотландии или на Шетландских островах до него дошли сведения об интересной стране, расположенной на расстоянии 6 дней пути. Мюлленгоф, очевидно, был прав, утверждая, что указание о 6 днях пути «почти не имеет ценности и не может быть использовано».[76] Но вывод этого исследователя, будто «Пифей бесспорно никогда не был в Норвегии», все же необоснован. Что же касается предположения Мюлленгофа, будто только остров Мейнленд можно отождествлять с Туле, вызывает, как мы показали, серьезные возражения.

О преднамеренном посещении Пифеем Туле речь может идти только в том случае, если существовали торговые сношения с этой страной. Без такой предпосылки нельзя объяснить выход в открытое море, а также беседу [190] с жителями Туле на астрономические темы. Однако единственной областью на 64° с.ш., с которой Британия могла вести торговлю, была именно Центральная Норвегия. Вполне вероятно, что в то время происходил обмен британского металла на высоко ценившиеся во все времена северные меха[77] и разные продукты. Это подтверждается также исследованиями доисторического периода и древнейшего времени. Итак, мы имеем все основания предполагать, что Пифей преднамеренно посетил не известную ему до того страну Туле, о которой он услышал впервые в торговавшей с ней Северной Британии. Фраза «с которого обычно плавают на Туле» в приведенной выше цитате из Плиния, видимо, доказывает, что экспедиция Пифея в Туле была не единственной в своем роде. Летнее путешествие на север Пифей предпринял, вероятно, в такое время, когда устойчивая погода обеспечивала ему относительную безопасность шестидневного плавания в открытом море. Ведь этим почти утраченным нами искусством, а именно умением выжидать, купцы и мореплаватели древности и средневековья владели в совершенстве.

Бельгиец Янсен недавно выдвинул предположение, к которому автор вполне присоединяется:

«Перипл Пифея доказывает… что он, видимо, получал сведения от людей, для которых это путешествие [на Туле] было легким и привычным делом, и что уже во времена Пифея Северное море больше связывало, чем разъединяло жителей окружающего его побережья».[78]

В этом же духе высказывается и Жюльен.

«Я убежден, что между Ла-Маншем, побережьем Фризских островов, устьем Темзы, рекой Хамбер, а также побережьем Бергена и Тронхейма еще в очень древние времена были прочно налажены определенные пути сообщения. Этим объясняются быстрота и безопасность плавания Пифея».[79]

Высказанное и подчеркнутое автором в 1925 г. мнение, что Пифей в своем плавании в Туле следовал по давно установившемуся северному морскому пути, как видно, постепенно получает всеобщее признание.[80]

Подробности о пребывании Пифея в Туле не известны. Оно продолжалось, видимо, только несколько дней или недель. Во всяком случае, высказанные недавно сомнения в том, действительно ли Пифей достиг Туле,[81] [191] необоснованны. Его не разделяли даже древние авторы, которые весьма критически относились к сообщениям Пифея. Очень ценная цитата из Гемина неопровержимо доказывает пребывание Пифея в Туле в разгар лета. Из слов этой цитаты «где солнце отправляется на покой» (ὅπού ὁ ᾕλιος κοιμᾶται) еще не совсем ясно, какие именно сведения получил Пифей от жителей Туле. Однако уже в VI в. н.э. Козьма Индикоплов, видимо, правильно истолковал смысл этих слов.[82] Он писал: «В странах Крайнего севера тамошние варвары показывали [Пифею] постоянно место отправления солнца на покой, которое будто бы происходит во время зимних ночей, у них наступающих» (ἐδείκνυον οί αὐτόθι βάρβαροι τὴν ἡλιου κοίτην, ώς ἐκει τῶν νυκτῶν άεὶ γενομένων παρ’ αὐτοῖς).

Нет никаких оснований предполагать, что Пифей ознакомился с какой-либо другой частью земли Туле (Норвегия), кроме пограничной зоны, где сопровождавшая его команда занималась торговлей и где в разгаре лета ночь продолжается 2-3 часа. Это был примерно район Тронхеймс-фьорда, где с давних пор находился хозяйственный и торговый центр Норвегии. Там Пифей вполне мог не увидеть ни больших фьордов юга, ни полночного солнца севера, ни тем более лапландцев, о которых он не упоминает, на основании чего Мюлленгоф сделал опрометчивое, с точки зрения автора, заключение, будто Пифей никогда не бывал в Норвегии.

Возвратившись из Норвегии в Шотландию, Пифей, видимо, совершил объезд Британии, а затем предпринял каботажное плавание вдоль материка от Ла-Манша до района добычи янтаря. Пифей, вероятно, достиг устья Эйдера, ибо еще у 54° с.ш. он заметил, что до того преимущественно северовосточное направление береговой линии изменилось на северное.[83] Вряд ли мореплаватель проникал дальше устья Эйдера. К этому у него не было оснований, ибо ту задачу, которая перед ним, по всей вероятности, была поставлена до отправления в экспедицию, а именно исследовать побережье Страны янтаря, он здесь разрешил. Это установлено, кажется, впервые Верлауффом в 1835 г.[84] и достоверно подтверждено новейшими археологическими находками. Во всяком случае, пребывание Пифея в районе Северного моря и на Фризских островах не подлежит сомнению, ибо, как подчеркивал еще Мюлленгоф,[85] такое верное и «точное описание островов и побережья Северного моря мог сделать только очевидец».

Отсюда следует, что торговля янтарем велась в весьма отдаленные времена. Это подтверждается находками северного янтаря в Кноссе[86] [192] раннеминойского времени.[87] Имеются указания[88] на то, что, по всей вероятности, во времена Пифея янтарь обменивали главным образом на драгоценное железо и что этим занимались в основном враждебные друг другу германцы и кельты, прибегая к немому обмену. Предположение весьма вероятное. Однако, когда примерно в VI в. до н.э. в эту торговлю включились греки из Массилии, она вскоре привела к личному контакту между партнерами. Можно считать исторически доказанным, что, как утверждает Диодор (см. выше, стр. 178), между тевтонами, обитавшими на территории Шлезвига, и жителями нижнерейнских областей существовали торговые связи. Это еще недавно признал Шель на основании новейших раскопок в Ходорфер-Варте:

«Германцы, жившие севернее Эльбы, обменивались товарами с нижнерейнскими странами, покоренными римлянами».[89]

Происходил ли этот контакт на нижнем Рейне или в самом Шлезвиге в местах находок янтаря, установить теперь нельзя. Поездка Пифея в Страну янтаря, во всяком случае, доказывает, что купцы Массилии были заинтересованы получить надежные сведения о той области, которая была источником янтаря, пользовавшегося большим спросом.

Поэтому Френсеп в своем романе «Отто Бабендик» весьма метко и удивительно часто затрагивал вопрос, не посетил ли Пифей западное побережье Шлезвига. Его герой «дядя Гош» даже ведет научный спор на эту тему с одним датчанином.[90]

Однако приписываемые Пифею плавания вокруг северного побережья Ютландии, в Балтийское море к Земландскому полуострову или, чего доброго, даже к Неве представляют собой фантастические вымыслы. Примерно до 1200 г. н.э. ни один плывший с юга корабль не обогнул мыс Скаген. Каботажное плавание вдоль мелководного и лишенного гаваней западного побережья Ютландии было весьма опасным предприятием. Поэтому следует считать, что моряки лишь тогда начали совершать плавание вокруг мыса Скаген, когда благодаря применению компаса корабли получили возможность выходить в открытое море.

Но и независимо от этого у нас нет ни малейшего свидетельства в пользу того, что какому-либо жителю Средиземноморья вплоть до времен императора Нерона (см. гл. 51) было хоть что-нибудь известно о Балтийском море. Прав Филипп, когда пишет о Пифее: «Его измерения доказывают, что он не плавал по Балтийскому морю, а достиг лишь Ютландии».[91]

Хотя оригинальные труды Пифея, к сожалению, утеряны, мы довольно много знаем об их содержании. Правда, наши сведения не всегда надежны. Дело в том, что Тимей и ссылавшийся на него Диодор, Эратосфен, Аполлоний [193] Родосский, Гемин и другие много заимствовали из трудов Пифея. О пребывании Пифея в районе добычи янтаря мы знаем еще меньше, чем о его нахождении в Туле. Однако в течение последующих 300 лет чуть ли не все сведения о странах янтаря и о Северном море черпались, видимо, из сообщения Пифея.

Это особенно относится к многочисленным, сохранившимся до конца древности сведениям о «янтарных островах». Прежде, когда считалось само собой разумеющимся, что Пифей достиг лишь Страны янтаря на балтийском побережье,[92] мнимые янтарные острова вызывали много недоумений. Лелевель[93] искал их «перед устьем Вислы», имея, очевидно, в виду песчаные косы — нерунги, Цёйсс[94] дошел до отождествления их с островом Сарема[95], а Вивиен де Сен-Мартен[96] даже идентифицировал их с островом Борнхольм. При этом они ничуть не смущались тем, что на их островах никогда не было янтаря. Но ведь «янтарный остров» можно искать лишь в том районе, где янтарь действительно имеется в изобилии.

Поэтому речь может идти только о Северо-Фризских островах. Во всех других местах на побережье Северного моря вплоть до Саутуолда в Восточной Англии были обнаружены лишь незначительные рассеянные месторождения янтаря, которые не могли стать основой для регулярной торговли.

В древних источниках главным образом и неоднократно упоминается один особенно важный янтарный остров, находящийся якобы на расстоянии однодневного пути от берега. Название этого острова сохранилось в шести вариантах. Его называют попеременно Абалус, Абальция, Базилия, Bayнония, Глесария и т.д. Пифей, видимо, употребил название «Абалус». Что же касается термина «Базилия», то он свидетельствует лишь о том, что этим островом управлял независимый властелин, и он был поэтому «царским». Слово «Абалус», очевидно, кельтского происхождения и, возможно, связано с кельтским названием острова — Авалун. Слово «Глесария» происходит от германского названия янтаря — «gles». Ни Глесария, ни Баунония не могли быть подлинным названием. Первое из них означает лишь «один из янтарных островов», второе — «бобовый остров». Здесь речь идет об эпитетах, а не о названиях. Жители или ближайшие соседи обычно не называют так свои острова.

Как указывает Диодор, об этом острове сообщает Тимей, который, бесспорно, черпал свои сведения из оригинальных трудов Пифея. Соответствующая цитата из Диодора приведена в оригинальных текстах. Рассказывая в 37-й книге своей «Естественной истории» о гуйонах и Ментономоне, Плиний, наверно, исказил термины, как это, к сожалению, с ним часто случалось. Мюлленгоф считает, что название «гуйоны», которое больше нигде не [194] встречается, следует читать как «тевтоны».[97] Однако с недавних пор установилось единодушное мнение, что это слово следует толковать как «ингвеоны». Согласно сообщению Детлефсена,[98] это было название «союза народов», к которому относились и тевтоны. Упоминаемое у Плиния название «Меитономон» следует, видимо, правильно читать «Метуонис»,[99] и означает оно, очевидно, «Heuland», то есть «топь». Поскольку здесь речь идет о заливе, в котором наблюдаются приливо-отливные течения (эстуарий), то непонятно, как его можно искать в Балтийском море, где, как известно, это явление не наблюдается. Мюлленгоф со всей определенностью подчеркивал, что эстуарий мог находиться только в Северном море. Поскольку в той же связи говорится о «сгустившемся море», то весьма правдоподобно мнение, что эстуарий Метуонис, простиравшийся якобы на 6000 стадий, то есть на 1100-1200 км, — это попросту отмель у Гельголандской бухты.[100] Собственно заливом в этом случае могло быть только устье Эльбы, по своей ширине сходное с морским заливом. Беккерс пишет по этому поводу следующее:

«Несомненно, что в IV в. до н.э. на германском побережье Северного моря был только один залив, и это могло быть только устье Эльбы. Геологическими данными установлено, что между гольштинской и ганноверской песчаными возвышенностями вплоть до района Лауэнбурга, где в то время Эльба впадала в море, некогда простирался 18-мильный морской залив, который исчез лишь в XIII в. Огромное устье Эльбы и сегодня еще достигает 15 км в ширину».[101]

Как бы ни назывался этот эстуарий, можно считать доказанным, что речь идет об устье Эльбы и окружающих его отмелях.

Если остров Абалус находился на расстоянии одного дня плавания от этого эстуария, то, принимая за основу современную карту Северного моря, такое местоположение можно считать доказательством того, что только Гельголанд мог быть островом янтаря. Ведь Гельголанд — единственный остров Северного моря, отдаленный от материка. Поэтому исследователи неоднократно и настойчиво утверждали, что древний Абалус идентичен Гельголанду.[102] То же самое утверждал и автор в первом издании своего труда.[103]

И все же такое утверждение было ошибочным. Геологические данные показали, что Гельголанд, где теперь лишь изредка встречается незначительное количество янтаря, и в прежние времена не мог быть его крупным источником. Дело в том, что янтарь связан с отложениями третичного возраста, [195] которых на Гельголанде нет и никогда не было.[104] На эти новые данные уже указывалось в дополнении к III тому первого издания настоящего труда.[105]

Васмунд и Ветцель высказали предположение, что древней землей янтаря был ныне исчезнувший, но часто упоминавшийся в древних источниках остров Зюдштранд, лежавший западнее Ойдерштедта[106] и представлявший подобие Нордштранду. Такое предположение основывалось на том, что Зюдштранд тоже находился в районе, особенно богатом янтарем.[107] Однако и эта точка зрения неосновательна. Согласно так называемой «Вальдемарской книге земли», остров Зюдштранд еще в 1231 г. находился в непосредственной близости от материка,[108] а не на расстоянии одного дня плавания от него, а за 1500 лет до того наверняка сам еще был частью континента. Недавно была высказана мысль, что весь Эйдерштедт когда-то был Зюдштрандом,[109] но по тем же причинам это не может относиться к пифееву острову Абалусу. Буш, замечательный нордштрандский крестьянин, прекрасно знающий историю Северного моря в районе Северо-Фризских островов, привел по этому поводу в письме от 22 февраля 1942 г. следующие весьма важные соображения:

«Названия Зюдштранд и Нордштранд могли появиться лишь после того, как возник проток Хевер, то есть в X в. До тех пор в этих районах не могло быть островов… Так как с начала нашей эры у этого побережья постоянно наблюдается опускание суши, то вполне возможно, что в тот период западнее Эйдерштедта по направлению к Гельголанду находился янтарный остров или несколько островов, как считает Дельф. Следовательно, речь может идти об участке суши возле острова Зюдштранд, но ни в коем случае не о самом острове».

Эти геологические и исторические факты неопровержимы. Остров Абалус мог находиться только перед западным побережьем Шлезвиг-Гольштейна. Всякая другая возможность исключается. Ныне этот остров исчез. Ни Зюдштранд, ни Гельголанд нельзя отождествлять с древним островом янтаря. Последний должен был находиться между двумя этими островами, и современная наука не знает для него никакого названия. Поэтому целесообразней оставить за островом его древнее имя Абалус. Дельф так пытался уточнить местоположение этого острова «Восточнее Гельголанда, на 15-20 км западнее Санкт-Петера, и, возможно, к северу, по направлению к острову Амрум».[110] [196]

Как сообщает Дельф, догадка о том, что именно здесь следует искать остров Абалус, впервые была высказана Луц-Гекком на основании геологических данных о нахождении на дне моря в западной части полуострова Эйдерштедт цехштейна и пестрого песчаника. Эту локализацию древнего острова янтаря следует пока считать самой достоверной и надежной.

С янтарным островом Абалус тесно связан вопрос о том, какая же современная река идентична Эридану — знаменитой янтарной реке древности. Остановимся вкратце на этом вопросе, по поводу которого спор продолжается несколько столетий.[111] В настоящее время пришли к выводу, что прообразом реки Эридан, предание о которой возникло в III в. до н.э., могут быть лишь две реки — Эльба и Эйдер.[112] После многих ошибочных толкований в древности и в новое время (Рона, По, Висла, Рейн) Мак в 1860 г. впервые указал на Эйдер.[113] Недавно и Андре присоединился к этому толкованию.[114] Позднее, впрочем, Мак изменил свою точку зрения и в докладе, сделанном 3 июня 1867 г. в Киле, привел весьма убедительные доводы, побудившие его к новому выводу. «Нет никаких сомнений в том, что Эридан — это Эльба».[115]

Как ни странно, такое весьма важное толкование, насколько известно автору, совершенно игнорировалось в обширной литературе позднейшего времени. Не будучи знакомым с доказательствами Мака, Ольсгаузен в своем докладе Берлинскому антропологическому обществу 19 апреля 1890 г. также сделал попытку отождествить Эридан с Эльбой.[116] Автор этих строк подробно обосновал такое предположение.[117] Он и теперь считает эту точку зрения более обоснованной, чем отождествление Эридана с Эйдером, тем более что к такой небольшой реке, ширина устья которой достигает только 300 м, совсем не подходит эпитет Овидия maximus Eridanus.[118] [Величайший Эридан. — Ред.]

Еще Маком было высказано предположение, что Эльба некогда впадала в Северное море значительно севернее, чем теперь, и ее устье непосредственно достигало главного района месторождения янтаря. За последние десятилетия Йессен[119] и Шютте,[120] основываясь на геологических исследованиях, установили, что это мнение вполне соответствует действительности. Следовательно, [197] как подчеркивает Шютте, прежнее устье Эльбы в районе старого Хевера с уверенностью можно считать эстуарием Метуониса времен Пифея.[121] Если эта догадка верна, то 2000 лет назад Эйдер, по-видимому, еще был притоком Эльбы, и тем самым проблема Эридана окончательно решается в пользу последней. Однако исследования Гриппа[122] доказали несостоятельность предположений Йессена — Шютте. Теперь установлено, что 2000 лет назад Эльба впадала в море у Лауэнбурга и что нижняя часть течения этой реки представляла собой огромный морской залив, как уже отмечалось выше. Кроме того, согласно письменному сообщению Гриппа от 22 августа 1942 г., в районе Гамбурга, Харбурга, Итцехо и в других местах нижнего течения Эльбы обнаружены «огромные смешанные месторождения» бурого угля и янтаря. Они достигали такой мощности, что «после второй мировой войны резиновая фабрика в Харбурге топила свои котлы смесью бурого угля с янтарем, добытым в районе Харбурга»! Следовательно, именно в районе современного нижнего течения Эльбы в древности имелись богатейшие залежи янтаря. Этим, разумеется, еще больше подкрепляется весьма правдоподобная догадка, что именно Эльба была Эриданом (см. дополнение на стр. 201).

При всех попытках сопоставить сообщения древних авторов о северных морях и их островах с современными условиями следует серьезно учитывать одно весьма важное обстоятельство. Можно с уверенностью утверждать, что 2500 лет назад германское побережье Северного моря выглядело совсем иначе, чем теперь. Какой вид оно имело, точно установить невозможно. Ясно лишь, что несколько тысячелетий назад, после так называемого анцилового времени,[123] Северное море занимало часть теперешней суши, местами даже весьма значительную. В частности вся, современная нижняя Эльба представляла собой огромный залив.[124] В ранний период нашей исторической эпохи суша снова начала значительно подниматься. Трудно, впрочем, сказать, было ли преимущество на стороне суши или моря по сравнению с современным видом побережья. Во всяком случае, содержащие янтарь пласты западной части Шлезвиг-Гольштейна, по-видимому, были в то время доступны и сильно размыты морем. Более точных данных получить нельзя. Если действительно древний остров янтаря Абалус, который Гек называет вторым, уже разрушенным Гельголандом,[125] погрузился в море, то, значит, за истекшие 2500 лет преобладало опускание суши. [198]

Самому причудливому из всех сообщений, источником которых были труды Пифея, а именно рассказу о «морском легком», можно дать простое и убедительное объяснение. Страбон, единственный, кто сообщил об этом, несомненно, умышленно исказил факты. Чтобы оправдать свое суждение, что Пифей был отъявленным лгуном, он, видимо, сильно сгустил краски и особенно подчеркнул все диковинное и неправдоподобное. Не подлежит никакому сомнению, что оригинальное сообщение Пифея выглядело совершенно иначе и гораздо разумнее, чем пересказ Страбона.

Имеется ряд толкований слов «морское легкое», иногда весьма фантастических. Многочисленные комментаторы предлагали самые разнообразные объяснения: от медуз и морских водорослей до вулканической пемзы Исландии, от айсбергов до водолазного колокола и северного сияния. К сожалению, на основании злой карикатуры, оставленной Страбоном, нельзя восстановить первоначальные, подлинные черты рассказа Пифея. Еще Герман[126] в 1794 г. высказал предположение, что рассказ о «морском легком», видимо, должен относиться к Северному морю. Самое правдоподобное и убедительное объяснение опубликовал в 1903 г. Келер.[127] По мнению этого исследователя, под «морским легким» можно подразумевать только отмель во время отлива, где вода как бы дышит, подобно живому организму. Такая отмель обычно покрыта густой сетью водных протоков, разветвленных наподобие легкого. И ее действительно нельзя считать ни сушей, ни водой, а смесью того и другого да еще воздуха, когда она покрыта густым туманом Северного моря. Ни ходить, ни плыть по ней нельзя. Кроме того, протоки, образующиеся в покрывающем отмель иле во время отлива, своими многочисленными разветвлениями поразительно напоминают кровеносную систему легких. Следует еще учесть указание Нетолицкого,[128] что морские отмели 2000 лет назад не походили на современные, ибо уровень Северного моря за каждое тысячелетие поднимался в среднем примерно на 5 м. Во времена Пифея существовала отмель в районе современной Доггер-Банки, которая находится на 16 м ниже уровня моря. Толкование Келером слов «морское легкое» представляется автору самым правдоподобным.

Совершенно неизвестно, как Пифей вернулся в Массилию из области, где добывался янтарь. Странствие, вероятно, закончилось благополучно, ибо иначе он не смог бы написать свой ныне утерянный труд «Об океане». Напрашивается мысль, что Пифей плыл на корабле от устья Эльбы до устья Роны. Прежде это считалось бесспорным. Однако такому выводу противоречат те же серьезные соображения, которыми опровергалось предположение о пути через Гибралтарский пролив. В этом случае также более вероятно, что Пифей воспользовался дорогой через материк, то есть через Галлию от устья Сены или Луары, а возможно, каким-либо другим путем. Автору представляется логичным предположение, что Пифей, согласно заданию, последовал [199] по «дороге янтаря». Последняя со времени основания Массилии проходила от нижней Эльбы по суше до нижнего течения Рейна, а затем вдоль Рейна и Роны и по двум дополняющим друг друга дорогам промежуточного участка до Массилии. До 600 г. до н.э. «дорога янтаря» шла вверх по Эльбе и затем через Бреннерский перевал и долину реки Адидже до северных берегов Адриатики. Не сохранилось никаких сообщений о том, когда народы Средиземноморья впервые узнали о Рейне. Археологические данные также не помогают разрешить эту проблему. Впрочем, если предположить, что греческая колония Массилия была основана для ведения торговли как большинство подобных колоний, то с некоторой достоверностью можно утверждать, что Рейн, видимо, был открыт купцами Массилии в VI в. до. н.э. Возможно, что массилиоты долго скрывали это событие как свою торговую тайну. Лишь во второй половине IV в. до н.э. Рейн — впервые в литературе — упоминается Псевдо-Аристотелем.[129] Когда Цезарь появился на Рейне, эта река была еще мало известна, хотя она к тому времени уже в течение 500 лет, видимо, служила важнейшей торговой магистралью.[130]

Можно довольно точно установить, как проходил торговый путь массилиотов к Стране янтаря. Он шел от Роны либо мимо Женевского озера и по долине Ара, либо через Бургундские ворота к верхнему Рейну, затем водой по Рейну к району современного Дуйсбурга и оттуда через материк к нижней Эльбе. Теперешний Дуйсбург, очевидно, некогда был опорной базой массилиотских купцов и упоминается Тацитом[131] как Asciburgium, весьма древний город на Рейне.[132] Оттуда торговля велась по знаменитой в средние века дороге «Хельвег»: Дуйсбург — Эссен — Дортмунд — Зост — Падерборн. Здесь дорога поворачивала на север, проходила через плоскогорье у Детмольда к Вестфальским воротам, пересекала реку Везер у Нинбурга, реку Адлер у Вердена и, видимо, чаще всего форсировала Эльбу примерно в районе Штаде.[133] Отсюда торговый путь шел либо к устью Эльбы, либо по открытой Керстеном,[134] относящейся к бронзовому веку, дороге Итцехо — Хейде — Штеллербург — Даренвурт до современного устья Эйдера. Эта дорога через материк некогда играла особенно важную роль, что подтверждается, по-видимому, наблюдением Андре.[135] Последний отмечает, что до сих пор еще три места на этом пути, но в стороне от главной дороги Дуйсбург — Падерборн — [200] Хёкстер, носят название «Хельвег»,[136] а именно местность Хельвег в округе Арнсберг, деревня Хельвег у Ойенхаузена и город Хельвеге на речке Вюмме в том месте, где она пересекается «дорогой янтаря». Может быть, Пифей вернулся в Массилию по Рейну? В пользу этого шаткого предположения, однако, нет ни малейших доказательств.

Все же нужно учитывать и следующее обстоятельство: 100 лет назад было распространено казавшееся совершенно очевидным предположение, что в глубокой древности северный янтарь привозили в Средиземноморье непременно на кораблях через Атлантический океан. В настоящее время от этого предположения окончательно отказались, и Вертело в 1934 г. уже писал: «При торговле янтарем, по-видимому, не пользовались морским путем через Атлантику».[137]

Предположение, что «северное золото» доставлялось по морю, окончательно сменилось уверенностью, что большая его часть, если не весь янтарь, попадала к Средиземному морю через материк. Но в таком случае весьма вероятно, что и Пифей следовал в Массилию по той же «дороге янтаря».

В путешествии Пифея счастливо сочетались практические задачи массилиотской торговли с научными географическими, страноведческими, астрономическими и физическими исследованиями. Особенно важное значение имеют определения географического положения различных местностей, сделанные великим ученым на основании наблюдения высоты солнца в полдень.

Больше о жизни Пифея мы ничего не знаем. Полибий сообщает, что он «прошел пешком весь европейский берег океана от Гадеса до Танаиса».[138] Это несколько непонятно и, возможно, означает лишь, что Пифей посетил побережье Западной Европы и достиг большой реки, которую он или кто-либо другой произвольно принял за «Танаис». Согласно предположению П. Дультена, речь шла об Эльбе.[139] Нельзя принять сообщение Полибия всерьез, ибо он относился к Пифею с известной враждебностью. В совершенно необоснованном недоверии к Пифею более поздних писателей виноват главным образом Полибий, который, как предполагает Шультен, был преисполнен мелкой зависти. Ведь массилиот так много знал об океане и дальних краях, гораздо больше, чем сам Полибий, хотя последний и стремился прослыть греком, совершившим самые далекие путешествия (см. гл. 29). Поэтому Полибий, видимо, и клеймил Пифея как рассказчика небылиц, а Страбон присоединился к этому враждебному мнению, допустив по отношению к великому массилиоту огромную несправедливость. Вероятно, Мюлленгоф прав,[140] считая выражение «от Гадеса до Танаиса» пустой фразой, означающей лишь «от крайнего юго-запада до крайнего северо-востока» и имевшей целью особенно подчеркнуть мнимую недостоверность отчета Пифея. Следует совершенно отвергнуть фантастические выводы Майра,[141] который из приведенного выше замечания Полибия вывел нелепое заключение, будто Пифей достиг устья Невы (что его там могло привлекать?), принял Неву за Дон, и позже отправился оттуда в Исландию. Такое произвольное толкование древних преданий недопустимо! И без того мы преисполнены уважения к деятельности Пифея.

С именем этого великого ученого связана одна из самых блестящих страниц географии древности.

Дополнение. Подготавливая новую редакцию этой главы и стремясь по возможности примирить противоречия в научных данных о том, каким было устье Эльбы в древности, автор летом 1943 г. обратился с письмом к проф. Йессену (Росток). Из-за неурядиц военного времени Йессен не получил письма. Лишь год спустя, когда корректура уже была прочитана, автору удалось установить связь с Йессеном. Ответ Йессена настолько важен, что его следует здесь привести. 19 июня 1944 г. Йессен написал автору, что причиной противоречий, очевидно, был рисунок в его книге, который мог быть неправильно истолкован. Оба воззрения можно примирить следующим образом:

«Постоянного русла Эльбы с неизменными по обеим сторонам берегами в северном направлении до островов Халлиген[142] не существовало (хотя мне приписывают, что я утверждал обратное). 2000–3000 лет назад устье Эльбы было значительно шире, чем теперь. Оно охватывало все современные отмели и в плейстоцене на севере в районе Дитмаршен было ограничено высоким береговым уступом. В этом мелководном эстуарии встречались, однако, ватты,[143] песчаные отмели и подводные течения. Мне представляется, что главное течение прежде проходило вдоль северного берега (как далеко на север, не известно), а затем постепенно передвинулось на юг (к ганноверскому берегу). Это доказывается сменой отложений. На стороне Дитмаршена морские осадки сменяются континентальными, на южной стороне (у Куксхафена) наоборот… Было бы неверно утверждать, что Эльба прежде впадала в море далеко к северу. Между Ганновером и Гольштейном существовал широкий эстуарий, который с одинаковым успехом может быть назван как морским заливом, так и устьем реки. И в этом эстуарии главное течение медленно перемещалось к югу, так что только южная его часть оставалась открытой, в то время как северная постепенно заполнялась наносами». [202]

Автор приносит свою глубокую благодарность проф. Йессену за эти сведения. Его мнение вполне согласуется с точкой зрения Гриппа: внутри большого мелководного морского залива, куда впадала Эльба, эта река распадалась на множество отдельных подводных русел. Один из рукавов Эльбы достигал на севере Эйдера и Хевера и, возможно, сливался с Эйдером. «Метуонисом», следовательно, было огромное устье Эльбы, заполненное островами, песчаными косами и отмелями, куда вливались обе реки. Теперь уже не может быть никакого сомнения в том, что только Эльбу следует считать Эриданом.

В заключение автор хотел бы указать на то, что новое представление Йессена о характере эстуария Эльбы удивительно похоже на описание Коданского залива, данное Помнонием Мелой и приведенное в гл. 43.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[466]

[…]

К гл. 20 (знакомство с Британскими островами)

Страбон сильно преувеличивал окружность острова Великобритания, которая фактически составляет 4 тыс. км. Он заявил, что она равна 40 тыс. стадий (7400 км),[144] а Диодор называет даже цифру 42,5 тыс. стадий.[145] Это дало повод проф. Преллго высказать автору свое предположение, что древние географы имели в виду особые морские стадии, длина которых составляла 100 м. Ведь грек Неарх при своих расчетах пользовался подобными стадиями, как это показал Нёйберт[146] (см. примечание 2 на стр. 217).

В письме, адресованном автору 1 декабря 1944 г., Квиринг высказал свое предположение по поводу того, что еще в 2000—1200 гг. до н.э. олово из Бретани и Великобритании «по суше доставлялось в страны Средиземноморья» и что только в тот период основание Тартеса и Гадеса привело к использованию морского пути вдоль побережья Испании. По этому поводу должны высказать свое мнение испанские археологи. Для дальнейших рассуждений с нас достаточно предпосылки о перевозке олова через Галлию в те времена, когда Массилия занималась этой торговлей.

О том, что сухопутные связи были наиболее характерными для рассматриваемого нами времени, писал еще Укерт в 1816 г.: «Массилия действительно была связана с этими областями, но только сухопутными дорогами».[147]

Тем не менее исследователи вплоть до новейшего времени почти всегда считали наличие морских путей само собой разумеющимся фактом. Поэтому следует приветствовать мнение Вертело, высказанное им без всяких оговорок в 1934 г.: «Судоходство по Атлантическому океану, видимо, не обслуживало торговлю янтарем».[148] [467]

Это утверждение, по мнению автора, можно распространить и на торговлю оловом в 600 г. до н.э. Только одни карфагеняне, разумеется, должны были перевозить олово по морю.

Хотя косвенные связи средиземноморских стран с Британией восходят как доказано, еще ко II тысячелетию до н.э., эта островная страна оставалась «неведомой землей» вплоть до Цезаря и само ее существование ставилось под сомнение.[149]

Исследования, проведенные Пифеем, оказались напрасными, и его сообщениям многие не верили (как позднее рассказам Марко Поло!). Поэтому еще долгое время после странствий Пифея оставалось неясным, является ли Великобритания островом или материком. Такое незнание обнаруживает, видимо, и Платон, который в одном месте своего труда пишет о «материке, расположенном на противоположном побережье этого действительно существующего моря».[150] Значительные размеры, приписывавшиеся Великобритании древними, дали повод ирландскому монаху Дикуилу еще в IX в. назвать этот остров «Новым светом».[151]

К гл. 20 (Янтарный остров, древнее устье Эльбы и Норвегия)

Голландские ученые весьма охотно защищают толкование, согласно которому Янтарный остров был одним из Западно-Фризских островов, например Остерго, и что, следовательно, под Янтарной рекой следует подразумевать Рейн.[152] С геологической точки зрения эта гипотеза нелепа. Принципиально главный Янтарный остров древних следует искать там, где само местоположение способствует образованию месторождений янтаря, то есть в области, где залегают бурые угли. Поэтому Западно-Фризские острова отпадают.

Представления автора о том, каким было устье Эльбы во времена Пифея, оказались несостоятельными с геологической точки зрения, как сообщил ему его брат Эдвин, проживающий в Тюбингене. Эти представления сложились под влиянием картины, наблюдаемой вблизи Западно-Фризских островов, где берег выступает вперед у устья Мааса и Рейна. Предположение автора о «промежуточном образовании» было противоречивым по существу, так как дельта формируется только на поднимающемся побережье, а бухты и эстуарии — на опускающемся. Берега Северного моря за последние 2000 лет опускались, за 1000 лет до этого значительно поднялись, а за предыдущие 5000 лет сильно опустились. Исследования, указывающие на более разветвленное древнее устье Эльбы, и сообщения литературных источников о [468] наличии эстуария Метуонис перед устьем Эльбы противоречат друг другу и не могут быть приведены к общему знаменателю. Брат автора пишет ему: «Я не в состоянии распутать это противоречие».

Если остров Великобританию древние принимали за материк, то с Норвегией они поступали как раз наоборот. Эту страну, находящуюся на материке, вплоть до позднего средневековья изображали вместе со Швецией как большой остров. Обнаруженные при плаваниях по морю новые земли почти всегда первоначально принимают за острова. Ведь называл же Адам Бременский морскими островами «Винланд» страну, находившуюся на Североамериканском материке, и побережье Литвы, открытое при плаваниях из Швеции.[153] Тот факт, что Туле в течение всего древнего периода называли островом, еще не опровергает догадки о том, что это название следует отнести к центральной части Норвегии.

Согласно сообщению, оставленному нам Клеомедом, жившим во II в. н.э., Пифей якобы проник на север за полярный круг. Вот что пишет Клеомед: «Там весь круг, описываемый Солнцем во время летнего солнцестояния, виден над горизонтом, и он совпадает с полярным кругом. Когда Солнце стоит под знаком Рака, день у них продолжается целый месяц».[154] Сообщая эти сведения, Клеомед ссылается на Пифея. Если бы эта ссылка была правильна, то она означала бы, что Пифей действительно побывал за полярным кругом. Автор предполагает, однако, что Пифей неверно назван как лицо, от которого получены сведения, и что Клеомед почерпнул их из другого источника, Иначе нельзя понять, почему же Гемин, астроном, опирающийся на сведения Пифея, прошел мимо этого важного сообщения.

К гл. 20 (знакомство с белым медведем)

В дополнение к примечанию на стр. 190 необходимо еще добавить нижеследующие факты.

С первым упоминанием о белом медведе в европейской литературе мы встречаемся в «Ланднамбоке», литературном памятнике, относящемся примерно к 880 г. Вот что там написано:

«Старец Ингемунд переселился из Норвегии в Исландию. Будучи первым переселенцем, Ингемунд присвоил себе значительную полосу земли в Северной Исландии. Приступив к ее обработке, он нашел на одном внутреннем озере белую медведицу с двумя детенышами, почему он и назвал его «озером Медведицы». Он поймал этих редких зверей, поехал с ними в Норвегию, где никто еще не видел белых медведей, и подарил их королю. В качестве ответного дружеского дара передал ему Гаральд прекрасный корабль, нагруженный лесом».[155] [469]

Через 200 лет белые медведи все еще считались большой редкостью и очень высоко ценились. Подарив белого медведя королю Генриху III, Ислейф добился в 1056 г. своего рукоположения в сан первого епископа Исландии.[156] Адам Бременский также видел в Рескильде у датского короля Свена Эстритсона ручного белого медведя. Он был подарен государю Аудуном-Белым Медведем,[157] и в качестве ответного дара Свен пожаловал за него дорогое золотое кольцо, большую сумму денег и тяжело нагруженный торговый корабль.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[479]

[…]

К гл. 20 (Пифей)

Маннерт высказал оригинальное, но безусловно ошибочное предположение, что Пифей был первым, у кого возникла мысль, что, плывя по океану на запад, можно попасть в «Индию».[158] Видимо, Маннерт пришел к такому выводу, основываясь на мнимом плавании массилиота к берегам Исландии. Но, поскольку Исландия совсем не была страной Туле, этот вывод несостоятелен. Ни в одном античном литературном источнике нет ни малейшего намека на то, что Пифей лелеял мысль Колумба или высказал ее.

По сообщению жившего во II в. Клеомеда, Пифей якобы заявил, что в Туле в течение всего лета солнце стоит на горизонте и описываемый им путь совпадает с полярным кругом.[159] Поэтому день продолжается там целый месяц. Однако нам следует предположить, что Клеомед спутал те знания, которые были накоплены к его времени, с сообщениями, восходящими к Пифею. Свидетельство Клеомеда не имеет поэтому должного веса и не может лишить силы подлинное сообщение самого Пифея, согласно которому ночь в Туле продолжалась всего 2-3 часа (см. стр. 175).

Однако сомнение в том, что Пифей сам побывал в Туле, представляется автору этих строк таким же неуместным, как и предположение, снова высказанное недавно в одной английской книге по истории географии, якобы Туле следует искать в Исландии.[160] Автор этого труда Томсон считает такую гипотезу самым подходящим решением.

Автор с благодарностью узнал о том, что проф. Хампль при обсуждении книги Томсона решительно отверг такое толкование. При этом Хампль сослался на высказывание автора этих строк, что отождествление Туле с Исландией относится теперь к уже редким историческим ошибкам.[161]

Глава 21. Поход Александра Македонского к Гиндукушу, Сыр-Дарье и в Пенджаб

(330—325 гг. до н.э.)

Александр направился к Мараканде, столице Согдианской области [Самарканд]. Отсюда пошел дальше к реке Танаису.[1]

Этот Танаис, который окрестные варвары, по известию Аристобула, называют также Яксартом, тоже имеет свои истоки в горах Кавказа и впадает также в Гирканское море…[2] Александр замыслил основать у реки Танаис город, который хотел назвать своим именем [Александрия, ныне Ленинабад]… На противоположном берегу он увидел скифов. Они не хотели оттуда уходить и, больше того, посылали свои стрелы через реку, которая здесь не очень широка. Раздраженный этим Александр решил переправиться на другую сторону и приказал готовить меха. Как только Александр заметил, что скифы пришли в смятение под обстрелом его метательных машин, он под звуки труб первым начал переходить реку. За ним последовало и остальное войско… Поскольку преследование было очень быстрым и при сильной жаре весьма тягостным, то все войско страдало от жажды. Сам Александр во время переправы, не слезая с лошади, напился воды, и так как в этой местности вода очень плохая, то он заболел поносом. Ввиду этого преследование распространилось не на всех скифов…

Александр прибыл в Зариаспу и оставался там лежать до конца сильных морозов… С наступлением весны Александр вышел в поход к Согдианским скалам, куда бежали многие согдианцы… Захватив крепость в горах, Александр предпринял поход против страны перетаков [Наура]… После этого Александр двинулся в Бактру [Вазирабад]… Весна была на исходе, когда Александр из Бактры двинулся со своим войском против индийцев. За 10 дней он пересек Кавказ и прибыл в город Александрию, который он основал в стране парапамисадов [Кандагар] во время своего первого похода в Бактру. Прибыв в город Никею [Кабул], он принес там жертву Афине и двинулся к Кофену [северный рукав [204] реки Кабул], послав гонца к Таксилу и к жившим по эту сторону Инда князьям с приказом выйти к нему навстречу как только он приблизится к их границам. И действительно навстречу ему вышли Таксил и другие князья и поднесли ему, согласно чтимому индийцами обычаю, подарки… Александр двинул свое войско против аспазиев, гуреев и ассакенов. Путь вдоль реки Хоэс [?] был гористым и тяжелым. Не без трудностей он пересек эту реку и приказал всему своему пешему войску медленно следовать за ним [далее следует описание военного похода через Кабулистан]… Он направился к реке Еваспла, где находился вождь аспазиев [видимо, равнина Джелалабада]. [Описание новых боев]… Он выступил в поход против ассакенов, прошел через страну гуреев и переправился через реку Гурей, однако не без труда, так как течение было быстрым, а из-за круглых камней в реке воины часто падали… Александр выступил против Массаги [?], самого большого города этой страны [следует описание захвата города]… Александр двинулся против Базиры… но пошел прежде к Оре… [Описание захвата обоих городов.]

Прибыв к Инду, они тотчас же выполнили приказы Александра о постройке моста… Он подчинил себе города по берегам Инда [захват крепости Аорны на скалах]…[3] Обнаружив вблизи реки корабельный лес, он велел своим воинам рубить его и строить суда, чтобы спуститься на них вниз по Инду до моста, давно уже построенного для него Гефестионом и Пердиккой.

С наступлением дня Александр переправился через Инд в страну индийцев… Какого характера был мост, построенный по приказу Александра, не говорят ни Аристотель, ни Птолемей, чьими сведениями я главным образом пользуюсь… Скорее всего, как я думаю, это был мост, построенный на судах… Форсировав Инд, он достиг Таксилы [вблизи Равалпинди], крупного богатого города, самого большого между Индом и Гидаспом. Здесь его дружески принял Таксил, правитель города, и местные индийцы. Он [Александр] выделил им столько земли из соседней области, сколько они пожелали. Сам он двинулся в путь к реке Гидасп [Джелам], так как узнал, что по ту сторону Гидаспа стоял Пор со всем своим войском, намереваясь помешать переправе через реку или напасть на него при переходе. Он приказал Кенею, сыну Полемократа, вернуться к Инду с распоряжением разобрать построенные для переправы через Инд суда и перевезти их к Гидаспу. Суда [205] действительно были разобраны и доставлены ему… И вот на Гидаспе появился флот…

Именно в это время все индийские реки несли массу илистой воды и отличались стремительным течением. Это было время летнего солнцеворота, когда в Индии не только часто идет дождь, но и тает снег в горах, где находятся истоки большинства рек. Поэтому многоводность рек особенно увеличивается. Зимой же, напротив, реки снова уменьшаются, становятся небольшими и прозрачными, так что в некоторых местах через них легко переправиться, за исключением, конечно, Инда и Ганга, а возможно, и какой-нибудь третьей реки. Но через Гидасп перейти можно.

Александр распространил слухи, что он хочет переждать это время года, если он встретит сопротивление. Тем не менее он все время ждал удобного момента, чтобы неожиданно и незаметно переправиться… [Дается описание битвы у Гидаспа в мае 326 г. и позднейших дружественных отношений с царем Пором.] Он двинулся к реке Акезин [Чинаб]. Этот Акезин — единственная индийская река, о величине которой говорит Птолемей, сын Лага. Там, где Александр переправлял свое войско на судах и мехах, она в стремительном течении несется через большие острые скалы и, с силой ударяясь о них, пенится и бурлит; ширина ее достигает 15 стадий. Поэтому тем, кто был на мехах, переправиться было легко, но трудно пришлось тем, кто плыл на судах: немало их погибло в воде, так как многие корабли разбивались о скалы и шли ко дну… Александр прибыл к Гидрасту [Рави], другой индийской реке, не менее широкой, чем Акезин… Он перешел через Гидраст с меньшими трудностями, чем раньше через Акезин… Он выступил против катеев. На второй день после выхода из лагеря у Гидраста он подошел к городу под названием Пимпрана [?]. Жившее там индийское племя называлось адраистами. Оно добровольно перешло на сторону Александра… [Описание штурма и взятие Сангалы близ Амритсара.]

Во главе своего войска он двинулся к реке Гифазис [Биас], чтобы и по ту сторону реки покорить индийцев. Казалось, он не хотел прекратить военных действий, пока у него оставались еще враги.

Но вот он узнал, что страна по ту сторону Гифазиса богата и что ее жители одинаково хорошо владеют плугом и мечом. Говорили, что в отдельных их государствах правители руководствовались определенными законами. Вся власть будто бы сосредоточена в руках лучших людей, которые не позволяют себе ничего непристойного. Страна якобы отличается также большим количеством слонов, необычайно крупных и боеспособных. Такие сообщения побуждали Александра к дальнейшему продвижению в глубь страны. Но македонцам это, наконец, надоело. Они увидели, что их государь ведет их от одной трудности к другой и что им предстоит [206] еще не одна битва. Во всем лагере начались волнения… [За этим следует описание переговоров с войском, неблагоприятного исхода жертвоприношения и тяжелого для Александра решения уступить требованиям солдат и повернуть обратно.]

Александр начал готовить флот для перевозки войск к большому мировому океану… Он перешел Акезин и достиг Гидаспа.

Собрав на берегах Гидаспа множество тридцативесельных судов, кораблей, где гребцы сидели в полтора яруса, а также большое количество грузовых судов со всем, что необходимо для перевозки войск по реке, Александр решил спуститься по Гидаспу к океану… Для обслуживания воинов на корабли посадили финикиян, киприотов, кариян и египтян, следовавших за войском.

По словам Птолемея, сына Лага, у которого я главным образом черпаю свои сведения, весь флот состоял почти из 2000 судов, в том числе 80 тридцативесельных и массы других, включая суда для перевозки лошадей, открытые грузовые лодки, а также все остальные ладьи, которыми он [Александр] уже пользовался или которые были вновь построены для плавания по реке.

Сигнал трубы послужил знаком к отплытию, и вот все корабли двинулись в строгом порядке. Он поплыл вниз по Гидаспу, который на всем пройденном пути достигал не менее 20 стадий в ширину. Всюду, где он приставал к берегу, он подчинял своей власти живших вблизи Гидаспа индийцев. Некоторые переходили на его сторону добровольно после мирных переговоров, но там, где Александр встречал сопротивление, он нередко прибегал к оружию. Он быстро двигался к стране маллов и оксидраков, ибо слышал, что эти индийские племена самые сильные и воинственные во всей области… На пятый день своего второго плавания по реке он достиг места слияния Гидаспа с Акезином. Там, где обе реки сливаются, образуется один очень узкий поток, который в теснине отличается стремительным течением и опасными водоворотами, образующимися от того, что струи, ударяясь о берег, с силой отбрасываются назад. Вода кипит и бурлит так сильно, что рев волн слышен издалека. Правда, Александр и его войско были предупреждены об этом туземцами заранее. Но, когда они приблизились к месту слияния, шум реки так поразил их, что команды судов перестали грести, но не по приказу, а оттого что у начальников гребцов от удивления перехватило дыхание. Сами же гребцы были страшно возбуждены от этого шума. Когда же суда находились у самого места слияния, рулевые заставили гребцов особенно приналечь на весла, чтобы при переходе через теснину суда не были захвачены водоворотами и не перевернулись. Гребцам предстояло силой пробиться через водовороты. Бескилевые суда, правда, поворачивались течением, но, вопреки опасениям команды, все благополучно миновали стремнины, и само течение [207] направило их носом вперед по правильному пути. Длинные суда, когда их течение начинало поворачивать, не проходили так удачно. Бушующие волны не могли их поднять, особенно если суда были с двойными рядами гребцов, потому что нижние весла не удавалось поднять из воды. Попав поперек течения, весла ломались, если их не успевали быстро вынуть из воды, прежде чем они попадут в водоворот. Так многие корабли были повреждены, а два столкнувшихся судна пошли ко дну вместе со значительной частью команды. Когда река снова широко разлилась, течение перестало быть таким опасным и водовороты не имели уже такой разрушительной силы. Александр велел войску высадиться на правом берегу, не только защищенном от течения и располагавшем удобными для причала местами, но и выступавшем в реку в виде мыса. Отсюда было удобно вылавливать обломки разбитых судов. Людей, цеплявшихся за эти обломки, удалось спасти… [Следует описание военного похода в страну маллов, во время которого Александр, участвовавший в штурме города, был из-за своей чрезмерной храбрости ранен стрелой в легкое. Среди войска разнесся слух о его смерти.] Опасаясь, что это приведет к волнению в войске, Александр, как только ему стало лучше, велел перенести себя к берегу Гидраста, а потом на корабль, стоявший на реке. Нужно сказать, что лагерь был разбит у места слияния Гидраста с Акезином. Он велел привести свою лошадь, и как только его увидели верхом на ней, все войско разразилось криками ликования. Берега и леса огласились эхом… Он [Александр] проплыл еще немного вниз по Гидрасту до того места, где эта река сливается с Акезином и где последний дает ей свое имя. Так он снова плыл по Акезину до его впадения в Инд… Начиная отсюда Инд, прежде чем образовать свою дельту, достигает, как я думаю, ширины в 100 стадий там же, где он похож на спокойное озеро, его ширина превышает 100 стадий. …[Следует описание походов в страны Музикана, Оксилана и Самба.]

После этого Александр двинулся вниз с большей поспешностью, чем раньше. Достигнув Паталы [Хайдарабад], он увидел, что город и страна покинуты горожанами и крестьянами…

У Паталы воды Инда разделяются на два больших рукава, сохраняющих название Инд до впадения в море. На этом месте Александр велел заложить гавань и верфь. Когда работы были уже начаты, он решил спуститься до места впадения правого рукава в море… взял самые быстроходные из своих судов, не только полутораярусные и тридцативеселытые, но и несколько открытых грузовых лодок, и поплыл вниз по правому рукаву реки, но так как все местные индийцы сбежали, проводника найти не удалось и плавание сопровождалось многими трудностями.

На следующий день после отплытия поднялась буря. Ветер дул прямо навстречу течению, река разбушевалась, суда бросало [208] из стороны в сторону, так что большинство из них было повреждено, а некоторые тридцативесельные корабли совсем вышли из строя. Эти последние как можно скорее доставили к берегу, не дав им совсем затонуть. Вместо них были построены новые суда. Александр послал также самых быстрых солдат своей легкой пехоты в глубь страны, чтобы захватить несколько индийцев, которые служили ему в дальнейшем плавании проводниками. Когда они добрались до того места, где река достигает наибольшей ширины в 200 стадий, со стороны внешнего моря подул ураганный ветер, едва позволявший поднимать весла из воды. Поэтому суда укрылись в одном из боковых протоков, указанном проводниками.

Когда они стояли здесь на якоре, на океане началось обычное явление отлива и корабли оказались на суше. Этого спутники Александра никогда еще не видели[4] и особенно испугались, когда вода по истечении определенного времени снова поднялась и корабли оказались на плаву. Все суда, завязшие в тине, снова всплыли и, не потерпев повреждений, могли двигаться. Но те корабли, которые, сев на мель, не были заилены при наступлении мощного прилива, либо наталкивались друг на друга, либо оказались выброшенными на берег и разбились. Александр велел их отремонтировать, насколько это было возможно, и в двух открытых грузовых лодках послал людей вперед, чтобы осмотреть остров, к которому, по словам местных жителей, надо было приставать на пути к морю. Они называли этот остров Киллутой. Когда пришло известие, что на острове есть якорные стоянки, что он велик и там есть вода, Александр направил туда весь остальной флот, а сам с лучшими парусниками поплыл дальше, чтобы убедиться, действительно ли река впадает в море и не представляет ли выход в него трудностей. Отплыв от острова на 200 стадий, они увидели другой остров, лежащий уже в море. Сначала они вернулись на остров в реке… Через день… он сам поплыл устьем Инда в открытое море, чтобы посмотреть, не появится ли где-нибудь из-за моря соседняя земля, но главным образом, как я думаю, для того, чтобы потом сказать, что он плавал по Индийскому морю… Когда он снова прибыл в Паталу… он опять поплыл к морю по другому рукаву Инда, чтобы установить, где можно выйти из устья реки с меньшими трудностями. Устья Инда удалены друг от друга не менее чем на 1800 стадий… Он вышел в открытое море и убедился, что по второму рукаву Инда плавать легче. Он здесь также высадился и с небольшой свитой всадников прошел по берегу на расстояние трех дней пути, частично, чтобы ознакомиться [209] со страной, мимо которой придется плыть, частично, чтобы выкопать колодцы, из которых корабли могли бы запастись водой. Прибыв снова к судам, он по воде вернулся в Паталу… [Описание приготовления к плаванию Неарха см. гл. 22.]

Оставив Паталу, Александр во главе всего войска дошел до реки Арабии. Он переправился через узкую маловодную Арабию, пересек ночью большую часть пустыни и с наступлением дня очутился в населенной местности… [Описание похода против ореитов и гедрозиев.] В этой пустыне, по словам Аристобула, растет много деревьев мирры, которые здесь выше обычных.

Финикияне, следовавшие за войском в торговых целях, собрали выступавший сок мирры и на своих вьючных животных увезли огромные тюки ее. Так как стволы были очень велики и с них сок никогда не собирался, добыча была, конечно, очень богатой. В пустыне было также много благовонного нарда, который тоже собирали финикияне; проходившие войска растоптали много растений, и от этого по всей местности широко распространилось благовоние, так велико было их количество… Отсюда пошли через страну гедрозиев по трудной дороге, испытывая во всем тяжелый недостаток, особенно в воде для войска. Пришлось поэтому ночью проделывать большой путь в значительном удалении от моря, хотя Александр горячо желал пройти по стране вдоль побережья. Он хотел осмотреть имеющиеся здесь гавани и, чтобы обеспечить дальнейшее продвижение войска, выкопать колодцы, добыть продовольствие и найти места для высадки. Но все прибрежные районы Гедрозии представляли собой пустыню… Прибыв в местность, богатую пшеницей, Александр велел все, что удалось собрать, погрузить на вьючных животных, опечатать и доставить к морю. Сам он двинулся к столице гедрозиев, которая называется Пурой, и по прошествии полных 60 дней после выхода от ореитов прибыл в нее. Большинство историков Александра уверяет, что все бедствия, которые пришлось перенести его войску в Азии, не могут сравниться с испытанными здесь лишениями. И не из-за незнания трудностей дороги предпринял Александр этот поход, как утверждает один Неарх, а потому, что он якобы слышал, что здесь до сего времени еще никто не проходил с войском благополучно. Палящий зной наряду с отсутствием воды оказался якобы смертельным для большей части войска и особенно для вьючных животных… Хорошо еще, если им удавалось пройти большое расстояние ночью и утром попасть к воде… Но если при длинном переходе наступающий день заставал их в пути, им приходилось вдвое тяжелее из-за страшной жары и неутолимой жажды… Поход совершился поспешно. Заботясь о благополучном исходе всего дела, пренебрегали отдельными людьми… Многие погибали в песках, как бы выброшенные за борт в море. Когда войско именно в поисках воды остановилось у не очень многоводного ручья, во время второй [210] ночной стражи, ложе его наполнилось из-за дождей, выпавших незаметно для воинов далеко в горах. Ручей вздулся так сильно, что большинство женщин и детей, следовавших за войском, погибло. Погибли также весь обоз царя и оставшиеся вьючные животные…

Александр оставил всех на месте и только с пятью всадниками поехал дальше и достиг моря. Он велел рыть песок и наткнулся на чистую пресную воду… Поэтому он вызвал к себе все войско и в течение семи дней двигался вдоль моря, добывая воду из береговых родников. Прибыв в столицу гедрозиев, он дал войску отдых… Александр приказал Гефестиону двинуться с большей частью войска, вьючными животными и слонами по дороге, ведущей от Кармании вдоль моря в Персию. Поход затянулся уже до зимы, а персидские берега были не только теплее, но и богаче всем необходимым. Он вместе с самыми быстрыми солдатами пехоты, отрядами знатных всадников и частью лучников двинулся к Пасагарде в Персии и… направился к крепости персидского царя.[5]

* * *

От дрангов Александр прибыл к евергетам, которых так назвал Кир, и к арахотам; потом он прошел через землю паропамисадов на закате Плеяд [начало ноября 330 г. до н.э… Земля паропамисадов гориста и тогда так была покрыта снегом, что только с трудом можно было проходить по ней. Впрочем, множество деревень, снабженных всем, кроме масла, и принимавших у себя войско, смягчали эти трудности; с левой стороны [на севере] солдаты имели горные вершины Паропамиса [Гиндукуш]. Южные части горы Паропамиса — индийские и арийские, а северные и западные — бактрийские. Прозимовавши там и основавши город, Александр, имея над собой Индию, перешел через горы в Бактриану. Дороги эти были лишены деревьев, за исключением только кустарникообразных фисташковых деревьев; кроме того, чувствовался такой недостаток в пропитании, что солдаты употребляли в пищу мясо вьючных животных, и то сырое по недостатку дров. Однако для сварения этого сырого мяса они употребляли растущий там в изобилии дурнопахучник. По прошествии пятнадцати дней Александр из основанного им города и зимних квартир прошел в Адрапсы, бактрийский город.[6] [211]

* * *

Правители Персии во главе с Дарием совершили уже немало походов, обогативших географическую карту мира сведениями об Индии. Однако, как свидетельствуют труды Геродота, грекам V и начала IV в. до н.э. об этом почти ничего не было известно. До Александра Македонского представления греков о «районах, находящихся за Двуречьем, были весьма неопределенны и сомнительны».[7] Название «Кавказ» распространялось на все горы между Кавказским хребтом, Армянским нагорьем и Гиндукушем. Сведения Геродота о востоке не достигали Памира.[8] Об Индии греки хотя и слышали, но она считалась не более, чем далекой легендарной страной.

В классической литературе впервые сведения об Индии встречаются у Гекатея около 500 г. до н.э.[9] Гомер еще ничего не знал об этой стране, в противном случае он, как метко подчеркивает Страбон,[10] наверняка отправил бы туда героя своей «Одиссеи». Географические сведения песен Гомера о юго-востоке ограничивались арабами (которых вместе с эфиопами, ливийцами и финикиянами, видимо, упоминает Менелай под названием эрембов)[11] и Красным морем, или Индийским океаном.[12] Даже Геродот знал лишь крайний северо-запад Индии. Только Александру Македонскому удалось во главе своего войска открыть дорогу в эту страну.

Среди военных походов древности, благодаря которым были открыты неизвестные до той поры страны и накоплены географические сведения, на первом месте стоит беспримерный в истории поход Александра Македонского. В античном мире этот поход считался неслыханным, почти легендарным подвигом, которому способствовала поразительная удача. Слава о нем, расцвеченная и преображенная сотнями легендарных вымыслов, нашла отзвук в народных преданиях всего средневековья.

До битвы у Арбелы и Гавгамелы (1 октября 331 г. до н.э.) и позже, примерно незадолго до смерти Дария III (июль 330 г. до н.э.), войско царя передвигалось по издавна известным районам. Даже посещение Александром оазиса Сивы в 331 г. до н.э. было лишь одним из первых соприкосновений греков с прославленной в древности святыней Юпитера-Аммона. Но в последние месяцы 330 г. до н.э. македонское войско вступило в области, которые до этого были грекам совсем не известны или знакомы только по слухам.

В специальном исследовании, посвященном этому вопросу, Берве недавно установил, что до Александра представления «о районах, находящихся за Двуречьем, были весьма неопределенны и сомнительны».[13] Гумбольдт[14] подчеркивал, что начиная с 330 г. до н.э. Александр намеренно поставил свои походы на службу географическим открытиям и для этой цели держал при [212] себе целый штат ученых. Поэтому, разгромив Персидское государство, войска Александра в течение нескольких лет повсюду передвигались по малоизвестным или совсем неисследованным местностям, географию которых еще предстояло изучить. Из Южного Афганистана Александр отправился через современный Кандагар и Газни в Кабул и оттуда весной 329 г. до н.э., пройдя на высоте 3548 м перевал Хавак в системе Гиндукуша, прибыл в Северный Афганистан.[15] В том же году Александр совершил свой поход к Сыр-Дарье через совсем незнакомую местность. Этой реки он достиг в районе современного Ленинабада.[16] Затем войско повернуло на юг в знакомые области Бактрийского царства, столица которого Бактра упоминалась еще Эсхилом.[17] Вскоре за этим последовало знаменитое вторжение греческого войска в Пенджаб до реки Биас. Здесь закончился поход Александра, возможно у Джалалпура.[18] Недовольство войск вынудило завоевателя, все еще стремившегося продолжать поход, повернуть обратно. Об этом можно сожалеть, ибо, продлись поход еще немного, и греки дошли бы до самой благоденствующей в то время части Индии, государства Чандрагупты, в районе Ганга, которое вскоре достигло блестящего расцвета.[19]

С тяжелым сердцем Александр решил повернуть от Биаса обратно. Он пытался уговорить свои войска продолжить поход, честолюбиво заверяя их, что если они согласятся следовать за ним дальше, то «рубежом его царства будет только та граница, которую бог поставил на краю земли».[20] Но все было напрасно! Александр вынужден был отказаться от своего фантастического плана. Гордо проплыв вниз по Гидаспу до устья Инда, Александр во время своего отважного возвращения из Индии в 325 г. до н.э. через пустыню Гедрозии (Белуджистан) снова прошел через совсем неизвестные земли. Лишь в начале 324 г. до н.э. он опять оказался в издавна знакомой, культурной стране — Персии.

Великий македонский царь совершил поистине грандиозный поход. Но каким же неправильным было его представление о географической карте мира, если, пройдя лишь незначительную часть огромной территории Индии, до реки Биас, он счел, что близок к полному покорению всей страны. Мало того, Александр принял Инд за верхнее течение Нила и в 324 г. хотел, отправившись из Персии и Вавилона, «объехать большую часть Аравии, страну эфиопов, а также Ливию и Нумидию по ту сторону Атласа до Гадеса и до [213] нашего моря и, подчинив себе Ливию и Карфаген, таким образом получить право называться царем всей земли».[21] Эти планы кажутся нам фантастическими, да и были такими действительно при существовавших тогда условиях. Но нельзя забывать, что основная географическая мысль Александра — создать единое государство, от Средиземного моря до Индии, то есть от Западного до Восточного океана, позже претворилась в действительность. Вспомним о мировой империи арабов и о цепи британских владений, протянувшейся в новое время от мыса Доброй Надежды до Ганга и далее.[22]

Внезапная смерть Александра положила конец этим грандиозным планам и намечавшимся на будущее географическим исследовательским путешествиям. Империя Александра распалась, но политические и географические последствия его беспримерного в истории 11-летнего победного шествия ощущались на протяжении многих столетий.

Самым важным результатом походов Александра было открытие Индии, которую, кроме Скилака из Карианды и, возможно, нескольких купцов, не видел до того ни один грек.[23] Вскоре с индийскими государствами завязались дипломатические отношения (см. гл. 25), и в Бактрии, на северо-западной границе Индии, расцвело эллинистическое государство диадохов, которое распространило греческую культуру вплоть до восточного Туркестана.[24]

Каким грандиозным был поход Александра, видно из того, что войска македонского царя проплыли большую часть реки Гидасп (Джелам), которой еще 300 лет спустя Гораций в своей знаменитой оде дал эпитет fabulosus [сказочная. — Ред.].[25] Между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей войска продвигались по тем же областям, где на 200 лет позже развили свою деятельность китайские послы и полководцы (см. гл. 30). Даже 100 лет спустя после Александра эллинистическое государство Бактрия, возникшее в 254 г. до н.э. благодаря падению сирийского наместника Диодота, при могущественном царе Эвфидеме простиралось вплоть до Таримской впадины.[26] Если бы китайские и македонские носители культуры, деятельность которых в Средней Азии была разделена промежутком в 100–200 лет, где-нибудь встретились, то ход всемирной истории, возможно, был бы совсем иным!

На основании новейших и надежнейших исчислений автору удалось установить дату похода Александра. В течение долгого времени расхождения в этой дате составляли один год. В переводе Арриана, сделанном Осландером и Швабом, указывалось, что Александр умер в 324 г. до н.э. (19 августа); [214] в настоящее время его смерть датируется 10 месяцами позже (13 июня 323 г.).[27]

Поход Александра по праву может считаться «научной экспедицией, причем первой, в которой завоеватель окружил себя специалистами всех отраслей науки: естествоиспытателями, землемерами, историками, философами и художниками.[28] Именно поэтому поход Александра, который был самым поразительным во всей истории, оказал такое необычайно сильное и продолжительное влияние. Греческая культура обогатила весь остальной мир (Северо-Восточную Африку, Южную и Центральную Азию) и продолжительное время занимала там господствующее положение. Но и представление эллинов о земном шаре претерпело благодаря походу Александра такое всеобъемлющее и основательное изменение, подобно которому за столь же короткий срок не случалось ни до, ни после этого события.

Александр, этот сверкающий метеор, так рано и внезапно угасший, превратился в легендарного героя, который на протяжении 1–2 тысячелетий все еще занимал умы европейского и мусульманского мира.

В приведенных выше оригинальных текстах описание похода Александра дано главным образом на основании одного источника (Арриан). При этом из весьма пространного изложения выделен лишь географический костяк.

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[480]

К гл. 21 (эрембы — арабы)

Издавна выдвинутое предположение, что встречающееся только один раз в «Одиссее» слово «эрембы»[29] означает «арабы», представляется автору весьма правдоподобным после получения им письма от д-ра Гейна. Последний обращает внимание автора на то обстоятельство, что в классической древности границей между Азией и Африкой считали реку Нил, а не еще плохо известное Красное море. Это становится понятным, если учесть гигантскую водную поверхность Нила, которая в меженный период в несколько раз превосходит акваторию Боденского озера. Соответственно восточный берег Нила причисляли к Азии или Аравии. Там, вероятно, находились различные арабские поселения, особенно во времена Птолемея. Это предположение хорошо согласуется с тем, что еще Плинию была известна одна арабская деревня на берегу Нила.

Д-р Гейн предлагает обсудить, нельзя ли расшифровать слово «эрембы» при помощи финикийского языка, в частности из словосочетания «эрембош», что в вольном переводе означает «совершенно голый». Предположение о том, что район Нильских болот у места впадения Бахр-эль-Газаля был известен египтянам еще задолго до Гомера, высказано автором в гл. 50. Там же приводится догадка о смутных слухах об этой заболоченной местности, дошедших до Гомера. В подтверждение такой гипотезы была дана цитата из «Илиады» о битве между пигмеями и журавлями.[30] Исходя из этого, видимо, нельзя считать безусловно невероятным предположение, что и рассказ Менелая о эрембах отражает неясные слухи о живущих в районе Нильских болот людях, которые ходят совсем обнаженными.

Вот что сообщил автору по поводу этого толкования проф. Литтман (Тюбинген), один из лучших специалистов по финикийскому языку, в своем письме от 11 апреля 1951 г. Литтман не знает такого сочетания, как «эрембош», в финикийском языке, но ему известно древнееврейское слово «эром», которое, правда, тоже означает «нагой».

Он считает, что толковать название «эрембы» при помощи слова «эром» «слишком смело». Однако Литтман не отрицает, что лишь в неполно нам известном финикийском языке, видимо, были слова, которые звучали наподобие еврейских, но случайно не дошли до нас.

Глава 22. Плавание Неарха от Инда к Евфрату и греческие разведывательные путешествия вдоль Аравийского побережья

(325—323 гг. до н.э.)

…Александр задумал оплыть кругом большую часть Аравии, землю эфиопов, Ливию и землю кочевников за горою Атласом, что против Гадейры [Гадес, то есть современный Кадис. — Ред.], до нашего моря и, по покорении Ливии и Карфагена, таким образом, по праву называться царем всей земли…

Дальше всех посланных проплыл кормчий Гиерон из Сол; ему также дан был Александром тридцативесельный корабль. Поручено было объехать весь Аравийский полуостров до Аравийского залива у Египта, близ Героанполиса. Но у него не хватило смелости плыть слишком далеко, хотя он объехал уже большую часть Аравии. Возвратившись к Александру, доложил, что величине полуострова нельзя не подивиться: она немного уступает стране индусов. Горный хребет далеко выступает в Великое море… Поэтому будто бы [недостаток воды?] воротился и Гиерон.

[Гиерон сообщает], что этот мыс [Масета, или Рас-Мусандам][1] на своем протяжении был замечен плывшими недалеко от него с Неархом из Индии, пока не завернули в Персидский залив; они почти подплыли к нему, чего хотел и кормчий Онесикрит. Этому воспрепятствовал, как он сам говорит, Неарх, чтобы, проплыв Персидский залив, доложить об этом Александру, для чего он и был послан им; он-де послал его не затем, чтобы плавать по Великому морю, а познакомиться с лежащей у моря страной, населяющими ее жителями, местными пристанями, водой и нравами людей и способна ли или неспособна страна приносить пропитание; все это было причиной спасения войска Александра, так как оно, конечно, не спаслось бы, если бы они заплыли дальше Аравийской пустыни.[2]

* * *

(III) Неарх говорит, что путь по Индийской равнине равен четырем месяцам… (XX) Неарх об этом рассказывает так: Александр очень хотел переплыть море от Индии до Персии, но он боялся длительности плавания и того, как бы не попасть в какую-нибудь [216] пустынную страну с неудобными пристанями и не имеющую соответственного количества провианта; этим он мог бы погубить весь флот, и он не хотел, чтобы это прискорбное пятно, павшее на его великие деяния, уничтожило славу его счастливо проведенных подвигов; но в нем победило желание делать всегда что-либо новое и необычайное. Он был в недоумении, кого выбрать такого, кто был бы способен к выполнению задуманного им плана, и вместе с тем, как бы рассеять в назначенных на суда людях страх, что их неосмотрительно посылают на явную опасность. Неарх рассказывает, что Александр беседовал с ним о том, кого лучше всего назначить начальником флота. При этом Александр вспоминал то одного, то другого и отказывался от одних, так как они не желают подвергаться такой опасности, от других, так как они не обладают достаточной смелостью и твердостью, от третьих, так как они как будто охвачены тоской по родной земле. В одних он находил одни, в других другие недостатки. Тогда Неарх, предложив свои услуги, сказал: «О царь! Я принимаю на себя начальство над этим флотом, и да поможет мне бог в этом деле; я проведу тебе невредимыми корабли и людей до самой персидской земли, если только море в этих местах судоходно и если для человеческого разума это дело не представляет непреодолимых трудностей». Александр, по его словам, отказывался подвергать таким трудностям и таким опасностям кого-либо из своих друзей, но тут Неарх не только не стал отказываться, но еще сильнее просить. Наконец, Александр, восхищенный готовностью Неарха, обнял его и назначил его командовать всем флотом… Особенно много придавало уверенности войску то обстоятельство, что сам Александр выплыл в море через оба устья Инда, что он заклал жертвы Посейдону и другим морским богам и что были принесены прекрасные дары морю. И, кроме того, они говорили, что при невероятном счастье Александра они убеждены, что нет ничего, на что бы он не мог решиться и не мог выполнить. (XXI) Когда прекратились муссоны, которые, дуя в течение всего лета с моря на землю, тем самым делают невозможным плавание, тогда и двинулись в поход, при архонте в Афинах Кефисодоре, в 20-й день месяца Боэдромиона по афинскому счету… это был одиннадцатый год царствования Александра…[3] После отплытия от пристани, в первый день спускаясь по Инду, они пристали у большого канала и остались там два дня; это место называлось Стура; от стоянки оно отстояло стадий на 100. На третий день двинулись с места, они плыли тридцать стадий до другого канала. Вода этого канала уже солоновата, так как море доходит до него, особенно во время приливов, и морская вода, смешанная с речною, остается здесь и во время [217] отливов. Это место называлось Кавмара. Проплыв отсюда вниз по течению еще 20 стадий, они пристали к Кореесте, все еще находящейся на реке… Проплыв отсюда вдоль берега 150 стадий, они пристали к песчаному острову Крокала и остались там и на следующий день… Из Крокала они поплыли дальше, имея по правую руку гору, которая у них называется Эйрон [мыс Монз]…

…они останавливаются в удобной гавани. Так как гавань показалась Неарху большой и хорошей, он назвал ее «Гаванью Александра».[4] У устья этой гавани есть остров, отстоящий от него приблизительно на 2 стадии; этот остров называется Бибакта, а все это место — Сайгада; этот остров лежит перед открытым морем и, таким образом, образует эту гавань. Тут с открытого моря дули сильные и постоянные ветры… На этой стоянке они пробыли 24 дня.

(XXII) Как только прекратился ветер, они отплыли дальше и, проплыв около 60 стадий,[5] пристали к песчаному берегу… На берегу не было сладкой воды, но они, пройдя в глубь материка приблизительно 20 стадий, встретили хорошую воду. На следующий день они плыли до ночи и достигли Саранги [?] на расстоянии 300 стадий… Проплыв до 120 стадий, они остановились у устья реки Арабиса…

(XXIII) Они плыли вдоль страны ореитов; пройдя приблизительно 200 стадий, они остановились в Пагалах у отмели с сильным прибоем; но, для того чтобы бросить якорь, место было удобное. Экипаж остался на корабле в открытом море, те же, кто носил воду, сошли с кораблей. На другой день, двинувшись с рассветом и проплыв около 400 стадий, к вечеру они подошли к Кабанам [Кангала] и стали у пустынного берега. Так как здесь у берега были подводные камни и сильное волнение, то корабли стали на якорь в открытом море. Во время этого плавания сильный ветер с моря обрушился на корабли, и во время него погибли два военных судна и одно легкое (кипрское) судно; люди спаслись вплавь, так как корабли плыли недалеко от земли. Отчалив в середине ночи, они плыли вплоть до Кокал, которые от того берега, откуда они тронулись, отстоят на 200 стадий. Корабли оставались в открытом море на якоре, экипаж же Неарх высадил на землю и дал ему отдохнуть в лагере, так как все, сильно настрадавшись в море, жаждали передышки. Лагерь он укрепил стеною для охраны от нападения варваров… По приказанию Александра, тут был заготовлен хлеб для продовольствия войска и флота; хлеб грузили на корабли в продолжение десяти дней. Те корабли, которые во время плавания до тех мест потерпели какую-либо аварию, здесь были [218] починены. А тех из матросов, которые, по мнению Неарха, показали себя на деле ленивыми и изнеженными, он дал Леоннату вести пешим строем; сам же пополнил свой флот солдатами, которые были с Леоннатом.

(XXIV) Двинувшись оттуда, они поплыли с попутным ветром и, пройдя около 500 стадий, пристали у бурной реки, которая называлась Томером. При впадении этой реки в море было болото… [Здесь мореплаватели имели победоносное сражение с местными жителями.]

(XXV) Тут греки вытащили корабли на сушу и починили те из них, которые в чем-либо пострадали. На шестой день они отправились в дальнейший путь и, проплыв около 300 стадий, прибыли в местность, которая была крайнею в земле ореитов; название этого места Малана [Рас-Малан]…

(XXVI) В первый день они, снявшись с якоря около второй смены (стражи), прибыли в Багисары,[6] проплыв приблизительно 600 стадий… На следующий день они поплыли в Кольту… Затем, отплыв рано утром и пройдя 600 стадий, они пристали в Каламу; на берегу находилась деревня, вокруг нее немногочисленные финиковые пальмы, и на них еще зеленые плоды… Жители этой деревни преподнесли Неарху в качестве даров гостеприимства мелкий скот (овец) и рыб. Он говорит, что мясо этих овец по вкусу похоже на рыбье, подобно мясу морских птиц, так как и эти овцы питаются рыбой: в этой стране нет травы. На другой день они проплыли 200 стадий и пристали у берега, близ деревни, которая отстояла от моря на 30 стадий; эта деревня называлась Киссой, а название берега было Карбис. Здесь они нашли мелкие суда; такие суда бывают у бедных рыбаков; самих же жителей они не захватили: те убежали, как только увидели подплывающие суда. Хлеба там не было, а в войске почувствовался большой его недостаток. Тогда они погрузили на суда коз и отплыли. Объехав высокий мыс, выдающийся в море стадий на 150, они остановились в гавани, спокойной от волнения; тут была вода и жили рыбаки. Название этой гавани было Мосарна.

(XXVII) Когда они отплыли отсюда, по словам Неарха, проводником им в этом плавании был гедрозиец Гидрак; он взялся доставить их до самой Кармании.[7] Все дальнейшее плавание было не очень трудным и гораздо более известным вплоть до самого Персидского залива. Отчалив от Мосарны ночью, они плыли 750 стадий до Баломского берега, а оттуда до поселка Варны [Гвадар. — Ред.] 400 стадий; там было много финиковых пальм и сад… Оттуда они проплыли 200 стадий и остановились у Дендробосы, корабли [219] остались на якоре в открытом море. Поднявшись отсюда около полуночи, они прибыли к гавани Кофанты, проехав приблизительно 400 стадий… Отчалив в первую (ночную) смену стражи, они пристали к Киизам, проплыв почти 800 стадий; здесь берег был пустынный и с сильным прибоем. Поэтому они стали на якорь и готовили себе обед на кораблях. Проплыв отсюда 500 стадий, они прибыли в какой-то маленький город, расположенный на холме, недалеко от берега. Заметив, что эта страна, по всем вероятиям, хорошо обрабатывается, Неарх сказал Архию… что им надо взять этот городок: по его мнению, горожане добровольно не дадут войску хлеба; взять городок приступом нельзя; придется прибегнуть к долгой осаде, а у них уже нет хлеба. Что эта земля плодородна, об этом свидетельствует густое жнивье, которое они видели недалеко от берега. Когда они так решили, то Неарх приказал остальным кораблям выстроиться как бы для плавания; Архий тоже, по его приказу, стал готовить свои суда как бы к отплытию, сам же Неарх, оставшись с одним кораблем, отправился в это время как бы для обозрения города.

(XXVIII) Когда он подъехал к стенам, горожане дружелюбно вынесли ему из города дары гостеприимства: тунцов жареных на сковородках… немного лепешек и фиников. Неарх поблагодарил их за эти подарки и сказал, что хотел бы осмотреть город; они разрешили ему войти. Когда он вошел в ворота, он велел двум стрелкам захватить этот узкий проход, сам же с двумя другими и с переводчиком взошел на стену, которая была на этой стороне, и дал Архию и бывшим с ним условный сигнал: Архий, поняв его, выполнил приказ, как было договорено. Увидев знак, македоняне быстро пристают с кораблями к берегу и со всей стремительностью прыгают в воду; варвары, пораженные случившимся, бегут за оружием; между тем толмач, бывший с Неархом, стал громко объявлять, чтобы они дали войску хлеба, если хотят сохранить город невредимым. Те стали говорить, что у них хлеба нет, и одновременно бросились к стене, но стрелки, бывшие с Неархом, поражая их стрелами с более возвышенного места, легко оттеснили их. Когда они поняли, что город уже взят и только еще не разграблен и они не обращены в рабство, они стали умолять Неарха взять и погрузить весь хлеб, какой у них есть, но не губить города. Неарх велел Архию захватить ворота и стену около них, а сам послал вместе с горожанами людей посмотреть, без обмана ли жители показывают свой хлеб. Они показали много молотой муки из жареной рыбы, пшеницы же и ячменя мало; и действительно, хлеб у них из рыбьей муки, а хлебом из зерна они пользуются как приправой. Когда они показали все свои запасы, то греки, запасшись провиантом, выехали в море и стали на якоре у мыса, который местные жители считали посвященным солнцу; название этого мыса — Багия. [220]

(XXIX) Отчалив оттуда около полуночи, они проплыли около 1000 стадий до гавани Тальмены, с хорошей стоянкой; оттуда они плыли до пустынного города Канасиды, отстоящего от Тальмены стадий на 400… И, уже страдая от голода, они плыли день и ночь и пристали к какому-то пустынному берегу. Неарх, боясь, как бы они, выйдя на берег, упав духом, не разбежались с кораблей, держал здесь корабли на якоре в открытом море. Отчалив дальше, они пристали к Канате [мыс Келат]. Проплыв отсюда около 800 стадий, они остановились в Таоях; на берегу были маленькие и бедные деревни; люди бросили свои жилища. Греки нашли здесь немного хлеба и фиников; они убили тут семь брошенных здесь верблюжьих самок и питались их мясом. Отчалив на рассвете, они проплыли 300 стадий и пристали к Дагасейре… Отчалив отсюда, они двигались без отдыха целую ночь и день, проплыли 1100 стадий и миновали здесь ихтиофагов, где они испытали столько страданий из-за недостатка в продовольствии. К земле они не пристали, так как у берега на большом пространстве был сильный прибой, а стали на якоре в открытом море…

(XXX) В дальнем океане водятся огромные киты и гораздо более крупные рыбы, чем в нашем Средиземном море. Неарх рассказывает, что, когда они плыли из Кииз, на рассвете они увидели, что вода в море высоко бьет кверху, поднимаясь как бы силою какого-то воздуходувного меха. Испуганные этим моряки спросили проводников на кораблях, что это такое и отчего это явление; они же ответили, что это киты: плывя по морю, они выдувают воду кверху. Гребцы так испугались, что у них из рук выпали весла. Тогда сам Неарх, проезжая по всей линии кораблей, обращался к людям со словами ободрения и воодушевления; и тем, мимо кого он проезжал, он приказывал повернуть нос корабля во фронт, как бы для сражения, и, поднявши боевой крик, среди шума воды частыми и сильными ударами весел производить возможно больше шума. Они ободрились и все вместе, как было приказано, двинулись против китов. Когда они уже приближались к этим животным, они подняли воинский крик, сколько у них хватило голоса, стали трубить в трубы и производить насколько возможно больший шум греблей. И вот киты, которые виднелись уже у самого носа судов, испуганные шумом, опустились в глубину и, немного позднее, вынырнув за кормой, держались на поверхности и вновь выкинули кверху большую струю воды. Тут среди моряков поднялся шум приветствий при этом неожиданном спасении и раздавались похвалы смелости и мудрости Неарха…

(XXXII) Когда от страны ихтиофагов флот прибыл в Карманию, в то место, где греки сделали первую остановку, они остановились в открытом море на якорях, так как далеко в море по всему берегу уходили подводные камни с сильным прибоем. Отсюда они уже плыли не к западу, а направляли свои корабли на [221] северо-запад. Кармания, сравнительно с землей ихтиофагов и ореитов, гораздо богаче деревьями и фруктами, более обильна травой и водой. Они остановились в Бадисе, населенном месте Кармании; здесь росло много культурных деревьев, кроме оливковых, много хорошего винограда и много хлебов. Двинулись отсюда и, проплыв 800 стадий, они пристали к пустынному берегу. Отсюда они увидели большой гористый мыс, далеко выдающийся в море; этот мыс, казалось, отстоит на один день плавания: люди, знающие эти места, говорили, что этот далеко выдающийся мыс принадлежит уже Аравии и называется Макета; что отсюда вывозятся в Ассирию корица и другие такого же рода пряности. И от того берега, где на якорях в открытом море стоял флот, и того горного мыса, который они видели по ту сторону сильно выдающимся в море, простирается внутрь залив [это мнение и мое, и равным образом таково же было мнение Неарха], образуя, как вполне вероятно, Красное море. Когда они увидели этот мыс, Онесикрит велел плыть, держа направление на него, чтобы не терпеть всяких бед, ведя корабли вдоль берегов этого залива. Но Неарх ответил Онесикриту, что он глуп, если не знает, с какой целью Александр отправил этот флот. Он послал эти корабли не потому, что не мог сухим путем в целости вывести все войско, но потому, что хотел точно разузнать все берега вдоль пути флота, все стоянки и острова, и если встретится какой-либо залив, проехать его весь, узнать, какие там есть приморские города, какая земля плодородна, какая пустынна. Итак, они не должны уничтожать всего дела, находясь близко к концу своих трудов, не нуждаясь к тому же ни в чем необходимом для плавания. Неарх указал, что он боится, если этот мыс уходит так далеко к югу, как бы не встретиться там со страною пустынной, безводной и сожженной солнцем. Это мнение Неарха одержало верх, и для меня по крайней мере ясно, что этим предложением Неарх спас все войско…

(XXXIII) Двинувшись от этого берега, они плыли, держась близко к земле, и, проплыв около 700 стадий, стали у другого берега: название этого берега Неоптана. И опять перед рассветом они двинулись в море и, проплыв 100 стадий, пристали к реке Анамису [Минаб]; это место называлось Гармозией [Ормуз].

Тут все было приятно; страна изобиловала плодами; здесь не росли только оливки. Тут они сошли с кораблей и с удовольствием отдохнули от многих трудов, вспоминая, какие бедствия перенесли они раньше… Тут перед ними явился какой-то человек в эллинской хламиде и вообще одетый, как эллин, и заговорил с ними на эллинском языке. Первые, увидевшие его, говорят, даже заплакали… Они стали спрашивать его, откуда он пришел и кто он такой. Он сказал им, что отделился от войска Александра, что лагерь и сам Александр находятся недалеко отсюда. С криками радости и шумом они привели этого человека к Неарху. Неарху он тоже [222] все рассказал и что лагерь и царь находятся от моря на расстоянии пяти дней пути…

(XXXV) И некоторые из них, желая раньше сообщить эту счастливую весть, бегом несутся вперед и сообщают Александру, что «вот сам Неарх, а с ним Архий в сопровождении других пяти человек едут к тебе»… Александр, клянясь именем Зевса Греческого и Аммона Ливийского, сказал, что этому сообщению он радуется больше, чем известию, что он завоевал всю Азию…

(XXXVII) Выполнив все эти религиозные обряды, греки снова отплыли. Проплыв мимо пустынного и скалистого острова, они пристали к другому острову…; они проплыли 300 стадий от того места, где стояли на якоре… Начальник этого острова Мазен поплыл с ними вместе до Суз, став добровольно руководителем этого плавания…

(XXXVIII) Длина плавания вдоль берегов Кармании равна 3700 стадиям…

(XL) Вдоль персидской земли — 4400 стадиям…

(XLI) Стали на якорь в устье Евфрата у какого-то поселка Вавилонской области; его название — Диридотис… По словам Неарха, от устья Евфрата до Вавилона путь равен 3300 стадиям.

(XLII) Здесь к ним пришло известие о прибытии Александра в Сузы. Отсюда они сами поплыли назад, с тем чтобы подняться вверх по реке Паситигру [Карун] и соединиться с Александром… Когда пришло известие, что Александр приближается, они вновь поплыли вверх по реке и остановились около понтонного моста, по которому Александр собирался перевести свое войско в Сузы. Здесь оба войска объединились, и Александр принес жертвы за спасение войска и флота и устроил состязания. И где только ни появлялся Неарх среди войска, его засыпали цветами и венками. А затем Александр одарил Неарха и Леонната золотыми венками.[8]

* * *

[Рассказывает Александр], из Персидского залива наш флот отплывает по направлению к Ливии.[9]

* * *

[Рассказывает Неарх]… Он говорит, что когда Александр увидел в Гидаспе крокодилов, а в Акесине египетские бобы, то он принял реку за истоки Нила, а потому снарядил флот в Египет, намереваясь по Гидаспу добраться до Египта; но вскоре после того Александр узнал будто бы, что невозможно то, что он рассчитывал, потому что «посредине текут большие реки, стремительные [223] потоки, а прежде всего Океан»,[10] в который изливаются все индийские реки… Неарх говорит также об острове, что у начала Персидского побережья и на котором находится множество драгоценного жемчуга; на других островах имеются прозрачные дорогие камни. По его же словам, на островах перед Евфратом растет пахнущее ладаном дерево, разломанный корень которого выпускает из себя сок; он говорит также о больших размерах морских раков и ежей, что свойственно, впрочем, всему внешнему морю, — еж больше шляпы, а рак весит фунт. Он видел еще прибитого к берегу кита в пять-десять локтей.[11]

* * *

Путешествие Онесикрита и Неарха не называет ни мест высадок, ни расстояний. В нем сначала приводится Ксиленополис, построенный Александром, из которого они выехали. Однако ясно не указывается, на какой реке и где был расположен этот город. Достойно внимания, однако, следующее: город Арбис, основанный Неархом во время путешествия, судоходная река Нарбис, напротив нее на расстоянии 70 стадий остров, построенная по приказу Александра Леоннатом в пределах обитания этого народа Александрия, Арген со здоровой гаванью, судоходная река Тубер, на которой живут пазиры, затем рыбоеды на таком длинном расстоянии, что объехать его можно лишь в 20 дней, остров, называемый Солнечным, а также местом отдыха нимф. Он красный, и на нем по неизвестной причине умирает любое животное. Затем народ ореры, река Карманиас, Гиктанис с хорошей гаванью, богатой золотом. Здесь, как они отметили, вновь стали видны звезды Большой Медведицы, но Арктур виден не каждую ночь и не на протяжении всей ночи. До этих пор земля, видимо, принадлежала Ахменидам.[12] Добывают медь, железо, мышьяк, свинцовую охру. Затем следует мыс Карманиос, откуда переезд на противоположный берег до Арабского племени маков составляет 50000 шагов, затем три острова, из которых обитаем лишь богатый водой Оракла, отдаленный от суши на 25000 шагов. Здесь уже 4 острова в Персидском заливе. Около них флот был напуган выплывающими на поверхность морскими змеями длиной в 20 футов. Далее острова Афотадр, Гаураты, на которых живет племя гианов, в середине Персидского залива река Гиперис, довольно глубокая для грузовых кораблей, река Китиогаг, к которой добираются в 7 дней от Пасагарде, судоходный Фристим и безымённый остров. Река Гранис, пригодная лишь для кораблей среднего размера, течет через Сузиану. На ее правом берегу живут дексимонтаны, перерабатывающие асфальт. Далее река Зоратис с руслом, в которое [224] могут проникнуть лишь знающие местность, два маленьких острова, где из-за мелководья судоходство может продолжаться, однако как в узком болоте, затем устье Евфрата и озеро, которое образовано Тигром и Элайем у города Харакса. Отсюда направились по Тигру до Суз. Там они нашли Александра, справляющего праздники, на третьем месяце их морского путешествия, на седьмом после того, как он расстался с ними в Паттале… Протяженность берега карманиев Неарх указывает в 1250000 шагов, от его начала до реки Сабис 100000 шагов. Оттуда на 25000 шагов дальше, до реки Ананис, возделывают вино и злаки; сама местность называется Армузия. Городами Кармании являются Зятис и Александрия.[13]

* * *

Здесь [в царскую резиденцию в Гедрозии] возвратился к нему Неарх, Александр с удовольствием услышал известие о его плавании. Он принял намерение спуститься вниз по Евфрату с многочисленным флотом, объехать Аравию и Ливию и через Геракловы столбы вступить во Внутреннее море. Он велел строить в Фапсаке разного вида корабли; уже собирались к нему мореходы и кормчие…

[Александр… сидя в бане с Неархом, слушал рассказы о его плавании и о великом море].[14]

* * *

После того как Александр Македонский в 326 г. до н.э. прервал свой поход по Индии, он решил собрать более подробные сведения об Индийском океане. До этого греки так мало о нем знали, что Александр и его спутники вначале приняли Инд за верховья Нила, ибо увидели в этой реке крокодилов, а в ее притоке Акезине (Чинаб) — египетский цветок лотос. При критике таких заблуждений мы должны иметь в виду один факт из истории культуры, который Брецль сформулировал следующим образом: «Когда Александр отправился на Восток, греческому миру было необходимо получить ясное представление о странах, расположенных к востоку от Месопотамии».[15]

Видимо, до македонского царя не дошли сведения об исследованиях Скилака, проведенных за 200 лет до этого (см. гл. 15). Александру пришлось все начинать сызнова. Удивительно, что персы в VI в. и греки в IV в. до н.э. преследовали одни и те же географические цели: выяснить очертания побережья от Инда до Евфрата и Тигра и от той же реки до известных им северных берегов Красного моря.

В обоих случаях главной задачей было осуществить плавание по морю от Инда до Евфрата. Почти такое же плавание, какое в 518 г. до н.э. совершил [225] Скилак из Карианды по повелению Дария, в 325/24 гг. до н.э. осуществил по приказу Александра друг его юности Неарх, которого он назначил командующим флотом. Неарх был уроженцем Крита,[16] хотя сам себя называл македонцем, возможно в связи с тем, что у его отца было поместье у Амфиполиса.[17]

В своем весьма ценном труде об Александре, на который мы уже ссылались в предыдущей главе, Берве высказал мнение, что эти плавания вдоль побережья прежде всего преследовали цель выяснить, являются Красное море и Персидский залив внутренними морями или заливами океана.[18] Автор не склонен думать, что была необходимость в таком выяснении. Вспомним о частых плаваниях египтян из Красного моря в Индийский океан, об отдельных путешествиях в Индию из гаваней Красного моря (см. гл. 1, 9, 31) и о восходящих к IV тысячелетию до н.э. морских связях между Индией и Двуречьем. Учитывая все эти факты, трудно предположить, что ко времени Александра Македонского в Египте и Месопотамии еще не было ясного представления о природе этих окраинных морей. Тоже относится и к Персии, где, безусловно, еще сохранились воспоминания о плавании Скилака (гл. 15) и о последующих походах Дария в Индию. Еще Геродот за 100 лет до Александра указывал на возможность плавания от Инда до Красного моря (см. гл. 15); Папастафон доказал, что отчет Скилака мог быть частично известен Неарху.[19]

Своей морской экспедицией Александр преследовал одновременно как научно-географические, так и политические цели. Несомненно, у Александра была сильная склонность к географии, и в этом отношении среди государей с ним могли сравниться, пожалуй, только Юба II, царь Мавритании, и английский король Альфред Великий.[20]

Александра с полным основанием можно назвать Генрихом Мореплавателем древности.[21] Впрочем, любовь к исследованиям сочеталась у Александра с намерением постепенно, совершая все новые и новые военные походы, подчинить своему владычеству весь мир. За установлением морских путей между Индией и Красным морем должно было последовать плавание вокруг Африки. Но и оно в свою очередь «намечалось лишь как первое звено в цепи путешествий и военных походов, при помощи которых Александр рассчитывал [226] осуществить господство над миром, в соответствии с теми географическими представлениями, которыми он обладал».[22]

Итак, плавание Неарха было лишь первой географической экспедицией, за которой должны были последовать многие другие. Ранняя смерть Александра помешала осуществлению этих планов.

В целом флот, если достоверно сообщение Арриана, находился в плавании 130 дней, из которых 61 день он затратил на морской поход. Сообщение Плиния, будто плавание продолжалось 7 месяцев, видимо, не точно. Согласно утверждению Барнеса, для постройки кораблей были использованы прекрасные кедровые рощи в верховьях Гидаспа в Кашмире.[23] Пункт отправления флота в экспедицию не установлен; известно лишь, что он расположен где-то в области Инда. Началось плавание, согласно расчетам Бергера,[24] 21 сентября 325 г. до н.э. Около 9 декабря должна была совершиться высадка на Гедрозийское побережье и примерно 15 декабря — встреча Неарха с Александром в тыловых районах этого побережья. Дальнейшее плавание продолжалось приблизительно с 20 декабря, а прибытие в устье Евфрата у Диридотиса приходится примерно на 27 января 324 г. до н.э. Расчеты Брецля лишь незначительно отклоняются от этих дат. Начало плавания он датирует концом сентября, прибытие в Персидский залив — декабрем, достижение Евфрата — февралем и вступление в Сузы — серединой февраля. Александр, который тем временем с большими потерями провел свое войско через гедрозийскую пустыню в Персию и Месопотамию, устроил возвратившемуся в Вавилон Неарху почетную встречу и щедро вознаградил его за совершенный подвиг. Спустя год, находясь на смертном одре, царь приказывал рассказывать ему о событиях этой морской экспедиции.[25]

Впрочем, плавание Неарха не принадлежит к числу великих географических открытий.[26] Неарх был лишь первым греком, не считая Скилака, который прошел по водным путям, уже использовавшимся за два-три тысячелетия до него в торговых целях. Плавание проходило без особых приключений и волнений; флотоводец добросовестно и успешно выполнил полученное приказание и определенно оказал своему государю важную услугу. Вообще же Неарх, видимо, был по природе ограниченным и исполнительным служакой и поэтому не решился ни на йоту перейти за рамки поставленной перед ним задачи. Когда, например, путешественники увидели с моря аравийский мыс Макету (Рас-Мусандам) и старший штурман Онесикрит, отличавшийся большей любознательностью, хотел поближе познакомиться с этой землей, Неарх не дал своего разрешения, поскольку сам не получил соответствующего приказа. Он стремился собрать возможно более полные географические [227] сведения только о северном побережье материка, исследовать которое ему было поручено.

Неарх сам описал свое плавание. Арриан, вероятно, довольно точно воспроизвел оригинал в труде об Индии, в частности в главах, написанных «в соответствии с собственноручным отчетом Неарха».[27] Правда, Арриан, видимо, опустил все навигационные наблюдения, которые, безусловно, должен был сделать такой опытный моряк, как Неарх. В этом отношении Арриана можно сравнить с Лас Касасом, который опустил все навигационные заметки Колумба как не представляющие интереса.[28] Видимо, Неарх назвал свое произведение: «’dν’ὰπλους»[29] [«Отплытие. — Ред.].

Сообщение Плиния, которое носит гораздо более общий характер, подобно ранним заметкам мавританского царя Юбы II об Индийском океане, опирается, вероятно, в большей мере на отчет Онесикрита из Астипалеи. Онесикрит также написал труд об Индии, то есть историю Александра, которая представляется нам самой фантастической из многих полных вымыслами произведений, посвященных этой стране. Вряд ли поэтому стоит жалеть об утрате труда Онесикрита, который хотя и был отважным искателем приключений, но в то же время любил прихвастнуть. Он отнюдь не стремился точно следовать истине. Даже Арриан сказал об Онесикрите: «Он лгал, когда писал, будто сам командовал флотом, в то время как был только штурманом». Онесикрит также был щедро вознагражден Александром.

Если между прозаически деловым, но надежным и в высшей степени ценным донесением Неарха у Арриана и тем, которое приводит Плиний, обнаруживаются расхождения, то их следует отнести как раз за счет того, что Онесикрит любил вымысел. Так, Плиний, который называет Онесикрита «praefectus classis» [флотоводец. — Ред.] и тем самым достаточно точно указывает на свой источник, считает пунктом отправления в плавание некий никому не известный Ксиленополис в области Инда, который не упоминается у Неарха, хотя тот приводит названия всех, даже самых незначительных населенных мест. Ксиленополис означает «Деревянный город». Возможно, что под этим названием подразумевается барачный лагерь. Об «основании города», которое, согласно Плинию, было начато во время плавания, Неарх тоже ничего не упоминает. Это кажется тем более странным, что на борту корабля Неарха не было никаких колонистов, которых можно было бы поселить на новом месте. Вероятно, Онесикрит, на которого опирается Плиний, имел в виду лишь разбитый на 24 дня лагерь в гавани Александра, который находился, видимо, у современного Карачи.[30] Этот лагерь был окружен защитным валом, который, видимо, позволял спокойно ожидать отплытия с наступлением северо-восточного муссона. То обстоятельство, что у Плиния эти упоминаемые Неархом валы превращаются в «морских змей» (hydri marini), свидетельствует о не слишком большой добросовестности [228] Онесикрита. Обращает на себя внимание,[31] что Неарх начал свое плавание в сентябре, хотя, как правило, северо-восточный муссон зарождается в Индийском океане не ранее 3 ноября. Удивительно также и то, что точкой отправления была не Патала, главная гавань в устье Инда, а довольно пустынная местность вблизи устья западного рукава Инда, откуда трудно выйти в море. Причина такого выбора заключалась в помехах, чинимых грекам восставшими племенами варваров.[32]

Вряд ли грекам доставляло удовольствие почти месячное ожидание наступления восточного ветра в пустынной, небезопасной гавани Александра. Плавание от Инда до Евфрата длилось 4 месяца, то есть необычайно долго. Видимо, Неарх плыл крайне медленно и по пути затратил очень много времени на ознакомление со страной и ее населением.[33] Несколько раз возникали также трудности с продовольствием; в отдельных случаях проводились военные операции. Видимо, поэтому Неарх значительно переоценил пройденное им расстояние: он считал, что прошел 22700 стадий, тогда как в действительности не преодолел и половины этого расстояния. Заслуживает внимания то обстоятельство, что во время плавания Неарха греки впервые увидели своеобразные мангровые заросли, характерные для побережий жарких стран.[34]

Для такого человека, как Александр, с его всеобъемлющим умом, мечтавшего о плавании вокруг Африки и о завоевании всех известных тогда стран,[35] морская экспедиция Неарха означала лишь прелюдию к новым, более значительным предприятиям. И действительно, македонский царь намеревался снарядить своего победоносного флотоводца в плавание вокруг всей Аравии, от устья Евфрата до северной части Красного моря.[36] И в этом своем дальнейшем плане Александр тоже, видимо, шел по пути, некогда намеченному Дарием. Только персидский царь предпринял путешествие в противоположном направлении (см. гл. 15).

Для подготовки второго морского похода снарядили несколько кораблей, которые должны были исследовать восточное побережье Аравии. Один 30-весельный корабль был отдан под команду Архия, другой — Гиерона из Сол, третий — Андросфена. Последний принимал участие в первой экспедиции Неарха и сам составил ее утерянное описание под названием «Παράπλους τὴς ’Ινδικῆς» [«Плавание вдоль Индии». — Ред.]. Эти три корабля должны были сменять друг друга и находиться в плавании каждый по 2 [229] месяца.[37] Но, вероятно, только Гиерон объехал значительную часть аравийского побережья. Андросфен же, видимо, открыл один из островов Бахрейн — Самак (Тилос).[38]

Весной 323 г. до н.э. должно было начаться второе плавание Неарха, но судьба решила иначе. Согласно дошедшим до нас сообщениям, плаванию помешало трагическое событие: на прощальном празднике, который Александр устроил в Вавилоне в честь Неарха и его спутников, царь заразился той смертельной болезнью, которая так быстро свела его в могилу (13 июня 323 г. до н.э.). Из-за этой внезапной кончины второе плавание Неарха, к сожалению, не состоялось. Те сведения, которые сообщил Неарх, исключительно достоверны. Его нужно считать одним из «лучших свидетелей» эпохи[39] и «выдающимся научным наблюдателем», как называет его Леман-Гаупт.[40]

Следует обратить особое внимание на то, что описание Неарха — первый бесспорный источник, в котором имеется упоминание о китайском шелке. Согласно Страбону,[41] Неарх рассказал о ткани серов. С этими тканями он, видимо, имел возможность познакомиться в Индии (см. гл. 23).

Глава 23. Древнейшие морские связи между областью Ганга и южным Китаем

(до 300 г. до н.э.)

[Шелковые] ленты из Китая, которые изготовляются в стране Китай.

[Kauseyam cina pattāś са cina bhumigāt].[1]

* * *

Где в известной нам древней литературе мы впервые встречаем сведения о «Стране шелка» — Китае? По этому поводу довольно часто высказывались самые фантастические мнения. В XVI в. Арий Монтан считал, что указание на Китай можно найти у пророка Исайи, поскольку он в одном месте[2] упоминает о стране «Синим». На этом основании Монтан счел возможным отождествить «Синим» с принятым впоследствии названием Thinae или Sinae. Однако это соображение не выдерживает критики: слово «синим» означает попросту «южная страна».[3] Возможно, что под этим подразумевалась Сиена (Асуан), но не исключено, что имелась в виду какая-нибудь другая южная страна, вовсе не расположенная на Востоке.

Происхождение и значение названия China часто были объектом исследований. Одни ученые считали, что оно происходит от древней китайской династии Цинь, правившей страной лишь короткое время (221—206 гг. до н.э.). Другие предполагали, что слово это малайское и относилось первоначально только к побережью Южного Китая. Последнее предположение еще недавно поддерживалось многими учеными,[4] однако оно оказалось несостоятельным. Краузе справедливо возражает, что «едва ли китайцы стали бы называть себя по имени столь ненавистного им узурпатора из полуварварской пограничной страны».[5] Кроме того, он отмечает, что называть страну по династии было принято только в эпоху очень популярных и правивших свыше 400 лет императоров Хань (206 г. до н.э. — 221 г. н.э.). Не менее убедительно и следующее важное указание Краузе: «Название страны (China) было перенесено не по наземным путям, а из Южного Китая по морю… Происхождение слова China в его форме, проникшей к нам из Индии, возможно, вообще не следует искать в китайских названиях».[6] Предположение Краузе полностью подтверждается одной из записей Марко Поло, где отмечается, что Южно-Китайское море «на языке островов», то есть на малайском (манси), называется Син (Cin).[7] Рихтгофен, который особенно подчеркивает, что название China «в самой стране совершенно неупотребительно и неизвестно»,[8] также убежден в его малайском происхождении. Этот исследователь предполагает, что малайцы, у которых, «вероятно, уже давно было развито мореплавание», дали южнокитайскому побережью имя Thinae (Тина). «Возможно, что малайцы служили на побережье восточной Индии в качестве лоцманов и первые познакомили чужеземных мореплавателей с этим названием», — добавляет Рихтгофен.[9] Резкое различие, которое проводилось между прибрежной страной Thinae и материковой страной серов в «Перипле Эритрейского моря»,[10] а также у Птолемея, полностью подтверждает правильность точки зрения Марко Поло, Рихтгофена и Краузе. Предположение, будто великая страна могла в течение тысячелетий называться даже чужеземцами по имени незначительной китайской династии, правившей очень недолго, совершенно ошибочно. Исчерпывающее доказательство того, что в действительности название Сin (Thin и т.д.) вначале относилось только к побережью и что оно, следовательно, определенно малайского происхождения, дает санскритский текст IV в. до н.э., о котором сообщил Якоби.[11] Приведенный в начале этой главы краткий текст имеет очень большое значение, так как «он свидетельствует об экспорте китайского шелка в Индию в IV в. до н.э.»[12] Рукопись трактата, о котором здесь идет речь, была найдена в начале текущего века. Санскритский манускрипт «Артхашастры» следует отнести примерно к 300 г. до н.э., при этом, по мнению Якоби, скорее «к более раннему, чем к более позднему» времени. Трактат представляет собой важнейший источник по истории культуры. Его автор, Каутилья, был исторической и достойной упоминания личностью — министром великого царя Чандрагупты, или Сандракотты, как его называли греки (примерно 320—297 гг. до н.э.). В произведении этого большого человека Cina упоминается уже как Страна шелка. Отсюда вытекает три вполне обоснованных культурно-исторических вывода, имеющих большое значение. [232]

1. Еще до 300 г. до н.э. существовали какие-то морские связи, которые не могут быть исследованы в подробностях, между могущественным индийским государством Чандрагупты на Ганге и Южным Китаем. Едва ли настоящий китайский шелк стал известен в Индии задолго до 300 г. до н.э., как это отметил еще в 1862 г. Паризэ.[13]

2. Китайские шелковые изделия сначала подвозились из глубинных районов страны в южнокитайские порты, а оттуда отправлялись дальше. Правда, в «Перипле Эритрейского моря» (гл. 55) об этом нет никаких указаний.

3. Название страны Cin (China), употребление которого около 300 г. до н.э. можно доказать, ни в коем случае нельзя связывать с династией Цинь, правившей 100 лет спустя.

Пеллио, который, как уже отмечалось, выводил название страны из наименования династии Цинь, не согласился с тем толкованием приведенного выше отрывка из «Артхашастры», которое предложил Якоби, и даже высказывал сомнение в авторстве Каутильи.[14] В ответ на это Якоби еще раз привел весьма убедительные доказательства.[15] Он опроверг предположение Пеллио о том, что около 300 г. до н.э. не было и «следа судоходного сообщения» между Китаем и Индией и что Cina Каутильи могла быть горной областью Гималаев, через которую индийцы получали шелк из Китая.[16] Пеллио отстаивает безнадежную позицию. Синолог Лауфер прямо заявил, что Пеллио ошибается, а Якоби безусловно прав.[17] Итак, не остается места для сомнения в том, что непосредственно после эпохи Александра Македонского существовали морские связи между областью Ганга и Южным Китаем, откуда вывозился шелк. Спрашивается, какой же народ играл роль морского посредника? Вряд ли это были китайцы. Правда, по преданиям, китайцы начали заниматься мореплаванием еще около 2850 г. до н.э. Согласно одному сообщению, восходящему якобы к Конфуцию, Фу-си в это время построил первые корабли, а китайские ремесленники около 2000 г. изготовили первые якоря.[18] Однако для такой глубокой древности речь, видимо, могла идти лишь о речных ладьях или в лучшем случае о каботажных судах. Даже около 200 г. до н.э. китайские суда, хотя их насчитывалось и «немалое число»,[19] по сообщению одного китаиста, не плавали дальше полуострова Малакки или острова Явы.[20]

Едва ли китайцы были теми людьми, которые в столь отдаленные времена совершали дальние морские плавания. Такую возможность решительно отрицает не только Пеллио, но и Герман, который установил, что «вплоть [233] до императора У-ди, то есть примерно до 100 г. до н.э., морские связи продолжали осуществляться чужеземными народами».[21]

Об индийских путешествиях того времени в столь отдаленные страны тоже ничего не известно. Скорее можно предположить, что в качестве посредников выступали сабеи, которых Герман считает древнейшими посетителями побережья Восточной Азии.[22] Однако вероятнее всего, первыми, кто. установил морские связи, были малайцы. Согласно Рихтгофену, к началу нашей эры в Восточной Азии особенно ценились малайские лоцманы. Поэтому если на Ганге Страна шелка впервые стала известна под малайским названием, то тем самым необычайно усиливается вероятность того, что оно было сообщено малайскими моряками. Во всяком случае, едва ли можно еще сомневаться в том, что название Thinae могло проникнуть в Индию только по морю. В греческом мире это название раньше других стало известно Эратосфену, труды которого утеряны. Если принять во внимание, что Эратосфен жил ровно через 100 лет после Каутильи, то получается полное соответствие во времени, ибо тот факт, что название Thinae могло проникнуть в греческий мир только из Индии, никто не подвергает сомнению. Итак, можно прийти к следующему выводу: название «серы» не применялось нигде на побережье,[23] а название Thinae (Sina) никогда не было в употреблении в глубине страны.[24]

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[480]

[…]

К гл. 23 (заключение о шелке)

Римляне впервые узнали о шелке, видимо, в то время, когда Помпей возглавил пиратский набег на Малую Азию,[25] то есть когда жемчуг и драгоценные камни тоже еще не были известны Риму. Ведь только открытие Помпеем Грузии позволило ему узнать о важных торговых путях, ведущих от Понта в Индию.[26]

Глава 24. Поход Демодама за Сыр-Дарью

(около 300 г. до н.э.)

В конце — река Яксарт, которую скифы называют Силис. Александр и его солдаты приняли ее за Танаис. Демодам, полководец Селевка и Антиоха, переправился через эту реку. Мы здесь преимущественно следуем за ним. Он воздвиг также дидимейский алтарь Аполлону. На другом берегу живут скифские народы. Количество племен бесчисленно, и по своему образу жизни они подобны парфянам. Наиболее значительными племенами являются: саки, массагеты, даи, есседоны, ариаки, римники, пезики, амарды, исты, едоны, каны, каниаки, евхары, катиары, антиусианы, псаки, аримаспы, антакаты, хроазары, ойки. Напеи, видимо, были там уничтожены палеями. Известные реки у них — Мандрагеум и Каспасум.[1]

* * *

Если поход Александра в Азию был приостановлен на северо-востоке у Сыр-Дарьи, откуда он повернул назад, то это произошло, как с полным основанием предполагает Берве, по совершенно особой причине. Греки приняли Сыр-Дарью за верховья Дона, который у древних всегда считался границей между Европой и Азией.[2] Поэтому Александр мог предполагать, что поход за Сыр-Дарью приведет его обратно в Европу.[3] Однако спустя лишь несколько десятилетий полководец диадоха Демодам переправился через эту реку. Речь идет о военной операции, но о ее деталях ничего не сообщается. Как далеко Демодам проник в глубь страны на другом берегу, мы не знаем. Плиний называет бесчисленное количество скифских племен. Нет ничего невероятного в том, что Демодам собрал все эти многочисленные названия, чтобы доставить по возможности самые полные сведения об азиатской стране скифов.

Возможно, что Демодам выявил ошибку Александра, принявшего Яксарт за верхнее течение Танаиса. В какой связи это находится с названиями рек — Мандрагеум и Каспасум, — установить невозможно. Реку Каспасум [235] правильнее было бы называть Кампасус, как это следует из сохранившейся у Цеца[4] заметки Симмаха. Впрочем, и название Кампасус нам ничего не объясняет.

Дату похода можно установить приблизительно. Селевк I правил с 306 по 281 г., а его сын и соправитель Антиох — с 294 по 261 г. до н.э. Многое говорит в пользу предположения Рема,[5] что экспедиция, возможно, была связана с военным походом, предпринятым Селевком после его победы у Ипса (301 г.) в 299/98 г., чтобы укрепить и расширить свои владения в Азии. В этом случае разведывательная экспедиция Демодама, которая вообще не была событием особого значения, состоялась, видимо, незадолго до похода, то есть примерно около 300 г. до н.э.

Мюллер, который собрал немногие из сохранившихся фрагментов отчета Демодама, считает,[6] что этот царедворец и автор труда «Скифика», который приписывается Тимонаксу,[7] одно и то же лицо. Но предположение Мюллера весьма сомнительно и несущественно, так как труд о Скифии нам неизвестен.

Глава 25. Мегасфен на Ганге

(около 300 г. до н.э.)

Фигура Индии — четырехсторонняя. Восточную и южную стороны омывает Мировое море; северную отделяют от Скифии горы Гемодос (Гималаи), и здесь обитают племена, которые скифы называют саками. По четвертой западной стороне протекает река, называемая Индом, видимо самая большая из всех после Нила. Величина всей Индии с востока на запад, как говорят, составляет 28000 стадий, а с севера на юг — 32000.[1] Поскольку Индия так велика, большая часть ее лежит, видимо, между обоими тропиками. Во многих местах на севере Индии можно видеть, что указатель солнечных часов совсем не отбрасывает тени. В самых отдаленных местах страны уже не видны не только созвездия Большой и Малой Медведицы, но и даже сам Арктур[2] [?] Поэтому-то, как он рассказывает, тени падают на юг. В Индийской земле много высоких гор, густо поросших разнообразными плодовыми деревьями, но в ней есть много больших плодородных равнин, очень живописных и пересекаемых множеством рек… Там много серебра и золота и немало меди и железа, а также олова и прочих руд, которые используются для изготовления украшений всяких орудий и оружия.

В стране индийцев много больших судоходных рек, которые берут начало в северных горах и спускаются оттуда на равнины. Немалое их число сливается и впадает в реку, называемую Гангом. Эта река протекает с севера на юг, достигает ширины 30 стадий и впадает в Океан. На Востоке она омывает страну Гангаридов, в которой водится много крупных слонов. Поскольку все другие народы боятся этих могучих животных, которых здесь так много, ни один чужеземный царь не покорял этой страны… Соседняя с Гангом река Инд тоже берет начало на севере, впадает в Индийский океан и образует границу Индии. Протекая по обширным равнинным землям, он принимает множество судоходных рек. Самые крупные из них — Гипанис [Сатледж], Гидасп [Джелам] и Акезин [Чинаб]. Кроме перечисленных, имеется множество [237] различных рек, которые, орошая землю, позволяют выращивать много разных овощей и фруктов.

На огромной территории всей Индии проживает, как говорят, много разных народов. Ни один из них с самого начала не был иноземным. Все они, видимо, коренные жители страны. Они нигде не позволяли чужеземцам создавать колонии и сами не переселялись в другие страны.[3]

* * *

По уверению Эратосфена и Мегасфена, находившегося при арахозийском сатрапе Сибирте и часто посещавшего индийского царя Сандракотту, самой большой частью [Азии] нужно считать Индию и самой малой — часть между Евфратом и нашим внутренним морем… Инду, который уже из истоков вытекает обильным водою, принимая в себя 15 рек, которые все большие, всегда сохраняет свое название и в таком виде вливается в море.[4]

* * *

Из этих двух величайших рек Ганга и Инда, по словам Мегасфена, Ганг намного превосходит своей величиной реку Инд; это утверждают и все другие, кто упоминает о Ганге; он и сам с самых истоков является огромной рекой и принимает в себя реки Каин [Кан], Эрранобой [Сон] и Коссоан [Коси], которые все судоходны; кроме того, реки Сон [снова Сон], Ситтокатис [Синд] и Соломатис [Сади], которые тоже судоходны; затем он принимает в себя реки Кондохат [Гандак], Самб [Чамбал], Магон [Рамганга], Агоранис [Гаура] и Омалис [Джамна]; впадают в него и большая река Комминас [Гогра], Канутис [Гамти] и Андоматис [?], текущая из области индийского племени мадиадинов; за ними Амистис [Паттера] у города Катадупы [Хардвар], Оксимагис [Багмати] у так называемых Пазал; впадает в Ганг и Эрренисис [?] в области индийского племени матов. Ни одна из них, по словам Мегасфена, не уступает по величине Меандру, где Меандр судоходен.[5] Ширина Ганга в самом узком его месте до 100 стадий;[6] но во многих местах, там, где почва низкая и на ней не поднимаются холмы, он разливается озером, так что не видно другого берега. С Индом то же самое…

Итак, всего, по его словам, в Индии 58 рек, и все они судоходны. Но мне кажется, что и Мегасфен посетил не всю Индию, но [238] все-таки несколько больше тех, которые ходили туда с Александром (сыном Филиппа). Он говорит, что был при дворе Сандракотты, сильнейшего царя индийцев и еще более могущественного, чем сам Пор. Этот Мегасфен говорит, что ни индийцы не ходили ни на кого войной, ни на индийцев никто не нападал… Один только Александр ходил походом на индийцев…

Мегасфен считает, что в Индии всего 118 племен…

Самый большой город у индийцев — так называемый Палимботра [вблизи Патны], в земле прасийцев, там, где сливается река Эрранобой с Гангом, который является самой большой рекой… Мегасфен при этом рассказывает, что длина этого города, по каждой из его сторон, где его постройки тянутся наиболее длинной линией, равна 80 стадиям, ширина — 15.[7]

* * *

(2) …немногие лица посещали ее [Индию] лично, другие, видевшие только некоторые части ее, большею частью говорят по слуху… Но часто и из этих свидетелей каждый сообщает отличные от других сведения… (4) Далее только немногие из нынешних купцов, плавающих из Египта через Нил и Арабский залив в Индию, доходят до реки Ганга…

(20) Мегасфен считает важнейшим признаком плодородия Индии то обстоятельство, что она дважды в год приносит плоды в двойном количестве… Такого же рода сериковые, то есть шелковые вещи, для которых шерсть добывается с древесной коры некоторых деревьев.[8] По его словам, тамошний тростник дает мед без пчел [сахарный тростник]; потому будто бы, что это — фруктовое дерево, из плодов которого приготовляют мед, причем употребляющие плод в сыром виде пьянеют…

(37) Мегасфен говорит, что в земле прасиев водятся самые крупные тигры, сильные, по величине почти в два раза превосходящие львов… Хвостатые обезьяны крупнее самых больших собак, или совершенно белые, кроме черного лица, или наоборот. Хвосты их имеют в длину больше двух локтей. При всем том они совершенно ручные, не злы, не делают нападений и не воруют. Там вырывают из земли камни, которые слаще фиг и меда и имеют цвет ладана… [239]

(44) Неарх далее утверждает, что он сам видел кожи муравьев, роющих золото, похожие на шкуру пантеры; а Мегасфен рассказывает об этих муравьях следующее: у дердов, многочисленного горного народа в восточной Индии, есть плоскогорье почти в три тысячи стадий; под ним находятся золотые россыпи, а рудокопами состоят муравьи[9]; будучи не меньше лисиц, они отличаются сверхъестественной быстротой и живут охотой [?]. Землю они копают зимою и складывают ее в кучи у входов, как кроты; тамошний золотой песок нуждается в небольшой очистке. Соседние жители тайком похищают ее оттуда на вьючных животных; если это делается явно, то муравьи вступают в борьбу и преследуют бегущих, которых, если поймают, умерщвляют вместе с животными.[10]

* * *

Что Тапробан [Цейлон] — остров, стало ясно лишь в эпоху Александра Великого и его похода. Его флотоводец Онесикрит пишет, что там водятся слоны более крупные и более воинственные, чем в самой Индии, а Мегасфен — что река разделяет остров, жители называют себя палайгонами, и у них больше золота и более крупный жемчуг, чем у индийцев… По звездам здесь не определяют направления, Большая Медведица больше не видна, а берут с собой птиц, которых от времени до времени выпускают и следуют затем к берегу по направлению их полета. …Греческие писатели, как Мегасфен и Дионисий, общались с индийскими государями и сообщили о могуществе тех народов. Горцам Клейтарх и Мегасфен дали имя манды и насчитывают 30 их поселений. Девушки якобы способны к деторождению на 7-м году жизни, и старость начинается у них в 40 лет. Мегасфен пишет, что в Индии змеи вырастают якобы до таких размеров, что они проглатывают сильных оленей и быков…[11] [240]

* * *

Коренную Индию населяют, по Мегасфену, люди, которые не едят, не пьют, безротые и зажигают фимиам, чтобы питаться запахом.[12]

* * *

Мегасфен рассказывает в своем сочинении об Индии, что в Индии в море растут деревья.[13]

* * *

Я слышу, что Мегасфен сообщает, будто в Индии в море есть рыба, которую, пока она живет, нельзя увидеть, так как она плавает где-то в глубине, но после смерти поднимается на поверхность. Кто ее коснется, теряет сознание и вначале становится полумертвым, а потом все равно умирает… Мегасфен сообщает, будто в Индии есть крылатые, очень большие скорпионы, которые часто жалят европейцев. Там есть якобы также крылатые змеи. Они появляются не днем, а ночью и жалят жалом, которое, если оно попадает где-нибудь на тело, сразу же приводит к отравлению.[14]

* * *

Еще Гумбольдт указывал на то, что поход Александра в Индию ограничился лишь областями «малоцивилизованных племен». Царь не добрался «до действительной обители высокой индийской культуры».[15] Поход, к сожалению, прервался, когда греки должны были войти с ней в соприкосновение. Впрочем, новое греко-бактрийское царство при преемниках Александра стремилось развивать связи с Индией.

Непосредственно после смерти Александра, приблизительно к 320 г. до н.э., Чандрагупта, индиец незнатного происхождения, стал основателем блестящего государства Магадха.[16] Это государство образовалось в результате борьбы против чужеземного господства на северо-западе. Селевк I Никатор, самый могущественный из диадохов, пытался в 305 г. до н.э. разгромить Чандрагупту, которого греки называли Сандракоттой, и дошел до реки Джамны.[17] Видимо, поход оказался неудачным, так как в 302 г. до н.э. Селевк должен был уступить индийскому царю все области, захваченные Александром за Индом, а также территории, расположенные к [241] западу от реки. С этим был вынужден согласиться и преемник Селевка Антиох. Оба они неоднократно обменивались посольствами с Чандрагуптой, а также с его преемником Амитрагхатой, которого Страбон именует Аллитрохадой.[18] Чандрагупта, или Сандракотта, как его называли греки, выражал им свое расположение и однажды подарил Селевку не менее 500 слонов из своего 9-тысячного стада.[19]

До нас дошли имена некоторых послов, посетивших резиденцию Чандрагупты — город Паталипутру, а именно Мегасфена, Даимаха, Дионисия, Патрокла. Все они составляли пославшим их государям донесения о своих впечатлениях. Но до нас дошли только большие отрывки из подробных заметок первого из них, Мегасфена, посланного в Паталипутру еще Селевком. В своих отчетах Мегасфен, видимо, не отделяет действительные факты от занимательных сказок, поэтому к оценке его донесений нужно подходить с осторожностью. Тем не менее они представляют собой ценный вклад в наши знания о блестящей индийской культуре той эпохи, которая, правда, достигла наивысшего подъема несколько позднее, при великом государе Ашоке (261—222 гг. до н.э.). Об этой большой цветущей стране Александр, видимо, еще ничего не знал, когда он на реке Биас под давлением своего войска должен был принять такое горестное для него решение повернуть назад. Иначе Александр едва ли упустил бы возможность рассказать своим войскам о сверхбогатой добыче, ожидавшей их уже совсем близко, и побудить тем самым солдат к дальнейшему наступлению. Некоторые античные писатели, правда, пишут, якобы Александр располагал сведениями о Ганге.[20] Утверждают даже, будто еще за 100 лет до Александра Ганг упоминается Ктесием под именем Гипобароса[21] и что учитель Александра, Аристотель, знал о существовании этой реки. Об этом свидетельствует якобы его труд «О разливах Нила».[22] Такое утверждение Кислинга совсем не согласуется с данными Брецля и Берве и представляется автору сомнительным. Поэтому он обменялся своими мыслями по данному вопросу с лучшим знатоком походов Александра, проф. Берве. 5 мая 1944 г. автор получил от Берве следующую справку, за которую весьма ему признателен. Реку, названную Ктесием Гипобаросом, Кислинг совершенно произвольно отождествлял с Гангом, хотя из текста ясно, что речь идет о небольшой реке. Трактат «О разливах Нила» также был совершенно произвольно приписан Аристотелю. Берве выдвигает следующую точку зрения, которую автор целиком разделяет: [242]

«Александр, как это вытекает изо всей традиционной литературы, видимо, ничего не знал о Ганге до того, как приблизился к Гифасису. Сведения, которыми он тогда располагал (Плутарх, Диодор, Курций и, наконец, Клейтарх), возможно, относились совсем не к Гангу. Вероятно, у этих авторов перемешались сведения, почерпнутые у участников похода Александра, с донесениями Мегасфена». Поэтому Мегасфена следует считать первым греком, который сообщил сведения о Ганге и сам долгое время проявил на этой реке между 302 и 291 гг. до н.э.[23] Ему удалось собрать богатые сведения об удивительной культуре сказочной страны. Мегасфена восхищали великолепные дороги, превосходная почта, налаженная на расстоянии до 2000 км, и многое другое. С точки зрения достоверности его отчеты можно считать самыми надежными по сравнению с другими донесениями. Правда, и они не свободны от вымысла. В подтверждение этого достаточно только одного отрывка, приведенного выше по Плутарху, и все же многие рассказы Мегасфена поддаются разумному толкованию. То, что мы узнаем о «крылатых скорпионах и змеях», относится попросту к москитам, в то время как под «роющими золото муравьями», как уже было сказано выше, следует подразумевать азиатских сурков, поведение которых в районе озера Манасаровар в 60-х годах XIX в. наблюдал Монтгомери.[24] Мы обязаны Мегасфену первым знакомством с сахарным тростником, более точными сведениями о китайском шелке, первыми сообщениями о кастовом строе в Индии и многими другими ценными наблюдениями по различным отраслям знания. Возможно, что сам Мегасфен побывал только в Северной Индии, но постарался собрать сведения обо всей этой огромной стране. В то время как некоторые античные авторы, например Эвтимен и проявлявший пренебрежение ко всем своим предшественникам Страбон, относились к Мегасфену скептически, другие проявляли к нему полное доверие. Многие сообщения Мегасфена, которые раньше подвергались сомнению, позднее были признаны достоверными.[25] Частично они были подтверждены ставшими известными только в XIX в. памятниками индийской литературы «Ригведой» и «Махабхаратой».[26] О Мегасфене можно сказать то, что уже говорилось о Геродоте и Пифее, то есть о запоздалой его реабилитации.

Мегасфен был первым, кто сообщил о Тапробане, то есть о Цейлоне, но его сообщения основаны только на слухах. Лишь спустя 350 лет после Мегасфена [243] состоялось первое посещение европейцем Цейлона, о котором сохранились точные свидетельства (см. гл. 48). Впрочем, купцы, вероятно, бывали на этом острове еще раньше. Только Индия на протяжении многих столетий после Александра и Мегасфена по-прежнему оставалась страной, о которой распространяли всякие небылицы, как это видно из приведенной выше цитаты из Страбона.

Сообщения Мегасфена об Индии были существенно дополнены его современником Онесикритом, который принимал участие в плавании Неарха. Правда, Онесикрит еще в большей степени, чем Мегасфен, черпал свои сведения из различных слухов и в древности не пользовался доверием. По отношению к этому автору действительно уместна повышенная осторожность, хотя в наше время и он до известной степени реабилитирован. Преднамеренно Онесикрит небылиц не рассказывал, и поэтому едва ли оправдано язвительное замечание Страбона, будто Онесикрит был «не только главным кормчим Александра, но и главным сочинителем небылиц».[27] Пожалуй, отчеты Мегасфена в гораздо большей степени, чем сообщения Онесикрита, можно рассматривать как важный греческий источник по Индии дохристианского периода.[28] Новое, превосходное и весьма основательное исследование о Мегасфене и его значении сделано Штейном.[29]

Глава 26. «Перипл Каспийского моря», составленный Патроклом

(между 285 и 282 гг. до н.э.)

У него [Александра] явилось желание исследовать так называемое Каспийское, или Гирканское, море, с каким морем оно соединяется, не с Эвксинским ли Понтом, и не впадает ли Великое Восточное море с востока, со стороны Индии, в Гирканский залив, так как, по его изысканиям, Персидский залив и так называемое Красное море оказались заливом Великого моря. Начало Каспийского моря не было еще найдено, хотя кругом него жило немало народов и в него впадали судоходные реки.[1]

* * *

Бактриана, по этому расчету, была бы гораздо севернее, нежели страны, лежащие при входе в Каспийское, или Гирканское, море, вход же этот отстоит от середины Каспийского моря, а также от Армянских и Мидийских гор почти на 6000 стадий, и кажется, что этот пункт приморского берега до Индии наиболее северный и туда можно переплыть от Индии, как свидетельствует Патрокл, долгое время управлявший этими местами…

Известный эллинам путь вокруг этого моря имел в стране Албанцев и Кадусиев 5400 стадий, у Анариаков, Мардов и Гирканов до устья реки Окса — 4800, а отсюда до Яксарта — 2400.[2]

* * *

Положение Каспийского моря на земном шаре в течение всей древности, средневековья и отчасти еще и в начале нового времени представляло загадку для географической науки. Нигде в ином месте нельзя найти другого озера, хотя бы приблежающегося к нему по величине. И поныне Каспийское море, поверхность которого составляет 436 тыс. кв. км, более чем в 5 раз превышает по своим размерам озеро Верхнее в Северной Америке, второе по величине в мире (акватория 82 тыс. кв. км). Кроме того, вода в Каспийском море соленая и в нем водятся тюлени, которые известны как почти исключительно морские животные. Что же удивительного, если на протяжении тысячелетий люди считали, что имеют дело не с замкнутым со всех [245] сторон бассейном, а с заливом океана. Оставался сомнительным лишь один вопрос: находится ли выход в океан на востоке или на севере?

Еще у Абу-Саида, около 900 г. н.э., мы находим представление о наличии соединения между Индийским океаном и Средиземным морем. Он утверждает, что обломок арабского судна, потерпевшего крушение в океане, был унесен волнами и ветром сначала в Черное море, а затем через Босфор в Средиземное море и сирийские воды. Согласно Абу-Саиду, одно и то же море должно омывать берега Китая и Силы (Японии), земли хазаров и турков, а также Сирию.[3]

Только в единичных случаях, в частности Геродотом[4] и Птолемеем,[5] еще в древности высказывалось мнение, что Каспийское море должно быть внутренним озером.

Большинство же древних авторов считало доказанной связь Каспийского моря с океаном или по крайней мере с Азовским морем. Еще большая путаница в этом вопросе была внесена в результате того, что Аральское море, этот водоем, в который впадает известный с древних времен Окс, во всем древнем мире и во всех без исключения случаях отождествлялось с Каспийским. Только в IV в. н.э. мы впервые встречаем у Аммиана Марцеллина[6] определенное указание на то, что Аральское море представляет собой отдельное озеро.[7] Вследствие этого ранее Окс и Яксарт [Аму-Дарья и Сыр-Дарья], очевидно, всегда рассматривались как реки, впадающие в Каспийское или даже Черное море (Сыр-Дарью смешивали с Доном). Именно исследовательское путешествие Патрокла, которое мы здесь рассмотрели, способствовало укреплению этого заблуждения.

Еще Александр Македонский, как свидетельствует стела Арриана, вынашивал план путешествия, руководство которым собирался поручить некоему Гераклиту.[8] Цель этого путешествия заключалась в выяснении вопроса, является ли Каспийское море внутренним озером или морским заливом. Ранняя смерть Александра помешала осуществлению этого плана.[9] Лишь четырьмя столетиями[10] позже его идея была претворена в действительность. Селевк Никатор поручил своему доверенному Патроклу, который уже встречался нам на страницах этой книги как посол в Индию, составить перипл Каспийского моря, чтобы разрешить географические сомнения. Плавание Патрокла началось от устья нынешнего Сефидруда, причем он обследовал [246] западный и восточный берега. По сообщениям Нёймана, плавание Патрокла было осуществлено между 285 и 282 гг. до н.э.[11]

Хотя Патрокл, несомненно, хорошо выполнил поручение, его плавание привело к заблуждению в главном вопросе.

Ученые отказались от высказанной Геродотом еще на полтора столетия раньше правильной точки зрения, что Каспийское море является замкнутым бассейном. За исключением Птолемея, почти все известные географы последующей эпохи древности и средневековья, вплоть до XVI в., когда мы в последний раз встречаем это заблуждение у Ибн-Аяса,[12] разделяли представление о том, что Каспийское море сообщается с океаном.

После окончания плавания Патрокл сообщил своему царю, будто им установлено, что речь может идти только о заливе океана.

В настоящее время не представляется возможным установить, какие обстоятельства обусловили ошибку Патрокла. Зиглин и Филипп единодушно высказали мнение, что когда экспедиция достигла узкого протока, ведущего в огромный Кара-Богаз-Гол, сообщение с этим водоемом, в котором содержание солей особенно велико, породило представление, что он является океаном.[13] Эта догадка кажется вполне правдоподобной. Впрочем, с тем же основанием можно считать, что прав Парч, который придерживается мнения, будто Патрокла могло обмануть наличие таких типичных морских животных, как тюлени, изобилующие в северной части Каспийского моря.[14] Да и огромный залив на северо-востоке, простирающийся к тому же далеко на юг, мог внушить моряку, плывущему вдоль берега, ошибочное представление о том, будто он находится у выхода в открытый океан.[15]

Мы не знаем ни того, как далеко простиралось плавание Патрокла, ни его продолжительности. Нёйман полагает, что Патрокл, возможно, достиг лишь мыса Сагындык или только залива Александрбай.[16] Если Кара-Богаз-Гол был принят за океан, то у Патрокла, действительно, не было причин заплывать далеко на север за этот мнимый проход.

Для составления настоящего перипла и обхода всей огромной поверхности моря экспедиция была не подготовлена, и задача могла считаться разрешенной в том случае, если сообщение с океаном представлялось доказанным. Герман, напротив, верит в составление Патроклом «действительного перипла Каспийского моря. Но при этом только крайний север, как мнимое [247] начало океана, остался неисследованным».[17] Автор считает, что истина лежит где-то посередине.

По мнению автора, Патрокл должен был проникнуть далеко за проход в Кара-Богаз-Гол, но, вероятно, вся северная часть Каспийского моря осталась неисследованной. Сообщения Страбона, основанные на свидетельствах Патрокла о том, что выход в океан отстоит от южных гор на 6000 стадий (примерно 1200 км), решительно говорят против версии Кара-Богаз-Гола, но подтверждают, что был достигнут полуостров Мангышлак или даже полуостров Бузачи. Во всяком случае, на северо-восточной оконечности Бузачи может возникнуть впечатление, что здесь открывается безграничный океан одновременно на север, восток и юг. Патрокл мог не продвигаться дальше вдоль восточного побережья, но и вдоль западного берега его плавание вряд ли простиралось далеко на север. У устья Волги он, во всяком случае, не был, так как об этой реке в его сообщении не упоминается.

Странными представляются весьма определенные сообщения Патрокла о впадении Окса и Яксарта в Каспийское море. Мнимые расстояния до этих рек от места отправления в плавание он якобы подсчитал сам. Совершенно очевидно, что Патрокл разделял заблуждение, будто обе реки впадают в Каспийское море, ибо «для всего древнего мира характерно представление, которого придерживался также Птолемей, что реки Окс (Аму-Дарья) и Яксарт (Сыр-Дарья) впадают в Каспийское море».[18] Вероятно, Патрокл принял за Окс впадающую в Каспийское море с востока реку Узбой. Даже до настоящего времени существует мнение, будто Узбой в прошлом был рукавом Окса. Ведь древние авторы неоднократно говорили о каспийском рукаве Окса[19] и утверждали даже, что по этому рукаву индийские товары могли попадать из Окса в Каспийское море. Вопрос о том, имел ли Окс дополнительное устье, выходящее в Каспийское море, на протяжении последних десятилетий вызывал частые и оживленные споры. Герман многократно и настоятельно отстаивал точку зрения о существовании в прошлом такого рукава.[20] Он считает, что Сарыкамышская впадина, через которую должен был протекать предполагаемый рукав Окса, играла роль большого осадочного бассейна, так как, несмотря на все усилия геологов, на восточном побережье Каспийского моря не удалось обнаружить ни малейших следов ила этой реки, встречающегося в других местах в изобилии.[21] Возражение это все же малоубедительно, если принять во внимание, как мало в совершенно аналогичных условиях водоем Большой Асуанской плотины препятствует распространению нильского ила вниз по долине.[248]

Полное отсутствие ила Аму-Дарьи в Узбое и на прилегающих к нему землях очень убедительно свидетельствует против существования в прошлом гипотетического рукава Окса. Недоверие к этому предположению усиливается тем, что древние считали, будто Яксарт тоже впадает в Каспийское море. Что же касается сообщений античных авторов о том, что существовал судоходный путь от Каспийского моря до верховий Окса, то следует учитывать, что подобные ошибочные представления об устьях рек возникали многократно и раньше. Ведь важные места волока судов из одного речного бассейна в другой часто принимались за судоходные рукава. Так, например, считалось, что Дунай впадает в Адриатику, а Волга — в Черное море, что Риони вытекает из Каспийского моря, а Оронт является рукавом Евфрата, впадающим в Средиземное море.[22] Заблуждение относительно судоходного сообщения менаду Оксом и Каспийским морем могло быть также вызвано наличием подобного важного волока между Узбоем и Аму-Дарьей.

Нёйман предполагал, что проход в Кара-Богаз-Гол мог создавать у Патрокла представление о каспийском устье Окса.[23] Однако Вагнер опроверг это положение,[24] которое автор также считает весьма неправдоподобным. Ведь высокое содержание солей в этом морском проливе должно было указать на то, что о реке здесь не может быть и речи.

Совершенно неясно, как Патрокл мог прийти к утверждению, что он якобы нашел устье Яксарта. Узбой мог легко ввести мореплавателя в заблуждение, будто он находится на Оксе, но что могло вызвать представление, якобы найдено устье Яксарта в 2400 стадиях (500 км) севернее? Весьма вероятно, что Патроклу было дано задание искать устье Яксарта. Ведь его повелитель Селевк незадолго до этого поручил Демодаму (см. гл. 24) изыскания на Яксарте. Но где же мог Патрокл найти Яксарт? Севернее Узбоя на всем восточном побережье Каспийского моря нет ни одной реки! Итак, указания на устье Яксарта остаются непонятными.

Патрокл написал труд о своем путешествии, который, к сожалению, утерян. Даже название его неизвестно. Вероятно, он был завершен не позднее 281 г. до н.э., так как в этом году Селевк был убит. Его преемник Антиох тотчас же послал Патрокла полководцем в Малую Азию. Здесь он, по-видимому, вскоре пал в неудачной схватке с вифинийцами.

Несмотря на свои ошибки, Патрокл занимает видное место среди географов своего времени. Во всяком случае, он воздерживался от басен, которые в то время часто и охотно рассказывались о неведомом Востоке. Патрокл побывал также в Индии и рассказал об этой стране. Он не причастен к басне, которая распространилась позднее и передана нам недостаточно критичным Плинием.[25] Согласно этой басне, Патрокл будто проплыл на корабле из Индии в Каспийское море и цари диадохи сопровождали его в этом [249] плавании! За такую бессмыслицу Патрокл не несет ответственности. Он был, как метко замечает Суземиль, давший ему высокую оценку, «автором весьма достоверных сообщений и не занимался, подобно Мегасфену и Диамаху, передачей легенд, которые рассказывали ему индийцы, а писал главным образом о том, что видел своими глазами; при этом Патрокл был образованным человеком, обладавшим знаниями в области географии и математики».[26]

Глава 27. Экспедиция Птолемея в Эфиопию и южную Аравию

(III в. до н.э.)

Птолемей III, часто охотившийся на встречающихся в стране слонов, послал для исследования этой земли своего приближенного, по имени Симмий.

Как сообщает историк Агафархид Книдский, этот доверенный, снабженный необходимым продовольствием, выехал туда и тщательно ознакомился с племенами, жившими на побережьях.

Он рассказывает, что эти эфиопы вообще не пьют никаких горячительных напитков, так как они легко возбудимы… Он сообщает также, что они не вступают в разговор с иноземцами. Даже при неожиданном появлении незнакомца они не поднимают глаз, которые остаются опущенными, если никого поблизости нет; они остаются невозмутимыми и неподвижными. Они не спасаются бегством, когда на них нападают с обнаженными мечами. Они не возмущаются, когда их бьют, и покорно переносят несправедливость. Даже толпу нельзя было возмутить плохим обращением. Она оставалась неподвижной, не проявляя никаких признаков гнева или сострадания, когда на ее глазах убивали женщин и детей. Если им самим причиняли страшнейшую боль, они оставались спокойными, застывшим взглядом смотря на то, что происходило, или сопровождая каждое действие кивком головы. Они не пользуются разговорной речью, заменяя ее жестами рук, когда им что-нибудь нужно.[1]

* * *

Эта [выдающаяся в сторону Аравии часть Африки] именуется Посидонией, ибо Аристон, который был послан Птолемеем для исследования аравийского побережья вплоть до океана, посвятил там богу моря Посейдону алтарь.[2]

* * *

Отправляясь от города Героев [по словам Артемидора], мы подходим прежде всего к городу Филотере подле Троглодитики, [251] так названному по имени сестры Птолемея II; город основан Сатиром, посланным для исследования охоты на слонов и побережья Троглодитики… Еще дальше следует недалеко от охоты на слонов Птолемаида, основанная Эвмедом, именно: будучи послан Филадельфом на охоту, он обвел тайком остров рвом и валами, успев расположить к себе сопротивляющихся жителей и из врагов сделать своими друзьями.

Нил принимает в себя две речки, вытекающие из нескольких озер на востоке и обнимающие очень большой остров Мероэ. Одна из этих рек называется Астабора и течет на восточной стороне, другая — Астапус, называемая иными Астасобою в отличие будто бы от другой реки Астапуса, которая вытекает из нескольких озер на юге, течет почти по прямой линии и образует массу вод Нила; разлитие реки производится летними проливными дождями… Над Мероэ лежит Псебо, огромное озеро с хорошо населенным островом. Так как западный берег реки Нила занят Ливийцами, а восточный Эфиопами, то обладание островами и береговой землей переходит попеременно от одного народа к другому, причем победители изгоняют побежденных… Птолемеи вообше интересовались такими предметами, преимущественно так называемый Филадельф, отличавшийся любезностью, постоянно искавший новых развлечений и увеселений по причине слабости здоровья.[3]

Установлено, что в Беренике, городе троглодитов, и в Птолемаиде, городе, удаленном оттуда на 4820 стадий, основанном на берегу Красного моря для охоты на слонов и принадлежащем тому же народу, наблюдается то же явление [отсутствие тени в полдень] в течение 45 дней до и после солнцеворота и что в течение промежуточных 90 дней тень падает на юг…

Путешествие на корабле из Мероэ в Сирбит [Сеннар] длится 12 дней. Первым много далее Мероэ проник Далион, затем Аристокреон и Базилис. Симонид-младший даже пробыл пять лет в Мероэ, когда он писал свой труд об Эфиопии… По свидетельству Далиона, на той стороне Нила, которая простирается внутрь страны за Большим Сиртом вдоль Южного океана, живут кисоры, которые так именуются, ибо располагают только дождевой водой, кроме них лангомлоры на расстоянии пяти дней от ойпкаликенов, далее осибалки, исбелы, перусии, балии, киспии. Остальное будто пустыня, а за ней следует легендарное. На западе живут нигрои, вождь которых имеет только один глаз на лбу, агриофаги, которые питаются преимущественно мясом львов и пантер, памфаги, которые все едят, антропофаги, питающиеся человеческим мясом, [252] кинамолги с собачьими головами, четырехногие артабатиты, которые бродят, как дикие звери.[4]

* * *

За мосхофагами, у моря, находится небольшой торговый пункт, отстоящий от Береники, конечного пункта направляющейся к северу торговли, приблизительно на 4000 стадии; это так называемая охотничья Птолемаида (Πτολεμαὶς ἡ τῶν θηρῶν), от которой при Птолемеях царские охотники углублялись внутрь страны. В этом торговом местечке есть настоящая [морская] черепаха и в небольшом количестве сухопутная и светлая, с меньшим щитом. Здесь можно найти немного слоновой кости, похожей на адулитскую. Местечко не имеет гавани, а только пристань для лодок.[5]

* * *

Клеарх упоминает об этом в своем труде о дюнах и сообщает, что Псамметих, царь Египта, когда он хотел исследовать истоки Нила, велел воспитать себе мальчиков для вкушения рыбы и других, которые должны были упражняться в воздержании от питья, для того чтобы они могли исследовать ливийскую пустыню. Но только немногие из них остались в живых.[6]

* * *

Там был построен для царя большой город, по имени великого царя Птолемея, и он[7] разместил в нем солдат Его Величества и все ведомства Египта и подчиненных (?) стран. Он создал там пашни, они обеспечивались (?) зерном и скотом, [этого] там не было никогда. Он поймал там много слонов для царя, которые были привезены царю на его кораблях морем как диковинки. Сокровища были ему из восточных… привезены. Подобное не свершалось ни одним царем на всей земле. Его корабли вышли навстречу его кораблям в середине вод Кем-вер… [«Вечная Чернота» — горько-соленые озера на Суэцком перешейке. — Ред.] После того как стало голодно… Музыка, напитки, притирания, одежды были в нем. Они знают в своих сердцах, как велики чудеса царя. Его великие сходят к нему со своими дарами, чтобы в сердцах своих (?) быть полезным царю. Они принесли дань к его дому (?). Это место (?), в котором царь это совершил, является местом его отца Атума, великого Бога жизни Теку, которое сделал для него Ра, чтобы там совершать, что он пожелает; он сделал его для своего возлюбленного сына, царя Птолемея.[8]

* * *

Великий Птолемей, сын Птолемея и Арсинои, божественных брата и сестры, внук Птолемея и Вероники, божеств, помощь дарующих, полученное от отца царство расширил, используя привезенных им и его отцом из Эфиопии и прирученных слонов, совершил большие завоевания в Малой Азии и Фракии, наконец подчинил себе всю верхнюю Азию вплоть до Бактрии и при возвращении в Египет послал войска по прорытым рекам [небольшой конец надписи не сохранился].[9]

* * *

За 2-3 тысячелетия до нас и еще ранее область распространения слонов, как африканских, так и индийских, была значительно шире, чем теперь. Эти могучие животные водились тогда во многих странах Ближнего Востока, Северной и Северо-Западной Африки, где в эпоху классической древности они уже исчезли или начали вымирать. Еще Гумбольдт занимался вопросом распространения слонов в прошлом.[10] Из новейших авторов этой проблемой занимался Арнольд, труд которого пролил свет на многие неясности.[11] В глубокой древности слоны водились не только в Египте, о чем свидетельствует частое использование слоновой кости в самые ранние времена,[12] но и в Сирии. В этой стране можно было охотиться на слонов еще в ту пору, когда Египет был великой державой, и на протяжении долгого времени в I тысячелетии до н.э. Надписи великого фараона Тутмоса III (1501—1447 гг. до н.э.) сообщают, что царь в стране Нии на Евфрате (ниже Каркемиша) убил на охоте 120 слонов.[13] Ассирийские надписи правителей Тиглатпаласара I (конец XII в.) и Ашшурнасирапала (884—859 гг. до н.э.) также сообщают об охоте на слонов и их ловле.[14]

На черных обелисках Салманасара (859—824 гг. до н.э.) и на других ассирийских памятниках отчетливо изображены индийские слоны. На Иранском нагорье примерно в то же время, видимо, также водились слоны. Об этом свидетельствуют почерпнутые из древнейших сказаний строки, которые встречаются в песнях Фирдоуси.[15] Слоны, видимо, были распространены здесь вплоть до Турана. Области распространения индийского и африканского слонов соприкасались примерно в зоне современного Суэцкого канала.[16]

В ледниковое время африканский слон, вероятно, еще населял хорошо обводненную территорию Сахары. Слоны встречались также на некоторых островах Средиземного моря, например на Мальте.[17] Позднее, по мере увеличения засушливости, эти животные отступали в более влажные, прибрежные районы и в горные леса, особенно в Атлас. Там наряду с африканским слоном (на мысе Гир или Каптен), о котором упоминают Ганнон и Геродот,[18] видимо, еще встречался отличающийся от них Elephas atlanticus. Вероятно, его описывал Геродот как быка с «очень толстой и твердой кожей», который «пасется, отступая назад» и «постоянно упираясь в землю рогами».[19]

Платон писал, что в его знаменитой «Атлантиде» был «широко представлен род слонов».[20] Это позволяет сделать заключение, что в ранние исторические времена слоны водились также на территории современной Испании или их ввозили туда из Африки.[21] В пользу такого предположения говорят и находки слоновой кости в погребениях каменного века.[22]

Массовое использование слонов в военных целях, длившееся несколько столетий с IV в. до н.э., их убийство на цирковых играх в Риме начиная со II в. и очень высокий спрос на слоновую кость, долгое время удовлетворявшийся только охотой, — вот те причины, которые привели к истреблению этих животных в средиземноморских странах.

Слоновая кость с самых ранних времен считалась ценным и дорогим товаром. Не только в древнейшем Египте додинастического периода, но и в знаменитой Трое II, датируемой примерно 2500 г. до н.э.,[23] а также на Крите[24] уже были распространены украшения и мелкие художественные изделия из слоновой кости. В гомеровских поэмах нередко встречаются свидетельства того, как популярен был этот материал, ценившийся наравне с золотом.[25] Слоновую кость часто находили в Галльштатских захоронениях 1500—500 гг. до н.э:, где она иногда сочеталась в красивых изделиях с северным янтарем, например в «прямо-таки кичливом убранстве мертвых».[26] В те дни украшения из слоновой кости вместе с изделиями из серебра и стекла попадали даже в страны Северной Европы.[27]

Несмотря на это, даже эллины классической эпохи долго не знали слонов. Правда, древние египтяне рано познакомились с ними, но они всегда больше интересовались слоновой костью, чем самими животными, которым египетские памятники уделяют мало внимания. Египтяне всегда могли увидеть слонов на южной границе своего государства, у нынешнего Асуана.[28] Там, на Ниле, находился остров Абу (который греки называли Элефантиной, то есть Островом слонов).

По сохранившимся до нас памятникам первым греком, увидевшим индийского слона в Вавилоне около 400 г. до н.э., был, видимо, Ктесий.[29] На долю Геродота, совершавшего дальние путешествия, такого приключения не выпало, хотя остров Элефантина был самым южным пунктом, которого он достиг. Геродот рассказывал об африканских слонах только понаслышке.[30]

Лишь во времена походов Александра Македонского большое число греков впервые получило возможность увидеть слонов. В битве при Арбеле (331 г.) Александр захватил 15 слонов у Дария, а позднее он получил в подарок от индийского царя Пора еще 30 животных.[31]

В IV и III вв. до н.э. слоны были особенно важным и грозным средством ведения войны. Они решили исход сражения против римлян на поле боя у Аускула в Апулии (279 г.) в пользу царя Пирра, а при Тунесе (255 г.) — в пользу карфагенян. Понятно, что в те времена интерес к живым слонам особенно усилился и что египтяне начали стремиться к обладанию ими. Птолемей II Филадельф (282—248 гг. до н.э.) и Птолемей III Эвергет (247—222 гг. до н.э.) отправили нескольких доверенных в страны, где водятся слоны. Один из них, Эвмед, основал далеко на юге, на Красном море, колонию Птолемаиду-Ферон (Рас-эль-Дебир), а другой, Сатир, — колонию Филотеру. По поручению Птолемея II, его доверенные просили, правда безуспешно, жителей Страны слонов, чтобы они больше не преследовали и не убивали этих животных. Туземцам было обещано исключительно высокое вознаграждение, с тем чтобы сами доверенные могли поймать живых слонов.[32]

Об основании Птолемаиды-Ферона свидетельствует один египетский памятник. Самые важные для нас части надписи, сделанной на этом памятнике, приведены выше.[33] Здесь в виде поразительного исключения на побережье Красного моря, почти лишенном растительности, простирался обширный лес, где добывалась древесина, пригодная для кораблестроения. Это обстоятельство оказало благотворное влияние на развитие судостроения. Если в более ранние времена египтяне не достигли значительных успехов в мореходстве, хотя и плавали с давних пор, то главной причиной этого было отсутствие корабельного леса в их стране. Весь необходимый лес они должны были завозить из Ливана или Синая. Поэтому судоходство на Красном море почти не развивалось до III в. до н.э., когда египтяне неожиданно нашли в Птолемаиде-Фероне базу для развития кораблестроения. Возможно, что с этим связан начавшийся в тот же период заметный расцвет египетско-греческого судоходства в Индийском океане. Птолемаида-Ферон была лишена удобной гавани и всегда оставалась третьеразрядным населенным пунктом. Видимо, египтяне, несмотря на давность своих плаваний по Красному морю, поздно обнаружили там лес. Очевидно, прежде они избегали приставать к неудобному берегу и поэтому не увидели там деревьев.

Только из краткой записи Плиния мы узнаем о каких-то в остальном неизвестных греках, которые исследовали Страну эфиопов. Не ясно, какие намерения преследовал Далион, который был первым греком, якобы проникшим на юг за остров Мероэ. Видимо, подобные путешествия эллины действительно хотя бы частично предпринимали с исследовательскими целями. Об этом свидетельствует тот факт, что один из них 5 лет прожил на Мероэ, а затем якобы написал свой, к сожалению утерянный, труд об Эфиопии. Правда, распространялись также всякие вымыслы, которые, вероятно, большей частью черпались из сообщения Далиона. Поразительно, что одни и те же сказки из самых различных частей света имели хождение в древности, в средневековье и в начале нового времени; одноглазость, приписываемая сицилийским циклопам и сибирским аримаспам (см. гл. 10), обнаруживается вновь у вождя нигроев, а собакоголовые люди появляются даже в научных трудах по естествознанию XVI в., например у Ликосфена.[34]

Теперь уже нельзя установить, когда и при каких обстоятельствах получены были сведения о местности, лежащей между островом Мероэ и Красным морем то есть об области истоков Голубого Нила. Очень важное значение пролегавших севернее караванных путей между Нилом и портами Красного моря, особенно Береникой, создавало большой соблазн следовать от Мероэ сначала по восточным притокам — Атбаре и Голубому Нилу, чтобы затем выйти по возможности к самому южному пункту Красного моря. Ведь это море было так неудобно для плавания под парусами! Можно предположить, что для египтян было определенно удобнее плыть по Голубому Нилу или Атбаре, а не по главной реке — Белому Нилу. Но когда именно было предпринято это плавание, нам не известно. Лишь от Страбона[35] мы впервые узнаем о верховьях Голубого Нила, о примечательных географических особенностях этой местности и прежде всего о большом высокогорном озере Тана (Псебо) в Эфиопии. Ко времени Страбона эта местность, вероятно, была давно уже разведана; возможно, что и в этом случае первооткрывателями были Птолемеи III в. до н.э. Доказать это, однако, нельзя. Из краткого фрагмента[36] утерянной записи Клеарха (περὶ θινῶν) мы, во всяком случае, узнаем, что уже Псамметих II (595—589 гг. до н.э.) старался приучить определенное число отроков питаться одной рыбой и хорошо переносить жажду. Царь предполагал использовать их, когда они возмужают, чтобы найти истоки Нила и исследовать Ливийскую пустыню. Что получилось из этого эксперимента, мы не знаем.

К исследовательским путешествиям, организованным Птолемеями, относится и упомянутое Агафархидом, но в остальном неизвестное странствие некоего Аристона «для исследования арабского побережья до Океана». Теперь нельзя установить, кто именно дал это поручение, Птолемей II или Птолемей III. К сожалению, нет также и подробных сообщений о приключении доверенных людей, которых Птолемеи послали в Страну слонов.

Особого рассмотрения заслуживает исключительно странная надпись на Адулисском монументе, хвастливый текст которой приведен выше. Мы имеем здесь дело с памятником времен Птолемея IV Филопатора (222—205 гг. до н.э.), который был сооружен каким-то чиновником или придворным в Адулисе (вероятно, в Мерса-Дале, на берегу залива Зула). Мы знаем о ней только благодаря путешественнику по Индии Козьме Индикоплову, который в VI в. до н.э. побывал в Адулисе и по просьбе главы города расшифровал греческую надпись, сделанную на мраморной доске. Просьба эта объяснялась тем, что доску должны были передать царю аксумитов Эласлаапу. Позднее Козьма приобщил эту надпись к собственному труду. Содержание ее настолько невероятно и даже бессмысленно с исторической точки зрения, что неоднократно выражались сомнения, не сочинил ли сам Козьма всю эту историю. Однако для этого нет достаточного основания, а тщательное исследование, проведенное Бутманом и Зальтом, показало, что подлинность монумента не вызывает сомнений. Правда, продолжение приведенного выше текста, которое Козьма также нашел на памятнике и рассматривал как дополнение времен Птолемеев, относится к более позднему времени (вероятно, к II в. до н.э.). В нем описываются победоносные походы неизвестного царя аксумитов против горных народов, живших «по ту сторону Нила в суровых, покрытых снегом горах», а также против некоторых других народов и даже в Аравию «до страны Сабеев». Сам памятник очень давно исчез бесследно, вероятно, после Козьмы его не видел ни один путешественник.[37] Город Адулис тоже исчез. Предполагают только, что поле с руинами у залива Зула было тем местом, где некогда находился этот весьма знаменательный торговый город.

Загадку Адулисского монумента, возможно, разрешил Маннерт.[38] Он полагает, что чрезмерно усердный придворный хотел внушить жителям Адулиса почтение к могуществу и величию своего царя и приписал ему фантастические подвиги, которых тот никогда не совершал; кроме того, сохранившийся текст, вероятно, лишен заключительной части, которой уже не было ко времени Козьмы. В ней, видимо, содержалась ссылка на основание Адулиса или отношение Птолемея IV к этому городу.

То обстоятельство, что надпись на монументе была написана на греческом языке, с точки зрения истории культуры представляет наибольший интерес. Отсюда следует неизбежный вывод, что в Адулисе, городе, основанном беглыми египетскими рабами, сильно ощущалось влияние греческой культуры. При господствовавших в то время условиях это влияние могло исходить, пожалуй, только от обосновавшихся там и создавших свою колонию греческих купцов.

Глава 28. утешествие Дионисия из Египта в Индию

(около 250 г. до н.э.)

Индия была… открыта также греческими авторами, которые пребывали у индийских царей, например Мегасфеном и Дионисием, посланным Филадельфом. При этом они сообщали также сведения о могуществе народов. Здесь, однако, не место для тщательного исследования, какими бы странными и неправдоподобными ни представлялись эти сообщения.[1]

* * *

О путешествии в Индию, которое некий Дионисий совершил по поручению царя Птолемея II Филадельфа (282—248 гг. до н.э.), ничего не известно, кроме самого факта. Дройзен предполагал,[2] что Дионисий отправился в качестве посла ко двору индийского царя в Палимбатру. Это вполне правдоподобно. Создается впечатление (большего сказать нельзя), что Птолемей послал Дионисия в ответ на посольство, которое направил к нему великий индийский царь Ашока (261—222 гг. до н.э.). Можно с полным основанием считать, что оба посольства следовали не морским путем, в то время еще ненадежным и мало освоенным (см. гл. 32), а по суше.[3]

Глава 29. Полибий в Атлантических водах Северо-Западной Африки

(около 145 г. до н.э.)

§ 9. Когда Сципион Эмилиан стоял в Африке во главе войска, автор анналов Полибий получил от него флот для того, чтобы, проплыв вокруг, исследовать эту часть света. Он сообщает, что расстояние от гор [Атласа] на запад через леса, полные диких зверей, которые водятся в Африке, до реки Анатис (Уэд-Умм-эр-Рабиа) 485000 шагов; откуда до Ликса [Уэд-Дра] 205000 шагов. По свидетельству Агриппы, Ликс находится в 112000 шагов от Гадитанского пролива; там залив, который называется Сагути, на мысе город Мулелаха, реки Субур [Уэд-Себу] и Салат [Уэд-Бу-Регрег], в 213000 шагов от Ликса гавань Рутубис [Мазаган], дальше мыс Солнца [мыс Кантен], гавань Ризадир [Агадир], гетульские автололы, река Козан, племена селагитов и масатов… река Дарат [Рио-де-Оро], в которой водятся крокодилы.

§ 10. Дальше на 616000 шагов простирается залив, он называется Суррентинским и оканчивается выступающим на запад мысом с горой Барка [мыс Барбас], потом река Пальс. За ней живут перорсийские эфиопы, а за ними фарузии; с последними граничат живущие во внутренней области дараеские гетулы. А на побережье даратитские эфиопы, река Бамбот [Сенегал], полная крокодилов и гиппопотамов. Горные хребты тянутся сплошь отсюда вплоть до той горы, которую мы назовем Феон-Охема, от нее до Геснерийского мыса [мыс Зеленый] десять дней и ночей плавания…[1]

* * *

Эвфем, человек из Карии, сообщает, будто он по дороге в Италию сбился с пути и был унесен во внешнее море, на котором обычно больше (οὺκὲτι) не плавают.[2]

* * *

[Панеций], который отправился на войну… его на семи кораблях для научного исследования[3] (οτρατευσάμενος… αὺτον ἐν νaυσὶν ἑπτа πρὸς Φιλομάθησιν).

* * *

Окончательный захват Испании римлянами в 206 г. до н.э. положил конец карфагенской блокаде Гибралтарского пролива, длившейся 300 лет. Однако на протяжении 60 лет завоевателям не приходило в голову извлечь из этого пользу для судоходства и торговли и заинтересоваться географией тех районов страны, которые не представляли для них интереса ни с политической, ни с военной точек зрения. Интерес римлян к географии, если ее нельзя было использовать в политических целях, был всегда весьма умеренным. А неспокойный океан, с его неприятными приливами и отливами, неизменно внушал известный страх римлянам, привыкшим предпринимать плавания только для утверждения своего политического господства. Во всяком случае, они старались не доверяться ему без особой нужды.

В то время как карфагеняне в VI в. до н.э., немедленно после того, как они обосновались на Пиренейском полуострове, снаряжали великолепные морские экспедиции для исследования вновь завоеванных торговых районов (см. гл. 12 и 13), римляне, когда они стали здесь хозяевами, ничего подобного не сделали. Возможно, что они совершали плавания в Гадес, но, видимо, на протяжении многих десятилетий не послали ни одного корабля в океан. Полибий особо подчеркивал незначительность судоходства по Гибралтарскому проливу в его время.[4] Даже 300 лет спустя Павсаний, как это следует из приведенного выше отрывка, высказал то же мнение.

Лишь в 150 г. до н.э. римляне, видимо, побуждаемые к тому греком Полибием, предприняли первую атлантическую разведывательную экспедицию, и 50 годами позже они уже по собственной инициативе впервые совершили плавание по океану, правда весьма незначительное (см. гл. 33). Спустя еще 40 лет, когда Юлий Цезарь обдумывал свой поход против Британии, ему пришлось предварительно с большим трудом добывать у жителей Галлии сведения об островной стране, куда он собирался отправиться. До этого Британия была совершенно неизвестна римлянам, которые проявляли к ней полное безразличие (см. гл. 36).[5]

Во всяком случае, об африканском побережье Атлантики римляне в 150 г. до н.э. знали гораздо меньше, чем греки, финикияне и карфагеняне за несколько столетий до них. Только когда Сципион нанес смертельный удар пуническому сопернику Рима, римляне заинтересовались странами, с которыми их враг вел торговлю.[6] Нельзя установить, играли ли при этом роль военно-политические соображения или решающее значение имел интерес к географии греческого историка Полибия, бывшего другом Сципиона, но римский полководец способствовал исследовательской экспедиции, предоставив для нее корабли. Видимо, руководство этой экспедицией, по крайней мере научное, было возложено на Полибия.

Единственное сообщение о плавании, которое записал Плиний, к сожалению, неясно и крайне сухо. В нем приведены названия многих мест и племен в Африке, но нет никаких подробностей о маршруте экспедиции и ее результатах, причем не указана даже точная дата. Мы узнаем только, что Полибий выехал, «когда Сципион Эмилиан стоял в Африке во главе войска». Трудно себе представить, что путешествие было начато до взятия Карфагена. Ранее этого срока Сципион нуждался в своих кораблях для другой цели, так как взятию города предшествовало несколько морских боев. Трудно поверить также, что Полибий мог выйти в плавание во время осады Карфагена. Учитывая все эти соображения, с давних пор предполагали, что плавание было предпринято после покорения города. Так, Лелевель относит экспедицию Полибия к 145 или 144 г. до н.э.[7] Эту дату следует признать правильной. Очень заманчиво, хотя и совсем не доказуемо, предположение, что только найденное в покоренном Карфагене в храме Сатурна сообщение об экспедиции Ганнона (гл. 12) побудило Полибия и Сципиона повторить отважное предприятие карфагенского морехода. Мы не знаем, как далеко прошли корабли Полибия, но они должны были, «во всяком случае», миновать мыс Гир.[8]

Повторить замечательное плавание Ганнона определенно не удалось даже в общих чертах. Не следует придавать значения упоминанию Плинием «горы Феон-Охема», «Колесницы богов». Это не более чем литературная реминисценция. Все же самый южный пункт, достигнутый Полибием, мог находиться у устья Сенегала, даже у мыса Зеленого. Экспедиция, безусловно, была выдающимся событием. Следует предполагать, что чуть ли не до 1443 г. н.э. ни один корабль цивилизованных народов не заходил так далеко на юг! Эта первая попытка была, несомненно, славным свидетельством предприимчивости римлян в области географических исследований.

Цихориус высказал мнение, что известная только по фрагментам так называемая «Надпись стоика», которую приписывают некому Папецию, относится также к морской экспедиции Полибия.[9] В этой надписи сообщается о военном походе и последующей исследовательской экспедиции на 7 кораблях. Но на протяжении всего II в. до н.э., о котором здесь только и может идти речь, не было никакого другого плавания по морю, подобного экспедиции Полибия.

Это предположение вполне обоснованно, ибо, как полагает Цихориус, Панеций был одним из участников плавания Полибия. Если это предположение правильно, то «Надпись стоика» можно было бы рассматривать как доказательство того, что экспедиция Полибия действительно состоялась только после покорения Карфагена и что в ней участвовало 7 кораблей.

Этим была бы опровергнута точка зрения Нордена, что «во время» осады Карфагена в 146 г. до н.э. Полибий находился в пути.[10]

Полибий имел все основания гордиться своими достижениями. Его непонятная неприязнь к Пифею, которую воспринял и Страбон, вероятно, проистекала, как мы уже отметили (см. гл. 20), из зависти, что другой грек за 200 лет до него посетил еще более отдаленные берега океана, которые даже для самого Полибия, такого отважного мореплавателя, остались неизвестными.

Глава 30. Путешествие Чжан Цяня из Китая в западные области центральной Азии и в Бирму

(135—115 гг. до н.э.)

Сведения о Давани[1] появились со времени князя Чжан Кянь [Чжан Цянь]. Чжан Кянь был уроженец области Хань-чжун,[2] в правление Гянь-юань [140—135 гг. до н.э.] получивший чин Лан.[3] В сие время Сын Неба расспрашивал покорившихся хуннов,[4] и они единогласно показывали, что хунны разбили юечжыского владетеля и из головного черепа его сделали сосуд для питья.

Юечжы удалился и часто сожалел, что не находил союзников для совокупного нападения на хуннов. Дом Хань тогда думал о средствах к уничтожению хуннов. Услышав это, он решился открыть сообщение с Юечжы через посольство: а как неминуемо было ехать через земли хуннов, то искал человека, способного для отправления. Чжан Кянь, еще в чине Лан, объявил желание на вызов и был отправлен в Юечжы с Танъи Хунуганьфу. Они из Лунси [провинция Шэньси] вступили в земли хуннов; но хунны взяли их и препроводили к шаньюю,[5] который, удержав их у себя, сказал: «Юечжы от нас на севере; по какому же праву Дом Хань отправляет туда посланника? Если бы я захотел отправить посланника к Юе [владение в восточном Китае], то Дом Хань согласился ли бы на мое желание?» Шаньюй, задержав их около десяти лет, женил Чжан Кянь на хуннуске, от которой родился сын.

Впрочем, Чжан Кянь не потерял бунчука от своего Двора и, в пребывание у хуннов пользовавшись полною свободою, бежал с своими спутниками в Юечжы. Пробираясь на запад несколько десятков дней, они пришли в Давань. Даваньский владетель давно слышал о богатствах Дома Хань и желал открыть сообщение с ним, но не мог. Увидев Чжан Кянь, он обрадовался, и спросил: каким образом можно ему достигнуть своего желания? Чжан Кянь [265] сказал на это: «быв отправлен к Юечжы посланником от Дома Хань, я задержан хуннами и ныне бежал от них; прикажи, государь, вожакам проводить меня; и если я сверх чаяния возвращусь в отечество, то Дом Хань пошлет тебе несметное количество даров». Даваньский владетель поверил сему и приказал вожакам по почте проводить его в Кангюй, а из Кангюя они препровождены к Большому Юечжы. В то время хунны убили владетеля Большого Юечжы, а на престол возвели старшего его сына, который, покорив Дахя,[6] остался здесь жить. Обитая в привольной стране, редко подверженной неприятельским набегам, он расположился вести мирную жизнь; а по удаленности от Дома Хань[7] вовсе не думал об отмщении хуннам.

Чжан Кянь из Юечжы пришел в Дахя, не получив положительного ответа от Юечжы. Пробыв здесь более года, он возвратился наконец к южным горам, предполагая пройти в Китай через земли Кянов, и опять был задержан хуннами. По прошествии года шаньюй умер. Чжуки-князь восточной стороны, разбил наследника на сражении и сам вступил на престол. В орде произошло междоусобие. Чжан Кянь, пользуясь сим временем, бежал со своею женою и Таньи-фу и таким образом возвратился в Китай. Сын Неба наградил обоих знатными чинами. Чжан Кянь обладал телесного силою, был щедр и приобрел за границею общую доверенность: почему иностранцы любили его. Таньи-фу родом был хунн, искусно стрелял из лука. В крайности он бил птиц и зверей и доставлял пищу. Чжан Кянь при первоначальном отправлении в путь имел при себе более ста человек; по прошествии 13 лет только двое возвратились. Чжан Кянь прошел Давань, Большой Юечжы, Дахя и Кангюй.[8] Он слышал там, что в окрестных странах еще находится пять или шесть больших государств, почему в донесении государю писал: «Давань лежит от хуннов на запад, почти за 10000 ли[9] от столицы прямо на запад. Даваньцы ведут оседлую жизнь, занимаются земледелием, сеют рис и пшеницу. Есть у них виноградное вино. Много аргамаков. Сии лошади имеют кровавый пот и происходят от породы небесных лошадей. Есть города и домы. В Давани находится до 70 больших и малых городов; народонаселение простирается до нескольких сот тысяч. Оружие состоит из луков со стрелами и копьев. Искусны в конной стрельбе. От Давани на север лежит Кангюй, на западе Большой Юечжы, на юго-западе Дахя, на северо-востоке Усунь,[10] на востоке Ганьми [266] и Юйтянь. От Юйтяни на западе реки текут на запад и впадают в Западное море. От Юйтяни на востоке реки текут на восток и впадают в Соляное озеро.[11] Соляное озеро пробирается под землею и на юге производит истоки Желтой реки. Много нефрита. Желтая река уходит в Срединное царство. Лэулань и Гушы имеют города по берегам Соляного озера. Соляное озеро лежит в 5000 ли от Чан-ань. Западная сторона хуннов простирается от Соляного озера на восток до Великой стены в Лун-си; на юге граница с Кянами преграждает дорогу в Китай.

Усунь лежит почти в 2000 ли от Давани на северо-восток. Это кочевое владение, коего жители переходят за скотом с места на место. В обыкновениях сходствуют с хуннами. Усунь имеет несколько десятков тысяч войска, отважного в сражениях. Усуньцы прежде были под зависимостью хуннов; но когда усилились, то собрали своих вассалов и отказались от поездок в Орду хуннов.

Кангюй лежит почти в 2000 ли от Давани на северо-запад. Это кочевое владение; в обыкновениях совершенно сходствует с юечжысцами: имеет до 90000 войска. Кангюй смежен с Даванию и по малосилию своему признает над собою на юге власть юечжысцев, на востоке власть хуннов.

Яньцай лежит почти в 2000 ли от Кангюя на северо-запад. И это кочевое владение; в обыкновениях совершенно сходствует с Кангюем. Войска более 100000. Лежит при большом озере, которое не имеет высоких берегов. Это есть северное море.[12]

Большой Юечжы лежит почти в 3000 ли от Давани на запад, от реки Гуй-шуй[13] на север. От него на юг лежит Дахя, на запад Аньси, на север Кангюй. Также кочевое владение. Следуя за скотом, перекочевывают с места на место. В обыкновениях сходствуют с хуннами. Имеет от 100000 до 200000 войска. Во время прежнего могущества своего презирал хуннов. Модэ, по вступлении на престол, поразил Юечжы, а хуннуский Лаошан шаньюй, сын его, убил юечжыского владетеля и из головного черепа его сделал сосуд для питья. Первоначально Дом Юечжы занимал страну между Дунь-хуан и хребтом Цилянынань; когда же хунны поразили его, то удалился оттуда, перешел от Давани на запад, ударил на Дахя и покорил сие владение,[14] вследствие [267] чего и утвердил свое местопребывание на северной стороне реки Гуй-шуй. Небольшая часть юечжыского народа не могла следовать за прочими и осталась в южных горах. Кяны назвали ее Малым Юечжы (Хяо-Юечжы).

Аньси[15] лежит за несколько тысяч ли от Большого Юечжы на запад. Там ведут оседлую жизнь и занимаются земледелием; сеют рис и пшеницу, делают вино из винограда. Города такие же, как в Давани. Аньси имеет несколько сот больших и малых городов; занимает несколько тысяч ли пространства и считается величайшим государством. По реке Гуй-шуй живут торговцы и купцы, которые и сухим путем и водою развозят свои товары по соседним владениям, даже за несколько тысяч ли. Имеют серебряную монету с изображением на ней лица государева; по смерти государя отливают монету с лицом нового государя. Записки пишут на пергамине поперечными строками. От Аньси на запад лежит Тяочжи, на север Яньцай и Лигань.[16] Тяочжи лежит за несколько тысяч ли от Аньси на запад, близ западного моря. Климат жаркий, почва влажная, занимаются земледелием; сеют рис. Там находятся птичьи яйца величиною с кадочку. Народонаселение весьма велико. Много небольших владетелей, которые хотя зависят от Аньси, но считаются иностранными владетелями. Жители искусны в фокусничестве. Аньсиские старики сказывают, что в Тяочжи есть мертвая вода и Си-ван-му,[17] но никогда не видали их.

Дахя лежит слишком в 2000 ли от Давани на юго-запад, на южной стороне реки Гуй-шуй. Там ведут оседлую жизнь; имеют города и домы; в обыкновениях сходствуют с даваньцами. Не имеют верховного главы, а почти каждый город поставляет своего правителя. Войска их слабы, робки в сражениях. Жители искусны в торговле. Когда Большой Юечжы, идучи на запад, разбил их, то они поддались Дому Дахя. Народонаселение в Дахя простирается до миллиона, столица называется Ланьшы. В сем городе есть рынок с различными товарами. От Дахя на юго-восток лежит владение Шеньду, иначе Иньду.[18]

Чжан Кянь в донесении государю между прочим еще писал: «в бытность мою в Дахя я видел там бамбуковые посохи из Цюн и холсты из Шу[19] и спросил, откуда получают это? Жители царства [268] Дахя сказали мне, что купцы их ходят торговать в Шеньду, а Шеньду лежит за несколько тысяч ли от Дахя на юго-восток; там ведут оседлую жизнь и весьма схожествуют с Дахя. Местоположение низменное, жары большие. Там люди сражаются сидя на слонах. Столица лежит при большой реке [Инд]. По моим соображениям, Дахя лежит за 12000 ли от Чан-ань на юго-запад; царство Шеньду лежит в нескольких тысячах ли от Дахя на юго-восток; имеет вещи из Шу; следовательно, должно находиться недалеко от Шу. Если ныне отправить посольство в Дахя через стремнистые горы кянов, это кянам неприятно будет; а если посольство уклонится несколько к северу, то перехвачено будет хуннами. Удобнее идти прямо из Шу. По этой дороге и набегов не бывает». Сим образом Сын Неба получил сведение, что Давань, Дахя и Аньси суть большие государства, в которых много редких вещей; что там ведут оседлую жизнь и в художествах довольно сходствуют с Срединным царством; имеют слабое войско и дорожат китайскими вещами; что от Шеньду на север лежат владения Большой Юечжы и Кангюй, имеющие сильное войско, которое можно нанимать в службу; а если будет случай склонить их в подданство, то можно распространить китайские владения почти на 10000 ли. Тогда с переводчиками девяти языков легко узнать обыкновения, отличные от китайских, и распространить влияние Китая до четырех морей. Он [Сын Неба] в восхищении поверил донесению Чжан Кянь и приказал ему отправить посланников из областей Шу и Гянь-вэй в одно время четырьмя разными дорогами. Итак посольства отправлены были из четырех мест: из Ман, из Жань, из Си, из Цюн и Цзи. Сии посольства прошли от 1000 до 2000 ли: но на севере остановлены были иноземцами в Ди и Цзо, на юге — иноземцами в Суй и Кхунь-мин. Жители владения Кхунь-мин не имеют государя, склонны к грабежам и убийствам, и китайские посланники не могли пройти через земли их. Впрочем, там сказывали, что с небольшим за тысячу ли от них на запад есть государство, коего жители ездят на слонах. Сие государство называется Дянь-юе, и торговцы из Шу, тайно выезжающие с товарами за границу, иногда доходят туда. Итак, чтобы проникнуть в царство Дахя, китайский Двор решился прежде проложить дорогу в Дянь и для сего открыть сообщение с юго-западными иноземцами; но после многих издержек не могли открыть дороги и отложили сие предприятие. Но когда Чжан Кянь вторично представил о возможности проникнуть в Дахя, то снова обратили внимание на юго-западных иноземцев. Между тем Чжан Кянь в должности Сяоюй определен был к Верховному вождю,[20] отправляющемуся с войском против хуннов. Как он [269] знал места, привольные травою и водою, то войско ни в чем и не терпело недостатка, и он награжден был княжеским достоинством Бо-ван-хэу. Это случилось в шестое лето правления Юань-шо [в 123 г. до н.э.]. В следующем году [122 г.] Чжан Кянь получил должность Вэй-юй и с полководцем Ли выступил из Ю-бэйпьхин против хуннов. Хунны окружили полководца Ли, и большая часть войск его погибла. Чжан Кянь замедлил прийти в назначенное время и был приговорен к отсечению головы, но избавился от смерти с потерею чинов и достоинства. В 121 году [до н.э.] китайский полководец Хокюй-бин разбил Западную стену у хуннов. Несколько десятков тысяч человек (хуннов) пришли к горам Цилянь-шань. В следующем году [120 г.] Хуньше-князь со своими подданными покорился Китаю. После сего в Гин-чен, Хэ-си и от Южных гор до Соляного озера вовсе не видно стало хуннов; даже объездные отряды их редко показывались. На другой год [119 г.] китайцы разбили самого шаньюя по северную сторону песчаной степи. После сего Сын Неба часто спрашивал князя Чжан Кянь о Дахя и других владениях. Чжан Кянь после потери княжеского достоинства представил следующее: «в пребывание мое у хуннов слышал я, что усуньский владетель титулуется Гуньмо; отец сего Гуньмо имел небольшое владение на западных хуннуских пределах. Хунны убили отца его на сражении, а Гуньмо, только что родившийся, брошен был в поле. Птицы склевывали насекомых с его тела; волчица приходила кормить его своим молоком. Шаньюй изумился и счел его духом, почему взял его к себе и воспитал; когда же Гуньмо подрос, то шаньюй сделал его предводителем войска. Гуньмо несколько раз отличился в походах, почему шаньюй возвратил ему владения отца его и препоручил надзор за караулами при Западной стене. Гуньмо приложил попечение о поправлении состояния своего народа и подчинил себе окрестные небольшие города. Он имел несколько десятков тысяч войска, опытного в сражениях. По смерти шаньюя Гуньмо с своим народом отделился и отказался от поездок в орду хуннов. Войско, скрытно отправленное хуннами против него, не имело успеха; оно сочло Гуньмо духом и удалилось, почему хунны хотя имели влияние на него, но не нападали слишком. Ныне шаньюй опять приведен нами в тесное положение, а прежние земли Хуньше-князя остаются незаселенными. Кочевые обыкновенно падки на китайские вещи. Если в настоящее время богатыми подарками склонить Гуньмо переселиться на восток на бывшие земли Хуньше-князя и вступить в брачное родство с Домом Хань, то можно надеяться успеха в этом; а если успеем, то сим самым отсечем правую руку у хуннов.[21] Когда же [270] присоединим к себе Усунь, то в состоянии будем склонить в наше подданство Дахя и другие владения на западе». Сын Неба поверил сему; дал ему должность хуннуского пристава, 300 ратников, с двумя лошадьми при каждом, и до 10000 голов быков и баранов, снабдил его большим количеством разных дорогих вещей и подчинил ему множество помощников с бунчуками — для отправления их посланниками в разные владения, лежащие по сторонам проезжаемой дороги.

Итак Чжан Кянь прибыл в Усунь. Усуньский государь Гуньмо принял его как шаньюй. Чжан Кянь крайне был пристыжен; но, зная жадность необразованных иноземцев, сказал: «Сын Неба прислал дары. Если ты, государь, не сделаешь поклонения, то возврати дары». Гуньмо, встав на ноги, учинил поклонение пред дарами; прочее все шло по-обыкновенному. Чжан Кянь, объясняя цель данного ему поручения, сказал: «Если, государь, согласишься переселиться на восток на земли Хуньше-князя, то Дом Хань пошлет тебе царевну в супруги». Усуньское владение было раздроблено, владетель состарился и притом был удален от Китая. Он еще не знал, что служащие при нем долго находились под зависимостью хуннов; сверх сего старейшины его, по близости к хуннам, боялись их и не желали переселения, а владетель не мог полновластно распоряжаться, и посему Чжан Кянь не мог от него получить решительного ответа. Гуньмо имел до десяти сыновей. Средний из них, по имени Далу, одарен был телесною силою и считался искусным полководцем. Он отдельно имел 10000 конницы. Далуев старший брат был объявлен наследником престола. У него был сын Сэньцзу. Наследник давно умер, но пред смертью просил отца объявить Сэньцзу преемником, а не отдавать престола другому кому-либо. Гуньмо из жалости дал ему слово, и Сэньцзу по смерти отца объявлен наследником престола. Далу обиделся, что не он объявлен наследником, почему собрал своих родовичей и народ и умышлял произвести нападение на Сэньцзу и Гуньмо. Гуньмо состарился и всегда опасался, что Далу убьет Сэньцзу, почему дал последнему 10000 конницы и отделил его; а для охранения себя также оставил 10000 конницы. Таким образом владение Усунь разделено было на три части, под верховною властью Гуньмо. По сей самой причине Гуньмо не мог полновластно действовать при договоре с Чжан Кянь. После сего Чжан Кянь отправил своих помощников с посланниками в Давань, Кангюй, Большой Юечжы, Дахя, Аньси, Шеньду, Юйтянь, Ганьми и другие окрестные владения. Усуньский Гуньмо отрядил вожаков и толмачей препроводить Чжан Кянь обратно в Китай и с ним отправил небольшое посольство с несколькими десятками лошадей, назначенных китайскому Двору в знак благодарности. При сем Гуньмо поручил своему посланнику высмотреть китайский Двор и узнать великость его. [271] Чжан Кянь по возвращении занял важное место в ряду государственных чинов и чрез год скончался.[22] Усуньский посланник, видевший многочисленность и богатство китайского народа, по возвращении донес о том своему государю, и с сего времени усуньский Гуньмо начал уважать китайский Двор. По прошествии года возвратились посланники, которых Чжан Кянь отправил в Дахя и другие владения, и привезли с собою посольства из тех владений.

Таким образом Китай открыл сообщение с государствами, лежащими от него на северо-запад. Но как Чжан Кянь первый открыл дорогу в Западный край, то впоследствии посланники, отправлявшиеся на запад, вообще отзывались, что Бо-ван-хэу (Чжан Кянь) своею прямотою умел приобресть расположение иностранных дворов, и по сей причине иностранцы возымели доверенность к нему. По смерти Бо-ван-хэу Чжан Кянь, хунну, узнав о связи Дома Хань с усуньцами, намеревались напасть на них. Когда же китайские посланники один за другим стали проезжать в Давань и Большой Юечжы, минуя Усунь южной стороною, то усуньский Гуньмо начал опасаться и отправил посланника с подарочными лошадьми, причем изъявил желание вступить в брачное родство с Домом Хань чрез женитьбу на его царевне. Сын Неба потребовал мнения от своих чинов, и чины положили, чтобы усуньский Гуньмо прежде прислал сговорные дары, а потом отправить невесту к нему.

Китайское правительство после побед над хуннами [в 121 году] начало строить укрепленную линию от Лингюй на запад. Вначале [т.е. в 121 году] открыли область Цзю-цюань, чтобы иметь сообщение с северо-западными государствами; почему снова отправлены были посольства в Аньси, Яньцай, Лигань, Тяочжи и Шеньду. Но Сын Неба полюбил даваньских лошадей, и посланники один в виду другого следовали по дороге в Давань. Из посольств, отправляемых в иностранные государства, большие состояли из нескольких сот, а малые не менее как из ста человек. Содержание получали такое же, какое было во время Бо-ван-хэу. Впоследствии сии посольства сделались обыкновенными и упали. Китайский Двор в иной год отправлял более десяти, а иной от пяти до шести посольств. Посланники возвращались из отдельных государств по прошествии восьми или девяти, а из ближних по прошествии нескольких лет…

Усуньский государь послал 1000 лошадей, чтоб получить супругу из Дома Хань; Дом Хань отправил к нему княжну из своего рода с наименованием Гян-ду царевны. Усуньский государь Гуньмо поставил ее младшею супругою. Дом Хунну также послал свою княжну в супруги, и Гуньмо поставил ее старшею [272] супругою. Гуньмо сказал: «я уже состарился»; почему велел внуку своему Сэньцзу жениться на царевне. В Усуни много лошадей, и богатые люди имеют от четырех до пяти тысяч голов. Когда китайское посольство в первый раз прибыло в Аньси, то аньсиский государь приказал с 20000 конницы встретить посланника на восточной границе. От восточной границы до Аньсиской резиденции[23] считается несколько тысяч ли. По дороге проехали несколько десятков городов. Народонаселение чрезвычайно велико. Когда китайский посланник предпринял обратный путь, то аньсиский государь отправил своего посланника, который вслед за китайским посольством прибыл в Китай, чтоб увидеть обширность и великость китайского Двора. Посланник представил Двору яйца большой птицы[24] и лиганьских фокусников. Лежащие от Давани на запад малые владения Гуши, Ганьми и Сусие отправили с китайским посольством своих посланников представиться Сыну Неба, чем Сын Неба крайне был доволен. Между прочим, китайские посланники исследовали вершины Желтой реки. Истоки Желтой реки выходят из гор в Юйтяни. В тамошних горах много нефрита собрали… Дозволено было иностранным гостям обозревать государственные казнохранилища и сокровищницы, и они изумлялись, видя неимоверное богатство Двора. Посланники северо-западных иностранных держав одни другими сменялись.[25]

* * *

Несмотря на свою древнюю и необычайно высокоразвитую культуру, китайский народ поразительно долго находился в изоляции от всех цивилизованных стран Запада. Народы Египта, Вавилона, Индии рано научились преодолевать пустыни и моря, отделявшие их от внешнего мира, и вскоре за этим вступили в торговые связи с другими странами. Египтяне до 3000 г. до н.э. торговали с Сирией и «Пунтом», индийцы до 2000 г. до н.э. — с областью Евфрата. Положение китайцев было менее благоприятно: кроме обширных пустынь, их отделяли от цивилизованных народов Запада высокие, почти лишенные проходов и труднопреодолимые горы. Кроме того, на протяжении многих столетий регулярное сообщение на дальние расстояния затруднялось набегами воинственных враждебных кочевых племен. На востоке Китай омывался Тихим океаном, по которому китайцы почти до 100 г. до [273] н.э. не совершали дальних плаваний. К тому же, если исключить Японию, которая не была известна до нашей эры, плавание по этому океану могло привести китайцев только в соприкосновение с народами, стоявшими на более низком уровне культуры.

Можно не сомневаться в том, что культура самого раннего китайского государства по среднему течению Хуанхэ была весьма древней и очень высокой. Если ранние китайские легенды и отличаются некоторым славословием, преувеличивая древность многих культурных достижений, то все же нельзя оспаривать того факта, что китайская культура не многим моложе египетской и вавилонской. Это такая же древняя цивилизация, как критская, и опережает первые греческие культуры на доброе тысячелетие. Неопровержимым доказательством ее древности могут служить определенные астрономические данные, которые поддаются проверке. Так, мы узнаем, что еще до середины III тысячелетия до н.э. астроном Ю-ши наблюдал Полярную звезду[26] и обнаружил, что в день солнечного затмения три планеты стояли вместе под знаком Це, то есть созвездия Рыб. Это явление показалось таким странным, что китайский император Чжун-ю объявил этот день началом новой эры и первым днем нового года. Такое летосчисление сохранилось до сих пор.[27] Разумеется, астрономические вычисления позволяют нам определить, когда на небе наблюдалось подобное явление. Оно могло быть отмечено только 29 января 2449 г. до н.э., когда действительно в день солнечного затмения имело место спряжение Марса, Юпитера и Сатурна под знаком Рыб. Это показали вычисления Кирха.[28]

Сомнительная история о придворных астрономах Хи и Хо, которым император якобы снял головы за то, что они не предсказали солнечного затмения 7 мая 2165 г. или 22 октября 2137 г. до н.э., свидетельствует все же о том, какие большие требования предъявлялись в те времена к астрономии. А ведь развитие этой науки всегда служит верным критерием для определения уровня культуры на заре истории народа. Археологические исследования показали почти определенное наличие «мостков» между Восточной Азией и Европой еще в доисторические времена. Тейбер верит в наличие «древнейшего наземного пути из Дальнего Востока через Азию»,[29] а Лекок на основе сходства форм гончарных изделий делает вывод о связях между Европой и Западной Азией, с одной стороны, и Туркестаном и Китаем — с другой, уже [274] в начале каменного века.[30] Впрочем, следует иметь в виду, что подобные свидетельства о наличии весьма древних торговых связей, происходивших в виде случайного обмена, когда вещи, передававшиеся из рук в руки, перемещались на очень далекие расстояния, наблюдались почти всегда значительно раньше, чем непосредственное знакомство друг с другом тех народов, которые были исходными звеньями в цепи обменов. Упорядоченным торговым связям предшествует период неосознанных торговых отношений.

Все попытки доказать, что еще до 300 г. до н.э. народы Запада были знакомы с Китаем, пока оказались безуспешными. Примерно 100 лет назад Ρоселлини пытался доказать наличие торговых связей между Египтом и Китаем еще около 1600 г. до н.э. на основании фарфоровых изделий, которые он сам обнаружил в египетских гробницах того периода.[31] Даже Ниссен спустя 50 лет еще поддерживал это предположение.[32] Однако Жюльен[33] и Хирт[34] доказали, что Роселлини стал жертвой обмана, так как до 600 г. до н.э. китайского фарфора вообще еще не было! Позднее один француз, наделенный особенно богатой фантазией, пытался толковать древнюю китайскую легенду о некоем иностранном посольстве, которое около 1110 г. до н.э. было якобы направлено назад в свою страну при помощи «повозки, указывающей на юг» (магнитная стрелка!), как свидетельство о посещении Китая послами из Ассирии или Халдеи.[35] Следует подвергнуть самому серьезному сомнению даже те литературные свидетельства, которые представляются достоверными, например заметку Ктесия, жившего около 400 г. до н.э., о долголетии серов.[36] Дело в том, что само понятие «серы» появилось значительно позже. Относительно древности самого шелководства и истории его развития как китайские, так и европейские ученые часто выдвигали предположения, которые позднее оказывались несостоятельными. Несомненно, шелководство в Китае восходит к самой глубокой древности,[37] хотя китайское предание о том, будто его изобрела супруга императора, по имени Си Лин-ши, около 2700 г. до н.э., не соответствует исторической правде. Согласно книге «Юйгун»,[38] шелк уже около 2000 г. до н.э. стал ценным [275] товаром, облагавшимся налогом. В Европе издавна считалось, что шелководство было изобретено в Индии,[39] откуда оно распространилось в Китай, возможно благодаря иудейским купцам.[40] Это чистейшая фантазия, в противовес которой Мюллер привел неопровержимые фактические доказательства[41] того, что о шелке в Индии ничего не было известно до 300 г. до н.э. (см. гл. 23).

Тщетными оказались также все попытки найти какие-либо упоминания о шелке в библии. Барроу вообразил, будто царю Соломону был известен настоящий шелк.[42] Он делает такой вывод на основании того, что пророк Исайя[43] упоминает о материи «шерикот», созвучной с китайским словом «сер». Такое смелое толкование ничем не оправдано, как и предположение, будто упоминаемая Исайей страна Синим могла быть Китаем.[44] В переводе библии, сделанном Лютером, во многих местах безо всякого основания говорится о шелке из Египта![45] Все это не имеет ни малейшего отношения к Китаю и китайскому шелку. В лучшем случае эти упоминания можно было бы отнести к низкокачественному шелку bombuх, подобному геродотовым «индийским одеяниям»[46] и шелковой ткани bombucinum Аристотеля.[47] Между тем упомянутая Иезекиилем ткань «меши»,[48] которую раньше принимали за шелк, оказалась, как доказано Ятсом,[49] материей, «сплетенной из волос». Китайский шелк упоминается в библии только один раз, и, разумеется, в Новом завете.[50]

Самое раннее упоминание о настоящем шелке, хотя еще и не о китайском, относится ко временам Александра Македонского. Оно встречается у Неарха (ср. гл. 22), который узнал об этом ценном материале, вероятно в Индии,[51] а затем у Мегасфена (см. гл. 25). До того был известен только упоминавшийся выше шелк бомбикс, который производится шелковичным червем, живущим в Передней Азии. Этот продукт едва ли играл когда-нибудь важную роль в торговле.[52]

Систематические торговые связи Китая с Западом стали возможными лишь после того, как были покорены грабившие караваны степные племена, [276] обитавшие на северо-западе и западе Китая. Вероятно, и до этого отдельные изделия время от времени проникали благодаря товарообмену в Китай или вывозились из него, например цветное стекло, ткани, металлы, лекарства и т.д.[53] Впрочем, о целенаправленной торговле не могло быть и речи: до 115 г. до н.э. Китай был отделен от Запада незримой стеной.

Наконец, в период 54-летнего правления одного из гениальнейших государей Китая великой Ханьской династии императора У-ди (140—86 гг. до н.э.) удалось прорвать блокаду, а затем на протяжении следующего столетия совершенно ее уничтожить. Смелый план прорыва блокады был задуман самим императором, а его ловким исполнителем был китайский генерал и путешественник Чжан Цянь, претворявший в жизнь этот замысел с поразительной настойчивостью и энергией на протяжении нескольких десятилетий. Деятельность Чжан Цяня была описана его современником «китайским Геродотом» Сыма Цянем примерно в 90 г. до н.э.

Первое путешествие Чжан Цяня на Запад продолжалось 12 лет, с 138 до 126 г. до н.э. Из них 10 лет китайский путешественник провел в плену у гуннов. На 11-м году Чжан Цяню удалось завязать важные торговые связи в Фергане, Самарканде, Бухаре и Бактрии. В Китай он вернулся только с одним человеком из всех сопровождавших его лиц. Но лишь после покорения гуннов, то есть с 115 г. до н.э., можно было пожинать плоды замечательной деятельности Чжан Цяня.

Однако еще до этого китайский император пожелал завязать непосредственные сношения со Страной слонов (Индией), о которой Чжан Цянь узнал в Бактрии, так как предполагалось, что туда можно попасть, минуя земли гуннов. В 122 г. до н.э. Чжан Цянь пытался проникнуть в Страну слонов, по-видимому, из Сычуани через Сючжоу,[54] но эта попытка кончилась неудачей из-за враждебного отношения диких племен. Даже в случае удачи это предприятие могло привести только к соприкосновению с Бирмой, но не с самой страной Шеньду, то есть Индией.

Чжан Цянь получил лишь подтверждение сведений о стране, в которой слоны используются для верховой езды. Вслед за этим китайские купцы из Цинтуфу попытались еще раз проникнуть в Страну слонов и на этот раз добились успеха: они дошли до Бирмы. Возможно, что большие трудности, связанные с отысканием наземных дорог в Индию, побудили китайцев проложить туда морской путь, так как, видимо, около 100 г. до н.э. первые китайские корабли уже появились в гаванях Индии.[55] Несколько лет назад один английский ученый утверждал, будто китайцы научились мореплаванию у древних египтян, так как древнейшие китайские суда, плававшие по Янцзы, похожи на нильские барки.[56] Впрочем, подобным «открытиям» не следует придавать особого значения. Довольно часто утверждения о сходстве [277] в тех случаях, когда для этого не хватало объективных данных, основывались лишь на игре воображения. Императору У-ди вскоре стало ясно, что поставленной им первоначально цели можно достигнуть лишь при условии подчинения Китаю гуннских земель в пустынях Таримской впадины. В 121 г. был предпринят большой поход против гуннов, в котором в качестве одного из военачальников принимал участие Чжан Цянь. Но Чжан Цянь был более удачливым в роли путешественника и организатора, чем полководца. После тяжелого поражения, которое потерпел его главнокомандующий, Чжан Цянь впал в тяжелую немилость и был лишен всех своих званий и почестей. Все же в 121 г. у Сичина и в 118 г. у Мупе гунны были разбиты наголову, а их вождь взят в плен. Враг был вынужден покориться и на долгое время оказался обезвреженным: путь на Запад стал свободным!

И тогда опять пробил час Чжан Цяня. Император снова направил его в западные страны, чтобы завязать с ними торговые отношения и заручиться союзниками против покоренных кочевых племен, населявших области, расположенные между Китаем и западными странами. Новое путешествие на Запад заняло, видимо, 2-3 года. На этот раз Чжан Цянь отправился в область Или к народу усунь и оттуда послал уполномоченных к народам, жившим по течениям рек Аму-Дарья и Сыр-Дарья, к парфянам и даже в Индию. Предложения об установлении торговых связей повсюду нашли радостный отклик. Чжан Цянь вернулся в Китай в 115 г. до н.э., когда уже начали всходить брошенные им семена. Умер китайский путешественник через год после своего возвращения и был еще свидетелем того, как первые торговые караваны отправились в открытые им страны. Какое огромное значение имели деяния Чжан Цяня, явствует хотя бы из того, что Хирт делит всю древнюю историю Китая на две эпохи: до 115 г. до н.э. и после этой даты. В 115 г. до н.э. была открыта «шелковая дорога»,[57] которая вела к народам Передней Азии и Европы; товарообмен быстро достиг значительного размера. Император У-ди был как раз таким деятелем, который мог энергично и в широких масштабах закрепить достигнутый успех. Если бы незадолго до этого события, около 140 г. до н.э., в результате вторжения тохаров не погибло греко-бактрийское царство,[58] Чжан Цянь и император У-ди вошли бы в соприкосновение с эллинской культурой. Но император не удовлетворялся успехами, достигнутыми в торговле, и стремился распространить свое политическое влияние на Запад. В 101 г. до н.э. У-ди, собрав большое войско, покорил Фергану и обложил данью страну, в которой за 230 лет до него побывал Александр Македонский! С народом усунь на реке Или император У-ди установил дружественные отношения и связал с собой усуньского правителя родственными узами. Китайский император отправил своих лазутчиков дальше на Запад: в одном направлении до Тигра, в [278] другом — до Гекатомпилоса, столицы Парфии. Итак, посланники китайского императора в те отдаленные времена уже ездили по странам, расположенным у южного побережья Каспийского моря. Повсюду им удавалось установить торговые и дипломатические связи.

Успехи великого императора У-ди были поистине грандиозными. Достойно внимания то обстоятельство, что, согласно китайскому источнику, вслед за первыми послами парфянского царя в Китай приехали «жонглеры из Ликии». Ликия древнейших источников — это, несомненно, Римская империя, получившая позднее название Да Цинь. В источнике ничего не говорится, из какой страны происходили эти жонглеры, первые предшественники фокусников и музыкантов (см. гл. 62), появившихся при китайском дворе в 120 г. Но это и не существенно. Примечателен самый факт, что уже около 100 г. до н.э. в Китае появились первые люди из Римской империи. Едва ли это был единичный случай.

Преемникам императора У-ди удавалось сохранять оставленное им ценное наследство лишь на протяжении нескольких десятилетий. Через 50 лет, при императоре Юань-ди, сношения с Западом пришли в полный упадок только по той причине, что интерес к ним был потерян: с 48 г. до н.э. сухопутная торговля стала заметно чахнуть. Она полностью прекратилась в 23 г. до н.э., когда волнения и повстанческие движения в Таримской впадине закрыли «шелковую дорогу». Связи с Индией, которые начали завязываться преимущественно по крутому перевалу через Гиндукуш, при недальновидном императоре Юань-ди (48—32 гг. до н.э.) снова заглохли. Лишь в 87 г. н.э. эти связи возобновились и на короткое время достигли пышного расцвета (см. гл. 56). Первые десятилетия после 115 г. до н.э. китайский шелк, видимо, не выходил за пределы Передней Азии. Сирийские смуты преградили ему дальнейший путь на Запад. Упоминание шелка как μέταξα у римского поэта Луцилия (ум. в 102 г. до н.э.) относится, без сомнения, к малоценному переднеазиатскому бомбиксу, а не к благородному китайскому шелку. Только после покорения Сирии Помпеем (64 г. до н.э.) шелк впервые появился в Риме.[59] Утверждение римского писателя Флора,[60] жившего около 120 г. н.э., о том, что в битве при Каррах (53 г. до н.э.)[61] римляне впервые увидели шелк, из которого были сделаны знамена парфян, представляется вполне вероятным. Нельзя согласиться с утверждением Диона Кассия,[62] будто еще Юлий Цезарь в связи с цирковыми представлениями приказывал натягивать шелковые тенты для защиты от солнца. Более вероятно, что прошло еще два десятилетия после битвы при Каррах, прежде чем китайский шелк появился в Риме как настоящий товар. Лишь около 30 г. до н.э. в [279] классической литературе вдруг начинает часто упоминаться китайский шелк, который у Вергилия встречается лишь один раз.[63] Правда, прошли столетия, прежде чем стала известна природа этой прекрасной ткани. Долгое время господствовали самые фантастические представления относительно ее происхождения, вроде того, что шелк растет на деревьях и с них «счесывается».[64]

К сожалению, подлинник отчета Чжан Цяня о его путешествиях утерян. В 618 г. он еще хранился в императорской библиотеке,[65] но затем исчез. Нам этот отчет известен лишь из ценных и вполне надежных отрывков. Сведения Чжан Цяня, бесспорно, были очень важны для Китая. Хирт не без основания считает, что «во времена римских императоров Китай был гораздо лучше осведомлен о Западной Азии, чем последняя о Китае».[66]

Путешествия Чжан Цяня, во всяком случае, были величайшим событием как с точки зрения развития географической науки, так и истории торговли и культуры. Имена великого императора Ханьской династии У-ди и Чжан Цяня достойны упоминания среди славных пионеров географических исследований и в истории культурного прогресса.[67]

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[481]

К гл. 30 (путешествие Чжан Цяня)

Из многочисленных писем, полученных автором от корреспондентов, заинтересовавшихся чтением двух первых томов «Неведомых земель», ни одно не оказалось таким содержательным и многосторонним, как то, которое написал ему 29 июня 1950 г. д-р Гейн из Гамбурга. Гейн, сделал, между прочим, также и попытку расшифровать китайские названия дальних стран, встречающиеся в гл. 30, исходя из своих, по его собственному признанию, очень скромных знаний китайского языка.

Приведем здесь некоторые из важнейших толкований, предложенных Гейном.

Аньси — Парфянское царство. В переводе это слово означает «темный запад». Известно, что горы Ирана мрачнее, а пустыни окрашены в более темные цвета по сравнению с Туркестаном.

Хунну — гунны. Буквально это слово означает «дикие братья». Название «братья», возможно, намекает на сходство людей монгольской расы.

Ланьшицин [в переводе Бичурина — Ланьшы. — Ред.] — Бактра. Название это произошло от двух слов: «ланьши», что означает «олива», и «цин», то есть «голубой», «зеленый» и «превосходный».

Пиннань [у Бичурина — южные горы. — Ред.] — западная часть северного Куньлуня. Два слова, вошедшие в это название, означают: «пин» — «лед» и «нянь» — «юг» или «жалкий», «тяжелый».

Шеньду состоит из двух слов: «шень» — «глубокий» и «ду» — «глинистая земля». Следовательно, это название означает «глубокая наносная земля».

Даюань [у Бичурина Давань. — Ред.] — Фергана. В переводе означает «большой сад».

Д-р Гейн обращает внимание автора на то, что сам он не в состоянии достаточно хорошо обосновать предложенные им переводы, но ставит вопрос о том, чтобы его толкование было проверено хорошими знатоками китайского языка.

В связи с выводами автора, приведенными на стр. 277, следует указать на работу Галуна «С какого времени китайцы вообще знали о тохарах или индо-германцах?»[68]

В этой работе путешествие Чжан Цяня рассматривается как самое раннее соприкосновение китайцев с бактрийцами.

Глава 31. Путешествие Эвдокса для выяснения возможности плавания вокруг Африки

(между 112 и 105 гг. до н.э.)

Посидоний рассказывает, как некий Эвдокс из Кизика пришел в качестве феора и спондофора на корийских играх в Египет в царствование Эвергета II, что этот Эвдокс представлен был царю и его приближенным, расспрашивал их главным образом о способе плаванья вверх по Нилу как человек, интересующийся местными особенностями этой страны и не без сведений в этом предмете. В то же самое время случилось, что какой-то индиец был приведен к царю стражами Арабского залива [Красного моря], которые заявили, что они нашли этого человека полумертвым, одного на корабле, но не знают, кто он и откуда, потому что не понимают его языка. Царь передал его некоторым лицам, которые должны были научить его греческому языку. Научившись по-гречески, индиец объяснил, что он, плывя из Индии, заблудился, что он один спасся, потерявши всех спутников, которые умерли от голода. При этом он обещал, как бы в благодарность за оказанное попечение, указать водный путь к индийцам, если царь поручит кому-либо отправиться туда; в числе последних был Эвдокс. Отплывши оттуда с дарами, он, возвратившись, привез взамен их разные предметы и драгоценные камни, из которых одни приносятся реками вместе с камешками, другие же вырываются из земли, образовались из жидкости, как наши кристаллы. Но Эвдокс обманулся в своих надеждах, потому что Эвергет отнял у него все товары.

По смерти Эвергета жена его Клеопатра получила царскую власть, и она послала снова Эвдокса с большими приготовлениями. На обратном пути Эвдокс был занесен в страну, находящуюся выше Эфиопии. Приставая здесь к некоторым местностям, он располагал к себе население подарками: хлебом, вином, фигами, которых там не было, за это он получал от них воду и проводников, причем записал также некоторые слова туземного языка. Когда он нашел оконечность передней части корабля, уцелевшую от кораблекрушения, на которой вырезан был конь, он посредством расспросов узнал, что кораблекрушение потерпели плывшие с запада, и взял этот обломок с собою, отправляясь в обратный путь. Когда он прибыл в Египет, где царствовали уже не Клеопатра, а сын ее, у него снова отняли все, да еще [281] и уличили в присвоении себе некоторых предметов. Понесши, на рынок в гавань оконечность передней части корабля, он показал его матросам и от них узнал, что это обломок гадейрского корабля, что богатые гадейряне снаряжают большие суда, а бедные — маленькие, которые и называют лошадьми от изображений на носу корабля, на них плывут до реки Ликса в пределах Маврузии ловить рыбу. Некоторые из матросов узнали оконечность корабельного носа: она принадлежала одному из кораблей, отплывших довольно далеко от Ликса и более не возвращавшихся. Эвдокс из этого заключил, что круговое плаванье около Либии возможно, и вот, отправившись домой, он сложил все свое состояние на корабль и вышел из гавани. Прежде всего он прибыл в Дикеархию, потом в Массалию, посетил далее лежащий морской берег до Гадейры. Везде, куда он приезжал, разглашал о своем предприятии и, собравши достаточно денег, построил большое судно и две шлюпки, похожие на пиратские лодки, посадил на них мальчиков, музыкантов, врачей и разных других мастеров, поплыл наконец в открытое Индийское море, сопровождаемый попутным ветром. Когда товарищи его были утомлены плаваньем, он поневоле пристал к суше, опасаясь приливов и отливов. Действительно, случилось то, чего он боялся: судно село на мель, но постепенно, так что оно не вдруг погибло, и товары и большая часть бревен и досок были спасены на сушу. Из них Эвдокс сколотил третье судно, почти равное по силе пятидесятивесельному кораблю, пока не приплыл к народу, говорившему тем же самым языком, слова которого записаны были им прежде (?). Вместе с этим он узнал, что живущие здесь люди принадлежат к одному племени с эфиопами и что на них похожи те, которые обитали в царстве Бага. Окончивши путь в Индию, он возвратился домой. На обратном пути он увидал остров пустынный, хорошо снабженный водой, покрытый деревьями, и заметил его положение. Высадившись благополучно в Маврузии и продавши свои суда, он пешком отправился к Багу и советовал ему предпринять морскую экспедицию. Но друзьям царя удалось убедить его в противоположном. Они навели на царя страх, что после того неприятелю будет легко напасть на страну, потому что откроется дорога для тех, которые извне пожелают вторгнуться в страну. Когда же Эвдокс узнал, что его посылают в морскую экспедицию только на словах, а на деле собираются выбросить на пустынный остров, он бежал в римские владения, а оттуда в Иберию. Снарядивши опять круглое судно (στρόγγιλου) и длинное пятидесятивесельное, чтобы на одном плавать в открытом море, а на другом, держаться берегов, положивши земледельческие орудия, семена, он взял также искусных плотников и отправился в ту же экспедицию с тем намерением, чтобы, если плаванье замедлится, провести зиму на упомянутом прежде острове и, посеявши семена и [282] собравши плоды, совершить плаванье, задуманное вначале. «До этого момента, — говорит Посидоний, — известна мне история Эвдокса: что случилось с ним после, то, вероятно, знают жители Гадейры и Иберии».[1]

* * *

Кроме того, Корнелий Непот сообщает, что в его время (?), когда некто Эвдокс бежал от царя Латира, то, выйдя из Аравийского залива, он достиг Гадеса (!?), а задолго до него Целий Антипатр передает, что он знал какого-то человека, который в целях торговли проделал путь из Испании в Эфиопию.[2]

* * *

Некто Эвдокс, который, как рассказывает Непот, во времена наших дедов бежал от египетского царя Сатира,[3] добрался до Аравийского залива через море до Гадеса.[4]

* * *

Хотя путешествия Эвдокса из Кизика, предпринятые для географических исследований, и не принесли определенных результатов, а, возможно, даже окончились трагически, тем не менее сообщение о них Страбона дает прекрасное представление об обычаях и нравах того времени. Мы узнаем из него об использовании рыбных ресурсов Марокко гадейрянами, об обучении языку какого-то индийца, о вполне современном дружеском обращении с вновь открытым туземным племенем и т.д. Но, кроме того, рассказ Страбона служит единственным для всей древности доказательством того, что уже в те времена стремление к географическим открытиям могло заполнить всю жизнь и деятельность человека, едва не превратясь в навязчивую идею.

Поскольку Страбон был настроен недружелюбно по отношению ко всем своим предшественникам, он подверг сомнению и достоверность сообщений Эвдокса.[5] Вряд ли для этого имеются достаточные основания. Судьба вымышленного героя не могла быть такой печальной, неясной и незаконченной, как это наблюдается в случае с Эвдоксом.

Возражения Страбона вообще несколько сбивчивы и большей частью направлены против отдельных подробностей, которых никто и не утверждал.

Мы узнаем о четырех больших путешествиях Эвдокса. Первые два были плаваниями в Индию из Красного моря. Они не представляют собой ничего особо примечательного, хотя во времена Эвдокса такие плавания в Индию, по всей вероятности, были еще очень редким явлением. [283]

Старая точка зрения, будто плавания в Индию не были редкостью даже в весьма отдаленные времена, не основательна. Правда, еще в XX в. Опперт считал, что финикияне совершали регулярные плавания по морю в Индию и в Офир.[6] Но у нас теперь есть все основания полагать, что подобные утверждения не менее фантастичны, чем предположения о плаваниях финикиян в Британию, Норвегию, на Земландский полуостров и т.д. Ведь у финикиян не было гавани на Красном море и даже плавания в Офир они могли совершать только с разрешения израилитян из их порта Эцион-Гебер. Следовательно, финикияне не располагали условиями для значительного развития мореплавания в Индийском океане. Вплоть до конца II в. до н.э. плавания жителей средиземноморских стран в Индию были большой редкостью. В те времена практиковалось только каботажное судоходство, и купцам, которые отваживались на плавание в Индию до Эвдокса, приходилось затрачивать на это не менее двух лет.

В новом весьма интересном исследовании об Эвдоксе голландский ученый Тиль[7] привел очень убедительные доказательства того, что два плавания Эвдокса в Индию открывают новую эпоху в путешествиях в эту страну. Они были проведены при помощи одного индийца, предложившего свои услуги в качестве кормчего, причем были использованы муссоны, в отличие от практиковавшихся до того очень утомительных и необычайно длительных каботажных плаваний. Тиль отмечает, что именно в ту эпоху у египетских Птолемеев были все основания, чтобы поощрять освоение морских путей в Индию и сокращать сроки плавания, ибо с потерей Южной Сирии они лишились старых надежных наземных дорог.[8]

Это утверждение Тиля, безусловно, заслуживает внимания. Как самое веское доказательство того, что Эвдокс, используя муссоны, плыл по открытому океану, Тиль приводит следующий факт. При возвращении из своего второго плавания Эвдокс был отнесен далеко на юг, вдоль побережья Восточной Африки. Это было бы необъяснимо и просто невозможно, если предположить, что Эвдокс плыл вдоль берега. Очень убедительно также соображение, высказанное Кэри во время дискуссии 1932 г.,[9] к которому автор целиком присоединяется. Как покажет следующая глава, с предположением Тиля и Кэри тесно связан также вопрос о том, когда именно жил Гиппал, «открыватель муссонов».

Вполне вероятно, что индийцы, а возможно, и арабы задолго до египтян и греков умели использовать муссоны при плаваниях по морю, но тщательно охраняли этот секрет (см. стр. 288). Возможно, что как раз индиец, упоминаемый в рассказе Эвдокса и предложивший свои услуги в качестве «кормчего» при плавании в Индию, в благодарность за свое спасение открыл этот секрет. [284]

На побережье Восточной Африки Эвдокс нашел остатки неизвестного корабля с фигурой лошади. Это обстоятельство побудило Эвдокса к исследовательским путешествиям и определило всю его дальнейшую судьбу. Эвдокс пришел к убеждению, что корабль, останки которого он обнаружил, был построен в Гадесе, и сделал отсюда правильный вывод, что Африку можно обогнуть с юга, поскольку, по сообщениям туземцев, гадесское судно прибыло с запада. С энергией и непоколебимым упорством, пожертвовав на это все свое, видимо немалое, состояние, Эвдокс посвятил жизнь выяснению этой географической проблемы. К сожалению, достигнутый им успех не соответствовал тем огромным усилиям и труду, которые он на это затратил. Чтобы осуществить свой замысел, Эвдокс, этот Васко да Гама античного мира, сам отправился в Гадес и предпринял оттуда два плавания, которые должны были привести его в Индию. Первая попытка не увенчалась успехом, а судьба второй нам не известна. Мы знаем только, что Эвдокс предпринял это второе плавание. Успехом оно окончиться не могло, иначе о нем было бы что-нибудь известно.

Итак, эпизод с исследовательскими экспедициями Эвдокса заканчивается вопросительным знаком. Загадка найденной им носовой части судна тоже остается нерешенной. Был ли то действительно гадесский корабль, не доказано, но вероятность этого незначительна. Находка Эвдокса поистине поразительна, но было бы слишком смелым делать отсюда вывод, будто какие-то жители Гадеса действительно нашли путь вокруг мыса Доброй Надежды и потерпели кораблекрушение у побережья Восточной Африки. Основания для такого вывода слишком шатки. Даже если фигура лошади действительно доказывает, что корабль был построен в Гадесе, то все же остаются еще две возможности. Во-первых, в то время гадесское судно могло попасть в океан из Средиземного моря через прорытый по приказу Дария и усовершенствованный Птолемеями канал, который вел из Нила в Красное море. Во-вторых, не следует игнорировать и возможность того, что обломки гадесского судна могли быть занесены в Индийский океан с какого-нибудь пункта на побережье Атлантики в результате взаимодействия различных морских течений.[10] Подобное предположение не представляется достаточно обоснованным, но исключать его все же не следует. Ведь еще в средневековье утверждалось, будто в X в. обломки корабля, плававшего по Красному морю, были выброшены на берег Крита.

Арабский географ Ибн-Саид (X в.) пишет:

«К тому, что рассказывают в наши дни и о чем наши предки ничего не знали, относится и следующее: из моря, омывающего Китай и Индию, была и есть возможность проникнуть в Сирийское море… До нас дошло известие, что в Римском море были найдены обломки корабля, затонувшего вместе с командой, разбитого морскими волнами и выброшенного на поверхность ветром и океанскими волнами, которые пригнали его в Хазарское [Каспийское] море; оттуда его отнесло через Константинопольский пролив дальше [285] в Римское и Сирийское моря. Это доказывает, что одно и то же море омывает и Китай, и Силу [Корею], и берега страны турок, соединяясь с Сирийским морем».[11]

Сообщение Ибн-Саида относится к тому времени, когда еще не было канала, соединяющего Красное море с Нилом, и, кроме того, оно содержит совершенно невероятные географические умозаключения. При всех обстоятельствах оно, естественно, ошибочно.

Все же не следует отвергать теоретическую возможность того, что после экспедиции фараона Нехо (см. гл. 9) еще одно средиземноморское судно дошло до мыса Доброй Надежды и обогнуло Африку. Но при этом нужно иметь в виду, что такое плавание с запада на восток было гораздо сложнее по навигационным условиям, чем продвижение в противоположном направлении. Однако никаких достоверных доказательств того, что нечто подобное действительно было, совершенно не сохранилось.

Вопрос о соединении Атлантического океана с Индийским где-то на юге часто занимал ученых древности. Об этом свидетельствуют труды Геродота, Страбона и других ученых, а также «Перипл Эритрейского моря», относящийся к I в. до н.э., в котором с поразительной уверенностью сообщается, что Индийский океан в своей еще не исследованной части «соединяется с Западным морем».[12] Эвдокс вряд ли сам пришел к такому же заключению в результате того, что ему удалось обогнуть Африку. Каково происхождение этого определенного свидетельства «Перипла Эритрейского моря», диаметрально противоположного ошибочному представлению Птолемея об Индийском океане, к сожалению, установить нельзя.

Дату плаваний Эвдокса можно определять лишь приблизительно. Его первое плавание в Индию должно было закончиться самое позднее в 116 г. до н.э., поскольку в этом году умер царь Птолемей IX Эвергет II. На престол вступила его вдова Клеопатра Кокке, которая отправила Эвдокса во второе плавание в Индию. Следовательно, вторая экспедиция состоялась лишь в 116 или в 115 г. до н.э.[13]

Конец царствованию Клеопатры вскоре положил ее сын Птолемей X Сотер II, который враждовал со своей матерью. Если Эвдокс вернулся в Египет в 114 или 113 г. до н.э., то понятно, что с ним обошлись немилостиво, как с фаворитом Клеопатры. Обвинение в том, что Эвдокс якобы растратил царскую казну, было лишь поводом, чтобы его ограбить. Вскоре Клеопатра вновь захватила власть и ее сын, обвинивший Эвдокса, должен был бежать. Естественно, что Клеопатра прекратила преследование Эвдокса и предоставила ему возможность без всяких потерь вернуться на родину. [286]

Совершенно непонятно, почему Страбону это показалось невероятным и он объявил весь рассказ Эвдокса неправдоподобным.

Столь же мало состоятельно и другое возражение Страбона по поводу правдивости рассказа, переданного Посидонием. Он считает, что один индиец, все спутники которого погибли, не мог провести большой корабль до Красного моря. Но этого никто и не утверждал, и такое притянутое за уши возражение было не чем иным, как «старческим брюзжанием Страбона».[14]

Скорее всего этот индиец был обнаружен после кораблекрушения «полумертвым» где-то в Красном море или на его побережье и спасен египетской береговой охраной. Что же в этом невозможного? И почему спутники индийца не могли погибнуть в Красном море?

Потерпевшего кораблекрушение индийца могли обнаружить даже в самом Индийском океане, так как «страна Красного моря» держала под своим контролем пограничные части этого океана, а позднее, с 78 г. до н.э., и самые его воды вплоть до Индии.[15]

Во всяком случае, в Индию плавали, видимо, еще до открытия Гиппала (см. гл. 32), ибо после него туда направлялись из Красного моря так часто, что в «кормчем», безусловно, уже не нуждались.

Сообщения Помпония Мелы и Плиния о плавании Эвдокса из Красного моря вокруг Африки до Гадеса — плод чистейшей фантазии. Они основаны на непонятном недоразумении. Из подробного описания Страбона явствует, что Эвдокс прибыл из Египта в Гадес через Средиземное море. Как далеко продвинулся он на юг вдоль африканского берега, отправившись в плавание уже из Гадеса, нельзя определить даже приблизительно. Его плавания были, пожалуй, последними попытками на протяжении 1500 лет проникнуть южнее побережья Марокко.[16]

Остается открытым вопрос о том, связана ли с пребыванием Эвдокса в довольно отдаленных районах Восточной Африки, после его второго плавания в Индию, находка здесь египетской монеты, относящаяся к эпохе, непосредственно следовавшей за царствованием Птолемея Сотера.[17]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[469]

[…]

К гл. 31 (плавание Эвдокса)

Еще Пешель заявил,[18] что если сообщение Эвдокса о том, будто он слышал в Западной Африке тот же самый язык, на котором говорили в Восточной, заслуживает доверия, то он должен был добраться по меньшей мере до Габона. Автор этих строк поставил под сомнение сообщение Эвдокса. Как известно, беглое, воспринимаемое на слух ознакомление с чужим языком часто приводит к фантастическим заключениям о его сходстве с другими диалектами.[19] Тем не менее ничего невероятного в этом сообщении нет. Вот что написал автору по этому поводу проф. Штехов:

«До этого, на обратном пути из Индии, корабль Эвдокса был отнесен к восточному побережью Африки, у экватора, где как раз распространен язык банту. Здесь туземцы дали Эвдоксу проводников и он записал также некоторые фразы… Позднее Эвдокс плыл из Западной Африки на юг до тех пор, пока «не попал к людям, которые при разговоре произносили записанные им ранее слова». Отсюда следует, что туземцы здесь также изъяснялись на одном из диалектов языка банту, который понимали взятые Эвдоксом в Восточной Африке проводники, то есть рабы-переводчики. Это могло случиться не ближе, чем в Камеруне. «Одновременно узнал он, что эфиопы относятся к тому же племени». Итак, Эвдокс достиг того же пункта, что и Ганнон, а возможно, проник даже немного далее. На обратном пути «открыл он возле этого берега необитаемый остров, богатый водой и деревьями». Это был, по всей вероятности, остров Фернандо-По. Такое предположение подтверждается тем, что остров был, видимо, гористым, ибо он «хорошо снабжен водой» и находился не слишком близко к берегу, так как он «пустынен». Между тем негры, насколько известно, были настолько не искушены в мореходстве, что не могли сами без посторонней помощи преодолеть расстояние в 30 км. Итак, это место из источника весьма понятно, хотя все же в нем содержатся некоторые спорные моменты, относящиеся к тому, как далеко мог зайти Эвдокс».

Автор приводит здесь это интересное письмо, но со своей стороны не намерен принять участие в решении языковых проблем.

Глава 32. Открытие Гиппалом муссонных путей для плавания в Индию и возвращения из этой страны

(около 100 г. до н.э.)

Кормчий Гиппал, приняв в соображение расположение торговых пунктов и форму моря, первый открыл плавание прямо, через море. С этого времени, по-видимому, и местный юго-западный ветер, дующий в Индийском море с океана в то самое время, как у нас дуют ежегодные [муссоны], по его имени стал называться Гиппалом. С этого времени и доныне некоторые, отправляясь прямо из Канэ, другие от страны Ароматов [мыс Гвардафуй], плывут: одни в Лимирику [Малабарский берег Индии], лавируя довольно долгое время, другие же в Баригазы и в Скифию, держась берега не больше трех дней, на остальное же время пользуясь для своего плавания попутным ветром; таким образом они плывут открытым морем в стороне от вышеназванных заливов.[1]

* * *

Из Окелиса в 40 дней доезжают с ветром Гиппала до Музириса [Мангалур?], ближайшей индийской гавани.[2]

* * *

Первоначально сабейские, а позднее греческие и александрийские корабли, плававшие в Индию, медленно и с трудом пробирались вдоль сильно изрезанного берега Азиатского материка, стремясь к своей далекой цели. На плавание из египетских гаваней на Красном море, в Индию и обратно вряд ли уходило менее двух лет. Следовательно, когда греческий кормчий Гиппал, о других деяниях которого нам ничего не известно, стал пользоваться муссонами Индийского океана и тем самым значительно сократил срок, плавания в Индию, это было поистине величайшим открытием. Для истории индийской морской торговли оно имело не меньшее значение, чем более позднее открытие морского пути в Индию в 1497 — 1499 гг.[3] и прорытие Суэцкого канала в 1869 г. [288]

Безусловно, отдельные плавания через океан с использованием муссонов, вначале вынужденные (так как корабли сносило ветром), а затем и преднамеренные, совершались еще до Гиппала индийскими и арабскими мореходами. Только такими плаваниями при помощи муссонов можно объяснить столь частое совпадение географических названий по обе стороны западной части Индийского океана — в Индии и в Восточной Африке. Видимо, многие названия, встречающиеся в Африке, исходят от индийцев, например Софала в современном Мозамбике и др.

Сокотра, название острова к югу от Аравии, который греки именовали Диоскоридом,[4] тоже индийского происхождения и, по всей вероятности, восходит к глубокой древности. Предположения Бенфея,[5] что индийцы еще в доисторические времена были занесены муссоном на Сокотру, весьма убедительны.

Эту точку зрения поддержали также Болей[6] и Лассен.[7] Они предполагали даже, что в ранние периоды истории существовали морские связи между Индией и Южной Аравией. Кстати, следует заметить, что при ранних раскопках, произведенных Вулли в халдейском Уре были обнаружены свидетельства того, что морские связи между Двуречьем и областью Инда восходят к IV тысячелетию до н.э. Несомненно, сношения между Индией и юго-западной Аравией или даже Восточной Африкой не восходят к столь древним временам. Однако не исключено, что они могли возникнуть в конце II тысячелетия до н.э. Индийская колония могла возникнуть на Сокотре, как правильно подчеркивает Бенфей, лишь в то время, когда мореплавание еще не было развито у сабеян, иначе они воспрепятствовали бы закреплению чужеземцев на этом острове. Бохарт еще в XVII в. отмечал, что греческое название острова Диоскорида имеет индийское происхождение, так как оно возникло из слов Diu Zokotora или dvipa sukhatara, что означает «счастливый остров».[8]

Великая заслуга Гиппала состоит в том, что он использовал муссоны для систематических кратчайших плаваний через океан и сознательно оторвался от берега. Гиппал не открыл ни новых стран, ни новых морей, но благодаря остроумному использованию природных явлений способствовал невиданному развитию морских связей.[9] Хотя греческий мореход, по всем данным, не был первооткрывателем в области использования муссонов при плаваниях по океану, он стал разведчиком и учителем для всех своих европейских [289] последователей после того, как ему удалось, возможно в качестве кормчего Эвдокса (см. стр. 283), проникнуть в тайну индийцев.[10]

До последнего времени не было известно даже, в каком веке жил Гиппал. Плавание его относили то к периоду последних Птолемеев, то к эпохе императора Клавдия. Наиболее вероятным считалось последнее предположение, согласно которому Гиппал жил около 50 г. н.э. Но позднее были выдвинуты весьма веские аргументы в пользу того, что его деятельность протекала на полтора столетия раньше. С 100 г. до н.э. греко-египетское мореплавание в Индию достигло значительного развития. Если Страбон сообщает, что к началу нашей эры 120 кораблей отправлялись ежегодно из Миосгормоса в Индию,[11] то отсюда следует вывод, что открытие Гиппала было сделано задолго до этого времени. В 78 г. до н.э. один флотоводец из Фиваиды, по имени Каллимах, впервые получил нигде ранее не встречавшийся титул защитника «Индийского и Красного морей» (τῆς Ίνδικῆς καί Έρυθρᾶς θαλάσσης).[12] Это свидетельствует о внезапном проявлении усиленного интереса к плаваниям в Индию. Отто прав, когда он делает отсюда вывод, что Гиппал «должен был жить около 100 г. до н.э.»[13] Эту дату можно считать достоверной, если Гиппал действительно принимал участие в плаваниях Эвдокса в Индию в качестве кормчего и получил таким образом возможность изучить муссоны. После открытия Гиппала срок плавания в Индию из Красного моря при попутном ветре сократился, вероятно, на 9 месяцев. Мореплаватели, отправлявшиеся в путь в первой половине июля, доставлялись «ветром Гиппала» в Индию примерно в октябре, то есть за 90 дней. С наступлением северовосточного муссона в ноябре и окончанием торговых дел в начале декабря мореходы, видимо, отправлялись в обратный путь и добирались в течение весны до исходной гавани, которой чаще всего была Береника или Миосгормос. Итак, античное судоходство в Эритрейском море своим значительным прогрессом обязано Гиппалу.[14]

[Дополнения и поправки из 2-го издания III тома]

[481]

[…]

К гл. 32 (Сокотра)

На стр. 288 автор упомянул об острове Сокотра, который расположен к югу от Аравии. Уже на заре истории человечества Сокотра, видимо, играла известную роль, а позднее, в античном мире, была во все времена излюбленным объектом торговых операций и колонизационных устремлений.

В 1948 г. этот остров послужил темой для новой небольшой работы автора.[15]

Глава 33. Лициний Красс в испанских водах

(около 95 г. до н.э.)

Касситеридских островов десять; лежат они в открытом море близко друг к другу, к северу от гавани Артабров [Галисия]. Они обладают оловянными и свинцовыми рудниками[1] и выменивают у купцов за эти металлы и за кожи глину, соль и вещи из меди. В древности одни финикияне вели торговлю с Гадейрами, скрывая от всех этот путь. Когда однажды римляне преследовали владельца корабля с целью узнать эти места торговли, то он из корысти намеренно навел свой корабль на мель, и, погубивши таким образом своих преследователей, сам спасся вследствие их кораблекрушения и получил от государства вознаграждение за потерянные товары. Однако римляне после неоднократных попыток открыли наконец этот путь, и когда потом Публий Красс прибыл к островам и увидел, что металлы добываются здесь на незначительной глубине, что здешнее население мирно и что оно пользуется морем только благодаря досугу, он показал этот путь другим, который длиннее того, что ведет от нас в Британию.[2]

* * *

К сожалению, статья Хаферфильда о Касситеридах в таком солидном издании, каким является «Реальная энциклопедия» Паули-Виссовы, в значительной мере ошибочна и запутанна.[3] Ту невообразимую путаницу, которая была внесена Страбоном и Диодором в само по себе простое понятие «Касситериды», или «Оловянные острова», исследование Хаферфильда не только не устраняет, но еще более усиливает. Вывод, сделанный этим автором, якобы слово «Касситериды» было собирательным названием для различных частей Западной Европы, а то и просто относилось к фантастическим островам, неверен и должен быть решительно отвергнут. Принимая во внимание полную ясность, внесенную в этот вопрос археологическими находками произведений искусства доисторического времени, такое утверждение непонятно. Его можно объяснить лишь склонностью некоторых ученых все [291] свидетельства, не подкрепляемые литературными источниками, рассматривать как неполноценные. Но такая точка зрения несостоятельна.

Археологические находки, как правило, являются, наоборот, более надежными свидетельствами, чем литературные источники, которые, как известно, очень часто приводят к заблуждениям. Следующие слова Гумбольдта сохраняют свою силу и в наши дни: «Абсолютное отрицание во всемирной истории всех фактов, о которых показания менее определенны, не есть, по моему мнению, весьма удачное приложение филологической и исторической критики».[4] Но именно таким пороком и страдает работа Хаферфильда.

Возможно, что главная вина за эту весьма старую путаницу в вопросе о Касситеридах падает на упомянутое в оригинальном тексте плавание Лициния Красса. Само по себе это плавание к мнимым Касситеридам было абсолютно незначительным событием, в котором нет ничего примечательного. Оно интересно только тем, что было первым плаванием по океану, совершенным римлянином, имя которого сохранила для нас история.

Как мы уже знаем из главы, посвященной Полибию (гл. 29), римляне очень долго избегали плаваний по Атлантическому океану. Но когда Лициний Красс был наместником в Испании (96—93 гг. до н.э.), он задался тщеславной целью разгадать загадку Оловянных островов, о которых тогда в Риме, кроме названия, ничего не знали. Не то сам наместник, не то его сын носивший то же имя, предпринял плавание по океану, во время которого и были обнаружены эти острова. Несомненно, что человек, открывший острова, впал в ту же ошибку, что и Агрикола, который через 180 лет первый остров, встретившийся ему к северу от Британии, принял за пифеев Туле (см. гл. 54). В обоих случаях из-за произвольного отождествления в науку была внесена досадная путаница, продолжавшаяся более 1800 лет. Лициний Красс нашел не Касситериды, а всего лишь расположенные вблизи материка незначительные островки между устьем Миньо и мысом Финистерре на широте Виго и Понтеведры.

Чрезмерное преклонение перед непререкаемой достоверностью письменных источников, как правило, мешало выявить произвольное толкование античными авторами различных географических названий. Герман совершенно прав, отмечая, что «имеется множество географических названий, которые без ведома и желания их носителей меняли свое местоположение. Большей частью это плод заблуждения, которому поддался либо исследователь во время путешествия, либо ученый, сидевший за своим письменным столом. И тот и другой переносили ранее известное название на совсем другой объект».[5]

Это относится не только к некоторым названиям, встречающимся у античных географов, но еще в большей степени ко многим наименованиям, фигурирующим в географии позднего средневековья и начала нового времени, как это еще будет показано ниже. [292]

Мы не знаем, из какой гавани начал свое плавание Лициний Красс, да это и не существенно. Все его «исследовательское путешествие» продолжалось несколько дней, если не несколько часов. Это было такое незначительное событие, что Бергер усомнился в том, мог ли Страбон счесть его достойным упоминания.[6] Поэтому он сам поверил в то, что Красс отправился к подлинным Оловянным островам, то есть в Британию, и считал, что еще до Цезаря один римлянин побывал в этой стране.

И все-таки Бергер впал в заблуждение, ибо только после плавания Красса античные географы совершили нелепую ошибку относительно местоположения Касситерид, разыскивая их у западного побережья Испании. Это было бы невозможно, если бы Красс действительно добрался до Британии или хотя бы до древнего центра торговли оловом, Уэссана. [Уксисаны древних. — Ред.]

Тот факт, что на островах у северо-западного побережья Испании попадалось олово, не должен нас удивлять. Ведь эти острова расположены в непосредственной близости от галисийских месторождений олова, которые, видимо, как раз тогда и были открыты (см. введение к гл. 13).

Это заблуждение частично сохранилось и до наших дней. Некоторые современные исследователи считают островки к северо-западу от Испании подлинными Касситеридами[7] или даже Эстримнийскими островами,[8] на которых, по свидетельству Авиена, тартесцы занимались продажей своего олова.[9] Такое предположение совершенно невероятно. На этих островах нет никаких месторождений олова, и, кроме того, нельзя представить себе, что карфагенскому флотоводцу Гимилькону потребовалось 4 месяца, чтобы добраться до них.[10]

Помимо прочего, название «Касситериды» — кельтского происхождения. Согласно Хольдеру, слог kass в кельтском языке означает превосходную степень, а название «Касситериды» — «очень далекие острова».[11] Совершенно очевидно, что под ним могли подразумевать лишь острова, известные кельтскому миру, на которых действительно имелось олово. Итак, Оловянными островами в океане могла быть только юго-западная Англия и вначале, пожалуй, еще Ирландия.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[470]

К гл. 33 (Касситериды)

Фернандо Колон, ученый сын Колумба, высказал предположение, что древние называли Касситеридами Азорские острова.[12] Эта догадка зародилась, видимо, еще у Мартина Бехайма, а в новое время была подхвачена Гаффарелем.[13] Однако она неправдоподобна, так как на Азорских островах олово никогда не добывалось и к тому же они, несомненно, были неизвестны античным авторам.

Глава 34. Скрибоний Курион на среднем Дунае

(75 г. до н.э.)

Гора Окра — самая низкая часть Альп: там они касаются земли карнов. Через Окру из Акилеи перевозятся товары в так называемый Невпорт; путь этот имеет немного больше четырехсот стадий. Оттуда по рекам товары доставляются к Истру и к прилегающим к нему местностям. Мимо Невпорта протекает судоходная, выходящая из Иллирии река, которая впадает в Сав…[1]

* * *

Курион добрался до Дакии, но не отважился двигаться дальше через дремучие леса.[2]

* * *

В качестве преемника [Аппия Клавдия] был направлен Скрибоний Курион, бывший консулом за год до этого. Он разбил дардан и проник до Дуная. Он также добился чести триумфа и закончил войну в течение трех лет.[3]

* * *

Долгое время река Истр, то есть Дунай, находилась на периферии ойкумены народов, вступивших в исторический период развития. Гомер еще ничего о ней не знал. Только у Гесиода, в VIII в. до н.э., мы впервые встречаем это название.[4] Истр лишь изредка становился причастным к историческим событиям, например в связи с походами Дария (см. гл. 16) и Александра. Правда, эта могучая река, видимо, пленила воображение греков. О ней упоминают Эсхил, Пиндар, Геродот, Аристотель и др. Впрочем, Дунай вызывал несравненно меньший интерес, чем Нил. Древним был известен лишь небольшой нижний отрезок реки, а об остальном течении Дуная распространялись самые странные слухи. Геродот, например, утверждает, будто Истр [294] пересекает всю Европу и среди его притоков некоторые называются Альпис и Карпис.[5] Греческий историк передает также сказку, распространявшуюся фракийскими купцами, которая явно была рассчитана на запугивание конкурентов.[6] Они утверждали, что за пределы нижнего течения Дуная якобы нельзя проникнуть из-за гигантских пчелиных роев, преграждающих путь. Кроме того, на протяжении столетий считалось, что у Дуная наряду с черноморским устьем есть второе устье — на Адриатическом море. По этому поводу укоренилось настолько твердое убеждение, что в поэме об аргонавтах Аполлония Родосского мореплаватели попадают из Понта прямо по Истру в Адриатическое море.[7] Понять, каким образом возникло это убеждение о втором устье Дуная на Адриатике, можно только, если обратиться к географии транспорта.

Как показывает приведенная выше цитата из Страбона, в древности существовал важный торговый путь, который вел от системы Дуная через Бирнбаумский Лес (проход Окра) к Триестскому заливу. Этот путь имел большое значение даже для установившейся с 500 г. до н.э. «дороги янтаря» из Лапландии до Адриатики.[8] В древней торговле выдающуюся роль играли венеты,[9] от которых обычно получали товары тарентинцы.[10] В противовес этому в более позднее время руководящую роль в торговых связях начинает играть основанная в 181 г. до н.э. Аквилея.[11]

Насколько важное значение имел путь через проход Окра, видно из того, что здесь был один из особенно часто используемых европейских волоков для более легкой доставки судов через горы.[12] Впадающая в Саву Лаба была первым водным путем, в который попадали корабли из Адриатики после волока. Характерно, что он назывался Наупортом, то есть «носителем кораблей». У Страбона это название искажено и превращено в Невпорт.

Этот волок, как и во многих других случаях (см. гл. 3 и 26), дал повод для ошибочного представления о втором адриатическом устье Дуная.[13] Мы находим упоминание о втором устье великой реки уже у Эратосфена.[14] То обстоятельство, что северо-западное побережье Адриатики по Дунаю получило название «Истрия», которое сохранилось до наших дней, также свидетельствует о важности прохода, ведущего от этого моря к Дунаю.

Связи между Истрией и Истром можно проследить при помощи археологических находок вплоть до VI в. до н.э. Эти связи были столь оживленными, [295] что ради них была основана особая фактория при впадении Серета в Дунай, западнее Галаца.[15] Впервые название «Истрия» мы встречаем в IV в. до н.э. в «Перипле» Псевдо-Скилака.[16] Ошибочное утверждение, будто Дунай имеет два устья, в особенно своеобразной форме встречается у Помпония Мелы (42—43 гг. н.э.). Он утверждает, будто течение реки По сохраняется в Адриатике «до тех пор, пока она не сталкивается с Истром, который с равной силой устремляется с противоположного берега».[17] Плиний был первым, кто определенно отрицал существование Адриатического устья Дуная.[18] Тем не менее эта сказка сохранилась вплоть до средневековья. Один схоласт еще в XII в. писал следующее:

«Истр течет с Герцинийских гор; река судоходна с самых истоков. Он разделяется на два рукава, из которых один вливается в Понт, а другой — в Адриатику».[19]

Как отзвук этого ошибочного представления, до нашего времени сохранилось лишь название полуострова «Истрия».

Не считая купцов, которые, торгуя янтарем, возможно, еще в весьма отдаленные времена доходили до среднего течения Дуная и даже значительно дальше, первыми жителями Средиземноморья, достигшими этого района, были отряды римских войск под командованием Скрибония Куриона. Они проникли сюда во время похода против паннонийцев в 75 г. до н.э. Переправиться через реку римский полководец не решился, так как его пугали дремучие леса в стране дакийцев.

Вначале, видимо, никто не думал, что большая река, протекавшая примерно по территории современной Венгрии, тождественна Истру. Ей даже присвоили новое название — «Данубий», которое впервые встречается у Цезаря.[20]

Некоторое время считалось, что Данубий впадает в океан. По крайней мере Диодор называет Дунай и Рейн величайшими реками, текущими в океан.[21] Согласно Мюлленгофу, название «Истрос» — фракийско-греческого происхождения, а название «Данубий» — кельтско-римского.[22]

Во время военных операций Августа в Паннонии[23] в 35—34 гг. до н.э. римляне захватили Сискиго и предприняли дальнейшее наступление, в результате которого граница империи была отодвинута до Дуная. В связи с этим окончательно подтвердилась правильность предположения, высказанного [296] Саллюстием,[24] что «Истр, пока он омывает германские земли, называется Данубием».

Писатели более позднего периода (Гораций, Овидий, Страбон и др.) употребляют оба названия — Истр и Данубий — попеременно, без какой бы то ни было системы в одном и том же значении. Только Плиний различает верхнее течение «до границы Иллирии», которое он называет Данубием, от нижнего течения, или Истра.[25]

Истоки Дуная Геродот искал в Пиренеях.[26] Позднее в большинстве случаев считали, что они находятся в Альпах. Лишь через 6 столетий после Скрибония Куриона Тиберию удалось внести некоторую ясность в географию области истоков Дуная и установить, что они берут начало в Шварцвальде (см. гл. 39).[27]

В дальнейшем еще несколько римских полководцев проникли в область среднего Дуная; так, например, между 20 и 1 гг. до н.э. там побывал один полководец, от имени которого в дошедшей до нас надписи[28] сохранился лишь слог «cius». Возможно, что речь идет о Публии Сульпиции Квирине, который в 12 г. до н.э. был римским консулом.[29] Один неизвестный полководец Августа совершил в 8 г. до н.э. военный поход за Дунай,[30] о котором не сохранилось никаких подробностей. Позднее область Дуная стала полем действия римских войск.[31]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[470]

[…]

К гл. 34 (Сульпиций Квирин)

Упомянутый в конце главы Сульпиций Квирин, который был консулом в 12 г. до н.э. и, вероятно, возглавлял военный поход на Дунай, идентичен «попечителю земель» Квиринию из «Евангелия от Луки». В 3 г. до н.э. Квириний был проконсулом в Сирии.

Глава 35. «Индийцы» в Германии и Галлии

(62 г. до н.э.)

Наряду с естествоиспытателями и Гомером Корнелий Непот, более поздний, а поэтому надежный автор, доказывает, что вся земля омывается морем. Свидетелем этого он выставляет Квинта Метелла Целера, который сообщил следующее. Будучи проконсулом в Галлии, он получил в дар от ботского царя[1] нескольких индийцев. Когда он стал допытываться, откуда они прибыли, он узнал, что их занесло штормом из индийских морей, и, переплыв промежуточные пространства, они, наконец, достигли германского берега. Следовательно, за Каспийским морем находится не суша, а океан, однако остальные области этой зоны покрыты вечным льдом и поэтому необитаемы.[2]

* * *

Квинту Метеллу Целеру, товарищу Луция Афрания по консульству и в то же время проконсулу Галлии, царем свевов были подарены индийцы, которые в торговых целях плыли из Индии и были прибиты бурей к берегам Германии.[3]

Имеются сведения, что во времена германских императоров к германскому берегу прибило индийский корабль с индийскими купцами.[4]

* * *

В году 1353,[5] во времена Фридриха Барбароссы, в Любек, город в Германии, прибыло, как сообщают, каноэ, напоминавшее большую барку, с некими индийцами. Они прибыли, по-видимому, с побережья Баккала [Ньюфаундленд и Лабрадор], которое находится на той же широте, что и германский берег.[6] [298]

* * *

В утерянном труде Корнелия Непота сообщается приведенный выше рассказ, заимствованный Помпонием Мелой и Плинием.[7] Наши современные географические сведения заставляют нас утверждать, что этот рассказ не может быть верен: индийские купцы, разумеется, не могли быть отнесены штормом к берегам Германии. Однако из-за сообщения Корнелия Непота представление о том, что один и тот же океан омывает берега Индии и Восточной Азии на западе и берега Западной Европы на востоке, получило в средние века сильную поддержку.

Было бы, однако, неправильно считать неправдоподобным все это сообщение только на том основании, что в сохранившемся до нас виде оно невероятно с географической точки зрения. Напротив, достоверность самого рассказа весьма велика; только Корнелий Непот сделал из него неправильные выводы. Об «индийском» происхождении чужеземцев, конечно, не может быть и речи. Успехи индийцев в мореплавании были весьма скромными, и истории неизвестно ни одного случая, когда индийское судно достигло бы Атлантического океана. Но во времена Римской империи и в течение всего средневековья слово «Индия» было собирательным понятием для всего экзотического. Все непривычное, что не поддавалось объяснению, очень часто просто называли «индийским». Это название не должно нас смущать, и мы вправе искать для него подходящее объяснение. Такое объяснение найти нетрудно, и оно настолько правдоподобно, что у нас есть основания говорить о его достоверности.

Мнимых «индийцев» следует, видимо, рассматривать как первое письменное свидетельство появления в Старом свете посланцев Нового света!

История знает немало случаев, когда потерпевших кораблекрушение туземцев из Северной Америки или Гренландии относило в западноевропейские воды. В Норвегии, на островах к северу от Великобритании и в других местах побережья Европы нередко прибивало к берегу эскимосские каяки, пустые или с мертвым и живым экипажем. Эти примитивные лодки, угнанные в море штормом, попав в незнакомые воды, не могли вернуться обратно, и их носило по океану до тех пор, пока ветер и волны не выбрасывали их где-нибудь на берег. Такие выброшенные на берег эскимосские каяки хранятся, например, в этнографическом музее в Мюнхене, а также в музеях Эдинбурга и Абердина. Некоторые из них находятся в Тронхеймском соборе, в церкви в Бурра на Оркнейских островах и в других местах,[8] как отметил Плишке в своих специальных исследованиях.[9]

Подобные происшествия известны нам только из истории. Один случай произошел во времена императора Барбароссы (см. приведенную выше [299] цитату), другой — в 1507 или 1509 г. у Руана, где была подобрана лодка с одним живым эскимосом и 6 трупами,[10] третий — в 1577 г. у побережья Нидерландов. О других происшествиях сообщает Гумбольдт, причем два из них, относящиеся к 1682 и 1684 гг., представляют особый интерес. Гумбольдт упоминает также о найденном эскимосском каяке, хранящемся в Обществе рыбаков в Любеке.[11]

И в других морях суда иногда относило течением на очень большие расстояния. О двух таких случаях на Канарских островах рассказано выше (см. гл. 19). Совершенно необычайный, из ряда вон выходящий случай описал Коцебу после своего кругосветного плавания. В 1813 или 1814 г. туземцы с Каролинских островов дрейфовали в каноэ по Южным морям в течение 8 месяцев. Они питались рыбой и доставали менее соленую воду из морских глубин до тех пор, пока наконец не пристали живыми к островам Радак.[12] На еще более далекие расстояния, чем эскимосские каяки, относило нередко японские рыбачьи лодки. Только за 70 лет XIX в. было зарегистрировано не менее 10 случаев, когда японские джонки относило в североамериканские воды; люди при этом, разумеется, почти всегда погибали.[13] В 1924 г. автор показал в специальном исследовании, какие важные выводы о распространении поселений на земном шаре можно сделать из подобных происшествий.[14] Такую же тему позднее широко разработал Тейбер и подкрепил свое толкование совершенно точными фактами.[15]

Если принять во внимание, что трупы индейцев, найденные в лодках, прибитых к берегам Азорских островов, послужили для Колумба доказательством того, что на западе имеется еще какая-то земля,[16] то становится ясно, как обстояло дело с «индийцами» Корнелия Непота. Естественно, что объясниться с этими людьми было невозможно, поэтому их, не долго думая, назвали индийцами. И поскольку другой причины для такого дальнего плавания по морю найти не могли, то им просто приписали прибытие в Германию с торговыми целями.

Приведенное выше толкование этого странного рассказа, безусловно, оправдано. Остается только неясным, как отнесенные к берегу эскимосы могли [300] оказаться во владениях свевского царя. Свевы жили тогда далеко в глубине страны, примерно в районе Майна. В остальном же в этом событии все ясно. Между прочим, свевский царь, подаривший «индийцев» римскому проконсулу в Галлии, не мог быть не кем иным, как знаменитым Ариовистом, получившим широкую известность благодаря Цезарю, ибо в 62 г. до н.э., когда произошло рассматриваемое событие, он уже был вождем племени свевов.[17]

Не исключено, хотя и менее вероятно, что очутившиеся на Европейском материке люди были не эскимосами, а индейцами из Северной Америки. Правда, эти индейцы очень редко выходили в море, лишь изредка появляясь в нем в качестве рыбаков. Впрочем, все же есть некоторая вероятность того, что «индийцами» 62 г. до н.э. были представители красной расы, ибо именно трупы индейцев побудили Колумба отправиться на поиски неизвестных стран и народов.

Как связан с этим событием находящийся в Лувре древнеримский сосуд, на котором изображена якобы голова индейца, автор судить не берется.[18] Этот вопрос, во всяком случае, заслуживает тщательного специального исследования.

Глава 36. Поход Цезаря в Британию

(55—54 г. до н.э.)

(IV, 20) Хотя лето уже подходило к концу и в этих местах ввиду северного положения Галлии зимы наступают рано, однако Цезарь решил предпринять поход в Британнию, так как знал, что почти во все войны с Галлией оттуда посылались подкрепления нашим врагам; если бы даже время года оказалось недостаточным для ведения войны, то он все-таки считал очень полезным для себя хотя бы только вступить на этот остров, познакомиться с его населением и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах. Все это галлам было почти неизвестно. И действительно, туда не заходит без крайней нужды никто, кроме купцов, да и они знакомы исключительно с морским побережьем и местностями, лежащими против Галлии. Поэтому хотя он (Цезарь) пригласил к себе отовсюду купцов, но не мог дознаться от них, ни какова величина острова, ни какие народности его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, ни, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот.

(21) Чтобы осведомиться обо всем этом до начала своего предприятия, он предварительно посылает туда с военным кораблем Гая Волузена, которого считал подходящим для этой цели. Ему он поручает произвести все необходимые разведки и затем как можно скорее вернуться. Сам же со всем войском отправляется в страну моринов, так как оттуда была кратчайшая переправа в Британнию. Здесь он назначил сбор всех кораблей из соседних местностей и флота, построенного им прошлым летом для войны с венетами… Волузен осмотрел все пункты, насколько это было для него возможно, так как он не решался сойти с корабля и довериться варварам. На пятый день он вернулся к Цезарю и доложил обо всех своих наблюдениях…

(23) Отдав эти распоряжения, Цезарь дождался подходящей для плавания погоды и около третьей ночной стражи снялся с якоря; при этом коннице он приказал отправиться к дальней гавани, сесть на корабли и следовать за ним… Сам он достиг с первыми кораблями около четвертого часа дня Британнии и заметил, что там на всех холмах расставлены вооруженные неприятельские отряды. [Короткий военный поход…] [302]

(28) Когда, таким образом, мир был упрочен, на четвертый день после прибытия в Британнию те восемнадцать кораблей, которые, как выше было указано, перевозили конницу, вышли при тихом ветре из верхней гавани. Когда они уже приближались к Британнии и были видны из лагеря, вдруг поднялась такая буря, что ни один из них не был в состоянии держаться курса, но одни были отнесены к месту своего выхода, а другие выбросились с большой для себя опасностью к нижней части острова, которая лежала ближе к западу. Но, когда они стали на якорь и их стало заливать водой, они по необходимости должны были, несмотря на темную ночь, выйти в открытое море и направиться к материку.

(29) В ту же ночь случилось полнолуние: а этот день обыкновенно вызывает в Океане сильнейшие приливы, что нашим не было известно. Таким образом, единовременно и военные корабли, на которых Цезарь организовал переправу войска и теперь приказал вытащить их на берег, заливало волнами, и стоявшие на якоре грузовые бросало в разные стороны бурей, так что у нас не было возможности ни управлять ими, ни подавать, где нужно, помощь. Значительное число кораблей разбилось, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызывало большую панику во всем войске. Действительно, других кораблей для обратного перевоза не было; равным образом совершенно недоставало нужных материалов для починки судов; и, наконец, так как все были уверены, что придется зимовать в Галлии, то в этой местности не заготовили провианта на зиму…

(31) …Дерево и медь с тех кораблей, которые получили особенно тяжелые повреждения, [Цезарь] приказал употребить на починку остальных, а другой необходимый материал привезти с материка. Таким образом, при чрезвычайно ревностной работе солдат он лишился только двенадцати кораблей, а остальные снова были приведены в достаточную пригодность…

(36) Ввиду приближения равноденствия и дурного состояния кораблей [Цезарь] не считал благоразумным подвергать свои войска опасностям плаванья в период зимних бурь. А сам он выждал подходящей погоды и вскоре после полуночи снялся со своим флотом с якоря. В общем все его суда благополучно достигли материка, и только два грузовых не дошли до тех же гаваней, что и остальные, они были отнесены несколько ниже…

(V, 1) В консульство Луция Домиция и Аппия Клавдия Цезарь уехал из зимнего лагеря в Италию, как он это делал ежегодно, предварительно приказав легатам, которых он поставил во главе легионов, озаботиться во время зимы постройкой возможно большего количества новых судов и ремонтом старых… [303]

(2) Похвалив солдат и руководителей работ, он дал им необходимые указания и приказал собраться всем к гавани Иции, откуда, как он знал по опыту, была самая удобная переправа в Британнию, находившуюся приблизительно в 30000 шагов от материка.

(5) Цезарь прибыл с легионами к гавани Иции. Здесь он, узнал, что шестьдесят судов, построенных в стране мельдов, были отброшены бурей и, не будучи в состоянии держаться курса, вернулись на место своего выхода; остальные суда он нашел готовыми к плаванью и вполне снаряженными…

(7) Он пробыл здесь около двадцати пяти дней, так как отплытие задерживалось северо-западным ветром, который обыкновенно дует здесь значительную часть года… Наконец, дождавшись подходящей погоды, он приказал пехоте и коннице садиться на корабли…

(8) А сам он с пятью легионами и с таким же количеством всадников, какое он оставил на материке, при заходе солнца снялся с якоря и вышел при легком юго-западном ветре. Но после полуночи ветер прекратился. Цезарь не мог поэтому держаться курса, но был очень далеко отнесен в сторону течением, так что на рассвете увидал Британнию далеко позади влево. Тогда, следуя снова в обратном направлении, он приказал усиленно грести, чтобы достигнуть той части острова, которая была, ему известна по прошлому лету как самая удобная для высадки. Солдаты обнаружили при этом весьма похвальную выдержку. Тяжелые грузовые суда при их неустанной гребле сравнялись ходом с военными кораблями. Все корабли достигли Британнии около полудня, но врага там пока еще не было видно…

(13) Остров имеет форму треугольника, одна сторона которого расположена против Галлии. Один ее угол, где лежит Кантий [Кент] и куда пристают почти все корабли, приходящие из Галлии, обращен на восток, а другой, нижний, — на юг. Эта сторона имеет в длину около пятисот миль. Другая, западная, сторона, обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния; как полагают, она вдвое меньше Британнии; она находится в таком же расстоянии от Британнии, как Британния от Галлии. На полпути лежит остров, по имени Мона [Англси]; полагают, что там же есть и еще несколько небольших островов; о некоторых из них многие писатели сообщают, что там во время зимнего солнцеворота тридцать суток продолжается ночь. Но мы в своих расспросах таких сведений не получали и только на основании точных измерений посредством водяных часов видели, что ночь там короче, чем на материке. Длина этой стороны, по мнению вышеупомянутых писателей, семьсот миль. Третья сторона обращена на север, но ее угол обращен главным образом к Германии. Она простирается будто бы на восемьсот миль в длину. [304] Таким образом, весь остров в окружности имеет две тысячи миль.

(14) Наиболее цивилизованные из всех этих народов — жители Кантия, местности целиком береговой, и их образ жизни немногим отличается от галльского. Жители внутренней части Британнии большей частью не засевают полей, а питаются молоком и мясом и одеваются в шкуры…

(18) Поняв план врагов, Цезарь двинулся со своим войском к реке Тамезису [Темза], в страну Кассивеллауна. Эту реку можно перейти вброд только в одном месте, и то с трудом… [Следует военный поход против Кассивеллауны.]

(23) По получении заложников он отвел войско назад к морю; там он нашел корабли отремонтированными и спустил их на воду. Так как у него было много пленных и несколько кораблей погибло от бури, то он решил перевозить войска на материк в два приема… но чтобы самое время года, именно близость равноденствия, не помешало ему отплыть, он по необходимости посадил солдат теснее, и когда наступило полное затишье, он в начале второй стражи снялся с якоря и на рассвете благополучно достиг суши со всей своей эскадрой…[1]

* * *

Цезарь был первым римлянином, перешедшим через Рейн. В консульство Помпея и Красса он даже переправился в Британию… Древним грекам и римлянам даже существование этой страны было неизвестно; более поздние сомневались, материк ли это или остров. [Он вернулся], не добившись никакой пользы ни для себя, ни для своего государства, кроме славы, что он совершил поход на этот остров…

Когда наступило время года, благоприятное для мореплавания, он снова переправился в Британию под предлогом, что жители не доставили обещанного числа заложников (ибо они не верили, что после неудавшейся первой попытки он предпримет вторую). В действительности же у него было серьезное намерение захватить остров, так что, не имея этого повода, он придумал бы другой. Он высадился в том же месте, что и в первый раз… [Два столкновения и победное шествие римлян к Темзе. Заключение мира.] Цезарь отплыл с острова, но оставив там своего войска, ибо ему казалось рискованным оставить его зимовать в чужой стране.[2]

* * *

Несмотря на подвиг Пифея (см. гл. 20), даже через 300 лет после его свершения Британия была очень мало известна народам Средиземноморья. На протяжении двух тысячелетий ирландские и британские месторождения олова [305] играли важнейшую роль в средиземноморских странах, особенно при выплавке бронзы. Однако к концу этих двух тысячелетий страна, где находились месторождения олова, была известна только по названию. О плавании Пифея либо забыли, либо, без всякого основания, относились к нему с недоверием. Беспримерно, что страна, имевшая столь большое значение для хозяйственной жизни Средиземноморья, так долго оставалась неизученной. Оловянные острова (см. гл. 33) были окружены такой же тайной, как Индия.[3] Мы сталкиваемся с различными удивительно нелепыми и искаженными сообщениями о Британии, например с утверждениями, что до Цезаря об этой стране ничего не было известно.[4]

Решившись дважды пересечь с войском зловещее для римлян Северное море, чтобы проникнуть в загадочную страну, Цезарь, бесспорно, совершил великое и отважное предприятие. Лишь благодаря походам Цезаря началось географическое освоение Британских островов и открылась новая важная эпоха географических исследований Западной Европы.

В трудах Цезаря военные события занимают, разумеется, главное место, тогда как географическим и этнографическим сведениям отводится второстепенная роль. Кроме того, сам Цезарь дошел только до Темзы. Все прочие сведения об острове и его жителях носят общий характер и основаны на слухах.

Странным представляется упоминание о том, будто даже на побережье Галлии у купцов нельзя было узнать ничего достоверного о Британии. Ведь между Британией и материком должны были издавна существовать значительные торговые связи. Сам Цезарь говорит о кораблях, совершавших регулярные плавания из Галлии в Кент. Об этих древних водных путях сообщения упоминает и Страбон.[5]

Следовательно, сведения, полученные Цезарем, не соответствовали действительности. Невероятно, чтобы, как это было рассказано Цезарю, в Западной Галлии в те времена так мало знали о стране, родственное население которой во время войны часто оказывало галлам вооруженную поддержку. Очевидно, галльские купцы не хотели слишком много рассказывать римлянам, подобно тому как за 80 лет до этого хитрые купцы из Массилии не пожелали ничего сообщить Сципиону и Полибию о своих доходных торговых связях со Страной олова, притворяясь, будто ничего о ней не знают.[6] Именно из-за высокой доходности торговли оловом занимавшиеся ею купцы держали свое дело в тайне и ко всем, кто пытался что-нибудь о нем проведать, относились весьма холодно. Все сведения, которые римляне хотели получить о Британии, они вынуждены были добывать на основе личных наблюдений. [306]

Поэтому поход Цезаря открыл перед географией новые пути и заложил основу для позднейших более подробных исследований, которыми занялся Агрикола (см. ниже, гл. 54). Хотя сам великий полководец, бесспорно, ставил перед собой только военные и политические цели, он все же был первым известным истории римлянином, который значительно расширил географические знания своего века, причем одновременно о двух областях земного шара — о нижнем Рейне и о Британских островах.

Первый поход в Британию продолжался лишь с конца августа до середины сентября 55 г. до н.э. и был, видимо, неудачным. Правда, этого не видно из изложения событий Цезарем, но такой вывод можно сделать из совершенно определенных признаний Диона Кассия. Второй поход поддержал славу римского оружия, но тоже не привел к желанной цели — покорению Британии. Он продолжался большую часть лета 54 г. до н.э.

По вопросу о пунктах отправления и высадки обеих военных экспедиций в Британию имеется обширная литература, в результате которой возникли самые различные точки зрения. Гавань Ицию, где начался поход, отождествляли то с Булонью, то с Виссаном, то с Кале или Сангатом. В своем тщательном исследовании Геллер[7] доказал, что самым вероятным пунктом отправления представляется Виссан, причем так называемый «portus ulterior» (отдаленнейшая гавань), где на корабли была посажена конница Цезаря, следует, видимо, отождествлять с Сангатом. Значительно больше разногласий вызывает место высадки римских войск в Англии. Камбден, Халлей, Ренпель и Гест указывают на Дил,[8] д’Анвилль высказывается в пользу Хайта,[9] Эйр[10] — в пользу Певенси, куда в 1066 г. пристали корабли Вильгельма Завоевателя, Левин называет Ромнимарш.[11] Геллер в своем подробном исследовании доказывал, что флот Цезаря 27 августа 55 г. до н.э. по юлианскому календарю, бесспорно, объехал мыс Южный Форленд у Дувра и пристал, очевидно, у Дила.[12] Доукер, однако, считал более вероятной высадку в Сандуиче или Ричборо.[13]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[470]

[…]

К гл. 36 (Цезарь в Британии)

Перевод фразы из Цезаря «были вскоре после этого разбиты в море» вызывает сомнение. В другой передаче этого места говорится «были унесены в море». В рукописях чередуются слова delatae и delelae [в русском переводе «были отнесены несколько ниже». — Ред.]

Глава 37. Поход Элия Галла в Аравию

(25 г. до н.э.)

По моему приказу и под моей защитой почти одновременно было отправлено два войска — в Эфиопию и в Счастливую Аравию. Большое количество врагов из обоих этих народов пало в битве, несколько городов было захвачено. В Эфиопии достигли города Напата, очень близко возле Мероэ. В Аравии войско проникло до границы савеев и достигло города Мариаба.[1]

* * *

(22) Многие особенности этой страны [Аравии] сделались известны нам благодаря недавнему, в наше время совершенному походу римлян против арабов, причем римлянами предводительствовал Элий Галл. Этот последний послан был Кесарем Августом с целью исследовать и арабов, и эфиопские народы, и земли их. Кесарь понимал, что лежащая подле Египта Троглодитика граничит с эфиопскими областями и что Арабский залив, отделяющий арабов от троглодитов, очень узок. Итак, он решил или сделать их своими друзьями, или покорить. Ко всему этому присоединилось то обстоятельство, что народы эти с древнейших времен считались очень богатыми, так как они выменивали золото и серебро на свои благовония и драгоценные камни и из получаемых таким образом сокровищ не тратили ничего на иноземные товары. Таким образом, Кесарь Август рассчитывал или приобрести богатых друзей, или победить богатых врагов. Кесаря ободряла, кроме того, надежда на друзей его набатеев, обещавших помогать ему во всяком предприятии.

(23) С такими соображениями и надеждами Галл предпринял поход; но он был обманут правителем набатеев Силлаем, который обещал ему быть проводником, все доставлять, во всем содействовать, а между тем везде действовал коварно, не указывал верного пути ни по морю, ни по суше, вел его длинными, трудными, окольными путями, по лишенным всего необходимого областям, вдоль берегов незаселенных, с подводными камнями, мелких, подвергавшихся [308] прибою волн; наибольший вред, однако, терпело войско в этих странах от приливов и отливов. Впрочем, первая ошибка состояла в том, что были сооружены большие суда, между тем как морской войны и не было и не могло быть. Арабы, и на суше не очень воинственные, — они лучшие торгаши и купцы, нежели воины, — еще менее искусные солдаты на море…

…Претерпев много бед, Галл прибыл только на пятнадцатый день в деревню Белую (Leuke Kome), большое торжище набатеев, он потерял множество кораблей, несколько вместе с экипажем вследствие несчастного плаванья, а не нападения врагов. Причиной этих бедствий было недоброжелательство Силлая, утверждавшего, что войско не может быть проведено сухим путем в деревню Белую, в которую и из которой купцы совершают путь безопасно и удобно в Скалу и из Скалы [правильнее от скалы к скале. — Ред.] с таким количеством людей и верблюдов, что караваны их не отличаются от армии.

(24) Он [царь Обода] предоставил все произволу своего наместника, Силлая; а этот последний вел все дела с коварством и старался, как я полагаю, исследовать страну и покорить вместе с римлянами некоторые города и племена арабов, а потом, по истреблении римлян голодом, болезнями, трудами и другими бедами, приготовленными для римлян с помощью хитрости, сделаться самому всеобщим повелителем. Итак, Галл дошел до деревни Белой, когда войско его заболело уже цингой и слабостью ног — две местные болезни; у одних солдат был паралич рта, у других — ног вследствие особенных свойств воды и трав. Все это заставило Галла провести в той деревне лето и зиму для поправления здоровья солдат… Выступивши с войском из деревни Белой, Галл проходил благодаря вероломным проводникам по таким местностям, что даже вода была везена на верблюдах. Много дней спустя после этого Галл прибыл в землю Ареты. …Измена Силлая затруднила переход и через эту страну. В течение тридцати дней шел Галл по местностям, лишенным путей и доставлявшим только полбу, немного фиников и [животное. — Ред.] масло вместо оливы. Ближайшая страна, в которую он пришел, населена была кочевниками, а большею частью совершенно пустынна; называлась она Арареной, а царь ее — Сабом. На переход и через эту землю, также не имеющую путей сообщения, потребовалось пятьдесят дней, пока он не прибыл в город Неграны (?), в мирную и плодородную область. Царь бежал, и город был взят при первом приближении к нему. На шестой день после этого войско достигло реки… [Здесь произошло сражение, окончившееся победой римлян.] Вскоре после этого завоеван был также покинутый царем город Аска. Отсюда Галл перешел к городу Афрулле, который был взят без боя и снабжен гарнизоном. Запасшись хлебом, финиками и другими предметами, он прибыл к городу Мариабе, принадлежавшему [309] народу рамманитов, подчиненному царю Иласару. После шестидневной осады Галл вынужден был по недостатку воды отступить. Здесь он находился, как говорили пленные, на расстоянии двух дней от земли, доставлявшей благовония. По вине проводников Галл прошел этот путь только в шесть месяцев. Об обмане проводников он узнал поздно, только на возвратном пути, который он совершил по другому направлению. На девятый день Галл пришел в Неграны, где произошло сражение, оттуда одиннадцать дней спустя он прибыл к Семи источникам… Отсюда через мирную область Галл пришел к деревне Хаалле, а потом к другой, лежащей на реке Малофе; дальнейший путь шел через скудно орошенную пустыню до деревни Эгры, которая лежит у моря в земле Ободы. Весь обратный путь он совершил в шестьдесят дней, употребивши вначале на тот же путь шесть месяцев. От Эгры войско прибыло в Мышиную гавань [Миосгормос. — Ред.] через одиннадцать дней, оттуда Галл перешел в Копт и наконец спустился в Александрию со всеми способными к военной службе людьми; остальные солдаты его погибли не от врагов, но от болезней, трудов, от голода и дурного состояния дорог, от войны погибло только семь человек (!). По этим причинам поход принес мало пользы для исследования этих земель, хотя все-таки некоторая польза была. Виновником неудач должен считаться Силлай…

(XVII, 1, 53). Если бы Силлай не изменил ему, то Элий Галл легко завоевал бы всю Счастливую Аравию.[2]

* * *

Элий Галл, наместник Египта, вторгся в так называемую Счастливую Аравию, над которой властвовал Саб. Вначале никого не было видно и поход был тягостен. Пустыня, жара и плохая вода доставляли войску такие мучения, что большинство погибло. Кроме того, на них напал мор, который был иным, чем обычный. Вначале он поражал голову, которая совершенно высыхала, отчего большинство тотчас же погибало. У выживших болезнь затем поражала остальное тело и охватывала ноги, которые приводила в ужасное состояние. Ничего не помогало, только если пить вино, смешанное с маслом, а также натирать им кожу. Но это могли делать лишь немногие, ибо ни вина, ни масла страна не производит и запасы их у войска были невелики. При этом бедствии на них еще напали враги, которые прежде всегда оказывались побежденными, как бы часто ни возобновляли они свои атаки, а также потерявшие несколько укрепленных мест. Вследствие мора враги не только отняли у римлян все, но и изгнали остатки их войска из страны. Это были первые, а может быть, и единственные [310] римляне, которые в качестве врагов так далеко вторглись в эту часть Аравии, ибо они достигли крупного города Атулия.[3]

* * *

До сих пор только Элий Галл, происходивший из сословия всадников, привел римских воинов в эту страну, ибо Цезарь, сын Августа, видел Аравию только издали. Галл разрушил не упоминавшиеся прежними писателями местности Неграна, Неструм, Неска, Магузум, Каминакум, Леберия и упоминаемую выше Марибу [у Эль-Фари], которая имеет в окружности 6000 шагов, а также Карипету, самый далекий город, которого он достиг. Остальное он рассказывает на основании собранных им сведений: кочевники занимаются скотоводством и охотой, остальные производят пальмовое вино и кунжутное масло, как индийцы. Наиболее многочисленны гомериты. Страны минеев богаты насаждениями пальм и других деревьев, но их главное богатство составляют стада скота. Кербаны, аграи и особенно хатрамотиты сильнее в военном отношении, однако у карраев самые большие и наиболее плодородные пашни, а сабеи наиболее зажиточны из-за богатства их лесов благовонным деревом, а также благодаря золотым приискам и производству меда и воска.[4]

* * *

В это время он [Ирод] послал в помощь Кесарю 500 своих лучших телохранителей, которых Элий Галл повел к Красному морю и которые оказали ему большие услуги.[5]

* * *

Благодаря своеобразию своей природы Аравия во все времена была хорошо защищена от захватнических вторжений. На большей части полуострова могли обитать только кочевые племена, и лишь юго-восточные его районы отличались богатой природой; на высоких горах выпадали обильные осадки, что создавало условия для хорошего орошения. Здесь, в нынешнем Йемене, в Arabia Felix [Счастливой Аравии. — Ред.] древности, наряду с различными другими природными богатствами было много ладана, и еще египтяне с давних пор поддерживали связь с этой страной (см. гл. 1). В последнее тысячелетие до нашей эры здесь достигло расцвета государство сабеев. Сабейские мореплаватели, возможно, совершали такие же подвиги, как финикияне в Средиземном море, но об этом, к сожалению, почти никаких сведений не сохранилось (см. гл. 55).

В отдаленные времена эта страна была богата золотом, но теперь рудники почти истощились. Примерно на расстоянии 1 1/2 часов на запад от столицы Мариаба, или Сабаи (ныне Мариб), расположенной на плоскогорье у 15°26' с.ш. [311] и 45° 16' в. д., на высоте 1160 м над уровнем моря находилось большое искусственное водохранилище, регулирующее орошение обрабатываемых земель. Оно было создано еще между 1000 и 700 гг. до н.э. перекрытием прохода в скалах в Вади-Денне и просуществовало больше 1000 лет.[6] После того как еще в 450, а затем в 542 г. н.э. произошли два прорыва плотины, третий, случившийся немногим позже, привел к полному разрушению этого сооружения, и некогда плодородная страна превратилась в пустыню.

Неоднократно иноземцы пытались подчинить себе Аравию. Ассирия, Персия, Эфиопия, Рим много раз то с большим, то с меньшим успехом стремились к покорению Arabia Felix. Порой это удавалось на некоторое время: в 740 г. до н.э. Тиглату Паласару III, в 670 г. Асархаддону,[7] позже Дарию[8] и в период раннего средневековья Эфиопии. Но чаще всего такие попытки терпели крушение или имели кратковременный успех: бескрайние аравийские пустыни и усеянное скалами море обеспечивали стране прекрасную естественную защиту.

Римляне неоднократно пытались завоевать Аравию. Еще Помпей, ведя войну в Сирии, хотел выйти к Красному морю и подчинить себе часть Аравии. Он, однако, совершил лишь небольшой поход до Петры (в Вади-Муза). Когда после битвы у мыса Акций (2 сентября 31 г. до н.э.)[9] Египет стал римской провинцией, император Август, хотя он в общем не был сторонником безудержной захватнической политики, пожелал завоевать для Римской империи также и часть Аравии, особенно Arabia Felix, богатства которой, видимо, сильно переоценивались. «Он, очевидно, рассчитывал захватом безмерно богатой Аравии добыть средства, необходимые ему для содержания армии и для управления, не обременяя римских граждан непривычными налогами… То, что купец отвез туда, солдат должен был отвоевать».[10] Среди склонной к авантюрам и жадной к добыче «золотой молодежи» Рима этот план должен был в то время вызвать настоящую золотую лихорадку.[11] Это настроение, господствовавшее в Риме, нашло отражение в сатирической оде Горация «К Икцию» и в его сравнении «никогда еще не терпевших поражение» врагов Рима сабеев с массагетами.[12]

Поход совершался в основном в 25 г. до н.э. Это была одна из самых тяжелых неудач, которые когда-либо знала военная история Римской империи, и единственной ее причиной следует признать недостаточное знакомство римлян с природой той страны, с которой они собирались воевать. К данному [312] случаю особенно подходит упрек Гардтхаузена, утверждавшего, что «римляне неоднократно именно во время своих войн на Востоке… обнаруживали поразительное незнание географических условий».[13]

Шпренгер полагает, что Август, прежде чем начать поход в Аравию,[14] организовал разведку, что, казалось, было бы вполне естественно. Но это предположение повисает в воздухе. Не сохранилось никаких следов подобной подготовки.[15] Об обширных пустынях Аравии никто из римлян, очевидно, не имел ни малейшего представления, и поэтому исходным пунктом экспедиции было выбрано место, расположенное слишком далеко к северу. Вместо того чтобы совершить погрузку войска на суда на западном побережье Красного моря, например в Беренике, а высадку — в Аравии, далеко на юге, суда вышли в море из Клеопатриса в Суэцком заливе (недалеко от современного Суэца), а высадка состоялась в Левкэ-Комэ («Белой»), которая находилась, очевидно, возле устья Вади-Хамда, против Миосгормоса.[16] Здесь еще сохранились следы древнего поселения.

Чтобы от Левкэ-Комэ добраться до Счастливой Аравии, естественно, нужно было предпринять многомесячный поход через пустыню. А поскольку дело происходило летом, проводник, безусловно, стремился выбрать путь, проходящий мимо редких в этой стране водных источников. Видимо, он выбрал так называемый «Сератский путь».[17] Элий Галл, который совсем не был подготовлен к подобным тяготам, возложил вину за тяжелые природные условия страны на несчастного проводника Силлая и считал, что тот преднамеренно завел его в особо пустынные и безлюдные области. Страбон, который был близок к Элию Галлу, чрезмерно сетует на «предательство» арабского проводника, как это, бесспорно, делал и сам полководец, чтобы снять с себя ответственность за совершенно недостаточно или даже вовсе неподготовленный поход, оказавшийся поэтому неудачным. Некоторые народы вообще склонны все свои военные неудачи объяснять «предательством». В катастрофе в Тевтобургском Лесу было повинно «предательство» Арминия, в капитуляции Меца в 1870 г. — «предательство» Базена! Для Элия Галла «предателем» и козлом отпущения стал невинный Силлай. Позднее в наказание за бескрайние пустыни и скалистые берега Аравии бедного Силлая обезглавили в Риме!

Несмотря на жестокие лишения и неимоверное напряжение всех сил, осложненное свирепой чумой, опустошавшей воинские ряды, римлянам все же удалось подойти вплотную к «Счастливой Аравии». К юго-востоку от столицы Мариаба (Мариб) в сражении у реки Гзел-эль-Кадир[18] арабы потерпели поражение. Но и после этой победы, непосредственно перед достижением [313] цели, римское войско из-за недостатка воды, вражеских атак и эпидемии цинги вынуждено было в сентябре 25 г. до н.э. начать отступление. Оно проходило гораздо быстрее, чем наступление, но сопровождалось, видимо, огромными человеческими жертвами, ибо даже в приукрашенном изложении Страбона говорится, что лишь остатки войск вернулись в Александрию.

Предпринятая с таким непостижимым легкомыслием война не имела никаких политических последствий. Если не считать значительно расширенных знаний об Аравии, римляне ничего с собой не привезли, кроме сильно сокращенного войска. От «богатств» Arabia Felix императору Августу пришлось отказаться.

Позднее, в 24 г. н.э., император Тиберий предпринял новый поход в Аравию, разрушил главный порт сабеев Адану (Аден) и тем самым навсегда уничтожил позиции сабеев на море.[19] Впрочем, завоевать Аравию римлянам и на этот раз не удалось. Лишь при императоре Траяне в 105 г. н.э. Arabia Petraea [Каменистая Аравия. — Ред.] была включена в Римскую империю как Arabia provincia [провинция Аравия. — Ред.] За исключением этой пустынной северо-западной оконечности полуострова, Аравия всегда оставалась за пределами государственных границ Римской империи.

Глава 38. Поход Петрония в Судан

(23/22 г. до н.э.)

Когда эфиопы, вследствие удаления части египетского гарнизона с Элием Галлом во главе в Арабию, осмелились напасть на Фиваиду и на три когорты гарнизона в Сиене, когда они неожиданным нападением овладели Сиеной, Элефантиной и Фивами, причем пленных увели с собой и опрокинули даже статуи Кесаря, тогда, выступив против тридцати тысяч человек с десятью тысячами пехоты и восемью тысячами конницы, Петроний обратил неприятеля в бегство до эфиопского города Пселхиса… [Следует описание победоносной для римлян битвы.] В числе укрывшихся на острове были и вожди царицы Кандаки, царствовавшей в наше время над эфиопами, мужественной женщины, потерявшей один глаз. Все полководцы взяты были в плен Петронием живьем, причем переправы через реку совершены на плотах и барках, после этого все они отправлены были в Александрию, а Петроний пошел на Пселхис и покорил его… Прошедши от Пселхиса через песчаные холмы, Петроний прибыл в Премний, от природы укрепленный город; на этих холмах засыпано было войско Камбиза, застигнутое ветром (?). Прибывши сюда, Петроний при первом приступе взял укрепление и затем направился против Напаты. Напата — резиденция царицы Кандаки; здесь находился в то время ее сын, а сама она была в соседней крепости. Петроний приступом взял Напату и разрушил город; сын царицы бежал. С пленниками и добычей Петроний повернул назад, считая дальнейший путь трудным. Укрепивши лучше Премний, оставивши там гарнизон и жизненных припасов на два года для четырехсот человек, Петроний отступил в Александрию… Между тем Кандака с несколькими десятками тысяч выступила против гарнизона; Петроний поспешил на помощь и раньше царицы пришел к крепости. Обеспечивши укрепление многочисленными сооружениями [заключение мира], он приказал пришедшим к нему послам идти к Кесарю. В ответ на замечание их, что они не знают, кто такой Кесарь и куда идти к нему, Петроний дал им проводников. Таким образом они пришли на Сам, где был в то время Кесарь, собиравшийся выступить в Сирию и отправлявший Тиберия с поручением в Армению. Удовлетворивши послов во всех их просьбах, Кесарь снял с эфиопов наложенную на них дань.[1] [315]

* * *

В это же время эфиопы, живущие выше Египта, под предводительством царицы Кандаки проникли до города Элефантины и разрушили все, что было на пути. Но узнав, что против них выступил Г. Петроний, наместник Египта, они повернули назад в надежде спастись бегством, но еще по дороге их догнали и победили. Так они завлекли врага в свою собственную страну. Здесь он также воевал со славой и захватил, кроме других городов, также и столицу Танапу.[2] Она была разрушена, но в другом укрепленном пункте Петроний оставил гарнизон, ибо из-за песков и жары он не мог проникнуть дальше или остаться в стране со всем войском. Поэтому он с большей частью войска отправился назад. Но когда эфиопы напали на гарнизон, Петроний снова выступил против них, освободил своих воинов и принудил царицу Кандаку заключить мир.[3]

* * *

Во времена божественного Августа римские воины проникли в Эфиопию под предводительством римского всадника Г. Петрония, который тогда был наместником Египта. Он захватил ряд городов; названия некоторых из них приведены в следующем порядке: Пселкис, Примис, Абункис, Фтурис, Камбусис, Аттеуа, Стадасис, где шум ниспадающего Нила оглушает жителей. Он также разграбил Напату. Наиболее отдаленный от Сиены пункт, которого он достиг, находился от нее на расстоянии 970000 шагов. Однако не римское оружие создало тамошнюю пустыню. Эфиопию разорили войны с египтянами, причем она то одерживала верх, то оказывалась покоренной.[4]

* * *

Пока Элий Галл воевал в Аравии, эфиопы вторглись в Египет, оставшийся почти без войск. Одновременно в самой стране вспыхнуло опасное восстание. Римлянам стоило большого труда справиться с двойной угрозой. Элин Галл был смещен с должности наместника, и его преемником стал Г. Петроний. Звание наместника Петроний, видимо, получил еще в 24 г. до н.э., ибо царь Ирод покупал у него зерно, когда на 13-м году царствования (25/24 гг. до н.э.) страну иудеев поразили неурожай и голод.[5]

Петроний решил наказать эфиопов и отправился в поход против них в район верхнего Нила. Римляне впервые вторглись так далеко в глубь Африки. Вероятно, они достигли примерно тех же районов, в которых за 500 лет до них побывали персы под предводительством Камбиза. Первоначально Петроний, видимо, намеревался отодвинуть границу Римской империи дальше [316] на юг, но, встретив в Северной Эфиопии весьма негостеприимные области, отказался от своего плана. Поэтому позднее, как и в древности,[6] Элефантина (у Асуана) оставалась аванпостом Египта и Римской империи на границе с Эфиопией.[7] Элефантина великолепно подходила для этой роли, ибо здесь начиналась судоходная часть Нила. Впрочем, со времен Петрония еще дальше к югу, в стране блеммиев,[8] в Премнисе (Ибрим) длительное время стоял пограничный римский гарнизон, неоднократно упоминавшийся в литературных источниках.

Глава 39. Корнелий Бальб в Феццане

(20 г. до н.э.)

По ту сторону [выжженных солнцем гор] находятся пустыни, а дальше Талги — местность, где жили гараманты, Дебрис с источником, в котором с полудня до полуночи вода горячая, а с полуночи до полудня столько же часов — холодная, а также Гарама, знаменитая столица гарамантов. Все эти местности были покорены римским оружием. Это была заслуга Корнелия Бальба, единственного иностранца, который удостоился чести триумфальной колесницы и присуждения полного права римского гражданства. Он был родом из Гадеса… Дорога к гарамантам прежде была трудна, так как разбойники этого племени имели обыкновение засыпать песком колодцы, которые находились, впрочем, на небольшой глубине. Лишь во времена последней войны, которую в начале царствования императора Веспасиана вели с осенсами, нашли путь, который был на 4 дня короче.[1]

* * *

С I в. до н.э. политические и военные мероприятия значительно расширили географические познания римлян. Вторжение Корнелия Бальба в страну гарамантов, о котором рассказывает Плиний, относится к числу военных походов, оказавшихся тоже полезными для географии.

Страной гарамантов был, по всей вероятности, современный Феццан. Гараманты — это предки современных теда. Руины «знаменитой столицы» Гарамы найдены к северо-востоку от города Мурзук, у Джермы.[2] Бальб хотя и шел в другом направлении, побывал, видимо, со своими отрядами в тех же районах, которые за 500 лет до него посетили молодые, склонные к приключениям насамоны (см. гл. 17). Несмотря на это, его поход расценивался как великий подвиг. 27 марта 19 г. до н.э. в честь Бальба было устроено триумфальное шествие — последний триумф, которого удостоилось частное лицо.[3] Это доказывает, каким выдающимся считали римляне военный поход Бальба. Не менее ясно на это указывают стихи Вергилия, в которых поэт выражает удовлетворение тем, что империя Августа скоро подчинит себе «гарамантов и индийцев».[4]

Так как Корнелий Бальб был проконсулом Африки в 21/20 г. до н.э., то его поход в страну гарамантов мог состояться только в 20 г., на что указывает и дата его триумфа.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[470]

[…]

К гл. 39 (римляне в Феццане)

Самый южный из оставленных римлянами архитектурных памятников находился возле Джермы в Феццане. Это была усыпальница с коринфскими колоннами.[5]

Глава 40. Римляне у Боденского Озера и в районе истоков Дуная

(15 г. до н.э.)

Такой же страх винделикам Друз внушил,

Когда в Ретийских Альпах он вел войну.[1]

* * *

Буйным набегам этих народов положили конец Тиберий и брат его Друз в течение одного летнего похода, так что уже тридцать три года, как они пребывают в мире и платят подати… Вблизи ее находятся источники Истра и Рейна, а между ними обоими — озеро и болота, образуемые водами Рейна. В окружности озеро имеет более 300 стадий, а переход через него равняется почти 200 стадиям. Имеет озеро и остров, которым воспользовался как укрепленным пунктом Тиберий в то время, когда сражался на воде с винделиками. Впрочем, озеро это, как и Геркинский лес, южнее истоков Истра… Тиберий увидел истоки Истра, прошедши от озера дневной путь.[2]

* * *

[Тиберий и Друз] со своими легионами с нескольких сторон вторглись в [ретийскую] страну. Тиберий даже переправился на корабле через озеро и напугал их нападениями на отдельные отряды, в бою он легко побеждал их вооруженные силы, так как они были разрозненны. Тем самым и остальные племена были ослаблены, лишены мужества и покорены.[3]

* * *

…Он [Истр] берет начало в Германии на вершине горы Абнобы [Шварцвальд], напротив галльского города Раврика [Аугуета на Рейне], во многих милях от Альп. Он течет через бесчисленные народы под именем Дуная, сильно расширяясь, затем под названием Истра сначала омывает Иллирию и, приняв 60 рек, — почти половина их судоходна, — устремляется шестью рукавами в море.[4] [319]

* * *

Чтобы отразить частые разбойничьи набеги еще не покоренных альпийских народов в пределы Римской империи, частично уже простиравшейся до Альп, император Август решился на энергичные меры: он организовал альпийский военный поход, продолжавшийся с 16 до 14 г. до н.э. Руководство походом было поручено будущему императору Тиберию, которому оказывал поддержку его высокоодаренный брат Друз. Самым значительным по своим военным результатам был 15 г. до н.э.

Друз подошел по долинам рек Адидже и Риенца к Бреннерскому перевалу, в то время как Тиберий, которому было доверено управление Gallia comata («Галлия косматая»), продвигался к Альпам с запада.[5] Он шел через, долину Рейна к Боденскому озеру. Построив за короткий срок флот на Рейхенау, Тиберий в сражении на озере у острова Майнау победил винделиков. После этого победоносные римляне проникли к северу в области, расположенные у Боденского озера, и достигли якобы истоков Дуная.

Сообщение Страбона, что Тиберий всего за один день прошел расстояние от Боденского озера до истоков Дуная, могло соответствовать действительности только в том случае, если Дунай в то время начинался у города Иммендингена и, следовательно, истоком его была маленькая река Краенбах. Вероятнее, однако, что Тиберий находился в пути более продолжительное время и действительно обнаружил истоки Дуная — реки Бригах и Бреге, ибо Страбон определенно употребляет множественное число «истоки».

Цель похода была достигнута: мятежные народы были усмирены на долгие годы, и господство Рима распространилось здесь до Дуная, а вскоре и дальше. Тайна истоков Дуная, которые Геродот искал в Испании[6] и еще Аристотель — в Пиренеях,[7] отныне была раскрыта.

Военные события лета 15 г. до н.э. отражены в двух одах Горация — 4-й и 14-й из IV книги. По воле императора поэт посвятил всю эту книгу победоносным братьям Тиберию и Друзу. В своих одах Гораций и сам прославляет этот удивительный поход.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[470]

[…]

К гл. 40 (представление людей античного мира об Альпах)

Альпы, которые стали для нас источником наслаждений природой, людям античного мира всегда казались чуждыми и негостеприимными. Даже столь ученый муж, как Плиний, был так плохо знаком с этими горами, что определял их высоту в 50000 футов. Цезарь писал о «чудовищности Альп» (foeditas Alpium) и во время своих частых походов в эти горы занимался чтением, не обращая на них никакого внимания. В XVIII в. великий Винкельман, этот «новый римлянин», вел себя точно так же и находил Альпы «отвратительными». Даже Гёте во время своего первого путешествия по Высоким Альпам завесил окна своей дорожной кареты, чтобы не видеть покрытых снегом вершин. Впрочем, позднее он оценил прелесть альпийской природы.

Глава 41. Походы Друза к заливу Вадден-Зе Северного моря и к Эльбе

(12—9 гг. до н.э.)

[Друз] отправился в страну усипетов у острова Батавере, затем вторгся в область обитания сигамбров[1] и опустошил большую часть их страны. После этого он поплыл по Рейну до океана и подчинил себе фризов. Во время плавания через озеро [озеро Флево, с 1287 г. — Зёйдер-Зе][2] в страну хавков он подвергся опасности, ибо его корабли во время отлива сели на мель. Но фризы, которые участвовали в военном походе на суше, спасли его. Затем, с наступлением зимы, он вернулся в Рим… В начале весны [11 г. до н.э.] он снова выступил в поход, переправился через Рейн, подчинил себе усипетов, навел мост через Лупию [Липпе], вторгся в страну сигамбров, направился в страну херусков и дошел до реки Визургис [Везер]. И вот почему это ему удалось. Рассердившись, что хатты — единственное из соседних племен — не послали им в помощь свои войска, сигамбры всеми своими вооруженными силами выступили против хаттов. Благодаря этому обстоятельству Друз беспрепятственно прошел через их страну. Если бы у него не кончилось продовольствие и не наступила зима, он бы переправился и через Везер… [Следует описание нападения на римлян в тесной лесной долине, во время которого отряды Друза чуть было не подверглись той же участи, которая 19 лет спустя постигла легионы Вара.] Это побудило Друза соорудить крепость в том месте, где сливаются Лупия и Ализон [Альме], и другую — на Рейне, в стране хаттов… На следующий год [9 г. до н.э.]… Друз вторгся в страну хаттов и, продвинувшись вперед, проник в страну свевов. При этом он с трудом покорял всех, кто становился ему поперек пути, и побеждал врагов, но не без потерь в собственных рядах.

Затем он направился в страну херусков, перешел через Везер и, разоряя все на своем пути, проник к Эльбе. Через эту реку, [321] которая берет свое начало в Вандальских горах и широким устьем вливается в Северное море, он собирался соорудить переправу. Но это ему не удалось, и он установил победные знаки и отправился в обратный путь. Тут перед ним предстала женщина нечеловеческого роста и сказала: «Куда спешишь, ты, ненасытный Друз? Судьбой не предначертано тебе увидеть все это! Беги отсюда: дел и дней твоих близок конец!»

Такое божественное предостережение, данное смертному, может показаться удивительным. Но я не вижу причины не верить ему, ибо вскоре оно сбылось. Друз поспешил в обратный путь, но, прежде чем достиг Рейна, был сражен болезнью и скончался.[3]

* * *

Есть тут еще река Сала [Заале], между которой и Рейном погиб Друз Германик после удачных войн; он не только покорил здесь множество племен, но завоевал еще острова, находящиеся неподалеку от берега, из которых замечателен Бурханий [Боркум],[4] взятый Друзом осадою (?).[5]

* * *

Начиная отсюда, благодаря римскому оружию стало известно 23 острова. Наиболее известны из них остров Буркана, названный нашими солдатами «Фабарией» (Фасолевый остров) за растущую там в изобилии дикую фасоль, а далее «Глесария» (Янтарный остров),[6] как его называли солдаты из-за имеющегося там янтаря, или «Австеразия», как он называется у варваров.[7]

* * *

За устьем Альба начинается большой залив Кодан, в котором расположено несколько больших и малых островов. Расстояния [322] между островами невелики, и поэтому море здесь не походит на море. Разделяя острова и отделяя их от материка, вода образует подобие широко разветвленной сети одинаково узких каналов. Затем линия берега делает изгиб и образует продолговатый залив [Гельголандскую бухту]. Здесь живут кимвры и последнее германское племя — гермионы.[8]

* * *

Купцы из Массилии, торговавшие янтарем, видимо, не проникали до Северного моря, ограничиваясь посещением нижнего Рейна. По сообщению Диодора, именно здесь велась обычно торговля янтарем.[9] Германские племена доставляли янтарь от Гельголандской бухты по суше к нижнему Рейну и продавали его здесь чужеземным купцам. Очень возможно, что упоминаемый Тацитом[10] «весьма древний город» у Рейна, Асцибургий, был центром этой торговли. Его, очевидно, следует искать там, где сейчас находится Дуйсбург (ср. гл. 20).[11]

Римляне под предводительством Цезаря впервые появились у Рейна в 55 и 53 гг. до н. э, в тех местах, которые купцам из Массилии, видимо, были известны уже в течение нескольких столетий. Цезарь дважды строил постоянные мосты через Рейн, севернее Кобленца, примерно в районе Вейсентурма, и по этим мостам с войском вторгался в германские земли, расположенные на правом берегу Рейна. Оба раза, однако, он подозрительно быстро возвращался назад. В записках Цезаря, относящихся к этим событиям,[12] не все ясно. Он определенно о чем-то умалчивает. В описание второго похода, и без того поразительно скудное, вплетен весьма обширный рассказ о Галлии и Германии, как будто автор задался целью отвлечь внимание читателя от военных событий. Совершенно очевидно, что для короткой «вылазки» Цезарь не стал бы затрачивать огромные усилия на сооружение постоянного моста через широкую реку с сильным течением. Такого моста в этих районах до 1850 г. никогда больше не строили. Для незначительной вылазки достаточно было бы и плашкоутного моста. Чрезвычайно поспешное добровольное разрушение построенного с таким трудом сооружения тоже никак не могло входить в первоначальные замыслы полководца. Приведенная Цезарем причина частичного разрушения моста заключалась якобы в том, «чтобы не лишить варваров страха перед его возвращением» (nе omnino metum reditus sui barbaris tolleret). Такое объяснение никак нельзя назвать убедительным. Видимо, первоначально [323] предполагалось проникнуть гораздо дальше, но римляне потерпели неудачу, и Цезарь-историк несколько приукрасил факты в угоду Цезарю-полководцу. Во всяком случае, после 53 г. до н.э. римляне в течение 50 лет не беспокоили германцев, живших на правом берегу Рейна.

Лишь Друз, о котором уже достаточно говорилось в предыдущей главе, в 12 г. до н.э. снова занялся территорией, лежащей по ту сторону Рейна. Поход Друза против Германии, продолжавшийся 3 года, положил начало тяжелой 28-летней войне. Самым выдающимся событием этой войны была знаменитая битва в Тевтобургском Лесу[13] (примерно 9–11 сентября 9 г. н.э.). Исход войны был довольно сомнительным. С политической точки зрения она, во всяком случае, была для Рима неудачной, ибо после 16 г. н.э. римляне раз и навсегда отказались от завоеваний на правом берегу Рейна и в Западной Германии.

Весьма энергичные и первоначально в большинстве случаев успешный попытки Друза распространить власть Рима на правобережье Рейна привели к довольно значительным географическим открытиям. Если Цезарь проник за Рейн на небольшое расстояние, то Друз достиг Эльбы. При этом он впервые заставил римлян, не питавших особых склонностей к мореходству, плавать по бурным водам Северного моря. Незнакомые с особенностями морей, с приливо-отливными течениями римляне во время отлива оказались в таком же тяжелом положении на отмелях Северного моря, как флот Александра Македонского у берегов Индии и римский флот во время I Пунической войны на мелях залива Габес.[14] В 11 г. до н.э. римские войска впервые достигли Beбера, а в 9 г. до н.э. дошли до Эльбы, причем побывали в таких областях, сами названия которых были им прежде не известны. Между тем 29-летний полководец хотел проникнуть даже за Эльбу. Но тут произошло потрясающее событие, в результате которого гордый завоеватель при трагических условиях погиб во цвете лет.

И если через 50 лет римляне уже довольно хорошо знали условия плаваний в северных морях, а еще через 100 лет в Риме сильно возрос интерес к землям, населенным германцами, и к самому этому народу, то основу такого интереса к географии и этнографии положили отважные походы Друза. Лишь благодаря этому полководцу географическая наука того времени обогатилась сведениями о Германии от правого берега Рейна до Эльбы.

Главa 42. Домиций Агенобарб на восточном берегу Эльбы

(7 г. до н.э.)

Уже в то время, когда Домиций управлял странами на Истре, он проявил заботу о гермундурах, которые по причине, мне неизвестной, были изгнаны с их родины и скитались в поисках новых земель. Он поселил их в области маркоманнов, перешел через Эльбу, не встретив сопротивления, установил дружественные отношения с живущими там варварами и на берегу воздвиг алтарь, посвятив его императору Августу.[1]

* * *

[Домиций Агенобарб], выбранный в мужья младшей Антонии, дочери Октавии, перешел впоследствии с войском реку Альбис (Эльбу) и проникнул в Германию дальше, чем кто-либо из прежних полководцев; за эти подвиги он получил триумфальные знаки отличия.[2]

* * *

Как мы знаем из предыдущей главы, еще Друз намеревался переправиться через Эльбу, по это предприятие «не удалось». Впрочем, через несколько лет одному римскому отряду посчастливилось проникнуть в земли восточнее Эльбы. Во время этого единственного упомянутого в литературных источниках проникновения за Эльбу был достигнут какой-то пункт, название которого не указано. Вряд ли он находился далеко от реки. Это событие не было особенно значительным ни с военной, ни с какой-нибудь другой точки зрения, но как своеобразный военный «рекорд» в римских войнах с Германией заслуживает краткого рассмотрения.

Руководитель похода, Домиций Агенобарб, дед будущего императора Нерона, в 12 г. до н.э. был проконсулом в Африке, а в 8 г. до н.э. ему доверили управление «странами на Истре», согласно весьма неопределенному термину Диона Кассия.

Домиций Агенобарб позаботился о гермундурах, вытесненных маркоманнами с их земель в Тюрингии, и, ловко использовав благоприятные обстоятельства, осуществил не удавшееся Друзу форсирование Эльбы, не встретив сопротивления. Это была простая вылазка, совершенная, возможно, одной [325] только конницей.[3] Из местностей, по которым проходил Агенобарб, временно ушли мужчины, способные носить оружие, поэтому он и не встретил никакого сопротивления.

Вопрос о том, по каким местам проходил Агенобарб и где он переправился через Эльбу, не решен. Абрахам[4] считал, что наместник «стран на Истре» должен был переправиться через Дунай ниже Вены и достичь Эльбы через Богемию.[5] По его мнению, Агенобарб во время своего похода прошел южнее последних отрогов Эльбских песчаниковых гор.[6] Это предположение совершенно несостоятельно. В Богемии в то время поселились маркоманны во главе со своим энергичным царем Марбодом, и невероятно, чтоб они без боя разрешили римлянам пройти через свою территорию, тем более если отсюда римляне предприняли свой поход, чтобы помочь гермундурам, врагам маркоманнов. Принимая во внимание эти обстоятельства, Гардтхаузен[7] и Винкэльзессер[8] считают предположение Абрахама совершенно несостоятельным. Ни в каких источниках ие указано, что Агенобарб был наместником Иллирии, как предполагает Абрахам. Если Дион Кассий говорил об управлении «странами на Истре» (ἔως ἔτι τῶν πρὸς τῲ Ίστρῳ χωρίων ἦρχε) [«пока он управлял странами на Истре»], то весьма вероятно, что он имел в виду Ретийские области,[9] недавно покоренные, но еще не ставшие провинцией Рима (см. гл. 40). В этом случае Агенобарб, очевидно, начал свой поход, как считал еще Мюлленгоф,[10] в районе верхнего Майна и следовал далее вдоль реки Заале через Тюрингенский Лес. Он, видимо, достиг Эльбы и форсировал ее примерно в районе между городами Шёнебек и Виттенберг. Эта гипотеза подкрепляется сообщением, что в областях, через которые проходил Агенобарб, не было воинов. Незадолго до его прихода из Тюрингии были вытеснены населявшие ее прежде гермундуры. Это сделали маркоманны, потерявшие свою территорию между Эльбой и Одером, когда они шли в Богемию через земли гермундуров. [326]

Так как Агенобарб в 8 г. до н.э. был послан в «страны на Истре», а в 6 г. до н.э. ему было доверено командование войсками, отправлявшимися на Рейн, то «вероятной» датой его похода через Эльбу, согласно Хаугу, был 1 г. до н.э.[11] Предположение Нордена, будто гермундуры обратились к Агенобарбу за помощью «примерно в 3 г. до н.э.»,[12] по приведенным причинам, нельзя признать правильным.

Если переправа через Эльбу действительно совершилась между городами Виттенберг и Шёнебек, то Агенобарб во время своего похода достиг, по-видимому, примерно гряды Флеминг[13] или другого района, отстоящего от реки на таком же расстоянии.

Глава 43. Сомнительная экспедиция на восток Исидора из Харакса

(1 г. до н.э.)

В этом городе [Харакс в устье Евфрата] родился Дионисий, который последним написал о положении стран земли и которого божественный Август послал на Восток, чтобы все описать, когда его старший сын должен был отправиться в Армению на войну против парфян и арабов.[1]

* * *

Плиний — единственный античный автор, упоминающий о «Дионисии» из Харакса, которому император Август приказал отправиться на Восток. Никто больше не знает этого имени и не упоминает об экспедиции. Если принять во внимание, что Плиний часто бывает небрежен, то довольно правдоподобным представляется предположение, высказанное Бернхарди[2] и Мюллером,[3] что он имел в виду Исидора из Харакса, самого знаменитого сына этого города. Кроме других трудов, Исидор составил очень дельный путеводитель по Двуречью и Парфии, названный Σταθμοί Παρθικοί. Сохранилось только несколько незначительных отрывков из этого произведения, которые обработаны Мюллером.[4] Излагать их излишне из-за незначительности самого труда. Возможно, что мнимое «исследовательское путешествие» Исидора было связано с написанием путеводителя. Плиний много раз упоминает Исидора из Харакса. Было бы странно, если бы он не думал о нем при упоминании этого города. Называя автора Дионисием, а не Исидором, Плиний, видимо, ошибся, или эта ошибка была допущена при переписке.

О жизни Исидора нам ничего не известно. Если он жил при Августе, то его путеводитель был написан до трудов Страбона, датируемых 18—19 гг. н.э. Но тогда непонятно замечание Плиния о «последнем» авторе, описавшем Восток. Впрочем, этот вопрос не имеет существенного значения.

Согласно Мюлленгофу, путешествие Исидора должно было состояться в 1 г. до н.э.[5]

Глава 44. Китайцы в Индии

(1—3 гг.)

От границ Яньани, Сювеня и Хопу, плывя на корабле около 5 месяцев, достигаешь царства Туюань. Плывя снова на корабле около 4 месяцев, достигаешь царства Илумо. Снова плывя на корабле свыше 20 дней, достигаешь царства Шеньли. Идя по суше свыше 10 дней, достигаешь царства Фуканьтулу. Плывя от царства Фуканьтулу на корабле свыше 2 месяцев, достигаешь царства Хуанчи. Народные нравы здесь в общем похожи на нравы в Чжуйай.

Эти острова обширны; их население многочисленно; у них много невиданных продуктов. Со времен императора У-ди [140—86 гг. до н.э.] они все платили дань. Там имеются переводчики — люди, облеченные высоким доверием, которые находятся в распоряжении дворцовых властей; с отрядами солдат они разъезжают по морю и покупают блестящий жемчуг, стекло [перламутр], драгоценные камни, невиданные товары в обмен на золото и различные шелковые товары. В странах, которые они посещают, их снабжают продовольствием, и они общаются с местными жителями. Торговые суда варваров по очереди доставляют их к месту следования. Варвары также извлекают пользу из этой торговли: [кроме того] они убивают и грабят путешественников. Помимо этого, путешественникам следует опасаться бурь, во время которых они тонут. Если ничего [подобного с ними не случится, путешественники] тратят на поездку туда и обратно несколько лет. Крупные жемчужины достигают семи дюймов.

Во времена императора Пин-ди Ван Ман, произведя преобразования в правительстве, пожелал проявить царскую добродетель. Он послал богатые подарки царю страны Хуанчи и предложил ему прислать и принести в виде дани живого носорога. Если ехать на корабле из царства Хуанчи 8 месяцев, то достигнешь Пицуна. Если плыть на корабле еще около 2 месяцев, то достигнешь границ Сяньлиня в Яньани. Говорят, что на юге от Хуанчи находится королевство Сученпу. Оттуда и вернулись посланные переводчики Ханьской династии.[1] [329]

* * *

Предводитель Юэчана со следовавшими за ним переводчиками предложил белого фазана, [посланцы] Хуанчи, прошедшие 30000 ли, передали в виде дани живого носорога.[2]

* * *

Примерно в то же время, когда великий император У-ди открыл сухопутные дороги на Запад (см. гл. 30), первые китайские корабли, видимо, нашли путь в Индию,[3] связь с которой посредством малайских «варварских кораблей» существовала, возможно, уже с 300 г. до н.э. (см. гл. 23). Судоходство в Китае должно было развиться гораздо раньше. Рихтгофен, упоминая примерно о 200 г. до н.э., пишет, что «тогда морские корабли имелись в немалом количестве».[4] Плавание китайцев в Индию, осуществленное в самом начале нашей эры, в правление императора Пин-ди (1—6 гг.), о котором рассказывают древнейшие летописи Ханьской династии, не было выдающимся исследовательским путешествием, так как, видимо, проходило по полностью изученным водам. Оно, скорее, поражает нас как свидетельство высокого развития морского транспорта. Ведь речь идет о древнейшем плавании китайцев по Индийскому океану, точно засвидетельствованном современной хроникой. Соответствующая глава из летописей Ханьской династии стала известна в Европе лишь в 1912 г.[5] Среди ученых сразу же возник спор, как ее следует толковать с точки зрения географии.

Чрезмерно широкие толкования, какими вначале занялся Герман,[6] были позднее уложены в более узкие рамки.

В летописи сообщается, что между китайским императором и государем далекой страны Хуанчи состоялся обмен ценными подарками. Речь идет о подлинном обмене. То обстоятельство, что китайцы только свои дары называют подарками, а полученное ими от другой стороны — «данью», — это не больше, чем особенность, связанная с тщеславием, которая нам известна и по другим случаям (см. гл. 50). Она была свойственна многим народам древности.

Самым важным из даров, полученных из Хуанчи, был живой носорог. [330] Дальняя перевозка такого огромного животного по морю, во всяком случае, должна расцениваться как удивительное достижение и, безусловно, заслуживает восхищения. При этом нужно иметь в виду, что при дипломатических сношениях в древности, как и в средние века, нередко значительную роль играло принесение в дар иностранным государям диковинных животных.

Еще римский император Август во время своего пребывания на Самосе в 20 г. до н.э. получил от индийского посольства среди прочих даров также тигра и питона.[7] Этому посольству пришлось провести в пути целых 4 года.

Ранние китайские хроники довольно часто упоминают о преподнесении в дар китайскому императору редких и крупных зверей. Их дарили главным образом князья Камбоджи. Так, китайские императоры получали в подарок слонов в 340, 630, 654, 691, 695, 699, 707, 713, 731 гг. В 510 г. был преподнесен белый олень, в 793 г. — бегемот и буйвол, в 966 г. — носороги и слоны, в 990 г. — носорог, в 1369 г. — тигры и слоны.[8] Японские исторические летописи сообщают о принесении в дар императору белого медведя 22 октября 685 г.[9] Это первое упоминание о белом медведе. В «Рассказах о гренландцах» говорится о белых медведях, подаренных королю Норвегии Гаральду Жестокому (1047—1066).[10] Халиф Харун ар-Рашид послал в подарок Карлу Великому слона Абулабаца. Чтобы доставить этот дар, пришлось использовать и морские и наземные пути. Появление слона в Ахене 20 июля 802 г. было величайшей сенсацией.[11] Еще в 1513 г. португальский король Мануэль I приказал привезти на корабле носорога из Индии, морской путь в которую был открыт незадолго до этого. Индийский носорог, как невиданная диковинка, был позднее изображен Дюрером.

К сожалению, нельзя точно сказать, где было расположено царство Хуанчи, из которого впервые было доставлено по морю такое крупное животное. Герман в своем упоминавшемся выше исследовании отодвинул Хуанчи до Эфиопии и счел возможным отождествить эту страну с Аксумитским царством. Автор раньше тоже соглашался с гипотезой Германа,[12] так как не видел возможности другого, более убедительного толкования. Однако позднее автор не мог игнорировать выдвинутые против этой гипотезы возражения и теперь [331] хочет высказать самые серьезные сомнения относительно несостоятельности толкования Германа.

Герман пытался искать Илумо на Цейлоне, Шеньли — на Малабарском береге Индии, Туюань — возле Читтагонга, Пицуп — на птолемеевой Бессинге в устье Салуэна, Фуканьтулу — в одной из точек на Малабарском береге, а конечный пункт, достигнутый китайскими мореплавателями, — в Адулисе у Массауа (ср. гл. 23). Все эти толкования проблематичны и опираются на весьма сомнительные сопоставления созвучных названий. Герман считает, что китайцы в своих каботажных плаваниях достигли Красного моря. Но это предположение невероятно, так как китайские мореходы находились в плавании не более 22 месяцев. Даже через 1300 лет, когда научились хорошо пользоваться муссонами, плавание Марко Поло от Китая до Персидского залива продолжалось около 3 лет. Плавание вдоль берегов к Красному морю а обратно к началу нашей эры заняло бы не 22 месяца, а по меньшей мере 5–6 лет. Впрочем, если китайцы умели пользоваться муссонами, то непонятно, зачем же они следовали вдоль всей дуги Бенгальского залива и должны были зайти в Читтагонг, в устье Ганга.

Предположение о том, что китайцы еще в глубокой древности знали об Эфиопии, было заимствовано Германом у Форке.[13] Но слишком фантастические толкования Форке должны быть отвергнуты, как уже было сказано выше (см. гл. 4). Новая попытка доказать древние связи между Китаем и Германией вряд ли более обоснована, чем старая.

Толкования Германа отвергаются синологами как несостоятельные. Главным основанием для догадки об Эфиопии послужили Герману данные из текстов «Истории Ханьской династии», будто страна Хуанчи расположена на расстоянии 30 тыс. ли [15 тыс. км] от Китая. Однако эти цифры представляются еще менее достоверными, чем данные, приведенные в источниках других народов. Цифра 30 тыс. ли означает не что иное, как «очень далеко». Ферран,[14] возражая Герману, справедливо отмечает, что китайский географ Чжао Ю-гуа определяет расстояние от Фуцзяни до Коромандельского берега даже в 411400 ли.[15]

Ферран, наоборот, считает, что страна Хуанчи, «вероятно, находилась в Индии» и, возможно, на Коромандельском береге.[16] Доказательства Феррана хорошо аргументированы и в лингвистическом отношении. Он считает, что Хуанчи — это китайское искажение Канчи, названия «одного из старейших городов Южной Индии»,[17] современного Кондживерама [Канчипурам. — Ред.], юго-западнее Мадраса. Канчи в начале нашей эры был резиденцией царей индийской династии Паллавов. Такое толкование представляется и с [332] географической и с лингвистической точки зрения несравненно более убедительным, чем отождествление Германа. Поэтому в сноске, разъясняющей названия, приведенные в китайском тексте, автор руководствовался главным образом толкованием Феррана. Рокхилл дал хорошие ориентиры, установив,[18] что Пицун — это банановый остров Пулау-Писанг, находящийся у 1°30' с.ш., а Шеньли следует отождествить с неоднократно упоминавшейся географом Чагао Ю-гуа[19] страной «Ченьла» (примерно Камбоджа).

Герман, возражая против толкования Феррана, выдвинул тот аргумент, что в штате Мадрас, где нужно искать царство Канчи, нет носорогов. Между тем именно упоминание о носороге в значительной мере побудило Германа предложить свою догадку об Эфиопии. Как сообщил автору его консультант по вопросам зоологии проф. Штехов из Мюнхена, действительно, в настоящее время носороги в Индии встречаются лишь у подножия Гималаев. Однако, «насколько широко они были распространены в былые времена, едва ли можно теперь установить, но, по всей вероятности, они водились на значительной части территории Индии, во всяком случае на гораздо более обширной площади, чем теперь. Едва ли можно делать выводы о положении Хуанчи, исходя из распространения носорогов». Следовало бы также задуматься над тем, не мог ли правитель Хуанчи достать носорога где-нибудь в другом месте, например в глубинных районах Индии или на Малакке. Здесь носороги встречаются и по сей день, так же как и на Яве или Суматре.[20]

Отчасти именно потому, что носороги встречаются на Малакке, Лауфер пытался переместить царство Хуанчи на этот полуостров,[21] откуда и в более позднее время корабли доставляли в Китай крупных зверей. Однако против предположения Лауфера возражает Ферран: «Полуостров Малакка, как мне кажется, не отвечал тем необходимым предпосылкам, наличие которых могло сделать его целью путешествия императорских послов».[22]

И действительно, участники китайской экспедиции, посланной в Хуанчи, видимо, пересекли Малакку, но полуостров не был конечной целью их странствий. Это хорошо подтверждено позднейшим исследованием Коедеса, который пишет: «В китайских хрониках отмечается, что во избежание большого обхода вокруг полуострова Малакки было предпринято его сухопутное пересечение в самом узком месте».[23]

Коедес указывает, что при этих обстоятельствах плавание от Китая до Малакки совершалось на одних судах, а от Малакки до Хуанчи — на других. Если это верно, то отсюда следует вывод, что в те времена была уже прекрасно организована связь и налажены очень оживленные постоянные сношения. Может показаться странным, что в этих условиях китайским мореплавателям [333] потребовалось затратить 10 месяцев, чтобы доплыть от Тонкинского залива до Сиамского, а чтобы попасть от устья Иравади до цели путешествия, у них ушло только 2 месяца. Кроме того, имеется указание, что обратный путь через Зондский пролив до южной оконечности Малакки опять потребовал 8 месяцев. Но нужно принять во внимание, что в муссонных областях срок плавания мог значительно меняться в зависимости от времени года. Марко Поло для преодоления Тонкинского залива тоже потребовалось 2 месяца, а затем он вынужден был месяцами ожидать на Суматре благоприятного ветра.[24] Позднее на плавание от Коромандельского берега до Гуанчжоу (Кантон) ушло 1150 дней, то есть более 3 лет (1008—1009 гг.). Из них, однако, само плавание заняло только 248 дней, а остальные ушли на ожидание попутного ветра.[25]

Наличие древней сухопутной дороги через перешеек Кра подтверждает и Герман.[26] Если о нем не упоминается при описании обратного плавания, то этому не приходится удивляться. С носорогом на борту нельзя было помышлять о более коротком наземном пути. Когда такие путешествия по суше переменяются с плаванием по морю, мы имеем дело со старыми, досконально изученными путями сообщения и с превосходно организованной связью. Подобные наземные участки пути, организованные для мореплавателей, имелись в древности на Коринфском перешейке, а в средневековье, до 1200 г., — на Ютландском полуострове между реками Эйдер и Шлей. Если на Малакке действительно существовало нечто подобное, то следует предположить наличие очень древних морских связей и замечательно точное знание географии. Поскольку в летописи не подчеркивается, что морские связи с Хуанчи восходят ко временам императора У-ди, такой вывод нельзя считать неправдоподобным.

Наряду с толкованием Феррана всяческого внимания заслуживает и более поздняя догадка ван Эрде,[27] который пытается доказать, что Хуанчи находилось на Суматре в Атджехе, а Илумо на Джамби.[28] К сожалению, насколько известно автору, покойный Ферран не высказал своего мнения по поводу этого предположения. Во всяком случае, следует согласиться с ван Эрде, когда он говорит, что, без сомнения, население Атджеха имеет больше сходства с жителями Хайнаня, чем с эфиопами.[29] Тот факт, что Большие Зондские острова в период Ханьской династии поддерживали оживленные торговые связи с Китаем, доказан археологическими находками.[30] [334]

Поскольку китайские хроники свидетельствуют о наземном путешествии в Хуанчи через полуостров Малакку, предположение ван Эрде вначале может показаться странным. Ведь, чтобы добраться из Китая на Суматру, вряд ли была необходимость в другом пути, кроме морского, как об этом писал Марко Поло (см. гл. 126). Впрочем, Ламстер доказал,[31] что при неблагоприятном муссоне могло действительно состояться пересечение полуострова Малакки, так как это было вполне обычным явлением. Такой вывод подтверждается и предметами, найденными в сентябре 1927 г. у Пхонг-Тука на Меконге, западнее Бангкока. Здесь была обнаружена, например, греко-римская лампа I или II в. н.э.[32] Если ван Эрде рассматривает преподнесение в дар живого носорога как «истинно индонезийский княжеский подарок», то ему не приходится возражать. Во всяком случае, при дальнейших попытках разрешить проблему Хуанчи следует принимать во внимание только толкования Феррана или ван Эрде. Теория Германа об Эфиопии не нужна, и от нее следует окончательно отказаться, тем более что эту гипотезу нельзя увязать с указанной в источнике продолжительностью плавания.

Правда, в позднем средневековье китайские корабли неоднократно появлялись в водах Африки. Но о наличии таких связей в древности ничего не сообщается, и они представляются маловероятными. Совершенно фантастическим кажется утверждение, будто китайцы еще до нашей эры плавали на своих судах до мыса Доброй Надежды. Удивительно, что оно с оговорками принято даже одним английским исследователем.[33]

Вся экспедиция продолжалась якобы 22 месяца, то есть почти 2 года. Отплытие из Китая могло состояться лишь после восшествия на престол императора Пин-ди, в 1 г. н.э. Поскольку возвращение должно было произойти весной, его следовало бы отнести к 3 г. н.э., что соответствует первым месяцам 2-го года китайского летосчисления, так как новый год в Китае начинается примерно в феврале.

Пеллио считает, что записи хроники состоят из 2 частей, относящихся к совершенно различным эпохам.[34] Первые два раздела он датирует правлением императора У-ди, так как в сообщении упоминается префектура Чжуйай, которая существовала лишь в 110—48 гг. до н.э., а затем была включена в префектуру Хопу. Насколько правильно это заключение, автор судить не берется. Что же касается перевозки носорога, то она, во всяком случае, относится к началу нашего летосчисления.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[471]

К гл. 44 (местоположение Хуанчи)

Защищавшаяся автором точка зрения Ван Эрде, что Хуанчи следует искать на Суматре, видимо, подкрепляется одним китайским источником, который опубликовал Пеллио. Там говорится:

«Королевство Хуанчи расположено к югу от Юннани (Северный Трунбо) «а расстоянии 30 тыс. ли от столицы».[35]

Глава 45. Плавание римского флота к Скандинавии

(5 г.)

Мой флот проплыл под парусами от устья Рейна через океан в направлении восходящего солнца (ad solis orientis regionem) до границ кимвров, куда до того времени ни по суше, ни по воде не проникал ни один римлянин. Кимвры, харуды [или гаруды. — Ред.], семноны и другие германские племена просили через посольства моей дружбы и дружбы римского народа.[1]

* * *

От Гадеса и Геркулесовых Столбов вдоль берегов Испании и Галлии совершаются плавания по всему Западу. Во время правления божественного Августа обошли большую часть Северного океана. Тогда флот, обогнув Германию, достиг Кимврского мыса (Скаген), и оттуда увидели или услышали о скифской стране и чрезмерно влажных и обледеневших пространствах. Но мало правдоподобно, чтобы моря замерзали там, где в избытке влага…

В морском заливе Кодан множество островов, среди которых самым известным является Скатинавия, размеры которой еще неведомы. Известную часть его населяет народ гиллевионы, разделенный на 500 округов, который называет остров другим миром.[2]

* * *

В заливе, который, как мы сказали выше, называется Кодан, самый большой и самый плодородный остров — Скандинавия. Остров этот все еще принадлежит тевтонам.[3]

* * *

Флот, объехавший заливы океана, вышел из неизвестного моря, о котором до этого никогда не слышали, вверх по Эльбе и после победы над большинством народов соединился с войском Цезаря, подвезя обильные запасы всевозможных вещей.[4] [336]

* * *

Походы против кельтов предпринимали другие, так же как Тиберий. Он проник сначала к реке Везер, затем к Эльбе, но все же не совершил ничего особо достойного упоминания.[5]

* * *

Через 14 лет после смерти Друза, который первым отважился вывести римлян на просторы Северного моря, по почину его брата Тиберия, главнокомандующего в войне с германцами, состоялся гораздо более выдающийся поход римского военного флота. Это была настоящая географическая разведывательная экспедиция, исключительно своеобразная и отважная, совершенная, видимо, при необычайно благоприятной погоде, ибо в противном случае она, скорее всего, закончилась бы трагически. В литературных источниках о ней сохранились лишь краткие упоминания, детали до нас не дошли. Речь здесь идет о плавании римского флота от устья Рейна к северу до мыса Скаген и еще далее до крайней точки на южном побережье Скандинавии в проливе Скагеррак. Какие причины побудили римлян к такому дальнему и рискованному плаванию у опасного западного побережья Ютландии, ничего не сообщается.

Впрочем, в том же году состоялся поход Тиберия на нижнюю и среднюю Эльбу, причем римские войска дошли до районов современного Гамбурга и Магдебурга. Отсюда можно предположить, что Тиберий намеревался прежде всего выяснить, как далеко простираются на север земли германцев. Во всяком случае, он должен был преследовать какую-то практическую цель — политическую или военную. Для разрешения одной только географической проблемы римлянин наверняка не рискнул бы своим флотом. Исходным пунктом плавания, согласно «Анкирской надписи», было «устье Рейна». Возможно, что под этим подразумевается древнее устье Рейна у Катвейк-ан-Зе, вблизи Лейдена, а не Флевское устье Рейна. В 11 г. до н.э. Друз приказал прорыть ров между Рейном и Исселем (который носит с тех пор его имя), чтобы облегчить себе операции против бруктеров в устье Эмса. Флоту удалось без особых происшествий проделать путь туда и обратно вдоль плоского, лишенного гаваней, «железного» побережья Западной Ютландии. Это плавание, об опасности которого римляне едва ли подозревали, позднее вызывало самые серьезные опасения. Видимо, оно состоялось в разгар лета, когда надолго установилась хорошая погода. Возможно, это обстоятельство способствовало тому, что, как указывается в «Анкирской надписи», римляне рассчитывали долгое время плыть преимущественно в восточном, вернее, пожалуй, в северо-восточном направлении.

Флот благополучно достиг мыса Скаген, пересек пролив Скагеррак и приблизился к Скандинавии, возможно к побережью Гётланда или Телемарка, где влажный климат неприятно удивил римлян. Упоминание Плинием «скифской страны» ничего нам не объясняет. Эпитет «скифские» — это нечто вроде собирательного названия для неизвестных северных стран, такой [337] же, как «индийские» — для дальневосточных. В сообщении о плавании флота Тиберия Плиний не употребляет названия Скатинавия, которое встречается в другом месте его труда (см. прилагаемые тексты).[6] То, что впоследствии было известно о мнимом острове Скадия или Скандия, в том числе и Птолемею (не считая Туле, см. гл. 20), видимо, полностью восходит к экспедиции Тиберия. В частности, это относится к чрезвычайно скромной протяженности, которая вначале приписывалась «острову». О том, что Скандинавия не остров, видимо, не знали до XI в., а возможно, и до XIII в. Да это и не удивительно!

Во всяком случае, следует отметить, что у Птолемея Скандия выступает лишь как довольно маленький океанский остров. Правда, Ксенофонт из Лампсака сообщает, что, согласно одному указанию Солина,[7] на севере, на расстоянии 3 дней пути от Европейского материка, есть большой остров Бальция, «неизмеримый по величине и почти равный континенту». Вполне возможно, что это сообщение относится к Скандинавии и основывается на более точных сведениях, чем те, которыми располагал Птолемей. Однако полной уверенности в этом нет.

Детлефсен подвергает сомнению предположение, что в этом плавании римский флот действительно достиг Норвегии или находился где-то поблизости,[8] и считает, что Тиберий только собрал сведения об этой стране. Здесь не имеет особого значения, какая точка зрения более правильна. Полнейшая неизвестность относительно того, что Плиний подразумевал под скифской страной, не позволяет нам полностью разрешить эту проблему.

Мы ничего не знаем о дальнейших попытках достичь мыса Скаген или Скандинавии вплоть до конца мирового господства Рима. По всей видимости, «чрезмерно влажные и обедневшие пространства» ни в малейшей степени не импонировали римлянам и не представляли для них интереса ни в военном, ни в хозяйственном отношении. Правда, в I в. наступило значительное оживление торговых связей между Италией и Скандинавией, восходящих еще к доисторическому периоду. Археологические находки в Скандинавии свидетельствуют о том, что за период 200-летиего могущества Римской империи очень много римских монет и украшений попало в Скандинавию.[9] Но этому больше способствовало распространение империи до Рейна, чем плавание римского флота в 5 г. н.э., которое не ставило перед собой такой цели да и не могло помочь развитию торговли. О том, какую продукцию могла предложить Скандинавия южным странам, помимо прочих источников, мы узнаем из заметки Тацита, который сообщает, что Германия получала из неизвестных северных стран, расположенных в океане, «пестрые меха».[10] [338]

Из всех плаваний римлян по морю мы, несомненно, должны отдать пальму первенства экспедиции Тиберия по смелости, дальности покрытого расстояния, удаче и тому материалу, каким она обогатила географические знания своего времени. Правда, с военной точки зрения она не имела большого значения.[11] Морская экспедиция проходила параллельно с действиями сухопутных войск. Сам Тиберий, не принимавший участия в морской экспедиции, сначала успешно воевал с хавками между Эмсом и Эльбой, а затем двинулся в глубь Германии и стал ждать где-то на средней Эльбе возвращения своего флота. Корабли, вернувшись из Скандинавии, вошли в Эльбу и двинулись вверх по этой реке, до места расположения лагеря сухопутного войска. Позднее Тиберий повел свои легионы обратно через Везер и остался зимовать вблизи верхнего течения Липпе или несколько южнее.[12] Всю кампанию 5 г. Гельцер справедливо называет «блестящим стратегическим успехом Тиберия».[13]

Недавно Шель сделал попытку дать совершенно новое толкование морской экспедиции Тиберия.[14] Он исходит из того, что имеющееся в «Анкирской надписи» указание, будто флот вышел из Северного моря «ad soils orientis regionem» [в направлении восходящего солнца. — Ред.], не соответствует западному побережью Ютландии, направленному к северу. Плыть оттуда на восток можно только через устье Эльбы, а затем в области, находящиеся восточнее Гамбурга. Утверждение, что флот достиг Скагена и что этот мыс следует отождествлять с «Cimbrorum promontorlum», Шель считает «свободной игрой воображения». Он стремится тщательно обосновать свою точку зрения даже в деталях.

Все же оригинальная гипотеза Шеля малоубедительна. Его точка зрения, будто выражение «ad soils orientis regionem» означает направление прямо на восток, несостоятельна.

В северном умеренном поясе, у 54° с.ш., в середине лета «solis orientis regio» означает никак не восток, а северо-восток. Ошибки в отношении небесных ориентиров в высоких широтах у древних авторов встречаются довольно часто. Так, в древности считали, что Ирландия лежит к северу от Британии, а Ютландия, по Птолемею, простирается не в северном, а в северо-восточном направлении. Выражение «ad soils orientis regionem» можно толковать по-разному, но ни в коем случае нельзя просто класть его на чашу весов в качестве решающего аргумента, как это делает Шель. Кроме того, в цитате из Веллея (см. стр. 335) ясно сказано, что флот сначала обошел заливы океана, а затем «из неизвестного моря, о котором до этого никогда не слышали», направился [339] к Эльбе. Поэтому предположение, что корабли от устья Рейна дошли только до нижней Эльбы, представляется неправдоподобным. Особенно трудно понять, почему Шель сомневается в том, что название «Cimbrorum promontorium» следует относить к Северной Ютландии. В античных источниках нет разнобоя при применении этого названия,[15] и Детлефсен прав, утверждая, что в древности «Кимврский мыс всегда помещали на крайней точке полуострова».[16] Остается неясным, как, например, согласовать очень определенное утверждение Плиния, будто у Кимврского мыса римляне увидели огромное море, с гипотезой Шеля, что флот Тиберия проник только в устье Эльбы. Предположение Шеля сделано не без насилия над источниками. Автор считает его совершенно неверным и полагает, что прежние толкования были правильнее, тем более что Тацит определенно называет Кимврский мыс «proximos Oceani» [океанский мыс. — Ред.].[17] На основании одного указания Плиния, будто флот продвигался «ad solis orientis regionem», нельзя делать таких смелых и слишком далеко идущих заключений, какие пытается вывести Шель. Это тем более неверно, что у греков и римлян отнюдь не редко встречаются очень неправильные географические ориентиры.[18]

Тут действовало много причин. На одну из них, особенно своеобразную, обратил внимание Хирт.[19] Если Персидский залив, который, как известно, простирается с северо-запада на юго-восток, в древних описаниях представлялся простирающимся с севера на юг, то причину этого следует искать в следующем факте. Когда моряки, ходившие по заливу под парусами, хотели при преобладающем западном ветре править на юго-восток, к выходу, они должны были держаться южного курса, так как из-за ветра суда относило в сторону.

Глава 46. Римляне у Гельголанда

(16 г.)

(23) Но лето приближалось к концу, и Цезарь [Германик] отправил часть легионов сухим путем на зимние квартиры, а большую часть сам посадил на флот и рекою Амизией вывел в море. Сначала спокойные воды шумели только под ударами весел множества кораблей или рассекаемые парусными судами; но вскоре небо затмилось, пошел град, взрывы ветра со всех сторон подняли страшные волны, заслонившие даль, и невозможно стало править кораблями. Солдаты в страхе, незнакомые со случайностями моря, мешают матросам, подают им помощь не вовремя, препятствуют знающим лицам распоряжаться. Вскоре небо и землю объял южный ветер; возвышенность германской земли, глубина рек, необъятная масса облаков придавали ему силу, а холод соседних северных стран делал его еще неистовее; корабли были увлечены и разметаны по открытому океану, по скалистым островам, по скрытым подводным камням. Сначала еще можно было кое-как избегать этих опасностей, но, когда сделался отлив и море стало относить корабли в одну сторону с ветром, якори не могли их больше сдерживать и не было средств выкачивать наполнившую их воду. Стали бросать в море лошадей, рабочий скот, багаж и даже оружие для облегчения кораблей, получивших течь с боков и все более и более погружавшихся в воду.

(24) Ярость океана страшнее всех других морей, климат Германии суровее всех других стран, — и эта буря среди неприязненных берегов или так далеко от них и на такой глубине, что море казалось беспредельным, превосходила все другие бури своими страшными размерами и новизной. Часть кораблей потонула, большее число было выброшено на дальние острова, солдаты на этих необитаемых островах умирали с голоду или поддерживали жизнь трупами лошадей, выброшенными туда же бурей. Только трирема Германика пристала к берегам хавков; там днем и ночью блуждал он по скалам и мысам, обвиняя себя в этом страшном бедствии, и друзья едва могли отклонить его от намерения броситься в море. Наконец начался прилив, настал попутный ветер, и поврежденные корабли возвратились, иные без весел, с натянутыми вместо парусов платьями, другие — влекомые потерпевшими менее вреда. Германик, исправив их как можно скорее, послал по островам; большая часть солдат была отыскана: многих выкупили [341] и возвратили нам недавно покорившиеся ампсиварии, некоторых, попавших в Британию, прислали назад тамошние царьки. Возвратившись из дальних стран, каждый рассказывал чудеса о силе вихря, о неслыханных птицах, о морских чудовищах, о получеловеках и полузверях, — была и правда, было и порождение страха.[1]

* * *

[Фризы] окаймляются Рейном вплоть до океана и, кроме того, окружают огромные озера, в которых плавали римские флоты. Оттуда мы даже пускались в океан. Молва говорила, что еще до сих пор существуют Геркулесовы Столбы, потому ли, что туда приходил действительно Геркулес, или потому, что люди согласились относить к его славе все, что только есть где-нибудь величественного. Не было недостатка в отваге у Друза Германика, но океан не допустил исследовать ни себя самого, ни того, что касалось Геркулеса. После уже никто не отваживался (на это), рассудили, что относительно деяний богов более святое и благоговейное дело верить им, чем знать их.[2]

* * *

Ни один из них [декламаторов] не умел говорить с таким подъемом, как Педон, который при описании морского путешествия Германика сказал:

[они видят], уже давно за ними день и солнце скрылись,

И уже видят они, вытесненные из знакомых пределов Земли,

Смело продвигаясь через неведомую тьму

До границ вещей и крайних пределов мира,

Теперь тот океан, который внизу в ленивом чреве волн, быть может, несет огромных чудовищ,

Океан, который [порождает] всюду страшных акул и тюленей, подымается, чтобы схватить корабли.

Сам шум усиливает страх. Уже корабли застряли в иле.

Им кажется, что и флот, покинутый двигавшими его дуновениями ветра,

И они сами предоставлены равнодушной судьбой морским чудовищам,

Чтобы быть растерзанными в роковой участи.

И один, который с высокого носа

Старается пронзить храбрым взором темный воздух,

Но не может ничего различить в оторванном мире,

Облегчает свое измученное сердце таким восклицанием:

«Куда идем? Даже день скрывается, и покинутый круг Земли

Природа заключает в вечную тьму на своем конце. [342]

Или [ищем] мы народы, далеко внизу под другим полюсом

И землю, которой не касаются дуновения ветра?

Боги зовут назад и запрещают узнать конец мира глазам смертных,

Что [тревожим мы] веслами чужие моря

И святые воды и [нарушаем] покой обиталища богов».

«jam pridem post terga diem solemque relictum

jamque vident, notis extorres finibus orbis

per non concessas audaces ire tenebras

ad rerum metas extremaque litora mutidi,

nunc ilium, pigris immania monstra sub undis

qui ferat, Oceanum, qui saevos undique pristis

aequoreosque canes, ratibus consurgere prensis.

accumulatque fragor ipse metus, jam sidere limo

havigia et rapido desertam flamine classem

seque feris credunt per inertia fata marinis

jamque non felici laniandos sorte relinqui

atque aliquis prora caecum sublimis ab alta

aera pugnaci luctatus rumpere visu,

ut nihil erepto valuil dinoscere mundo,

obstructa in talis effundit pectora voces:

quo ferimus? jugit ipse dies orbemque relictum

ultima perpetuis ultra sub car dine gentes

atque alium flabris intactum quaerimus orbem?

di revocant rerumque uetant cognoscere finem

mortales oculos: aliena quid aequora remis

et sacras violamus aquas divumque quietas

turbamus sedes?»[3]

* * *

Великая катастрофа в Тевтобургском Лесу отбила у Августа желание продолжать германские походы. На протяжении нескольких лет римляне вели себя спокойно. Но позор понесенного поражения побуждал их к восстановлению чести своего оружия. Когда скончался 77-летний император Август (19 августа 14 г. н.э.), молодой и прекрасный сын Друза, Друз Германик, именуемый в отличие от своего отца, носившего то же имя, чаще всего просто Германиком, находился в качестве главнокомандующего на Рейне. Смена престола вызвала опасные волнения в войске. Чтобы отвлечь и занять своих солдат, юный Друз решился на поход против германцев, призывая к отмщению. Так в 14—16 гг. был совершен последний акт оставшегося безрезультатным [343] в политическом отношении похода римлян против германцев. Но он закончился новой славой римского оружия. Герой битвы в Тевтобургском Лесу, Арминий, был разбит при Идистовизо, у Вестфальских Ворот,[4] благодаря превосходству военного искусства и вооружения римлян. Жена и сын Арминия в качестве пленников попали в руки римлян; останки римских воинов, павших в 9 г. н.э., были погребены. Летом 16 г. Германик мог считать свою задачу выполненной и оставил побежденного, хотя и непокоренного врага, с тем чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Римляне еще летом предыдущего года при попытке переправить войска в Рейнскую область по воде познакомились с коварством Северного моря.[5] На этот раз им пришлось несравненно хуже.

При походе под командованием Друза римляне встретились только с безобидными мелями. Их суда к тому же держались тогда так близко к берегу, что при отливе оказались на суше. Итак, успехи римлян в мореплавании были тогда действительно весьма скромны.

Позднее, правда, римский флот совершил отважный поход, несомненно заслуживающий высокой оценки, а именно плавание до Скагеррака и Каттегата. Но, очевидно, в тот период погода особенно благоприятствовала мореплавателям, и они так и не узнали Северного моря в его гневе. Тем страшнее оно показалось им в 16 г.

Германик намеревался только повторить довольно короткий переход по заливу Вадден-Зе от устья Эмса до Флевского устья Рейна. Такое плавание неоднократно совершали оба Друза, отец и сын. Германик отплыл со своим флотом при тихой погоде, но вскоре попал в тяжелую беду. Вряд ли римляне встретились с исключительно сильным штормом. Как ясно говорит Тацит, лето было в разгаре, а в это время года очень сильные штормы на Северном море наблюдаются редко. Поскольку ранее в сообщении говорилось о граде и плохой видимости, с которых началась катастрофа, можно предположить, что разразилась сильная гроза, застигшая флот в плавании, после него долго держалась плохая погода со штормовыми западными и северо-западными ветрами. Ясное сообщение о перемене ветра с южного (юго-западного) на северный (северо-западный) позволяет сделать на этот счет довольно определенный вывод. Но римляне, слишком быстро утратившие в бурном море присущее им мужество, восприняли это явление как «превосходящее всякое представление». Если сообщение Тацита надежно, то юго-западный шторм пронес римские суда мимо Гельголанда, единственного острова в этой области, где есть «крутые утесы».[6] Затем их, вероятно, подхватил запад-северо-западный ветер и выбросил на плоские берега, где экипажи попали в опаснейшее положение. Им предстояло либо оказаться в плену у местных жителей, либо быть выброшенными на пустынные, покрытые дюнами Фризские острова. То обстоятельство, что как раз корабль Германика, единственный из всех, был отнесен [344] довольно далеко на юг и его прибило к берегу между Везером и Эмсом, можно считать счастливой случайностью. Туда же несколькими днями позже возвратились остатки разбитого флота. Только благодаря энергичным мерам пришедшего было в отчаяние полководца удалось спасти большую часть войска. Счастливой случайностью оказалось и то, что некоторые корабли, блуждая по морю, достигли Римской Британии, где дружественно настроенные вожди племен приютили экипажи и позаботились об их возвращении на родину.

Итак, если последствия катастрофы на море оказались не слишком тяжелыми, все же это событие, видимо, необычайно ослабило предприимчивость римских полководцев. Весьма знаменательны следующие слова Тацита: «После этого никто больше не плавал по Северному морю».[7] И действительно, на протяжении десятилетий ничего не сообщалось о плавании римлян по Северному морю севернее устья Рейна. Повторное плавание по сооруженному в военных целях каналу Друза, то есть современному Иссельскому устью Рейна, кажется, вообще никогда уже не совершалось римлянами. Но этим самым они отказались от своей главной стратегической базы, которая позволила Друзу совершить походы между Эмсом и Эльбой в глубинных районах Германии. Внезапное и продолжительное прекращение римлянами попыток покорения германцев поразительно точно совпадает во времени с роковым для них штормом в Северном море. Если главная причина заключалась даже в последовавшем в 17 г. отозвании Германика и назначении его наместником на Востоке, то все же, видимо, именно эта трагедия на Северном море со своей стороны раз и навсегда отняла охоту у его преемников ко всяким дальнейшим походам против Германии. Битва в Тевтобургском Лесу и буря на Северном море привели к тому, что после 16 г. н.э. граница Римской империи окончательно закрепилась у Нижнего Рейна.

Интересным дополнением к драматическому описанию шторма в Северном море, сделанному Тацитом, может служить использованное им произведение предводителя конников Педона Альбинована, близкого друга Овидия, сражавшегося под началом Германика в Фрисландии.[8] Педон совершенно очевидно был участником одной из первых, удачных морских экспедиций. В своих прекрасных стихах, отрывок из которых сохранился у Сенеки, Педон в поэтической форме отразил переживания и ощущения римской «сухопутной крысы» на довольно спокойном Северном море. Со своей стороны Тацит позднее с необычайной драматической силой изобразил беснующееся Северное море. При этом не обошлось без некоторых преувеличений. На непривычную для них природу римляне смотрели испуганными глазами и видели много странного и устрашающего в том, что в действительности было в высшей степени безобидным явлением. Так, например, упоминаемые Тацитом морские чудовища, помесь человека с животным, определенно были мирными тюленями Северного моря. Эти животные с глубокой древности и до нового времени бесконечно часто воспринимались как морские существа в человеческом образе, [345] как сирены, морские девы и т.д. Тюлени поразили даже воображение Колумба.[9]

Упоминание Тацитом «крутых утесов» довольно определенно свидетельствует о том, что флот Друза достиг Гельголанда. В той части Северного моря, которую обошел римский флот, нигде, кроме Гельголанда, крутых утесов нет. На возможность такой географической идентификации указывает своеобразное утверждение, содержащееся в «Германии» Тацита, согласно которому в пределах Северного моря якобы имеются «Геркулесовы столбы». Раньше, пользуясь только картой, это место из Тацита толковали весьма нелогично, предполагая, что упомянутыми «столбами» были мысы Скаген и Линдеснес в Норвегии, стоящие у входа в Скагеррак. При этом игнорировали тот факт, что мысы отстоят друг от друга на далеком расстоянии и их нельзя одновременно увидеть с корабля. К тому же Скаген представляет собой совсем низкую косу, простирающуюся в море на 1 км, и его никак нельзя принять за «столб». Поэтому Мюлленгоф с полным основанием выступил против такого неправдоподобного толкования.[10] Впрочем, сам Мюлленгоф считает, что Тацит придумал «Геркулесовы столбы» в Северном море, исходя из теоретических умозаключений, поскольку такие столбы имеются в южном море. С этой точкой зрения тоже нельзя согласиться. Такой трезвый писатель, как Тацит, вряд ли занимался чисто философскими построениями.

Напротив, вполне убедительным представляется объяснение Детлефсена, что северные «Геркулесовы столбы» могли быть только утесами Гельголанда. Между современной главной скалой острова с ее красноватой окраской и дюнами даже в новое время долго возвышался утес из гипса. Еще в XVII в. он по высоте не уступал соседней красной скале и соединялся с ней узким низким перешейком. Но жители острова занялись добычей камня, из которого был сложен белый утес, и продавали его в Гамбург. Последний остаток белой скалы был смыт приливом во время шторма 1 ноября 1711 г. Принимая во внимание сообщенные факты, нам представляется вполне убедительным следующее соображение Детлефсена:

«Тому, кто подплывал к Гельголанду со стороны Фризских островов, то есть с юга, уже с большого расстояния оба утеса должны были казаться парой расположенных рядом столбов примерно одинаковой ширины и высоты».[11]

Вся древняя география, тяготевшая к мифологии и царству чудес, все же основывалась на зрительном восприятии. Это слишком часто упускали из виду античные толкователи сомнительных мест в литературных источниках. Правда, зрительное восприятие часто затем неверно толковали или излагали, но это особый вопрос. Следовало бы, однако, тщательно избегать каких-либо географических умозаключений, сделанных учеными за письменным столом, если есть хоть малейшая возможность использовать свидетельства очевидцев. [346]

«Геркулесовы столбы» на Северном море — вот характерный пример для иллюстрации этого положения. Как бы то ни было, можно считать достоверным, что римляне, участвовавшие в плавании флота Германика в 16 г., видели скалистый остров Гельголанд. Правда, это было, видимо, единственным соприкосновением людей античного мира с Гельголандом. На протяжении многих веков этот остров больше нигде не упоминается. Его не знал даже великий Птолемей, который в большинстве случаев располагал очень точной информацией. Лишь около 700 г. н.э. появляется новое сообщение о Гельголанде (см. гл. 80).[12]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[471]

[…]

К гл. 46 (Римская Британия, Гельголанд)

В своих письмах корреспонденты автора сделали ему правильное замечание, что он не должен был употреблять термин «Римская Британия», говоря о 16 г. до н.э. Автор, разумеется, имел в виду ту часть побережья Англии, которая позднее с 43 г. н.э. вошла в состав Римской империи.

Проф. Прелль внес также поправку в рассуждения автора о существовавшей ранее на Гельголанде белой скале. Он считает, что скала эта находилась не между современным главным островом и дюнами, а была «довольно значительно сдвинута по направлению на северо-запад, служа как бы волноломом для перемычки, связывавшей дюны с островом».

Глава 47. Светоний Павлин в Атласе

(41 или 42 г.)

Плотным массивом возвышается среди песков гора Атлант. Гора эта неприступна из-за торчащих со всех сторон скал и заостряется по мере приближения к вершине. Вершины горы не видно, она уходит в облака. Говорят, что она не просто касается неба и звезд, но и подпирает их.[1]

* * *

(11) Римская армия вела впервые войну в Мавритании при императоре Клавдии, когда свободный Эдемон пытался отомстить за царя Птолемея, убитого Гаем Цезарем [Калигулой]. И известно, что во время отступления варваров дошли до горы Атлас. Не только за лицами с консульским званием и полководцами, избранными сенатом, которые в то время командовали войсками, и за находившимися там римскими всадниками утвердилась слава, что они достигли Атласа.

(12) Как мы сказали раньше, в этой провинции имеется пять римских колоний, и может показаться, что о них легко что-нибудь узнать. Но эти сведения, проверенные на опыте, большей частью оказываются совершенно ложными. Ведь когда людям с положением не хочется отыскивать истину и не стыдно обманывать, скрывая свое незнание, то очень легко ошибиться, поверив серьезному автору, который лжет. Меня по крайней мере меньше удивляет, что неизвестно кое-что о людях всаднического звания и тех из них, которые вступают в сенат, чем то, что не принимается во внимание сильно чувствующееся деятельное влияние роскоши; ведь в поисках за слоновой костью и цитрусовым деревом обшаривались леса, в поисках за багрянками и пурпуровыми улитками исследовались все гетульские скалы…

(13) …Дальше следует река, которую называют Фут, от нее до Дирина (это ведь название Атласа на их языке) 200000 шагов. Посредине течет река Виор. Там, по слухам, есть кругом следы отдельных жителей и остатки виноградников и пальмовых рощ. [348]

(14) Светоний Павлин, который при нас был консулом, первый из римских полководцев, вышедший за несколько миль за пределы Атласа, дал сведения о его высоте, совпадающие с другими, и рассказал о том, что у подножия горы растут в изобилии густые и высокие деревья неизвестной породы. Замечательна их стройность, гладкость и блеск; у них листва, как у кипариса, и, кроме того, сильный запах. Листья покрыты тонким пухом, из которого, при известном умении, можно сделать такую же, как из шелка, одежду. Вершина горы даже летом покрыта глубокими снегами.

(15) Светоний Павлин добрался до горы после десяти дней пути, и дальше он шел до реки, которая называется Гер [Уэд-Гир], через пустыни черного песка, где выступали иногда выжженные скалы, через места, необитаемые из-за жары, хотя стояла зима. Жители соседних с этой горой лесов, полных слонов, диких зверей и всяких змей, называются канариями…

(16) … Юба, отец Птолемея, первый, правивший обеими Мавританиями, более достойный упоминания благодаря славе своих научных занятий, чем правления, примерно то же сообщил об Атласе и еще то, что там растет трава эуфобия, названная так по имени открывшего ее врача. Посвятив ей отдельную книгу, Юба восхваляет ее белый, как молоко, сок, который обостряет зрение и является хорошим противоядием.[2]

* * *

«Атлас», как опора неба, фигурирует еще у Гомера в мифе о Геракле.[3] Как отмечалось в гл. 6, представление, будто небо покоится на высоких горных вершинах, восходит к учению древних египтян о строении мира. «Атлас» древних на Западе, по мнению Гумбольдта, мог быть вершиной Пик-де-Тейде на острове Тенерифе.[4]

Марокканский Атлас, на который гораздо позднее перенесли это название, был совсем неизвестен грекам в те времена, когда они давно уже привыкли к Атласу, подпирающему небо. Современные горы Атлас появляются впервые в описании плавания Ганнона (см. гл. 12). Но и здесь они упоминаются лишь вскользь, без указания названия, в том месте, где говорится, что река Ликс (Уэд-Дра) спадает с высоких гор: «ὄρεσι μεγάλοις, ἐξ ὦν ρεῖν Φασι τὸν Λίξον» [«землю, пересеченную большими горами, из которых, как говорят, вытекает Ликс». — Ред.].

В V в. до н.э. Геродот упоминает о неких горах Атлас в Ливии,[5] но под ними ни в коем случае нельзя подразумевать марокканские горы. Согласно Геродоту, Атласом называли гору, возвышающуюся «непосредственно за соляным холмом», в 10 днях пути от гарамантов. Борхардт утверждает, что [349] геродотов Атлас можно идентифицировать только с Ахаггарским массивом.[6] Но, учитывая, что Геродот очень мало знал о западе, возможно, что название «Атлас», которым он обозначил эти горы и которое больше нигде не встречается, объясняется ошибкой. Во всяком случае, выводы Борхардта, что знаменитую Атлантиду следует поэтому искать где-то в Сахаре, представляются чрезмерно фантастичными. Еще в древности при определении местоположения Атласа царила невообразимая путаница. Это видно на примере Страбона, который сам, кажется, уже не мог разобраться в многочисленных противоречиях. Поэтому он просто утверждает, что Атлас — собирательное название для всех гор между Сиртами и Западным океаном.[7] Современник Страбона, мавританский царь Юба II, проявлял необычайный интерес к географии и сам писал ученые труды. Он прославился исследованием главных гор в своем государстве и, вероятно, раньше, чем кто-нибудь из римлян, проник в эти области.

Насколько это можно установить по источникам, римляне впервые проникли в горы Атласа в 42 г. н.э., при императоре Клавдии. Воинская часть под командованием Светония Павлина при походе в Уэд-Гир перешла через эти горы в каком-то пункте, местонахождение которого точно установить теперь нельзя. Вивьен де Сен-Мартен полагает, что переход был совершен между 4 и 5° з.д.,[8] Болл помещает этот пункт между 8 и 9° в.д.[9] Как бы то ни было, но во время похода Светония европейцы получили более точные сведения о Марокканском Атласе. Достижение Светония Павлина заслуживает признания, особенно если мы вспомним, что Атлас из-за его неприступности и воинственности населяющих его племен и в наши дни на отдельных участках совсем слабо исследован. Вероятно, по этой же причине римлянам пришлось ограничиться единственным переходом через Атлас. Нам ничего не известно о его повторении. Как видно из сообщения Плиния, позднее отдельные римляне попадали в эти горы, но вряд ли здесь еще раз побывала воинские части. Горы Атласа были известны лишь в общих чертах. Примечательно, что даже через 120 лет после похода Светония Павлина такой осведомленный и одаренный чутьем ученый, как Птолемей, смог сообщить об Атласе только отрывочные и к тому же частично ошибочные данные.[10]

Лев Африканский[11] утверждал в XVI в., что Светоний Павлин в ознаменование своего похода основал значительный город Сигильмессу и что это название нужно толковать, как sigelum mese, то есть «печать победы». Все это сплошная выдумка, и ее следует отнести к разряду тех фантастических толкований географических названий, которыми так любили заниматься ученые на рубеже средневековья и нового времени.

Глава 48. Римлянин на Цейлоне и Цейлонское посольство в Риме

(примерно между 50 и 55 г.)

И более точные сведения [о Цейлоне] поступили в Рим в правление Клавдия, когда даже с этого острова были отправлены в Рим послы. Это произошло следующим образом.

Когда Анний Плокам получил на откуп у государства право на взимание пошлин в Индийском океане, один из его вольноотпущенников, объезжая Аравию, был снесен северным штормом в Карманию и на 15-й день пристал в Гиппуросе, гавани этого острова. Он был гостеприимно принят повелителем и удостоен общения с ним в течение шести месяцев. В ответ на его вопрос он сообщил ему о римлянах и их императоре. При этом властитель удивлялся справедливости императора и особенно тому, что среди отобранных денег у всех динаров был одинаковый вес, хотя разные изображения на монетах показывали, что они были отлиты при различных государях. Это склонило властителя к дружественному расположению, и он отрядил четырех послов, из которых самым знатным был Рахия [Раджа]. От них узнали, будто на острове есть 500 городов, главная гавань находится на юге, у города Палаисимундос, первого из всех и резиденции властителя, с 200000 жителей. В глубине острова находится будто озеро Магизба, которое имеет в окружности 375000 шагов, и многие острова, пригодные только для выгона скота. Из него вытекают две реки, из которых одна, Палаисимундос, у одноименного города впадает тремя устьями в гавань; самое узкое из них имеет ширину 5, а самое широкое 15 стадий. Другая река, под названием Кидара, течет якобы на север, по направлению к Индии.

Ближайший мыс Индии — Колиакон; до него можно добраться на корабле за четыре дня. Посреди пути попадают якобы на Солнечный остров. Здесь море совсем зеленого цвета и полно морскими растениями, листья которых приходилось сбрасывать с рулевого весла. Они дивились полярному созвездию и Вергилии [Плеядам], будто небо было для них совсем новое; они даже объяснили, якобы луну они видят над горизонтом только с 8-го до 16-го дня после новолуния (?). Канопус же, напротив, у них ночью большой и светит ярко. Но больше всего они удивлялись тому, что их тени падали в нашем направлении [на север], а не [351] в их [на юг][1] и что солнце восходит слева, а заходит справа, а не наоборот.

Длину той стороны острова, которая лежит против Индии, они определили в юго-восточном направлении в 10000 стадий. По ту сторону Эмодских гор [Гималаи] они видели также «Серов», которые были им известны благодаря торговле. Отец Рахии якобы туда ездил и по прибытии был встречен серами. Они якобы имеют рост выше нормального, рыжие [светлые] волосы, голубые глаза, грубый голос и язык, непригодный для разговора. Остальное совпадает с тем, что рассказывают наши купцы.[2]

* * *

…Оттуда идет дорога не только через Каменную башню на Бактриану,[3] но и в Индию через Палимботры.[4]

* * *

Покорение Египта и включение его в Римскую империю в 30 г. до н.э. повлекло за собой сильное оживление связей с Индией. Если до этого в Индию ежегодно направлялось около 20 кораблей, то теперь число их возросло до 120.[5] Об оживленной торговле свидетельствуют также многочисленные находки в Индии монет, относящихся к эпохе первых императоров. В Индии было найдено 457 монет Августа, 1007 монет Тиберия,[6] и только две монеты относились к эпохе Клавдия и Нерона. Слишком большая утечка наличных денег в Индию, Китай и Аравию, на что сетовал Плиний,[7] видимо, искусственно ограничивалась. Платежный баланс по возможности выравнивался за счет увеличения вывоза кораллов, вина и прочих продуктов.

Что же касается Цейлона, то и с наступлением нашей эры он был известен только по слухам. Правда, Мегасфен и Онесикрит (см. гл. 24) уже сообщили сведения об этой стране. Вероятно, еще в очень давние времена там побывали и какие-нибудь купцы из Александрии и других мест, но сведения об этом до нас не дошли.

Вести о первом посещении Цейлона каким-то жителем Средиземноморья поступили не ранее середины I в. н.э. Имя этого путешественника до нас не дошло. Мы знаем только, что он был вольноотпущенником Анния Плокама, которого в правление императора Клавдия (41—54 гг.) прибило штормом к берегам Цейлона. Само по себе это происшествие не имело особого значения, но оно ускорило важное событие: в Рим было направлено цейлонское посольство. Сообщение об этом посольстве, прибывшем в Рим только при Нероне, то [352] есть не ранее 54 г. н.э., знакомит нас с некоторыми очень интересными фактами из истории культуры и торговли, о которых другими сведениями мы не располагаем.

Индийское посольство царя Пандиона еще в 20 г. н.э. прибыло к императору Августу на остров Самос.[8] Что же касается первого цейлонского посольства, то оно по своим политическим последствиям не имело большого значения. Тем ценнее культурно-исторические данные о его пребывании в Риме, а также рассказы послов о наземных связях Индии, которые простирались от Ганга через гигантские горы на севере в Тибет и еще дальше.

Мы знаем, что эти связи установились уже давно, возможно со времен Александра Македонского: древний путь проходил от Патны на Ганге через Катманду, Гималаи и Тибет в район истоков Брахмапутры и далее к истокам Хуанхэ. Следуя по этой реке, он заканчивался, вероятно, только в Сиани, тогдашней столице Китая. Вероятно, так же давно по этому пути или через Драсский перевал в Индию попадал шелк, который был известен Неарху уже около 325 г. до н.э. (см. гл. 22).

Может показаться сомнительным, что отец главы цейлонского посольства уже побывал в Китае, пройдя рассмотренный выше путь. Но в этом нет ничего невозможного, хотя «серы», которых он видел, определенно не были ни китайцами, ни монголами. Описание «серов», безусловно, говорит за то, что цейлонец встретился с людьми индогерманской расы,[9] которых в то время было очень много в Центральной Азии. Здесь они занимались торговлей шелком, вероятно с юэчжи, с давних пор «переправлявшими через Гималаи шкуры, железо и шелк».[10] На родство юэчжи с массагетами, готами, аланами и скифами давно уже обратили внимание Клапрот[11] и Гумбольдт.[12] Эти индо-германцы около 300 г. до н.э. перекочевали в высокогорные районы западнее истоков Хуанхэ и в Таримскую впадину,[13] а «позднее распространились вплоть до Трансоксании и Бактрии».[14] Название «серы» не противоречит этим данным. Оно не имеет ничего общего с нашим понятием «китайцы». В этот термин не вкладывалось ни политического, ни этнографического содержания, он имел чисто хозяйственный смысл. Слово «сер» едва ли первоначально означало что-нибудь иное, кроме «торговца шелком» и «продавца шелка». Все племена, занимавшиеся торговлей шелком, включая население глубинных районов западной части Средней Азии, в начале нашей эры считались серами. Мы узнаем, что они вели еще торговлю северными мехами,[15] чем едва ли могли заниматься подлинные китайцы. Поэтому не представляется никакой возможности установить, как далеко простиралось путешествие цейлонцев в глубинные районы Азии, о котором рассказали послы в Риме.

В те времена, когда первый римлянин приехал на Цейлон, торговля с этим островом имела исключительно важное значение для Средиземноморья. Об этом несколько позже определенно свидетельствует «Перипл Эритрейского моря» (см. гл. 55). Доказательством такой торговли могут служить и многочисленные находки римских монет времен Империи, которые были обнаружены на Цейлоне в неменьшем количестве, чем у Телличерри, на Малабарском береге и в других местах.[16] О прибытии в Рим других посольств с Цейлона позднее уже не упоминалось. Напротив, об индийских посольствах к римским императорам сообщалось неоднократно. Так, в 99 г. император Траян принял посольство, передавшее ему поздравление от царя Кадфиса II в связи со вступлением императора на престол.[17] Позднее Траян принимал и другие индийские посольства. Евсевий[18] и Аммиан Марцеллин[19] тоже упоминают об индийских посольствах в Рим или Византию.

До «Перипла Эритрейского моря» кругозор римлян не простирался дальше Цейлона. Мы встречаем лишь отдельные упоминания о Ганге у Вергилия,[20] а Помпоний Мела[21] (около 42 г. н.э.) сообщает нам о полуострове Малакка, называя его Хрисой, что равнозначно Золотому Херсонесу. Греческие купцы из Египта, вероятно, плавали туда задолго до того, как был составлен «Перипл Эритрейского моря», иначе нельзя объяснить их очень точную осведомленность. Однако до авторов классического периода дошли лишь немногие имена и туманные слухи.

Глава 49. Первые японцы в Китае

(57 г.)

На втором году Чжун-юань, при правлении Гуан-у-ди, страна Бону отправила посла с данью. Сам он именовал себя Да-фу [Дайфу]. Он прибыл с крайнего юга страны Во [Япония]. Гуан-у-ди одарил его печатью с лентой.[1]

На первом году Юн-чу, при правлении Ань-ди, царь страны Во привез 160 человек[2] и просил об аудиенции.[3]

* * *

Снова послал божественный повелитель Тадзима Мори предка предводителей Миякэ в вечную страну для того, чтобы привезти плод вечного ароматного дерева. Тадзима Мори прибыл наконец в эту страну, сорвал плоды дерева и привез восемь веток и восемь связок. За это время божественный повелитель скончался. Тогда поднял Тадзима Мори плод дерева вверх, начал сетовать, плакать и сказал: «Я привез плод вечного ароматного дерева — это тот самый, который называют теперь татибана [разновидность цитрусовых плодов]».[4] [355]

* * *

В году 90-м, весной, в первый день второго месяца, Император приказал Тадзима Мори поехать в вечную страну и привезти оттуда ароматный плод, который растет в любое время года и который называют теперь татибана.[5]

* * *

Тадзима Мори прибыл из вечной страны, привез ароматный плод, который растет в любое время года, 8 веток и 8 связок.[6]

* * *

Царю страны Бону от Хань.[7]

* * *

История Японии, по местным легендам, восходит к 660 г. до н.э.[8] В этом году якобы началось правление первого японского императора Дзимму. Однако хронология древнейшей истории Японии ненадежна. Это явствует хотя бы из того факта, что из 22 первых императоров, чьи имена приводятся в хрониках, 7 правили будто бы более чем по 100 лет, а один даже 186 лет. Итак, средний возраст этих императоров составлял 97 лет! Ведемейер считает, что правление первого императора Дзимму следует датировать не ранее чем 120 г. до н.э. и что лишь с этого времени действительно начинается история Японии.[9] Отсюда и все события древней истории, о которых сообщают японские летописи «Нихонги» и «Кодзики», вероятно, должны датироваться несколькими столетиями позже, чем указано в этих источниках. Во всяком случае, китайские летописи начала нашей эры в хронологическом отношении, несравненно надежнее.

Китайские государственные летописи впервые сообщают о появлении японцев в Китае лишь в 57 г. н.э. Нет уверенности в том, что до этого существовали какие-то связи между двумя странами. Утверждают, что в 203 г. до н.э. сторонники свергнутой, недолговечной династии Цинь бежали от новой династии Хань в южную Японию и там осели. Но эти сведения нельзя считать исторически достоверными, и, возможно, они появились в результате «более поздних вымыслов».[10]

Как бы то ни было, надежных сведений об общении между Китаем и Японией ранее 57 г. нет. По случайному совпадению японские хроники сообщают о путешествии какого-то японца на материк в то же время, какое указано в китайских источниках. (См. прилагаемые тексты.) По японскому [356] летосчислению, эти летописи относятся к 61 и 71 гг. н.э. Они сообщают, что на 90-м году своего правления японский император Суинин, находившийся будто бы на престоле с 29 г. до н.э. до 70 г. н.э.,[11] послал в дальнюю страну некоего Тадзима Мори, чтобы он привез оттуда цитрусовые плоды.[12] Но это относительное хронологическое совпадение с данными китайских источников только кажущееся.

По исследованиям Ведемейера, «99-летнее» правление императора Суинина продолжалось, видимо, только 37 лет и может быть отнесено только к III в. (258—295).[13] Соответственно путешествие Тадзима Мори, которое можно считать исторически достоверным,[14] относится только к последнему десятилетию III в. и поэтому должно быть исключено из рассмотрения.

Но есть и другое найденное в Японии свидетельство, которое могло бы подтвердить китайское сообщение о древнейшем японском посольстве 57 г. н.э. В 23-й день 2-го месяца японского календаря, то есть в марте или апреле 1784 г. н.э., в Канодзаки на полуострове Сигодзима провинции Тикудзен (остров Кюсю) один крестьянин нашел золотую печать весом 190 г с китайскими иероглифами. Возможно, что это как раз и есть печать с лентой, упомянутая в китайских летописях и переданная в качестве подарка, тем более что надпись на ней свидетельствует о том, что она принадлежала императору династии Хань. Передача китайскими императорами подобных золотых печатей, обернутых шелковой лентой, иностранным послам имела совсем особое значение. Вручение медали было «символом» обеспечения защиты со стороны Китая и установления его суверенитета.[15] Такие печати вручались и позднее японским послам, когда они появлялись при дворе китайского императора. От них, видимо, старательно скрывали символическое значение подобного акта, которым провозглашался суверенитет Китая над Японией и низведение последней до положения вассала. В 238 г. японские послы Нассёми и Гори тоже получили для своей правительницы Химику «золотую печать с пурпурной лентой», а для себя лично «серебряную печать с зеленой лентой».[16] Таким образом, хотя в Японии об этом ничего не было известно, страну Во с 57 г. н.э. и на долгие века стали считать государством, находящимся под верховной властью Китая. Знаменательно, что письмо, написанное в 607 г. н.э. японским императором китайскому государю, было оставлено без ответа, так как оно начиналось следующими словами:

«Сын неба, правящий в стране восходящего солнца, посылает это письмо сыну неба, правящему в стране заходящего солнца».

По понятиям китайцев, «вассал» этим письмом незаконно поставил себя на одну ступень с «сыном неба».[17] [357]

Найденная в 1784 г. печать размером 23,3 кв. мм и толщиной 9,1 мм имеет ручку длиной 12,1 мм.[18] Оригинал как будто в последнее время принадлежал маркизу Курода, а точная копия хранится в токийском музее Уэпо.[19] Убедительных доказательств, что мы имеем дело именно с той печатью, которая была вручена японскому послу в 57 г., у нас нет. Но вероятность этого довольно велика. Наход определенно заявляет: «Не без основания полагают, что в этой находке можно узнать печать, врученную посольству в 57 г.»[20]

Во всяком случае, в годы правления династии Хань (до 221 г. н.э.) в Китай приезжало еще несколько посольств из Японии. Так, например, в 107 г. прибыло одно посольство, которое привезло с собой дань, состоявшую из 160 рабов. Как бы то ни было, печать 57 г., вероятно, во всем походила на ту, которая хранится у маркиза Куроды.

На печати обращает на себя внимание характерное название «вону», что означает «карлики-рабы». В этом названии проявилось высокомерие китайского императора по отношению к японским вассалам. Краузе сомневается в том, что в таком официальном документе, как печать, могли применить столь презрительное выражение.[21] Но ведь японцы не умели читать китайские иероглифы, а китайцы не знали никакого другого названия для японцев. Как бы там ни было, но это презрительное название засвидетельствовано подлинной печатью. Японцев продолжали называть в Китае «вону» до тех пор, пока через несколько столетий, по их настоятельному требованию, для Японии не было введено более вежливое выражение «Жибэньго», то есть «страна восходящего солнца», откуда произошло слово Japan (Япония).

Глава 50. Открытие Нильских болот

(около 60 г.)

Знаешь ли ты среди других гипотез, объясняющих летний разлив Нила, также ту, согласно которой он вырывается из земли и пополняется не водами с гор, а теми, что вытекают из недр земли? Я же слышал сообщение об этом двух центурионов, которых император Нерон послал для исследования истоков Нила, ибо наряду с другими добродетелями он прежде всего любил правду. Я слышал, что они рассказывали, будто проделали длинное путешествие, когда они благодаря помощи царя эфиопов, который о них позаботился и направил их к царям соседних стран, добрались до крайней земли.

Мы дошли, рассказывают они, до огромных болот, происхождения которых не знали и местные жители, и ни у кого не может быть надежды это выяснить. Растения так сплетены в воде, что ни пешком, ни на судне нельзя преодолеть эти воды; если бы даже судно было мало и могло вместить только одного человека, то и тогда илистое болото, оказывающее упорное сопротивление, не могло бы его держать. Там, рассказывали они, мы видели два утеса, из которых вырывались со страшной силой могучие воды Нила. Но будь то исток или только приток Нила, берет ли он там свое начало или лишь появляется вновь после того, как раньше ушел под землю, не думаешь ли ты, что, как бы то ни было, он вытекает из большого подземного озера? Ибо все же следует думать, что такое озеро содержит собирающуюся во многих местах и стекающую в глубокое место массу воды, если она может извергаться с такой силой.[1]

* * *

Преторианские солдаты, которых император Нерон послал туда для разведки с несколькими трибунами, когда он думал наряду с другими войнами и о войне с Эфиопией, прежде всего принесли весть, будто там только пустыни… От Сиены до священного фигового дерева якобы 54000 шагов, оттуда до Тамы 72000, [359] до Эвонимитона, первой эфиопской страны, 120000, до Акины 54000, до Питары 25000, до Тергедума 106000. Остров Гануада [Фариат] якобы лежит в середине этого маршрута. Там якобы сначала увидели попугаев, в другом месте (называемом Артикула) — животное «сфингион» и у Тергедума — собакоголовых людей: оттуда до Напаты, маленького местечка, расположенного против упомянутого выше, — якобы 80000 шагов, оттуда до острова Мероэ — 360000 шагов. У Мероэ снова появляется более высокая трава, растет немного леса и видны также следы носорогов и слонов… Среди болот, из которых вытекает Нил, по некоторым сообщениям, живет якобы народ пигмеев.[2]

* * *

(I, 17) И озера, из которых вытекает Нил [по Марину], находятся не у самого моря, а далеко в глубине страны…

(IV, 8, 2) Затем следует слияние Астраборы и Астапуса, затем место, где имеется единое течение Нила, образуемое реками, вытекающими из двух расположенных выше озер… За озерами лежит местность, где растет корица.[3]

* * *

С криком таким журавли пролетают под небом высоким,

Прочь убегая от грозной зимы и дождей бесконечных,

С криком несутся они к океановым быстрым теченьям,

Смерть и погибель готовя мужам низкорослым, пигмеям;

В утренних сумерках злую войну они с ними заводят.[4]

* * *

Журавли прилетают со скифских полей на находящиеся в верхнем Египте болота, из которых вытекает Нил (εὶς τὰ ἓλη τά ἄνω τῆς Αὶγύπτου, ὃθεν ὁ Νεΐλος ρεἳ). Эти места населены пигмеями. Это не миф, а действительно существует маленький народ, и даже лошади малы, и по укладу их жизни они должны быть троглодитами.[5]

* * *

Большой круг, море, южные области земли негров, простирающиеся так далеко, как болота, как границы тьмы, и даже вплоть до четырех столбов неба.[6] [360]

* * *

Кажется странным, что среди тех, кто способствовал развитию географии в древности, фигурирует и душевнобольной император Нерон (54—68 гг. н.э.). Стимулом для описанного в гл. 51 плавания к Земландскому полуострову, которое состоялось при его правлении, следует считать материальную заинтересованность в закупке янтаря. К тому же сама инициатива этого плавания исходила не от императора. Нерон, правда, способствовал и другим достижениям в области культуры в той мере, в какой он надеялся заслужить себе особую славу. Так, например, он энергично взялся за строительство канала через Коринфский перешеек.[7] Впрочем, представляется маловероятным, чтобы Нерон только из географической любознательности снарядил и провел большую экспедицию. Если по его приказу два римских центуриона, имена которых остались неизвестными, предприняли очень значительное разведывательное путешествие вверх по течению Нила почти до экватора, то для этого, видимо, были особые причины. Поэтому вполне правдоподобным представляется нам сообщение Плиния о том, что поездка послов была задумана для подготовки к войне против Эфиопии, которая, правда, не состоялась. Вполне вероятно, что маршрут путешествия, простиравшийся на юг далеко за пределы, обусловленные стратегическими соображениями, ставил целью отыскание истоков Нила, чтобы тщеславному императору принадлежала честь разрешения проблемы «caput Nili quaerere» [«отыскать голову Нила», то есть его исток. — Ред.], остававшейся загадкой на протяжении веков. Сообщение Сенеки наводит нас на эту мысль.

Несомненно, достижения двух центурионов заслуживают признания. Упоминание об узком скалистом проходе, из которого вытекает Нил, свидетельствует о том, что они проникли на юг несколько далее 5° с.ш. Достоверность их сообщения не вызывает сомнений. Ведь упоминание о необозримых и совершенно непреодолимых скоплениях плавучих растений очень правильно характеризует реальные условия на «озере Но» (Нильские болота) у места впадения реки Вахр-эль-Газаль в нильское озеро Мокрен-эль-Бохур. Там из-за плотных спутанных масс травы и других растений толщиной в несколько метров и протяженностью, измеряемой зачастую километрами, передвижение по реке невозможно.

Каким выдающимся достижением было плавание двух центурионов, явствует из того, что даже в новое время первые европейцы достигли этих мест лишь в 1841 г.

Посланцам Нерона не удалось увидеть великие нильские озера, которые тоже стали известны уже в древности, только на 40 лет позже (см. гл. 59). Они остались в неведении и относительно действительных истоков Нила. Впрочем, слух об этих озерах уже в то время, вероятно, дошел до Римской империи, так как еще за 40 лет до этого Страбон в связи с текстом, приведенным в гл. 38, говорил о больших озерах к югу от Нила. Не исключено, что Страбон сделал вывод о существовании озер, из которых вытекает Белый Нил, исключительно на основании логической параллели с тем фактом, что Голубой Нил берет начало в таком же озере на Абиссинском нагорье. [361] Возможно, что высказывание Страбона следует отнести вовсе не к озерам, а лишь к Нильским болотам, то есть к «озеру Но». Более поразительно, что Сенека (ум. в 65 г.), современник двух отважных римских центурионов, уже не только приводит название двух озер — «Озеро крокодилов» и «Озеро водопадов» (озеро Виктория с водопадом Рипон?), но уже знает кое-что о снежных горах, которые питают эти внутренние озера.

Лишь в 1863 г. Спек и Грант вновь открыли для нашей современной географической науки факт существования озер, в которых берет начало Нил. Знакомство с высокими горами, наполняющими своими водами озера, состоялось лишь спустя 25 лет (см. гл. 64). Итак, нам остается с удивлением констатировать, что отважные исследователи Африки XIX в. большей частью заново открыли факты, которые уже были известны греческим и римским географам и естествоиспытателям, жившим за 1800 лет до них.[8]

Особенно поразителен тот факт, что в приведенном отрывке из Плиния содержатся сведения о племенах пигмеев (акка), обитающих на южной окраине области Нильских болот, которых Швейнфурт вновь разыскал лишь в 1870 г.[9] Весьма вероятно, что сведения Плиния восходят к сообщениям посланцев Нерона, ибо свою «Естественную историю» он написал менее чем через 20 лет после того, как центурионы вернулись из своего путешествия. Но связь между Нильскими болотами и племенами карликов, видимо, была известна задолго до времен императора Нерона и Плиния. Вероятно, с этим связана одна из самых странных, бесконечно часто упоминавшаяся в литературе старейшая легенда древности, отзвуки которой мы находим в классической «Вальпургиевой ночи» Гете. Мы имеем в виду рассказ о борьбе между пигмеями и журавлями.

Этот удивительный рассказ восходит к Гомеру (см. приведенный текст). Образы Гомера всегда свидетельствуют о необычайности и остроте его наблюдений над природой. Именно поэтому издавна не знали, как объяснить эти образы, которые с культурно-исторической точки зрения были загадочными во многих отношениях.

Прежде всего, как известно, журавль очень миролюбивая птица, которая никогда не решается нападать на людей, даже если они проявляют по отношению к ней враждебные намерения. Далее казалось совершенно непостижимым, откуда Гомер мог получить сведения о карликовых народах, живших на далеком юге, да еще в области больших Нильских болот, которые издавна были излюбленным местом зимовки европейских журавлей. Как можно было допустить мысль, что Гомер, при его сравнительно узком географическом кругозоре, знал об области, расположенной в глубине Африки между 8–10° с.ш., если даже европейские географы познакомились с ней только в эпоху императора Нерона. [362]

Как мог Гомер за 400–500 лет до Аристотеля и более чем за 2500 лет до Швейнфурта знать об этих географических фактах? Такое предположение казалось настолько фантастичным, что его никогда не принимали всерьез. И все же именно Нильские болота были единственным местом на земном шаре, где действительно можно было наблюдать борьбу между пигмеями и журавлями. Акка любят охотиться на этих птиц, прилетающих к ним на зимовку. Между тем зоологами установлено, что журавль с яростью бросается на любого, кто приближается к его гнезду.[10] Поэтому он иногда нападает на пигмеев, если они ему угрожают. Впрочем, вряд ли журавли когда-либо могли нести пигмеям «смерть и погибель», как это сказано у Гомера. Итак, Нильские болота — это такое место на земном шаре, где можно было наблюдать бои между пигмеями и журавлями. Но есть ли у нас хоть какое-нибудь основание считать, что до автора III песни «Илиады» мог дойти слух об этих фактах? Ведь даже мы узнали о них только 75 лет назад.

Египтологи предоставили в наше распоряжение неопровержимые доказательства того, что за много веков до Гомера при дворе фараона в Нижнем Египте уже знали как о Нильских болотах, так и о населяющих их карликах.

Нильские болота в районе впадения Бахр-эль-Газаля в Белый Нил, несомненно, упоминаются в надписи Рамсеса Великого, текст которой приведен выше.

Мы можем с уверенностью предположить, что живущие там карлики и их нравы привлекли тогда внимание египтян. Ведь фараоны и египетская знать издавна питали необычайное пристрастие к рабам-карликам. Мы знаем, что еще в середине III тысячелетия до н.э., во времена VI династии, при длительном правлении Пепи II (задолго до 2280 г. до н.э.), доверенный фараона, по имени Хирхуф [правильнее Хуфхор. — Ред.], предпринял 4 путешествия на юг. Возвращаясь из последнего, он привез с собой карлика, к величайшей радости фараона, который за это отметил его высочайшей милостью и лично распорядился о принятии необходимых мер для доставки ему столь желанного подарка.

В свете этих сообщений мы должны считать несомненным, что еще за 500 лет до Гомера египтянам были известны не только Нильские болота, но и их своеобразные обитатели — пигмеи.

Согласно одному сообщению Страбона,[11] пигмеи Гомера были известны и Гесиоду. Допускают, что в его 60-м фрагменте, изобилующем пробелами и почти недоступном для расшифровки, можно восполнить это слово. Указание на пигмеев в верховьях Нила, безусловно, содержится в поразительном высказывании Аристотеля, которое приведено выше.

Правда, следует учесть, что в древности говорили о пигмеях, обитавших в других странах: в Западной Африке (ср. гл. 18), Индии,[12] Китае[13]. Однако [363] весьма древние сведения о карликах, живших в области Нильских болот, слишком точны, чтобы принять их за вымысел.

Посланцы Нерона, которые достигли Нильских болот почти за 2000 лет до исследователей нового времени, в свою очередь, видимо, только вторично открыли места, которые примерно за 2000 лет до них были поверхностно известны египтянам Древнего царства![14]

Посвятим еще несколько строк упомянутому Плинием «зверю сфингиону», хотя данный вопрос слабо связан с нашей географической проблемой. Название это, видимо, имеет нечто общее со сфинксом в сочетании с собакой. Это позволяет, как сообщил автору проф. Штехов из Мюнхена, сделать вывод, что «сфингион едва ли мог быть чем-либо иным, кроме большого павиана или другой прирученной обезьяны». Кроме того, «сфинкс очень часто изображается с коротким собачьим туловищем на длинных ногах». О том, что древним египтянам был известен павиан, свидетельствуют древние изображения.

Глава 51. Открытие Балтийского моря

(примерно 65—67 гг.)

Еще и по сей день жив тот римский всадник, который был послан туда (на Земландский полуостров) Юлианом для выяснения положения дел, когда тот должен был приготовить все для игр гладиаторов императора Нерона. При этом он объехал тамошние фактории (commercia) и берега и привез с собой столько янтаря, что им были усыпаны сетки и ограждения подиума от диких зверей; носилки для мертвых и все праздничные украшения были также усеяны янтарем. Самый большой из привезенных им кусков весил 13 фунтов… Германцы доставляют янтарь главным образом в Паннонию. Оттуда его сначала привозили венеты,[1] которых греки называют энетами, ибо они живут в ближайшем соседстве с Паннонией, и затем распространяли на побережье Адриатического моря…

Залив Кодан вплоть до Кимврского мыса [Скаген] изобилует островами, среди которых самый известный Скатинавия; размеры ее еще неведомы. Ту часть острова, которая уже известна, населяет племя гилливионов; оно называет остров другим миром. Нисколько не меньшим по своим размерам является Эпития. По некоторым сообщениям, эта страна тянется вплоть до Вистулы [Вислы] и населена сарматами, венедами,[2] скярами и гиррами. Морской залив называется Килипенусом. У его устья расположен остров Латряс. Затем к нему примыкает другая бухта, которая носит название Лагнус и простирается до конца Кимберна. Узкая полоса земли кимвров выдается далеко в море и образует полуостров, который называется Тастрисом.[3]

* * *

Но они [эсты][4] обшаривают и море и одни из всех собирают в мелководных местах и на самом берегу янтарь, называемый ими самими glaesum.[5] [365]

* * *

В заливе, который, как мы сказали выше, называется Кодан, самый большой и самый плодородный остров — Скандинавия. Остров этот все еще принадлежит тевтонам.[6]

* * *

Бежать я хочу отсюда через савроматские страны и Ледовитый океан (Ultra Sauromatas fugere hinc libet et glacialem Oceanum).[7]

* * *

Северный океан с той стороны, где страна скифов омывается рекой Пропамизус, Гекатей называет амалхийским.[8]

* * *

Еще Мюлленгоф решительно утверждал, что «только при римлянах географический кругозор древних расширился до Балтийского моря, о существовании которого греки даже не знали».[9] Однако до наших дней еще широко распространено заблуждение, будто Балтийское море было известно уже во времена финикиян и что они предпринимали регулярные плавания за янтарем на Земландский полуостров. Ученым было известно только, что северный янтарь в Средиземноморье знали еще во времена Гомера. Но так как ни о какой другой Стране янтаря, кроме Земландского полуострова, исследователи не знали и не допускали мысли о возможности сухопутных связей, то широкое распространение имели такие скороспелые заключения, какие делал Форстер: «Янтарь был известен грекам еще во времена Геродота и даже Гомера; следовательно, торговля финикиян должна была (!) простираться вплоть до Пруссии».[10]

Это чистейшая фантазия. Лет 100-150 назад, когда ничего еще не было известно о сухопутных дорогах, подобное представление разделялось всеми учеными.[11] Мюлленгоф еще в 1870 г. ошибочно считал, что в древности янтарь якобы мог поступать только с Земландского полуострова. Правда, догадка о том, что «золото севера» могли добывать в Северном, а не в Балтийском море, была высказана впервые еще в 1787 г.,[12] но и в наши дни она отнюдь не получила всеобщего признания. Даже такой крупный географ, как [366] Рихтгофен, в начале XX в. без малейшей оговорки сделал совершенно неправильное предположение, будто древние привозили «янтарь с побережья Балтики» морским путем.[13] Теперь, наоборот, постепенно внедряется представление о том, что в древности янтарь вообще никогда не попадал в средиземноморские страны морским путем (см. гл. 20) и до нашей эры доставлялся туда только с берегов Северного моря.

Лет 100 назад почти все исследователи чрезмерно преувеличивали достижения финикиян. Это старое заблуждение не изжито полностью и теперь. Считалось несомненным, что финикияне совершали регулярные торговые плавания до самого Земландского полуострова, хотя в действительности они, вероятно, никогда не выходили в океан севернее побережья Пиренейского полуострова. Еще в 1804 г. Фосс смеялся над подобными фантастическими представлениями.[14] Впервые в Средиземноморье балтийский янтарь появился поздно, едва ли раньше чем около 500 г. до н.э., то есть, видимо, на 1000-1200 лет позже, чем северноморский.[15] Он, вероятно, также передавался в порядке обмена из рук в руки, от одного племени к другому. Нет никаких оснований предполагать, что средиземноморские купцы сами перевозили его по сухопутной дороге, не говоря уже о море.

Как проходила восточная «дорога янтаря», теперь довольно точно установлено благодаря Плинию, который сообщил названия различных пунктов. Видимо, о них узнали от скупщиков янтаря периода Римской империи. Но и найденный при раскопках янтарь также служит нам надежным указанием. Дорога шла от Земландского полуострова через Вислинский залив и перевал Земмеринг в Северную Адриатику. Выгодную посредническую торговлю на побережье вели сначала венеты, а позднее преимущественно жители Аквилеи.[16] Возможно, что, подобно древнейшей «дороге северноморского янтаря», проходившей через Бреннерский перевал, «дорога земландского янтаря» почиталась всеми живущими вблизи нее народами как «священная»,[17] и все южные торговцы могли пользоваться ею без особых опасений. Как бы то ни было, можно с полным основанием предполагать, что все народы, жившие вдоль «дороги янтаря», были сильно заинтересованы в беспрепятственном развитии торговли.

Аквилея была основана римлянами в 181 г. до н.э. как пограничное укрепление[18] и благодаря успешной торговле вскоре достигла значительного благосостояния. У нас нет определенных доказательств того, что здесь большую роль сыграла именно торговля янтарем, но это вполне вероятно. Такое заключение можно сделать также из утверждения Шухгардта, что «дорога [367] янтаря», проходившая от Адриатики до Балтийского моря, появилась «в последние столетия» до нашей эры.[19]

Несомненно, земландский янтарь в ближайших тыловых районах использовался задолго до того, как он попал в страны Средиземноморья (около 500 г. до н.э.). Следы его использования в очень ранний исторический период можно обнаружить вплоть до Кавказа.[20] Раньше, видимо, предполагали, что этот янтарь попадал через Россию к Черному морю, а оттуда благодаря греческим колониям или другим посредникам его получали народы классического мира.

Даже сравнительно недавно Кестер высказал предположение, что могущественная Троя примерно за 2500 лет до н.э. распространяла свои торговые связи «через юг России вплоть до областей, лежащих у Балтийского моря, которые поставляли большое количество янтаря».[21] Это предположение представляется нам необоснованным умозаключением. Примечательно, что как раз при раскопках Трои совсем не нашли янтаря,[22] который, однако, был обнаружен в большом количестве на Крите, в Микенах и Египте. Не доказано и существование этой торговой «дороги янтаря» в классическую эпоху. Еще Укерт правильно отметил, что ни у одного античного писателя янтарь не упоминается среди товаров понтийских стран.[23]

Все попытки доказать на основании литературных источников, что балтийский янтарь был известен еще в доклассическую эпоху, также потерпели неудачу.

В 1881 г. привлекло к себе внимание утверждение Опперта, что якобы в древней ассирийской надписи царя Саргона II (722—705 гг. до н.э.) речь шла о море, из которого добывался янтарь.[24] Приведенная Оппертом цитата гласила:

«В морях переменных ветров их купцы вылавливали жемчуг, в морях, где Полярная звезда стоит в зените, — желтый янтарь».

Однако перевод Опперта был признан ошибочным; в ассирийской надписи не говорится об янтаре.[25] Упоминаемое в одном месте у Геродота Северное море[26] тоже раньше считали Балтийским. Если допустить, что в данном случае имеется в виду какое-то определенное море, то гораздо правильнее отождествлять его с Северным Ледовитым океаном, чем с Балтикой. Ведь Геродот пишет, что у этого Северного моря жили сибирские племена (см. гл. 10). Даже [368] «неистовое море» на севере, о котором узнали в 5 г. н.э., после плавания флота Тиберия по ту сторону мыса Скаген, может, но не обязательно должно быть Балтийским. Эпитет «неистовый» в равной мере подходит к проливам Скагеррак и Каттегат, которые тогда римляне впервые увидели и которые до той поры были совсем неизвестны (см. гл. 45).

Ни у кого из античных авторов, включая Страбона и Помпония Мелу, мы не встречаем никакого мало-мальски надежного указания на Балтийское море. Только при Нероне южная часть этого моря попадает в поле зрения римлян и греков. Однако названия отдельных рек, впадающих в Балтийское море, были известны еще до плавания Тиберия. Это относится к Висле, которая под названием Вистула упоминалась Агриппой незадолго до начала нашей эры, когда он по поручению императора Августа составлял описание известных тогда областей земного шара,[27] а также у Помпония Мелы в 42 г. н.э.[28] Если принять во внимание огромное значение Вислы для восточной «дороги янтаря», то не покажется странным, что эта река упоминается на добрых полтора столетия раньше, чем Одер, который протекал ближе к Римской империи и был впервые упомянут Птолемеем под названием Виадуа.[29] Даже маленькая Преголя, кажется, упоминается раньше, чем Одер. Название Гутталис, встречающееся у Плиния в связи с помещенным выше отрывком и упоминавшееся еще Солином наряду с Вислой и Эльбой[30] как наименование единственной германской реки, может быть, видимо, отнесено только к Преголе. Ввиду того что она протекает неподалеку от Страны янтаря, в этом нет ничего удивительного. Что же касается самого Балтийского моря, то оно, видимо, было совсем неизвестно римлянам до 50 г. н.э. В этой связи нельзя обойти следующее высказывание Страбона: «Римляне не продвинулись за Эльбу; и никто другой не проник на суше так далеко».[31]

То обстоятельство, что Страной янтаря на Балтийском море начали интересоваться так поздно, возможно, объясняется причудами моды. Бесспорно, в последние столетия до нашей эры янтарь ценился меньше, чем во времена Гомера. И в наши дни периоды, когда янтарь «входит в моду», сменяются периодами, когда он не пользуется почетом и отвергается как «старомодный». Так было и в древности. Римляне периода республики мало интересовались янтарем, в лучшем случае они отдавали должное его физическим свойствам. В начале периода Империи римляне тоже не проявляли особого интереса к янтарю. Этот вывод можно сделать хотя бы из чрезвычайно скудных находок римских монет этого века на побережье Балтийского моря. Позднее, во второй половине I в. н.э., внезапно возник необычайно большой спрос на янтарь. Цены на него, как подчеркивает Плиний, стремительно возросли: [369]

«Как драгоценность он имеет такую высокую цену, что за самую маленькую изготовленную из него фигурку платят больше, чем за живого здорового человека, — распутство, которое заслуживает многократного порицания».[32]

Одновременно с 67 г. н.э. наблюдается значительный приток римских монет на побережье Балтийского моря. Причина этого явления не вызывает сомнений. Создается впечатление, что главным толчком к «моде на янтарь» послужило путешествие к Земландскому полуострову упомянутого Плинием, но не названного им по имени римского всадника. В результате этого в Рим проникли первые сведения о Балтийском море.

К сожалению, не сообщается никаких подробностей о ходе этого необычайно интересного торгового путешествия, его длительности и маршруте. Можно предположить, что римский всадник следовал примерно по той же дороге, трассу которой позднее можно было определить в общих чертах по названиям местностей, приведенным Птолемеем. По данным Ηордена, южный отрезок дороги проходил от Аквилеи через Любляну, Целе [в Югославии, на реке Савиня. — Ред.] и Птуй в Петронелле (Карпунтум).[33] Северный ее отрезок, видимо, правильно наметил Фридрихе: «От Карнунтума эта главная дорога, проходя вдоль Моравы, достигала «Моравских Ворот», проникала через Верхнюю Силезию в южную часть Познаньской провинции и, следуя по реке Πросне, захватывала Калисию. Далее шла северо-западнее озера Гопло через Вислу и ее устье».[34] Можно с уверенностью отождествить Калисию с городом Калиш.[35] Вероятно, приводимые Птолемеем названия мест Арсиона, Эбурнум, Каркодунум тоже связаны с «дорогой янтаря» и их можно отнести к современным городам Брно, Оломоуцу и Кракову. Важное значение имеет сообщение о том, что римский всадник, приехав на Земландский полуостров, нашел там фактории. Чрезвычайно интересно было бы установить, какому народу принадлежали эти фактории, но, к сожалению, об этом в древних источниках ничего не говорится. Особого внимания заслуживает сообщение об исключительно большом количестве янтаря, привезенном всадником в Рим. Тот факт, что один кусок весил 13 фунтов, вполне вероятен. Куски такого веса находят и теперь, хотя и редко.[36] Самый большой кусок янтаря, о котором нам известно, был найден в 1819 г. и весил 14 фунтов.[37] Кусок, хранящийся в Калининградском музее и весящий 13,5 фунта, был найден 12 июля 1803 г. при буровых работах между Черняховской и Гусевым, почти в 100 км от берега моря. Большой интерес [370] представляет тот культурно-исторический факт, что один купец мог в полной безопасности провезти такое большое количество высоко ценившегося янтаря через Центральную Европу, которая в те времена была слабо цивилизована и где еще имелось мало дорог. Это позволяет сделать вывод, что римский всадник был не первым купцом из Средиземноморья, который проник на Земландский полуостров, и что торговля и транспорт на «дороге янтаря» были уже в то время достаточно хорошо организованы.

О совершенстве этой организации, правда, видимо, уже в период полного развития торговли янтарем, свидетельствуют поразительно обширные склады янтаря, которые были обнаружены в 1906 и 1936 гг. около Вроцлава.[38] Неизвестными купцами, занимавшимися оптовой торговлей, здесь были сооружены «самые крупные в древности склады янтаря из обнаруженных до настоящего времени».[39] Находка 1906 г. принесла 500 кг янтаря, а две последующие, в сентябре 1936 г., — 275 и 550 кг. Такое «количество янтаря в доисторических поселениях никогда раньше не находили».[40] Трудно сказать, находилось ли местечко, где был обнаружен янтарь, на главной торговой дороге или на ее ответвлении.

В кругах силезских археологов придерживаются того мнения, что в разные эпохи пользовались как дорогой, проходившей через Вроцлав, так и той, которая шла через Калиш.[41] Крупная находка янтаря (более 1 ц), сделанная уже в 1865 г. около Намыслува, в местности, где было найдено удивительно много бронзы, видимо, связана с этим торговым путем, проходившим через Вроцлав. Три упомянутых выше склада у Вроцлава, из которых извлечено более 26 ц «северного золота», в дни полного расцвета Римской империи, когда цены на янтарь необычайно возросли, были поистине сказочными сокровищами. Специалист по янтарю, Андре, считает, что местечко у Вроцлава было «центром оптовой торговли янтарем»,[42] созданным вандалами, которые незадолго до начала нашей эры уже могли приступить к накоплению этого ценного товара. Взаимосвязи до сих пор не совсем ясны. Но едва ли подлежит сомнению, что в глубине материка местечко у Вроцлава было главным складским центром для янтаря на торговой дороге Земландский полуостров — Адриатика.

Едва ли можно предположить, что римлянин, живший в 67 г. н.э., объехал Балтийское море. В этом не было нужды. Те поверхностные сведения, которые он привез на родину, могли быть получены посредством опроса. Сведения о том, что на севере есть замерзающее зимой море, распространившиеся в Риме непосредственно после возвращения этого купца, могли быть также получены им на Земландском полуострове. Из этого совсем не следует, что какой-то римлянин должен был сам провести там [371] зиму и увидеть замерзшее Балтийское море. Мы находим первое заслуживающее доверия упоминание о замерзающем зимой Балтийском море в приведенной выше выдержке из Ювенала, если не считать одного совершенно неясного места у Плиния.[43] Последний говорит об «амальхийском» (ἀ–μὰλκιος) океане на севере как о не замерзающем,[44] ошибочно и, «как всегда, поверхностно» объясняя «слово, которое на языке живущего там народа означает как раз замерзающий».[45] Под «oceanus glacialis» Плиния ни в коем случае не следует понимать Ледовитый океан, о котором в те времена никто еще не знал, а лишь зимнее Балтийское море. Вплоть до середины XI в. это море еще рассматривалось как врезающийся в сушу с севера океанский залив.[46]

В связи с внезапным возникновением большого спроса на янтарь в течение десятилетий, последовавших за путешествием римского всадника, сведения о Балтийском море и народах, населяющих его южное побережье быстро пополнялись. К 100 г. н.э. Тацит уже располагал полными и в большинстве случаев верными сведениями об этих племенах.[47] Такие сведения, разумеется, не мог собрать один путешественник. А через несколько десятилетий все тот же великий Птолемей, в котором, как в фокусе, сконцентрировались все географические знания древних, дает поразительно полную и великолепную, несмотря на некоторые ошибки, картину южного побережья Балтийского моря.

Об обширных торговых связях со странами Балтийского моря, простиравшихся в еще более отдаленные области, свидетельствует обилие римских монет и украшений I и II вв. н.э., обнаруженных в Швеции и Норвегии вплоть до Тронхейма.[48]

Этот расцвет торговли янтарем продолжался в древности около полутора веков. Найденные в бывшей Пруссии римские монеты рисуют вполне ясную картину событий. Многие монеты относятся к эпохе Нерона и Домициана, еще больше — к временам Антонинов.[49] Но уже в первой половине III в. приток монет опять сокращается. Поскольку и литературные источники свидетельствуют о том, что при Гелиогабале (218—222) янтарь в Риме стал уже редкостью,[50] можно заключить, что в это время «дорога янтаря», [372] проходившая через Австрию и Силезию, пришла, видимо, в упадок. Трудно сказать, что сыграло при этом главную роль — капризы моды или ослабление позиции Рима как мировой державы и последовавшие за этим политические смуты.

Помещенный выше отрывок из Плиния содержит ряд загадок. Приведенные в нем географические названия, такие, как Килипенус, Латрис Лагнус, больше нигде не встречаются и трудно поддаются толкованию. Под заливом Килипенус понимали то Рижский, то Щецинский залив, то юго-западную часть Балтийского моря. Под островом Латрис попеременно подразумевали остров Сарема, Узедом, Волин и Зеландию, под Лагнусом — юго-западную часть Балтийского моря или Каттегат, под Тастрисом — в большинстве случаев Скаген. Но все эти толкования неправдоподобны. Нельзя себе представить, чтобы Плиний уже через 10 лет после первого путешествия на Земландский полуостров мог что-либо узнать о совсем других районах Балтики от купцов, торговавших янтарем. Последние вряд ли выезжали за пределы Земландского полуострова. Обитавшие там примитивные эсты определенно не имели никакой связи с этими районами.

В специальной работе, посвященной этой теме,[51] автор, основываясь на географии транспорта, защищал следующее положение. В поле зрения приезжающих на полуостров купцов могли попасть только ближайшие окрестности на побережье бывшей Восточной Пруссии. При толковании географических названий, приведенных Плинием, нужно исходить из этого основного соображения, а не придерживаться современной карты. Район устья Вислы в те времена был совсем не таким, как в наши дни. Река еще не впадала своим главным рукавом у Гданьска в Балтийское море. Ее сток проходил в основном по потерявшему былое значение рукаву Ногат в Вислинский залив. На протяжении всего средневековья этот рукав был главным руслом (см. гл. 94). Окрестности Вислинского залива, особенно в западной части, имели тоже совершенно другой вид. Так, в средние века Вислинский залив простирался значительно дальше на запад и северо-запад, чем в наши дни (см. гл. 94 и карту). В него впадали реки Висла и Эльблонгская Висла, последняя через озеро Друзно. Дорога, по которой купцы ездили на Земландский полуостров, проходила по юго-восточной стороне залива. Проток между заливом и озером Друзно в районе современного Эльблонга, получивший позднее такое важное значение, мог уже тогда играть известную роль как средство сообщения. Скупщики янтаря (мы можем спокойно называть их разносчиками), вероятно, кроме Земландского полуострова, заходили и на Куршскую[52] косу, особенно богатую янтарем. Все эти факты, по мнению автора, следует учитывать, если мы хотим расшифровать сообщение Плиния.

В соответствии с этим в своей упомянутой выше работе автор отнес название Килипенус к Вислинскому заливу, Латрис — к коренной части [373] лежащей перед ним Вислинской косы. «Другую бухту Лагнус» автор идентифицирует с Курским заливом, Тастрис — с Куршской косой. Едва ли во времена Плиния римляне могли знать больше о Балтийском море. Как, однако, в описание Плиния попал «Кимврийский мыс», который обычно помещают в Ютландии, автор судить не берется. Возможно, что, «по своему обыкновению, поверхностный» Плиний здесь что-то напутал. Как бы то ни было, новая гипотеза выгодно отличается от прежних своей простотой.

Приведенные выше отождествления[53] неоднократно оспаривались как неправдоподобные. Автор не придает им чрезмерного значения. Свое толкование он считает рабочей гипотезой, основанной на культурно-исторических данных.

Что касается даты путешествия на Земландский полуостров, то мы знаем только, что оно состоялось при императоре Нероне (54—68). Отсюда в первом издании своего труда автор предполагал, что он должен отнести эту поездку к началу царствования Нерона. Но позднее Вильдшрей (Дуйсбург) обратил внимание на то, что с 67 г. начинается внезапное увеличение количества римских монет, о чем свидетельствуют находки в странах Балтийского моря. Отсюда весьма вероятно, что путешествие было предпринято в последние годы правления Нерона. Автор считает эту точку зрения правильной. Впрочем, нужно рассмотреть еще одну проблему. Как могло случиться, что при необычайном росте цен на янтарь со времени императора Нерона не были восстановлены и использованы старые источники янтаря на западном побережье Шлезвига? Эти источники были еще достаточно обильными вплоть до второй половины XIX в. Между тем римляне долго стояли на нижнем Рейне, где они были несравненно ближе к богатому янтарем побережью Северного моря, чем к земландскому месторождению. Почему же нам ничего не известно о возобновлении в широких масштабах разработок шлезвигской сокровищницы «северного золота»?

На этот вопрос ответить нелегко. Мы знаем, что римским солдатам и Плинию, долго служившему в качестве военачальника на нижнем Рейне, были известны рассеянные месторождения янтаря на Западных Фризских островах, которые они поэтому называли Янтарными (Glaesariae). Тем не менее особенно богатое янтарем побережье западного Шлезвига, а также главный остров янтаря Абалус, видимо, были им неизвестны, ибо о попытках восстановить старые торговые связи с этими районами ничего не сообщается.

Автор предполагает, что причина заключалась в отмирании древних торговых связей Массилии, которые всегда тщательно сохранялись в тайне, после разорения города во время гражданской войны 48 г. до н.э. После этого времени ничего не сообщается о древней торговле янтарем на Северном море. Когда римляне продвинулись на нижний Рейн, старые торговые дороги, которые вели оттуда в Шлезвиг, очевидно, пришли в упадок. Никаких попыток к их восстановлению не предпринималось, так как об этих дорогах забыли.

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[471]

[…]

К гл. 51 (знакомство с Балтикой)

Некогда все исследователи были склонны невероятно переоценивать мореходные достижения финикиян. Утверждалось, якобы финикийские мореходы совершали регулярные плавания в Великобританию, Норвегию и даже к Земландскому полуострову. Еще Фос, который при подходе к географическим проблемам проявлял поразительно правильную, современную интуицию, подметил и высмеял подобные преувеличения. Вот что он писал в 1804 г.: «Другие авторы с такой же легкостью заставляют финикиян плавать вокруг Африки и даже в Пруссию (разве есть что-нибудь такое, чего не могли бы совершить финикияне!)».[54]

Проф. Прелль написал автору, что Плиний не все свои сведения о Балтийском море получил от римских всадников, побывавших на Земландском полуострове. Прелль считает, что у него есть веские основания (разумеется, еще нигде не опубликованные), чтобы отождествлять Балкию с побережьем Литвы, залив Килипенус — с Поморской бухтой, Латрис — с Рюгеном, Лагаус — с Мекленбургской бухтой, а Энигию — с островом Борнхольм.[55]

Глава 52. Первые еврейские колонисты в Китае

(около 72—76 гг.)

…Во времена династии Хань эта религия была введена в Китае. На 2-м году правления Сяо-цзуна [1164 г. н.э.] в Кайфыне была построена синагога…[1]

* * *

…[Император приветствовал 70 прибывших еврейских семей]: Вы прибыли в Китай. Храните привычки ваших предков и поселитесь в Пяньляне [Кайфын]…[2]

* * *

Во времена династии Хань евреи осели в государстве синов, и на 20-м году 65-го цикла [1163 г. н.э.] они принесли императору Сяо-цзуну дань шелком, которую он милостиво принял и за это разрешил им жить в городе Кайфыне, называвшемся тогда Пяньляном. Затем они воздвигли синагогу.[3]

* * *

В определенный период средневековья еврейские колонии в Китае имели довольно большое значение. Город Кайфын был важным центром иудаизма в Китае. Всеми специалистами признано, что евреи очень давно поселились в этой стране. Араб Абул-л-Фида писал в XIV в., будто евреи «с незапамятных времен» осели в Китае. Такого неопределенного сообщения, разумеется, для нас недостаточно. Английский китаевед Барроу утверждал около 1800 г., будто первые еврейские колонии появились здесь еще во времена Александра Македонского.[4] Это указание, однако, не подкрепляется никакими фактами и основано, видимо, на интуиции. Барроу, часто проявлявший легкомыслие в своих исторических выводах, предполагал даже, что евреи могли привезти из Индии первые сведения о шелке. Это, разумеется, совершенно исключается, ибо Индия не производила шелка. [375] Настоящий китайский шелк был неизвестен в Индии до 300 г. до н.э.[5] (см. гл. 23).

До Барроу французский китаевед де Гинь высказал предположение о том, что персидские евреи должны были выехать в Китай в I в. до н.э.[6] Но и высказывание де Гиня, как подчеркивает Рихтгофен, является «лишь гипотезой».[7] Сообщение Мурра, будто евреи прибыли в Китай в 224 г. до н.э.,[8] тоже ничем не обосновано и маловероятно. Лучшие еврейские знатоки этого вопроса определенно заявляют о китайских евреях, что «доказать их происхождение от изгнанников Навуходоносора или от участников походов Александра Македонского невозможно».[9]

У самих китайских евреев есть устное предание, что их предки приехали в Срединную империю якобы при императоре Мин-ди (58—76). Это предание весьма правдоподобно и хорошо согласуется с тем, что сообщается в древнейших документах, а именно в четырех надписях на древнееврейском языке в Кайфыне, которые относят к 1164, 1488, 1511 и 1663 гг.[10] Выдержки из двух надписей приведены в начале главы. В надписи 1164 г. говорится, что еврейская религия была введена при династии Хань. В надписи 1488 г. употребляется выражение «в очень древнее время». Зато во второй надписи содержится важное указание, что первые евреи прибыли в Китай из страны Тяньчжоу. Эта страна Тяньчжоу была какой-то частью Индии, не поддающейся точному определению. Она упоминается также в VIII в. в китайской книге о лечебных растениях «Хаяобяньцао».[11] Итак, весьма вероятно, что первые еврейские поселенцы прибыли в Китай морским путем.

Мнения о дате и подробностях этого события очень сильно расходятся. Вероятно, раньше имелись гораздо более точные сведения, но синагогу, построенную в 1164 г. в Кайфыне, не раз постигали тяжелые бедствия. В результате погибли многие древние свитки, особенно при опустошительных наводнениях 1446 и 1642 гг. и при пожарах в 1573 и 1620 гг.

Самые ранние сообщения о древних еврейских колониях в Китае привез в Европу в XVII в.[12] Николай Тригальтий. Особенно ценное сообщение содержится в письме, написанном из Кайфына патером Жаном Полем Гозани патеру-иезуиту Хосе Суаресу 5 ноября 1704 г.[13] В этом письме, между прочим, [376] сообщается, что китайцы называли евреев тяо цинь-цяо и что еще в начале XVIII в. в Кайфыне 7 еврейских семейств славились тем, что вели свое происхождение от первых переселенцев, пришедших в страну во времена Ханьской династии. Сообщаются и фамилии этих семейств: Тао, Цинь, Хе, Као, Темань, Ли и Най. Первые еврейские переселенцы прибыли якобы в Китай из Персии и сохранили даже в разговорном языке некоторые персидские слова. Но было бы ошибкой предположить, что переселенцы попали из Персии в Китай по сухопутной дороге, через Хорасан и Самарканд.[14] С 23 г. до н.э. и по 87 г. н.э. в Центральной Азии нельзя было совершить такое путешествие по суше (см. гл. 57). Гораздо более правдоподобно предположение, что переселенцы прибыли в Китай морским путем.

Более поздние исследования этого вопроса специалистами не привели к большему единодушию. Тобар[15] придерживается того мнения, что наибольшего доверия заслуживает устное предание о переселении евреев в Китай при императоре Мин-ди. Грец, напротив, полагает, что дату этого события следует значительно сдвинуть и появление первых переселенцев в Китае рассматривать как следствие сильного преследования евреев в Персии в 231 г. н.э., когда «и Китай должен был получить свою долю еврейского населения».[16] Однако эта концепция произвольна и не заслуживает доверия, так как противоречит ясному и вполне правдоподобному сообщению, что евреи поселились в Китае при династии Хань. Между тем в 231 г. в Китае правила уже не династия Хань, а династия Вэй (221—263).

Последние годы правления императора Мин-ди следует считать действительной датой переселения, тем более что это событие можно легко связать с происшедшим в то же время (5 августа 70 г.) захватом Иерусалима римлянами. Как известно, это было причиной рассеяния евреев по различным странам. Индийские предания говорят о том, что первые еврейские поселения на Малабарском береге появились сразу же после катастрофы 70 г.[17] Это представляется вполне правдоподобным. Тогда же якобы в Индию попало 80 евреев из Персии.[18] Вполне вероятно, что в то же время несколько еврейских семейств отправилось через Южную Индию, сообщавшуюся тогда по морю с Китаем, в Восточную Азию.

Глава 53. Индийская колонизационная экспедиция на Яву

(78 г. н.э.)[1]

Исторические предания Явы содержат подробное сообщение о многочисленной группе людей из Калинги, которая высадилась на этом острове, цивилизировала жителей и отметила время своего прибытия введением новой эры, 1-й год которой соответствовал 75-му. Достоверность этого рассказа, несомненно, доказывается многочисленными великолепными памятниками индуизма, которые еще и сейчас существуют на Яве, и тем обстоятельством, что хотя разговорный язык там малайский, религиозным языком исторических и политических документов и большинства надписей является санскрит.[2]

* * *

Якоби полагает, что индийские колонизационные путешествия в Индокитай должны были происходить еще в IV или V в. до н.э.[3] Это вполне вероятно, если, как уже излагалось выше (гл. 23), около 300 г. до н.э. были установлены морские связи между равниной Ганга и Китаем. Основанное в VIII в. до н.э. государство Калинга в бассейне Ганга вело оживленную торговлю с другими индийскими, а также заморскими странами еще задолго до начала нашей эры. Плавая вдоль побережья материка, суда из Калинги в ранние времена ходили до Цейлона. Вполне вероятно, что в то же время они достигли уже Зондских островов, ибо, как и при плавании на Цейлон, они могли легко попасть на Яву, не теряя из виду берега. Индийские моряки уже умели пользоваться муссонами, и более дальние плавания в открытом море их не страшили.[4] Доказано, что в Бирме они проявляли большое усердие как в торговле, так и в миссионерской деятельности, распространяя буддизм. В этих те целях индийские моряки могли при случае совершать и более дальние плавания.

В свете этих фактов, относящихся к очень раннему периоду индийской истории, следует рассматривать и колонизационную экспедицию на Яву [378] в 78 г. н.э.[5] Индийский ученый Мукерджи назвал ее «одним из самых славных событий в истории Индии».[6] Речь идет о массовом переселении на Яву индийских колонистов из государства Калинга, расположенного между Гангом и Кистной.

Каким эпохальным считалось это событие, лучше всего доказывает то обстоятельство, что оно явилось началом нового летосчисления в яванской хронологии. Индийцы с Ганга «основали колонию, построили укрепленные и открытые города и развернули торговлю со своей родиной, которая продолжалась на протяжении многих веков» (Мукерджи).

Это событие непосредственно предшествовало первым плаваниям греков в Индокитай и к Зондским островам. Оно, видимо, сыграло большую роль в том, что Марин Тирский и Птолемей (см. гл. 58) получили сравнительно скоро хорошую информацию о странах и море, лежащих на юго-востоке Старого света, и узнали индийские названия ряда находящихся там стран и местностей. Так, сам остров Ява, который у Птолемея появляется под санскритским названием Явадвипа, был переделан на греческий лад в Ябадиу.[7] Возможно, что содержащиеся в «Перипле Эритрейского моря» (гл. 55) сообщения о Золотом Херсонесе и стране Тина были получены благодаря индийской колонизации Явы.

Ферран поднял вопрос о том, можно ли считать правильным предание, согласно которому большая индийская колонизационная экспедиция на Яву произошла только в 78 г. Французский ученый предполагает, что она должна была состояться раньше.[8] Иначе непонятно, как вся Ява уже в 132 г. н.э. (прибытие первого яванского посольства в Китай, см. гл. 63) могла быть полностью индуизированной и находиться под властью правителя, носившего индийское имя. Вряд ли, однако, это возражение достаточно обоснованно. Разумеется, отдельные индийцы, как говорилось выше, посетили Яву задолго до 78 г. и занимались там культурной деятельностью. Но это не опровергает того факта, что только колонизационная экспедиция 78 г. была решающим, эпохальным событием. Эта экспедиция достаточно ясно характеризуется и датируется яванской хронологией и прежде всего прекрасными скульптурами в Боробудурском храме, которые прославляют[9] ее как событие решающего значения. При этом следует учесть, что колонизация [вклейка] проходила не насильственным, а мирным путем.[10] Едва ли можно сомневаться в том, что при подобных условиях переселенцам как представителям более высокой культуры удалось за сравнительно короткое время создать и духовно закрепить новое государство.

Рис. 3. Барельеф в Боробудурском храме. Корабль с индийскими колонистами отплывает на Яву. [379]

Мукерджи, по мнению автора, очень метко сравнивает событие 78 г. с прибытием отцов-пилигримов в Новую Англию.[11] Основание ими колоний в Плимутском заливе тоже было началом новой эпохи для этой страны, и день их высадки, 22 декабря 1620 г., до настоящего времени рассматривается и празднуется как подлинная дата основания Новой Англии. Этому не мешает то обстоятельство, что английская колонизация восточного побережья Северной Америки началась раньше — самое позднее с основания Вальтером Релейем в 1585 г. колонии Виргиния, за которой последовало создание других английских колоний в современной Канаде (1604), на территории США (1607), в Ньюфаундленде (1610).[12] И все же действительно решающим событием было прибытие корабля отцов-пилигримов «Мейфлауэр» в 1620 г.! Точно так же могли разыграться события и на Яве в начале нашей эры! В скульптурах Боробудурского храма[13] изображены подробности плавания индийцев, подобно тому как в храме Дейр-эль-Бахри показана экспедиция в страну Пунт, организованная царицей Хатшепсут (гл. 1). Одна из этих скульптур заслуживает особого внимания с точки зрения истории культуры, ибо на корме изображенного корабля находится бросающаяся в глаза деталь, о которой Мукерджи пишет:

«Деталь, помещенная сзади, видимо, компас».[14]

Как ни поразительно это утверждение, если принять во внимание рассматриваемое время, все же предположение о том, что магнитная стрелка применялась уже в глубокой древности как раз в районе древнекитайского мореходства, хорошо обосновано. Автор подробно изложил эту проблему в другом месте.[15] Вероятность того, что в районе Зондских островов в I в. н.э. применялась на море магнитная стрелка, несомненно уже известная китайцам, велика, тем более что Птолемей именно в эти воды помещает таинственную магнитную гору.[16] Как установлено автором, эта гора появляется в легендах только там, где уже известен секрет магнитной стрелки.[17] [380]

Мы не будем здесь обсуждать, правильно ли предположение Мукерджи, что скульптурное изображение в Боробудурском храме следует считать компасом. Разумеется, здесь мы имеем дело только со смелым предположением, а не с установленным фактом. Следует решительно подчеркнуть, что с такого рода гипотезами нужно обращаться весьма осторожно. Так, например, в первом издании своего труда (II том) автор тоже сообщал, что письмо «Mostra Augustea della Romanità» подтвердило ему в 1937 г., якобы на роскошном корабле Калигулы, поднятом на озере Неми, тоже был найден компас. Но эта сенсация не подтвердилась. В официальных публикациях о корабле позднее отказались от предположения относительно компаса.

Глава 54. Плавание флота Агриколы за Оркнейские острова

(84 г.)

Римский флот, объехавший тогда этот берег самого крайнего моря, удостоверил, что Британия есть остров, и вместе с тем открыл и покорил неизвестные до того острова, называющиеся Оркадами. Была усмотрена издали и Туле, но приказ был ехать лишь до этих мест, да и зима приближалась. Море же там, говорят, малоподвижно и тяжело для гребцов; оно даже и ветрами не поднимается значительно…[1]

* * *

Тридцать островов, находящихся на небольшом расстоянии друг от друга, носят общее название Оркады. Напротив германского побережья лежат так называемые Гемоды [Гебриды] — семь островов.[2]

* * *

Ни один из остальных островов [около Британии, кроме Ирландии] не имеет якобы более 125000 шагов в окружности. Это 40 Оркад, которые разделены только узкими проливами, 7 Акмод [Шетландские острова] и 30 Гебудских [Гебриды].[3]

* * *

До 84 г. н.э. излюбленной темой дискуссий в римских школах ораторского искусства был вопрос о том, является ли «открытая» Цезарем Британия островом или нет. Правда, этот вопрос был уже за 300 лет до Цезаря исчерпывающе решен Пифеем, но необъяснимое недоверие, с которым на протяжении веков относились к его исследованиям, препятствовало получению окончательного и ясного представления о карте мира севернее Британии. Вот почему эта географическая проблема была вновь исследована в 84 г. Юлием Агриколой, римским наместником в Британии и тестем Тацита.

Это произошло в связи с военно-морской операцией, проведенной Агриколой. Известно, что поход против германцев в 5 г. сопровождался [382] рекогносцировочной экспедицией римского флота (см. гл. 45). Агрикола хотел также свой военный поход против Северной Британии поддержать диверсией на флангах со стороны моря. Со времени Пифея ни один житель южных стран не попадал в Северную Британию. После значительной победы Агриколы над каледонцами на суше у Грампианских гор ему предстояло завершить покорение страны и выяснить, как далеко она простирается на север.

Разумеется, это был прежде всего военный поход, и исследовательские цели отодвигались на задний план. Все же Агрикола хотел выяснить, насколько заслуживают доверия сведения, восходящие к Пифею. Вот почему наряду с прочими был отдан и своеобразный «приказ», чтобы флот проплыл до Туле. Речь здесь будет идти не о хорошо подготовленном походе, а скорее об импровизированном продвижении. Это следует хотя бы из того факта, что экспедиция была предпринята в неудобное для плавания время года, так поздно, что из-за приближения зимы (hiems appetebat) флот не отважился приблизиться к суше на севере Оркнейских островов и установить, не является ли она пифеевой Туле.

Фраза Тацита «Была усмотрена издали и Туле», конечно, при таких обстоятельствах ни о чем не говорит. Не подлежит сомнению, что Туле римляне не видели, ибо эта земля была еще далеко от них. Очевидно, первую попавшуюся землю к северу от Оркнейских островов произвольно назвали Туле, подобно тому как в 95 г. до н.э. Лициний Красс первые острова, расположенные около Испании, на которых он встретил олово, счел Касситеридами (см. гл. 33).

Никаких признаков того, что перед ними была действительно земля Туле, римляне, видимо, не обнаружили. Однако руководители экспедиции хотели представить дело так, будто они уже выполнили приказ наместника, и после этого весьма охотно пустились в обратный путь. Хорсберг в своем исследовании отметил эти обстоятельства и пришел к выводу, что римляне не могли доплыть до Шетландских островов и что мнимая тацитова Туле была, вероятно, маленьким островом Файр, лежащим на полпути между Оркнейскими и Шетландскими островами![4]

Само по себе плавание римского флота вокруг Британии в 84 г. и все географические достижения Агриколы были лишь частичным повторением подвига Пифея. Подготовлены они были со значительно большим размахом, но проведены в гораздо более узких рамках. Если бы Пифею так долго не оказывали недоверия, то не понадобилось бы и специальной экспедиции римского флота. Она ведь только подтвердила данные, которые за 400 лет до этого в гораздо большем объеме, с большей широтой и точностью сообщил массилиот. В этой связи показательно, что Помпоний Мела еще за 40 лет до плавания Агриколы располагал более точными сведениями об Оркнейских островах и Гебридах, чем те, которые привезли в 84 г. римляне о якобы вновь открытых землях. Плиний, который за 5 лет до экспедиции Агриколы погиб при сильном извержении Везувия (24 августа 79 г.), в свою [383] очередь не только определенно писал об «острове» Британия, но и довольно много знал об островах, расположенных на севере Британии. Так, ему уже были известны Шетландские острова (Акмоды), до которых флот Агриколы не доплыл. Тот факт, что Агрикола называет другое число островов по сравнению с Помпонием Мелой, не вызывает удивления. Ведь при обилии островов в этом районе можно получить совершенно различные цифры, в зависимости от того, принимать ли во внимание только населенные или также ненаселенные острова.[5]

Все же достижения Агриколы заслуживают признания. Это, видимо, была первая после Пифея попытка проникнуть в воды и к островам Северной Британии. С 84 г. островная природа Британии уже никогда больше не оспаривалась.

Не ясно, как следует понимать приводимое Тацитом и вообще распространенное в древности сообщение, что неспокойное море как раз на севере Британии «малоподвижно», «тяжело для гребцов»; и «даже ветрами не поднимается значительно». Вероятно, это сообщение связано с представлением о «застывшем море» (см. гл. 13, 18 и 20), лежащем у края известной древним земли. Тацит, видимо, опирается здесь только на слухи, а не на факт, наблюдавшийся очевидцами.

Глава 55. «Перипл Эритрейского моря»

(около 89 г.)

(16) Отсюда на расстоянии двух дневных переездов вдоль материка лежит последний торговый пункт Азании, так называемые Ранты [гл. 59], получившие такое название от вышеупомянутых сколоченных лодок (ραπτῶν πλεκαριων); и здесь также очень много слоновой кости и черепах. В окрестностях живут разбойники огромного роста, и каждый в своей округе считает себя как бы независимым владыкой. Этой областью, которая на основе древнего права подчинена царству теперешней «первой Аравии», управляет наместник Мафарейтиса. От царя имеют право на эту страну, с обязанностью платить подать, и жители Музы [Моха] и посылают туда купеческие суда по большей части с кормчими и командой из арабов, которые связаны дружбой с местными жителями и знают как эти места, так и их язык.[1]

(17) Ввозятся на эти рынки вещи преимущественно местного производства в Музе: копья, секиры, ножи, шилья, различного рода вещи из стекла, а в некоторые места довольно значительное количество вина и хлеба не для торговли, но как средство получить расположение варваров. Вывозится из этих мест много слоновой кости, менее ценной, чем из Адулиса, и кости носорогов, отличная черепаха, одинаковая с индийской, и немного кокосового масла.

(18) Это, можно сказать, последние торговые места Азании направо [к югу] от Береши; и по этому берегу; далее за этими местами простирающийся Океан не исследован; он загибается на запад и, простираясь вдоль отдаленных частей Эфиопии, Ливии и Африки по направлению к югу, соединяется с Гесперийским морем [Атлантический океан].

(60) Из местных [Индия] торговых пунктов и стоянок, к которым причаливают плывущие из Лимирики и с севера, самыми видными и расположенными друг около друга являются торговые [385] пункты Камара [Каррикал?], Подука [Пондишери] и Сопатма [Мадрас]; в них есть местные суда, ходящие до Лимирики[2] вдоль берега, и другие, связанные (скрепами) из больших одноствольных судов, так называемые сангары; те же, которые ходят в Хрису и Ганг, очень велики и называются коландиями. В эти места ввозится все, что выделывается в Лимирике, и здесь встречаются почти все вещи, постоянно вывозимые из Египта, и очень большое количество видов всяких товаров, вывозимых из Лимирики и распространяемых по побережью.

(61) У следующей области, там, где морской путь поворачивает на восток, в море, прямо на запад простирается остров, называющийся Палайсимунду; у самих же местных жителей он называется Тапробана [Цейлон]. [Далее следует ненадежная, искаженная фраза.] Здесь имеются: морской шелк, прозрачные камни, синдоны и черепаха.

(62) В этих же местах, простираясь далеко вдоль по материку, лежит земля Масалия [Масулипатам]; в ней производятся в большом количестве синдоны.

Если от этого места плыть прямо на восток через находящийся здесь залив, то за ним следует область Досарена, которая доставляет так называемую досаренскую слоновую кость; за ней, там, где морской путь поворачивает на север, находится много варварских племен: в их числе — киррады… и еще племя баргисов и племя гиппопросонов («с лошадиным лицом»), или макропросонов (длиннолицые), о которых говорят, что они людоеды.

(63) Если отсюда плыть на восток, имея Океан справа, а остальные части [материка] на левой стороне, и идти открытым морем, то попадешь к реке Гангу и лежащей около него, самой крайней на востоке, земле Хрисе [«Золотая»]. Это и есть река, называемая Гангом, самая большая из рек Индии, имеющая такие же разливы и спадения воды, как и Нил. На ней лежит одноименный с рекой торговый пункт Ганг, через который вывозится малабатр, гангетийский нард, морской шелк и великолепнейшие так называемые гангетийские синдоны. Говорят, что в этих местах есть золотые россыпи и монета из золота, так называемый Кальтис. Вблизи самой реки есть остров в Океане, крайняя часть населяемой людьми земли к востоку, подходящая к тому месту, где восходит солнце; это так называемая Хрисе [«Золотая» Малакка]. Здесь из всех мест по Эритрейскому морю самая лучшая черепаха.

(64) За этой страной, уже совсем на севере, где крайнее море соприкасается с некиим местом страны серов, у них внутри страны находится очень большой город, называемый Тины. Из него через Бактрию доставляются сухим путем в Баригазы, а также через [386] Ганг в Лимирику серская шерсть [шелковые ткани], пряжа и хлопок. Проникнуть в эту область [в Тины] нелегко; из нее изредка приходят отдельные (купцы). Это место лежит под самой «Малой Медведицей» (ὑπ’ αὺτἠν χὴν μικράν ἄρκτον), и говорят, что оно граничит с самыми отдаленными восточными частями Понта Эвксинского и Каспийского моря, рядом с которым лежит Меотийское озеро [Азовское море], которое вместе с Каспийским морем впадает в Океан.

(65) Каждый год на границу страны Тинов приходит племя, люди которого очень малы ростом, очень плосколицы (с кожей белого цвета), но по разуму замечательные; говорят, что их называют бесатами (сесатами) и что они очень похожи по образу жизни на диких. Они являются с женами и детьми, таща на спине большие тяжести и плетеные корзины цвета свежих виноградных лоз; некоторое время они остаются на границе между их страной и Тинами, в течение нескольких дней справляют праздники; они подстилают себе эти плетеные корзины; затем они уходят дальше в глубь своей страны. Местные жители, заметив это, приходят тогда же на эти места, собирают их подстилки и вытаскивают оттуда тростники, так называемые «петры». Затем они накладывают листья плотно один на другой и, сделав из них шарики, прошивают их волокнами из тростника. Получается три вида: из более крупного листа так называемый крупнозернистый малабатр, из более мелкого — среднезернистый и из самого мелкого — мелкозернистый. Отсюда эти три сорта малабатра постоянно доставляются в Индию теми, кто его (так) приготовляет.

(66) Местности, находящиеся за этими, или малодоступны из-за очень сильных снежных бурь и морозов, или не исследованы по высшему соизволению богов.[3]

* * *

Народ сины [тина] граничит на севере с частью страны серов, на западе — с India extra Gangem [Индия за Гангом. — Ред.] до названного выше пограничного пункта в большом морском заливе, на востоке — с неизвестной страной, на юге — с южными морями и неизвестной южной страной… Здесь обитают сины, питающиеся рыбой, населяющие области вплоть до неизвестной южной страны. Ибо две страны следует считать неизвестными, одну, простирающуюся к востоку и населенную, как уже сказано, синами, и другую, расположенную к югу… К северу от синов находится страна серов и их столица. К востоку от последней расположена неизвестная земля с болотистыми озерами, в [387] которых мощный тростник растет так густо, что, опираясь на него, можно переправиться через озеро…[4] Возле устья реки Коттиарис расположен город Каттигара (ἀπὸ δέ τοῦ Κοττιάριος ποταμοῦ κδέχεται Καττίγαρα) — торговый центр синов и граница неизвестного мира.[5]

* * *

Мы хотим коротко поведать об одном острове, открытом в Южном океане, и о чудесах, которые о нем сообщают, но прежде подробнее расскажем историю его открытия.

Ямбул с юных лет питал склонность к наукам, но после смерти своего отца, который был купцом, занялся торговлей. Направляясь через Аравию в страну пряностей, попал он со своими спутниками в руки разбойников. Через некоторое время он вместе с другими спутниками был увезен эфиопскими разбойниками на побережье Эфиопии. Чужеземцев захватили в плен, чтоб принести их в жертву во искупление грехов той страны, ибо в этой области Эфиопии издревле существовал такой обычай, освященный знамением богов. Согласно этому обычаю, через каждые 20 поколений, то есть через 600 лет, два человека отбирались как искупительная жертва. Для них строили судно средних размеров, которое должно было выдержать морские штормы и могло управляться двумя людьми. В лодку грузили продовольствие, которого должно было хватить двум лицам на 6 месяцев. Затем двум посаженным в лодку людям сообщали, что, согласно велению богов, они должны выйти в открытое море и вести судно на юг. Тогда они попадут на счастливый остров к радушным людям, с которыми и будут жить в полном довольствии. Одновременно изгнанникам говорили, что народ Эфиопии будет наслаждаться миром в течение 600 лет, если они благополучно достигнут острова…

Они вышли в открытое море и после четырехмесячного бурного плавания попали на указанный остров. Остров этот округлой формы, а длина окружности 5000 стадий.[6]

* * *

Так называемый «Перипл Эритрейского моря», или «Плавание вокруг Эритрейского моря», следует рассматривать как мореходный справочник по Индийскому океану, относящийся к тому времени, когда между его [388] западной и восточной частями впервые была установлена более тесная связь. Весьма вероятно, что савеи из Аравии уже с давних пор знали дорогу в Индокитай и, возможно, еще дальше на восток (см. ниж). Но, как правило, на протяжении долгого времени конечной целью западных мореплавателей был, видимо, Цейлон. Очень оживленные судоходные связи восточного бассейна, центр которого находился в устье Ганга, очевидно, лишь редко распространялись за Цейлон, в западный бассейн океана.

Тем не менее связь между западным и восточным бассейнами Индийского океана существовала и в более ранний период. Это подтверждается тем фактом, что Страбон еще в 18 г. н.э. упоминает об устье Ганга и о единичных плаваниях туда по морю.[7] Первое упоминание о дельте Ганга встречается у Помпония Мелы примерно через 20 лет.[8]

Хотя в 23 г. до н.э. из-за отпадения Таримской впадины от Китая дороги шелка, проходившие внутри Азиатского материка, были закрыты, ввоз этого товара в Римскую империю не только не уменьшился, но даже увеличился.[9] Следовательно, уже тогда осуществлялась регулярная морская торговля шелком. Но когда именно она возникла, мы не знаем. И вот появился «Перипл» неизвестного греческого автора и пролил яркий свет на те районы земного шара, о которых ранее ничего не знали. Он рассказал о тропической зоне побережья Восточной Африки, а также особенно много о новом мире Бенгальского залива и раскинувшихся за ним вод. Автором этого описания был, видимо, греческий купец, живший у Красного моря, возможно в Беренике,[10] и неоднократно плававший по Индийскому океану в торговых целях. Все, что увидел и узнал этот купец, он позднее записал, чтобы поделиться с другими опытом богатой событиями жизни. Так возникло это действительно ценнейшее произведение античной географии, содержащее много полезных сведений о ранее непонятных явлениях. Оно не только чрезвычайно надежно в деталях, но по широте кругозора в отдельных случаях превосходит даже написанный позднее труд Птолемея. Так, например, поистине достойно удивления безоговорочное утверждение, что не исследованный еще Индийский океан на юге Африки соединяется с Западным океаном (εὶς τὴν ἐσπερἴαν συμμίσγει θάλασσαν).[11]

Теперь довольно точно установлено, к какому веку относится этот труд. Раньше для исследователей не все было ясно в этом отношении; «Codex Heidelbergensis», в котором содержится единственная древняя копия этого ценного документа, еще приписывает «Перипл» Арриану, жившему в 95—180 гг. н.э. Летран утверждал даже, что «Перипл» не мог появиться раньше правления Септимия Севера (193—211). Рейно относил «Перипл» лишь [389] к 246/47 г. н.э. Дилльманн, напротив, датировал этот труд 77 г. н.э.[12] Однако, несмотря на такие резкие расхождения в датировке «Перипла», можно указать на следующие надежные ориентиры. Прежде всего Птолемей, творивший примерно в 160—180 гг. н.э. и даже бывший для него главным авторитетом, особенно по Дальнему Востоку, Марин Тирский (писал в 107—114 гг. н.э.) располагали гораздо более точными и в основном более надежными сведениями о восточных областях, чем автор «Перипла». Отсюда следует, что и Птолемей и Марин жили в более позднее время. Кроме того, весьма веским и, видимо, неопровержимым доказательством даты составления «Перипла» является одна деталь, на которую указывал еще Карл Мюллер.[13] В одной из строк «Перипла» аксумитский царь За-Хакале (77—89) назван современником[14]: «в этих областях властвует царь… Зоскаль» (βασιλεύει δέ των τόπων τούτων… Ζωσκάλης). Герман отмечает также, что описанные в гл. 64 «Перипла» наземные дороги между Китаем и Бактрией не могли появиться ранее 87 г. н.э. (см. гл. 56–57).[15] Сведения об этих дорогах могли дойти до автора «Перипла» только через несколько лет. Между тем За-Хакале умер в 89 г. н.э., и, следовательно, этот или следующий за ним год следует рассматривать как предельную дату, до которой был написан «Перипл». Итак, остается ограниченный срок, в течение которого мог быть создан «Перипл». Правильнее всего датировать его 89 или, возможно, 90 г. н.э., что согласуется со всеми приведенными фактами. Определим ли мы эту дату несколькими годами раньше или позже, не имеет особого значения; главное, что «Перипл», несомненно, был создан несколько раньше труда Марина.

Автор «Перипла» нам неизвестен. То немногое, что о нем можно сказать, обобщил Карл Мюллер, особенно тщательно изучивший «Перипл». Основываясь на гл. 18 «Перипла», Мюллер писал:

«В I в. н.э. некий греческий купец, видимо, поселился в Беренике, торговом городе Египта. Отсюда он с деловыми целями ездил в торговые центры побережья Африки до Азании (примерно Занзибар) и Аравии до Сане. Пользуясь муссонами, он плавал также по открытому морю к индийским гаваням. То, что он сам увидел во время этих странствий или узнал от других об остальных странах Южного океана, примыкающих к гаваням, — центрам торговли и судоходства, он решил записать, чтобы купцы могли пользоваться его сведениями. Так возник этот труд».[16]

Некоторые исследователи считали, что упоминаемый Марином греческий купец Александр (см. гл. 58) и автор «Перипла» — одно и то же лицо. Это предположение неосновательно, так как сообщаемые в «Перипле» и у Марина сведения о восточных странах и районах моря слишком различны, чтобы допустить единство их происхождения. Штульман нарекает автора [390] «Перипла» Василием.[17] Где он выискал это имя, неизвестно; никакими источниками оно не засвидетельствовано.

Путешественник, оставивший нам «Перипл», побывал, видимо, в странах, расположенных за Гангом, и, возможно, добрался даже до Малакки («Золотой Херсонес»). Нарисованная им картина судоходства в этих морях, до той поры неизвестных греко-римскому миру, выглядит весьма внушительно. Наличие в этих краях океанских кораблей «коландий» позволяет сделать вывод о том, что морская торговля развилась здесь издавна. Винсент, более ранний английский исследователь «Перипла», сообщает о «коландиях» следующие подробности.

«Суда различных типов, строившиеся в этих гаванях, отвечают даже современным требованиям. И поныне здесь используются суда, изготовленные из цельного ствола. Это не каноэ, как иногда ошибочно считают исследователи, так как только их киль выдолблен из цельного ствола. На этот киль наращивают несколько досок, так что суда могут вместить 100-150 человек. Подобные суда используются для сообщения между двумя побережьями. Их строят для торговли с Малаккой, а возможно, и с Китаем. Суда эти чрезвычайно широки, прочны и, видимо, похожи на те, которые описали Марко Поло и Никколо Конти.[18] О таких же судах из Тарназары грузоподъемностью 1000 т, предназначенных для торговли с Малаккой, упоминает и Вартхема.[19]

Впрочем, многочисленные арабские названия (Sabana, Sabara, Sabaricus, Sinus, Zabae), которые позже приводит Птолемей, описывая Индокитай, свидетельствуют о том, что древнейший морской народ савеи, о судоходстве которых, впрочем, мы знаем очень мало, уже основали здесь торговые пункты.

О плаваниях арабов в этих отдаленных районах Индийского океана мы, к сожалению, знаем очень мало. Однако, видимо, совершенно прав ван Эрде, который так высоко оценивает эту арабскую посредническую торговлю начала нашей эры, что называет арабов Йемена «финикиянами Индийского океана».[20] Вероятно, то обстоятельство, что греческие купцы из Александрии в это время начали конкурировать с арабами в странах Индийского океана,[21] связано с политикой императора Нерона по отношению к Востоку.[22] [391]

Особенно знаменательны последние главы «Перипла», в которых предвидится возможность плавания до страны Тина, то есть до Южного Китая. Это название вообще впервые встречается в «Перипле», ибо то место из Страбона, в котором говорится о географической широте «Тины»,[23] бесспорно, искажено. Слово Тина будет правильней читать как «Афины» (’Αθῆναι вместо Θῖναι).[24] И по этому вопросу автор «Перипла», хотя ему было известно далеко не так много подробностей, как Птолемею, в одном отношении проявил большую осведомленность. В то время как Птолемей, ошибочно толкуя используемые отчеты мореплавателей, перемещает страну Тину к экватору и даже на южное полушарие, автор «Перипла», хотя он тоже вынужден был пользоваться сведениями из вторых рук, знает, что Тина находится «совсем на севере» [от Малакки].

«Перипл» превосходит изложение материала Птолемеем и в том отношении, что в нем содержится одна весьма важная догадка. По мнению автора «Перипла», расположенная за Тиной область, вероятно, очень тесно связана с почти неизвестной легендарной Страной серов, в которой производится шелк. Но эта гениальная догадка о действительном положении вещей промелькнула, «подобно метеору» (Хирт), и позднее забывается на несколько столетий, хотя у Марциана Гераклейского и приводится сообщение о том, что Тина представляет собой «границу между известным и неизвестным миром»[25] и «на севере граничит с частью Страны серов» (см. приведенные выше тексты).

Эта в высшей степени интересная догадка в те времена, к сожалению, не привлекла к себе должного внимания. В изображении Птолемея связь между Тиной и Страной серов совершенно исчезает, и именно из-за высокого авторитета этого ученого истина надолго остается скрытой. При жизни Птолемея и в течение десятилетий после его смерти поддерживались торговые сношения между Восточным Средиземноморьем и Каттигарой, главным портом Китая. Однако ни сам Птолемей, ни люди, жившие в последующие столетия, не знали, что Тина и была той страной, которая поставляла натуральный шелк, пользовавшийся таким огромным спросом и расценивавшийся на вес золота.

Автор «Перипла» тоже ничего не знал о Каттигаре — гавани Тины. Вскоре, однако, не позже чем через 20 лет, греческому миру стал известен этот важный торговый центр благодаря греческому купцу и мореплавателю Александру. Его сообщения были важнейшим источником сведений для Марина Тирского (см. гл. 58). Позднее порт Каттигара, видимо, приобрел особенно важное значение для сирийских купцов.[26]

Весьма примечательны и интересны также содержащиеся в последней главе «Перипла» беглые сведения о неизвестных северных странах в Восточной [392] Азии, почти недоступных из-за своего сурового климата. Подобное сообщение можно было бы скорее ожидать от Меса Тациана (см. гл. 57). Как смог добыть их автор «Перипла», который не покидал тропического пояса, остается загадкой, даже если жители Индокитая, как будет показано в последующих главах, уже довольно хорошо знали о стране Тине и о Стране серов.

Огромное значение «Перипла Эритрейского моря» лучше всего сформулировал Моммзен: «Если бы Страбон и Тацит умели так же хорошо видеть, как этот практичный человек, то мы бы несколько больше знали о древности».[27]

В заключение рассмотрим еще один важный вопрос. Кажется странным, что ни в «Перипле Эритрейского моря», ни позднее в грандиозной картине мира, нарисованной Птолемеем, нельзя обнаружить никаких следов знакомства с Мадагаскаром, самым большим островом Индийского океана. Отсюда, видимо, следует сделать вывод, что этот огромный остров в древности долгое время оставался неизвестным. Только арабы средневековья впервые упоминают о нем (см. гл. 108). Эта странная неосведомленность связана, вероятно, с сильным Мозамбикским течением, о котором мы неоднократно упоминали (см. гл. 5, 9). И без того редким судам, плывшим к югу через океан вдоль восточного побережья Африки, Мозамбикский пролив, видимо, мешал приблизиться к острову Мадагаскару.

Имеется, впрочем, один странный рассказ об «острове Ямбула», приведенный Диодором.[28] Возможно, он имеет отношение к Мадагаскару. Отрывок из текста Диодора приведен выше. Грек Ямбул, о котором больше ничего не известно, согласно его собственному рассказу, во время путешествия в Страну пряностей был захвачен пиратами и попал в Эфиопию, то есть в современное Сомали. Оттуда он с одним только спутником был отправлен на какой-то южный остров, до которого нужно было плыть целых 4 месяца по открытому морю. На этом острове якобы уже не было видно полярного созвездия Малой Медведицы, откуда следует, что он находился в южном полушарии. Ямбул прожил на острове 7 лет, затем был изгнан оттуда и, совершив снова четырехмесячное плавание по открытому морю, попал в Индию.

Нельзя не признать, что многие детали этой истории указывают на остров Мадагаскар. Вопрос заключается лишь в том, можно ли относиться с доверием ко всему рассказу в целом. В античной литературе можно найти много подобных историй, которые отнюдь нельзя считать подлинными происшествиями. В рассказе о Ямбуле есть оттенок легендарности. Так, например, сообщается, что островитяне живут до 150 лет и что там водятся огромные змеи, которые, впрочем, не причиняют вреда людям. Дальнейшее указание на то, что остров имеет в окружности 5000 стадий (1000 км) и что 7 островов в совокупности составляют архипелаг, не противоречит [393] отождествлению его с Мадагаскаром. Путешественники могли принять устья рек за морские рукава, чем и объясняется преуменьшение размеров острова.

Штехов недавно привел несколько достойных внимания доводов в пользу того, что под островом Ямбула следует подразумевать Мадагаскар.[29] Этот исследователь считает также, что упоминаемый в «Перипле» остров Менутиас можно также отождествлять только с Мадагаскаром, как это предполагал еще Петерс,[30] ибо указание на множество крокодилов у побережья нельзя отнести ни к какому другому африканскому острову. Между тем встречающийся у Птолемея остров Менутиас[31] нужно отождествлять с Занзибаром или Мафией.[32] Возможно, что Штехов прав. Впрочем, полной ясности в этом вопросе еще нет. Во всяком случае, для южных районов Восточной Африки верно следующее суждение Штехова:

«Сведения автора «Перипла» о восточном и юго-восточном побережьях Африки значительно вернее и распространяются дальше на юг, чем сообщение Птолемея. Для выяснения первоначального значения понятий «Менутиас» и «Рапта» нам следует пользоваться не трудами Птолемея, а «Периплом».[33]

Глава 56. Китаец Гань Ин у берегов Евфрата

(98 г. н.э.)

Группа государств Тяочжи и Аньси, отдаленная на 40000 ли от побережья моря, отправила послов и предложила дань. На Тяочжи водятся страусы… яйца коих величиною с кружку. Отселе на север, а потом на восток еще через 60 дней конного пути лежит владение Аньси, которое впоследствии покорило Тяочжи… Аньсиский владетель имеет пребывание в городе Ходу, от Лояна в 25000 ли. Сие владение [Аньси] на севере смежно с Кангюем, на юге с Уишаньли; на восточных его пределах находится город Мулу… от Лояна в 20000 ли… В тринадцатое лето эры правления Юн-юань [101 г. н.э.] Аньсиский государь Мань-кюй [Пакорос?] еще послал дань… От Аньси… на запад через 3400 ли лежит государство Сыбинь; отселе на юг, по переправе через реку [Тигр], через 960 ли на юго-запад лежит государство Юйли. Это предел аньсиских земель на западе… Жители Дациня ведут морскую торговлю с Аньси и Индиею и получают большие выгоды…

Тяочжиская резиденция стоит на горе, в окружности содержит около 40 ли; лежит близ Западного моря, окружающего ее с трех сторон: с юга, севера и востока, и только с северо-запада лежит сухопутная дорога к нему…

[«Аньси-иен» сказали китайскому путешественнику]: «Море очень пространно, и для свершения пути в Дацинь, при хорошем ветре, потребно три месяца, а при слабом — около двух лет, почему отправляющиеся в море запасаются хлебом на три года. В морском плавании усиливается тоска по родине, отчего нередко умирают». Ин, услышав это, оставил свое намерение. Пусть посол едет, если родители, жена и дети ему безразличны».[1] [395]

* * *

В этих плодородных районах [новые земли на западе] были основаны земледельческие колонии. Вдоль важнейших дорог на определенных расстояниях были построены постоялые дворы для смены лошадей и почтовые станции. Курьеры, перевозившие срочные донесения, и ездившие в разных направлениях переводчики занимались своим делом во все времена года. Ху[2] и иноземные купцы каждый день стучались в двери таможен, чтобы им открыли.[3]

* * *

Император Хэ-ди (88—105) прославленной Ханьской династии занимает в истории культуры Китая такое же значительное место, как его великий предок У-ди (см. гл. 30). В царствование Хэ-ди вновь были предприняты весьма энергичные меры для установления надежных сухопутных торговых и других связей с культурными странами Запада. Попытка удалась: около 100 г. н.э. эти сухопутные связи достигли неслыханного развития. К сожалению, они просуществовали очень короткое время и в последующие 500 лет почти прекратились.

Если при установлении первых культурных сношений с Западом в 115 г. до н.э. инициатором гениальной торговой политики был сам император, то в конце I в. н.э. главная заслуга в возобновлении связей с Западным миром принадлежит человеку, который был одинаково одарен как военачальник, государственный деятель и ученый. Это был китайский полководец Бань Чао,[4] гений наполеоновского масштаба. Еще незадолго до него полководец Доу Гу в 73 г. н.э. блестящей победой у озера Баркуль значительно ослабил опасность вторжения гуннов, постоянно угрожавшую Китаю. Бань Чао окончательно ликвидировал эту угрозу, отразил нападение юэчжей на Таримскую впадину, а в 94 г. н.э. перешел даже с армией через Памир и к западу от него, как сообщается, подчинил якобы китайскому императору еще 50 государств. Бань Чао, видимо, дошел с войсками почти до самого Аральского моря. Во всяком случае, в 95 г. н.э. он стоял со своей армией, готовой к бою, в западном Туркестане[5] и тем самым отодвинул границы Китая далеко на запад. Так далеко рубежи этой страны никогда раньше не отодвигались, да и позже это случилось только один раз, в конце VII — начале VIII в. н.э.

Назначенный императором наместником завоеванных им западных областей, Бань Чао принял решение, свидетельствующее о широте его замыслов. Он вознамерился установить дружеские связи с Римской империей, которая в тот период достигла вершины своего могущества. Некоторые исследователи, [396] в том числе и Клапрот,[6] утверждали, будто Бань Чао собирался пойти войной на Рим. Это предположение недоказуемо и, по мнению автора, совершенно неправдоподобно. С могущественным и богатым народом, о котором еще ничего не известно и с которым только начинают завязывать торговые сношения, прежде всего пытаются установить дружеские связи в собственных правильно понятых интересах. Римляне обещали стать главными покупателями китайского шелка. Значительно целесообразнее было развивать торговлю, чем затевать на авось военную авантюру, которая могла только подорвать и уничтожить эти торговые связи.

Хирт, видимо, правильнее оценивал положение, когда, стараясь объяснить намерения Бань Чао, высказал мысль, что для китайцев решающее значение имело «стремление познакомиться с главными покупателями китайского шелка».[7]

Как бы то ни было, но в 98 г. н.э. по поручению Бань Чао в Римскую империю должен был в качестве его посла отправиться военачальник Гань Ин.[8] При этом, видимо, предполагалось прежде всего попасть в Сирию, ибо эта страна и ее столица Антиохия, находившаяся в то время в состоянии расцвета, были главным связующим звеном в торговле между Востоком и Западом. Сирия, кроме того, была тогда центром переработки шелка. Это ремесло достигло здесь такого высокого уровня, что шелковые ткани и одежды, изготовленные в Тире и других городах Сирии, часто завозились в Китай, где их охотно покупали.

Однако желание Бань Чао установить непосредственную связь со своими римскими покупателями противоречило интересам парфян, которые получали большие прибыли от посреднической торговли шелком. Парфянское царство в то время было единственным буферным государством, мешавшим установлению общей границы между Римской и Китайской империями. В качестве важнейшей транзитной страны оно извлекало огромные доходы из торговых связей между двумя ее великими соседями. Парфяне должны были отнестись весьма недоброжелательно к тому, что поставщики и главные покупатели ценного сырья — шелка — собираются установить друг с другом непосредственную связь. Когда Гань Ин появился у парфян, отнюдь не скрывая своего намерения отправиться в Римскую империю, эти бывалые купцы всеми силами старались убедить его отказаться от своего намерения. Поэтому они в мрачных красках описывали огромные расстояния и страшные лишения, которые ожидали китайского военачальника в пути, устрашая его тем, что предстоящая поездка, возможно, продлится целые годы. И действительно, парфяне так напугали Гань Ина, что он, к сожалению, отказался от своего плана и повернул назад. Повернул, когда был почти у самой цели! Ведь он проделал уже большую часть пути и не долее чем через 2 месяца мог свободно прибыть в Сирию, то есть попасть в Римскую империю! [397]

Раньше считали, что Гань Ин дошел до Средиземного моря и только в Сирии его уговорили не продолжать путешествия. Бретшнейдер без колебания писал о «посланнике Гань Ино, достигшем в 100 г. н.э. Средиземного моря».[9] Гутшмид присоединился к этому мнению.[10] К такому выводу исследователи пришли в связи с упоминанием в приведенном выше отрывке «Западного моря», которого достиг Гань Ин. Однако мы скоро увидим, что это море отнюдь нельзя отождествлять со Средиземным.

Такие преднамеренно искаженные сведения об огромном расстоянии до Рима, какие содержатся в отчете Гань Ина, он, во всяком случае, никак не мог получить в Сирии, а только в Парфянском царстве. Поскольку в источнике определенно говорится, что город Юйли, где Гань Ина уговорили повернуть назад, находится в пределах Парфянского царства, а последнее никогда не простиралось за Евфрат, то совершенно исключено, что китайский посланник достиг Средиземного моря. Герман правильно отмечает, что «Западное море» вполне могло быть где-то в западной части Индийского океана, но он сильно ошибается, считая, будто Юйли «был расположен у древнего Тиаске и соответствует современному Бущиру».[11] Герман недавно подробно изложил, как он пришел к своему, на наш взгляд, странному и несостоятельному выводу. Позднее он заявил, будто под китайским названием Дацинь подразумевалась не Римская империя или по крайней мере римский Восток, как до сих пор считали все исследователи, a Arabia Felix («Счастливая Аравия»).[12] По мнению автора, эта догадка весьма неубедительна и свидетельствует о неправильном понимании всей обстановки. Достаточно прочитать отрывок из китайской государственной летописи, приведенный в начале гл. 65, чтобы понять, что Дацинь мог быть только Римской империей. Имя государя Ань Тунь, чрезвычайно высокий уровень культуры страны, а также описание имеющихся там почтовых дорог — все это убедительно доказывает, что под Дацинем могла подразумеваться только Римская империя, а не какая-нибудь другая западная страна. Да и вообще новейшие «исправления», внесенные Германом в издавна получившие общее признание географические представления, попросту непонятны. Чтобы поддерживать связь со «Счастливой Аравией», китайские мореплаватели, давно освоившиеся в Индии, могли пользоваться морским путем, что, как доказано, они и делали в средние века, направляясь в Аравию и к Красному морю. Было бы по меньшей мере странно предпринять вначале для этой цели многолетнюю поездку через Центральную Азию, чтобы затем сесть на корабль в Персидском заливе, к которому позже на протяжении многих столетий плавали морем!

Кроме того, город Юйли, как это совершенно ясно следует из источника, был расположен на западной границе Парфянского царства. Можно ли всерьез [398] думать, что нечто подобное говорилось о таком городе, как Бушир, если известно, что Парфянское царство простиралось до Двуречья? Именно здесь находилась «западная граница Аньси», и, следовательно, решение этой географической проблемы, предложенное Хиртом,[13] гораздо логичнее и убедительнее. По мнению автора, Хирт совершенно правильно определил маршрут путешествия Гань Ина. Каким путем он шел, явствует из приведенных в начале главы названий отдельных местностей, хотя нужно подчеркнуть, что это толкование до некоторой степени остается спорным.

Во всяком случае, Гань Ин от Окса [Аму-Дарья. — Ред.] отправился сначала в город Мары (Антиохия-Маргиана), который назывался по-персидски Муру, что на китайском языке могло быть передано только словом «Мулу». Следующим крупным городом была, очевидно, столица Парфянского царства — Гекатомпилос, который больше чем за 200 лет до Гань Ина, видимо, посетили доверенные люди Чжан Цяня. Затем путь шел, вероятно, через Экбатану и Ктесифон к расположенному у Евфрата городу Гира (южнее Вавилона), который в источнике назван, видимо, Юйли. Этот город достаточно ясно охарактеризован указанием на то, что он был расположен на полуострове, вдававшемся в так называемое Халдейское озеро, и доступ к нему открывался только с северо-запада. Хирт имел все основания утверждать, что «трудно было бы найти более подходящее место на западной границе Парфии для древнего Тяочжи».[14]

Хотя Гира (Юйли) и находилась довольно далеко от моря, все же об этом городе вполне можно было сказать, что он «лежит близ Западного моря». Реки Шатт-эль-Араб в то время еще не было; Тигр и Евфрат впадали в море раздельно.[15] Нижнее течение расширялось наподобие морского залива, такого широкого, что океанские корабли, плывя вверх по течению, без труда достигали Гиры. Рихтгофен не даром подчеркивает, что во времена арабов в Гире ежегодно появлялись китайские торговые корабли,[16] хотя Мартин Гартман и называет это утверждение фантастическим.[17] Для нашего исследования не имеет большого значения, кто из них прав. Тот факт, что Гира была настоящим морским портом у «Западного моря», во всяком случае, не вызывает сомнения. Масуди (около 950 г.) прямо заявлял: «Море доходило до того места, которое в настоящее время известно под названием Аль-Надьяф [Гира]. Сюда проникали корабли из Китая и Индии».[18]

Это сообщение, имеющее для нашей проблемы решающее значение, подтверждает и Хамза аль-Исфагани следующими словами:

«Гира находился в то время в приморской области Евфрата, ибо море врезалось глубоко в сушу и доходило даже до Надьяфа».[19] [399]

Поскольку описание Юйли, последнего города, до которого дошел Гань Ин, прекрасно подходит к расположенной на полуострове Гире, то вопрос о том, где китайский посол внезапно прервал свое путешествие, можно считать окончательно решенным. Такой прекрасный знаток этого вопроса, как Шаванн, категорически настаивает на том, что только толкование Хирта можно считать правильным. «Западное море», упоминаемое в рассказе Гань Ина, не могло быть ни Средиземным, ни Каспийским морем, а только Персидским заливом, и Юйли следует отождествлять с Гирой.

Шаванн подчеркивает, что Хирт доказал правильность этой версии «весьма убедительными доводами».[20]

Из Гиры Гань Ин легко мог добраться до Сирии. С давних пор здесь было прекрасно налажено сообщение и имелся даже постоянный перевоз через Евфрат у Зейгмы.[21] Более поздним китайским авторам эти сухопутные дороги в Сирию были также известны. Однако хитрые парфяне ловко обманули Гань Ина, внушив ему нелепую мысль, будто плавание по морю (!) может продлиться 2 года и что они обычно запасаются продовольствием даже на 3 года. Согласно источнику, Гань Ин получил такие сведения от «Аньси-иен», то есть, видимо, от парфянских моряков, которые, побуждаемые к этому своими земляками, так его напугали, что он отказался от дальнейшего путешествия. Форке также утверждает, что Гань Ин «не решился пересечь большое море».[22]

Из-за «трусости» Гань Ина (Рихтгофен) грандиозный план Бань Чао не был осуществлен, что нанесло большой урон мировой истории. Посольство Гань Ина в Рим могло стать одной из самых своеобразных и богатых последствиями миссий в мировой истории, если бы между двумя самыми могущественными империями того времени была установлена непосредственная связь. Именно в то время, когда Римом правил умный император Траян, который вскоре после этого (114—117) совершил поход в Парфянское царство, отодвинувший границы Римской империи далеко на восток, появление в ее столице официального китайского посла могло сыграть огромную роль. Но этому не суждено было свершиться, и Рихтгофен сожалеет об этом:

«Так случилось, что китайцы и римляне не установили связи между собой, и единственный в древности удобный случай для создания более тесных отношений на общей границе между китайцами и культурным европейским народом был упущен».[23]

Мы не знаем, как Бань Чао отнесся к неудаче своего посредника. Он вскоре умер, как полагают, в 100 г. Однако великое культурное начинание Бань Чао не погибло, ибо оно было продолжено его сыном и преемником Бань Юном, унаследовавшим гениальность отца. На протяжении нескольких лет трансазиатские сухопутные связи развивались так же успешно, как после 115 г. до н.э. Это нашло отражение в переданных Птолемеем сообщениях Меса Тациана, о которых речь пойдет в следующей главе. Однако и приведенная в начале этой главы картина культурной жизни Китая дает представление о достойной восхищения деятельности Бань Чао и его сына Бань Юна.

Оживленная торговля на этот раз продолжалась, к сожалению, еще более короткое время, чем 200 лет назад. Она возникла лишь в 87 г. н.э. и достигла своего расцвета примерно в 100 г. н.э. или несколько позже. Однако уже в 105 г. из-за новых волнений в Таримской впадине торговля была нарушена, а после многократных колебаний едва установившиеся торговые связи в 127 г. были окончательно прерваны. В этом году китайцы снова лишились Таримской впадины. Почти на протяжении 500 лет — не считая короткого перерыва в III в. (см. гл. 57) — не было относительно упорядоченных и надежных наземных связей! Следовательно, благодаря событиям, связанным с именами императора Хэ-ди и великого полководца Бань Чао, для китайцев и на этот раз, как 200 лет назад, наступило лишь «кратковременное прояснение горизонта на Западе».[24] Для китайской культуры Римская империя (Дацинь)[25] осталась, к сожалению, по-прежнему покрытой мраком неизвестности.

Глава 57. Поиски Месом Тацианом[1] сухопутной дороги в Китай

[Марин] сообщает, что записал эти измерения некто Май, которого звали также Тициан, македонянин и потомственный купец, не ездивший, однако, в страну серов сам, а посылавший туда людей. По-видимому, и сам Марин не доверял описаниям купцов.

После перевала это ущелье сменяется Каменной Башней, к востоку от которой горы… примыкают к Имаю [Тянь-Шань], подымающемуся от Палимботр в северном направлении.[2]

* * *

Над этой страной высятся хребты, …у подошвы которых через селение, именуемое Каменная Башня, проходит большой торговый путь…[3]

* * *

В те же годы, когда китайцы развили свою рассмотренную в предыдущей главе культурную деятельность, имевшую такое большое значение, поисками сухопутных дорог в Страну серов, благодаря счастливой случайности, занялся некий западный купец. Неизвестно, какие побуждения им руководили — научный интерес или стремление установить далекие торговые связи. Собранные им сведения дошли до нас благодаря трудам великих географов Марина Тирского и Птолемея. Об этом купце известно, что его звали Месом Тацианом и что он был македонянином. Мы знаем о нем только то немногое, что сообщает Птолемей. Видимо, Мес происходил из семьи, проживавшей в «причерноморских районах»,[4] где часто встречается имя Май, производное от богини Ма.[5] Сам Мес в Китае не бывал, но, вероятно, посетил «серов», занимавшихся посреднической торговлей шелком в Центральной Азии, и расспросил этих людей, хорошо знакомых с дорогой в собственно Китай. Мес, следовательно, не был подлинным первооткрывателем и, очевидно, [402] никогда не покидал уже исследованных областей. Его большая заслуга состоит в том, что он очень умело и умно обобщил сообщения других путешественников.

Герман полагает, что Мес Тациан владел шелкоткацкой мастерской в Тире[6] и, следовательно, был лично знаком с проживавшим там Марином. Нордей считает эту гипотезу интересной,[7] в отличие от Хонигмана, называющего ее ничем не подтвержденным «шатким предположением».[8] Мес Тациан занимался своими исследованиями, видимо, как раз в те немногие годы когда движение караванов в Центральной Азии, вызванное к жизни Бань Чао, было в самом разгаре и умиротворение страны достигло высшего предела. Факты, собранные Месом, были несколько лет спустя использованы Марином. Свой географический труд, к сожалению впоследствии утерянный, Марин мог написать только между 107 и 114 гг. н.э.[9] Следовательно, Мес побывал в Центральной Азии между 98 и 107 гг., а еще вернее — между 100 и 105 гг. н.э. Он воспользовался этим обстоятельством, чтобы как можно больше узнать о загадочной стране — родине шелка. Как раз в то время сделать это было нетрудно, ибо не только караваны курсировали туда и обратно, но и посольства тохаров и персов из Пенджаба, с Персидского залива и из других мест отправлялись по сухопутным дорогам ко двору могущественного императора Хэ-ди.

Знакомство Марина и Птолемея с Центральной Азией, ставшее возможным благодаря Месу Тациану, кончалось на востоке у «Sera metropolis». До 24 г. н.э. столицей Китая и резиденцией императора был город Сиань на реке Вэйхэ, а позже — расположенный восточнее город Хэнань, у среднего течения Хуанхэ, который теперь называется Лояном. Поэтому подавляющее большинство компетентных ученых, таких, как Маннерт, Рихтгофен, Томашек, Зиглин и другие, отождествляет Сиань или Хэнань с Sera metropolis, в то время как Клапрот считает, что под этим названием следует подразумевать центр торговли шелком Ланьчжоу. Лассен отождествляет Sera metropolis с городом Хами, д’Анвиль — с Ганьчжоу, Рейпо — с Сучжоу, Видаль-де-ла-Блаш и Герини — с Хэнанью, Герман — с Ланьчжоу, Госселин — даже со Сринагаром. Внести в этот вопрос полную ясность невозможно. Употребляемое Птолемеем определение metropolis не может служить бесспорным доказательством того, что речь идет о резиденции императора. Так называли и особенно важные торговые центры. Мы, к сожалению, не знаем, от кого Мес получил свои сведения. Если его информировали послы, то Sera metropolis может означать, конечно, только столицу; но если источником сведений были купцы, то весьма возможно, что они называли так [403] какой-то центр торговли шелком. Для выяснения этого вопроса большое значение имеет соображение Германа,[10] что Мес основывался «не на сообщениях самих путешественников, а на переводе того же древнего китайского источника, легшего в основу гл. 96 Ханьской летописи».[11] Следовательно, Мес, Марин и Птолемей в основном опирались на китайский путеводитель по восточному Туркестану. В этом случае, по мнению автора, не может быть никакого сомнения в том, что под «столицей» подразумевался Сиань, как подчеркивал и Рихтгофен.[12] Отсюда следует, что кругозор Птолемея действительно распространялся до реки Хуанхэ. Это подтверждается и торговыми связями того времени. К тому же Птолемей, несомненно, упоминает о верхнем течении Хуанхэ, называя его рекой Баут,[13] хотя и путает при этом, по мнению Рихтгофена, сведения о Хуанхэ и о Цангпо.

Сообщению, что Sera metropolis находится на расстоянии 18100 стадий (4000 км) от Каменной Башни, верить, к сожалению, нельзя, ибо эта цифра сильно преувеличена и высчитана, очевидно, на основании того, что путешествие продолжалось 7 месяцев. Марин внес корректив, указав расстояние в 36200 стадий, а Птолемей весьма произвольно сократил его наполовину, но и этого явно недостаточно. Поскольку Птолемей и в других своих сообщениях о Дальнем Востоке допускает бесспорные ошибки, помещая, например, исседонов в Таримскую впадину (см. гл. 10), то к его данным вообще следует относиться критически. Но если бы мы даже знали точное расстояние от Серы до Каменной Башни, это нам ничего бы не дало, ибо мы не уверены в том, что следует понимать под часто упоминаемой Каменной Башней и где она находилась. Видимо, это было то место, до которого лично дошел Мес Тациан. Даже Птолемей указывает разные места нахождения Каменной Башни на своей сетке меридианов[14] — один раз 132°, а другой — 135° в.д.

Каменную Башню следует искать, вероятно, у одного из двух главных памирских перевалов: Таунмурунского или Терек-Даваньского, ведущих соответственно от Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи к Тариму. Здесь, видимо, находилась эта Каменная Башня, которую Гумбольдт рассматривает как караван-сарай.[15] Норден считает, что башня была пограничным знаком.[16] Аммиан Марцеллин (см. тексты в начале главы) определенно называет Каменную Башню населенным пунктом (vicum, quem Lithinon pyrgon vocani). Поэтому весьма вероятно, что речь идет о населенном пункте, возникшем в этих безлюдных районах и примыкающем к караван-сараю. Следует учесть, что слово «Ташкент», название знаменитого города, тоже означает не что иное, [404] как «Каменный Замок».[17] Впрочем, для нашего случая Ташкент совсем не подходит, так как он находится слишком далеко на севере. Следовательно, версия, предложенная арабом Бируни (XI в.), будто под Каменной Башней Птолемея следует понимать Ташкент,[18] совершенно необоснованна. Как бы то ни было, но речь могла идти только об особой достопримечательности этой страны. Маннерт, который считал, что башня была «горной крепостью» в стране саков, метко подчеркнул: «Появление каменных зданий в стране, населенной кочевниками, само по себе было фактом необычным».[19]

Вряд ли приходится сомневаться в том, что это каменное строение, возле которого позднее возник населенный пункт, было сооружено лишь вследствие оживленного движения караванов между Востоком и Западом. Значительный вклад в выяснение вопроса о местоположении Каменной Башни внес Герман. Его толкование хотя и отличается от общепринятого, но довольно убедительно. Впрочем, проблема эта до сих пор окончательно не решена. В своей статье, написанной для «Реальной энциклопедии» Паули-Виссовы, Герман высказал предположение, что Каменную Башню следует искать в Алайской долине, к северу от Памира.[20] В 1938 г. Герман развил дальше свое предположение.[21] По его мнению, Каменная Башня была населенным пунктом в Алайской долине и одновременно крайним пограничным постом Китая. Этот пункт, видимо, соответствовал современному Дараут-Кургану или находился недалеко от него. Теория Германа приводится здесь без комментариев. Возразить против нее нечего, хотя и в ее пользу решающих доказательств привести нельзя.

Совершенно очевидно, что как письменные источники, так и доверенные лица, услугами которых пользовался Мес Тациан, могли дать ему сведения, касающиеся лишь участка дороги до Sera metropolis. У западных купцов и посольств не было никакого стимула выезжать за пределы Серы. С другой стороны, и в путеводитель, начинавшийся с описания столицы, не было причин включать сведения о местах, расположенных восточнее исходного пункта. Поэтому о районах восточнее Sera metropolis Мес в любом случае ничего узнать не мог. Вследствие этого невыясненной осталась та тесная связь, которая существовала между Страной серов и страной Тина на побережье, впервые упомянутой в «Перипле». Если под Sera metropolis действительно подразумевались Сиань или Хэнань, то Марину и Птолемею остался неизвестен только сравнительно небольшой участок — примерно между средним течением Хуанхэ и городом Ганьчжоу. Но из-за отсутствия этих сведений [405] великолепная карта мира Птолемея в части, касающейся Дальнего Востока, осталась незаконченной. Этим же объясняется и его серьезное заблуждение относительно расположения и формы южного побережья Китая (см. гл. 58). Во всяком случае, Sera metropolis осталась для него «конечным пунктом на Дальнем Востоке, дальше которого не имелось никаких географических сведений (на суше)».[22]

После парфянских войн, 114—117 и 162—165 гг. н.э., на разведанных Месом Тацианом путях вполне могла развиться непосредственная торговля между Римской и Китайской империями. Но, как уже сообщалось в конце предыдущей главы, к этому времени дороги на суше, к сожалению, уже опять были перекрыты и путь через Таримскую впадину стал недоступным для чужеземных купцов. После 107 г. н.э. важнейшие «шелковые дороги» на 500 лет прекратили свое существование, если не считать непродолжительных попыток оживить их в 123—127 и 270—289 гг. н.э.[23] Тем большее значение, после прекращения сухопутных связей, приобрел морской путь на восток, которым примерно в то же время начали довольно часто пользоваться греческие, а позже сирийские купцы, плававшие вплоть до побережья Китая. Спорным остается вопрос, упоминалась ли в древней литературе, а если да, то когда именно, Великая Китайская стена. Она была воздвигнута с большим размахом в 214—203 гг. до н.э. по приказу императора Цинь Ши-хуанди (умер в 210 г. до н.э.), и о ней вполне могли знать римляне времен Империи, ездившие в Китай. Но единственным доказательством в пользу этого предположения является следующее место у Аммиана Марцеллина:

«По областям, лежащим за Скифией к востоку, тянутся кольцеобразные, связанные между собой высокие валы, окружающие Страну серов».[24]

Глава 58. Исследование морей на Дальнем Востоке[1]

(около 100 г.)

Марин не указывает, сколько стадий нужно проплыть от Золотого Херсонеса до Каттигар. Он только говорит, что, согласно записям Александра, побережье тянется от Золотого Херсонеса на юг и если плыть вдоль него, то через 20 дней достигнешь города Забы, а от Заб продолжить плавание к югу и держаться левой стороны, [то есть на юго-восток], то через несколько дней достигнешь Каттигар. Марин удлиняет это расстояние, полагая, что слова «несколько дней» были сказаны вместо «много дней».[2]

* * *

Купцы из Дациня часто посещали Фунань [Камбоджа], Йинань [северный Трунбо] и Тяочжи [у устья Красной реки, близ Ханоя]. Однако из жителей этого пограничного государства лишь немногие добирались до Дациня [Римской империи].[3]

* * *

Составителю «Перипла Эритрейского моря» (гл. 55) Индийский океан был известен лишь до Малакки. О странах, лежащих дальше на восток, он имел самые смутные сведения, пользуясь различными слухами. Однако благодаря этим сведениям он первый употребил название «Тина». Примерно четверть столетия спустя географические представления о Дальнем Востоке и о водах, граничащих с Тихим океаном, значительно расширились благодаря ревностным исследованиям Марина Тирского, исключительно ценное и оригинальное произведение которого «Исправление географической карты» (Διόρθωσις τοῦ γεωγραθικοῦ πίνακος), к сожалению, утеряно. Но исследование Марина Тирского послужило основой для величественной картины мира, нарисованной Птолемеем. Блестяще развитая Птолемеем система географических координат, которой он пользовался для обозначения всех известных ему пунктов, была уже подробно разработана Марином. Несомненно, [407] что при этом вкрались весьма значительные ошибки, и все же труд Марина сам по себе поразителен.[4] Исследования Марина имели особо важное значение для получения новых, важных сведений о Дальнем Востоке, которые за немногие десятилетия до него были совершенно неизвестны автору «Перипла Эритрейского моря».

Рис. 4. Карта мира, составленная предшественником Птолемея Марином Тирским. Реконструкция Хонигманом. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschait, В. XIV, S. 1785, 1786. [408]

По всей видимости, Марин сам не предпринимал больших путешествий и получал сведения путем опроса. Сколько человек давали ему сведения о морях и берегах Юго-Восточной Азии и кем были эти люди, не известно. Только одного Птолемей называет по имени — некоего Александра,[5] видимо греческого купца, поселившегося в Египте, который сам совершил путешествие к Золотому Херсонесу [Малакке] и к Забам [Сингапуру]. Оттуда он направился далее к главной китайской гавани Каттигаре, местоположение которой представляется спорным. Указание, будто Каттигара расположена на расстоянии «нескольких дней» к юго-востоку от Заб, никак не могло исходить от Александра, и, видимо, Марин сам каким-то образом его определил. В «Перипле Эритрейского моря» было вполне правильно указано (см. гл. 55), что Тина расположена «совсем на север» от Золотого Херсонеса. Марин, на которого Птолемей целиком полагался во всем, что касалось этих областей, видимо, неверно понял какое-то сообщение и неправильно определил местоположение Каттигары. Птолемеева карта Юго-Восточной Азии совершенно ясна примерно до Тонкинского залива и в общих чертах правильна. Далее очертания берегов у Птолемея представляют собой зеркальное отражение действительности, причем побережье близ острова Хайнань следует принять в качестве оси, вокруг которой нужно повернуть карту Птолемея, чтобы она стала верной. Автор высказал предположение, что Птолемей скомбинировал сообщения двух мореплавателей — одного, следовавшего вдоль побережья, и другого, плывшего в открытом море, причем полученные сведения были неправильно объединены.[6] Как бы то ни было, нужно признать, что замечательная карта Птолемея не могла быть создана на основании сообщений одного морехода, хотя бы названного выше Александра. Сведения об очертаниях восточных берегов полуострова Малакки едва ли можно было заимствовать у китайских моряков, возвращавшихся на родину, так как они всячески стремились обойти неудобный для плавания Малаккский пролив, по которому теперь ходят паровые суда. В те времена, как и в наши дни, китайцы часто проникали в восточные моря через Зондский пролив,[7] где господствуют гораздо более благоприятные ветры, чем [409] в Малаккском проливе. В районе последнего только поздней осенью дуют ветры, относительно благоприятные для мореходов, направляющихся с запада на восток.[8] Вероятно, с этим обстоятельством связан тот факт, что Птолемей, как с некоторым удивлением отметил Фольц,[9] вообще ничего не знал о Малаккском проливе. Поэтому он и рассматривал Суматру как часть материка. Видимо, тот мореход (Александр?), на сообщениях которого основывался Птолемей, плыл от Бенгальского залива вдоль Суматры к Зондскому пролилу и поэтому ничего не знал о Малаккском проливе. Это предположение тем более вероятно, что упоминание островов Ментавай, лежащих к югу от Суматры под названием Barusae insulae,[10] а также острова Явы как Ябадиу достаточно ясно характеризует пройденный путь. Во всяком случае, следует иметь в виду, что название «Ява» еще в средние века, например у Марко Поло, применялось как собственно к Яве, так и к Суматре. Итак, вполне возможно, что название «Ябадиу» Птолемей тоже относил к обоим островам.[11] По ту сторону Зондского пролива китайские мореходы в зависимости от времени года и цели путешествия, как правило, плыли западнее или восточнее Борнео. Далее они плыли мимо Филиппин по открытому морю, но не держались вблизи материка, если не собирались войти в Тонкинский залив. Видимо, у Птолемея сообщения о плавании вдоль берегов и в открытом море были каким-то образом неверно объединены.

Ошибки в определении сторон горизонта именно в водах Зондского архипелага встречались еще в средние века у арабских мореплавателей. Там обычно моряки попадали в зону экватора и отчасти даже еще южнее. В течение лета, северного полушария солнце в полдень стоит здесь на севере. Это неожиданное для них явление, видимо, создавало в представлениях у греческих купцов такую же путаницу, как и у финикиян фараона Нехо (см. гл. 9). Если они в качестве пассажиров пересекали на каком-нибудь индийском или китайском, корабле Зондские моря, то в полдень им вполне могло показаться, в соответствии с положением солнца, что они едут на юг, в то время как в действительности корабль держал курс на север. Этим можно психологически объяснить известные несообразности в описании Птолемея или по крайней мере их [410] причины. Верна ли эта гипотеза или нет, не имеет значения для настоящего исследования. Разумеется, могли быть и другие ложные предпосылки, определившие ошибки в данных Марина – Птолемея относительно местоположения Каттигары.

Герман сделал удачную попытку найти объяснение ошибочным данным Птолемея. Он отмечает следующее: Птолемей на основании рассказов мореплавателей подчеркивал,[12] что из Заб дальнейший путь к Каттигаре идет на юго-восток.[13] Это верно, поскольку вначале нужно обогнуть мыс. Однако о том, что после обхода полуострова корабли должны были вновь взять курс на север, мореплаватели забыли рассказать Птолемею или он сам упустил это из виду. Как бы то ни было, он, вероятно, впал в ошибку, предполагая, будто все плавание проходило в юго-восточном направлении, и соответственно поместил Каттигару к юго-востоку от Заб. Объяснение Германа представляется вполне правдоподобным. Правильно оно или нет, установить нельзя. Что к указаниям Птолемея на долготы и широты нужно относиться весьма критически и вносить в них коррективы, подчеркивал еще Фольц.[14] Так, он утверждал в одном месте, что все координаты Птолемея «имеют, естественно, не абсолютную, а относительную ценность».

В остальном Птолемей был прекрасно информирован о реках, городах и торговых путях Восточной Азии, откуда следует, что он, видимо, располагал сведениями о путешествиях по суше. На основании его данных можно легко проследить «дорогу янтаря» к Земландскому полуострову (см. гл. 49), древние торговые пути из Индии в Китай.[15] В соответствии с этим «Загангская Индия» (которая доходила до Трунбо) у Птолемея была отделена от подлинной Страны серов и шелка особой пограничной рекой Серос,[16] возможно Красной рекой. Но пути по открытому морю вели совсем в другом направлении, в Тину и к ее главной гавани Каттигаре, которую Птолемей ошибочно переместил в южное полушарие, к 8° ю.ш., отделив ее, таким образом, от Страны серов неизвестными областями, занимающими значительное пространство. Можно довольно точно проследить, как должен был проходить главный морской путь в Каттигару, так как острова на юго-востоке, которые называет Птолемей, служат хорошими ориентирами, указывающими на путь кораблей.

Прежде всего, как уже отмечалось, упоминается Ява, под названием «Ябадиу». Это переделка на греческий лад индийского названия javadvipa (Явадвипа), что означает «Просяной остров». Так Ява в ту эпоху была названа в «Рамаяне».[17] Суматра, как мы уже знаем, не считалась тогда островом. [411] Однако, как превосходно доказал Фольц, Борнео фигурирует как Остров сатиров, причем под сатирами следует подразумевать обитающих здесь носатых обезьян (Semnopithecus nasicus).[18] Что же касается Маниольских островов, по соседству с Островом сатиров, то, как доказывал автор, их следует идентифицировать только с Филиппинами.[19] Главный остров этого архипелага — Лусон, видимо, в доиспанский период всегда носил малайское название Манила (что означает «зеленеющий»). По-гречески это едва ли может быть передано иначе, чем Маниола.[20] Тот факт, что малайцы к началу нашей эры играли важную роль в морях Южной Азии как мореплаватели и лоцманы, особо подчеркивал Рихтгофен.[21]

Итак, Птолемеем действительно названы как раз те восточные острова, которые расположены на древнем морском пути в Южный Китай.

Каттигаре и ее местоположению посвящена обширная литература: этот город попеременно помещали то в Сингапуре, то в устье Янцзы, то на Борнео. За последнее время восторжествовала точка зрения, которую поддерживал еще Рихтгофен,[22] а затем с незначительными вариациями Хирт и Герман.[23] Согласно мнению этих исследователей, Каттигара должна была находиться в северном Трунбо, в устье Красной реки (Сонг-Коя), недалеко от современного Ханоя. Хирт счел возможным обосновать правильность этого предположения на основе лингвистического сходства, исходя из того, что гавань в устье Красной реки раньше носила название Кауте или Катик. По звучанию это очень близко к Каттигаре. Однако позднее Герман доказал, что название Катик появилось не ранее X в. и что до того гавань называлась Тяочжи. Нет также никаких доказательств того, что эта гавань («Кангига» Марко Поло)[24] имела важное значение во времена Птолемея. Но это предположение решительно опровергается следующим аргументом.

Как уже упоминалось, Птолемей знал Красную реку как границу между Индией и Страной серов под характерным названием Серос. Но его страна Тина расположена совсем в другом месте, вдали как от Индии, так и от Страны серов, а Каттигара расположена не в устье Сероса, а на реке Коттиарис.[25] На своем пути в Каттигару мореплаватель Александр ничего не слышал [412] ни о Красной реке, ни о Тонкинском заливе. Но китайцы не могли построить свою важнейшую в то время морскую гавань в чужом, угрожаемом со стороны аннамитов районе. К тому же, исходя из удобства коммуникаций, китайская гавань должна была находиться на южном конце сети внутренних водных путей. Исходя из этих соображений, автору представляется основательной гипотеза, выдвинутая Кипертом, Гюнтером, Герини и Телеки.[26] И он надеется подкрепить ее вескими доказательствами.[27] Суть этой гипотезы состоит в том, что Каттигару следует искать только в заливе Ханчжоувань, куда в то время впадал южный рукав Янцзы.[28]

Этот залив служил южным выходом в море для Великого канала, имевшего огромное значение, а также для величайшей китайской реки. Итак, Каттигара была как бы предшественницей блестящей средневековой гавани, находившейся недалеко от современного Ханчжоу. Марко Поло прославлял эту гавань, которую он называл Кинсай, свыше всякой меры.[29]

Рихтгофен особенно подчеркивал необычайно важное значение залива Ханчжоувань для китайской торговли в древности. Он указывал на то, что здесь когда-то находилось «устье большого рукава Янцзы», через которое морские корабли могли «передавать свой груз речным судам».[30]

Во всяком случае, Каттигару можно и нужно считать только китайской гаванью. В этом случае остается лишь принять изложенную выше гипотезу

Далее Каттигары кругозор древних никогда не распространялся, но эта гавань во II в. н.э. превратилась в важный торговый центр для крупных купцов из Средиземноморья. Хирт несколькими смелыми штрихами обрисовал значение Каттигары для торгового флота Запада в эпоху Римской империи (Pax Romana). Вот что он пишет:

«То было время сирийского влияния в истории международной торговли когда, возможно, тот же самый купец, компаньон которого находился в Массилии, Александрии или где-нибудь на Средиземном море, с напряжением ожидал известий о продаже купцам в Каттигаре крупных партий сирийского пурпура, имитаций драгоценных камней, римских диковинок и т.п.».[31]

При любых обстоятельствах Каттигара, несомненно, была самым отдаленным пунктом, которого когда-либо достигали западные мореплаватели в [413] древности. Согласно Хирту, она была «конечным пунктом торговли Запада».[32] Марин называет ее «местом обитания людей из Сины и началом неведомой земли».[33] Берега и гавани Камбоджи, Трунбо (Тонкин) и Бакбо, как об этом свидетельствует книга «Ляншу» II в. н.э. (см. оригинальные тексты), также были ареной энергичных разведок западных купцов, но они, видимо, никогда не предполагали, как близко от них была там Страна серов. Если мы вспомним, что речь идет о гаванях Тихого океана, то поистине должны принести дань восхищения достижениям народов-мореплавателей классической древности.[34]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[471]

[…]

К гл. 58 (Марин и пути парусных судов при плавании из Индийского океана в Тихий)

О Марине Тирском, этом выдающемся предшественнике Птолемея, мы, к сожалению, знаем очень мало. Судя по сообщению араба Масуди, который [472] еще в X в. мог для своего географического труда использовать рукопись Марина, последний жил в правление Нерона. Это утверждение опровергается новейшими исследованиями Хонигмана[35] и Вурма,[36] из которых следует, что деятельность Марина протекала в основном с 107 по 114 г. до н.э.

Еще до Фольца Дройзен предложил толковать птолемеевы Barusae insulae как острова Ментавай.

Предположение автора этих строк, что парусные суда при плавании к юго-восточному побережью Азии охотнее пользовались Зондским проливом чем Малаккским, поставлено под сомнение. В дополнение по этому вопросу нужно сказать следующее.

В течение большей части года пересечение парусными судами Яванского и Южно-Китайского морей очень затрудняется сильным северо-восточным муссоном. Поэтому древние избегали в этот период пользоваться Малаккским проливом и предпочитали ему Зондский или другие, расположенные значительно восточнее проливы. Это относится и по меньшей мере к судам, следовавшим из Европы и от мыса Доброй Надежды. Между тем парусники из Индии, особенно спускающиеся к морю по Гангу, несомненно были сильнее связаны с Малаккским проливом. На картах ветров Германской морской метеослужбы для парусников, следующих из Европы в Китай, рекомендуется выбирать следующие пути:

Месяцы / Морской путь в Китай

Март – июнь / Зондский пролив в конце этого периода или при определенных условиях еще более восточные пути

Август – октябрь / Зондский пролив

Ноябрь – декабрь / Малаккский пролив для плавания в Таиланд и Намбо, а при плавании в Китай по возможности гораздо более восточные пути

При возвращении из Китая парусникам рекомендуется, наоборот, пользоваться Зондским проливом. Разумеется, эти рекомендации не распространяются на суда, намеревающиеся зайти в гавани Трунбо, Таиланда или южной Малакки. С Малаккским проливом, конечно, в первую очередь был связан тот, кто в древности или в средние века хотел посетить Палембанг (на востоке Суматры). Эта гавань еще в период арабского владычества играла важную роль как место, где купцы находили приют и могли нагрузить свои суда пряностями.[37] [473]

К гл. 58 (остров Сатиров и Манъола)

Как сообщил автору проф. Штехов, ни в коем случае нельзя считать, как это делал Фольц, что птолемеев «Остров Сатиров», то есть современный Борнео, получил свое название в древности от носатых обезьян (Semnopithecus nasicus). Эти обезьяны не относятся к человекоподобным, а следовательно, нисколько не похожи на сатиров. Кроме того, они слишком низкорослы, не выше собаки. Дать повод к такому названию острова могли только большие орангутанги, которых и поныне коренные жители острова называют по-малайски «лесными людьми». Среди малайцев и теперь распространено поверие, что орангутанги — настоящие люди, которые только не хотят говорить, чтобы их не заставили работать на европейских плантациях. «Несомненно, именно эти существа, которые своим сходством с человеком напоминают злую карикатуру на него, были источником легенды о сатирах».

По вопросу о знакомстве древних с Филиппинами автор обратился за консультацией к малайскому ученому д-ру Джамалю Удину. В мае 1929 г. он сообщил, что к началу нашей эры малайцы совершали уже столь дальние исследовательские плавания, что достигли Филиппин, и не раз повторяли такие походы. «Манобо с острова Минданао, которые, как известно, считаются потомками древнейшего коренного населения, по моему мнению, скорее ведут свое происхождение от древнейших малайских переселенцев, прибывших, правда, с северного Целебеса. Еще и поныне люди из племени манобо или маноро) принадлежат к правящей верхушке князей в области Боланг-Монгондо (северный Целебес)… Я не исключаю возможности того, что у Птолемея неоднократно приводятся малайские названия, а в малайских хрониках — греческие». Последняя фраза относится к высказанному автором в 1936 г. предположению, что Птолемей называл Маньольскими островами крупнейший остров Филиппинского архипелага — Лусон, который раньше во всех соседних странах именовался Манилой.[38] Но «манила» — это малайское слово, которое произошло от «манила», то есть «зеленеющий», подобно тому как «малакка» означает «краснеющий».

Более частый обмен мнениями с д-ром Джамалем Удином позднее оказался, к сожалению, невозможным, так как голландские власти арестовали его по подозрению в участии в национально-освободительном движении и заточили в тюрьму. Сильное влияние средиземноморских стран на китайскую культуру в самом начале нашей эры подтверждается бронзовыми изделиями периода Ханьской династии. На этих изделиях «можно обнаружить сильный отпечаток средиземноморской культуры».[39]

Глава 59. Диоскор в восточной Африке и путешествие Диогена от побережья восточной Африки к Нильским озерам

(около 100 г.)

(1) По поводу плавания между Ароматами и Раптами[1] Марин говорит, что некто Диоген, один из тех, кто совершает плавания в Индию, на обратном пути, вторично проходя близ Аромат, был унесен северным ветром и, имея по правую сторону от себя Троглодитику, через 25 дней прибыл к тем озерам, из которых вытекает Нил и от которых значительно удален Рапт. Марин говорит далее, что некто Теофил, один из тех, кто совершает плавания в Азанию, отплыл от Рапт при южном ветре и на 20-й день прибыл в Ароматы… И, следуя за Теофилом, предполагающим, что в сутки при попутном ветре проплывают 1000 стадий, сам Марин, однако, ссылается на Диоскора, который считает, что водный путь от Рапт к Ирасу, хотя на него требуется много дней, составляет только 5000 стадий…

(14) Диоскор, который, по словам Марина, сообщил, что плавание от Рапт к Ирасу продолжится «много дней»…

(17) Плавание туда [в Рапту] совершается не точно на юг, но и в юго-западном направлении, а путь от Рапт к Прасу в юго-восточном направлении; и что озера, из которых вытекает Нил, находятся не у самого моря, а далеко в глубине страны… От Рапт до мыса Праса тянется очень обширный, но неглубокий залив, по берегам которого живут варвары-антропофаги.[2]

* * *

Даже во времена Страбона знакомство с Африкой не шло дальше мыса Гвардафуй,[3] хотя уже Эвдокс (гл. 31) достиг гораздо более южных пунктов. Так, около 19 г. н.э. Страбон писал: «Обогнувши оконечность к югу [мыс Гвардафуй], мы не находим больше исследованных гаваней или каких-нибудь иных пунктов, потому что на следующем за сим побережье нам ничего [415] не известно». Но к концу I в. уже имелись сведения об Африке до пункта, называвшегося Рапта.

Птолемей вскользь упоминает о совершенно неизвестном греке Диоскоре который добрался даже до мыса Прас, расположенного якобы на 5000 стадий (1000 км) южнее Ранты. Ничего не говорится о том, направился ли Диоскор туда сам или его отнесло бурей.

Этот мыс Прас был самым южным пунктом Восточной Африки, о котором сообщали Птолемею. Название это нелегко отождествить с каким-либо современным обозначением. Оспаривалось даже местоположение Рапты, хотя этот пункт во времена Птолемея был торговым центром, сравнительно часто посещавшимся арабами. Вивьен де Сан-Мартен переместил Рапту в Пангани.[4] К нему присоединился и Мюллер.[5] Глазер установил, что это место ни в коем случае не следует искать южнее Дар-эс-Салама[6] или Килвы.[7] Рекой Раптой он считал Ровуму, мысом Рапта — горы Узарамо у Дар-эс-Салама. Однако Глазер не исключал, что Раптой могли быть Кингони или Вами, и в этом случае торговый центр должен был находиться у Багамойо. В противовес этому Шлихтер[8] считал, что река Рапта — это Пангани, мыс Рапта — Пуна или Рас-Мамба-Мку к югу от Занзибара, а мыс Прас — это Мелано (Мельмо). Гипотезы, появлявшиеся на протяжении XIX в., а также различные попытки идентификации названий сопоставил в своем обзоре Штрандес.[9]

В своем новейшем специальном исследовании Штрук приходит к выводу что Прас — это мыс Делгаду, мыс Рапта — выступ побережья восточнее Дар-эс-Салама, а река Рапта — Кингани.[10] Обобщая все гипотезы, Ткач сделал заключение, что рекой Раптой скорее всего можно считать Пангани и, следовательно, торговый пункт нужно перенести в район Корогве.[11]

Название «Прас» чаще всего относили к мысу Делгаду у 10°24' ю.ш. Но, согласно убедительному исследованию Ткача, более вероятно, что речь шла о мысе Пуна близ Дар-эс-Салама, хотя он отстоит от Рапты — Корогве на значительно более коротком расстоянии, чем 1000 км. Как бы то ни было, но греки, видимо, достигли по меньшей мере 7° ю.ш. Каким образом Птолемею стало известно о Диоскоре и мысе Прас, остается невыясненным. [416]

Этот «Prasum promontorium» оставался на протяжении тысячелетий самой южной из всех известных по названию точек земного шара. Дальше этой точки географические представления были весьма туманными. Даже Птолемей считал, что на юге береговая линия Африки поворачивает в юго-восточном направлении и смыкается с Восточной Азией. Отсюда следовало, что Индийский океан является внутренним морем. Как мы увидим позднее (гл. 194), «Prasum promontorium» еще в конце XV в., после открытия Диогу Каном мыса Санта-Мария в Бенгеле, играл очень своеобразную политическую роль.

В связи с упомянутым Диоскором Птолемей рассказывает о некоем Диогене, совершившем плавание в Индию. Диоген был отнесен северными штормами от мыса Ароматов (Гвардафуй) к югу. Здесь он высадился на берег и каким-то образом (может быть, примкнув к арабским купцам?) проник далеко в глубь страны к великим Нильским озерам. Об отправной точке этого путешествия в глубь Африканского материка ничего не сообщается. Вероятнее всего, этим пунктом была Азания (Занзибар). Киперт подчеркивает, что довольно хорошая осведомленность Птолемея относительно области истоков Нила (см. гл. 64) и «знание примерной широты, на которой расположены эти озера (Нильские), несомненно, связано с недалеким от них пунктом на побережье Индийского океана».[12] Не исключено, что именно путешествие Диогена имело существенное, а может быть, и решающее значение в получении столь важных географических сведений. Но мы об этом ничего больше не знаем. Согласно Парчу, в качестве «исходного пункта исследований области озер, из которых вытекает Нил»,[13] едва ли можно принять другое место, кроме Занзибара (Азании). Диоген, видимо, шел по тому же маршруту, что англичанин Спек в 1857—1859 гг. Более старая гипотеза Рошера,[14] что началом путешествия Диогена была Рапта, которую он пытается отождествить с Дундой, не обоснованна. Тем не менее Штрук[15] неоднократно присоединялся к точке зрения Рошера, поддерживая ее даже в том, что, вопреки данным Птолемея, Диоген сам не путешествовал, а только собрал сведения в Восточной Африке. Это возможно, но не обязательно.

Какую цель преследовал Диоген, продвигаясь в глубь Африки, установить нельзя. Вероятнее всего, его толкало на это стремление к получению торговых барышей. Птолемей заимствовал сведения о Диогене у Марина. Есть основание предполагать, что ревностный собиратель сведений — Марин, сам или через какого-нибудь посредника, получил сообщения Диогена и что, следовательно, Марин и Диоген были современниками. Согласно Хонигману, затерянный труд Марина был написан между 107 и 114 гг.[16] Правда, название «Ароматы», под которым подразумевался мыс Гвардафуй, откуда началось [417] вынужденное плавание Диогена на юг, уже встречалось у Страбона.[17] Впрочем, оно нигде не упоминается Плинием и появляется снова ровно через 10 лет после написания «Естественной истории» (77 г.), в «Перипле Эритрейского моря».[18] Из этого, пожалуй, можно заключить, что путешествие Диогена началось около 100 г., то есть примерно во времена походов Юлия Матерна и Септимия Флакка (см. гл. 60, 61).

Глава 60. Юлий Матерн в области озера Чад

(вскоре после 100 г.)

Юлий Матерн, продолжает Марин, отправился из Гарамы вместе с царем гарамантов, выступившим в поход против эфиопов, и после четырехмесячного пути, во время которого он продвигался только в южном направлении, прибыл в эфиопскую землю Атисимба, где собираются носороги.[1]

* * *

Далее, поместив страну эфиопов, называемую Агисимба, и мыс Прас на той параллели, которая является пределом самой южной части известной нам земли…

…Марин принимает в расчет число дней следования от Большой Лепты до земли Агисимба и заключает, что последняя отстоит от экватора на 24 680 стадий.[2]

* * *

К неведомой области примыкает страна эфиопов, которая простирается очень далеко и называется Агисимба…

На юге [лежит] неведомая страна, замыкающая Индийский океан и захватывающая южную часть Ливии, называемую Агисимба.[3]

* * *

Вероятно, одновременно с Диогеном римлянин Юлий Матерн, которого, видимо, можно отождествить с наместником Нумидии, носившим то же имя и вторгшимся из Большой Лепты (Лебда) в страну гарамантов, предпринял смелую экспедицию в юго-западном направлении. Его сопровождал вождь гарамантов, занимавшийся разбойничьими набегами. В результате похода, продолжавшегося 4 1/2 месяца, римляне исколесили вдоль и поперек всю область пустынь и добрались до страны Агисимба, вытянутой в длину, гористой и кишащей зверями.

Вопрос о местоположении Агисимбы неоднократно был предметом [419] споров.[4] Вивьен де Сен-Мартен пытался отнести Агисимбу в оазис Асбен, но это исключается, так как там едва ли могли водиться носороги. Свидетельство Птолемея о том, что там кишели носороги, указывает на область, богатую реками и водоемами. Поэтому, вероятно, прав Киперт,[5] когда утверждает, что Агисимба, населенная неграми, могла находиться лишь на юге великой пустыни, предположительно в богатых водой низменностях вокруг озера Чад, примерно на расстоянии 20° по широте от исходного пункта — Лепты. Норден, который считает, что Матерн был купцом, присоединился к такому толкованию,[6] а Пешель называет поэтому Юлия Матерна «единственным римлянином, о котором можно предположить, что он побывал в Судане».[7] Между тем относительно других римлян того времени остается невыясненным, действительно ли они сами побывали в этой стране или пользовались сведениями из вторых рук. У Птолемея Агисимба, как и большая часть его стран Восточной, Центральной и Западной Африки, очень сильно сдвинута к югу. Киперт считает, что это произошло «в результате недооценки боевых маршрутов и задержек в пути». Неправильное перемещение всего ландшафта к югу привело к причудливому заблуждению, будто Агисимбу можно отождествить с Зимбабве. Эта гипотеза не заслуживает серьезного обсуждения и может лишь служить поучительным примером того, как случайное созвучие названий приводит к фантастическим выводам. В связи с такого рода прокрустовыми методами хочется привести шутку Мака, который предлагал под этимологией понимать такую науку καῖ’ ἀντιφράσιν, διὰ το μὴ λέγειν τά ἔτυμα.[8]

Само по себе путешествие к озеру Чад, которое у Птолемея выступает как озеро Нуба,[9] было бы величайшим достижением древности, ибо даже в повое время его открыли лишь в 1823 г. (Клаппертон, Денхем и Оудни). Как бы то ни было, можно считать лишь вероятным, что Юлий Матерн добрался до озера Чад; бесспорных доказательств нет. Данные Птолемея слишком «неточны», чтобы можно было утверждать это с уверенностью.[10] Во всяком случае. Вивьен дэ Сен-Мартен был прав, когда писал, что Агисимба — «самый южный пункт, до которого когда-либо ходили древние в Центральной Африке».[11]

[Дополнения и поправки из 2-го издания II тома]

[474]

К гл. 60 (Агисимба)

По поводу местоположения Агисимбы нужно добавить, что Птолемей связывает с этой областью приключение с носорогами.[12] Отсюда следует, что Агисимба была расположена к югу от Сахары,[13] хотя нельзя забывать, что 2000 лет назад ареал распространения носорогов был гораздо обширнее, чем теперь. Это объясняется позднейшим изменением климатических условий в Северной Африке.

Глава 61. Поход Септимия Флакка в Судан (?)

(вскоре после 100 г.)

[Марин сообщает] по поводу путешествия из Гарамы в страну эфиопов, что Септимий Флакк, отправившись в поход из Ливии, прибыл к эфиопам после трехмесячного путешествия к югу от страны гарамантов.[1]

* * *

При императоре Траяне предпринимался ряд походов в Северную Африку. Совершил такой поход и полководец Септимий Флакк, по всей вероятности одновременно с Юлием Матерном. Как сообщает Птолемей на основании сведений Марина, Флакк прошел через почти не известные тогда части Сахары из страны гарамантов к югу от Сиртов в Эфиопию.

Септимий Флакк — фигура неизвестная; о его походе тоже нигде больше не сообщается. Бергер предполагает,[2] что, возможно, Птолемей перепутал его с К. Суэллием Флакком, римским наместником в Нумидии, нанесшим примерно в 85 или 86 г. сокрушительное поражение насамонам.[3] Возможно, что так оно и было, но проверить это невозможно. Ведь Птолемей говорит о гарамантах, а не о насамонах. Дессау относит предшествовавший этому поход против гарамантов к I в.[4] В этом случае следовавший за ним поход в Эфиопию можно довольно точно датировать 100 г.

Понятие «Эфиопия» настолько неопределенно, что представить себе цель похода невозможно. Трехмесячный марш через пустыню из страны гарамантов к областям, населенным неграми, мог закончиться в Дарфуре или Кордофане. Впрочем, это предположение повисает в воздухе. К сообщению Птолемея, поскольку источники Марина неизвестны, следует отнестись с некоторым скепсисом. Во всяком случае, оно представляется «в данной редакции не вполне правдоподобным».[5]

Глава 62. Первые жители Римской империи в китайской столице

(120/21 г. н.э.)

На первом году Юн-нин [120 г. н э.], властитель страны Шань, по имени Юн-ю-тяо, снова направил посла, который, будучи принят императором, представил ему музыкантов и жонглеров. Они знали заклинания, умели изрыгать огонь, связывать свои члены и сами их освобождать, переставлять головы у коров и лошадей и танцевать с тысячами шаров. Они сами говорили: «Мы люди с западного моря. Через юго-запад страны Шань можно попасть в Дацинь [Римскую империю]». В начале нового года они музицировали при дворе в присутствии императора Ань-ди [107—126 гг. н.э.].[1]

* * *

Писатель позднего периода Римской империи Флор, произведения которого считаются весьма ненадежным источником, сообщает, что еще при императоре Августе, в 27 г. до н.э., в Рим прибыло китайское посольство.[2] Это сообщение определенно следует рассматривать как ложное, так как ни в одном латинском или китайском источнике того времени об этом ничего не говорится. Если бы намерение китайцев отправить посольство в Рим закончилось успешно, то, по всей вероятности, они продолжали бы и впредь делать подобные попытки и не отказались бы от них, как от дела безнадежного (см. гл. 56).

Несомненно, что вновь открытая с 87 г. при императоре Хэ-ди «шелковая дорога» должна была оказать значительное влияние на культурное сближение между Востоком и Западом. Как уже упоминалось в гл. 57, посольства парфян, тохаров и индийцев проходили в безопасности через Центральную Азию в Китай и являлись ко двору императора.[3]

Однако в ту эпоху римские императоры еще не делали подобных попыток. Возможно, что их планам мешала враждебность еще не покоренных тогда парфян. Если же такие намерения могли возникнуть после похода против парфян в 114—117 гг., то к этому времени дорога через Таримскую впадину была снова закрыта.

Первое засвидетельствованное китайскими летописями посещение римскими подданными двора китайского императора произошло в 120 г. Правда, то [422] были не послы и не купцы, а безобидные «проезжие люди» из Римской империи. Вероятнее всего, это были сирийские музыканты и жонглеры, которые в те времена часто выступали как актеры и фокусники. Видимо, они во время своих странствий каким-то образом попали в Бирму, где и следует искать «страну Шань». Затем они «через страну царя Шань» (Юго-Западный Китай) в качестве подарка этого царя прибыли ко двору китайского императора; в дни следующего нового года молодой император развлекался игрой актеров, возможно выходцев из Александрии — места, где в то время собирались лучшие музыканты».[4]

К сожалению, мы больше ничего не знаем об этих оригинальных «гастролях» фокусников, их первоначальных намерениях, дальнейших странствиях и судьбе.

С чисто географической точки зрения необычайно интересен их засвидетельствованный китайскими летописями путь из государства Шань к резиденции императора в городе Сиань. Автор полагает, что отсюда можно сделать чрезвычайно важные выводы.

Раньше предполагали, что жонглеры плыли по морю примерно до Тяочжи у устья Красной реки (Сонг-Коя), а затем по суше попали в глубинные районы Китая. Автор считает это весьма маловероятным. Рассматриваемый вопрос имеет принципиальное значение для выяснения того, какими путями более всего пользовались при путешествиях в столицу китайских императоров. В этой связи представляется весьма важным точное сообщение жонглеров, что в Дацинь попадают через юго-запад страны Шань. Отсюда вытекают очень важные выводы, подкрепляемые другими фактами.

Если чужеземные жонглеры, как подчеркивает Хирт, попали в Китай с юго-запада, то, по всей вероятности, они приехали к императорскому двору из Бирмы, а не от Тонкинского залива. Согласно Пелио,[5] некогда существовал восходящий к очень глубокой древности караванный путь, проходивший от современного города Бамо в верхнем течении Иравади через древний город Джуголин к западу от верхнего течения Салуэна, на Юнчан и Дали в Юньнани, откуда шли и другие пути к северу. Эта дорога, возможно, тождественна «3-му пути», намеченному Фольцем[6] по данным Птолемея (от Афенагурона к Кимаре).[7] Путь этот во времена Птолемея, был, видимо, довольно оживленным. В общих чертах это, вероятно, тот же путь, по которому следовал Марко Поло, когда между 1280 и 1290 гг. он был послан ханом Хубилаем с дипломатической миссией в «империю Мянь» [Бирма], причем он, видимо, достиг района между Авой и Мандалаем.[8] Иравади вплоть до Бамо служит хорошим водным путем, и ничто не могло помешать морским судам в древности совершать туда регулярные плавания. Поэтому суда из Индии [423] могли, вместо того чтобы следовать по длинному и трудному в навигационном отношении пути до Тонкинского залива, доставлять путешественников в Страну шелка, входя в Иравади и поднимаясь до Бамо, откуда шли хорошие караванные дороги в глубь Китая. В общем речь идет, видимо, о пути в Бирму, о котором так много говорилось в период второй мировой войны. Тот факт, что намеченный здесь путь действительно нередко использовался в древности, неоднократно подтверждается литературными источниками. Китайские летописи сообщают, например, что в III—V вв., когда были закрыты сухопутные дороги, «диковины из Дациня [Сирии]» доставлялись в страну через Юньнань, с юго-запада, то есть из Бирмы.[9] Когда индийский миссионер Бодхидарма в 526 г. совершил путешествие из Южной Индии в Китай, следуя только по морю (см. гл. 68), хронист Чатао в своем произведении «Хуанхэсидаци», написанном в 730 г., выражает удивление по поводу избранного маршрута, поскольку «имеются связи с Индией через Трунбо».[10] Отсюда действительно можно заключить, что маршрут через Иравади и Юньнань в первые столетия нашей эры был обычным путем, которым следовали к китайской столице, и что жонглеры, побывавшие в Китае в 120 г. были правы, когда заявляли, что путь к Дациню, в Римскую империю, идет через юго-запад страны Шань.

Отсюда, однако, вытекают культурно-исторические выводы, имеющие большое значение. Старое предположение, что редкие путешественники из Индии и Средиземноморья, направлявшиеся ко двору китайского императора, всегда должны были плыть по морю до Тонкинского залива, несостоятельно. Они, как правило, не должны были следовать по морю восточнее устья Иравади.

Итак, теперь становится понятным, почему мореплаватели, направлявшиеся в Каттигару и Тяочжи, не имели никакого представления о том, что они находятся в Стране серов или вблизи от нее. В то же время посетители императорской резиденции города Сиань никогда не знали о том, что из южнокитайской гавани было удобнее и короче добраться до столицы по суше, чем из бассейна Иравади. С точки зрения общей продолжительности путешествия этот последний путь по Иравади обладал безусловными преимуществами и был значительно короче. Дело в том, что плавание к Тонкинскому заливу целиком зависело от муссонов. На ожидание изменения ветра при перемене направления плавания всякий раз затрачивалось несоразмерно много времени — как правило, несколько месяцев. Об этом мы узнаем из описания Марко Поло его обратного плавания из Зайтуна (Цюаньчжоу) в Индию.[11] Путешествие по Иравади в глубь Китая было несравненно более целесообразным. Лишь для прибытия в пункты, расположенные на побережье Китая, правильнее было пользоваться исключительно морскими путями.

В Индокитае были и другие сухопутные дороги, приводившие в определенные районы Китая, которому с 110 по 222 г. принадлежало и Трунбо (Аннам). Одна дорога, которую Птолемей ведет от пункта Трилингон к Агимоифону, [424] соответствует «4-му пути» Фольца. Она, вероятно, вела из Мандалая непосредственно к Тонкинскому заливу. Другая, южная дорога, от пункта «Мареуры», который нужно, видимо, искать на реке Салуэн, весьма вероятно, шла через перевал Трех Пагод в Трунбо. Однако другие пути не играют для нашего исследования никакой роли.

Само по себе сообщение китайских летописей о событии 120/121 г. — это не более чем курьез или оригинальный анекдот. Но благодаря краткому указанию на то, что путь в Великую западную страну Дацинь шел через Юго-Западный Китай, это сообщение представляется нам весьма ценным. Оно помогает выяснить важный факт из истории культуры, которым мы, впрочем, еще раз займемся в гл. 65.

Только получив представления о таком пути, можно понять, почему у Птолемея пограничная река между «Индией» и Страной серов, то есть между более темнокожими аннамитами и китайцами, обозначена как Серос.[12]

Хотя Герман и внес ценный вклад в историю географии, его толкования, даже когда они относятся к более позднему времени, не свободны от различных вымыслов, и мы должны поэтому относиться к ним с большой осторожностью Относительно реки Серос он высказал следующее мнение:

«С серами, то есть с людьми шелка, название реки не имеет ничего общего, так как на морских путях китайцы были известны лишь под именем Θῖναι [Тинаи] или Σῖναι [Синаи]».[13] Посылка правильна, но из нее сделан совершенно неверный вывод. Если река, протекающая на границе Страны серов, называется Серосом, то несомненно, что здесь едва ли возможно случайное совпадение названия. Заключение должно быть совсем иным, а именно:

«Если на морских путях китайцы были известны лишь под названием Θῖναι или Σῖναι, то отсюда следует, что до реки, называвшейся Серос и являвшейся границей Страны серов, можно было добраться лишь по суше»

Приведенное выше толкование (см. гл. 58, стр. 408), согласно которому река Серос идентична Красной реке (Сонг-Кою), действительно отделяющей более темнокожих аннамитов от менее темных китайцев, приобретает большую вероятность. Нужно только предположить, что путешественники, ехавшие от Иравади в Юньнань, рассматривали верхнее течение Красной реки (а не ее устье) как реку, протекающую по границе Страны серов. Сообщении Птолемея, по мнению автора, вообще исключают любое другое толкование.

Были ли фокусники с Запада, которые в 120 г. прибыли ко двору китайского императора, действительно первыми римскими подданными, попавшими в Срединную империю, точно сказать нельзя. Вспомним хотя бы о евреях, которые начали селиться в Китае еще за 50 лет до этого (см. гл. 52) и по крайней мере частично были раньше римскими подданными. Кроме того, существует предание, что около 100 г. до н.э. фокусники из Римской империи нашли путь в Восточную Азию. Это не представляется неправдоподобным, если учесть, что именно в тот период «шелковая дорога» стала свободной.

Глава 63. Прибытие в Китай первого посольства с Явы

(132 г.)

В 6-м году Юн-Цзянь императора Шунь-ди царь Ятяо [Ява] направил к границам Янани, Пянь, посольство, которое должно было передать дань. Император пожаловал Тяо-пяню [Деваварману] золотую печать и лиловую ленту.[1]

* * *

Для культуры острова Ява, расположенного на главном морском пути в Китай, решающее значение имела колонизационная индийская экспедиция, которая рассматривалась в гл. 53. Индуизация острова, видимо, проходила в основном мирно, без применения насилия. Во всяком случае, Фогель писал: «Мы, пожалуй, вправе сделать вывод, что проникновение культуры индуизма, на Дальнем Востоке протекало мирно, путем торговли и других связей».[2]

О масштабах индуизации дает представление хотя бы тот факт, что Птолемей называет остров его индийским названием, так как птолемеева Ябадиу[3] есть не что иное, как индийское Явадвипа, и означает, как он правильно переводит, «Просяной (ячменный) остров». Не менее поучителен тот факт, что уже через 50 лет после колонизационной экспедиции правитель Явы носил чисто санскритское имя — Деваварман, как это установлено Ферраном.[4]

Развитие морских связей между Китаем и Индией, в которых Ява, как правило, играла роль транзитной базы, уже давно привело к установлению дипломатических сношений между Явой и Китаем. Упомянутый царь Деваварман направил в январе или феврале[5] 132 г. посольство с дарами ко двору китайского императора.

Древние летописи Ханьской династии, упоминающие об этом событии, высокомерно называют эти добровольные подарки «данью». Китайский император попытался и на сей раз вручить послам золотую медаль с шелковой [426] лентой — символ суверенитета над Явой, как он это сделал с первыми послами Японии (см. гл. 49).

Не вполне ясно, послужило ли это поводом для первого упоминания Явы в китайских летописях. Согласно исследованиям Крома, вполне вероятно, что этот остров был известен китайцам задолго до прибытия послов.[6]

После 132 г. посольства с Явы прекратились на длительное время. Только в V в. они неоднократно повторялись. Лишь с 430 по 437 г. Ферран насчитал 7 посольств, а за тысячелетие с 430 по 1499 г. — около 30.[7] При этом французский ученый подчеркивает, что его список далеко не исчерпывающий.

Вопрос о существовании связей между островами Юго-Восточной Азии и Китайской империей до 132 г. остается открытым. Тейбер утверждал, что еще в доисторическую эпоху народ с черными волосами австрало-меланезийского происхождения вторгся на Хуанхэ и покорил местное население и что на Яве и в Бакбо (Тонкий) были найдены черепа австралийцев ледниковой эпохи.[8] Однако эти утверждения кажутся весьма сомнительными и к тому же допускают слишком широкое толкование, чтобы их можно было принять. Автор этих строк не в состоянии поверить, будто люди периода дикости с их примитивной культурой были способны совершить плавание на такое огромное расстояние.

В течение почти 1500 лет отношения между Явой и Китаем оставались почти всегда мирными и дружественными. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание значительность разделяющего их пространства. Только один раз, в 1292/93 г., дело дошло до военного конфликта. Китайский посол Мэн-ци от имени великого монгольского хана Хубилая направил царю Явы предложение признать себя его вассалом. За это посол подвергся оскорблениям и ему поставили клеймо на лицо. В ответ хан Хубалай снарядил крупную военно-морскую экспедицию против Явы.[9] Впрочем, военные действия не дали ощутимых результатов. Вначале китайцы потерпели поражение, и хан вынужден был послать на Яву подкрепления. Продолжению этой своеобразной китайско-яванской войны положила конец последовавшая вскоре (в феврале 1294 г.) смерть хана Хубилая.

Глава 64. Сообщения Птолемея о лунных горах и истоках Нила

(около 160 г.)

К западу [от людоедов в Эфиопии] простираются Лунные горы, снежные массы которых питают озера Нила.[1]

* * *

Конечно, и там есть какие-то горы, где выпадает снег, но они никак не больше, чем Альпы, чем хребты Фракии или Кавказа.[2]

* * *

В результате мое мужество привело соседние народы к миру и повиновению. Под моим руководством были подавлены племена семенов за Нилом в их диких, покрытых снегом горах, а также и другие народы.[3]

* * *

Истоки Нила имеют следующее происхождение. С высоких Лунных гор текут восемь рек — четыре с их западной и четыре с восточной части. Из западных рек самая западная называется Херболас, вторая — Хемзет, обе они соединяются у пункта Метис. Хиагорас — третья река, Гаубалас — четвертая. Все они впадают в озеро под названием Катархаклай. Из этого озера вытекают далее две реки, которые соединяются у пунктов Хиера и Хаза. Западная река на большом протяжении течет отдельно и только в Стране слоноедов соединяется, наконец, с восточной и получает название Большой реки. Из четырех стекающих с Лунных гор истоков восточной реки два первых не имеют названия, они сливаются. Название третьего также неизвестно, а четвертый — самый восточный — называется Харалас. Все они впадают в Крокодиловое озеро. Из него вытекают две реки, которые позднее сливаются у пунктов Сингос и Абас; образовавшаяся таким образом [428] река сливается с Западной и создает упомянутую выше Большую реку. Между двумя реками находится страна имов, населенная пигмеями. Большая река течет далее до Хамбизади.[4]

* * *

К самым удивительным сведениям, которыми располагал Птолемей, относятся и упоминаемые им Лунные горы (σελὴνηςὄρος), снега которых питают истоки Нила. На основании фактов, изложенных в гл. 59, можно допустить вероятность того, что упомянутый там Диоген во время своих сухопутных странствий получил от арабских торговцев или от коренных жителей кое-какие сведения о покрытых снегом огромных горах в глубинных областях тропической Африки. Название Лунные горы полно поэтического очарования и носит явные следы арабского происхождения. Партей указывал на то, что первоначально арабы, вероятно, назвали увенчанные снегами горы на верхнем течении Нила Джебель-Квомр, то есть Голубоватые (или беловатые) горы.[5] Позднее в результате изменения произношения получилось название Джебель-эль-Квамар, или Лунные горы. Во всяком случае, странно, что еще в наши дни целая местность и племя в Танганьике носят соответственно название Уньямвези и ваньямвези, что означает Лунная страна и лунные люди. Как возникло это удивительное название, не известно. Имеем ли мы здесь дело с обратным переводом с арабского на язык коренных жителей, должны решить лингвисты.

Откуда Птолемей получил известие о Лунных горах, он, к сожалению, не сообщает. По всей вероятности, оно исходило не от Марина Тирского, так как Птолемей обычно добросовестно ссылается на своего предшественника, когда использует его труды. Видимо, самому Птолемею не был известен определенный источник. Возможно, что он лишь передает устное предание, которое, однако, отличалось большой определенностью. Это предположение вполне допустимо, ибо охотники за слоновой костью в Эфиопии, как чужеземные, так и местные, вероятно, уже очень давно проникали в район озер Альберт, Эдуард и массива Рувензори, изобиловавших слонами. Массив Рувензори мы можем наверняка отождествить с Лунными горами.[6] До тех пор, пока ничего не было известно о покрытых снегом горах Центральной Африки — Рувензори и Килиманджаро, — считали, что под Лунными горами следует подразумевать Абиссинское нагорье. На этом нагорье зимой довольно часто можно наблюдать снег, это столь редкое для Африки явление.[7] Однако данное сообщение Птолемея никак нельзя отнести к Эфиопии, горы которой он упоминает совсем в другом месте под названием Гарбаты наряду с большим озером Тана (Псебо).[8] [429]

Необъяснимое для древних явление регулярных разливов Нила летом, в период самой сильной жары и засухи, послужило поводом для ряда самых причудливых толкований. Так, по сообщениям Плутарха, некто Эфор давал этому явлению природы не эстетичное, но вполне доступное для примитивных представлений древних объяснение.[9] Он считал, что уровень воды в Ниле поднимается в разгар лета из-за сильного потения крестьян. О другом, весьма остроумном, но, разумеется, совсем неверном объяснении сообщает Помпоний Мела:

«На юге действительно существует другая земля, населенная антихтонами, но не слишком неправдоподобно и предположение, что река Нил начинается в земле антихтонов, проходит под морем подземным руслом и снова выходит наружу у нас. Поэтому Нил и выходит из берегов в период солнцестояния: как раз в это время у антихтонов зима».[10]

Можно, пожалуй, предположить, что гипотеза, упоминавшаяся Геродотом еще за 600 лет до Птолемея и оспаривавшаяся им как неправдоподобная и ошибочная, будто Нил «вытекает из тающих снегов», была связана с неясными сведениями о верхнем течении Голубого Нила, а следовательно, и об Абиссинском нагорье.[11] Во времена Геродота действительно еще не было никаких сведений о Рувензори и о верховьях Белого Нила. В этой связи заслуживает упоминания остроумное соображение Сенеки, что разливы Нила не могут быть следствием таяния снегов, которое происходит только весной, тогда как вода в реке поднимается лишь с августа по октябрь.[12] В своем рассуждении Сенека мимоходом делает замечание, приведенное в начале главы, которое определенно может относиться только к Абиссинскому нагорью. Ход мыслей Сенеки, безусловно, правилен, хотя разливы реки связаны главным образом с Голубым Нилом и тем самым с Эфиопией. Ведь причина главных разливов Нила заключается в выпадении на нагорье летних дождей, а не в таянии снегов. Однако, возвращаясь к Птолемею, мы приходим к выводу, что его сообщения вряд ли можно объяснить иначе, чем получением сведений о Рувензори.

Действительный исток Нила, подлинный «caput Nili», как известно, образует река Кагера. Исток этой реки был открыт Бауманом только в 1892 г. и более точно исследован в 1898 г. Кандтом.[13] Кагера берет начало в горах Вирунга, которые, однако, не достигают снеговой границы тропической Африки. Их высочайшая вершина Карисимби возвышается на 4478 м, тогда как снеговая граница в этих местах проходит на уровне 5400 м. Об этом истоке Нила Птолемей, несомненно, еще ничего не знал. Его Лунными горами, питающими озера Нила, мог быть только массив Рувензори, вершина которого достигает 5550 м, то есть поднимается выше снеговой границы. В районе [430] Рувензори берет начало река Како, один из многих притоков Белого Нила.

Для выяснения общей картины здесь, пожалуй, целесообразно кратко изложить, как в новое время, главным образом начиная с XIX в., хронологически протекало открытие в Африке гор со снежным покровом, и в частности массива Рувензори.

11 мая 1848 г. миссионер Ребман первым из европейцев нового времени открыл гору Килиманджаро. Вершина Килиманджаро покрыта вечными снегами, и Парфей поэтому сразу же отождествил ее с Лунными горами Птолемея, пренебрегая тем, что она находится не в области истоков Нила.[14] Киперт тоже разделял это заблуждение в своем «Античном атласе», так как тогда еще ничего не было известно о Рувензори.[15] Киперт даже показал на своей карте 3 несуществующие реки, спадающие с Килиманджаро в озеро Виктория, только для того, чтобы привести эту карту в соответствие с описанием Птолемея. Барт еще в 1863 г. высказал предположение, что одним из птолемеевых озер — истоков Нила могло быть большое озеро Виктория, открытое Спеком в 1858 г.[16] В 1864 г. Бейкер открыл озеро Альберт — еще один из истоков Нила, — на который мы должны обратить здесь большее внимание.

По вопросу об озерах — истоках Нила, которые мог иметь в виду Птолемей, возникла довольно значительная дискуссия. Партей (см. выше) предполагал, что упомянутым Птолемеем озером Псебо может быть только Виктория. Ведь великий географ древности помещает свое озеро на экваторе, а Виктория действительно простирается по обе стороны от него. Однако гипотеза Партея несостоятельна. Размещение географических объектов в Центральной Африке у Птолемея значительно сдвинуто к югу, в большинстве случаев на 10° широты и более. Струк не без основания усматривает причину этой ошибки в стремлении Птолемея значительно сблизить береговые линии Африки, исходя из ошибочного предположения о наличии суши, соединяющей Африку с Восточной Азией в южной части Индийского океана.[17] Маннерт высказал иное мнение, считая что Марин, на сведения которого опирался Птолемей, видимо, полагал, будто созвездие Малой Медведицы можно было наблюдать ночью продолжительное время только в 500 стадий (100 км) к северу от Окелиса (Юго-Западная Аравия). Птолемей воспринял эту ошибку, и поэтому все местности к югу от Окелиса попали у него в гораздо более низкие широты, чем это наблюдается в действительности. Так, например, Ароматы расположены у него у 4,5° с.ш. (вместо 12°), Лунные горы — у 12,5° ю.ш. вместо 1,5° с.ш. и т.д.[18] [431]

Птолемеево озеро Псебо — это, несомненно, озеро Тана, расположенное в Эфиопии у 12° с.ш., ибо Птолемей точно сообщает, что из него вытекает Астапус, то есть Голубой Нил. Лангенмайер высказал несколько натянутую догадку, якобы, помимо Виктории, Птолемей считал озером — истоком Нила также и Танганьику и что Лунные горы — это горы Ливингстона.[19] Для такого сложного толкования, которое к тому же ни в малейшей степени не подкрепляется данными Птолемея, нет никаких оснований. С тех пор как в 1889 г. Стенли открыл Рувензори и система его хребтов и водных путей выяснена благодаря исследованиям герцога Абруццского, проведенным в 1906 г., правильное толкование Птолемея уже не представляет проблемы. В приложении к описанию путешествия герцога[20] Хьюг ясно доказал, что Лунными горами может быть только массив Рувензори, а двумя озерами — истоками Нила — прежде всего Виктория, а затем озера Альберт или Эдуард.[21] Специальным исследованием Перро окончательно установлено, что по крайней мере озеро Эдуард нужно действительно считать одним из птолемеевых озер, так как в него с юга впадает река Семлики, которая в верхнем течении называется Како и действительно берет начало на Рувензори.[22] Итак, следует считать окончательно установленным, что Лунные горы Птолемея — это горы Центральной Африки между озерами Киву и Альберт, и в частности их северная часть, то есть массив Рувензори.

Согласно Птолемею, Лунные горы простираются у 12,5° ю.ш., то есть еще на 5,5° южнее Рапты и на 10,5° южнее нильских болот. В действительности же экватор пересекает массив Рувензори, а большие нильские болота находятся между 8 и 9° с.ш. Однако, как уже отмечалось, отклонения от действительности в таких масштабах по Центральной Африке типичны для Птолемея. Поэтому можно утверждать, что и при толковании, опирающемся на широты, показанные Птолемеем, нужно исходить из массива Рувензори.

Именно благодаря знакомству с Лунными горами и озерами Нила географические познания Птолемея выступили перед нами в самом блестящем свете. Спустя 1700 лет англичанин Кулли еще относился с несколько преждевременным высокомерием к сообщениям Птолемея, рассматривая их как сказки.[23] Он считал их ложными, полагая, что в тропической Африке не может быть покрытых снегом гор. Достаточно сопоставить эти два факта, чтобы проникнуться почтением к исследованиям Птолемея, которые после приговора, вынесенного Кулли, так блестяще подтвердились. Гумбольдт, впрочем, проявил большую осторожность, чем англичанин. Он также еще ничего не знал о покрытых снегом горах в Центральной Африке, и все же Гумбольдт с некоторым удивлением указывал на отрывок из надписи на Адулисском монументе, приведенном в начале главы. В ней также [432] упоминаются покрытые снегом африканские горы, что заставило Гумбольдта воздерживаться от окончательного решения.[24]

Интересно, что Ливингстон, первый исследователь нового времени, изучавший озера Нила, отдал должное достоверности сведений об этих областях, которыми располагал Птолемей за 1600 лет до него. В письме Ливингстона, написанном из Центральной Африки в октябре 1869 г. и опубликованном Королевским географическим обществом, высказана правильная точка зрения:

«Мне кажется, что эта местность определенно была известна предшественникам Птолемея, географа, жившего во II в.»[25] (см. гл. 50, стр. 361).

Как ни поражает нас осведомленность Птолемея о самых отдаленных местах Центральной Африки, ее затмевает сообщение об областях истоков Нила, которое дает нам Гелиодор, автор так называемого эфиопского романа. О Гелиодоре нам ничего неизвестно, не установлено даже точно, когда именно он жил. Предполагают, что примерно в III в. Несомненно, этот Гелиодор не тождественен христианскому епископу из Трикки, который носил то же имя, но жил в IV в. Приведенное выше описание области истоков Нила, сделанное Гелиодором, несомненно, самое совершенное и подробное из всего, что было написано об этих местах до конца XIX в. В так называемый роман вкраплены обширные страноведческие описания экваториальной Африки с многочисленными ценными географическими подробностями. Правда, трудно проверить достоверность этих деталей. Но сообщения о 8 истоках, западном и восточном главном руслах, о нескольких пересекаемых ими озерах и о племенах пигмеев, живущих у места слияния главных истоков, позволяют сделать вывод, что Гелиодор был хорошо осведомлен о действительных условиях.

Гелиодор различает 4 западных и 4 восточных основных истока Белого Нила, которые все спадают с одного и того же горного массива и объединяются в большом заболоченном озере. Возле этого озера и обитают пигмеи. Перро считала, что третьим западным истоком, который, впрочем, упоминает и Птолемей под названием Хиагорас или Хиагонас, была река Ручуру, то есть верхнее течение Семлики, носящее такое название между озерами Киву и Эдуард.[26] Давая такое толкование, Перро исходила из того, что все истоки действительно должны были брать начало на больших горных массивах между озерами Киву и Альберт, как это сказано в тексте Гелиодора. Но так как сколько-нибудь более близкое знакомство с этими горами в древности едва ли было возможным, автор полагает, что при толковании текста следует исходить из области пигмеев, которую нужно искать в районе огромного «озера Но», под 8–9° с.ш. Именно в этом месте должна начинаться Большая река, то есть собственно Белый Нил, и здесь должны сливаться главные истоки (западный и восточный).

Если иметь в виду эти соображения, то приходишь к иному толкованию, чем Тереза Перро. Тогда западной рекой может быть только Бахр-эль-Газаль (Река газелей), а восточной — Бахр-эль-Джебель. «Двумя реками, которые [433] позднее сливаются у пунктов Сингос и Абас», должны быть в этом случае два главных разветвления русла — реки Бахр-эль-Джебель и Бахр-эз-Зераф, которые на протяжении 500 км текут параллельно, прежде чем снова соединиться. Крокодиловым озером, в которое впадают четыре восточных истока, могло быть только озеро Альберт. Соответственно восточная река Харалас — это река Виктория-Нил, или Сомерсет, которая вытекает из озера Виктория. Это озеро вместе со своим «caput Nili», Кагерой, по всей вероятности, не попало в поле зрения Гелиодора.

Что же касается западного истока Нила, если он был действительно Рекой газелей, то его притоки, названные собственными именами, могут быть идентифицированы с еще большей точностью. Правда, область истоков Реки газелей необычайно запутана и даже в текущем веке известна лишь в общих чертах. Впрочем, не следует упускать из виду, что наряду с несколькими западными реками в нее впадают также южные притоки из области Лунных гор, но не с их склонов. Среди этих многочисленных полноводных рек самые значительные Джур, или Зух, Тонг, Мариди и Наам. Все они сливаются в огромном болоте, которое, возможно, и есть Катархаклай. Они текут затем далее по двум главным руслам и, наконец, окончательно сливаются у современного Собата, в устье восточной реки того же названия, и, приняв Бахр-эль-Джебель и Бахр-эз-Зераф, образуют основное русло нашего Белого Нила.

Автор совсем не претендует на то, что его толкование единственно возможное и единственно правильное. При необычайно большом числе истоков Нила и огромных территориях, разделяющих различные системы его притоков, едва ли можно дать исчерпывающее и абсолютно правильное толкование, а также выяснить, как далеко простиралось поле зрения Гелиодора. Главное заключается в том, что у Гелиодора было ясное представление об определенных географических фактах, что он был поразительно хорошо осведомлен о значительном числе истоков Нила, о нескольких больших озерах в области верхнего течения великой реки и о покрытых снегом горах, со склонов которых стекает часть самых отдаленных истоков.

Несомненно, что у Гелиодора были еще более точные сведения о действительных условиях, чем у Птолемея, знания которого не имели себе равных вплоть до последних 50 лет. Лунными горами Птолемея из-за их таинственного запоминающегося названия даже в период позднего средневековья часто занимались картографы и авторы географических трудов (см. гл. 144). Это название перешло даже в новую художественную литературу и встречается у Вильгельма Рабе.

Поразительно, что на португальских картах XVI в. и на французской карте Фрейре 1457 г. уже обозначены озера в верховьях Нила, которые были вновь открыты лишь после 1850 г. На этот факт обратил внимание португальский исследователь Сантарем еще до того, как последовали новые открытия.[27] Остается невыясненным, появились ли эти карты в результате сведений, полученных у мусульман, или, что более вероятно, были просто заимствованы у Птолемея.

Глава 65. «Посольство» императора Марка Аврелия в Китай

(166 г.)

Эта страна [Дацинь, то есть Римская империя] очень обширна, в ней много городов и она владеет большим числом покоренных земель. Стены [домов] из камня. На дорогах стоят почтовые станции. Жители волосы стригут и носят красивое платье. На войну берут с собой барабанщиков, знамена и палатки. Столичный город имеет около 100 ли в окружности. В нем 10 дворцов, в 10 ли один от другого. Колонны во дворцах из горного хрусталя.[1] Высший совет состоит из 36 военачальников. Цари [консулы] возводятся на престол по избранию. Там много золота, серебра и драгоценных камней и жители очень богаты, особенно благодаря торговле с парфянами и индийцами.[2] Оттуда вывозят все драгоценности и редкости, которые можно найти в других государствах. Жители прямодушны и справедливы, а купцы назначают цены без запроса. Зерно всегда дешево. Управление государством обеспечивается богатой казной. Если приезжают посланники из соседнего государства, то с границы их везут прямо в столицу по почте; а по прибытии в столицу им дарят золотую монету.

Их цари давно искали случая направить посланцев в Китай, но ань-си [парфяне], желая одни торговать шелковыми тканями, не пропускали дациньцев через свои пределы.

Так продолжалось до девятого года правления Янь-си [166 г. н.э.], когда дациньский правитель Ань Тунь отправил посольство, которое вступило в Китай с границы Аннама. Оно принесло в качестве дани слоновую кость, носорожьи рога и панцирь черепахи. С этого времени установилась прямая связь. Но в списке даров нет драгоценностей, это дает основание предположить, что они их утаили.[3] [435]

* * *

«Хоуханьшу» — «История младшей Ханьской династии», хотя и была написана Фань Е (ум. в 445 г.) только в V в., основывалась на древних текстах и считалась надежным источником. В них содержится очень своеобразное дополнение к событиям 166 г., открывающее широкую перспективу действительно мирового масштаба. По всем данным, в октябре 166 г. в первый раз в тогдашнюю резиденцию китайского императора Хуань-ди прибыло посольство римского императора и передало подарки, которые не были особо ценными и поэтому вызвали некоторое пренебрежение и своеобразное подозрение. Что в основе своей это сообщение достоверно, не подлежит сомнению. В противном случае в Китае не могли бы так точно знать, как звали тогдашнего римского императора. По-китайски его имя передается как Ань Тунь, что, бесспорно, является искажением латинского Антония. Как приемный сын императора Антонина Пия (138—161), император Марк Аврелий, правивший в 161—180 гг., действительно носил это имя.

Тем не менее утверждение, будто в то время в Китай прибыло настоящее посольство императора Марка Аврелия, следует поставить под большое сомнение. В римских источниках того времени ничего не сообщается о посылке такого посольства и его возвращении. Нет никаких предпосылок и для предположения о частном поручении императора. Остается только допустить, что император Марк Аврелий не имел ни малейшего представления о «посольстве», якобы направленном к серам.

По всей вероятности, речь идет о сирийских купцах, которые в то время были сильно заинтересованы в торговле китайским шелком. Они совершали путешествия в Китай с торговыми целями и по прибытии туда представлялись как послы, чтобы придать себе большую важность и обеспечить лучший прием. Раскрыть такой обман в то время было невозможно. Видимо, подобные проделки были тогда обычным явлением и считались даже «заповедью умного дельца».[4]

Разумеется, «послы» должны были рассказывать о Риме и его императоре. То, что они правильно передали имя императора, не удивительно, но их рассказы о Риме и его населении не следует принимать всерьез, так как сирийские купцы едва ли бывали когда-либо в Италии. Многие подробности они, видимо, черпали из собственной фантазии или из слухов.

Вероятность того, что титул императорских послов они присвоили себе без всякого на то права, очень сильно возрастает, если принять во внимание крайнюю скудость подарков, переданных ими от имени римского императора. Если бы такой государь, как Марк Аврелий, захотел послать подарки императору Востока, то он не поскупился бы. Ведь в таких случаях было принято проявлять особую щедрость, чтобы внушить государю, получающему подарки, [436] особое уважение к могуществу и богатству державы, посол которой передавал дары. Успех дипломатической миссии нередко зависел от ценности переданных даров. Трудно себе также представить, чтобы Марк Аврелий выбрал в качестве подарков именно слоновую кость, носорожьи рога и панцирь черепахи, которые в Азии встречались несравненно чаще, чем в Римской империи. Хирт указывал, что в то время сирийские купцы были заинтересованы в восстановлении прерванных после войны с Парфией коммуникаций, по которым проходила торговля шелком, и стремились к созданию морских путей. Дерзнув представиться в качестве послов римского императора, они, видимо, лишь в последний момент вспомнили о подарках для повелителя Китая. Сирийцы, вероятно, наспех купили или выменяли их где-нибудь в Трунбо (Аннам) или другом месте на Дальнем Востоке.[5] Клапрот придает китайскому сообщению несколько более точный смысл, переводя последнюю фразу так: «Дань была не очень ценной. Тогда думали, что послы самые ценные [подарки] утаили».[6]

Интересно, что вскоре после этого в Римской империи стало гораздо больше известно о производстве шелка. У Павсания (II в.) мы впервые обнаруживаем хотя бы поверхностное знакомство с шелковичным червем. Он пишет:

«Этот зверек, сер (σήρ) [то есть червь], в 2 раза больше самого большого паука, в остальном же похож на пауков, которые плетут паутину на деревьях. Как и у них, у него 8 ног. Серы кормят этих животных, строя для них летние дома».[7]

Для нашей оценки путешествия не имеет значения, было ли это настоящее посольство или, что гораздо более вероятно, мнимое. Во всяком случае, оно свидетельствует о твердой решимости установить связи во всемирном масштабе, способствовать развитию старых и создавать новые торговые пути. Поэтому путешествие мнимых послов заслуживает внимания, тем более что в то время все сухопутные дороги к китайской границе были блокированы.

Раньше ученые склонны были верить в официальный характер путешествия и в действительное «посольство» гораздо больше, чем теперь. Они видели в этом событии проявление замечательной по размаху и глубине замыслов торговой политики императора Марка Аврелия. Однако об этом не может быть и речи, как подчеркивал с полным основанием французский синолог Шаванн.

«В этом знаменитом посольстве хотели видеть доказательство того, что Марк Аврелий пытался завязать связи с Китаем по морю, так как сухопутная торговля шелком была прервана в результате походов Авидия Кассия против парфян и начавшейся вслед за ними чумы. Но, с одной стороны, похоже, что человек, выдававший себя за посла Марка Аврелия, был всего лишь простым купцом без особых полномочий, а с другой стороны, как будет показано ниже, уже с 120 г. музыканты и жонглеры из Дациня (Восточное Средиземноморье) [437] посещали Бирму. Это доказывает, что морские связи между Ближним и Дальним Востоком возникли помимо Марка Аврелия».[8]

Едва ли можно сомневаться в истинном характере мнимого посольства, поэтому автора совсем не удивляет отсутствие сообщений о дальнейшей судьбе «послов». Но Рихтгофену это казалось странным, и он высказал предположение, что участники путешествия 166 г. на обратном пути погибли.[9] Автор не видит никакого основания для такого предположения. Если путешественники были послами-самозванцами, то вполне естественно, что они постарались вернуться на родину, привлекая к себе как можно меньше внимания и радуясь тому барышу, который они, по всей вероятности, получили. По, мнению автора, из китайского источника косвенно вытекает вывод, что «послы» счастливо вернулись домой. Иначе вряд ли было бы написано, что только с этого времени установилась «прямая связь со страной» [римлян]. Следует, пожалуй, добавить, что вскоре за торговым путешествием 166 г. последовали повторные поездки, что вряд ли было бы возможно, если бы успех первого проникновения в столицу Китая не стал широко известен в Сирии, особо заинтересованной в переработке шелка. Итак, «посольство», должно быть, благополучно вернулось домой.

Для нас здесь наибольший интерес представляет вопрос о том, каким путем «посольство» могло проникнуть в столицу китайского императора и вернуться оттуда домой. Этот вопрос приобретает необычайное значение, если принять во внимание, что тогда нельзя было воспользоваться наземными путями, и вспомнить затронутые в гл. 62 проблемы из истории транспорта. Можно ли вообще дать ответ на этот вопрос?

Наш источник сообщает только, что «посольство» прибыло от границы Аннама. Отсюда исследователи неизменно делали заключение, что эти путешественники морем должны были добраться до Тонкинского залива, примерно до гавани Тяочжи в устье Красной реки (см. гл. 62), и оттуда сухопутными дорогами дойти до столицы, а затем, естественно, тем же путем вернуться обратно. Автор не может согласиться с этой гипотезой. Если около 160 г. уже был известен этот путь к столице Китая, то непонятно, почему об этом ничего не знал Птолемей. Ведь для него плавание за Забы (то есть за Сингапур) приводило в какие угодно страны, только не в Страну серов. Хочется со всей серьезностью поставить вопрос о том, не следует ли в данном случае учитывать рассмотренные в гл. 62 возможные связи между Бирмой и столицей Китая. До «границы Аннама» (под которым в те времена подразумевалось современное Бакбо) можно было так же легко добраться со стороны Бирмы, как и от устья Красной реки. Безусловно, Юль был прав, когда писал о «посольстве» 166 г., что оно, «несомненно, совершило плавание по морю», но он заблуждался, когда вслед за этим утверждал: «ибо оно перешло границу Китая между Юньнанью и Тонкином».[10] [438]

Такое обоснование неправильно, если нужно доказать, что плавание по морю могло закончиться только в одной из гаваней Тонкинского залива. Выше, в гл. 62, было показано, что до «границы между Юньнанью и Бакбо» можно было добраться гораздо легче другим путем.

Вероятность того, что наши «послы» 166 г. прибыли от побережья Бирмы, следуя далее по рекам и сухопутным дорогам в Юньнань, возрастает, если учесть, что, судя по всему, два индийских посольства, прибывшие с визитом к императору Хуань-ди незадолго до этого, в 158/59 и 1612 г.,[11] попали в Китай по суше через Бирму. Если Пеллио утверждал, будто в первые столетия нашей эры все иностранные посольства, посетившие Китай, совершали путешествие через Бакбо, то это всего лишь логическое умозаключение.[12] Просто Пеллио не мог себе представить другого морского пути, кроме как через Тонкинский залив. Однако мы уже показали, что в такой гипотезе нет необходимости. Принимая во внимание приведенные в гл. 62 свидетельства, автор решается даже выдвинуть противоположную точку зрения. После того как были блокированы сухопутные дороги через Центральную Азию, обычные путешествия во внутренний Китай еще долгое время после Птолемея совершались по Иравади и через Юньнань. Только значительно позднее путешествия ко двору китайских императоров превратились в морские плавания по прибрежным водам Тихого океана. Между прочим, Герман еще в 1913 г. ставил вопрос, не совершило ли (посольство) 166 г. путешествие через Индокитай по сухопутной дороге.[13] Автор полагает, что это предположение не лишено смысла.

После «посольства» 166 г. у нас имеются лишь весьма скупые прямые свидетельства о позднейших путешествиях из Римской империи в столицу Китая. Разумеется, из сообщения, что с 166 г. существовала «прямая связь» с Римской империей, мы можем сделать заключение о довольно частом использовании этого пути купцами в позднейший период. Однако эти случаи, естественно, не фиксировались в китайских государственных летописях. Путешествие купцов от 166 г. вряд ли удостоилось бы чести быть занесенным в «Хоуханьшу», если бы в Китае не приняли его за посольство императора Ань Туня. Итак, не следует удивляться тому, что в последующие столетия появление в Китае людей из Римской империи отмечалось только тогда, когда его можно было связать с какой-либо дипломатической миссией.

Еще гораздо более загадочным, чем «посольство» 166 г., представляется аналогичное событие, произошедшее в 226 г., о котором мы здесь расскажем лишь вкратце. Китайские источники сообщают, что в этом году к императорскому двору прибыл «путешественник из Дациня»,[14] которого «по неизвестным причинам» китайский губернатор из Тонкина «прислал к императору [439] Сунь Цюаню в Китай».[15] Он также, видимо, выдавал себя за римского посла, или по крайней мере его принимали за такового, ибо сообщается, что Сунь Цюань передал ему в качестве подарка для римского императора 20 карликов. Таинственному путешественнику в китайских летописях дано имя Чинь-лунь или Цинь-лунь, которое не поддается никакому толкованию. Этой загадочной истории нельзя дать никакого приемлемого объяснения.[16] Но как бы то ни было, об истинном посольстве здесь не может быть и речи.

Единственное подлинное посольство из Рима, которое, видимо, можно подтвердить свидетельствами, прибыло в Китай в 284 г. Следует отметить, что позднее, в средние века, такие посольства из Византийской империи, хотя и редко, с большими перерывами, направлялись в Китай неоднократно. О посольстве 284 г. мы узнаем,[17] что руководителем его был некто Гераклий и что участвовал в нем его брат, названный китайцами Бо-до-ли, видимо Феодор. Мы не знаем, какой римский император направил в Китай это посольство. Ведь в то время правители сменялись очень часто: с 276 по 282 г. правил Проб, затем с 282/83 г. — Кар, а позднее — Нумериан и Карин. Если данные китайских источников верны, то отправить посольство мог только Проб, так как путешествие в Китай едва ли могло продолжаться менее 2 лет.

Вероятность того, что Рим мог тогда сделать попытку установить дипломатические отношения с Китаем, не так уж мала. К тому времени наладились сравнительно оживленные торговые сношения с Китаем, которые, правда, прервались еще до конца III в. Об этой торговле свидетельствует огромное количество римских, александрийских, китайских и других монет, найденных в Центральной Азии, Китае, Намбо (Кохинхина) и т.д. В 1835 г. в провинции Шаньси было найдено 16 римских монет, относящихся к трем столетиям, от Тиберия до Аврелиана.[18] Они были приобретены шанхайским банкиром. Примерно через 30 лет в Намбо была найдена большая медная монета императора Максимина I (235—238),[19] которая попала туда, видимо, морским путем. Позднее Гедин[20] нашел в Таримской впадине александрийские монеты, а Стейн в Хотане — китайские монеты, относящиеся к 25—200 гг.[21]

Все это свидетельствует об оживленной торговле шелком в древности. Частые жалобы Плиния на чрезмерную утечку металлических монет в восточные страны[22] побудили исследователей к утверждению, что китайцы в уплату за свой шелк принимали только деньги, а не товары. В такой общей форме это утверждение неправильно. Хирт приводит перечень 60 различных [440] товаров, ввозившихся в Китай с Запада, в том числе 17 сортов сирийских тканей, драгоценные камни, геммы, цветное стекло, ковры, лекарственное сырье, украшения из янтаря и кораллов и т.д.[23] Видимо, как раз со вступлением на престол императора Аврелия появилась возможность еще раз развернуть торговые связи в значительном масштабе. Но они могли развиваться лишь в течение короткого промежутка времени, примерно до 100 г. Последние свидетельства беспрепятственных сообщений по суше между Китаем и районом Сыр-Дарьи относятся к 289 г.[24] Затем всякие следы торговых связей через Центральную Азию снова исчезают на 300 лет.

Очень возможно, что путешествие в Китай подлинного римского посольства, относящееся к 284 г., непосредственно связано с восстановлением сухопутной торговли и было совершено по суше. Относительно того, каким путем следовало посольство Гераклия, нет никаких свидетельств. Но, принимая во внимание, что 282—286 гг., к которым только и может относиться рассматриваемое путешествие, как раз и были кульминационным периодом развития сухопутной торговли, представляется вполне вероятным, что римское посольство следовало упоминавшимися путями парфянских и других послов. Безоговорочное решение этого вопроса дать, пожалуй, невозможно.

Во всяком случае, если раньше считалось само собой разумеющимся, что иностранные послы совершали плавание по морю до Тонкинского залива, то по отношению к посольству Гераклия от 284 г. это предположение не только нельзя доказать, но оно представляется весьма неправдоподобным. Поэтому следует подвергнуть серьезному сомнению, действительно ли таинственный Чинь-лунь, как это принято было считать и как недавно утверждал Герман,[25] совершил в 226 г. плавание по морю до гавани Тяочжи в устье Красной реки, откуда по суше добрался до резиденции императора, а затем тем же путем вернулся обратно. Как известно, сразу же после падения Ханьской династии (221 г.) Трунбо (Аннам) вместе с внешней гаванью Тяочжи был снова утерян Китайской империей и присоединился к ней только через 400 лет) в 618 г., причем оставался китайским до 945 г. Поэтому автор считает маловероятным, что путешествие Чинь-луня проходило по морю до Тяочжи. Поскольку пользоваться сухопутными дорогами в то время было невозможно, Чинь-лунь, по мнению автора, мог добираться до границ центрального Бакбо только от Бирмы, а затем направился оттуда ко двору китайского императора.

Герман весьма определенно утверждал, что «Тяочжи был последним пунктом высадки чужестранцев».[26] Эта мысль Германа была дополнена позднее предположением, что в результате отделения Трунбо от Китая после 221 г. [441] место Тяочжи занял Гуанчжоу.[27] Эти гипотезы представляются автору неправильными, когда речь идет о проникновении иностранцев из Передней Азии и Римской империи во внутренние районы Китая. Если предоставлялась возможность, они предпочитали пользоваться больше сухопутной дорогой, чтобы добраться до столицы Китая. Когда же эта дорога была закрыта, чужеземцы совершали плавание по морю до Иравади, а затем из Бирмы стремились попасть в столицу Китая по суше, как это было показано выше. Только купцы плавали по водам, примыкающим к Тихому океану. Что же касается послов, то ни в одном из случаев, который можно подвергнуть проверке, нет сведений о том, что они пытались плавать по морям восточнее устья Иравади. Впрочем, вряд ли у них когда-либо возникали поводы для этого.

1

См., например, Дж. Бейкер, История географических открытий и исследований, М., 1950, стр. 569; Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1953, стр. 257-262.

1

«Zeitschrift für allgemeine Erdkunde», 1867, S. 75.

1

K. Scbuchhardt, Vorgeschichte von Deutschland, München-Berlin, 1928, S. 30.

2

Каури — брюхоногий моллюск (Cypreae moneta), широко распространенный в Индийском и Тихом океанах. Красивые раковины каури долго служили разменной монетой у народов Восточной Африки, Судана, а также Китая. — Прим. ред.

3

Галльштатская культура — материальная культура Западной Европы, получившая наименование от могильника, обнаруженного около города Галльштат (Хальштатт) в Зальцкаммергуте. Могильник этот датируют началом железного века. Следы галльштатской культуры, сохранившиеся в Австрии и Югославии, датируются X—V вв. до н.э. — Прим. ред.

4

Фатьяновская культура Восточной Европы получила название от деревни Фатьяново Ярославской области, где в 1873 г. между станцией Уткино и разъездом Пучковским в долине речки Соньги был обнаружен, а затем исследован могильник бронзового века. Позднее открытие подобных могильников позволило определить территорию распространения этой культуры, а сами могильники разделить на три группы: вокруг Ярославля, вокруг Москвы и в Чувашии. См. А.А. Монгайт, Археология в СССР, АН СССР, 1955, стр. 134-137; О.А. Кривцова-Гракова, Хронология памятников фатьяновской культуры, «Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры», 1947, вып. XVI, стр. 22-27. — Прим. ред.

5

Имеется в виду предкавказская культура бронзового века. К ней относят курганы в Майкопе, в станице Новослободской, вблизи Нальчика и в более восточных районах, до Кабарды и Осетии включительно. См. А.В. Арциховский, Основы археологии, М., 1954, стр. 92-95; А.А. Иессен, К хронологии «больших кубанских курганов», «Советская археология», 1950, вып. XII, стр. 157-200. — Прим. ред.

6

Страбон, География в семнадцати книгах, М., 1879, XV, 1, § 4.

7

Рsеudо-Аristоtеlеs, De mirabilibus auscultationibus, cap. 86a, 111. [Цитируемый автором труд «О чудесных слухах» приписывается древнегреческому философу Аристотелю (384—322 гг. до н.э.). — Ред.]

8

О «минойской», или критской, культуре см. В.С. Сергеев, История Древней Греции, 1948, гл. 3 и библиография на стр. 501; С.Я. Лурье, Язык и культура микенской Греции, М.–Л., 1957. — Прим. ред.

9

Обычно окончание Троянской войны, воспетой Гомером в поэме «Илиада», датируется началом XII в. до н.э. — Прим. ред.

10

R. Неnnig, Das vorund frühgeschichtliche Altertum in seinen Kultur- und Handelsbeziehungen, Кар. 7; Hinweise auf Frühhandelsverkehr in altgriechischen Sagen, Reclams Universal Bibliothek, Leipzig, 1942, № 7494-7496, S. 115 (и след.).

11

Ойкумена — населенная, обитаемая суша, которая, по представлению древних греков, была большим островом, омываемым океаном. — Прим. ред.

1

Г. Бругш, Египет при фараонах, СПб., 1880, стр. 293-297; J. Dümichen, Geschichle des alten Ägyptens, Berlin, 1879, S. 102 (и след.). [Некоторые места устаревшего перевода исправлены на основании новейших данных египтологии. — Ред.]

2

Описание изображений и надписей в храме, кроме названного труда Г. Бругша, см. Б.А. Тураев, История Древнего Востока, 1936, т. 1, стр. 262-264 (там же — план храма); Дж. Г. Брэстед, История Египта с древнейших времен до персидского завоевания, М., 1915, т. 1, стр. 286-290; местоположение храма в некрополе и его внешний вид см. И. Ганзелка и М. Зигмунд, Африка грез и действительности, М., 1956, т. 1, стр. 196 (и след.); Авдиев датирует время царствования Хатшепсут 1525—1503 гг. до н.э. Предложенную акад. Струве и принятую в учебнике В. И. Авдиева хронологию Нового царства см. В.В. Струве, Подлинный Манефоновский список царей Египта и хронология Нового царства, «Вестник древней истории», 1946, №2. — Прим. ред.

3

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 133.

4

Ср. J. Dümichen, Geschichle des alten Ägyptens, Berlin, 1879, S. 120. [Того же мнения придерживается Томсон. См. Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1953, стр. 26. — Ред.]

5

Е. Glaser, Punt und die südarabischen Reiche, Berlin, 1899, S. 65.

6

E. Meyer, Geschichte des alten Ägyptens, Berlin, 1887, S. 234 (и след.). [О путешествии в страну Офир см. ниже, гл. 5. — Ред.]

7

См. «Кliо», 1936, В. XXIX, S. 303 (и след.).

8

Ptolemäus, VI, 7, 7; VIII, 22, 5. См. Ptolemäus, edit. J. Fischer, I-IV, Leiden, 1932. [Перевод некоторых отрывков из книги Птолемея «Руководство по географии» см. М.С. Боднарский, Античная география, М., 1953, стр. 286-323. — Ред.]

9

Е. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart–Berlin, 1928, В. II, 1, S. 118 (примечание 1).

10

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 15.

11

L. Borchardt, Die Annalen und die zeitliche Festlegung des alten Reiches der ägyptischen Geschichte, Berlin, 1917, S. 60, 61. [Подавляющее большинство египтологов теперь отвергает хронологию Борхардта. — Ред.]

12

См. вторую часть комментариев к этой главе «Вниманию читателей».

13

«Marine-Rundschau», 1930, S. 504. Тот факт, что именно Полярной звезде древние народы в IV и III тысячелетиях до н.э. уделяли особое внимание, явствует также из древнекитайских сообщений. Около 2600 г. до н.э. астроном Ю-ши особенно много занимался Полярной звездой (P. Martin Martini, Sinicae historiae decas prima, Paris, 1692, v. I, p. 32). От 2000 г. до н.э. до 1300 г. н.э. не было никакой Полярной звезды. Поэтому китайское сообщение должно действительно насчитывать более 4000 лет. [Вследствие так называемой прецессии полюс мира не остается в одной и той же точке, описывая вокруг полюса эклиптики окружность в течение периода, длящегося около 26 тысячелетий. В результате Альфа созвездия Малой Медведицы, которая в настоящее время находится на расстоянии всего 1° от полюса мира, в будущем удалится от него на большее расстояние и поэтому перестанет называться Полярной звездой. Через 13 тысячелетий ближе всего к полюсу будет самая яркая звезда Северного полушария — Вега из созвездия Лиры. В прошлом Альфа Малой Медведицы тоже не была Полярной звездой. Когда строились египетские пирамиды, Полярной звездой была Альфа созвездия Дракона. — Ред.]

14

J.Н. Breasted, Ancient records of Egypt, New York, 1906, v. II, p. 247. [Одна из первых экспедиций в Пунт была отправлена фараоном IV династии — Снофру около 2900 г. до н.э. См. Б.А. Тураев, указ. соч., т. 1, стр. 204. — Ред.]

15

J.Н. Breasted, op. cit., v. I, p. 361.

16

Фараон Тутмос I царствовал с 1538 по 1525 г. до н.э. См. В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 678. — Прим. ред.

17

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 284.

18

J. Dümichen, Die Flotte einer ägyptischen Königin, Leipzig, 1868.

19

E. Meyer, op. cit., S. 232.

20

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 284.

21

Как доказал В.В. Струве, Тутмос III был не братом, а племянником Хатшепсут. — Прим. ред.

22

Sеthе, Das Hatschepsut-Problem, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1932, S. 375.

23

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 280.

24

J. Dümichen, Historische Inschriften altägyptischer Denkmäler, 1869, B. II, S. 20 (и след.); A.E. Mariette, Deir-el-Bahari, Paris, 1877.

25

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 288.

26

J. Dumichen, Geschichte des alten Agyptens, Berlin, 1879, S. 103.

27

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 290.

28

Там же, стр. 288.

29

Там же.

30

A. Köster, Seefahrten der alten Ägypter, «Meereskunde», В. XIV, 9, H.165, S. 27 (и след.).

31

Г. Бpугш, указ. соч., стр. 293.

32

В. Моritz, Arabien, Hannover, 1923, S. 73 (и след.).

33

E. Meуer, op. cit., S. 153.

34

Сабеяне — народ, обитавший в юго-западной Аравии, в стране Себа, или «Саба» (Сава). — Прим. ред.

35

Дж.Г. Брэстед, указ. соч., стр. 288.

36

Е. Meyer, op. cit., S. 121, 122.

37

Имеется в виду излучина Нила в пределах 26–26,5° с. ш., откуда дорога шла по скалистой пустыне Хаммамат (Красная земля). Эпитет «красная» (по-древнеегипетски «дешерет») применялся египтянами ко всем пустыням без исключения. — Прим. ред.

38

Е. Navillе, Le pays de Fount et les Chamites, «Revue archéologique», 1926, p. 112.

39

A. Scharff, Die Frühkulturen Ägyptens und Mesopotamiens, Leipzig, 1941.

40

О периоде Сотиса (Сириуса) и хронологии египетской истории см. Б.А. Тураев, указ. соч., т. 1, стр. 54-55. — Прим. ред.

41

A. Jeremias, Handbuch der alt-orientalischen Geisteskultur, Berlin–Leipzig, 1929, S.170 (и след.).

42

Мохенджо-Даро («Курган умерших») — место раскопок одного из древнейших индийских городов в долине Инда. При раскопках обнаружены развалины крупного города и предметы материальной культуры, относящейся к бронзовому веку. См. Э. Маккей, Древнейшая культура долины Инда, М., 1951; А.В. Мишулин, Открытие древнейшей цивилизации в долине Инда, «Вестник древней истории», 1946, № 1, стр. 121-123; В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 578-584. — Прим. ред.

43

Хронология Передней Азии и Индии древнейшего периода теперь пересмотрена. В частности, культура Мохенджо-Даро датируется теперь уже не IV, a III—II тысячелетиями до н.э. См. «Всемирная история», АН СССР, т. 1, стр. 427. — Прим. ред.

44

Автор имеет в виду изображение 12 знаков Зодиака, обнаруженное в одной из зал египетского храма в деревне Дендера. В этом храме регулярно, велись астрономические наблюдения, в частности за восходом Сотиса (Сириус), знаменующим начало подъема воды в Ниле. Описание храма см. Г. Бругш, указ. соч., стр. 773-778. Надписи и скульптуры храма описаны Дюмихеном. См. J. Dümichen, Bauerkunde des Tempelsanlagen von Dendera, 1865. — Прим. ред.

45

A. Sсbarff, Die Altertümer der Vor- und Frühzeit Ägyptens, Berlin, 1931, S. 32.

46

Вследствие прецессии происходит так называемое преддверие равноденствий, то есть перемещение точек равноденствий и солнцестояний навстречу Солнцу примерно на 50" в год. Во времена Гиппарха (I в. до н.э.), открывшего это явление, Солнце в день летнего солнцестояния находилось в созвездии Рака, а в день весеннего равноденствия — в созвездия Агнца. В настоящее время Солнце находится соответственно: в день летнего солнцестояния — в созвездии Близнецов, в день весеннего равноденствия — в созвездии Рыб. Итак, с I в. до н.э. точка весеннего равноденствия переместилась примерно на 30°. Если в древнем Вавилоне летнее солнцестояние приходилось на созвездие Близнецов, то ко времени Гиппарха перемещение достигло 60°. Зная величину прецессии (50") в год. можно вычислить время древневавилонской культуры: 60°:50" = 216000°:50" = 4320 г. до н.э. — Прим. ред.

47

О. Eissfeldt, Die Bedeutung der Funde von Ras Shamra, «Historische Zeitschrift», 1943, S. 462. [Рас-Шамра — место раскопок древнего финикийского города Угарит в Сирийском районе ОАР. При раскопках были обнаружены надписи, сделанные алфавитной клинописью. См. В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 355-381; А.Б. Ранович, Из литературы о текстах Рас-Шамра, «Вестник древней истории», 1938, № 2, стр. 150-158; Ш. Виралло, Рас-Шамра, или вновь найденная финикийская литература, «Вестник древней истории», 1937, № 1. — Peд.]

48

Изображение этих хижин см. К. Peters, Im Goldland des Altertums, München, 1902, S. 283.

49

H. Quiring, Die Lage des Gold- und Antimonlandes Punt und die erste Umfahrung Afrikas, «Forschungen und Fortschritte», Septemberheft, 1947. [Cp. А. Лукас, Материалы и ремесленные производства Древнего Египта, М., 1958, стр. 308. — Ред.]

50

Академик В.В. Струве датирует правление Тутмоса I 1538—1525 гг. до н.э.

72

F.W. Bissing, Pyene und die Seefahrten der Ägypter, «Welt des Orients», 1948, S. 146 (и след.).

73

J. Krall, Studien zur Geschichte des alten Ägypten IY, «Sitzungs-Berichte der Akademie der Wissenschaften zu Wien», 1890, B. CXXI.

74

W. Spiegelberg, Der ägyptische Mythus vom Sonnenauge, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1915, S. 882 (примечание 3).

75

так в книге – OCR.

76

F.W. Bissing, op. cit., S. 155.

77

Ibidem, S. 147, 151, 156.

78

Ibidem, S. 154 (и след.).

79

«Welt am Sonntag», Hamburg, 22. Oktober, 1950.

1

J.Н. Breasted, Ancient records of Egypt, New York, 1906, v. III, p. 119-123. [Полный русский перевод Кубавской надписи см. Г. Бругш, Египет при фараонах, СПб., 1880, стр. 500-504. Перевод отдельных отрывков см. Б.А. Тураев, История Древнего Востока, 1936, стр. 333-334. — Ред.]

2

Куш — это северная Нубия, которая в те времена как важнейшая страна золота подчинялась особому наместнику египетского фараона. «Жалкая» — обычный эпитет этой страны, большая часть которой занята пустыней.

3

Фараон Сети I (1313—1292 гг. до н.э.). [Авдиев датирует царствование Сети I 1337—1317 гг. до н.э. См. В.И. Авдиев, История Древнего Востока, 1953, стр. 259. — Ред.]

4

Надпись на обелиске из Карнака гласит: «Тутмос, который перешагнул великую излучину Нахаринью могуществом и победой во главе своего войска». [См. J.Н. Breasted, Ancient records of Egypt, v. II, p. 382-384, 629-631; см. также Дж.Г. Брэстед, История Египта, М., 1915, т. 1, гл. XVI, стр. 320; Г. Бругш, указ. соч., стр. 376. Обелиск с надписью, стоявший у входа в Карнакский храм, в настоящее время украшает одну из площадей Стамбула. План Карнакского храма см. Г. Бругш, указ. соч., вклейка к стр. 784.

Нахарина, или Нахараин, — семитическое название, означающее «земля между реками». Имеется в виду область между Тигром и Евфратом, то есть Месопотамия, где находились государства Ассирия и Вавилония. — Ред.]

5

Статья Лепсиуса (К.R. Lepsius). См. «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, historisch-philologische Klasse», 1871, Abt. I, S. 51. [Серебро привозилось в Египет из стран Азии и отчасти из Ливии. См. А. Лукас, Материалы и ремесленные производства Древнего Египта, М., 1958, стр. 381. — Ред.]

6

Авдиев датирует правление Рамсеса II, или Великого, 1317—1251 гг. до н.э. О деятельности этого фараона см. В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 260-268. — Прим. ред.

7

Эдфу — деревня на западном берегу Нила на месте древнего города Теба, или Тбу, который у греков именовался Аполлонополисом (городом Аполлона). — Прим. ред.

8

Вади-Аллаки (Оллаки) — длинное горное ущелье в северной части Нубийской пустыни. — Прим. ред.

9

Статья Смита (Smith), см. «Nature», 1927, № 82.

10

Присс д’Авенн (Priss d’Avennes) — французский археолог и художник, умерший в 1879 г. Наука обязана ему сохранением многих древнеегипетских надписей и барельефов. — Прим. ред.

11

Об открытии Страны золота египтянами в Судане см. также Е.А.W. Вudge, The Egyptian Sudan, London, 1907, v. II, p. 334 (и след.), и так называемый «Туринский папирус» (примерно 1400 г. до н.э.), который содержит описание известных золотых рудников. [На «Туринском папирусе», хранящемся в коллекции музея города Турина, изображено положение гор, разработок золота, улиц и различных строений поселка. См. Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1953, стр. 67. — Ред.]

12

Н. Quiring, Das Gold im Altertum, «Forschungen und Fortschrilte», 10-20. Februar, 1942, S. 56.

13

R. Dozy, M.J. Goeje, Description de PAfrique et de l’Espagne par Edrisi, Texte arabe avec une traduction, Leiden, 1866, p. 26. [Эдризи, или правильнее Идриси, — знаменитый арабский географ (1110—1165 гг.), родом из Сеуты. Ему принадлежит описание известных тогда стран Европы, Африки и Азии под названием «Развлечение истомленного в странствии по областям» и карта, выполненная на серебряном диске для короля Сицилии Рожера II. Об Идриси см. И.Ю. Крачковский, Соч., т. IV, АН СССР, 1957, Арабская географическая литература, стр. 281-299; см. также Карра де Во, Арабские географы, Л., 1941, стр. 8, 9. — Ред.]

14

Lin ant de Bellefonds, L’Etbaye, pays, habité par les Arabes Bicharieh; géographie, ethnologie, mines d’or, Paris, 1868.

1

Иолк находился в Фессалии (Средняя Греция), на берегу Пагасейского залива (восточное побережье Балканского полуострова). Сообщения древних авторов об аргонавтах см. В.В. Латышев, Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, СПб., 1893, т. 1, второе издание. См. также «Вестник древней истории», 1947, № 1, 2, 3. — Прим. ред.

2

L. Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie et des découvertes, géographiques depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours, Paris, 1873, p. 42-52.

3

Геродот, История в девяти книгах, М., 1888, III, 57; VI, 46; Павсаний, Описание Эллады, М., 1938–1940, X, 11, 2 [Павсаний — греческий писатель II в. н.э. Сифнос — остров в группе Киклад (Эгейское море), Фасос (современный Тасос) — остров у северных берегов Эгейского моря. — Ред.]

4

Скаптесила — местность в нижнем течении реки Несты (современной Месты) против острова Тасос; Дат — современный город Кавалло на северном берегу Эгейского моря; Гебр — река Марица; Пангал, или Пангей, — горы Кушица; Филиппы, или Крениды, — город Драма. — Прим. ред.

5

F. Sаrtiаux, Troie la guerre de Troie et les origines préhistoriques de la question d’Orient, Paris, 1916; T.W. Allen, The Homeric catalogue of ships, Oxford, 1921.

6

V. Burr, Nostrum mare, «Würzburger Studieri zur Altertumswissenschaft», Stuttgart, 1932, H. 4, S. 31.

7

Творчество Гомера, полулегендарного певца-рапсода, относят к IX—VIII вв. до н.э. — Прим. ред.

8

Гесиод — второй по времени великий поэт Древней Греции, автор поэм «Теогония» («Родословная богов») и «Работы и дни». Эти поэмы, содержащие много географических сведений, указывают на его более широкий географический кругозор по сравнению с Гомером. Новейший перевод на русский язык поэмы «Работы и дни» см. В.В. Вересаев, Соч., т. 3, 1948, стр. 321-345. — Прим. ред.

9

Эсхил, Прикованный Прометей, М., 1956, строка 415. [См. также В.В. Латышев, указ. соч., Схолии к Прометею, «Вестник древней истории», 1947, № 1, стр. 308. Эсхил — великий драматург древней Греции, жил в 524—457 гг. до н.э. — Ред.

10

Пафлагония — страна на черноморском побережье Малой Азии, лежавшая к западу от реки Галис (Кызыл-Ирмак); Амасра (правильнее Амастрея) — город, находившийся на западном берегу Синопского полуострова; Сесам — акрополь города Амастреи; Кромны и Китор — поселения, входившие в состав того же города. См. Страбон, XII, 3, § 5-10. — Прим. ред.

11

Гесиод, Теогония, 340. [Подстрочный перевод Властова был опубликован в 1885 г.; отрывок из «Родословной богов» Гесиода см. В.В. Латышев, указ. соч., «Вестник древней истории», 1947, № 1, стр. 295. — Ред.]

12

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. XV, 2, S. 1592. [О колонизации греками берегов Черного моря см. А.А. Иессен, Греческая колонизация Северного Причерноморья, Л., 1947; Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1953, стр. 96; С.А. Жебелев, Народы Северного Причерноморья в античную эпоху, «Вестник древней истории», 1938, № 1; В.В. Латышев, Заметки по древней географии северного и восточного побережья Черного моря, «Журнал Министерства народного просвещения», 1892, вып. 232. — Ред.]

13

Статья Зелигера (Seeliger). См. «Roschers Lexikon der griechischen und römisclien Mythologie», В. I, 1, S. 532.

14

Стpабон, XI, 3, § 19.

15

См. E. Treptоw, Der älteste Bergbau und seine Hilfsmittel, «Jahrbuch des Vereins deutscher Ingenieure» 1918, B. 8, S. 159 (и след.). Здесь приводится подробное описание этого способа добычи золота. [О промывке золота таким примитивным способом в верховьях реки Зеравшан, на притонах Аму-Дарьи и на других реках Средней Азии см. «Россия. Полное географическое описание нашего отечества», под ред. В.П. Семенова-Тян-Шанского, СПб., 1913, т. XIX (Туркестан), стр. 543-544. Ред.]

16

Пиндар, Пифийские оды, ода 4, строка 207. [См. «Вестник древней истории», 1947, № 1, стр. 309; см. также «Творения Пиндара», М., 1803—1804; перевод избранных од Пиндара см. В. Алексеев, Древнегреческие поэты в биографиях и образцах, СПб., 1895. Слово «симплегады» в переводе на русский язык означает «сталкивающиеся скалы». — Ред.]

17

Гекатей Милетский (примерно 546—480 гг. до н.э.) — древнегреческий историк и географ, предшественник Геродота. Его географическое сочинение «Объезд Земли» (Hes periodos) — первый известный нам труд подобного рода. Русский перевод некоторых отрывков из этого труда см. В. Шеффер, Очерки греческой историографии, «Университетские известия», Киев, 1883, № 1, стр. 41-60; 61-94. — Прим. ред.

18

«Scholia ad Apollonium Rhodium», IV, 259. [Схолии, или Комментарии, к поэме Аполлония Родосского «Аргонавтика» см. В.В. Латышев, указ. соч., «Вестник древней истории», 1947, №3, стр. 287-296. Аполлоний Родосский — греческий писатель III в. до н.э., комментатор произведений древних авторов. Русский перевод отрывков из поэмы «Аргонавтика» см. В.В. Латышев, указ. соч., «Вестник древней истории», 1947, № 3, стр. 279-286. См. также К.С. Sеatоn, Apollonius Rhodius, Oxford, 1910. — Ред.)

19

Гекатей и современные ему ионийские ученые представляли себе сушу как диск, омываемый со всех сторон рекой Океаном.Такое представление резко критиковал Геродот. См. Геродот, IV, 36; V, 49 (и др.). Разбор географических представлений Гекатея см. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 148-150. — Прим. ред.

20

Пиндар, Пифийские оды, ода IV, строки 25, 28, 251.

21

«Тритоновым озером» до IV в. до н.э. называли исключительно залив Малый Сирт [или Габес. — Ред.]. Название «Сирт» первоначально относилось лишь к Большому Сирту (Геродот, IV, 169), и только со времени «Перипла» Псевдо-Скилака его стали применять к Малому Сирту. Употребление названия «Тритоново озеро» в отношении современного соленого озера Шотт-Джерид относится только к началу нашей эры (впервые — Помпоний Мела, I, 136, около 40 г. н.э.) и, несомненно, основывается на ошибочном толковании. Из изложения мифа об аргонавтах Геродотом (IV, 179) явствует, что «Тритоново озеро» было морем, изобиловавшим опасными мелями, «откуда не видно было суши», то есть что оно пользовалось всегда дурной славой из-за трудностей плавания по Малому Сирту. Божество Тритон было вначале, видимо, олицетворением ощутимых в Малом Сирте приливов и отливов. См. R. Hennig, Kulturgeschichlliche Studien zu Herodot, «Rheinisches Museum», 1934, B. 83. [Упомянутый в примечании «Перипл» составлен в IV в. до н.э. неизвестным автором, которого принято называть Псевдо-Скилаком в отличие от Скилака Кариандского, путешественника по Индии, упоминаемого Геродотом. Греческий и латинский тексты «Перипла» см. С. Мüllеr, Geographi graeci minores, Paris, 1855. Русский перевод отрывков из «Перипла» Псевдо-Скилака. см. «Записки Одесского общества истории и древностей», 1853, т. IV.

Помпоний Мела — римский географ I в. н.э., автор первого латинского географического труда в трех книгах «О поверхности земли» («De situ orbis», или «De Chorographia»). Русский перевод см. М.С. Боднарский, Античная география, М., 1953. — Ред.]

22

Диодор Сицилийский, «Историческая библиотека», СПб., 1774—1775, IV, 56. [Диодор Сицилийский (80—29 гг. до н.э.) — греческий историк, автор всемирной истории с первобытных времен до 60 г. до н.э. — Ред.]

23

Автор имеет в виду Волго-Донское междуречье, где в районе городов Калач и Сталинград через узкий водораздел проходил древний волок из долины Карповки, притока Дона, в долину Царицы, притока Волги. — Прим. ред.

24

Гадес — современный Кадис. — Прим. ред.

25

R. Неnnig, Abhandlungen zur Geschichte der Schiffahrt, Jena,. 1928, S. 112. [См. также С. А. Ковалевский, К исторической географии Русской равнины, «Известия Крымского отделения Географического общества СССР», 1957, вып. 4, — Ред.]

26

Арриан, Перипл Понта Эвксинского, Одесса, 1836, 11. [Перевод В.В. Латышевым отдельных отрывков см. «Вестник древней истории»,. 1948, № 1, стр. 265-275. Латинский текст Перипла см. С. Мüller, Geographi graeci minores, Paris, 1855 v. I, p. 370-428. — Ред.]

27

W. Kubitschek, Zur Geographie der Argonautensage, «Rheinisches Museum», 1933, B. 82, S. 289. [См. также К. Риттер, История землеведения и открытий по этому предмету, СПб., 1864, стр. 32-35; Элизе Реклю, Человек и Земля, СПб., 1906, т. II, гл. VIII, стр. 286. — Ред.)

28

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. II, S. 787.

29

Децим Юлии Ювенал, Сатиры, М., 1927, VI, 153.

30

А. Гумбольдт, Космос, Опыт физического мироописания, М., 1851, стр. 133. [О Гумбольдте см. Д.Н. Анучин, Александр фон Гумбольдт как путешественник и географ и в особенности как исследователь Азии, М., 1915. — Ред.]

31

F. Richthofen, Vorlesnngen über allgemeine Siedlungs- und Verkehrsgeographie, Berlin, 1908, S. 272.

32

Имеется в виду Хеттское государство в Малой Азии. Распад этого государства после поражения при Кадеше в 1312 г. до н.э. позволил грекам утвердиться на берегах Геллеспонта. См. В.С. Сергеев, История Древней Греции, 1948, стр. 101. — Прим. ред.

1

Из «Чжу-шу» (VIII в. до н.э.), летопись «Бамбуковые книги». См. J. Legge, The Chinese Classics, Hongkong, 1865, v. III, p. 150.

2

Из «Цзочжуань» (V в. до н.э.). См. A. Fоrkе, Mu-Wang und die Königin von Saba, «Mitteilungen des Orientalischen Seminars», 1904, В. VII, S. 125.

3

Из «Ле-Цзы» (III в. до н.э.). См. A. Fоrkе, op. cit., S. 121.

4

Из комментариев Го Бо (примерно 320 г. н.э.). См. A. Fоrkе, op. cit., S. 123.

5

Из древнекитайского комментария к «Бамбуковым книгам» см. A. Fоrkе, op. cit. [Полный текст легенды о My Ване — пятом царе династии Чжоу (правившей в Китае в XII—VIII вв. до н.э.), в переводе Эйтеля на английский язык см. «China Review», v. XVII, p. 223-240, 247-258.]

Исчерпывающие сведения о маршруте путешествия My Вана даны Шаванном. См. Е. Chavannes, Les mémoires historiques Se Ma Ts’ien, Paris, 1895, v. I, p. 265; v. II, p. 6; Terrien de Lacouperie, Western origin of the early Chinese civilisation, London, 1894, p. 264-275; H. Maspero, La Chine antique, 1927, p. 612. [Краткие сведения о My Ване и стране Сиванму см. Я.М. Свет, По следам путешественников и мореплавателей Востока, М., 1955, стр. 28-30, 166-167. О древних китайских источниках, содержащих наряду с историческими и географические сведения, см. К.А. Скачков, О географических познаниях китайцев, «Записки географического общества», 1866; А.Б. Дитмар, Источники по истории древней географии и некоторые историографические материалы (Дж.О. Томсон, История древней географии, 1953, стр. 554-555); Я.М. Свет, указ. соч. стр. 10-13; В.Т. Зайчиков, Путешественники древнего Китая и географические исследования Китайской Народной Республики, 1955, стр. 5-30. — Ред.]

6

L. Friedländer, Dartstellungen aus der Sittengeschichte Roms, Leipzig, В. II, 1910, S. 176 (и след.).

7

Адриан (117—138 гг. н.э.) — римский император. — Прим. ред.

8

О Пифее из Массалии (современный Марсель) см. ниже, гл. 20. — Прим. ред.

9

J. Lеggе, The Chinese Classics, Hongkong, 1865, v. III, p. 105-107, 176-183.

10

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 280.

11

F.E.А. Кrause, Geschichte Ostasiens, Göttingen, 1925, В. I, S. 330.

12

F. Richthofen, op. cit., S. 432.

13

Ibidem, S. 338. [Государство Чжоу в XII в. до н.э. включало Великую Китайскую равнину до нижнего течения Янцзы на юге и до провинции Шаньси на севере. На востоке оно выходило на берега Восточно-Китайского моря. См. В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 616-617 (карта). Резиденция царя находилась на берегу Вэйхэ. «Летучие пески», по мнению Я.М. Света, — барханы пустыни Гоби и безводных равнин Цайдама. — Ред.]

14

F. Richthofen, op. cit., S. 433 (примечание).

15

Рauthiеr, Histoire des relations politiques de la Chine avec les puissances occidentales, Paris, 1859, p. 14; Description historique de la Chine, Paris, 1838, v. I, p. 85, 98.

16

Персеполь и Ниневия — древние города Передней Азии. Развалины Персеполя находятся к северо-востоку от Шираза, а Ниневии — к северу от Мосула. Царица Савская — легендарная правительница государства Сава, или Себа, занимавшего юго-западную часть Аравийского полуострова. — Прим. ред.

17

A. Fоrkе, op. cit., S. 117.

18

A. Fоrkе, op. cit., S. 171.

19

Е. Сhavаnnеs, op. cit., v. II, p. 6 (примечание).

20

A. Herrmann, Die Westländer in der chinesischen Kartographie. Cм. Sven Hedin, Southern Tibet, Stockholm, 1922, В. VIII, S. 91 (и след.).

21

A. Herrmann, op. cit., S. 183.

22

Повесть «Му тянь цзе чжуань» относится к IV в. до н.э. См. Я.М. Свет, указ. соч., стр. 166-167. — Прим. ред.

23

А. Herrmann, op. cit., S. 181, 187.

24

S. Hedin, Southern Tibet, Stockholm, 1922, Кар. VIII, S. 181, 187.

25

S. Hedin, op. cit., S. 185.

26

Ibidem, S. 179.

1

«Третья книга царств», гл. 9, стихи 26-28; гл. 10, стихи 11, 22. Во «Второй книге Паралипоменон» текст почти дословно совпадает с приведенной цитатой, только вместо 420 талантов золота указано 450. См. гл. 8, стихи 17-18; гл. 9, стих 21. [«Третья книга царств» во многих изданиях библии называется «Первой книгой царей». — Ред.]

2

«Третья книга царств», гл. 22, стихи 48, 49. Сходное место имеется во «Второй книге Паралипоменон», гл. 20, стихи 36-37. [Древнейшая часть библии восходит к IX в. до н.э., две книги «Паралипоменон» (буквально «что пропущено», то есть летопись событий, не вошедших в «Книги царств») — ко II в. до н.э. Ряд книг библии имеет значение для выяснения географических представлений древних народов Палестины («Третья книга царств», «Первая книга Моисеева — Бытие», 10-я глава, включающая так называемую генеалогию человеческих племен, «Четвертая книга Моисеева — Числа» и др.). Следует, впрочем, отметить, что библейскими текстами надо пользоваться весьма критически, так как они не раз подвергались редакционной обработке богословов и древнейшая часть их сохранилась в искаженном виде. См. Н.М. Никольский, Проблемы критики Библии в советской науке, «Вестник древней истории», 1938, № 1, стр. 30-44; В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 381-384. Царствование полулегендарного царя Израильско-Иудейского государства — Соломона приходится на период его расцвета (X в. до н.э.).

Хирам, или Хиром I, — один из финикийских правителей, современник Соломона.

Фарсис, или Тарсис, — Тарс (Тарша) в Малой Азии или Тартес (Кадис). См. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 56-67; G.A. Wainwright, Some seapeoples and others in the hittit archives, «Journal of Egyptian Archeology», 1939, v. 25. — Ред.]

3

A. Soetbeer, Das Goldland Ophir, «Vierteljahrsschrift für Volkswirtschaft, Politik und Kullurgescbichte», 1880, B. 17, S. 104.

4

G. Wegener, Die Geschichte der See-Weltstrasse von Europa nach Ostasien, «Weltverkehr», 1911/12, S. 299.

5

H. Guthe, Kurzes Bibel-Wörterbuch, Tübingen–Leipzig, 1903, S. 202.

6

Chr. Lassen, Indische Alterlumskunde, Bonn, 1844—1861, В. I, S. 651 (и след.); В. II, S. 551 (и след.).

7

С. Rittеr, Die Erdkunde im Verhältnis zur Natur und zur Geschichte des Menschen, Berlin, 1848, В. I, S. 538 (и след.); В. XIV, S. 343 (и след.). [См. также К. Риттер, История землеведения и открытий по этому предмету, СПб., 1864, стр. 16-18; Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 56-60; Б.А. Тураев, указ. соч., т. 2, стр. 7, 19, 27, 247; Госселин, Розыскание о путешествии в Офир, «Журнал Министерства народного просвещения», 1835, ч. 2. — Ред.]

8

S. Воchart, Geographia sacra, Frankfurt/M., 1681, S. 157, 768 (и след.).

9

В. Моritz, Arabien, 1903, В. II, Das Land Ophir, S. 59 (и след.), 127 (и след.).

10

«Klio», 1936, В. XXIX, S. 304.

11

«Третья книга царств», гл. 10, стих 12.

12

В. Моritz, op. cit., S. 91.

13

Ibidem, S. 80

14

«Вторая книга Паралипоменон», гл. 9, стих 9.

15

«Geographische Zeitschrift», 1934, В. 49.

16

L. Beck, Ceschichte des Eisens, Braunschweig, 1884, В. I, S. 226.

17

Иосиф Флавий, Иудейские древности, СПб., 1900, VIII, 6, 4. [Иосиф Флавий (37—100 гг. н.э.) — иудейский историк, писавший по-гречески. — Ред.]

18

Впервые об этом писал Сантос. См. João dos Santos, Ethiopia Orientalis, cap. XII, Evora, 1609, p. 58.

19

«Вторая книга Паралипоменон», гл. 3, стих 6.

20

«Enciclopedia Hispano-Americana». [Ср. И.П. Магидович, Очерки по истории географических открытий, М., 1957, стр. 333: «Менданья решил, что он открыл… страну Офир, куда, по библейской легенде, царь Соломон посылал корабли за золотом». — Ред.]

21

R. Beltran у Rodrigo, Descubrimiento de la Oceania por los Españoles, Madrid, 1892, p. 18; E. Morales, Expediciones a las islas australes, «La Prensa», Buenos Aires, Septiembre 21, 1931.

22

«Kirchenlexikon», В. 9, S. 926.

23

G. Орреrt, Tharshish und Ophir, «Zeüschrift für Ethnologie», 1903, B. 35, S. 264.

24

G. Орреrt, op. cit., S. 235, 265.

25

Коsmas, lib. II, 100 В. [См. «Книга глаголемая Козьмы Индикоплова», СПб., 1886. О Козьме Индикоплове см. Н. Пигулевская, Византия на путях в Индию (из истории торговли Византии с Востоком в IV—VI вв.), АН СССР, 1951, стр. 129-156; Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 506-509, 528-530; Е.К. Редин, Христианская топография Козьмы Индикоплова по греческим и русским спискам, М., 1916. — Ред.]

26

Ibn Вatuta, edit. Defrémery et Sanguinetti, Paris, 1854, v. II, p. 193. [Об Ибн-Баттуте см. И.Ю. Крачковский, Соч., т. IV, стр. 416-430. — Ред.]

27

«Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1872, S. 121; К. Mauсh, Reisen irn Inneren Afrikas, Gotha, 1874, S. 44-51.

28

K. Peters, Im Goldland des Altertums, München, 1902, S. 248 (и след.).

29

«Geographical Journal», 1906, p. 325 (и след.); R. Pоeсh, Zur Simbabwefrage, «Mitteilungen der К. K. Geographischen Gesellschaft in Wien», 1911, S. 432.

30

К. Peters, op. cit., S. 295.

31

R. Hennig, Terrae Incognitae, 1925, S. 65-81 (первое издание).

32

Автор имеет в виду описание берега Эритрейского моря, относящееся к концу I в. н.э. Этот «Перипл», ранее считавшийся трудом Арриана (автора «Индии» и «Анабасиса Александра»), теперь всеми исследователями приписывается неизвестному греческому или египетскому мореплавателю, которого принято называть Псевдо-Аррианом. См. Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 262-281, — Прим. ред.

33

«Первая книга Моисеева», гл. 10, стих 29.

34

«Первая книга Паралипоменон», гл. 29, стих 4.

35

«Вторая книга Паралипоменон», гл. 9, стих 20.

36

«Третья книга царств», гл. 22, стих 49.

37

Геродот, III, 144; Plin., N.Н., VI, 189. [Плиний Старший (Гай Плиний Секунд) — римский писатель-энциклопедист (23—79 гг. н.э.), автор труда «Естественная история» («Historia Naturalis»). Русский перевод некоторых географических отрывков из «Естественной истории» Плиния см. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 239-261. См. также А.Б. Дитмар, Источники по истории древней географии (Дж.О. Томсон, История древней географии, 1953, стр. 545). — Ред.]

38

Страбон, XVII, 2, § 1.

39

Н. Sсhafеr, Die Äthiopische Königsinschrift des Berliner Museums, Leipzig, 1901, S. 32.

40

A. Гумбольдт, Картины природы, M., 1862, стр. 219. [Гарсиласо де ла Вега (конец XVI — начало XVII вв.) — испанский писатель, автор труда «Правильное объяснение происхождения инков». Хенниг имеет в виду огромный выкуп, полученный испанским конкистадором Писсаро за вождя инков Атауальпу, которого он, однако, вероломно казнил 29 августа 1533 г. О трагической гибели огромного государства инков (Перу) под ударами кучки испанских конкистадоров во главе с Франсиско Писсаро см. Якоб Вассерман, Золото Кахамарки, М., 1956. — Ред.]

41

Геродот, III, 23.

42

R. Неnnig, R. Blijstra, Raadselachtige Landen, Amsterdam, 1932, S. 67, 68.

43

L. Кrарf, Travels, researches and missionary labours, during an eighteen years residence in Eastern Africa, London, 1860, p. 21.

44

A. Herrmann, Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 76 (и след.).

45

В. Mоritz, op. cit., S. 59 (и след.).

46

Гомер, Одиссея, песнь XIV, стих 294.

47

Е. Glaser, Punt und die arabischen Reiche, «Münchener Allgemeine Zeitnng», 25 November, 1902, S. 371.

48

«Mémoire de l’Acadèmie des inscriptions», 1845, v. XV, p. 375. [Автор ссылается на статью Катремера «Записка о стране Офир». См. Quatremere, Mémoire sur le Pays d’Ophir. См. также А. Гумбольдт, Космос, ч. 2, стр. 133 и примечание 41 на стр. 393. — Ред.]

49

«Zeitschrift für Ethnologie», В. 35, S. 248.

50

Катремер помещает Офир на восточном побережье Африки, а Риттер склоняется к мнению о западном побережье Индии. См. К. Риттер, История землеведения, стр. 17. Там же см. мнения Лассена, Бохарта и Гезепиуса. — Прим. ред.

51

В. Моritz, op. cit., S. 68.

52

«Третья книга царств», гл. 9, стих 11.

53

В. Моritz, op. cit., S. 112.

54

К. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Nürnberg 1824, В. X. 1, S. 170.

55

«Lexikon für Theologie und Kirche». B. 3, S. 164.

56

«Третья книга царств», гл. 9, стих 10.

57

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 65 (и след.).

58

Kosmas Indikopleustus, ed. Winstedt, Cambridge, 1909, II, 139A, 59.

59

Ch. Rohr, Neue Quellen zur zweiten Indienfahrt Vasco da Gamas. Leipzig, 1939, S. 59; к этой книге Герман написал приложение. См. А. Herrmann, Ophir und das Goldland von Sofala, S. 89 (и след.).

60

A. Heeren, Ideen über die Politik…, Göttingen, 1793.

61

E.M. Quatremère, Mémoire sur le pays d’Ophir, «Mémoires da l’Académie Royale des Inscriptions», 1808, p. 349.

62

T. Benfey, Lexikon der Sanskritsprache, Leipzig, 1852.

63

K. Mauch, Reisen im Innern Africa, Gotha, 1874, S. 51.

64

K. Peters, Das goldene Ophir Salomos, «Ersch-Grubers Allgemeine Enzyclopädie der Wissenschaften und Künste», München–Leipzig, 1830, B. 24. S. 193.

65

G. Ferrand, Sofala, «Enzyclopädie des Islam», В. IV, S. 5077.

66

D. Westermann, Völkerbewegungen in Afrika, «Forschungen und Fortschritte», 1942, S. 49; «Anthropos», 1926, S. 484 (и след.).

67

G. Caton-Thompson, The Zimbabwe Culture, Oxford, 1931.

68

Jоãо de Barros, Da Asia, Vene3ia 1551, des. I, lib. X, cap. 1.

69

Статья Шурца. См. Helmot, Weltgeschichte, Leipzig–Wien, 1901, В. III, S. 426.

70

R. Pоech, Zur Simbabwe-Frage, «Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien», 1911, B. 54, S. 433, 443.

71

H. Schäfer, Die angeblich ägyptische Figur aus Rhodesien, «Zeitschrift für Ägyptologie», 1906, H. 6.

72

«Deutschland», Weimar, № 24, 26. Januar, 1938.

73

Schürtz, op. cit., S. 426.

74

«Times», June 19, 1924.

75

H. Quiring, Die Lage des Gold- und Antimonlandes Punt und die erste Umfahrung Africas, «Forschungen und Fortschritte», Septemberheft, 1947.

76

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 78.

77

Иезекииль, гл. 27.

78

Гомер, Одиссея, песнь III, стихи 321 (и след.).

79

Schurtz, ор. cit., S. 425, 428.

80

R. Hennig, ор. cit., S. 80.

81

Ibn Battouta, ed. Defrémery, Sanguinetti, Paris, 1854, t. II, p. 193.

82

Pоech, op. cit., S. 441.

83

G. Caton-Thompson, The Zimbabwe Culture, Oxford, 1931.

84

Ch. Rоhr, op. cit., S. 92.

85

См. приложение 1, стр. 446-447.

86

H. Gauthier, Dictionnaire des noms géographiques dans lestex te hiéroglyphiques, Kairo, 1925, t. II, p. 46.

87

A. Sprenger, Alte Geographie Arabiens, Bern, 1875, S. 73 (и след.).

1

Диодор Сицилийский, «Историческая библиотека», СПб., 1774—1775, V, 19. [Столбы — сокращенное название Столбов Геракла, как в древности назывались скалы по обеим сторонам Гибралтарского пролива; Абила — современная Сеута, а Кальпе — современный Гибралтар. — Ред.]

2

Pseudo-Aristoteles, De mirabilibus auscultationibus, 84.

3

Плутарх, Серторий, Сравнительные жизнеописания, СПБ., 1892, V. [см. также «Вестник древней истории», 1939, № 3, стр. 301-306. — Ред.]

4

Помпоний Мела, О положении земли, III, 10. [См. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 236. Геспериды, согласно греческой мифологии, — дочери Атланта и Геспериды, обитавшие на крайнем западе. — Ред.]

5

Plin., N.Н., VI, 36. [Гетулы — народность, обитавшая на юге от Мавритании; автололы — одно из 4 гетульских племен. — Ред.]

6

Радамант — герой греческой мифологии, сын Зевса и Европы. После смерти боги даровали ему жизнь в Элисии (Елисейские поля) и право, как и его брату Миносу, судить души умерших. — Прим. ред.

7

Гомер, Одиссея, песнь IV, стихи 563-568. [Отрывки из «Одиссеи» Гомера приводятся в переводе Жуковского. — Ред.]

8

Сира означает, очевидно, остров, открытый сирийцами.

9

Гомер, Одиссея, песнь XV, стихи 402-407.

10

Там же, песнь I, стихи 51-54. О географическом значении этих стихов и о том, что Иделер и Гумбольдт считают «древний Атлант» Пиком Тенерифе, см. R. Неnnig, Die geographischen Eleniente des homerischen Epos, Leipzig, 1934, Кар. 10 (Atlas), S. 53 (и след.).

11

Pуфий Фест Авиен, Морские берега (Описание морского берега Испании), стихи 164-171. [См. также М.С. Боднарский, указ. соч., 1953, стр. 326; «Вестник древней истории», 1939, № 2, стр. 227-237. Авиен Руфий Фест (вторая половина IV в. н.э.) — римский писатель, автор географических произведений «Описание вселенной» и «Морские берега». Отрывки из его произведений в переводе В.В. Латышева см. также «Вестник древней истории», 1949, № 4, стр. 237-243. — Ред.]

12

Карийцы — жители Карии, занимавшей юго-западную часть полуострова Малая Азия. — Прим. ред.

13

А. Коеstеr, Schiffahrt und Handelsverkehr des östlichen Mittelmeers im 3. und 2. Jahrtsd. v. Chr., «Beiheften zum Allen Orient», 1924, H. 1, S. 19.

14

J.H. Breasted, Ancient Records of Egypt, New York, v. II, p. 492.

15

E. Meyer, Einzelne Fragen zur phonikischen Geschichte, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Kiasse», 1929, S. 205. [Карфаген находился вблизи современного города Туниса, Утика — около Бизерты. Река Баграда — современная Уэд-Меджерда. — Ред.]

16

Е.Н. Bunbury, A history of ancient geography, London, 1879, v. I, p. 605.

17

Об открытии Мадейры и Азорских островов в XIV в. см. И.П. Магидович, Очерки по истории географических открытий, 1957, стр. 95-98. — Прим. ред.

18

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 64.

19

L. Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie, Paris, 1873, p. 23.

20

A. Humboldt, Examen critique, Paris, 1836, v. I, p. 130 (и след.); v. II, p. 158, 169; v. III, p. 137 (и след.).

21

Гесиод, Работы и дни, строки 167-171; Пиндар, Олимпийские оды, ода II, строка 68; Квинт Гораций Флакк, Соч., М., 1936. Послания, послание XLI, строка 41. [Квинт Гораций Флакк (65—8 гг. до н.э.) — знаменитый римский поэт, автор многочисленных «Од» и «Посланий». — Ред.]; Страбон, III, 2, § 13; Саллюстий, Соч., СПб., 1892—1894, История, I, 61 [Саллюстий Гай Крисп (86—35 гг. до н.э.) — римский политический деятель и писатель. — Ред.]; Plin., N.H., VI, 37, 201; Ptolemäus, IV, 6, 14; Маrtianus Сарellа, VI, 702 [Марциан Капелла (V в. н.э.) — римский поэт, автор аллегорического сочинения «О браке Филологии с Меркурием», в котором содержится много географических сведений. — Ред.].

22

«Reallexikon der Vorgeschichte», В. XII, S. 203.

23

Н. Кiереrt, Lehrbuch der alten Geographie, Berlin, 1878, S. 222.

24

Ibidem, S. 65.

25

Вory de Saint-Vincent, Atlas général: histoire et géographie, Paris, 1894, p. 356; Fr. Kunstmann, Die Entdeckung Amerikas, München, 1859, S. 7.

26

Plin., N.H., VI, 36.

27

Vidal de la Blache, Essais sur les lies Fortunées, Paris, 1802.

28

Гесиод, Теогония, 517-519.

29

Гомер, Одиссея, песнь I, стихи 52-54.

30

Plin., N.H., VI, 201.

31

См. R. Неnnig, Abhandiungen zur Geschichte der Schiffahrt, Jena, 1928, S. 28.

32

Овидий также связывает Атланта с гесперидами. См. Овидий Назон, Метаморфозы, М.–Л., 1937, IV, 637. [Овидий (43 г. до н.э. — 17 г. н.э.) — римский поэт, автор многочисленных стихотворных произведений. — Ред.]

33

Гомер, Одиссея, песнь I, стих 52. — Прим. ред.

34

А. Гумбольдт, Картины природы, М., 1862, стр. 117.

35

A. Humboldt, Relations historiques, Paris, 1811, v. I, p. 140, 137. [См. также А. Гумбольдт, Космос, M., 1851, т. 2, стр. 131 и примечание 36 на стр . 393. — Ред.]

36

A. Herrmann, Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 33. [Ср. Дж.О. Tомсон, История древней географии, 1953, гл. 7; см. также Ю.П. Францев, К эволюции древнеегипетских представлений о Земле, «Вестник древней истории», 1940, № 1, стр. 46-51. — Ред.]

37

Гомер, Одиссея, песнь I, стих 54.

38

См., например, A.J. Letronne, О Euvres choisies, Paris, 1883, v. 2, ser. I, p. 297; статью Болле см. «Zeitschrift für allgemeine Erdkunde (новый выпуск), В. X, S. 161.

39

Статью Фуртвенглера см. «Roschers Lexikon der griechischen und romischen Mythologie», Leipzig, 1884, В. I, S. 704; статью Бернике см. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Alterumswissenschaft, В. II, S. 2118.

40

См. соответствующую литературу: С. Jul, Solini Polyhistoriam, Paris, 1629, v. II, p. 1313 (и след.); J. Gоsselin, Recherches sur la géographic systématique et positive des anciens, Paris, 1768, v. I, p. 146; С. Maltebrun, Précis de la géographie ancienne, Paris, 1812, p. 192 (и след.); К. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Leipzig, 1825, В. X, 2, S. 621 (и след.); J. Lelewel, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf dem Atlantischen Ozean, Berlin, 1831, S. 131 (и след.); С. Müller, Die Kunde des Altertums von den Canarischen Inseln, «Festschrift des Geographischen Seminars der Universität Breslaus zur Begrüssung des 13. Deutschen Geographentages», Breslau, 1901, S. 38; лучший подбор древней литературы см. J.J. da Costa de Macedo, Memoria em que se pretende provar que os Arabes não conhecerão as Canarias ante dos Portuguezes, Lisboa, 1844.

41

A. Schulten, Die Inseln der Seligen, «Geographische Zeitschrift», 1926, S. 241 (и след.).

42

A.L. Heeren, Ideen über Politik, Göttingen, 1825, В. II, 1, S. 106.

43

A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, В. II, S. 97.

44

Lewy, op. cit., S. 208 (и след.); Wilamowitz-Möllendоrff, Die Ilias und Homer, Berlin, 1916, S. 497 (и след.); A. Breusing, Die Lösung des Trierenrätsels, Die Irrfahrten des Odysseus, Bremen, 1889, S. 71; R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 50; Die Geographie des homerischen Epos, Leipzig, 1934, S. 41 (и след.).

45

Гесиод, Теогония, 507 (и след.).

46

W. Aly, Die Entdeckung des Westens, «Hermes», 1927, S. 299 (и след.).

47

К. Schuchhardt, Alt-Europa, Strassburg–Berlin, 1919, S. 146.

48

E. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart–Berlin, 1928, В. II, 1, S. 220.

49

О царствовании Пепи (или Пиопи I) и о торговых сношениях Египта с другими странами при VI династии см. Б.А. Тураев. История Древнего Востока, 1936, т. 1, стр. 195, 202-204; Дж.Г. Брэстед. История Египта, М., 1915, т. 1, стр. 137-141. Лукас доказывает, что настоящая бронза в Египте до II тысячелетия была неизвестна. А. Лукас, Материалы и ремесленные производства древнего Египта, М., 1950, стр. 346. — Прим. ред.

50

H. Quiring, Die Schächte, Strecken und Baue der Bronzezeit, «Zeitschrift für das Berg-, Hütten- und Salinenwesen im preussischen Staate», 1932, S. 286.

51

Cм. «Forschungen und Fortschritte», 1941, S. 173.

52

A.L. Heeren, op. cit., В. II, I, S. 106.

53

А. Гумбольдт, Космос, M., 1851, т. 2, гл. 1, стр. 131, примечание к стр. 35, стр. 392.

54

A. Schulten, Avieni ora maritima, Barcelona–Berlin, 1922, S. 86.

55

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 101.

56

J. Sсhoo, Herakles im Fernen Westen der Alten Welt, «Mnemosyne tertiere ser.», 1938, В. VII, S. 1.

57

J. Sсhoo, op. cit., S. 19.

58

Philostratus, Vita Apollonii, I, 167.

59

W. Meyer, Em neuer Beilrag zur Tartessosfrage, «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 141.

60

A. Herrmann, Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 34, 50.

61

Гесиод, Теогония, 292.

62

R. Verneau, Cinq années de sejour aux îles de Canaries, Paris, 1891, p. 103 (и след.).

63

Кроманьонцы — люди каменного века, жившие в Западной Европе в конце ледниковой эпохи. По основным антропологическим признакам они тождественны современному человеку и имели черты европеоидной расы (дифференциация человеческих рас началась в верхнем палеолите). См. Н.Н. Чебоксаров, Основные принципы антропологической классификации, «Происхождение человека и древнейшее расселение человечества», АН СССР, М., 1951. — Прим. ред.

64

К. Sapper, Die Kanarischen lnseln, «Geographische Zeitschrift», 1906, S. 494.

65

H. Quiring, Vorphönizischer Königspurpur und uqnû-Stein «Forschungen und Fortschritte», Juli, 1947.

66

H. Quiring, Phonizischer Königspurpur und uqnû-Stein, ibidem.

67

К. Риттер, История землеведения и открытий по этому предмету, СПБ, 1854, стр. 99 (примечание).

1

Платея — современный остров Бамба в одноименном заливе у северного побережья Африки. Колей был жителем Самоса, входившего вместе с другими островами (Лесбос, Хиос и пр.) и прибрежными эллинскими городами в состав так называемой Ионии. — Прим. ред.

2

Геродот, IV, 152.

3

Летосчисление по олимпиадам, применявшееся в древней Греции, было введено Тимеем. Первую олимпиаду предание относит к 776 г. до н.э., когда элеец Короб одержал победу на олимпийских играх. Каждые 4 года составляли одну олимпиаду. Так, например, 626 г. до н.э. составляет III год 38-й олимпиады [(776-626):4 = 150:4 = 37-й олимпиаде плюс 2 года]. Начало нашей эры приходится на 194-ю олимпиаду. Названная Павсанием 33-я олимпиада соответствует 648—645 гг. до н.э. — Прим. ред.

4

Павсаний, VI, 19, 2-4. Река Тартес — это современный Гвадалквивир, который тогда назывался еще Бетисом. Кроме современного, у реки были и другие устья (см. A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922).

5

Plin., N.Н., VII, 197.

6

О материальной культуре так называемой микенской эпохи, получившей название от города Микены в области Арголиды (южная часть Балканского полуострова), см. В.И. Сергеев, История древней Греции, М., 1948, стр. 88-103. Эпоха микенской культуры предшествовала «Гомеровской эпохе». — Прим. ред.

7

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921, S. 108.

8

E. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart–Berlin, 1928, В. II, S. 219.

9

D. Fimmen, op. cit., S. 112, 121; статья Шухгардта, см. «Verhandlungen der Berliner Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1913, S. 734.

10

D. Fimmen, op. cit., S. 113.

11

F.К. Movers, Geschichte der Phönizier, Berlin, 1850, В. II, 2, S. 594-614 (и др.); A. Schulten, Tartessos, S. 61 (библиография).

12

Греческий полис представлял собой город-государство.

Эфор (IV в. до н.э.) — древнегреческий географ и историк, известен как автор «Истории Греции», в которую было включено «Описание земли». Отрывки из Эфора см. у Страбона.

13

Авиен Руфий Фест, Морские берега (Описание берега Испании), стих 297. [«Вестник древней истории», 1939, № 2. — Ред.]

14

A. Schulten, Die Etrusker in Spanien, «Klio», 1930, B. 23, S. 392. [См. А. Шультен, Тирсены в Испании, «Вестник древней истории», 1941, № 1; см. также А.В. Мишулин, Античная Испания, АН СССР, 1952, ч. 2, гл. III. — Ред.]

15

Н. Рhilipp, Etruskische Ortsnamen in Spanien, «Petermanns Mitteilungen», 1932, S. 127.

16

«Турша» — обычно отождествляют с тирсенами, выходцами из Малой Азии, поселившимися на Апеннинском полуострове, где их стали называть этрусками. См. Г. Мюлленштейн, Историческое значение вопроса об этрусках, «Вестник древней истории», 1938, № 4, стр. 49-64. — Прим. ред.

17

L. Beck, Geschichte des Eisens, Braunschweig, 1884, В. I, b. 177.

18

A. Schulten, Tartessos, S. 9 (и след.).

19

Автор имеет в виду битву ливийских народов и их союзников с египтянами, происходившую на 5-м году царствования Мернепты I (Менефтеса) фараона XIX династии. Перечень народов, побежденных Египтом в этой битве, дан на одной из стен храма Амона в Фивах. Новейшие научные данные по этому вопросу см. «Всемирная история», АН СССР, 1955, т. 1, стр. 354, 383. Город Просопис лежал на Розеттском рукаве Нила приблизительно у 30°15' с.ш. — Прим. ред.

20

A. Schulten, op. cit., S. 53.

21

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, Кар. 2, S. 38; Die Geographie des homerischen Epos, Leipzig, 1934, S. 56. [Автор имеет в виду песни VI и XIII из «Одиссеи» Гомера, где рассказывается о пребывании героя поэмы на острове Схерии — стране счастливых феакийцев. Большинство исследователей, занимающихся толкованием географических названий, встречающихся у Гомера, помещают феакийцев на остров Корфу. — Ред.]

22

J.G. Laborde, Мара Geologico de España; Memoria explicative de la Hoja, № 1017, El Asperillo, Madrid, 1936, p. 40 (и след.).

23

Марисмас — болотистая прибрежная низменность на юге Испании. — Прим. ред.

24

Fr.К. Movers, Geschichte der Phönizier, Berlin, 1850, В. II, 2, S. 594 (и след.); К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 80 (и след.); W. Meyer, Ein neuer Beitrag zur Tartessosfrage, «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 150.

25

Stephani Byzantii, Ethnicorum quae supersunt, Berlin, 1849, S. 266 (Έλιβόργη, πόλιζ Ταρτησσοῦ), [то есть Элибирна, город, принадлежащий Тартесу]; (Ἴβυλλα, πόλις Ταρνησσίας), [то есть Ибилла, тартесский город]. [Стефан Византийский (VI в. н.э.) — автор словаря географических названий, упоминавшихся в древней литературе. Словарь дошел до нашего времени лишь в отрывках. — Ред.]

26

A. Martin, Tartessos, Sevilla, 1940, p. 161.

27

W. Meyer, op. cit., S. 150.

28

Plin., N.H., III, 11.

29

O. Jessen, Ein neuer Beitrag zur Tartessosfrage, «Petermanns Mitteilungen», 1940, S. 97.

30

A. Schulten, Asta regia, «Arquivo Español de Arqueologia», 1942, p. 256.

31

J. Chocomeli, En Busca de Tartessos, Valencia, 1940; С. Pemán, El passaje tartessiro de Avieno, Madrid, 1941.

32

Страбон, III, 1, § 9. [Страбон, описывая берег Испании, отмечает: «По порядку следует так называемая гавань Менесфея, а потом анахись (άνάχυσις) при Асте и Набриссе. Анахисью называется береговая лощина, наполняемая морской водой во время приливов и дающая возможность, подобно рекам, проникать в глубь страны и к городам, лежащим внутри материка». — Ред.]

33

К. Müllenhoff, Deutsche Alter Lumskunde, Berlin, 1870, В. I, 2, S. 126 (и след.).

34

Ptolemaus, II, 4, 4.

35

A. Schulten, Ein griechischer Helm aus Spanien, «Forschungen und Fortschritte», 1939, S. 44 (и след.), S. 58 (примечание 40).

36

Тит Ливий, Римская история от основания города, М., 1892—1899, XXXIV, 21 [Тит Ливий (59 г. до н.э. — 17 г. н.э.) — римский историк. О географических взглядах Ливия см. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 314-315. — Ред.]; Помпоний Meлa, III, 1, 4 [см. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 220. — Ред.]; Plin., N.Н., III, 11.

37

Высказывание Эратосфена, см. Страбон, III, 2, § 11. [Эратосфен из Кирены — знаменитый греческий ученый, географ, астроном, геометр и философ. «География» Эратосфена до нас не дошла, сохранились лишь отрывки из нее в трудах других античных авторов, в частности Страбона. См. Б.П. Дитмар, География Эратосфена, «Землеведение», 1929, т. XXXI, вып. 4. Отрывок, приведенный Хеннигом, см. на стр. 288. — Ред.)

38

A. Berthelot, Festus Avienus, Paris, 1934.

39

Pemán, op. cit.

40

A. Herrmann, Atlantis und Tartessos, «Petermanns Mitteilungen», 1927, S. 146; Tartessos und die Säulen des Herakles, loc. cit., 1927, S. 288; Atlantis und Troja, loc. cit., 1927, S. 352; Die Herkunft der Namen Rotes Meer, Ägypten und Phönizien aus dem tritonischen Kulturkreis, «Beitragen zur historischen Geographie», Leipzig–Wien, 1929, 3. 127; Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 84; Die Tartessosfrage und Weissafrika, «Petermanns Mitteilungen», 1942, S. 353.

41

Страбон, III, 2, § 11; Павсаний, VI, 19, 3; Авиeн, Морские берега, 225.

42

Диодор Сицилийский, V, 35-36; Страбон, III, 2, § 14-15.

43

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 211-212.

44

Дж. Бeйкep. История географических открытий и исследований, М., 1950, стр. 23.

45

A. Schulten, Tartessos, S. 24. (и след.).

46

A. Herrmann, Die Tartessosfrage und Weissafrika, «Petermanns Mitteilungen», 1942, S. 357.

47

A.G. Bellido, Las primeras navigaciones griegas a Iberia, «Archivo Espanol de Arqueologia», 1940/41, p. 110.

48

W. Meyer, op. cit., S. 146.

49

Геродот, I, 163.

50

См. стр. 78 и примечание 4 на стр. 78.

51

Юстин, Всеобщая история, извлеченная из бытоописаний Трога Помпея, XLIV, 5, 2-3. [Русский перевод см. «Вестник древней истории», 1954, № 2-4; 1955, № 1; Юстин (II в. н.э.) — римский писатель — Ред.]. См. также Витрувий, Трактат об архитектуре, X, 19. [Витрувий Поллион Марк (конец I в. н.э.) — римский архитектор и ученый. Имеется два русских перевода его труда — Ф.А. Петровского (М., 1936) и под редакцией Мишулина (Л., 1936) — Ред.].

52

J. Lelewel, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf dem Atlantischen Ozean, Berlin, 1831, В. XI.

53

L. Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie, Paris, 1873, p. 51.

54

A. Schulten, Tartessos, S. 25.

55

Платон, Соч., М., 1879, т. VI, Диалоги; Тимей, VI, стр. 383-385; Критий, стр. 500-501. Ср. A. Schulten, op. cit., S. 53; R. Hennig, Von ratselhaften Landern, S. 1-37. [См. также К.Ф. Жиров, Атлантида, М., 1957. Разбор гипотезы Шультена см. А.В. Мишулин, Античная Испания, 1952, стр. 24-29. — Ред.]

56

O. Jessen, Geographische Bemerkungen zu César Pemán: El passaje tartessico de Avieno, «Petermanns Mitteilungen», 1944, S. 77 (и след.).

57

F. Fernandez y Gonzales, Los primeros pobladores de la peninsula Iberica, Madrid, 1891.

58

«Rheinisches Museum für Philologie», 1939, B. LXXXVIII.

59

«Prähistorische Zeitschrift», 1943—1944, B. XXXII, XXXIII, S. 321.

60

«Forschungen und Fortschritte», 1943, № 5-6, S. 57.

61

H. Garland, C.O. Bannister, Ancient Egyptain Metallurgy, London, 1927.

62

M. Semper, Elorigen del estaño en la Edad de Bronce, «Investigación y Progreso», Madrid, 1930, p. 4 (и след.).

63

A. Scharff, Die Altertümer der Vor- und Frühzeit Ägyptens, Berlin, 1932, В. I, S. 25.

64

Статья Квиринга. См. «Forschungen und Fortschritte», 20. Mai, 1941, S. 172; 1939/40, S. 397. [Новейшие данные о Египте см. А. Лукас, Материалы и ремесленные производства Древнего Египта, М., 1948, гл. XI — «Металлы и сплавы». — Ред.]

65

Статья В. Мейера. См. «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 145.

66

A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922.

67

M. Semper, El origen del estaño en la Edad de Bronce, «Investigación y Progreso», Madrid, 1930, p. 4 (и след.).

68

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921.

69

A. Schulten, Die Etruskerin Spanien, «Klio», 1930,В. XXIII, S. 365.

70

O’Neill-Henken, The archeology of Cornwall and Scilly, London, 1932, p. 162.

71

«Reallexikon für Vorgeschichte», B. VI, S. 261.

80

E. Schultz e, Vögel als Wegweiser der Schiffahrt, «Geographischer Anzeiger», 1940, S. 210.

81

A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1836, В. II, S. 4.

82

A. Schulten, Ein griechischer Helm aus Spanien, «Forschungen und Fortschritte», 1939, S. 45.

1

Элефантина — остров на Ниле вблизи Асуана (древней Сиены). — Прим. ред.

2

Геродот, II, 30-31.

3

Plin., N.H., VI, 191.

4

По новейшим данным, в XVI в. до н.э. власть египетских фараонов простиралась не до острова Мероэ, а только до 4-го нильского порога. — Прим. ред.

5

О политике Псамметиха I см. В.И. Авдиев, История Древнего Востока, 1953, стр. 505-507. — Прим. ред.

6

К. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Nürnberg–Leipzig, 1795—1825, В. X, 1, S. 105.

7

О царстве аксумитов, или «Аксумском царстве», см. Б.Α. Τураев, История Древнего Востока, 1935, т. II, стр. 246-250. Аксум находился на северо-восточных склонах Абиссинского нагорья, у 15° с.ш. — Прим. ред.

8

Н. Kiepert, Alte Geographie, Berlin, 1878, S. 208.

9

A. Dillmann, Über die Anfänge des Axumitischen Reiches, «Abhandlungen der Königlichen Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse, 1878», Berlin, 1879, S. 177.

10

Ibidem, S. 186, 187.

11

В этом нет ничего странного, так как древние греки и римляне проводили границу между Ливией (то есть Африкой) и Азией по долине Нила, вследствие чего часть Африканского материка, лежащая к востоку от Нила, относилась к азиатской области Аравии, прорезаемой с юга на север Красным морем. Отголоском этого древнего представления является название «Аравийская пустыня». Мы называем так не пустыни Аравийского полуострова, а пустыню, лежащую между Красным морем и Нилом в Африке. — Прим. ред.

12

L. Urlichs, Chrestomathia Pliniana, Berlin, 1857, В. XIX.

1

Ливией древние греки называли Африку. — Прим. ред.

2

Аравийский залив — современное Красное море. — Прим. ред.

3

Эритрейское море — термин довольно неопределенный: Геродот под ним понимает то Красное море (в других случаях называемое Аравийским заливом), то омывающую Африку часть Индийского океана и, наконец, Персидский залив. — Прим. ред.

4

Геродот, IV, 42.

5

Это ошибка Страбона: вместо Дария должен быть назван Нехо.

6

Страбон, II, 3, § 4.

7

Skylax, Periplus, 112 (около 300 г. до н.э.).

8

J. Lelewel, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf deni Atlantischen Ocean, Berlin, 1831, В. XII.

9

L. Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie, Paris, 1873, p. 30.

10

H. Berger, Geschichte der wissenschaftlichen Erdkunde der Griechen, Leipzig, 1903, S. 65.

11

«Jahrbuch des Archäologischen Institute», 1910, S. 523; «Wochenschrift für klassische Philologie», 1910, S. 697.

12

А. Гумбольдт, Космос, Μ., 1851, стр. 126 и примечание 23 на стр. 388-389.

13

A.L. Heereti, Ideen über Politik, Wien, 1817, В. I, S. 65.

14

К. Риттер, История землеведения, стр. 29. [См. также Дж.О. Τомсон, указ. соч., стр. 113-115. — Ред.]

15

W. Müllеr, Die Umseglung Afrikas durch phönizische Schiffer, Rathenow, 1891.

16

L. Vivien de Saint-Martin, op. cit., p. 30.

17

Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 18 [«Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 264-281 . — Ред.]

18

«Geographische Zeitschrift», 1934, S. 62.

19

Η. Schwerin, Feniciernas kringsegling al Alrika omkr, ar 600 L Kr., Lund, 1903.

20

«Ymer», 1903, S. 321.

21

См. гл. 31.

22

Н. Bergеr, op. cit., В. I, S. 37 (и след.).

23

Сообщение Морже (A. Morget). См. «Comptes Rendus de l’Académie des Inscriptions», 1908, p. 363, 466, 493.

24

Сообщение Эрмана и Шефера. См. «Sitzungs-Berichte der preussischen Akademie der Wissenschaften philologisch-historische Klasse», 1908, S. 456.

25

M.G. Schmidt, Geschichte des Welthandels, Leipzig, 1906, S. 7.

26

W. Dörpfeld, Homers Odyssee, München, 1925, S. 247.

27

A. Herrmann, Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 84; Die Herkunft der Namen Rotes Meer, Ägypten und Phönizien aus dem tritonischen Kulturkreis, «Beiträgen zur historischen Geographie», Leipzig–Wien, 1929, S. 127.

28

Ηeeren, op. cit., В. I, S. 66.

29

Советские историки — акад. В.В. Струве и др. — признают рассказ Геродота вполне правдоподобным. — Прим. ред.

30

Дж.Г. Брэстед, История Египта с древнейших времен до персидского завоевания, М., 1915, т. 2, гл. XXVIII, стр. 268-269.

31

[В книге обозначена сноска, но текст сноски отсутствует – OCR.]

32

F.W. Bissing, Pyene und die Seefahrten der Ägypter, «Welt des Orients», 1948, S. 147 (примечание 7).

33

См. Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1958, стр. 113-115.

1

Единственно сохранившийся отрывок из поэмы Аристея «Аримаспея» приводится по византийскому комментатору XII в. Цецу. [См. В.В. Латышев, Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, «Вестник древней истории», 1947, № 1, стр. 298, — Ред.]

2

Эсхил, Прометей, «Вестник древней истории», 1947, № 1, стр. 303. [См. также М.П. Алексеев, Сибирь в известиях иностранных путешественников и писателей, Иркутск, 1941, стр. XXI. — Ред.]

3

Проконнес — современный остров Мармара в Мраморном море, где в древности находилась одна из ионийских колоний. — Прим. ред.

4

Название «аримаспы», как поясняет Геродот, означает по-скифски «одноглазые». Гипербореи — легендарный народ крайнего севера (буквально — «живущие за северным ветром Бореем»). — Прим. ред.

5

Южное море — в данном случае Черное море (Понт Эвксинский). — Прим. ред.

6

Геродот, IV, 13-16.

7

Дамаст Сигейский, «Вестник древней истории», 1942, № 3, стр. 328. [Дамаст Сигейский — древнегреческий логограф (прозаик), известен нам по «Географическому словарю Стефана Византийского». — Ред.]

8

Страбон, I, 2, § 10.

9

Plin., N.H., IV, 78. [См. также «Вестник древней истории», 1949, № 2, стр. 273, 317. — Ред.]

10

Plin., N.H., VII, 2.

11

«Reallexikon der Vorgeschichte», В. 8, S. 544-545.

12

Геродот, IV, 36.

13

Новейшие советские исследования по этому вопросу см. С.И. Ρуденко, Горноалтайские находки и скифы, М.–Л., 1952. — Прим. ред.

14

Геродот, IV, 15.

15

Е. Stern, Die griechische Kolonisation am Nordgestade des Schwarzen Meeres im Lichte archäologische Forschung, «Klio», 1909, В. IX, S. 139.

16

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. II, S. 876.

17

J.H. Voss, Alte Weltkunde, Kritische Blätter, Stuttgart, 1828, B. II, S. 264.

18

Stephanus Byzantinus, ed. Meineko, Berlin, 1849, В. I, S. 339.

19

Μ. Εbert, Südrussland im Altertum, Berlin–Leipzig, 1921.

20

«Reallexikon der Vorgeschichte», B. 9, S. 316-318. [См. A.A. Moнгайт, Археология в СССР, АН СССР, 1955, стр. 132-136, и карту «Бронзовый век в СССР», стр. 120-121; А.В. Арциховский, Основы археологии, М., 1954. стр. 70-101; см. также «Очерки по истории СССР», М., 1956, т. 1 «Первобытно-общинный строй и древнейшие государства на территории СССР» и т. 3 «Бронзовый век». — Ред.]

21

Ptolemäus, VI, 16, 7. [Карту Серики (Китай), составленную по Птолемею, см. Дж.О. Τомсон, История древней географии, стр. 430. Минне (Minns, Scythians and Greeks, 1913) отождествляет Исседон Скифский с Аксу, а Герман (Herrmann, Land der Seide, 1938) — с Кучей. Исседон Серикский оба они помещают в районе озера Лобнор, а Томашек и Беотело — за Великой Китайской стеной. — Ред.]

22

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 488.

23

W. Tomaschek, Kritik der ältesten Nachrichten über den scythischen Norden, «Sitzungs-Berichte der Wiener Akademie der Wissenschaften», 1888, S. 715; статью того же автора см. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. II, S. 829.

24

Геродот, III, 102. [Мнение Лассена, приведенное Мищенко, см. Геродот, История, т. 2, стр. 516-517. Точку зрения Гумбольдта см. А. Гумбольдт, Космос, т. 2, примечание 65 на стр. 392. — Ред.]

25

R. Hennig, Herodots goldhütende Greife und goldgrabende Ameisen, «Rheinisches Museum», 1931, S. 326.

26

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IX, 2, S. 2244.

27

E. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart, 1901, В. III, S. 106,

28

А. Гумбольдт, Центральная Азия, М., 1915, т. 1, стр. 194-195. [См. также А. Гумбольдт, Космос, т. 2, стр. 139, примечания 62 и 63 на стр. 397-398. Об аримаспах, как народе, живущем на Алтае, в свете данных современной археологии см. Л. Успенский, К. Шнейдер, За семью печатями, Очерки по археологии, глава «Стерегущие золото грифы», Молодая гвардия, 1952, стр. 131-147. — Ред.]

29

К. Neumann, Die Hellenen im Skythenlande, Berlin, 1855, S. 130.

30

К.O. Müller, Geschichte der griechischen Literatur, Breslau, 1857, В. I, S. 423.

31

Ludwig Beck, Geschichte des Eisens, Braunschweig, 1884, B. I S. 275, 280.

32

F.H. Müller, Der ugrische Volksstaat, Berlin, 1837, В. I, S. 280.

33

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie des klassischen Altertumswissenschaft, В. IX, 2, S. 2241, 2242.

34

Гeродот, IV, 23.

35

О напитке «аши», или «асхи», употреблявшемся аргиппеями, см. И. Забелин, История русской жизни с древнейших времен, М., 1876, стр. 236. Забелин считает «аши» соком вишен и приводит мнения путешественников XVII в. Коллинса и XVI в. Павла Иовия относительно этого напитка. Ф.Г. Мищенко (Геродот, II, стр. 553) считает, что дерево «понтик», из плодов которого аргиппеи делали свой напиток, было черешней (Prunus Padus). — Прим. ред.

36

Этого же мнения придерживался Забелин. Из современных исследователей вопроса о исседонах, тиссагетах и других народах, упоминаемых Геродотом, см. Н.И. Шишкин, Коми-пермяки. Этногеографический очерк, Пермь, 1947, стр. 20-32. — Прим. ред.

37

Геродот, IV, 24.

38

«Lexikon der Vorgeschichte», В. IX, S. 318.

39

Op. cit., В. XII, S. 71.

40

Раскопки 27 больших курганов у урочища Ноин-Ула в Северной Монголии были проведены советской экспедицией под руководством знаменитого исследователя Центральной Азии П.К. Козлова. См. К.В. Τревер, Находки из раскопок в Северной Монголии в 1924—1925 гг., «Сообщения Государственной Академии истории материальной культуры (ГАИМК)», 1931, № 9. — Прим. ред.

41

Диодор Сицилийский, IV, 56.

42

К. Μannеrt, op. cit., В. IV, S. 12.

43

Геродот, IV, 24.

44

К.Ε. Bear, Über die alten Uralstrassen nach Innerasien, S. 62. [Автор имеет в виду статью на немецком языке «О древних уральских дорогах во Внутреннюю Азию», см. «Речи и разные сообщения Петербургской Академии Наук», 1873, т. III. Знаменитый русский академик К.М. Бэр (1792—1876) был видным естествоиспытателем и путешественником, см. К.М. Бэр, Автобиография, АН СССР, 1950; Б.Е. Райков, Русские биологи-эволюционисты до Дарвина, АН СССР, 1951, т. 2, стр. 9-150. — Ред.]

45

L. Beck, op. cit., В. 1, S. 273-280. [Древнейшие обитатели Алтая в преданиях современного его населения обозначались неопределенным термином «чудь». Памятники прошлого Алтая найдены главным образом при раскопках курганов, разбросанных в долинах алтайских рек Катуни, Чарыша, Чулышмана и др. Обнаруженные в курганах разнообразные украшения и утварь свидетельствуют о сравнительно высокой культуре древних обитателей Сибири. Современные ученые-археологи относят эту культуру к раннежелезному веку, именуя ее «пазырыкской» по селению Пазырык в долине Улаган. — Ред.]

46

Интересно, что еще в средние века изображения грифов связывались с этими районами Азии. На законченной в 1154 г. арабской карте мира Идриси в этих местах изображены грифы, пожирающие пленных.

47

W.J. Beckers, Das rätselhafte Hochgebirge des Altertums, die sogenannten Rhipäen, «Geographische Zeitschrift», 1914, В. II, S. 547.

48

В издании Эсхила под редакцией Германа (т. II, стр. 163) сделана странная попытка отождествить эту богатую золотом реку аримаспов с рекой Тартеса Гвадалквивиром, к чему склонялся и Фосс (см. «Mythologische Briefe», В. II, S. 174). Единственным основанием для отождествления является тот факт, что Эсхил непосредственно перед аримаспами упоминает местожительство горгон на крайнем западе. Герман поэтому считает, что страна аримаспов граничила с обиталищем горгон. Он при этом упустил из виду, что Эсхил в соответствующем месте перечисляет непосредственно одну за другой все окраинные страны у границы населенной земли, о которых имелись хотя бы туманные сведения, в том числе и реку Нигер (см. гл. 17, стр. 152). Здесь Эсхил применил тот же поэтический метод, которым часто успешно пользовался Гораций. Последний, например, в своей знаменитой оде «Кто душой чист» называет и Кавказ, и индийский Гидасп, и заливы Сирты, не считая их при этом соседями. [Автор имеет ввиду следующие строки Горация:

49

Геродот, III, 107-112.

50

Гален (129—200) — знаменитейший после Гиппократа врач древности, автор 300 трудов, большая часть которых до нас не дошла. — Прим. ред.

51

См. Аммиан Марцеллин, Киев, 1906—1907, XXII, 8, 28. [Аммиан Марцеллин (330—400) — последний крупный представитель античной историографии. В его труде «Деяния» («История») дано изложение событий римской истории со времен Нервы до смерти Валента. До нас дошло только 16 книг из 31. — Ред.]

52

Ptolemäus, V, 9, 12; VI, 14, 1, 4 (и др.).

53

Гeродот, IV, 109.

54

Геродот, IV, 17, 53.

55

Дамаст, приведенная выше цитата (стр. 92).

56

Хитроумное толкование Мейера (op. cit.), который помещает гипербореев и их море в Китай, навеяно, видимо, опубликованной в 1866 г. работой Гладиша, высказавшего это фантастическое предположение (см. A. Glаdisсh, Die Hyperboreer und die alten Schinesen, Leipzig, 1866).

57

J. Οppert, L’ambre jaune chez les Assyriens, Paris, 1880, p. 6; W. Beckers, Das rätselhafte Hochgebirge des Altertums, die sogenannten Rhipäen, «Geographische Zeitschrift», 1914, S. 542.

58

Юэчжи — китайское название саков-массагетов. — Прим. ред.

59

Прокопий Кесарийский, Война с готами, АН СССР, 1950, IV, 5. [Прокопий Кесарийский (VI в.) — византийский писатель, автор «Истории войн Юстиниана с персами, вандалами и готами». — Ред.]

60

А. Гумбольдт, Космос, ч. 2, стр. 139, примечание 62 на стр. 397.

61

Plin., N.H., VI, 24.

62

По-китайски компас в древности назывался «чжи-нань», что означает «указатель юга». Изобретение этого прибора в Китае относится к XII в. до н.э. — Прим. ред.

63

Т. Barrow, Travels in China, London, 1804, p. 40, 41.

64

Гeродот, IV, 36.

65

Jamblichus, De vita Pythagorae, XXIX.

66

Из письма проф. Ниппольдта от 4 июня 1930 г.

67

R. Hennig, Die Frühkenntnis der magnetischen Nordweisung, «Beiträge zur Geschichte der Technik und Industrie», 1931/32, B. 21, S. 25.

68

E. Lippmann, Geschichte der Magnetnadel bis zur Erfindung des Kompasses, Berlin, 1932.

69

O. Peschel, Geschichte der Erdkunde, Berlin, 1865, S. 5.

1

Отрывок из Эвтимена приведен Сенекой. См. Seneca, Naturales Quaestiones, IV, 2, 22. [Сенека Луций Анней (4 г. до н.э. — 65 г. н.э.) — римский ученый и философ. В двух его сочинениях — трагедия «Медея» и трактат «Вопросы естествознания» — содержится много географических сведений. Перевод отдельных частей «Вопросов естествознания» см. М.С. Боднарский, Античная география, 1953; В.В. Латышев, Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, «Вестник древней истории», 1949, № 1; А. Маковельский, Досократики, 1912—1919. — Ред.]

2

Аёtius, Placita philosophorum, IV, 1,2. См. Η. Diels, Doxographi graeci, Berlin, 1879, S. 385. [Об Аэции и доксографах см. А.Б. Дитмар, Источники по истории древней географии и некоторые историографические материалы (Дж.О. Τомсон, История древней географии, 1953, стр. 542-543). Некоторые отрывки из Аэция см. А. Маковельский, Досократики, Казань, 1912—1919, т. I, II, III; «Древнегреческие атомисты», Баку, 1946. Массалия, или Массилия, — современный Марсель. Город был основан выходцами из Фокеи около 600 г. до н.э. Название Массалия некоторые исследователи производят от финикийских слов «маас» (крепость) и «алаа» (возвышаться). — Ред.]

3

Об этих судах сообщал также Цезарь (см. гл. 35) и др.

4

Авиен, Морские берега, стихи 88-134. [См. «Вестник древней истории», 1939, № 2; М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 324-325. — Ред.]

5

Ныне исчезнувший, но еще заметный гаф [мелкий залив. — Ред.], перед которым находится лежащий в устье реки остров Картара.

6

Авиен, Морские берега, стихи 263-265, 283-298. Это описание Тартеса перед его гибелью.

7

Mаrсiani Hеracleensis, Epitome Peripli Menippei, cap. 2. См. C. Müller, Geographi graeci minores, Paris, 1855, v. I, p. 665.

8

A. Bauer, Historische Untersuchungen, Bonn, 1882, S. 74. (и след.).

9

Например, Якоби (F. Jacoby). См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VI, S. 1509 (и след.).

10

W. Schmid, O. Stählin, Geschichte der griechischen Literatur, München, 1929, В. VII, 1, S. 702.

11

Plin., N.H., V, 9.

12

Страбон, XV, I, § 25.

13

Геродот, II, 20, 21. [Автор ошибочно смешивает два объяснения летнего подъема воды в Ниле, приводимые Геродотом. Одно из них сводится к тому, что подъем уровня воды в Ниле обусловлен пассатами (то есть ветрами северо-восточного направления), подпирающими воду реки при впадении ее в Средиземное море. Это мнение было высказано философом Фалесом. Второе объяснение Геродот называет «более нелепым», чем первое, так как оно связывает подъем уровня Нила с тем фактом, что река берет начало в Океане (таково было мнение Гекатея Милетского). Возможно, Геродот знал о теории Эвтимена, но ничего о ней не упоминает. Предположение Эвтимена неверно еще и потому, что у западного побережья Африки северо-восточные ветры (пассаты, или, как называли их греки, «этезии») не могут подпирать воду реки, впадающей в океан. — Ред.]

14

Εdrisi, ed. Dozy et de Goeje, Leiden, 1866, I, 4 (и след.).

15

См. статью Дильса (Diels), «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1894, S. 582. [См. также С. Müller, Fragmenta Hist. graecorum, 1841, v. I, p. 1-29; В. Шеффер, Очерки греческой историографии, «Университетские известия», Киев, 1883, № 1, стр. 51-55. — Ред.]

16

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. XII, 1, S. 160.

17

Loc. cit., В. VI, S. 1509.

18

О битве при Алалии — городе на восточном побережье Корсики см. Η.Α. Μашкин, История Древнего Рима, АН СССР, 1949, стр. 96; о блокаде Гибралтарского пролива карфагенянами см. А.В. Мишулин, Античная Испания, 1952, стр. 257. — Прим. ред.

19

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. XIV, 2, S. 2143.

20

A. Schulten, op. cit., S. 9, 10.

21

C. Ρemán, El passaje tartessico de Avieno, Madrid, 1941. [О Майнаке см. А.В. Мишулин, Античная Испания, АН СССР, 1952, стр. 228, 236 и др. Майнака была основана ранее Массилии, как предполагает Шультен — до 600 г. до н.э. — Ред.]

22

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft, В. VI, S. 1509, 1510.

23

W. Christ, Avien und die ältesten Nachrichten über Iberien und die Westküste Europas, «Abhandlungen der philologischen Klasse der Bayerischen Akademie der Wissenschaften», 1866.

24

E. Nоrden, Die germanische Urgeschichte in Tacitus Germania, Leipzig–Berlin, 1920, S. 470 (и след.).

25

A. Schulten, op. cit., S. 80.

26

R. Hennig, Zum Verständnis des Begriffs «Säulen» in der antiken Geographie, «Petermanns Mitteilungen», 1927, S. 80.

27

«Zeitschrift für Ortsnamenforschung», 1934/35, В. X, S. 256 (примечание), 260, 261.

28

Стихи 637-638: «nivosum in auras erigunt Alpes jugum a solis ortu el arva Gallici soli» etc. [«Они преодолели снежный хребет в альпийских высях и с восхода солнца пашни галльской земли». — Ред.]

29

Тит Ливий, Римская история, V, 33, 34.

30

A. Schulteu, Tartessos, Hamburg, 1922, S. 39.

1

Троглодиты — буквально пещерные жители. — Прим. ред.

2

Местоположение Керны неизвестно, поскольку остров лежит вблизи берега. Очевидно, он находится южнее мыса Джуби, у Сегиет-эль-Хамры. Другие исследователи принимают за Керну остров Федалу у северо-западного побережья Марокко. Ганнон, по-видимому, находился там с конца октября доконца января. См. статью Руге (W. Ruge), «Petermanns Mitteilungen», 1894, S. 186. [См. также Дж.О. Τомсон, История древней географии, 1953, стр. 116-119; там же дана реконструкция маршрута Ганнона на карте Африки. — Ред.]

3

Греческий текст «Перипла» Ганнона см. С. Müller, Geographi graeci minores, Paris, 1855, В. I, S. 1. [Русский перевод см. «История древнего мира», 1937, 1, стр. 336-337. — Ред.]

4

Арриан, Индия, XLIII, 11, 12 [См. «Вестник древней истории», № 2, 1940, стр. 263. — Ред.]

5

Plin., N.H., V, 1, 1. [См. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 253. — Ред.]

6

Ibidem, II, 169. [См. там же, стр. 242. — Ред.]

7

Помпоний Мела, III, 89. [См. там же, стр. 235. — Ред.]

8

Martian us Capella, De nuptiis Philologiae et Mercurii, VII, De rotunditate terrae, p. 201.

9

См. Sigmund Gelenius, Basel, 1533.

10

Весьма обширная библиография специальной литературы, вышедшей в 1893 г., прекрасно составлена Фишером. См. С.Т. Fischer, De Hannonis Carlhaginiensis Peripla, Leipzig, 1893. Важнейшая литература, вышедшая после 1893 г.: S. Ruge, Periplus Hannos, «Petermanns Mitteilungen», 1894, S. 185; Κ.Ε. Illing, Der Periplus des Hanno, «Programm des Wettiner Gymnasiums zu Dresden», 1899; S. Ρassarge, Erforschung und Eroberung Kameruns, «Deutsche Kolonial-Zeitung», 1908, S. 560; K. Hassert, Das Kamerun-Gebirge, «Mitteilungen aus den deutschen Schutzgebieten», 1911, S. 55; G. Waldau, Debundscha Plantation, «Geographical Journal)), 1922, S. 135; L. Frobenius, Das unbekannte Afrika, Jena, 1923, S. 138; R. Hennig, Hannos Götterwagen, «Geographische Zeitschrift», 1927, S. 378; Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschaft. В. VII, S. 2360-2263 (статья Дебрица).

11

С.Μ. Κan, Periplous van Hanno, «Tijdschrift van het Kon. Aardrijkskundig Genootschap», Leiden, 1891.

12

Например, Хонигмана (Honigmann). См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassichen Altertumswissenschaft, В. XIII, 1, S. 155.

13

W. Christ, Geschichte der griecbischen Literatur, München, 1896, S. 486.

14

Plin., N.H., V. I, 8. [См. M.С. Боднарский, указ. соч., стр. 253. — Ред.]

15

J. Lelewel, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf dem Atlantischen Ozean, Berlin, 1831, S. 14.

16

Κ.Ε. Illing, op. cit., S. 8.

17

Cм. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VII, S. 2360.

18

Томсон (указ. соч., стр. 117) сомневается в том, что перевод с надписи был сделан для Полибия, свидетеля разрушения Карфагена римлянами в 146 г. до н.э. Он считает, что грекам эта надпись была знакома еще за 200 лет до падения Карфагена. — Прим. ред.

19

Tauxiеr, Le Periple d’Hannon et la découverte du Sénégal, «Le Globe», 1867, p. 333.

20

F.W. Kluge, Hannonis Navigatio, Leipzig, 1829, S. 3.

21

Сиракузский тиран Гелон сопротивлялся стремлению карфагенян к гегемонии в Западном Средиземноморье. Гимеры находились на северном берегу Сицилии подле современного Термини-Имересе. — Прим. ред.

22

Plin., N.H., II, 169.

23

Геродот, VII, 165.

24

Hekatäus, Fragmente, 355, 357. [См. также IIIеффер, Очерки греческой историографии, «Университетские известия», 1863, стр. 55-56. — Ред.]

25

Статья Якоби. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VII, S. 2670, 2671.

26

Страбон, II, 3, § 5.

27

Frоbenius, op. cit., S. 138.

28

R. Hennig, Die Geographie des homerischen Epos, Leipzig, 1934.

29

А.Н.L. Ηееrеn, Geschichte des Sludiums der klassischen Lileratur, Göttingen, 1802, В. II, 2, S. 718, 719.

30

K. Mannert, op. cit., В. II, 2, S. 718 (и след.).

31

A. Humbоldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, В. II, S. 95.

32

Entz, Der Periplus des Hanno, «Programm des Gymnasiums in Marienburg», 1884, S. 46.

33

R. Burton, Abeokuta and the Cameroons Mountains, London, 1853, v. II, p. 202. [Предположение о том, что Ганнон наблюдал извержение Камеруна, было впервые высказано Ричардом Бартоном. — Ред.]

34

По Вальдау (Waldau) и Земельхаку (Semmelhack) — «Пещера богов».

35

См. примечание 1 на стр. 112.

36

D. Westermann, Völkerbewegungen in Afrika,«Forschungen und Fortschritte», 10-20. Februar, 1942, S. 49.

37

Геродот, IV, 86.

38

«Wochenschrift für Klassiche Philologie», 1910, S. 700.

39

«West Africa», 8 April, 1922; «Geographical Journal», 1922, S.135; статья Река, см. «Zeitschrift für Vulkanologie», 1923, S. 56; «Petermanns Mitteilungen», 1922, S. 123; V.V. Semmelhac k, Der Ausbruch des Kamerungebirges vom Jahre 1922, «Mitteilungen der Geographishen Gesellschaft zu Hamburg», 1929, S. 181 (с прекрасными фото).

40

По этой теме см. Е.F. Berliоux, La terre habitable vers l’équateur, Paris, 1884, p. 25; Α. Μer, Mémoire sur le periple d’Hannon, Paris, 1885, p. 52; «Archiv für Post und Telegraphie», 1887, S. 398 (статья Шарника).

41

«Jahresbericht des Wettiner Gymnasium zu Dresden für 1899».

42

Геродот, IV, 196.

43

К. Gesner, Hannonis Carthaginiensium ducis navigatio, Zürich, 1559.

44

Еще не опубликован.

45

A. Herrmann, Die älteste Kolonialfahrt nach Guinea, «Kolonial-Rundschau», 1938, S. 8.

46

W. Aly, Die Entdeckung des Westens, «Hermes», 1927, S. 317.

47

«Periplus maris interni», § 4, 8.

48

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. II, S. 640 (и след.).

49

Геродот, VII, 184.

50

E. Stromer von Reichenbach, Die Geologie der deutschen Schutzgebiete in Africa, München, 1896, S. 161.

51

Е. Stechow, Der Umkehrpunkt der Fahrt im «Periplus Hannonis», «Forschungen und Fortschritte», Juli, 1947; Die Gorillas im «Periplus Hannonis», loc. cit., Juli, 1948.

52

Бpэм, Жизнь животных, 1904, т. I, стр. 80.

53

R. Hennig, Die Reichweite der See-Expedition de- Karthagers Hanno, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1944, S. 57.

54

E.F. Gautier, Anciennes voies du commerce transsaharien, «Hyllningskrift tillägnad Sven Hedin», Stockholm, 1935, S. 550 (и след.).

55

Монтескье, О духе законов, XXI, 11, 1900, стр. 362.

56

K. Риттер, История землеведения и открытий по этому предмету, СПБ, 1864, стр. 21.

57

P.F.J. Gosselin, Recherches sur les connaissances géographiques des anciens sur les côtes méridionales de l’Arabie, «Comptes Rendus de l’ Académie des sciences», t. 49, p. 750 (и след.).

58

G.G. Bredow, Untersuchung über einzelne Gegenstände der alten. Geschichte, Geographie und Chronologie, Altona, 1800—1802.

1

Эстримниды — очевидно, полуостров Бретань, или точнее мыс Сен-Матьё на западном берегу полуострова. — Прим. ред.

2

См. Авиен, Морские берега, стихи 113-129. [М.С. Боднарский, Античная география, стр. 325. — Ред.]

3

Там же, стихи 387-389, стр. 330.

4

W. Witter, Die älteste Erzgewinnung im nordisch-germaniscben Lebenskreis, «Mannus-Bücherei», B. 60, 63, Leipzig, 1938; H. Quiring, Über die Herkunft der Kupfer-Zinn-Bronze der Alt-Bronzezeit, «Prähistorische Zeitschrift», 1939/40, S. 396; G. Gоssé, Las minas у ei arte minero de España en la Antiqued ad, Barcelona, 1943.

5

W. Witter, op. cit., В. I, S. 224.

6

Ibidem, В. II, S. 1 (и след.).

7

Ibidem, В. I, S. 30.

8

O. Neill Hencken, The archeology of Cornwall and Scilly, London, 1932. [Ср. Д. Стамп и С. Вивер, Британские острова, 1945, стр. 305. — Ред.]

9

Witter, op. cit., В. I, S. 31.

10

H. Quiring, Die Schächte, Strecken und Baue der Bronzezeit, «Zeitschrift für das Berg-, Hütten- und Salinenwesen im preussischen Staate», 1932, S. 397. [См. также P.В. Шмидт, Очерки из истории горного и металлообрабатывающего производства в античной Греции, «Из истории материального производства античного мира», «Известия ГАИМК», М.–Л., 1935, вып. 108, стр. 225, 226. — Ред.]

11

A. Sсhаrff, Die Altertümer der Vor- und Frühzeit Ägyptens, Berlin, В. I, S. 25. [См. также Г. Чайлд, Древнейший Восток в свете новейших раскопок, М., 1956. — Ред.]

12

Н. Quiring, op. cit., S. 400.

13

H. Quiring, Vorgeschichtliche Studien in Bergwerken Südspaniens, «Zeitschrift für Berg-, Hütten- und Salinenwesen im Deutschen Reich», 1935, S. 495.

14

H. Quiring, op. cit. (Die Schächte, Strecken und Baue), S. 402.

15

S. Calderon Araña, Los minerales de España, p. 291.

16

Авиeн, Морские берега, стихи 296-298. [См. Μ.С. Боднарский, указ. соч., стр. 329. — Ред.]

17

Н. Quiring, op. cit. (Die Schächte, Strecken und Baue), S. 287.

18

Simonin, Sur l'ancienne exploitation des mines d'étain de la Bretagne, «Comptes Rendus de l’Academie des Sciences», 1866, № 62; W. Sieglin, Entdeckungsgeschichte von England in Altertum, «Verhandlungen des 7. Internationalen Geographenkongresses», Berlin, 1899, S. 851.

19

«Reallexikon der Vorgeschichte», B. 14, S. 538.

20

Н. Siret, L. Siret, Les premiers âges du métal dans le Sud-Est de l’Espagne, Paris, 1887.

21

«Reallexikon der Vorgeschiehte», B. IV, 2, S. 384.

22

«Zeitschrift für Ethnologies, 1883, S. 96; Ο. Montelius, Der Handel in der Vorzeit «Prähistorische Zeitschrift», 1911, В. II, S. 287.

23

См. «Книга пророка Иезекииля», гл. 27, песнь 12. [«Тартес был торговым союзником твоим по множеству всякого богатства и в обмен давал тебе серебро, железо, олово и свинец». — Ред.]

24

J. Pokоrnу, Irland, Gotha, 1916, S. 9.

25

A. Herrmann, Die Erdkarte der Urbibel, Braunschweig, 1931, S. 168.

26

Статья Бремера (W. Bremer). См. «Reallexikon der Vorgeschichte», В. IV, 2, S. 545.

27

W. Aly, Die Entdeckung des Westens, «Hermes», 1927, B. LXII, S. 299 (и след.).

28

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921.

29

K. Schuchhardt, Alt-Europa, Strassburg-Berlin, 1919.

30

R. Hennig, Die westlichen und nördlichen Kultureinflüsse auf die antike Mittelmeerwelt, «Klio», 1932, В. XXV, S. 1.

31

«Prähistorische Zeitschrift», 1933, S. 344.

32

Plin., N.H., 34, 48.

33

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertums-wissenschafl, В. III, S. 858, 859.

34

А. Гумбольдт, Космос, М., 1851, часть 2, стр. 129 и примечание 29 на стр. 389-390.

35

A. Holder, Alt-celtischer Sprachschatz, Leipzig, 1904, В. I, S. 828.

36

Геродот, III, 115; Диодор Сицилийский, V, 38; Помпоний Мела, III, 6, 47. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 228. — Страбон, II, 5, § 15, 27; III, 2, § 9; III, 5, § 11; Plin., N.H., IV, 119 (и другие).

37

«Reallexikon der Vorgeschichte», IV, S. 545.

38

J. Smith, The Cassiterides, London, 1863.

39

A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922, S. 15.

40

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 211.

41

L. Beck, Geschichte des Eisens, Braunschweig, 1884, В. I, S. 189.

42

Orientalische Literatur-Zeitung, 1899, В. II, S. 295.

43

P. Gaffarel, Histoire de la dècouverle de l’Amérique depuis les origines jusqu’à la mort de Christophe Coiomb, Paris, 1892, v. I, p. 53. [Мартин Бехайм (1459—1507) — немецкий картограф, изготовивший в 1492 г. большой глобус («земное яблоко») — самый старый из сохранившихся до нашего времени. Воспроизведение этого глобуса в виде двух полушарий см. К.А. Салищев, Основы картоведения, М., 1948, стр. 61. — Ред.]

44

«Boletin Arqueologico de la Comision… de Orense», 1923, t. VII, p. 32.

45

А. Гумбольдт, Космос, ч. 2, стр. 129 (примечание 28), 390.

46

A. Schulten, Avieni ora maritima, «Fontes Hispaniae antiquae», t. I, Barcelona–Berlin, 1922, p. 80.

47

Полибий, Всеобщая история в 40 книгах, Μ., 1890—1899, III, 22. Ср. A. Sсhultеn, Die Säulen des Herakles. Эта глава написана Шультеном для книги Йессена. См. О. Jessens, Die Strasse von Gibraltar, Berlin, 1927.

48

Авиeн, 178-182. [См. M.C. Боднарский, указ. соч., стр. 326: о Майнаке, Малаге и Малакке см. А.В. Мишулин, Античная Испания, АН СССР, 1952, стр. 228-229 и др. — Ред.] Ср. A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922, S. 39, 46.

49

A. Schulten, Avieni Ora maritima, «Fontes Hispaniae antiquae», Barcelona–Berlin, 1922, t. I, p. 80.

50

A. Berthelot, Festus Avienus, Paris, 1934, p. 14 (и след.).

51

S. Günther, Geschichte der Erdkunde, 1904, S. 5.

52

A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922, S. 48.

53

Jacoby, Fragmenta Graecorum Historicorum, В. I, S. 372.

54

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, Suppl. 5, S. 233.

55

«Hermes», 1927, B. LXII, S. 299 (и след.).

56

Plin., N.H., II, 169. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 242. — Ред.]

57

Ehrenberg, op. cit., S. 232.

58

Plin., op. cit.

59

Η. Вerger, Geschichte der wissenschaftlichen Erdkunde der Griechen, Leipzig, 1887—1893, В. II, S. 231 (и след.). [О плавании Пифея см. ниже, гл. 20. — Ред.]

60

См. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 90-91. — Прим. ред.

61

О первом кругосветном плавании Магеллана (1517—1521) см. Антонио Пигафетта, Впервые вокруг света, Л., 1928; Антонио Пигафетта, Путешествие Магеллана, М., 1950; Стефан Цвейг, Подвиг Магеллана, М., 1947. — Прим. ред.

62

Платон, Тимей, 25.

63

R. Hennig, Liegen der Fabel vom Geronnenen Meer geographische Tatsachen zugrunde? «Geographische Zeitschrift», 1926, S. 62.

64

K. Weinhold, Die Polargegenden Europas nach den Vortstellungen des deutschen Mittelalters, «Sitzungs-Berichte der Wiener Akademie der Wissenschaft, philologisch-historische Klasse», 1871, S. 793 (и след.).

65

В данном случае автор имеет в виду не историка Плутарха, а неизвестного автора II в. н.э., которого принято называть Псевдо-Плутархом. Хенниг ссылается на его произведение «О лице, видимом на диске Луны», XXV, §2-10. См. «Филологические обозрения», т. VI, 1894, стр. 34-36. — Прим. ред.

66

Гай Юлий Солин (III в.) — римский писатель. С его именем связано дошедшее до нас произведение «Собрание достойных упоминания вещей», где дается описание Европы, Азии и Африки. — Прим. ред.

67

R. Hennig, op. cit. [Иорнанд, правильнее Иордан — историк VI в., алан по происхождению, автор «Конспекта всеобщей истории» и «Истории готов». См. М. Стасюлевич, История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых, СПб., 1885, часть 1; о «св. Брандане» см. И.П. Магидович, Очерки по истории географических открытий, Μ., 1956, стр. 58. — Ред.]

68

«Rheiniscb es Museum», 1895, В. L, S. 321 (и след.).

69

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, Suppl. 5, S. 234.

70

B.G. Μауr, Der karthagische Admiral Himilko, «Programm des Staatsgymnasiums in Pola», 1899.

71

G. Redslob, Thule, Leipzig, 1855, Кар. 2.

72

Страбон, IV, 2, § 1.

73

Страбон, III, 5, § 11.

74

Α. Κaivers. Ugarit, un port phénicien au II-e millénaire avant J.-C. «Revue des Sciences économiques», Liège, Avril, 1939.

75

Гай Юлий Цeзaрь, Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о гражданской войне, IV, 20. [См. «Литературные памятники», АН СССР, 1948. — Ред.]

76

См. К. Mannert, Entdeckungsgeschichte der britischen Inseln, «Geographie der Griechen und Römer», Nürnberg–Leipzig, 1822, В. II, 2, S. 1 (и след.).

77

W. Meyer, Ein neuer Beitrag zur Tartessosirage, «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 146.

78

«Prähistorische Zeitschrift», 1943—1944, B. XXXII, XXXIII, S. 321.

79

«Forschungen und Fortschritte», 1943, № 5-6, S. 57.

80

H. Garland, C.O. Bannister, Ancient Egyptain Metallurgy, London, 1927.

81

M. Semper, Elorigen del estaño en la Edad de Bronce, «Investigación y Progreso», Madrid, 1930, p. 4 (и след.).

82

A. Scharff, Die Altertümer der Vor- und Frühzeit Ägyptens, Berlin, 1932, В. I, S. 25.

83

Статья Квиринга. См. «Forschungen und Fortschritte», 20. Mai, 1941, S. 172; 1939/40, S. 397. [Новейшие данные о Египте см. А. Лукас, Материалы и ремесленные производства Древнего Египта, М., 1948, гл. XI — «Металлы и сплавы». — Ред.]

84

Статья В. Мейера. См. «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 145.

85

A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922.

86

M. Semper, El origen del estaño en la Edad de Bronce, «Investigación y Progreso», Madrid, 1930, p. 4 (и след.).

87

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921.

88

A. Schulten, Die Etruskerin Spanien, «Klio», 1930,В. XXIII, S. 365.

89

O’Neill-Henken, The archeology of Cornwall and Scilly, London, 1932, p. 162.

90

«Reallexikon für Vorgeschichte», B. VI, S. 261.

1

«Ихтиофаги» — буквально «рыбоеды», то есть племена, питающиеся рыбой. — Прим. ред.

2

Геродот, III, 17-26.

3

Страбон, XVII, 1, § 5, 54.

4

Из надписи царя Настесена. См. Н. Sсhäfеr, Die äthiopische Königsinschrift des Berliner Museums, Regierungsbericht des Königs Nastesen, des Gegners des Kambyses, Leipzig, 1901, S. 119-123. [Русский перевод надписи эфиопского царя Настесена (VI в. до н.э.) см. Б.Α. Тураев, История Древнего Востока, 1935, т. II, стр. 181-182. — Ред.]

5

Диодор Сицилийский, I, 60.

6

Н. Schäefer, op. cit., S. 9, 10, 43-51. [Ср. Б.Α. Тураев, указ. соч., т. II, стр. 124, 182-183. Тураев сомневается в том, что буквы К-м-б-з-у-д-н передавали имя Камбиза. — Ред.]

7

Геродот, III, 97.

8

Там же, VII, 69.

9

G. Rоhlfs, Drei Monate in der lybischen Wüsle, Kassel, 1875, S. 161.

10

Основные мысли, содержащиеся в этой главе, уже опубликованы автором. См. «Rhemisches Museum», 1934, В. LXXXIII, S. 201.

1

Геродот, IV, 44.

2

Athenaeus, Deipnosophistai, II, 70 (Афений, Обед софистов).

3

Текст клинописных и иероглифических надписей четырех памятников Дарию у канала, соединявшего Нил с Красным морем (повреждены). См. Е. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart, 1901, В. III, S. 100. [См. также Б.Α. Τурaeв, Скифия в иероглифической надписи, «Сборник в честь С.Ф. Платонова», 1911; «Хрестоматия по истории древнего мира», М., 1950, т. I, стр. 274 (перевод суэцкой надписи). — Ред.]

4

Статья Якоби. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VII, 2, S. 2708.

5

E. Meyer, op. cit., S. 99. [Кария занимала юго-западную часть полуострова Малой Азии и прибрежные острова, в частности Карианду. О Карии см. Страбон, XIV, 2, § 1-2. — Ред.]

6

Ε. Meyer, op. cit., S. 113.

7

См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. III, 1, S. 621.

8

Reese, Die griechischen Nachrichten über Indien bis zum Feldzuge Alexanders des Grossen, Leipzig 1914, S. 40 (диссертация).

9

Gisinger, op. cit.

10

Η. Вerger, Geschichte derwissenschaftlichen Erdkunde der Griechen, Leipzig, 1903, S. 73 (и след.).

11

С. Müller, Geogaphi graeci minores, Schol. ad Scylacem, v. I p. XXXXIII. Впрочем, Мюллер считает это сообщение сомнительным (p. XXXVII).

12

Страбон упоминает (II, 1, § 34) о виденных им «древних картах», где Инд изображен текущим на юго-восток.

13

С. Lassen, Indische Altertumskunde, Bonn, 1844, В. I, S. 433.

14

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. III, 1, S. 623.

15

Hecataeus, Fragmenta, 178, 295.

16

M.A. Stein, Chronicle of kings of Kashmir, London, 1900, p. 12, 2.

17

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. X, 2, S. 2270.

18

Имеется в виду Генри Стенли (1841—1904) — знаменитый исследователь Центральной Африки. См. Г. Стенли, В дебрях Африки, М., 1948. — Прим. ред.

19

A. Sprenger, Alte Georgaphie Arabiens, Bern, 1875, S. 299.

20

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. I, 2, S. 1423.

21

Ibidem, S. 1299, 1497.

22

W. Sсhinid, О. Stählin. Geschichte der griechischen Literatur, München, 1929, S. 701.

23

C. Müller, Geographi graeci minores, Paris, 1885, v. 1, p. XXXV.

24

Ibidem, p. XXXVII.

1

Геродот, IV, 89-142.

2

Ктесий, Персика, 16. [Ктесий, родом из Книды (IV в. до н.э.), — греческий историк, автор труда «История Персии» («Персика»), а также специального труда по географии и работы по Индии. Перевод приведенного автором отрывка см. «Вестник древней истории», 1947, № 2, стр. 299. О Ктесии см. Дж.О. Τомсон, указ. соч., стр. 131-132, — Ред.]

3

Страбон, VII, 3, § 14.

4

В битве при Марафоне греки разбили войско персов в период греко-персидских войн. — Прим. ред.

5

Е. Meyer, König Darius I, «Meister der Politik», Stuttgart–Berlin, 1923, В. I, S. 25.

6

Геродот, IV, 1.

7

Статья Кречмера (Kretschmer). См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. II, 1, S. 295.

8

Геродот, IV, 101.

9

Ε. Meyer, op. cit.

10

«Vergangenheit und Gegenwart», 1937, В. XXVII, S. 154.

11

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. III, S. 7.

12

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IV., S. 2191, 2192.

13

Μ. Εbert, Südrussland im Altertum, 1921, S. 108.

14

A. Herrmann, Die Saken und der Skythenzug des Dareios, «Oppenheim-Festschrift», Berlin, 1933, S. 157.

15

Боспор Фракийский — современный пролив Босфор. — Прим. ред.

16

W.J. Beckers, Das rätselhafte Hochgebirge des Altertums, die sogenannten Rhipäen, «Geographische Zeitschrift», 1914, В. XX, S. 556. [Агриппа Марк Випсаний — римский полководец, умерший в 12 г. до н.э. — Ред.]

17

G. Вusоlt, Griechische Geschichte, Gotha, 1895, В. II, 2, S. 523.

18

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. II, 1, S. 940. [См. также В.В. Струве, Дарий I и скифы Причерноморья, «Вестник древней истории», № 4, 1949, стр. 15-28; С.П. Толстов, По следам древнехорезмийской цивилизации, М.-Л., 1948, стр. 107. — Ред.]

1

Сиртис (Большой Сирт, или Сидра) — залив на северном побережье Африки. — Прим. ред.

2

Геродот, II, 32-33.

3

Эсхил, Прометей, строки 809-811, Трагедии, М., 1937.

4

Aristoteles, Meteorologia, I, 13, 21. [«Метеорология» Аристотеля на русский язык не переведена. — Ред.] {Сведения устарели, переведена. OCR.}

5

Plin., N.H., 10, 51; 8, 44. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 254, 255. — Ред.]

6

Помпоний Мела, III, 96. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 236. — Ред.]

7

Orosius, I, 2. [Орозий из Тарракона написал свой труд «История против язычников» вскоре после разорения Рима готами в 410 г. См. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 512-513. — Ред.]

8

Avienus, Descriptio orbis terrae. См. С. Müller, Geographi graeci minores, Paris, 1861, v. II, p. 186.

9

Edrisi, Clima I, pars 4.

10

Авгилы — современный оазис Джало. — Прим. ред.

11

A.L. Hееrеn, op. cit., В. I, S. 152.

12

Гизингер пишет: «Темное, далекое известие о верхнем течении Нигера». См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, Suppl. IV, S. 571.

13

Brockhaus, Konversationlexicon, B. 13, S. 414.

14

H. Treidler, Herodots Reisen und Forschungen in Afrika, Leipzig, 1926, S. 101.

15

Ibidem, S. 101.

16

А. Вrеhm, Tierleben, Leipzig, 1878, В. VII, S. 155.

17

Павсаний, Описание Эллады, I, 33, 6.

18

Геродот, IV, 192.

19

Изображения эти были любезно предоставлены автору Фробениусом (см. рис. 3).

20

Статья А. Германа. См. «Geographische Zeitschrift», 1913, S. 771.

21

Геродот, II, 33.

22

Edrisi, ed. Hartmann, Göttingen, 1796, S. 50.

23

Геродот, IV, 181. Борхардт считает более правильным отнести «солнечные ключи» к оазису Дахле. См. «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1927, S. 201. Автор не видит в этом необходимости. Во всяком случае, известностью пользовался всегда лишь оазис Сива. Впрочем, в данной связи несущественно, какой оазис нужно иметь в виду — Дахле или Сиву.

24

См. стр. 151.

25

A. Staffe, Die Wild- und Haustiere auf den Felsbildern Nordafrikas, «Neue Zürcher Zeitung», 12. September, 1947.

26

Гай Юлий Цезарь, Африканская война, 68. См. «Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне», АН СССР, 1948, стр. 440. [Записки об Африканской войне принадлежат не самому Юлию, а одному из его подражателей, неизвестному по имени, возможно его приближенному военачальнику Гирцию. — Ред.]

27

D.J. Wölfel, Die Hauptprobleme Weiss-Afrikas, «Archiv für Anthropologie», 1941, B. 27, S. 94.

28

Ibidem, S. 99; cp. Plin., N.H., V, 51 (и след.); Помпоний Мела, III, 96; Рtolemäus, I, 33.

29

О. Spengler, Untergang des Abendlandes, В. II, S. 33.

30

A. Herrmann, op. cit., S. 108.

31

D.J. Wölfel, Die Hauptprobleme Weissafricas, «Archiv für Anthropologie», 1941, B. 27, S. 92, 94, 99.

1

Солоент — современный мыс Кантен в Марокко. — Прим. ред.

2

Геродот, IV, 43.

3

Платон, Тимей, 25. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 55. — Ред.]

4

Psеudo-Sкуlах, 112.

5

Aristoteles, Meteorologia, 354b.

6

Феофраст, Исследование о растениях, АН СССР, 1951, стр. 135.

7

Авиен, Морские берега, IV, 6, 4. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 330. — Ред.]

8

Страбон, XVII, 1, § 19.

9

J.H. Thiеl, Eudoxus van Cyzicus, «Mededeelingen der Kon. Nederlandsche Akademie van Wetenschappen, Afd Letterkunde», № 8, S. 4.

10

A. Klotz, Die Fahrt des Persers Sataspes an der Westküste Afrikas, «Klio», 1937, S. 343 (и след.).

11

A. Chevalier, Report sur uno mission, «Nouveau Archive des n issions», Paris, 1912, t. 5, p. 11 (и след.).

12

R. Hennig, Liegen der Erzählung vom Geronnenen Meer geographische Tatsachen zugrunde?, «Geographische Zeitschrift», 1926, S. 62.

13

Статья Свободы. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der Klassischen Allertumswissenschaft, II, В. II, 1, S. 61.

1

Свидетельств древних авторов по этому вопросу нет.

2

Имеются в виду так называемые serrati. См. «Dannenbergs Münzkunde», Leipzig, 1891, S. 115.

3

Manoel de Faria е Sousa, Epitome de las historias portuguezas, Madrid, 1628.

4

Göteborgscke Wetenskap og Witterhets Samlingar», 1778, В. I, S. 106.

5

A. Humboldt, Examen critique de l’histoire de la géographie. Paris, 1836, v. II, p. 237.

6

K. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 498 (примечание 64).

7

J. Μees, Histoire de la découverte des îles Açores, Gent, 1901, p. 24.

8

A. Schulten, Die Inseln der Seligen, «Geographische Zeitschrift», 1926, S. 238.

9

См. «Archivo des Acores», t. III, p. 112.

10

C. Malte-Brun, Précis de la Géographie universelle, Paris, 1819, v. I, p. 596. [Конрад Мальт-Брун (1775—1826) — известный французский географ и публицист, родом датчанин, автор ряда географических трудов, в частности «Обзора всеобщей географии» в 7 томах. На русский язык переведена только часть этого труда. См. «Физическая география, сочинение Мальт-Бруна», СПб., 1831. — Ред.]

11

R. Hennig, Waren die Azoren vor 1432 bekannt? «Petermanns Mitteilungen», 1932, S. 180.

12

G. Jakob, Der nordisch-baltische Handel der Araber im Mittelalter, Leipzig, 1887, S. 53.

13

K. Kretschmer, Die Azoren im «Kartenbild des Mittelalters, «Petermanns Mitteilungen», 1935, S. 52.

14

A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, Β. I, S. 456.

15

О. Vredius, Historiae comitum Flandriae pars prima, Brügge, 1650, p. XLIV (приложение).

16

Op. cit., p. 111-114.

17

«Göttingische Gelehrte Anzeigen», 1936, S. 114.

18

«Geografische Zeitschrift», 1937, S. 32.

19

«Bolletino della Società Geografica Italiana», 1936, p. 2.

20

«Zeitscbrift für Erdkunde», 1936, S. 382.

21

R. Hennig, Ein münzkundriches Schlusswort zur Frage der Karthager auf den Azoren, «Petermanns Mitteilungen», 1937, S. 79.

22

Α. Τhеvеt, Cosmographie universelle, Paris, 1575, v. II, p. 1022.

23

Μees, op. cit., S. 25.

24

Pater José Gumilla, El Orinoco illustrado у defendido, Madrid, 1738, cap. 31.

25

G. Glas, History of the discovery and conquest of the islands, London, 1764.

26

Gumilla, op. cit., v. II, p. 211.

27

См. также R. Hennig, Eine arabische Umdeutung der hellenischen Sage von den «Säulen des Herakles» und ihre Fortwirkung bis auf die Gegenwart, «Archiv für Kulturgeschichte», 1936, В. XXVI, S. 337.

28

Op. cit., S. 228.

29

Lukian, Vera hisloria, lib. I. [см. Лукиан, Правдивая история, Соч., М., 1935. Ф. Энгельс называл Лукиана Вольтером классической древности. — Ред.]

30

Де Гуе прочитал как «муравьи» арабское слово, которое норвежским востоковедом Зейпелем переведено, как «песок», что более подходит к данному случаю.

31

Masudi, Meadows of gold and mines, London, 1841, p. 282. [О знаменитом арабском географе и путешественнике Масуди (X в.) см. И.Ю. Крачковский, Соч., М., 1957, Арабская географическая литература, стр. 171-193. — Ред.]

32

Статья Рейно (Reinaud), «Journal Asiatique» 1844, v. VIII, p. 237, [О прославленном арабском ученом, родом узбеке, Бируни см. И. Ю. Крачковский, указ. соч., стр. 244-270. — Ред.]

33

См. Edrisi, ed. Joubert, p. 93. [См. И.Ю. Крачковский, указ, соч., стр. 281-299. — Ред.]

34

«Dalziels illustrierte Tausend und Eine Nacht», Dresden, S. 73.

35

Godefridus Viterbiensis Pantheon… ex bibl. Joannis Pistori Nidani„ «Germaniae Scriptores», В. II, Regensburg, 1726, S. 59. [Готфрид Витербосский, или Готфрид из Витербо (род. в 1120 г.) — средневековый историк, автор труда «Всемирная история». — Ред.]

36

Conte Santarem, Essai sur l’histoire de la cosmographie et se la earthographie, Paris, 1849, v. I, p. 375.

37

Petrus Alliacus, Imago mundi, Paris, 1930, cap. 52. [Пьер-д’Айи — французский космограф начала XV в. В 1410 г. он закончил свой, труд «Tractatus de imagine mundi», хорошо известный Христофору Колумбу. — Ред.]

38

«Description de l’Afrique etde l’Espagne par Edrisi», Leiden, 1866, p. 1

39

R. Dοzу, Recherches sur l’histoire et littérature de l’Espagne, Leiden, 1881, v. II, p. 329.

40

Халидат — острова Блаженных (Канарские).

41

На карте Пицигано от 1367 г. мыс Бохадор назван «caput finis occidentalis». [Мыс западного конца (света). — Ред.]

42

Petrus Alliacus, Tractatio de concordia discordantium, cap 3.

43

Это название нельзя точно расшифровать. Ср. все-таки с гл. 189.

44

Подробную литературу об источниках этой легенды приводит Бовуа. См. Е. Beauvоis, La grande terre de l’Ouest, «Congreso International de Americanistas», Madrid, 1882, p. 54 (и след.).

45

A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, В. I, S. 454 (и след.).

46

К. Kretschmer, Die Entdeckung Amerikas, Berlin, 1892, S. 156.

47

Damian de Goes, Cronica de Serenissimo Principe D. João, Lisboa, 1567, p. 9 (и след.).

48

«Archivo de Açores», Punta Delgada, 1882, t. II, p. 105 (и след.).

49

Μees, op. cit., S. 26.

50

Antonio Ferreira de Serpa, A ilha de Corvo e sua statua, Arquivo das Colonias», 1930, p. 403.

51

Письменное сообщение д-ра Репке из Ростока.

52

А. Воid, Description of the Azores, London, 1853, p. 317.

53

Pseudо-Аristoteles, De mirabilibus auscultationibus, 136. [См. Феофраст, Исследования о растениях, стр. 135 и 381, примечание 125. — Ред.]

54

О. Krümmel, Die nordatlantische Sargassosee, «Petermanns Mitteilungen», 1891, S. 129.

55

Тимей (IV—III вв. до н.э.) — древнегреческий историк, автор «Истории Сицилии» и других трудов. — Прим. ред.

56

Pseudо-Аristoteles, De mirabilibus auscultationibus, 148.

57

Skуlax, Periplus, 58.

58

А. Брэм, Жизнь животных, СПб., 1895, т. VIII, стр. 111-112.

59

R. Hennig, Теrrae incognitae, Leiden, 1939, В. IV, S. 404, 429.

60

Н. Hartogh Heys von Zouteveen, Haben die Phönizier oder die Carthager Amerika gekannt? «Archiv für Anthropologic», 1874, В. VII, S. 123.

61

K. Schlottmann, Die sogenannte Inschrift von Parahyba, «Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft», 1874, В. XXVIII, S. 481.

62

Ibidem, S. 681.

63

M. Lidzbarski, Handbuch der nordsemitischen Epigraphik, Weimar, 1898, S. 132.

64

F. Сalléja, Note sur une stèle phénicienne, trouvée en Brésil, «Bulletin de la société de géographie d’Alger», 1899, v. IV, p. 209.

65

R. Hennig, Terrae incognitae, Leiden, 1939, В. IV, S. 404 (и след.)

66

«Frankfurter Neue Presse», 25. Juli, 1947.

67

J.F. Lumnius, De extremo Dei judicio et Indorum vocatione libri 3, Venezia–Antwerpen, 1569.

68

J. Winsor, Natural and critical history of America, Boston, 1889.

69

R. Cronau, Amerika, Leipzig, 1892, B. I, S. 102.

70

H. Wullke, Zur Geschichte der Erdkunde, «Jahresbericht des Dresdener Vereins für Erdkunde», 1870, В. VI-VII, S. 26.

71

R. Hennig, Aufhellung eines Rätsels der Pizigano-Karte von 1367, «Forschungen und Fortschritte», August, 1947.

1

Единственный достоверный оригинальный отрывок из утерянного труда Пифея см. Geminos, Elem. astronom.,VI, 8, 9. [Гемин (I в. до н.э.) — греческий астроном, автор труда «Введение в явления природы, или элементы астрономии», который считался одним из лучших астрономических сочинений древности. — Ред.]

2

Диодор Сицилийский, V, 22. [Перевод дан по Хеннигу, так как старый русский перевод этого отрывка архаичен и не соответствует греческому оригиналу. — Ред.]

3

Plin., N.H., II, 99.

4

Это отнюдь не Северный Ледовитый океан, а легендарное море, упоминаемое также в гл. 13, 18 и 19.

5

Plin., op. cit., IV, 104.

6

Plin., op. cit., XXXVII, 11.

7

Страбон, I, 4, §§ 2, 3.

8

По-гречески «αἰωρεῖσθαι», что переводилось большей частью как «парить» или «висеть». Более удачный перевод, по мнению автора, — «качаться, колыхаться» — идет от Кэлера.

9

Там же, II, 4, § 1.

10

Страбон, II, 5, § 8.

11

Подразумеваются, очевидно, сараи, амбары. Так как на юге закрытые тока были не известны, то и это наблюдение свидетельствует о достоверности сообщений Пифея.

12

Страбон, IV, 5, § 5.

13

Аёtius, Placita philos., III, 17. См. Η. Diels, Doxographi graeci, Berlin, 1879, S. 383.

14

Во времена Эвдокса, о которых здесь идет речь, то есть около 360 г. до н.э., небесный полюс находился ближе всего к Бете созвездия Малой Медведицы; в настоящее время он отстоит от Альфы Малой Медведицы лишь на 1°. Тремя звездами, с которыми беззвездный тогда полюс образовывал четырехугольник, были, очевидно, Бета и Альфа Малой Медведицы, а также Альфа Дракона. Точная фиксация полюса по тем временам достойна удивления.

15

Hipparh, Ad Aratum, p. 30. [Цитируемый автором труд величайшего астронома древности Гиппарха (II в. до н.э.) посвяшен рассмотрению ошибок, встречающихся в поэме Арата о звездах. См. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 294-295. — Ред.]

16

Pseudо-Аristoteles, De mundo, 3. [Lorimer, 1913. — Ред.]

17

Диодор Сицилийский, V, 23, 1, 5.

18

Solinus, 22.

19

Раньше многие ученые придерживались мнения, часто высказываемого и поныне, будто уже у Гомера можно найти сведения о Крайнем севере, а именно о продолжительном летнем полярном дне («Одиссея», песнь X, стихи 82-86) и о долгой зимней полярной ночи («Одиссея», песнь XI, стихи 15-19). Однако такое предположение необоснованно и может служить примером полной неспособности некоторых авторов к правильной оценке культурно-исторических, географических и навигационных возможностей. См. R. Hennig, Die Geographie des homerischen Epos, Leipzig, 1934, S. 79 (и след.). До Пифея народы Средиземноморья вряд ли знали Западную Европу дальше 51° с.ш. Великий массилиот сразу отодвинул северную границу до 64°.

20

См. Страбон, II, 4, § 2. [Полибий писал: «…каким образом человек честный, а к тому же бедняк, мог проплыть и пройти столь большие расстояния?» — Ред.]

21

Страбон писал: «Эратосфен доверял Пифею, хотя даже Дикеарх не верил ему» (II, 4, § 2).

22

H. Веrgеr, Geschichte der wissenschaftlichen Erdkunde der Griechen, Leipzig, 1903, S. 335.

23

J. Lelewel, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf dem atlantischen Ozean, Berlin, 1831, S. 33.

24

K. Mannert, Geographie der Griechen und Romer, Nurnberg, 1795, В. I, S. 73.

25

Ibidem, В. II, S. 14.

26

Павсаний, Описание Эллады, X, 8, § 6. [Кримисса — город в Южной Италии. — Ред.]

27

Страбон, III, 5, § 11.

28

W. Siеglin, Entdeckungsgeschichte von England im Altertnm, «Verhandlungen des 7. internationalen Geograpbenkongresses», Berlin, 1899, S. 846.

29

A. Schulten, Tartessos, Hamburg, 1922, S. 47.

30

H. Schaal, Flusschiffahrt und Flusshandel im Altertum, «Festschrift zur 400 Jahres-Feier des Alten Gymnasiums zu Bremen 1528—1928», Bremen, 1928, S. 406.

31

Ibidem.

32

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Alterlums-wissenschaft, В. XIV, 2, S. 2148.

33

В адресованном автору письме Зиглин высказал свое сомнение в том, действительно ли торговый путь через материк между Массилией и Британией, о котором свидетельствует Диодор, уже существовал во времена Пифея. Ведь Аристотель, например, располагал лишь весьма скудными сведениями о внутренней Галлии. Поэтому Зиглин считает, что Пифей отправился в свое путешествие на корабле. Однако это доказательство необоснованно. Находки янтаря неопровержимо доказывают, что уже с 600 г. до н.э. торговые пути Массилии пересекали внутренние области Галлии. Незнание Аристотелем этих областей ничего не доказывает, ибо 200 лет спустя массилиоты еще тщательно хранили в тайне свою торговлю оловом (Страбон, IV, 2, § 1). Напротив, автор считает совершенно невозможным морское плавание массилиотов непосредственно от Массилии до Британии около 350 г. до н.э.

34

«Rheinisches Museum», 1939, В. 88, S. 53.

35

Страбон, III, 2, § 11.

36

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 178.

37

Авиен, Морские берега, 151. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 326. — Ред.]

38

Там же, 472.

39

Диодор Сицилийский, V, 22, 23.

40

«Geographische Zeitschrift», 1928, S. 101, 102.

41

Страбон, II, 4, § 1.

42

Там же, I, 4, § 5.

43

Там же, III, 2, § 11.

44

Там же, IV, 2, § 1.

45

Holder, Altceltischer Sprachschatz, Leipzig, 1896, В. I, S. 1116.

46

A. Fоrbiger, Handbuch der alten Géographie von Europa, Hamburg, 1877 S. 165 (примечание 41).

47

Статья Има. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IV, S. 1218.

48

W. Siеglin, op. cit., S. 856.

49

H. Ζimmer, Über direkte Handelsbeziehungen Westgalliens mit Irland im Altertum, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaft, philologisch-historische Klasse», 1909, S. 363.

50

H. Schaal, op. cit., S. 411.

51

R. Hennig, Die Kenntnis von Britannien im Altertum, «Geographische Zeitschrift», 1928, S. 22, 88.

52

A. Schulten, Avieni Ora maritima, Barcelona–Berlin, 1922, S. 32.

53

Диодор Сицилийский, V, 21.

54

Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 95, 321.

55

Holder, op. cit., В. I, S. 552. [А. Брут («Землеописание известного древним света», СПб., 1830, стр. 322), ссылаясь на Помпония Мелу, дает иное толкование происхождению слова «Британия». Он выводит его от слова brit (раскрашенный) и tania (страна), что означает «страна, жители которой наводят краской пятна на теле». — Ред.]

56

Holder, op. cit., В. I, S. 83. [Автор имеет в виду известную немецкую песенку, начинающуюся словами «В Туле жил да был король…», включенную Гёте в трагедию «Фауст». — Ред.)

57

F. Nansеn, Nebelheim, Leipzig, 1911, В. I, S. 47-76.

58

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 95-137. [См. также Дж.Ο. Томсон, указ. соч., гл. IV, стр. 210-220. — Ред.]

59

L. Вuсh, Reise durch Norwegen und Lappland, Berlin, 1810, S. 293 (и след.).

60

S. Nilsson, Die Ureinwohner des skandinavischen Nordens, Hamburg, 1863, S. 104 (и след.).

61

Старейший литературный источник, в котором Скандинавия рассматривается как возможная часть материка, относится к 1074 г. Это труд Адама Бременского. См. Adam von Bremen, IV, 15 (Asserunt etiam periti locorum a Sueonia terrestri via permeasse quosdam usque in Graeciam). [Считают также, что они проникают из Свеноны сухопутной дорогой вплоть до Греции. — Ред.]

62

О.S. Rеutеr, Das Vorgebirge von Thule, «Forschungen und Fortsehritte», Januar 20, 1938, S. 26 (и след.).

63

F. Jonsson, Landnamabok, Kopenhagen, 1900, S. 92.

64

O.S. Reuter, Germanische Hochseestrassen, «Germanen-Erbe Dezemberheft», 1937, S. 335.

65

H. Winter, Die Erkenntnis der magnetischen Missweisung und ihr Einfluss auf die Kartographie, «Extrait des Comptes-Rendus du Congrès International, de Géographie à Amsterdam 1938», Leiden, 1938, p. 64.

66

Buch, op. cit., B. I, S, 295.

67

К. Kretschmer, Die Katalanische Welfckarfce der Biblioteca Estence zu Modena, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1897, S. 215. Примечательно, что Цезарь тоже утверждал, будто в Ирландии и Англии зимняя ночь длится 30 дней (см. гл. 36).

68

Прокопий Кесарийский, Война с готами, II, 15.

69

Вина за ошибочное отождествление Туле с Шетландскими островами в значительной степени ложится на морскую экспедицию Агриколы, состоявшуюся в 84 г. н.э. (см. гл. 54).

70

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 388.

71

Diсuil, De mensura orbis terrae, VII, 2. [В книге Дикуила «Об измерении Земли», на которую ссылается автор, дается описание различных частей света. — Ред.]

72

L. Vivien dе Saint-Mаrtin, Histoire de la Géographie, Paris, 1873, p. 230.

73

I.H. Bredsdorff, Bidrag til Folklaring af Ptolemaeuses Efteretninger om de nordiske Lande, «Det Skandinaviske Literaturselskabs Skriftem», Kopenhagen, 1824, S. 209.

74

K. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 389.

75

Кonstantin Sphyris, Athen, 1912.

76

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 387, 399.

77

Прекрасные медвежьи шкуры из Норвегии высоко ценятся и в наше время. Достоверные сведения о шкурах белых медведей встречаются впервые в японских источниках не раньше VII в. (См. Florens, Ninongi, Tokio, 1894, книги 12, 26, 29, 69), в европейских — не раньше IX в. («Grønlands Historiske Mindesmaerker», Kopenhagen, 1845, В. III, S. 383). Однако эти шкуры могли быть известны уже в древности, ибо, согласно указаниям Норденшельда, к берегам Северной Норвегии иногда приплывали обломки льдин, на которых попадались белые медведи. См. Nordenskjöld, Die Umseglung Asiens und Europas, Leipzig, 1882, В. I, S. 126.

78

E. Janssens, Histoire ancienne de la mer du Nord, Bruxelles, 1943, p. 28.

79

C. Jullien, Histoire de la Gaulie, Paris, 1908, v. I, p. 62 (примечание 4).

80

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 119.

81

F. Kähler, Forschungen zu Pytheas, «Festschrift des Gymnasiums in Halle», 1903, S. 120.

82

Коsmas, Topographia Christiana, II, 149В. [См. «Книга глаголемая Козьмы Индикоплова», СПб., 1886. См. также Н. Пигулевская, Византия на путях в Индию, АН СССР, 1951, ч. 2, гл. «Козьма Индикоплов». — Ред.]

83

J.W. Beckers. Vom germanisehen Norden, «Geographische Zeitschrift», 1912, S. 504.

84

Werlauff, Bidrag til den nordiske Ravhandels Historie, Kopenhagen, 1835.

85

K. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 495.

86

Кносс — древний город на острове Крит, столица минойского государства в XX в. до н.э. — Прим. ред.

87

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921, S. 120.

88

M. Foerster, Stummer Handel und Wielandsage, «Archiv für das Studium der neucren Sprachen», 1907, B. 119, S. 308.

89

O. Scheel, Frühgeschichte Schlesvvig-Holsteins bis 1100, Neumünster, 1939, S. 66.

90

См. G. Frenssen, Otto Babendiek, 1926. — Прим. ред.

91

H. Philipp, Geographie des Erdkreises von Pomponius Mela, «Voigtänders Quellenbüchern», B. 31, S. 51.

92

Автор имеет в виду западное побережье Земландского полуострова (Калининградская область РСФСР), до второй мировой войны входившего в состав Восточной Пруссии. До сих пор это побережье остается крупнейшим месторождением янтаря. — Прим. ред.

93

J. Leiewel, op. cit., S. 55.

94

Κ. Ζeuss, Die Deutschen und ihre Nachbarstämme, München, 1837, S. 270.

95

так. OCR.

96

L. Vivien de Saint-Mаrtin, op. cit., p. 107.

97

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 479.

98

Detlefsen, op. cit., S. 9 (и след.)

99

K. Müllenhоff, op. cit., В. I, S. 481.

100

Статья Муха. См. «Zeilschrift für deutsches Altertum», 1924, S. 103.

101

W.J. Beckers, Die Völkerschaf ten der Teutonen und Kimbern, in dor neueren Forschung, «Rheinisches Museum für Philologie», 1939, B. 88, S. 57.

102

Detlefsen, op. cit., 12; W.J. Beckers, Vom germanischen Norden in seiner früheslen Zeit: Wattenzone-Mentonomon-Abalus, «Geographische Zeitschrift», 1911, В. XVII, S. 665; R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 90 (и след.).

103

R. Hennig, Terrae incognitae, Leiden, 1936, В. I, S. 134.

104

Е. Wasmund, Der unterseeische Rücken von «Südstrand» zwischen Helgoland und Eiderstedt, «Geologie der Meere und Binnengewässer», В. I, S. 35.

105

R. Hennig, Terrae incognilae, Leiden, 1938, В. III, S. 368.

106

Эйдерштедт — полуостров к северу от устья реки Эйдер. — Прим. ред.

107

Wasmund, op. cit., S. 36; W. Wetzel, Miozäner Bernstein im Westbaltikum, «Zeitschrift der Deutschen Geologischen Gesellschaft», 1939, B, XCI, S. 818.

108

Nielsen, Liber census Daniae, Kong Valdemarden Andens Jørdebog, Kopenhagen, 1873.

109

F. Müller, O. Fischer, Alt-Nordstrand, Berlin, 1936, S. 24.

110

Сh. Delff, Wo sind die Bernstein-Nordsoeinseln des Altertums geblieben? «Jahrbuch des Hoimatbundes «Nordfriesland», 1936, B. 23, S. 126.

111

Подробное обсуждение вопроса об Эридане, основанное на новейших исследованиях, см. R. Hennig, Von rätselhaften Länder, Leipzig, 1945.

112

Κ. Andrée, Die Herkunft des Nordsee-Bernsteins, «Forschungen und Fortschritte», 20. Mai-1. Juni 1942, S. 156.

113

Κ. Μаасk, Urgeschichte des schleswigholsteinischen Landes, Kiel, 1860, S. 64 (и след.).

114

Κ. Andrée, op. cit., S. 156.

115

Κ. Μаасk, Der bernsteinführende Eridanus der Alten, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1868, B. 3, S. 22.

116

«Zeitschrift für Ethnologie», 1890, B. 22, S. 270.

117

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, Кар. «Der Bernsteinfluss Eridanus», München, 1925, S. 92.

118

Овидий Назон, Метаморфозы, М.–Л., 1937, II, 360.

119

О. Jessen, Die Verlagerung der Flussmündungen und Gezeitentiefs an der festländiscben Nordseeküste in jungalluvialer Zeit, Stuttgart, 1922, S. 127.

120

H. Sсhütte, Krustenbewegungen an der deutschen Nordseeküste, «Aus der Heimat», Stuttgart, 1927.

121

Н. Sсhüttе, op. cit., S. 347.

122

К. Gripp, Ε. Dittmer, Die Entstehung Nord-Frieslands, «Naturwissenschaften», 1941.

123

Автор имеет в виду один из отрезков четвертичного времени (около 7800—6900 гг. до н.э.), связанный с существованием на месте современного Балтийского моря пресноводного Анцилового озера, отделенного от Атлантического океана перемычкой в районе Ютландского полуострова. После погружения Ютландского «моста» на месте озера образовался залив океана — Литториновое море. — Прим. ред.

124

К. Gripp, Ε. Ditter, op. cit., S. 580. (с картой).

125

H.L. Ηeсk, Ein zerstörtes «Helgoland» im Watt vor St. Peter, «Nordfriesland», 1935, S. 79.

126

J. Hermann, Appendix zu Schweighäusers Polybius, Com. VIII, Leipzig, 1794, S. 116.

127

Kähler, op. cit., S. 19 (и след.).

128

F. Netolitzky, Die Atlantiszeit, «Welt als Gescbicn.te», 1935, В. I, S. 515.

129

Pseudо-Аristoteles, De mirabilibus auscultationibus, 168.

130

R. Hennig, Der Rhein als Bernsteinweg des Altertums, «Petermanns Mitteilungen», 1942, S. 53.

131

Тацит, Соч., СПб., 1886—1887, Германия, 3. [Тацит, Корнелий (55—120 гг. н.э.) — римский историк. Отрывок из «Германии» см. также М.С. Боднарский, Античная география, стр. 263-275. — Ред.]

132

R. Hennig, Zur Asciburgium-Frage, «Rheinische Vierteljabrsblätter», 1942, В. XI, S. 252.

133

R. Hennig, op. cit., K. Andrée, Miozäner Bernstein im Westbaltikum und an der Nordsee, «Petermanns Mitteilnngen», 1942, S. 178.

134

K. Kersten, Bericht über die Tätigkeit der Provinzialstelle für vor- und frühgeschichtliche Landesaufnahme und Bodendenkmalpflege in Schleswig-Holstein, «Nachrichtenblatt für die deutsche Vorzeit», 1938, S. 3.

135

K. Andrée, op. cit., S. 178.

136

Название Хельвег (Hellweg) неоднократно толковалось ошибочно; поскольку так принято называть любую древнюю дорогу через материк, то, возможно, верно предположение Вильдшрея (Wildschrey), что это слово означает лишь «большая дорога», при этом «helb применяется в том же старом значении, что и в оборотах речи «helle Haufen», «helle Freude», «heller Unsinn», что означает «большая груда», «большая радость», «большая глупость».

137

A. Berthelot, Festus Avienus, Paris, 1934, p. 62.

138

См. Страбон, II, 4, § 1.

139

A. Schulten, Fontes Hispaniae antiquae fasc, Barcelona, 1925, t. II, p. 81.

140

К. Müllenhoff, op. cit., В. I, S. 389.

141

«Programm des Gymnasiums zu Marburg an der Dram, 1904, 1905.

142

Халлиген — мелкие песчаные островки, возвышающиеся над ваттами к северу от полуострова Эйдерштедт. — Прим. ред.

143

Ватты — мелководье, осушаемое во время отлива; марши — бывшие участки морского дна, отвоеванные человеком у моря при помощи плотин и отличающиеся плодородными почвами. — Прим. ред.

144

Страбон, I, 104.

145

Диодор Сицилийский, V, 21.

146

«Petermanns Mitteilungen», 1928, S. 136 (и след.).

147

F.A. Ukert, Geographie der Griechen und Römer, Weimar, 1816, В. I, S. 81.

148

A. Berthelot, Festus Avienus, Paris, 1934, p. 62.

149

Плутарх, Цезарь, гл. 23: «Описанный как неслыханно большой остров, который многие считают вымыслом».

150

Платон, Тимей, гл. 24.

151

Dicuil, De mensura orbis terrae, p. 50: misi Britannia insula amplitudine nomen orbis alterius mereatur».

152

J. Schoo, Het barnsteeneiland Austeravia en de Barnsteenrivier Eridanus, «Tijdschrift Kon. Ned. Aardrijkskundig Genootschap», 1933, S. 12 (и след.).

153

Adam von Bremen, IV, 16; IV, 38.

154

Cleomedes, Cyclice theoria, I, 7. [Клеомед — греческий астроном, автор труда «Циклическая теория небесных тел», в которой, в частности, описан предложенный Эратосфеном метод измерения земного шара. См. Дж. О. Томсон, указ, соч., стр. 211, 306. — Ред.]

155

«Grønlands Historike Mindesmaerker», 1845, В. III, S. 383.

156

Статья Перца. См. «Mon. Germ. Hist. SS.», В. 29, S. 413.

157

«Thule», В. 17, S. 219.

158

K. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Nürnberg–Leipzig, 1795—1825, S. 74.

159

Cleomedes, Cyclice theoria, I, 7.

160

См. Дж.О. Томсон, История древней географии, М., 1953. стр. 217-218.

161

Статья Хампля. См. «Gnomon», 1950, В. 22, S. 354.

1

Танаис — это Дон. Здесь же имеется в виду Сыр-Дарья, которую прежде принимали за верхнее течение Дона (см. гл. 25).

2

Это неправильное указание можно объяснить лишь тем, что некогда название «Кавказ» распространялось на все горы юга Центральной Азии и что даже еще Птолемей принимал Аральское море за часть Каспийского (Гирканского) моря.

3

Эти отождествления, которые можно считать достоверными, принадлежат Стейну. A. Stein, Zum Feldzug Alexanders des Grossen an der NW-Grenze Indiens, «700–Jahr-Festschrift der Dresdener Kreuzschule», 1926, S. 65-69. [Марк Аврелий Стейн — английский археолог, совершивший три путешествия по Центральной Азии (в 1901—1902, 1906—1908, 1912—1916 гг.) и написавший ряд трудов по исторической географии этого района. О нем см. Дж. Бейкер, указ. соч., стр. 355, 357. — Ред.]

4

Тот факт, что жителей Средиземноморья поражало неизвестное им явление приливов и отливов, сообщают и другие источники. См. гл. 35 (о походах Цезаря) и гл. 40 (о Друзе), а также сообщение Полибия о приключениях римского флота в заливе Габес, где приливо-отливное течение выражено слабо. См. Полибий, I, 39.

5

Арриан, Анабасис Александра, III, 30; VI, 30. [Перевод здесь дан по тексту Хеннига, несколько расходящемуся с имеющимися русскими переводами. См. Арриан, Анабасис Александра, Ташкент, 1912; Арриан, Походы Александра, СПб., 1837. — Ред.]

6

Страбон, XV, 2, § 10.

7

Н. Berve, Das geographische Weltbild Alexanders des Grossen, «Forschungen und Fortschritte», 1942, S. 185.

8

Статья Германа. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, 11, В. II, 2, S. 1679.

9

Hekataeus, Fragmenta (ed. Klausen), S. 174 (и след.).

10

Страбон, I, 2 § 37.

11

«Одиссея», песнь IV, стих 84.

12

Там же, песнь III, стихи 321-322.

13

Н. Berve, op. cit.

14

А. Гумбольдт, Космос, часть 2, стр. 147-148.

15

С. Ritter, Alexanders Feldzug am Indischen Kaukasus, «Abhandlungen der Berliner Akademie der Wissenschaften», 1829, S. 150.

16

H. Berve, op. cit.

17

Эсхил, Персы, 306, 718, 732. [См. Эсхил, Трагедии, Μ.–Л., 1937. — Ред.]

18

A. Stеin, The site of Alexanders passage of the Hydaspes and the battle with Poros, «Geographical Journal», 1932, v. LXXX, p. 36.

19

Чандрагупта (греческое — Сандракотта) — основатель обширного государства в Северной Индии, родоначальник новой династии Маурья (321—297 гг. до н.э.). После ухода Александра из Индии возглавил освободительное движение, направленное против греков. См. В.И. Авдиев, указ. соч., стр. 602-607. — Прим. ред.

20

Арриан, Анабасис Александра, V, 26.

21

Арриан, Анабасис Александра, VII, 1 (ср. стр. 215).

22

F. Heichelheim, Strukturprobleme des Alexanderreiches und des Reiches des ersten Kalifen, «Chronique d’Egypte», 1932, p. 172.

23

См. W. Reese, Die griechischen Nachrichten über Indien bis zum Feldzug Alexanders, Leipzig, 1914.

24

A. Le Соq, Auf Hellas Spuren in Ost-Turkistan, Leipzig, 1926.

25

Гораций, Оды, I, 22.

26

С. Lassen, Zur Geschichte der griechischen und indoskythischen Könige in Baktrien, Kabul und Indien, Bonn, 1838, S. 230 (и след.). См. также «Indische Altertumskunde», Bonn, 1844—1861, В. II, S. 302.

27

Статья Керста. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Allertumswissenschaft, В. I, S. 1434.

28

См. А. Гумбольдт, Космос, часть 2, стр. 153. [Отметим, что не все исследователи так высоко оценивают научно-географическое значение походов Александра Македонского, как Гумбольдт и Хенниг. Так, академик Бартольд придерживался противоположного мнения. См. В.В. Бартольд, История изучения Востока в Европе и России, 1925, стр. 42 — Ред.]

29

Гомер, Одиссея, песнь IV, стих 84.

30

Гомер, Илиада, песнь III, стихи 3-7.

1

Рас-Мусандам — мыс на полуострове Мусандам, вдающемся со стороны аравийского берега, то есть с юга, в Ормузский пролив. — Прим. ред.

2

Арриан, Анабасис Александра, VII, I, 20.

3

То есть 326 г. до. н.э., но, видимо, временем отправления надо считать 325 г. См. стр. 226. — Прим. ред.

4

«Гавань Александра» соответствует по местоположению современному порту Карачи. — Прим. ред.

5

Стадии Неарха значительно короче, чем обычные греческие. См. специальную работу Нёйберта, цитируемую в примечании 5 на стр. 226

6

Багисары обычно отождествляют с заливом Ормара. — Прим. ред.

7

Гадросии, или гедрозии, — население местности, приблизительно соответствующей современному Иранскому Белуджистану; Кармания — современный Лурестан. — Прим. ред.

8

Арриан, Индия, III, XX-XLII, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 332, 245-262.

9

Арриан, Анабасис Александра, V, XXVI.

10

Гомер, Одиссея, песнь XI, стихи 157-158.

11

Страбон, XV, 1, § 25; XVI, 3, § 7.

12

Так в книге. OCR.

13

Plin., N.H., VI, 21.

14

Плутарх, Александр, 68, 76. [См. «Плутарховы сравнительные жизнеописания славных мужей», 1828, стр. 197, 215. — Ред.]

15

Н. Вrеtzl, Botanische Forschungen des Alexanderzuges, Leipzig 1903, S. 78.

16

Арриан, Индия, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 223.

17

«Kliо», Beiheft 37, No. 61, S. 99. Ср. со статьей Берве. См. Ρаuly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XVI, 2, S. 2132.

18

H. Berve, Das geographische Weltbild Alexandres des Grossen, «Forschungen und Fortschritte», 1942, S. 185 (и след.).

19

J. Papastaphon, Amphipolis, Geschichte und Prosographie, «Klio», Beiheft 37, Leipzig, 1936, S. 112, 135.

20

Английский король Альфред Великий (IV в. н.э.) перевел текст «Истории против язычников» Орозия и составил описание ряда путешествий, предпринятых в его время к Балтийскому и Белому морям. — Прим. ред.

21

Принц Генрих, по прозвищу «Мореплаватель» (1394—1460), — португальский инфант, организатор экспедиций вдоль берегов Африки для отыскания пути в Индию. — Прим. ред.

22

Н. Bervе, op. cit., S. 186.

23

A. Burnes, Travels into Bokhara, London, 1834, v. I, p. 59.

24

H. Вerger, Geschichte der wissenschaftlichen Erdkunde der Griechen, S. 72 (примечание 9).

25

Арриан, Анабасис Александра, VI, 28, 6.

26

См. также М. Neubert, Die Fahrt Nearchs nach den konstanten Stadion, «Petermanns Mitteillungen», 1928, S. 136.

27

W. Vinсеnt, The voyage of Nearchus from the Indus to the Euphrates, London, 1797.

28

H. Bretzl, op. cit., S. 59.

29

Так в книге. Не знаю, как правильно. OCR.

30

M. Neubert, Die Fahrt Nearchs nach dem konstanten Stadion, «Petermanns Mitteilungen», 1928, S. 136.

31

С.Н. Dörnеr, Deutsche Ausgabe von Arrians Werken, Stuttgart, 1832, В. II.

32

Appиaн, Индия, XXI, 12.

33

W. Tomaschek, Die Küstenfahrt Nearchs von Indus bis zum Euphrat, «Sitzungsberichte der Wiener Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1890.

34

H. Bretzl, op. cit., S. 36.

35

W. Christ, Geschichte der griechischen Literatur, München, 1890, S. 313; Η. Εndres, Geographischer Horizont und Politik bei Alexander dem Grossen in den Jahren 330—323, Würzburg, 1924.

36

Плутарх, Александр, 68.

37

Н. Bretzl, op. cit., S. 143.

38

Papastaphon, op. cit., S. 60 (и след.).

39

P. Wendland, M. Pohlenz, Einleitung in die Altertumswissenschaft, Leipzig, 1924, В. I, S. 146.

40

«Klio», 1936, XXIX, S. 306.

41

Страбон, XV, 1, § 20. [Страбон приводит много высказываний Неарха о различных природных явлениях, например о разливах индийских рек, о приливах и отливах моря и т.д. — Ред.]

1

Kautilya, Arlhasastra, «Sitzungs-Bericlite der Preussischen Akademie der Wissenschaften. philologisch-historische Klasse», 1911, S. 961. [См. В.И. Кальянов, Артхашастра, политико-экономический трактат древней Индии, «Вестник древней истории», 1939, № 2, стр. 95-101. Следует отметить, что некоторые индологи склонны относить «Артхашастру», труд, приписываемый ученому брахману Каутилье, не к IV—III вв. до н.э., а к III в. н.э. Поэтому утверждение Хеннига о том, что прямые связи Индии с Китаем начались в III в. до н.э., спорно. См. В.И. Кальянов, О датировке Артхашастры, «Вестник древней истории», 1953, № 3, стр. 196-208. — Ред.]

2

«Книга пророка Исайи», гл. 49, стих 12.

3

«Encyclopaedia Biblica», t. IV, p. 4643.

4

P. Pelliot, L’origine du nom Chine, «T’oung pao», 1912, v. XIII; A. Herrmann, Loulan, Leipzig, 1931, S. 47.

5

F. Кrause, Geschichte Ostasiens, Göttingen, 1925, В. I, S. 326 (и след.).

6

«Göttinger gelehrte Anzeigen», 1932, S. 363.

7

«Книга Марко Поло», М., 1955, кн. III, гл. 4, стр. 173.

8

F. Richthofen, Vorlesungen über allgemeine Siedlungs- und Verkehrsgéographie, Berlin,1908, S. 251.

9

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 505; Ε. Τiessen, China, «Bibliothek der Länderkunde», Berlin, 1902, B. 10/11, I, S. 88.

10

См. Псeвдo-Aрриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 64, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 281. — Прим. ред.

11

Н. Jacobi, Sprach- und Literaturhistorisches aus dem Kautiliya, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1911, S. 954.

12

H. Jасоbi, op. cit., S. 961.

13

Parisеt, Histoire de la soie, Paris, 1862, v. I, p. 62.

14

P. Pelliоt, pp. cit., p. 727.

15

H. Jacobi, Über die Echtheit des Kautiliya, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1912, S. 832.

16

P. Pelliоt, op. cit., p. 733, 735.

17

B. Laufer, The name China, «T’oung pao», 1912, v. XIII, p. 719.

18

«Marineers’s Mirror», v. XI, p. 348; v. XIII, p. 293.

19

F. Richthofen, China, Berlin, 1870, В. I, S. 503.

20

J.F. Davis, The Chinese, London, 1844, v. III, p. 14.

21

«Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1913, S. 553.

22

Ibidem, S. 771.

23

Статья Германа. См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. II, 2, S. 1681.

24

В этой связи заслуживает особого внимания тот факт, что Каутилья, упоминает «ленты из Китая» (Сinа), а грек Неарх почти одновременно — «ткани серов».

25

Plin., N. Н., XXXVII, 6.

26

К. Риттер, История землеведения и открытий по этому предмету, СПБ, 1854, стр. 80.

1

Plin., N.H., VI, 49.

2

См. А.Б. Дитмар, К истории вопроса о границе между Европой и Азией, «Ученые записки Ярославского государственного педагогического института», вып. XX, часть 1, стр. 35-37. — Прим. ред.

3

Н. Berve, Das geographisehe Weltbild Alexanders des Grossen, «Forschungen und Fortschritte», 1942, S. 185.

4

Tzеtzеs, Chiliades, VII, 700. [Отрывок из текста Цеца, в котором речь идет о каспийцах, см. В.В. Латышев, Известия древних писателей о Скифии и Кавказе, «Вестник древней истории», 1949, № 4. — Ред.]

5

A. Rehm, Inschriften von Milet, Berlin, 1913, В. I, S. 262.

6

C. Müller, Fragmenta Historicorum Graecorum, Paris, 1841, v. II, p. 444.

7

«Схолии Аполлония Родосского», IV, 321.

1

При оценке этих слишком больших чисел следует иметь в виду, что понятие «Индия» в древности было гораздо более широким, чем в настоящее время.

2

Звезда Арктур в созвездии Волопаса. — Прим. ред.

3

Диодор Сицилийский, II, 216-220. [Перевод дан по тексту Хеннига, который точнее и ближе к оригиналу, чем старый русский перевод Алексеева. — Ред.]

4

Арриан, Анабасис Александра, V, 6, 2.

5

Река Меандр — современный Большой Мендерес — Прим. ред.

6

Невероятное преувеличение! 100 стадий — это почти 20 км, между тем максимальная ширина Ганга не превышает 5 км, то есть 27 стадий.

7

Арриан, Индия, IV, 2; V, 1; VII, 1; X, 5. [«Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 232, 233, 235, 238. — Ред.]

8

О «шерстяных деревьях», растущих в Индии, древние греки впервые узнали от Геродота (см. «История», III, 106), который писал: «Дикорастущие деревья приносят здесь в виде плода род шерсти, по красоте и доброкачественности превосходящей овечью шерсть; индийцы приготавливают из нее одежду». Эти «шерстяные деревья» — несомненно, хлопчатник, с которым греки не были знакомы. Страбон, говоря со слов Неарха (XV, 1, § 20) о шерсти, добываемой из древесной коры, вероятно, имеет в виду тутовое дерево, листьями которого питается тутовый шелкопряд. — Прим. ред.

9

Сравните с этой сказкой материал гл. 10, стр. 95, 102. «Роющие золото муравьи» — чистейшие травоядные, вполне безобидный вид сурков.

10

Страбон, XV, 1, § 2,4, 20, 37, 44. Сходный по смыслу отчет есть у Арриана (Индия, XV, 5-7) и у Диона Хрисостома (Oratio, 35).

11

Plin., N.H., VI, 22, 58; VII, 2; VIII, 14.

12

Плутарх, О лице, видимом на диске Луны, XXIV, «Филологическое обозрение», 1894, т. VI, части 1-2. [Это сочинение принадлежит не римскому историку Плутарху, а неизвестному писателю II в. н.э., которого принято называть Псевдо-Плутархом. — Ред.]

13

Antigonus Caryth, 147. [Антигон Каристский (III в. до н.э.) — ученый-грамматик и автор фантастических рассказов. Сохранившиеся отрывки из его произведений см. «Rerum naturalium scriptores graeci minores», Leipzig, 1877. — Ред.)

14

Aelian, De natura animalium, VIII, 7; XVI. [Клавдий Элиан (II в. до н.э. — III в. н.э.) — греческий писатель. Отрывки из его труда «О природе животных» см. R.Hercher, De natura animalium, libri XVII, Varia historia epistolae – fragmenta, Leipzig, 1864-1866, v. I-II. — Ред.]

15

А. Гумбольдт, Космос, часть 2, стр. 157.

16

Державу Чандрагупты принято называть империей Маурьев, часть которой составляла Магадха. — Прим. ред.

17

Аппиан Александрийский, Сирийские дела, 55. См. «Вестник древней истории», 1946, № 4, стр. 231-326. [Аппиан (II в. н.э.) — римский историк, родом грек, автор ряда исторических сочинений, истории испанских войн, войн с Ганнибалом, войн в Африке, в Сирии и др. — Ред.] Юстин, Всеобщая история, извлеченная из бытописаний Трога Помпея, СПб., 1898, XV, 4, 12. [Новый перевод см. «Вестник древней истории», 1954, № 2-4; 1955, № 1. — Ред.]

18

Страбон, II, 1, § 9. [Амитрагхата, то есть убийца недругов, прозвище сына и преемника Чандрагупты-Биндусара. — Ред.]

19

Plin., N.H., VI, 22.

20

Диодор Сицилийский, 17, 93; Плутарх, Александр, 62; Квинт Курций, IX, 2, 1-3. [Квинт Курций (I в. н.э.) — римский историк, автор «Истории Александра Македонского» в 10 книгах, дошедшей до нас в неполном виде. Имеются русские переводы С.П. Крашенинникова (1794 г.) и А. Мартоса (1819 г.) — Ред.] См. также E. Meyer, Alexander und der Ganges, «Klio», 1917, В. XXI, S. 183.

21

Plin., N.H., 37, 39.

22

Статья Кислинга. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IX, 1, S. 329.

23

F. Susemihl, Geschichte der griechischen Literatur in der Alexandrinerzeit, Leipzig, 1891, В. I, S. 548.

24

C. Montgomerie, Trans-Himalayan explorations, «Journal oi the Royal Geographic Society», 1869, p. 152. Cp. Ο. Ρesсhоl, Abhandlungen zur Erd- und Volkerkunde, Leipzig, 1877, S. 43 (и след.).

25

А. Гумбольдт, Космос, часть 2, стр. 148 и примечание 79 на стр. 399-400.

26

«Ригведа» — древнейший памятник древнеиндийской литературы, собрание религиозных и лирических гимнов, относится к периоду родового строя; «Махабхарата» — знаменитый индийский эпос. Создание этой поэмы приписывается легендарному мудрецу Кришне-Двайпаянсу. Полный прозаический перевод первой книги «Махабхараты» издан АН СССР в 1950 г. — Прим. ред.

27

Страбон, XV, 1, § 28.

28

Sсhwanbeck, Megasthenis Indica, Bonn, 1846 (диссертация).

29

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XV, S. 230 (и след.).

1

Арриан, Анабасис Александра, VII, 16, 2.

2

Страбон, II, 1, § 17; XI, 6, § 1.

3

М. Reinaud, Relation des voyages faits par les Arabes et les Persans dans PInde et la Chine dans le 9-e siècle de l’ère chrétienne, Paris, 1845, v. II, p. 46.

4

Геродот, I, 202.

5

Ptоlemäus, V, 9, 7.

6

Аммиан Марцеллин, История, XXIII, 6.

7

Возможно, что встречающееся у Птолемея (VI, 12, 3) название «Oxianus lacus», которое точно еще не раскрыто, следует отнести к Аральскому морю.

8

Арриан, Анабасис Александра, VII, 16, 2.

9

В. Niеsе, Geschichte der griechischen und makedonischen Staaten, Gotha, 1893, В. I, S. 182.

10

Sic! – OCR.

11

К. Neumann, Die Griechen in Skythenland, Berlin, 1855, S. 183.

12

«Notice et extraits des manuscrits», Paris, 1810, v. VII, p. 13. (Об истории этого заблуждения см. стр. 284.) См. также A. Humboldt, Asie centrale, Paris, 1843, v. II, p. 162.

13

«Berliner Philologische Wochenschrift», 1915, S. 1218.

14

«Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1918, S. 70.

15

Следует учитывать, что раньше уровень Каспия был выше, чем теперь, и на месте современной низменности к северу от полуострова Бузачи простирался большой залив (Мертвый Култук). Копии с различных карт Каспийского моря, начиная от Гекатея и кончая современными, см. Д.М. Лебедев, География в России петровского времени, АН СССР, 1950, стр. 222-223. — Прим. ред.

16

К. Neumann, Die Fahrt des Patrokles auf dem Kaspischen Meer und der alte Lauf des Oxos, «Hermes», 1884, S. 179 (и след.).

17

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. X, 2, S. 2283.

18

Статья Филиппа. См. «Berliner Philologische Wochenschrift», 1915, S. 1218, 1219.

19

Страбон, XI, 6, § 1 [Об Узбое см. А.С. Кесь, Русло Узбоя и его генезис, «Труды Института географии АН СССР», 1939, вып. 30. — Ред.]; Plin., N.H., VI, 52.

20

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft; В. X, 2, S. 2282; «Petermanns Mitteilungen», 1930, S. 287.

21

Статья Вальтера. См. «Petermanns Mitteilungen», 1898, S. 211.

22

R. Hennig, Die Ursache des Glaubens an eine adriatische Mündung der Donau, «Rheinisches Museum», 1932, S. 204, 207, 208.

23

«Hermes», 1884, S. 176.

24

H. Wagner, Patrokles am Kara Bugas? «Göttingen Nachrichlen», 1885, S. 209.

25

Plin., N.H., VI, 58.

26

F. Susemihl, Geschichte der griechischen Literatur in der Alexandrinerzeit, Leipzig, 1891, В. I, S. 658.

1

Диодор Сицилийский, III, 18. [Перевод дается по Хеннигу. — Ред.]

2

Agatharchides, De mari Erithraeo, 85. [«Перипл Эритрейского моря» Агафархида Книдского (II в. до н.э.) дошел до нас только в отрывках. См. С. Müllеr, Geographie graeci minores, 1885, v. 1, p. 111-195. — Ред.]

3

Страбон, XVI, 4, § 5, 7; XVII, 1, § 2; XVII, 2, § 3; XVII, 1, § 5.

4

Plin., N.H., II, 75; VI, 30, 183, 194.

5

Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, III, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 265.

6

Athenaios, Deipnosophistai, VIII, 345е.

7

«Он» может относиться только к царскому посланнику Эвмеду, который в стеле не упоминается. Ранее шла речь о «первом генерале Его Величества», который вел «большие корабли» вниз по Красному морю.

8

Надпись на стеле Пифона по Генриху Бругшу. См. Н. Brugsch, Die Pithomstele, «Zeitschrift für äegyptische Sprache und Altertumskunde», B. 32, S. 74 (и след.). Текст со стр. 85, 86.

9

Надпись на передней стороне Адулисского монумента (Monumentum Adulitanum) по Козьме Индикоплову.

10

A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, В. I, S. 54 (и след.).

11

R. Arnold, Das Verbreitungsgebiet der Elefanten zu Beginn der historischen Zeit, «Zeitschrift für Säugetierkunde», 1944, B. 17.

12

H. Schäfer, Von ägyptischer Kunst, Leipzig, 1930 (рис. 122, 124).

13

G. Rоeder, Aus dem Leben vornehmer Ägypter, von ibnen selbst erzählt, Leipzig, 1912; E. Meyer, Geschichte des Altertums, Stuttgart, 1901, В. I, S. 263.

14

W. Lоtz, Die Inschriften Tiglat Pilesars I, Leipzig, 1880; H. Lhоtzky, Die Annalen Asurnazipals, München, 1885.

15

A. F. Sсhасk, Heldensagen des Firdusi, Berlin, 1851. [Фирдоуси Абуль Касим (934—1020) — великий арабский поэт, родом таджик, автор гениальной эпопеи «Шахнамэ», в которой изложена история таджикского народа с древнейших времен. — Ред.]

16

В. Arnold, op. cit.

17

Сообщение профессора Арнольда в письме от 16 января 1944 г.

18

С. Müllеr, Geographi graeci minores, Paris, 1885, v. I, p. 1; Геродот, III, 114; IV, 191.

19

Геродот, IV, 186.

20

Платон, Критий, 114А. Ср. А. Bergеr, Elefanten auf Atlantis, «Petermanns Mitteilungen», 1927, S. 143.

21

Письменное сообщение проф. Арнольда (см. выше).

22

«Reallexikon der Vorgeschichte», В. V, S. 55.

23

H. Schliemann, Troja, Leipzig, 1883 (рис. 124).

24

D. Fimmen, Die kretisch-mykenische Kultur, Leipzig–Berlin, 1921, S. 120.

25

Гомер, Илиада, IV, 141; V, 576 (и след.); Одиссея, IV, 67 (и след.); XVIII, 196; XIX, 55 (и след.); XIX, 564 (и след.); XXI, 5 (и след.); XXIII, 195 (и след.).

26

A. Kiekebusch, Deutsche Vor- und Frühgeschichte, Leipzig, 1935, S. 79.

27

«Reallexikon der Vorgeschichte», В. V, S. 55.

28

Статья Штейндорфа. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischer Altertumswissenschaft, В. V, S. 2322.

29

Aelian, Hist. anim., XVII, 29.

30

Геродот, III, 114; IV, 191.

31

Арриан, Анабасис Александра, V, 3.

32

Agatharchides, De mari Erythraeo, 56.

33

U. Коеhlеr, Zur Geschichte Ptolemaios II Philadelphus, «Sitzungs-Berichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften, philologisck-historische Klasse», 1895, S. 965.

34

K. Wolffhart-Lycosthenes, Chronicon prodigiorum ac ostentorum, Basel, 1557.

35

Страбон, XVII, 2, § 2-3.

36

Кlearсh, Fragrnente, 74; см. «Athen», VIII, 345Е.

37

Реконструированное изображение памятника с текстом см. Bernard de Montfаuсоn, Patrum et scriplorum Graecorum… nova collectio, Paris, 1708, v. II, p. 141 (и след.), 189.

38

К. Mannert, Geographie der Griechen und Romer, Leipzig, 1825, В. X, 1, S. 140.

1

Plin., N.H., VI, 58.

2

J. G. Droysen, Geschichte des Hellenismus, Gotha, 1878, B. III, 1, S. 80, 81.

3

A. G. Rооs, De Grieken en Indiё, «Tijdschrift van Geschiedenis», 1937, B. LII, S. 239.

1

Plin., N.H., V, 1, § 9-10. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 253; в некоторые названия внесены изменения по сравнению с переводом, приведенным у Боднарского. — Ред.]

2

Павсаний, Описание Эллады, I, 23, 5.

3

«Index Stoicorom». См. С. Cichorius, Panaitios und die attische Stoiker-Inschrift, «Reinisches Museum für Philologie», 1908, B. 63, S. 220.

4

Полибий, Всемирная история в сорока книгах, М., 1890—1899, III, 35.

5

Гай Юлий Цезарь, Галльская война, IV, 20, Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о гражданской войне, АН СССР, М.–Л., 1942.

6

Имеется в виду римский консул и полководец Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший, разрушивший Карфаген в 146 г. до н.э. — Прим. ред.

7

J. Lеlеwеl, Die Entdeckungen der Carthager und Griechen auf dem Atlantischen Ozean, Berlin, 1831, В. XIII, S. 104.

8

Статья Руге. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyciopadie der klassischen Altertumswissenschaft, В. II, S. 2119.

9

C. Cichorius, op. cit., S. 197.

10

E. Norden, Germanische Urgeschichte, Leipzig, 1934, S. 32.

1

Давань — Ферганская долина. — Прим. ред.

2

Хань — название династии, правившей в Китае с 206 г. до н.э. по 221 г. н.э.; в данном случае — Китай.

3

«Лан» — начальник караула. — Прим. ред.

4

«Хунны», или гунны, — тюркские племена, населявшие в древности Северный Китай; юечжы, правильнее «юэчжи», — китайское название саков-массагетов, столица которых находилась несколько севернее современной Хивы. — Прим. ред.

5

«Шаньюй» — титул властелина гуннов, по имени Ляо-чан. См. J. de Guignes, Histoire de Huns, de Turcs etc., Paris, 1756, v. I, p. 216.

6

Дахя занимала нынешний Кабулистан и часть Бухары. — Прим. ред.

7

Около 138 г. до н.э.

8

Владения «Кангюй» — Хорезм. — Прим. ред.

9

Ли примерно равно 577 м.

10

Усунь кочевали к северу от Сыр-Дарьи. Ставка одного из вождей усуней, носившего титул гуньмо, находилась на южных берегах озера Иссык-Куль. — Прим. ред.

11

Западное море — Аральское море, куда впадают реки Аму-Дарья и Сыр-Дарья; Соляное озеро — озеро Лобнор; Юйтянь — Хотанская область, а также водораздельные хребты Тянь-Шаня, отделяющие бассейн Сыр-Дарьи от Таримского бассейна. — Прим. ред.

12

Северное море — Каспийское море. Яньцай — область Мангышлака и плато Устюрт. — Прим. ред.

13

Река Гуй-шуй — Аму-Дарья. — Прим. ред.

14

Об этом нападении юэчжи, или «тохаров», как их называли западные народы, см. A. Gutschmid, Geschichte Irans und seiner Nachbarländer, Tübingen, 1888, S. 59.

15

Аньси — Парфия, занимавшая восточную часть современного Ирана. — Прим. ред.

16

Тяочжи — Малая Азия; Лигань (Лицзянь), или Дацинь, — Римская империя. Упоминаемое ниже «западное море» — Средиземное море. — Прим. ред.

17

Намек на одну древнюю китайскую легенду.

18

Шеньду — Индия. — Прим. ред.

19

Шу — территория современной провинции Сычуань. Н.Я. Бичурин считает, что холсты — это плетеные изделия из тростника, а посохи — тонкие трости из особого вида бамбука. — Прим. ред.

20

Сяоюй — начальные дивизии; Верховный вождь — полководец Вай Цин. — Прим. ред.

21

«Отсечь правую руку у хуннов» означает лишить их помощи с запада. — Прим. ред.

22

Чжан Цянь умер около 104—103 гг. до н.э. — Прим. ред.

23

Столицей Парфии был город Гекатомпилос.

24

Яйца страуса. — Прим. ред.

25

Сыма Цянь, Исторические записки, раздел «Шицзы», гл. 123. См. Н.Я. Бичурин, Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена, АН СССР, 1950, т. II, стр. 147-160. [Сыма Цянь (155—188 гг. до н.э.) — великий древнекитайский историк и географ. Оценку путешествия Чжан Цяня см. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 256-262; Я.М. Свет, По следам путешественников и мореплавателей Востока, М., 1955, стр. 1-61, 161-170. См. также «Хрестоматия по истории древнего мира», М., 1950, где помещен новый перевод Позднеевой. — Ред.]

26

Р. Martin Martini, Sinicae historiae decas prima, Paris, 1692, v. I, p. 32. Наблюдение тогдашней «Полярной звезды» (ср. гл. 1) Альфы Дракона могло иметь место лишь в III тысячелетии до н.э. Примерно от 2000 г. до н.э. вплоть до начала нашей эры вблизи полюса не было ни одной хорошо видимой звезды.

27

W. Ginzel, Lehrbuch der Chronologie, Leipzig, 1906, В. I, S. 471 (и след.).

28

«Mémoires de l’Académie de Berlin», v. III, p. 166; v. V, p. 193. Уточнение даты (28 января) сделано благодаря любезному письменному сообщению проф. Нёйгебауэра из Хассероде.

29

К. Τäubеr, Ein uralter Handelsweg der Ozeanierwanderungen, «Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft zu Wien», 1932, S. 163.

30

A. Lе Соq, Von Land und Leuten in Ost-Turkestan, Leipzig, 1928, S. 159.

31

I. Rosellini, Monumenti dell’ Egitto, Pisa, 1834, v. II, 2, p. 337.

32

H. Nissen, Italische Landeskunde, Berlin, 1883, В. I, S. 4.

33

«Revue Archeologique», 1855, p. 701.

34

F. Hirth, Die chinesische Porzellanindustrie im Mittelalter, «Chinesische Studien», 1890, В. I, S. 47.

35

Pauthier, Relations politiques de la Chine avec les puissances occidentales, Paris, 1859, p. 5-77.

36

C. Müller, Geographi Graeci minores, Paris, 1895, v. II, p. 152. [Ктесий из Книда (IV в. до н.э.) — греческий историк и географ, автор сочинений «Персия», «Индия», «О реках», «О горах», «Плавание вокруг Азии». Отрывки из его сочинений, дошедшие до нас через других авторов (Страбона, Плутарха, Фотия и др.), собраны К. Мюллером. — Ред.]

37

F. Riсhthоfеn, China, Berlin, 1877, В. I, S. 437, 506.

38

«Юйгун» — древнейший из сохранившихся географических трудов китайских авторов, относящийся к VIII—V вв. до н.э. См. В.Т. Зайчиков, Путешественники древнего Китая и географические исследования в Китайской Народной Республике, 1955, стр. 6-8. — Прим. ред.

39

A.W. Sсhlеgеl, Indien in seinen Hauptbeziehungen, «Berliner Kalender», 1829.

40

J. Barrow, Travels to China, London, 1804, p. 437.

41

M. Müller, Indien in seiner weltgeschichtlichen Bedeutung, Leipzig, 1884, S. 319.

42

J. Barrow, op. cit.

43

«Книга пророка Исайи», гл. 51, стих 8. [Гл. 51 «Книги пророка Исайи», как доказано современными критиками библии, — позднейшее добавление, внесенное в V в., тогда как пророк жил в VIII в. до н.э. — Ред.]

44

Там же, гл. 49, стих 12. (См. гл. 27, стр. 230)

45

«Книга пророка Иезекииля», гл. 27, стих 7.

46

Геродот, VII, 61-62.

47

Aristoteles, Hist. anim., V, 19.

48

«Книга пророка Иезекииля», гл. 16, стихи 10 и 13.

49

J. Yatеs, Textrinum autiquorum, London, 1843, p. 160.

50

«Откровение Иоанна Богослова», 18, 12.

51

Страбон, XV, 1, § 20.

52

Статья May. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischeт Altertumswissenschaft, В. III, S. 678.

53

F. Hirth, China and the Roman Orient, Leipzig–München, 1885. p. 72 (и след.), 288 (и след.).

54

F. Riсhthоfеn, op. cit., В. I, S. 453 (примечание 3).

55

Статья Германа. См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der Klassischen Altertumswissenschaft, В. XI, 1, S. 50.

56

Ε.K. Chatterton, Sailing the seas, London, 1935, p. 5.

57

A. Herrmann, Die alten Seidenstrassen zwischen China und Syrien, Berlin, 1911, В. I, S. 2 (и след.); статья Видаль-де-ла-Блаша. См. «Comptes Rendus de l’Académie des inscriptions», 1896.

58

A. Gutschmid, Geschichte Irans und seiner Nachbarländer, Tübbingen, 1888, S. 59 (и след.). [См. также М.С. Иванов, Очерк истории Ирана, АН СССР, 1952, стр. 19, — Ред.]

59

A. Herrmann, op. cit., В. I, S. 6.

60

Флор, I, 46,. 8 [Луций Анней Флор — римский историк II в. н.э. См. «Четыре книги римской истории», СПб., 1792. — Ред.]

61

В битве при Каррах (Месопотамия) римские войска были разбиты парфянами в первом серьезном столкновении двух великих держав древности. См. Н.И. Машкин, указ. соч., стр. 337. — Прим. ред.

62

Diо Cassius, 43, 24, 2. [Дион Кассий (около 165 — 235 гг.) — римский историк, автор «Римской истории в 80 книгах», где излагаются события от Энея до 229 г. До нас дошли только отрывки этого труда. — Ред.)

63

Вергилий, Георгики, II, 121; Гораций, Оды I, 12, 56; II, 29, 9; III, 29, 27; IV, 15,23; Εpоd, 8, 15; Оvid., Amor., I, 14, 6.

64

Вергилий, Георгики, II, 121; Страбон, XV, 1, § 20 (ср. гл. 25,стр. 238); Plin., N.H., VI, 17, 20 и 54; Аммиан Марцеллин, XXIII, 5.

65

F. Hirth, Über den Seeverkehr Chinas im Altertum nach chinesi-schen Quellen, «Geographische Zeitschrift», 1896, S. 445.

66

Ibidem.

67

По вопросу о «шелковых дорогах», кроме специального исследования A. Германа (см. примечание на стр. 277), можно порекомендовать следующую литературу: статья Пардессю, см. Memoires de l’Acadèmie des Inscriptions et Belles Lettres», 1842, v. I. См. также Ρariset, Histoire de la soie, Paris, 1862, p. 102 (и след.), 142; F. Richthofen, China, Berlin, 1877, B. I, S. 454 (и след.). На эту же тему написаны различные работы Хирта.

О потреблении шелка и шелковых изделий в Римской империи см. Н. Nissеn, Der Verkehr zwischen China und dem Römischen Kaiserreich, «Bonner Jahrbucher», 1894, В. I; L. Friedländer, Sittengeschichte Roms, Leipzig, 1871, В. III, S. 61 (и след.).

О путешествиях и открытиях Чжан Цяня см. F. Hirth, The story of Chang K’ien, Chinas Pioneer in Western Asia, «Journal of the American Oriental Society», 1917, p. 89. [См. также «Mémoires historique de Se Ma Ts’ien», ed. Chavannes, Paris, 1901, v. I; Я.M. Свeт, указ. соч., стр. 34-61; «Хрестоматия по истории древнего мира», М., 1950, стр. 380 и след. — Ред.]

68

G. Haloun, Seit wann kannten die Chinesen die Tocharer oder Indogermanen überhaupt?, Leipzig, 1926.

1

Страбон, II, 3, § 4-5.

2

Plin., N.H., II, 67, § 169. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 242. — Ред.]

3

Имеется в виду Латир.

4

Помпоний Мела, III, IX, § 90. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 235. — Ред.)

5

Страбон, II, 3, § 8.

6

G. Оppеrt, Tharshish und Ophir, «Zeitschrift für Ethnologie», 1903, B. 35, S. 50, 212, 218, 249, 257.

7

J.H. THIEL, Eudoxus van Cyzicus, «Mededeelingen der Kon. Nederlandsche Akademie van Wetenschappen Afd. Letterkunde», 1939, № 8, S. 21.

8

J.H. THIEL, op. cit., S. 11.

9

Сary, A history of the Greek world from 323 to 146 b.с., London, 1932, p. 283.

10

А. Гумбольдт, Космос, М., 1851, часть 2, стр. 126, примечание 23 на стр. 388-389.

11

М. Reinaud, Relation des voyages dans l’Inde, Paris, 1845, v. I, p. XVI; v. II, p. 46.

12

См. Псeвдo-Aрриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 18, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 269.

13

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XI, 1, S. 1747. [Хенниг ошибается, именуя Эвергета II Птолемеем IX, а не Птолемеем VII; Сотер же был Птолемеем VIII. — Ред.]

14

Статья Кубичека. См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. Χ, 2, S. 2069.

15

Статья Шубара. См. «Кliо», В. X, S. 54.

16

«Comptes Rendus de l’Académie des Sciences», 1875, p. 743.

17

F. Stuhlmann, Der Kampf um Arabien, Braunschweig, 1916, S. 11; Beiträge zur Kulturgeschichte Arabiens, Berlin, 1909, S. 843.

18

О. Peschel, Geschichte der Erdkunde, Berlin, 1865, S. 19 (примечание 1).

19

A. Humboldt, Voyage aux régions équinoxiales, relations historiques, Paris, 1825, III, 180.

1

Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 57, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 279.

2

Plin., N.H., VI, 26.

3

О плавании Васко да Гама вокруг Африки см. И.П. Магидович, Очерки по истории географических открытий, 1956, стр. 174-181; Г. Xарт, Морской путь в Индию, М., 1954. — Прим. ред.

4

Plin., N.H., VI, 153; Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 30, «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 272; Ptоlеmäus, VI, 7, 45; VIII, 22.

5

Ersch, Gruber, Enzyklopädie, Ser. II, В. 17, S. 30, 31.

6

P. Воhlen, Das alte Indien, Konigsberg, 1830, В. I, S. 42.

7

C. Lassen, Indische Altertümer, Bonn, 1874, В. II, S. 580.

8

Bochart, Geographia sacra, Caen, 1646, v. I, 1, p. 436.

9

M. Reinaud, Relation des voyages dans l’Inde, Paris, 1845, v. 1, p. XXX; статья Летронна. См. «Journal des Savants», 1818, p. 405; Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie, Paris, 1873, p. 188; Β. Ηroznу, Die älteste Geschichte Vorderasiens und Indiens, Prag, 1943.

10

J.H. Thiеl, Eudoxus van Cyzicus, «Mededeelingen der Kon. Nederlandsche Akademie van Wetenschappon», Afd. Letterkunde, 1939, № 8, S. 21.

11

Страбон, XVII, I, § 45. [См. также II, 5, § 12. Гавань Миосгормос находилась на западном берегу Красного моря, на месте современного Кусейра, у 26° с.ш. — Ред.]

12

Статья Шубарта. См. «Кliо», В. X, S. 54.

13

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VIII, S. 1661.

14

По поводу открытия Гиппала см. William Vincent, Periplus maris Erythraei, London, 1805, v. II, p. 423 (и след.). Очень подробный обзор истории плаваний при помощи муссонов составил Тиль. См. J. Η. Thiеl, op. cit., S. 63. [См. также В. Τaрн, Эллинистическая цивилизация, М., 1949, стр. 224. — Ред.]

15

R. Hennig, Sokotra als östliche Insula Fortunata des Altertums, «Petermanns Mitteilungen», 1948, Quartalsheft 2, S. 89 (и след.).

1

Это сообщение следует подвергнуть сомнению. Сами по себе незначительные, галисийские месторождения олова находятся на материке. Если олово и встречалось на островах к северо-западу от Испании, то оно могло попасть туда лишь в результате торговых связей.

2

Страбон, III, 5, § 11.

3

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. X, 2, S. 2328-2332.

4

А. Гумбольдт, Космос, 1851, часть 2, стр. 131 и примечание 35 на стр. 392.

5

A. Herrmann, Irrtümliche Namenversefczungen. См. Η. Μžik, Beiträgen zur historischen Geographie, Leipzig–Wien, 1929, S. 112 (и след.).

6

Н. Bergеr, Geographie der Griechen und Römer, Leipzig, 1903, S. 350.

7

W. MEУER, Ein neuer Beitrag zur Tartessosfrage, «Petermanns Mitteilungen», 1943, S. 143.

8

A. Herrmann, Die Tartessosfrage und Weissafrika, «Petermanns Mitteilungen», 1942, S. 355 (примечание 13).

9

Авиeн, Морские берега, 96. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 325. — Ред.] Авиен пишет, что «острова богаты металлами, свинцом и оловом».

10

Там же.

11

A. Hоldеr, Alt-ceitischer Sprachschatz, Leipzig, 1904, В. I, S. 828. Ср. стр. 123.

12

Fernan Colón, Vida del Almirante, cap. 9.

13

P. Gaffarel, Histoire de la découverte de l’Amérique, Paris. 1892.

1

Страбон, IV, 6, § 10.

2

Луций Анней Флор, Четыре книги римской истории, СПб., 1792, I, 39.

3

Евтропий, Сокращение римской истории до великих кесарей Валента и Валентиниана, М., 1779, VI, 2. [Евтропий (вторая половина IV в. н.э.) — автор компилятивной сокращенной римской истории в 10 книгах. В течение средних веков эта книга была общепринятым учебником римской истории. — Ред.]

4

Гесиод, Теогония, 338.

5

Геродот, IV, 49.

6

Геродот, V, 10.

7

Apollonius Rhodius, Argonaut., IV, 325 (и след.).

8

О. Montelius, Der vorgeschichtlicho Handel, «Prähistorische Zeitschrift», 1911, S. 275 (и след.).

9

Plin., N.H., XXXVII, 3.

10

Флор, I, 13.

11

Тит Ливий, Римская история, XL, 34, 2.

12

Plin., N.H., III, 128; Zosimus, V, 29. [Зосима (вторая половина V в.) — византийский историк, автор «Новой истории», излагающей события от Августа до 410 г. н.э. — Ред.]

13

R. Hennig, Die Ursache des Glaubens an eine adriatisehe Mündung der Donau, «Rheinisches Museum», 1932, S. 204.

14

Страбон, I, 3, § 15.

15

V. Pârvаn, La pénetration hellénique et hellénistique dans la vallée du Danube, «Académie Roumaine, Bulletin de la Société historique», Bukarest, 1923, t. X, p. 26.

16

Pseudo-Skуlax, Periplus, 20.

17

Помпоний Мела, II, 63.

18

Plin., N.H., III, 22.

19

Eusthatius, Ad Dionysium, 298.

20

Цезарь, О галльской войне, VI, 25, 2.

21

Диодор Сицилийский, V, 25, 2.

22

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В II, S. 371.

23

Diо Сassius, II, 37, 1.

24

Саллюстий Крисп Гай, Полное собрание сочинений, СПб., 1892—1894, III, 79. [Саллюстий (36—35 гг. до н.э.) — римский историк, автор ряда трудов: «О заговоре Катилины», «Югуртинская война», «История». Последняя работа сохранилась до нас в отрывках. — Ред.]

25

Plin., N.H., IV, 79. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 247. — Ред.]

26

Геродот, II, 33. Геродот называет также упоминаемый, правда только Авиеном, город Пирену.

27

О Данубии написана превосходная статья Брандиса. См. Brandis, Danuvius, Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IV, S. 2103-2133.

28

Dessau, Inscriptiones latinae selectae, № 8965.

29

Статья Гроага. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. IV, 1, S. 827 (и след.).

30

Статья Риттерлинга. См. op. cit., В. XII, 1, S. 1229.

31

Е. Nischer, Das Vorland des norisch-pannonischen Limes, «Monatsklatt des Vereins für Landeskuude von Niederösterreich», 1932, В. V, S. 27, 235.

1

Название «ботский царь» («Botorum rех»), бессмысленно. Правильное название приводится в цитате из Плиния.

2

Помпоний Мела, III, 5. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 227. — Ред.]

3

Plin., N.H., II, 67. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 242. — Ред.]

4

Aeneas Sylvius, Historia rerum ubicumque gestarum, Venezia, 1477, cap. 2, p. 8.

5

Описка, следует читать 1153 г.

6

Antonio Galvano, The discoveries of the world, «Publications of the Hakluyt Society», London, 1862, v. 30, p. 56.

7

Cornelius Nepos, Fragmenta, ed. van Staveren, 1820, II, 356, iragm. 47. [Корнелий Непот (I в. до н.э.) — римский писатель. От его биографий знаменитых людей сохранились только отрывки. — Ред.)

8

См. «Petermanns Mitleilungen», 1911. Интересные иллюстрации приведены в I томе, вклейка 54, и во II томе, вклейка 41.

9

Н. Plischke, Verschlagungen von Bewohnern Amerikas nach Europa, «Altertum und Mittelalter» («Petermanns Mitteilungen», 1916, S. 93); см. также «Eine Verschlagung von Eskimos nach Holland aus dem Jahr 1577», «Petermanns Mitteilungen», 1921, S. 125.

10

Petrus Bembus, Historiae Venetae, Basel, 1576, v. VII, p. 257; Solorzano, De Indiarum jure, Madrid, 1629, v. I, p. 5, 51.

11

А. Гумбольдт, Картины природы, М., 1855, часть I, стр. 129; A. Humboldt, Kritische Untersuchungen, Berlin, 1852, В. I, S. 482.

12

О.E. Коцeбу. Путешествия вокруг света, М., 1948, гл. XII, стр. 189-190.

13

«Overland Monthly», San Francisco, 1873; R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 176 (и след.).

14

R. Hennig, Unfreiwillige Seefahrten in ihrer Bedeutung für die Kenntnis und Besiedlung des Εrdballs, «Petermanns Mitteilungen», 1924, S. 210, 263. Расширенное издание см. «Abhandlungen zur Geschichte der Schiffahrt», Jena, 1928, Кар. V.

15

R. Täuber, Die neuesten Forschungen über die Herkunft der Indianer, «Petermanns Mitteilungen», 1928, S. 90; Polynesisches Sprachgut in Amerika und in Sumer, «Petermanns Mitteilungen», 1928, S. 283.

16

Antonio de Herrera, Historia general, Madrid, 1601, t. I, Кар. 2.

17

Статья Шёнфельда. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. IV, 1, S. 564

18

K. Haebler, Die neuere Columbus-Literatur, «Historische Zeitschrift», 1887, B. 57, S. 243.

1

Гай Юлий Цезарь, Записки о войне с галлами, М., 1946, IV, 20-36; V, 2-23.

2

Diо Cassius, XXXIX, 50; XL, 4.

3

Статья Беккерса (W. Beckers). См. «Geographische Zeitschrift», 1917 S. 216; R. Hennig, Über die antike Kenntnis von Britannien, «Geographische Zeitschrift», 1928, S. 22, 88.

4

Транквилл Гай Светоний, Жизнеописание двенадцати цезарей, М., 1933; Цезарь, 25. [Светоний (70—140) — римский писатель. — Ред.], Евтропий, Сокращение римской истории, VI, 17.

5

Страбон, IV, 4, § 1.

6

Там же, 2, § 1.

7

Н.J. Heller, Caesars Expedition nach Grossbritannien, «Zeitschrift für allgemeine Erdkunde», 1865, B. 18, S. 175, 181.

8

W. Сambden, Britannia, London, 1659, p. 84; Halley, «Philosophical Transactions», v. III, p. 440; статья Реннеля, «Archaeologia», 1827, v. XXI, p. 501 (и след.); статья Геста, «Athenaeum», 1863, S. 2.

9

«Mémoires de l’Académie des inscriptions et belles-lettres», 1761, v. XXIII.

10

«Archaeologia», 1852, v. XXXIV, p. 239.

11

Th. Lewin, The invasion of Britain by Julius Caesar, Oxford, 1862.

12

H.J. Heller, op. cit., S. 129.

13

G. Dowker, Caesars Landing place in Britain, «Atrchaeoiogical Journal», 1876, v. XXXIII, p. 56.

1

«Деяния божественного Августа (Анкирская надпись)». [См. Η.Α. Машкин, Принципат Августа, М.–Л., 1949, стр. 311-328. Древняя Анкира соответствует современной Анкаре. — Ред.]

2

Страбон, XVI, IV, § 22-24; XVII, 1, § 53.

3

Diо Cassius, LIII, 29.

4

Plin., N.H., VI, 160 (и след.).

5

Иосиф Флавий, Иудейские древности, XV, 317.

6

Статья Громана. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XIV, 2, S. 1737 (и след.).

7

F. Stuhlmann, Der Kampf um Arabien, Braunschweig, 1916, S. 10.

8

Геродот, III, 97.

9

У мыса Акций, на западном побережье Балканского полуострова, произошло сражение между римским и египетским флотами, закончившееся победой Рима. — Прим. ред.

10

V. Gardthausen, Augustus und seine Zeit, Leipzig, 1896, В. I, 2, S. 789.

11

V. Gardthausen, op. cit., S. 792; H. Кrüger, Der Feldzug des Aelius Gallus, Wismar, 1862.

12

Квинт Гораций Флакк, Соч., М.–Л., 1936, стр. 42, 49.

13

V. Gardthausen, op. cit., S. 791.

14

A. Sprenger, The campaign of Aelins Gallus in Arabia, «Journal of the Royal Asiatic Society», July, 1872, p. 1.

15

V. Gardthausen, op. cit., В. II, 2, S. 451.

16

R.F. Вurtоn, The land of Midian, London, 1879, v. II, p. 222 (и след.).

17

E. Glaser, Skizze der Geschichte und Geographie Arabiens, Berlin, 1890, В. II, S. 54.

18

E. Glaser, op. cit., S. 55; A. Sprenger, op. cit., S. 17.

19

Т. Mommsen, Römische Geschichte, Berlin, 1909 , В. V, S. 604.

1

«Деяния божественного Августа (Анкирская надпись)», V, 18; Страбон, XVII, 1, § 54.

2

Ошибка, следует читать «Напата».

3

Diо Gassius, LIV, 5.

4

Plin., N.H., VI, 181.

5

Иосиф Флавий, Иудейские древности XV, 299.

6

Геродот, II, 17

7

Корнелий Тацит, Соч., СПб., 1887, стр. 115-116.

8

Блеммии — народ, живший между Египтом и Мероэ и находившийся под властью эфиопов. См. Страбон, XVII, 1, § 53. — Прим. ред.

1

Plin., N.H., V, 37.

2

H. Barth, Reisen und Entdeckungen in Nord- und Zentral-Afrika in den Jahren 1849—1855, Gotha, 1857, В. I, S. 165.

3

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IV, S. 1270.

4

Вергилий, Энеида, песнь VI, стих 794 (и след.).

5

H. Barth, Reisen in Nord- und Centralafrika, Gotha, 1865, B. I, S. 136, 165.

1

Гораций, Оды, кн. IV, ода 4, строки 17-18.

2

Страбон, IV, 1, § 9; VII, 1, § 5.

3

Diо Cassius, LIV. 22, 3.

4

Plin., N.H., IV, 24, § 79. [См. М.С. Боднарский, указ. соч. стр. 247. — Ред.]

5

Покоренную часть Галлии римляне называли Gallia togata, что означает «Галлия, одетая в тогу». Остальные районы Галлии, включающие современную Францию, Бельгию, часть Швейцарии и местности к востоку от Рейна, римляне называли «Галлией косматой». — Прим. ред.

6

Геродот, II, 33.

7

Arisloteles, Meteorologia, 350b.

1

Страбон называет сигамбров — сугамбрами, а усипетов — усипами, считая их германскими племенами. См. Страбон, VII, 1, § 3, 4. — Прим. ред.

2

Римляне знали, что Рейн при устье делится на рукава: южный именовался Ваалом (отсюда современное название Вааль), средний сохранял наименование Рен (Рейн), а северный назывался Флевским устьем. Искусственным каналом, прорытым Друзом, это устье соединялось с рекой Салой (современный Иссель), которая впадала в озеро Флево. В XIII в. гряда песчаных дюн на северном берегу была прорвана океаном во время шторма и на месте озера Флево образовался залив Зёйдер-Зе. — Прим. ред.

3

Dio Cassius, LIV, 32 – LV, 1. Согласно версии Тита Ливия (Periochae, 142), Друз упал вместе со своим конем и при этом получил сложный перелом бедра, от которого скончался через 30 дней (14 сентября 9 г. н.э.). [От труда Тита Ливия (59 г. до н.э. — 17 г. н.э.) «История римского народа», или «Римская история», состоявшего из 142 книг, до нас дошло только 35 книг (I-Χ, XXI-XLV). Содержание других книг известно по кратким изложениям поздних писателей (Epitomae), по извлечениям и по обзорам содержания отдельных глав (Periochae). На один из таких «обзоров» ссылается автор, но ошибочно указывает, что смерть Друза описана в гл. 142, в то время как об этом говорится в гл. 140. См. Тит Ливий, История народа римского, СПб., 1861, т. V, стр. 456. См. также перевод Адрианова (1892—1894 гг.). — Ред.]

4

В то время Боркум составлял единое целое с островами Юйст и Нордерней и лишь во время сильного шторма 3 ноября 1170 г. был разорван на несколько частей.

5

Страбон, VII, 1, § 3.

6

Gles (древнегерманский) — «янтарь». Отсюда название Глесборг в Западной Ютландии.

7

Plin., N.H., IV, 96.

8

Помпоний Мела, III, 31. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 225. — Ред.]

9

Диодор Сицилийский, V, 23.

10

Корнелий Тацит, «Германия», 3, Соч., СПб., 1886, стр. 43.

11

R. Hennig, Zur Asciburgium-Frage, «Rheinische. Vierteljahrsblätter», 1942, В. XI, S. 252. [В.И. Модестов пишет, что остатки Асцибургия, как принято считать, находятся в деревне Асберг около Мёрса, на левом берегу Рейна, между тем как Маннерт считал, что это Эссенберг против Дуйсбурга. (Тацит, Германия, примечание на стр. 43). — Ред.]

12

Гай Юлий Цезарь, Записки о галльской войне, IV, 16-19; VI, 9, 10, 29.

13

В битве в Тевтобургском Лесу (обычно под этим названием подразумевают Оснипгские горы в Вэстфалии между городами Падеборн и Оснабрюк к западу от реки Везер) восставшие германские племена под водительством вождя херусков Арминия уничтожили три римских легиона Публия Квинтилиана Вара. Характеристика Арминия дана Тацитом (Летопись, кн. II, гл. 88). — Прим. ред.

14

Полибий, Всеобщая история, М., 1890, I, 39, стр. 57.

1

Diо Сassius, LV, 10.

2

Корнелий Тацит, Летопись, IV, 44, Соч., т. II, стр. 223.

3

Статья Гроага. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. V, S. 1344.

4

A.F. Abraham, Zur Geschichte der germanischen und pannonischen Kriege unter Augustus, Berlin, 1875, S. 8 (и след.).

5

Богемия — старинное название Чехии, занимающей западную часть Чехословацкой Республики в пределах Чешско-Моравской возвышенности. В древности эта область была населена племенами бойев, откуда и произошло название «Богемия». — Прим. ред.

6

Эльбские песчаниковые горы — расчлененное эрозией и механическим выветриванием плато высотой около 725 м, расположенное на севере Чехии, между Рудными горами и Судетами. Этот живописный район часто называют Саксонской Швейцарией. — Прим. ред.

7

V. Gardthausen, Augustus und seine Zeit,. Leipzig, 1896, В. II, 3, S. 762 (примечание 22).

8

С. Winkelsesser, De rebus divi Augusti auspiciis in Germania geslis, Detmold, 1901, S. 27.

9

Ретийские области, или Реция (Raetia), охватывали западную часть Баварского нагорья. — Прим. ред.

10

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. IV, S. 44, 45.

11

См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Alter lumswissenscliaft, В. VIII, S. 906. В том же издании, как ни странно, фигурирует еще и гипотеза Абрахама. См. op. cit., В. V, S. 1344.

12

Е. Norden, Die germanische Urgeschichte in Tacitus Germania. Leipzig-Berlin, 1920, S. 277.

13

Гряда Флеминг сложена ледниковыми отложениями, достигает высоты около 230 м и проходит к востоку от Эльбы и к югу от Берлина, у 52° с.ш. — Прим. ред.

1

Plin., N.H., VI, 141.

2

G. Bernhardy, Analecta in geographos minores (ad Dionysium Periegeten), Halle, 1852, S. 497.

3

С. Müller, Geographi graeci minores, Paris, 1855, v. I, p. LXXXI.

4

Op. cit., p. 244-256.

5

K. Müllenhoff, Deutsche Alterlumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 361.

1

Р. Pelliot, Ts’ien Hanshu, «T’oung pao», 1912, ch. 28, p. 457-459. [Хенниг пользуется французским переводом книги «Цяньханьшу», или «История старшей (западной) Ханьской династии», — капитального труда, составленного в I в. китайскими учеными Бань Гу, Бань Бяо и Бань Чжао. О «Цяньханьшу» см. Я.М. Свет, По следам путешественников и мореплавателей, Востока, 1955, стр. 12. — Ред.]

2

P. Pelliot, Ts’ien Han-shu, «T’oung рао», 1912, ch. 99. Ниже приводится объяснение географических названий по трудам Феррана и Пеллио. См. G. Ferrand, Le Rouen Louen et les anciennes navigations intero-ceaniques dans les mers du sud, «Journal Asiatique», 1919, v. XIII, p. 239-432; v. XIV, p. 5, 201; P. Pelliоt, Ts’ien Han-shu, «T’oung рао», 1912, p. 457-459. Фуканьтулу — Пегу у устья Иравади; Хопу — префектура в Гуандуне; Сянлинь — Центральный Аннам [Трунбо. — Ред.]; Сювень — префектура в Гуандуне; Хуанчи — Кондживерам у Мадраса, или на Суматре; Плумо — в Камбодже (?); Яньань — северный Аннам; Ницун — Пулау-Писанг (северо-западная Малакка); Шеньли — на Сиамском заливе (?); Сученпу (?); Чжуйай — Цюйчжоу на острове Хайнань; Туюань — в Таиланде (?).

3

Статья Германа. См. «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde». 1913, S. 771.

4

F. Riсhthоfen, China, Berlin, 1878, В. I, S. 503.

5

Опубликованы П. Пелио. См. «T’oung рао», 1912, p. 457.

6

A. Herrmann, Ein Seeverkehr zwischen Abessinien und Südchina zu Beginn unserer Zeitrechnung, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1913, S. 553.

7

«Деяния божественного Августа (Анкирская надпись)», V, 50; Страбон, XV, 1, 73; Diо Сassius, LIV, 9, 8-10.

8

Статья Феррана. См. «Journal Asiatique», 1919, v. 14, p. 8-10.

9

«Nichongi», ed. К. Florens (книги 29, 69). См. «Mitteilungen der Deutschen Gesellschaft für Natur- und Völkerkunde Ostasiens», Tokio, 1894. Одновременно с двумя живыми белыми медведями, согласно источнику, в Японию были в значительном количестве (70) привезены медвежьи шкуры. Едва ли можно утверждать с уверенностью, что под этими столь рано упоминаемыми белыми медведями следует подразумевать настоящих полярных медведей. В своем письме от 17 октября 1941 г. Крейси-Граф из Фрейбурга на Заале обратил внимание автора на то, что речь здесь идет о китайском белом медведе (Ailuropus melanoleucus). Это, однако, подвергается сомнению.

10

«Thule», Jena, 1912, В. 13, S. 66.

11

Einhard, Vita Caroli Magni, S. 16; Annales ad annos, S. 802, 810. См. гл. 84.

12

R. Hennig, Von rätselhaften Ländern, München, 1925, S. 157 (и след.), Abhandlungen zur Geschichte der Schiffahrt, Jena, 1928, S. 64.

13

A. Fоrkе, Mu Wang und die Königin von Saba, «Mitteilungen des Orientalischen Seminars», 1904, В. VII, S. 154.

14

G. Ferrand, op. cit., v. 13, p. 453 (примечание 2).

15

Сhau-Ju-Кua, Chu-fan-chi, ed. Friedr, Ilirth, W. W. Rockhill, St. Petersburg, 1911.

16

G. Ferrand, Le Kouen Louen et les anciennes navigations intero-ceaniques dans les mers du sud, «Journal Asiatique», 1919, v. XIII, p. 239, 432; v. XIV, p. 5, 201.

17

«Imperial Gazetteer of India», Kalkutta, 1908, p. 544.

18

W.W. Rосkhill, Notes on the relations and trade, «T’oung pao», 1915, S. 130 (и след.; примечание).

19

Chau-Ju-Kua, op. cit., p. 52.

20

Имеется в виду зондский носорог (Rhinoceros sondaicus). — Прим. ред.

21

В. Laufer, Chinese clay figures I, Prolegomena on the history of defensive armor, «Field Museum of natural history», Chicago, 1914, Publ. 177, Anthropological Series, v. XIII, part 2, p. 80.

22

G. Ferrand, op. cit.

23

«Journal of the Siam Society», 1928, p. 207.

24

«Книга Марко Поло», М., 1955, кн. III, гл. CLXII, CLXX, стр. 173, 179.

25

«Journal Asiatique», v. 14, p. 39 (и след.).

26

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. III, 1, S. 220.

27

J.C. van Eerde, De oudste berichten over den Indischen Archipel, «Tijdschrift van het Kon. Nederlandsch Aardrijkskundig Genootschap», 1928, 2 R., B. XLV, S. 589.

28

Джамби — город на реке Хари, в восточной части Суматры. — Прим. ред.

29

J.C. van Eerde, op. cifc., S. 589 (и след.).

30

«Jaarboak van het Kon. Batav. Genootschap von Kunst en Wetenschap», 1936, В. III.

31

J.С. Lamster, Handelsreizen in Oost-Indiё voor 2000 jaar, «Tijdschrift van het Kon. Nederlandsche Aardijkskundig Genootschap», 1928, S. 994 (и след.).

32

G. Coedès, op. cit.

33

E. Keble Chatterton, Sailing the seas, London, 1931, p. 187.

34

«T’oung pao», 1912, v. XIII, p. 460.

35

«T’oung pao», 1912, v. XIII, p. 459 (примечание 5).

1

«Деяния божественного Августа (Анкирская надпись)», V, 14.

2

Plin., N.H., II, 167; IV, 96. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 241. — Ред.]

3

Помпоний Мела, III, 54. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 229. — Ред.]

4

Веллей Патеркул, Римская история, СПб., 1774, II, 106 [Веллей Патеркул жил при императоре Тиберии. — Ред.]

5

Diо Сassius, LV, 28.

6

Plin., N.H., IV, 96; VIII, 39.

7

Solinus, XIX, 6.

8

D. Detlefsen, Die Entdeckung des Germanischcn Nordens im Altertum, Berlin, 1904, S. 48.

9

O. Montelius, Le relazioni fra l’Italia e la Scandinavia primi di Augusto, Roma, 1903; «Kulturgeschichte Schwedens», Leipzig, 1905, S. 164 (и след.).

10

Корнелий Тацит, «Германия», гл. 17, Соч., т. 1, стр. 50. [Собственно, Тацит говорит не о «пестрых мехах», а о том, что жители Германии делают себе одежду из шкур животных, «испещряя [ее] пятнами из шкур зверей, которые водятся в дальних частях океана и неизвестных морях». — Ред.]

11

J.F. Mаrсks, Die Römische Flottenexpedition zum Kimbernlande und die Heimat der Kimbern, «Воnnеr Jahrbücher», 1894, S. 29.

12

Diо Cassius, LV, 27.

13

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. X, 1, S. 489.

14

O. Sсheel, Geschichte Schleswig-Holsteins, Die Frühgeschichte bis 1100, Neumünster, 1939, В. II, S. 66 (и след.).

15

См. Plin., N.H., 4, 95 (высказывания Филимона); Корнелий Тацит, Соч., т. I, «Германия», гл. 37; Ptоlеmäus , II, 11, 2, 12.

16

D. Detlefsen, op. cit., S. 24.

17

Корнелий Тацит, «Германия», гл. 37, Соч., т. I, стр. 59.

18

Ср. доказательство Гумбольдта. [См. А. Гумбольдт, Центральная Азия, М., 1915, т. I, стр. 21. — Ред.]

19

F. Hirth, Chinesische Studien, München–Leipzig, 1890, S. 5.

1

Корнелий Тацит, Летопись, кн. II, гл. 23. М., 1853.

2

Корнелий Тацит, «Германия», гл. 34, Соч., т. I, стр. 26-27.

3

М. Annaeus Seneca, Suasoriae, I, 15. Оригинальный текст передан лишь частично, в отрывках. Его воспроизведение, а также перевод на немецкий сделан в 1941 г. покойным А. Тренделенбургом, который при этом основывался на мюллеровском издании Сенеки. См. H.J. Müllеr, Seneca, Wien–Prag, 1887, S. 529.

4

Вестфальские Ворота — горный проход, через который протекает Везер недалеко от современного Миндена. — Прим. ред.

5

Корнелий Тацит, Летопись, кн. II, гл. 8.

6

D. Detlefsen, Die Entdeckung des germanischen Nordens im Altertum, Berlin, 1904, S. 43.

7

Корнелий Тацит, «Германия», гл. 34. — Прим. ред.

8

Корнелий Тацит, Летопись, кн. I, гл. 60.

9

«Путешествия Христофора Колумба (Письма, дневники, документы)», М., 1950, стр. 186-191, 212.

10

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. IV, S. 430.

11

D. Detlefsen, op. cit., S. 44.

12

При разборе текста Тацита Хенниг переводил его несколько иначе. Так, например, в русском переводе говорится о «конце лета», у Хеннига же о «разгаре лета». «Скалистые острова» переведены как «острова с крутыми утесами», «холод соседних северных стран» — как «северный ветер, сменивший южный». — Прим. ред.

1

Помпоний Мела, III, 100. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 236. — Ред.]

2

Plin., N.H., V, 10, § 11 (и след.). [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 253-254. — Ред.]

3

Гомер, Одиссея, I, 52.

4

Ср. R. Hennig, Géographie des homerischen Epos, Leipzig, 1934, S. 53 (и след.) (глава о гомеровском эпосе).

5

Геродот, IV, 184.

6

«Petermanns Mitteilungen», 1924, S. 221.

7

Страбон, XVII, 3, § 2.

8

L.Vivien de Saint Martin, Le nord de l’Afrique, Paris, 1863, p. 117. [О путешествии Светония см. также Дж.О. Томсон, История древней географии, стр. 364-365. — Ред.]

9

J.D. Hооkеr, J. Ball, Journey of a tour in Marocco and the great Atlas, London, 1878.

10

Ptolemäus, IV, 1-4.

11

Лев Африканский (начало XVI в.) — арабский географ, автор «Описания Африки». — Прим. ред.

1

В разгар лета.

2

Plin., N.H., VI, 24.

3

См. гл. 57.

4

Ptolemäus, I, 17. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 306. — Ред.]

5

Страбон, XVII, 1, § 13.

6

Е.Н. Warmington, The commerce between the Roman Empire and India, Cambridge, 1928, p. 277 (и след.).

7

Plin., N.H., VI, 101; XII, 84.

8

Страбон, XV, 1, 73.

9

Теория существования индогерманской расы антинаучна и реакционна. Индогерманскими языками немецкие лингвисты расистского толка называли индоевропейские языки. — Прим. ред.

10

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 440.

11

См. «Voyage du Comte Potocki», Paris, 1830, v. I, p. 129, с комментариями Клапрота.

12

А. Гумбольдт, Центральная Азия, М., 1915, т. I, стр. 191-192.

13

F.A. Ukert, Handbuch der Griechen und Römer, Weimar, 1845, В. III, 2, S. 275.

14

F. Hirth, Über den Seeverkehr Chinas im Altertum nach chinesischen Quellen, «Geographische Zeitschrift», 1896, S. 446.

15

Plin., N.H., XXXIV, 41, 3.

16

«Journal of the Asiatic Society of Bengab, 1851, v. XX, p. 371.

17

Diо Cassius, IX, 58.

18

Eusebius, De vita Constantini, IV, 50. [Евсевий Памфил (IV в.) — христианский историк, епископ Кесарии, автор «Хроники», где излагаются события всемирной истории, и «Церковной истории». — Ред.]

19

Аммиан Марцеллин, XXIII, 7, 10.

20

Вергилий, Энеида, песнь IX, строка 31.

21

Помпоний Мела, III, 170. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 231. — Ред.]

1

«Хоуханьшу» («Государственные летописи Восточной Ханьской династии») за 57 г. н.э. См. Aston, Early Japanese History, «Transactions of the Asiatic Society of Japan», 1889, v. XVI, p. 55. [«Хоуханьшу», или «История младшей [восточной] Ханьской династии», принадлежит перу китайского ученого V в. н.э. Фань Е. В «Хоуханьшу» содержатся материалы о распространении влияния Китая «до четырех морей», а также приведены сведения о связях с Индией, Парфянским царством и Римской империей в I и II вв. н.э. Отдельные отрывки из гл. 118 и 119, касающиеся истории гуннов, переведены на русский язык. См. Н.Я. Бичурин, Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена, 1950, т. 1, стр. 103-132; т. 2, стр. 215-239. О «Хоуханьшу» см. также Я.М. Свет, указ. соч., стр. 13, 162. — Ред.]

2

Бичурин считает, что это были китайцы, захваченные пиратами на восточном побережье и проданные в рабство в Японию. — Прим. ред.

3

«Хоуханьшу» за 107 г. н.э. См. op. cit., р. 55. [См. Н.Я. Бичурин, указ. соч., стр. 35. — Ред.]

4

«Кодзики» («Исторические японские летописи»). См. В.Н. Chamberlain, «Transactions of the Asiatic Society of Japan», 1883, v. X, p. 198, 199 (приложение).

5

«Нихонги» за 61 г. н.э. («Исторические японские летописи»). См. «Nihongi», ed. Aston, London, 1896, v. I, p. 186.

6

«Нихонги» за 71 г. н.э.

7

Надпись китайскими иероглифами на императорской золотой печати, найденной в 1784 г. в Канодзаки.

8

Н.J. Klaproth, Tableaux historiques de l’Asie, Paris–Stuttgart, 1826, p. 78.

9

A. Wedemeyer, Frübgeschichte Japans, Tokio, 1930, S. 9.

10

F.E.А. Кrause, Geschichte Ostasiens, Göttingen, 1925, 1, S. 221.

11

G. Nасhоd, Geschichte von Japan, Leipzig, 1906, В. I.

12

Эту разновидность цитрусовых в Передней Азии было принято называть «прекрасное дерево».

13

А. Wedemeyer, op. cit., S. 144, примечание 325.

14

Ibidem, S. 143-144.

15

Nасhоd, op. cit., S. 189.

16

A. Wedemeуer, op. cit., Wei-chi-Annalen, § 143, S. 183.

17

«Nihongi», ed. K. Florenz, Tokio, 1901, p. 28 (книга 22).

18

Nасhоd, op. cit., S. 90.

19

Изображение печати см. Y. Yаmada, Fukutcki-hen (приложение II, I, стр. 21 и след.).

20

Nасhоd, op. cit., S. 89.

21

Кrausе, op. cit., В. I, S. 390 (примечание 180).

1

Sеnekа, N. Q., VI, 8. [Отрывок из «Вопросов естествознания» Луция Аннея Сенеки см. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 121-127. — Ред.]

2

Plin., N.H., VI, 68, 188.

3

Ptolemäus, I, 17; IV, 8, 2. [Отрывок из гл. 17, см. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 306. — Ред.]

4

Гомер, Илиада, песнь 3, стихи 3-7.

5

Аристотель, О возникновении животных, М., 1940.

6

Надпись Рамсеса Великого в Луксорском храме. См. Н. Breasted, «Ancient records of Egypt», New York, 1906, v. III, p. 906. Наблюдается сходство со стихами Гомера. См. «Одиссея», песнь I, стихи 43-44.

7

Diо Cassius, LXIII, 16.

8

Ср. письмо Ливингстона от октября 1866 г., зачитанное на майском заседании Королевского географического общества. Вот что в нем говорится: «Мне кажется, что эта местность определенно была известна предшественникам Птолемея, географа, жившего во II в. См. также гл. 64.

9

G. Sсhwеinfurth, Im Herzen von Afrika, Leipzig, 1874, В. II, S. 131 (и след.).

10

См. А. Брэм, Жизнь животных, VI, СПб., 1895. — Прим. ред.

11

Страбон, I, 2, § 35; VII; 3, § 6.

12

Plin., N.H., VI, 70; VII, 2, 19; Isidоrus Hispaliensis, II, 3, 26.

13

F. Richthofen, China, B. I, S. 924 (примечание 3).

14

R. Hennig, Der kulturhistorische Hintergrund der Geschichte vom Kampf zwischen Pigmäen und Kranichen, «Rheinisches Museum», 1932, S, 20.

1

Венеты (veneti) — народ, живший на побережье Адриатики. — Прим. ред.

2

Венеды (venedae) — народ, обитавший на Висле к северо-востоку от этой реки. — Прим. ред.

3

Plin., N.H., XXXVII, 43 (и след.); IV, 95 (и след.).

4

Эсты жили вокруг Висленского залива. Они не имели ничего общего с эстонцами и скорее родственны пруссам времен Тевтонского ордена. [См. примечание В.И. Модестова к стр. 63 «Германии» Тацита. — Ред.]

5

Корнелий Тацит, Соч., т. I, «Германия», гл. 45, стр. 63-64. [См. также М.С. Боднарский, Античная география, стр. 242. — Ред.]

6

Помпоний Мела, III, 54. [См. также М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 229. — Ред.]

7

Децим Юний Ювенал, Сатиры, II, 1. М.–Л., 1937. [Ювенал — римский сатирик второй половины I в. н.э. — Ред.]

8

Solinus, XIX, 2.

9

К. Müllenhoff, Deutsche Altertumskunde, Berlin, 1870, В. I, S. 213.

10

J.R. Forster, Geschichte der Entdeckungen und Schiffahrten in den Norden, Frankfurt/Od., 1784, S. 2.

11

A.H.L. Heeren, Ideenubar Politik, Verkehr und Handel der vornehmsten Volker der alten Welt, Göttingen, 1793, В. I, S. 17; А. Гумбольдт, Космос, часть 2, стр. 128-129.

12

«Neues Kielisches Magazin», 1787, В. II, S. 339.

13

F. Richthofen, Vorlesungen über allgemine Siedlungs- und Verkehrsgeographie, Berlin, 1908, S. 307.

14

J.H. Voss, Alte Weltkunde, «Jenaische Aligemeine Literatur-Zeitung», 1804, см. также «Kritische Blätter», Stuttgart, 1828, В. II, S. 412.

15

O. Montelius, Der Handel in der Vorzeit, «Prähistorische Zeitschrift», 1911, S. 276.

16

Аквилея находилась у Триестского залива, близ современного Триеста. — Прим. ред.

17

Aristoteles, De mirabilibus auscultationibus, 86, 111.

18

Ливий, XL, 34, 2. См. также гл. 34.

19

К. Schuchhardt, Vorgeschichte von Deutschland, München–Berlin, 1935, S. 105.

20

«Reallexikon der Vorgeschichte», Berlin, 1924, В. I, S. 439.

21

A. Koester, Schiffahrt und Handelsverkehr des östlichen Mittelmeeres im 3. und 2. Jahrtausend v. Chr., «Beihefte zum Alten Orient», 1924, Η. 1.

22

Статья Блюмера. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. III, S. 301.

23

F.A. Ukert, Handbuch der Géographie der Griechen und Römer, Weimar, 1845, S. 181, 259 (глава о германцах и скифах).

24

G. Oppert, Rapport fait á la société Asiatique 9 mai 1881; L’ambre jaune chez les Assyriens, Paris, 1880, p. 6.

25

«Reallexikon der Vorgeschichte», В. I, S. 445.

26

Геродот, IV, 13.

27

Plin., N.H., IV, 100. Статью по этому вопросу см. в «Rheinisches Museum», В. VIII, S. 402.

28

Помпония Мела, III, 33. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 225. — Ред.]

29

Ptolemäus, II, 11, 4.

30

Solinus, XX, 2.

31

Страбон, VII, 1, § 4. [Страбон называет Эльбу Альбием. — Ред.]

32

Plin., N.H., XXXVII, 12.

33

Ε. Nоrdеn, Die germanische Urgeschichte in Tacitus’ Germania, Leipzig-–Berlin, 1920, S. 446.

34

C. Fredrichs, Funde antiker Münzen in der Provinz Posen, «Zeitschrift der Historischen Gesellschaft für die Provinz Posen», 1909, В. XXIV, S. 235.

35

H. Кiepert, Lehrbuch der alten Geographie, Berlin, 1878, S. 537 (примечание 2); J. Ρartsсh, Landeskunde der Provinz Schlesien, Breslau, 1896, B. 1, S. 332 (и след.).

36

«Neue Berliner Monatshefte», 1803, В. II, S. 399.

37

«Beiträge zur Kunde Preussens», В. VI, S. 514.

38

S. Seger, Der Bernsteinfund von Hartlieb bei Breslau in Altschlesien, 1931, B. III, S. 171.

39

«Schlesische Zeitung», 25. Oktober, 1936.

40

W. Nowothnig, Zwei Bernsteinspeicher der Spätlaténezeit bei Breslau-Hartlieb, «Nachrichtenblatt für deutsche Vorzeit», 1936, S. 173.

41

Письменное сообщение доктора Эккерта (Вроцлав) от 16 ноября 1936 г.

42

К. Andrè, Der Bernstein, Königsberg, 1937, S. 91.

43

Plin., N.H., IV, 95; Solinus, XIX, 2.

44

Статья Томашека. См. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. I, S. 1716.

45

Κ. Μüllenhоff, op. cit., В. I, S. 425.

46

В литературе позднего средневековья выражение oceanus glacialis применяется, конечно, по отношению к современному Северному Ледовитому океану. Вот что пишет, например, Помпоний Сабин (примерно 1480 г.): «Около Ледовитого океана живут лесные народы, называемые уграми».

47

Корнелий Тацит, «Германия», 43-45.

48

О. Montеlius, Kulturgeschichte Schwedens, Leipzig, 1905, S. 164 (и след.).

49

F.A. Ukert, Über das Elektrum und die mit demselben verknüpften Sagen, «Zeitschriit für Alterthumswissenschaft», 2. Mai, 1838, S. 425, 9. Mai, 1838, S. 449. (Здесь дана также обширная библиография по древней литературе, посвященной проблеме янтаря.)

50

Аelius Lampsidius, Vita Heliogabali, c. 31.

51

R. Hennig, Die früheste Kunde der Römer vom östlichen Deutschland, «Forschungen zur Brandenburgischen und Preussischen Geschichte», 1934, B. 46, S. 357 (и след.).

52

В книге здесь и далее «Курская коса». – OCR.

53

См. R. Hennig, Die Namen germanischer Meere und Inseln in der antiken Lileratur, «Zeitschriit für Ortsnamenforschung», 1936, В. XII, S.3.

54

J.H. Voss, Alte Weltkunde, «Jenaische Allgemeine Zeitung», 1804; см. также «Kritische Blätter, Stuttgart, 1828, В. II, S. 412.

55

Новое толкование, с которым автор, однако, тоже не может согласиться, дает Штехов. См. «Forschungen und Fortschritte», Oktober, 1948.

1

Надпись на древнееврейском языке в Кайфыне от 1164 г.

2

Надпись на древнееврейском языке в Кайфыне от 1488 г.

3

Надпись в Кайфынской синагоге, переведенная на китайский язык Цзо-таном, первым мандарином провинции при императоре У-цзуне в 1511 г. См. С.G. Мurr, Versuch einer Geschichte der Juden in Sina, Halle, 1806, S. 17 (и след.).

4

J. Barrow, Travels to China, London, 1804, p. 437.

5

Parisеt, Histoire de la soie, Paris, 1862, v. I, p. 62.

6

J. de Guignes, Commerce et liaisons des Chinois avec des nations occidentales, «Mémoires de l’Académie des Inscriptions», 1768, v. 32, p. 355; 1793, v. 46, p. 563. (Приведенное выше предположение содержится в последнем томе.)

7

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 464.

8

Ibidem, S. 15.

9

«Encyclopaedia Judaica», В. V, S. 475 (и след.).

10

Ibidem.

11

E. Bretschneider, On the study and value of Chinese botanical works, London, 1870.

12

Nicolaus Trigaltius, De Christiana expeditione apud Sinas, suscepta a Societate Jesu, ex Matthaei Ricii commentariis, Augsburg, 1615, libri 5, cap. XI.

13

«Lettres édifiantes et curieuses, écrites des Missions étrangères par quelques Missionaires de la Compagnie de Jésus», Paris, 1707, t. 7, p. 1.

14

Ibidem, t. 31, p. 306.

15

P.J. Tobar, Inscriptions juives de Kai-Fong-Fou, Shanghai, 1900.

16

H. Graetz, Geschichte der Juden von den ältesten Zeiten, Leipzig, 1893, В. IV, S. 376.

17

«Encyclopaedia Judaica», В. VIII, S. 409.

18

Rabbi Moses Pereirade Paiva, Relation der Coschinensischen Juden in Indien, «Wolfii Bibliotheca hebraica», В. Ill, S. 805; В. IV, S. 97 (и след.).

1

Единственным оригинальным свидетельством этого события, относящимся примерно к тому же времени, служат скульптурные изображения в Боробудурском храме.

2

Mountstuart Elphistone, A history of India, London, 1841, p. 185.

3

«Sitzungs-Berichte der Königlich Preussischen Akademie der Wissenschaften», 1911, S. 960.

4

R. Mookerji, A history of Indian shipping, Bombay, 1912, p. 149.

5

См. W. Ginzel, Ghronologie, Leipzig, 1906, В. I, S. 415. Яванская эра Ади-Сака начиналась с весны 78 г. н.э. Поэтому датировка Эльфинстона (см. цитату в начале главы) нуждается в исправлении.

6

R. Mookеrji, op. cit., p. 148.

7

Ptolemäus, VII, 2, 29, VIII, 27, 10.

8

G. Ferrand, Le Konen Louen et les anciennes navigations, «Journal Asiatique», 1919, v. XIV, p. 20.

9

«Воrо-Boudour dans 1’Isle de Java» (публикации нидерландских колониальных властей в 1874 г.); N.J. Кrоm, Barabndur, Haag, 1927. Прекрасные изображения скульптур см. также R. Mооkеrji, op. cit., «Deutsche Vierteljahrschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte», 1934, S. 104.

10

J.Ph. Vоgеl, The yupa inscriptions of king Mulavarman from Koetei (East Borneo), «Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde van Ned. Indiё», 1918, B. LXXIV, S. 192, 193.

11

R. Mookerji, op. cit., p. 40.

12

A. Supan, Die territoriale Entwicklung der europäischen Kolonien, Gotha, 1906, S. 45, 61.

13

N.J. Кrоm, T. van Erp, Beschrijving van Borobudur, Haag, 1920-1931.

14

R. Mookerji, op. cit., p. 47.

15

R. Hennig, Die Frühkenntnis der magnetischen Nordweisung, «Beiträge zur Geschichte der Tectmik und Industrie (ежегодник союза немецких инженеров), 1931/32, В. 21, S. 25.

16

Ptolemäus, VII, 2.

17

R. Hennig, Ein Zusammenhang zwischen der Magnetberg-Fabel und der Kenntnis des Kompasses, «Archiv für Kulturgeschichte», 1930, В. XX, S. 350, 355; Rätselhafte Länder. Кар. «Der Magnetberg», Leipzig, 1945.

1

Корнелий Тацит, «Жизнь и нравы Юлия Агриколы», гл. 10. Соч., т. 1, стр. 11.

2

Помпоний Мелa, III, 54. [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 229. — Ред.]

3

Plin., N.H., IV, 94.

4

E.М. Horsburgh, The Thule of Tacitus, «Scottish Geographical Magazine», 1913, v. XXIX, p. 196.

5

Если считать все небольшие скалы и т.п., то действительно имеется 67 Оркнейских, 86 Шетландских и более 200 Гебридских островов.

1

В прежние времена современный Аден обычно был конечной целью для путешественников, направлявшихся в Аравию, поэтому его и называли «Рынком Аравии» (см. «Плавание вокруг Эритрейского моря», гл. 26). Но когда суда начали ходить в Индию, при дальних плаваниях стали пользоваться портами Муза (современный Мокка) и Мафарейтис, называя их «Первой Аравией». — Прим. ред.

2

Лимирика — это, видимо, неправильная передача названия Димирика.

3

Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 16-18, 60-66. Здесь приводятся только отрывки, относящиеся к крайнему востоку Азии {sic! - OCR} и Африки. [См. «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 280-281, — Ред.)

4

Эта фраза списана у Птолемея. См. Птолемей, I, 17.

5

Martianus Heracleensis, Periplus maris exteri, I, 43, (и след.). [«Перипл внешнего моря» Марциана Гераклейского (IV в. н.э.) составлен на основании «Перипла» Артемидора Эфесского (I в. до н.э.), посвященного описанию Средиземного и Красного морей, а также Атлантического океана. — Ред.]

6

Диодор Сицилийский, II, 55. [Перевод дается по Хеннигу. — Ред.]

7

Страбон, XV, I, § 35.

8

Помпоний Мела, III, 68. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 231. — Ред.]

9

А. Herrmann, Die alten Seidenstrassen zwischen China und Syrien, Berlin, 1910, S. 7.

10

См. Псевдо-Арриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 3 «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 265.

11

Там же, гл. 18, стр. 269.

12

«Monatsberichle der Berliner Akademie der Wissenschaften», 1879.

13

С. Müller, Periplus Maris Erythraei, Geographi graeci minores, Paris, 1855, v. I, p. XCVIII.

14

Псeвдo-Aрриан, Плавание вокруг Эритрейского моря, гл. 5.

15

«Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1913, S. 553, 554.

16

С. Müller, op. cit., p. XCV.

17

F. Stuhlmann, Der Kampf um Arabien, Hamburg–Braunschweig–Berlin, 1916, S. 11.

18

Никколо Конти (первая половина XV в.) — венецианец, совершивший путешествие по Передней Азии и Индии. См. И.П. Магидович, Очерки по истории географических открытий, М., 1957, стр. 80-81. — Прим. ред.

19

W. Vincent, The periplus of the Erythrean Sea, London, 1805, v. II, p. 521.

20

J.C. van Eerde, De oudste berichten omtrent den indischen Archipel, «Tijdschrift van het. Kon. Nederlandsch Aardrijkskundig Genootschap», 1928, 2. R., XLV, S. 580.

21

J.C. van Eerde, op. cit., S. 585.

22

E. Kornemann, Die historischen Nachrichten des Periplus maris Erythraei über Arabien, ein Beitrag zur neronischen Ostpolitik, «Festschrift zu C. F. Lehmann-Haupts 60. Geburtstag», Wien, 1921, S. 55; W. Sсhur, Die Orientpolitik des Kaisers Nero, «Klio», Leipzig, 1923, Beiheft XV.

23

Страбон, I, 4, § 6.

24

Так именно и поступил Ф.Г. Мищенко, в переводе которого мы читаем, что «широтный круг проходит через Афины». — Прим. ред.

25

Marcianus Heracleensis, Periplus maris exteri, 1, 16.

26

F. Hirth, Über den Seeverkehr Chinas im Altertnm nach chinesischen Quellen, «Geographische Zeitschrift», 1896, S. 449.

27

Т. Mommsen, Römische Geschichte, Berlin, 1861—1885, В. V, S. 613.

28

Разбор рассказа Диодора Сицилийского об «острове Ямбула» см. Дж.О. Τомсон, указ. соч., стр. 256; W. Riсhtеr, Jambulus, 1883. — Прим. ред.

29

Е. Stechоw, Kannte des Allertum die Insel Madagaskar? «Petermaims Mitteilungen», 1944, S. 84 (и след.).

30

С. Peters, Im Goldland des Altertums, München, 1902, S. 228 (и след.).

31

Ptоlemäus, IV, 8, 2; VII, 2, 1.

32

B. Struck, Rhapta, Prasum, Menuthias, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1921, S. 194.

33

Stechоw, op. cit., S. 85.

1

«Хоуханьшу», гл. 88. См. Е. Chavannes, Les pays d’occident d’apresle Heou Han chou, «T’oung Pao», 1907 sér. II, v. VIII. Главные названия, встречающиеся в приведенных отрывках, отождествлены здесь по Гутшмиду. См. Gutschmid, Geschichte Irans, Tübingen, 1888.

Аман — Хамадан, Экватана; Аньси — Парфянское царство; Ходу — Гекатомпилос; Юйли — Гира; Кангюй — Самарканд [по последним данным, Хорезм. — Ред.]; Мулу — Мары; Сыбинь — Ктесифон; Дацинь — Сирия или Римская империя; Тяочжи — Месопотамия; Уишаньли — Сеистан.

2

Ху — жители Туркестана. См. Н.Я. Бичурин, указ. соч., т. I, стр. 265.

3

«Хоуханьшу», гл. 118. См. op. cit., р. 216.

4

Новейшее исследование о Бань Чао см. Л.С. Васильев, Бань Чао в западном крае, «Вестник древней истории», 1955, № 1, стр. 108-125.

5

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. I, S. 502.

6

Н.J. Klaproth, Tableaux historiques de l’Asie, Paris, 1824, p. 67.

7

F. Hirth, Zur Geschichte des antiken Orienthandels, «Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1889, В. XVI, S. 46.

8

См. H.Я. Бичурин, указ. соч., т. 2, стр. 225. — Прим. ред.

9

Е. Bretschneider, Mediaeval Researches, London, 1888, v. I, p. 142.

10

A. Gutschmid, Geschichte Irans, Tübingen, 1888, S. 139.

11

A. Herrmann, Alte Verkehrsbeziehungen zwischen China und Vorderasien, «Weltverkehr und Weltwirtschaft», 1911/12, S. 562.

12

A. Herrmann, Lou-Ian, Leipzig, 1931, S. 36.

13

F. Hirth, op. cit., S. 46 (и след.).

14

Ibidem, S. 50.

15

Статья Фреха. См. «Geographische Zeitschrift», 1913, S. 428-429.

16

F. Richthofen, op. cit., В. I, S. 520.

17

«Enzyklopädie des Islam», Leiden–Leipzig, 1913, В. I, S. 877.

18

Reinaud, Relations des voyages faits par les Arabes et Jes Persans dans Plnde et dans la Chine, Paris, 1845, v. I, p. 216.

19

Reinaud, op. cit., v. 1, p. 102.

20

Е. Chavannes, Les pays d’occident d’après le Heou Han chou, «T’oung pao», 1907, sér. II, VIII, p. 178.

21

F. Hirth, op. cit., S. 53.

22

A. Forke, Mu Wang und die Königin von Saba, «Mitteilungen des Orientalischen Seminars», 1904, В. VII, S. 117.

23

F. Richthofen, op. cit., В. I, S. 470, 471.

24

F.Е.А. Кrausе, Geschichte Ostasiens, Gotlingen, 1925, В. I, S. 341.

25

Идентичность Дациня с Римской империей, вызывавшая сомнение А. Германа, снова убедительно подчеркнута Вегенером. См. Кlutе, Handbuch der geographischen Wissenschaften (Asien), В. I, S. 255.

1

Иногда имя этого купца (Maes) транскрибируется как Май Тициан. — Прим. ред.

2

Ptolemäus, I, 11, 6. [См. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 299, 301, — Ред.]

3

Аммиан Марцеллин, История, Киев, 1906—1908, кн. XXIII, гл. 6.

4

Статья Летрона. См. «Journal des Savants», 1845, p. 738.

5

Статья Дрекслера. См. Rоsсhеr, Mythologisches Lexikon, В. II, 2, S. 2225.

6

A. Herrmann, Die Seidenstrassen von alten China nach dem Römischen Reich, «Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien», 1915, S. 481.

7

E. Nоrden, Germanische Urgeschichte, Leipzig, 1920, S. 440 (примечание).

8

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertnms wissenschaft, В. XIV, 2, S. 1767 (и след.).

9

Op. cit., В. IX, 2, S. 2241.

10

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IX, 2, S. 2241; II, В. II, 2, S. 1680.

11

Английский перевод Уайли (Wylie). См. «Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland», 1881, v. 20; 1882, v. 83.

12

«Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1887, S. 117.

13

Ptolemäus, VI, 16, 3.

14

Ptolemäus, I, 12, 9; VI, 13, 2.

15

А. Гумбольдт, Центральная Азия, М., 1915, т. I, стр. 91, 98.

16

E. Nоrdеn, Einleitimg in die Altertumswissenschaft, Leipzig, 1910, S. 512.

17

М. Reinaud, Géographie d’Aboulfeda, Paris, 1848, ch. CCCLXIX.

18

S. Julien, Histoire de la vie de Hiouen Thsang et des ses voyages dans l’lnde, Paris, 1858, v. II, p. 276 (примечание 3).

19

К. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Leipzig, 1820, В. IV, S. 476.

20

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Alterturnswissenschaft, Suppl. IV, S. 651. [О местоположении Каменной Башни см. также Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 248-249. — Ред.]

21

A. Herrmann, Das Land der Seide und Tibet im Lichte der Antike, Leipzig, 1938.

22

Статья Германа. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. II, 2, S. 1661.

23

«T’oung pao», 1906, p. 232; 1907, p. 160 (и след.), 177, 193; Aurel Stein, Ancient Khotan, London, 1907.

24

Аммиан Марцеллин, XXIII, 6.

1

В западноевропейской географической литературе понятие «Дальний Восток» включает также районы Юго-Восточной Азии и Малайского архипелага. — Прим. ред.

2

Ptolemäus, I, 14, 1. [Отрывки из гл. 14, кн. I «Руководства по географии» Клавдия Птолемея, см. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 286-323.]

3

«Ляншу» (II в. н.э.). См. F. Hirth, China and the Roman Orient, Shanghai, 1885, p. 47.

4

Исследования Уккерта и Германа. См. «Rheinisches Museum für Philologie», 1839, S. 329; «Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien», 1915, S. 480.

5

Ptolemäus, 1, 14, 1. [См. М.С. Боднарский. указ. соч., стр. 302. — Ред.]

6

«Geographische Zeitschrift», 1930, S. 270 (и след.). [Реконструкцию карты Юго-Восточной Азии по Птолемею и сопоставление ее с действительностью см. Дж.О. Томсон, указ. соч., стр. 435. — Ред.]

7

В этой связи заслуживает внимания, что еще в 1462 г. в одной арабской рукописи пролив Банка (между Банкой и Суматрой) обозначен как Муза, причем упоминается, что он «известен всем путешественникам». См. статью Феррана, «Journal Asiatique», 1919, v. 14, p. 54. При пользовании Малаккским проливом это было бы совершенно невозможно.

8

Как правило, корабли, плававшие в открытом море, всегда оказывали предпочтение расположенным восточнее проливам из-за более благоприятных ветров, и только суда, следовавшие вдоль берега, обычно проходили через Малаккский пролив. Мореходные карты Германской морской обсерватории рекомендуют парусным судам проходить через Малаккский пролив только с ноября до февраля, и лишь при плавании в восточном направлении, в Таиланд и Намбо. В других же случаях предпочтительнее пользоваться Зондским или еще более восточными проливами.

9

W. Volz, Südostasien bei Ptolemäus, «Geographische Zeitschrif», 1911, B. 17, S. 31.

10

Ptolemäus, VII, 2, 28.

11

H. Kern, Java en het goudeiland volgens de oudste berichten, «Bijdragen van het Kon. Institut, Verspr. Geschriften», 1869, Deel V, S. 303; См. также статью Леви, «Journal Asiatique», 1918, v. XI, p. 150.

12

A. Herrmann, Die alten Verkehrswege zwischen Indien und Südchina, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1913, S. 778.

13

Ptolemäus, I, 14.

14

W. Volz, op. cit., S. 23.

15

Ibidem.

16

Ptolemäus, VII, 2, 7, 10.

17

H. Kern, op. cit. [«Рамаяна» — индийская эпическая поэма, посвященная «подвигам Рамы». В четвертой песне содержится много географических сведений. Видный французский индолог Сильвен Леви назвал «Рамаяну» «подлинным курсом индийской географии». См. Sуlvain Levi, Pour Thistoire du Ramayana, «Journal Asiatique», 1918, v. I. — Ред.]

18

W. Vоlz, op. cit., S. 33.

19

«Geographische Zeitschrift», 1930, S. 269 (и след.).

20

Географическая долгота этих островов в изданиях Птолемея, видимо, при переписке ошибочно перемещена на 30°. Объяснения автора см. «Archiv für Kulturgeschichte», 1930, S. 359.

21

F. Richthofen, Vorlesungen über allgemeine Siedlungs- und Verkehrsgéographie, Berlin, 1908, S. 251.

22

«Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1876, S. 87; см. также F. Richthofen, China, Berlin, 1877, В. III, S. 423, 504.

23

F. Hirth, Chinesische Studien, München–Leipzig, 1890, В. I, S. 19. Статьи Германа см. «Zeitschrift der Gesellschaft fhr Erdkuncle zu Berlin», 1913, S. 771; Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XI, 1, S. 50.

24

«Кангига» (или Канджига) — часть Верхнего Лаоса на полуострове Индокитай. См. «Книга Марко Поло», кн. II, гл. 127, стр. 145 и примечание к стр. 297. — Прим. ред.

25

Martianus, Heracleensis, Periplus maris exieri, I. 46 (ἀπὸ δἐ toῦ Κοττιαριος ποταμοῦ ἐκδέχεται Καττίγαρα) (ср. цитату в гл. 55).

26

Н. Кiеpert, Lehrbuch der alten Geographie, Berlin, 1878, S. 44 (примечание 2); S. Günther, Das Zeitalter der Entdeckungen, Leipzig, 1901, S. 4; G.E. Gerini, Early geography of Indo-China, «Journal of the R. Asiatic Society 1897», p. 557; Researches on Ptolemys géography of East Asia, «Asiatic Society Monographs», 1909, v. I; P. Τeleki, Die Ptolemäische Geographie von Ost-Asien, «Petermanns Mitteilungen», 1910, S. 304.

27

R. Hennig, op. cit., а также «Klio», 1929, В. XXIII, S. 272 (и след.); «Archiv fhr Kulturgeschichte», 1930, В. XX, S. 350 (и след.).

28

Статья Эдкинса. См. «Journal of North China Asiatic Society», 1860, v. II, p. 77; F. Riсhthоfen, China, В. I, S. 332. Рихтгофен писал: «Большая река вытекала из озера Тайху и впадала в море у Ханчжоу. В III в. она прекратила свое существование».

29

«Книга Марко Поло», кн. II, гл. 152, стр. 159-162. [Марко Поло пишет, что название «Кинсай» (современный Ханчжоу) означает «Небесный город».]

30

F. Richthofen, China, Berlin, 1878, В. III, S. 637 (и след.).

31

F. Hirth, China and the Roman Orient, Leipzig–München, 1885.

32

Статья Хирта. См. «Journal of the Royal Asiatic Society», 1896, p. 66. Ср. со статьей о морских связях древнего Китая. См. «Geographische Zeitschrift», 1896, S. 449.

33

Martianus, op. cit.

34

Cм. A. Herrmann, Die Verkehrswege zwischen China, Indien und Rom urn 100 n. Chr. G., Leipzig, 1922.

35

Pauly-Wissowa, Real-Eneyelopädie der klassischen Altertumswissenschaft, B. XIV, S. 1779.

36

A. Wurm, Marinus of Tyre, Chotebor, 1931.

37

S. Beal, The life of Hiuen-Tsiang, by the Shaman Hwui-Li, London, 1914.

38

R. Hennig, Ostasien bei Ptolemäus. «Geographische Wochenschrift», 1930.

39

«Philologische Wochenschrift», 26. September, 1936, S. 1090.

1

Рапта означает «сшитый». Несомненно, это название связано с обычаем, широко распространенным в отдельных частях Индийского океана, употреблять сшитые лодки и морские суда, так как железо было тогда слишком дорого. Об этом неоднократно сообщалось и в позднем средневековье (см. гл. 55).

2

Ptolemäus, 1,9, 1; 14, 2; 17. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 296, 303, 306, 307. — Ред.]

3

Страбон, XVI, 4, § 14.

4

Vivien de Saint-Martin, Le Nord de l’Afrique, Paris, 1863, p. 312 (и след.).

5

С. M;üllеr, Geographi graeci minores, Paris, 1855, v. 1, p. 271.

6

E. Glaser, Skizze der Geschichte und Géographie Arabiens, Berlin, 1890, В. II, S. 206 (и след.).

7

Гримм также искал Рапту в Килве. См. «Kolonialpolitische Korrespondenz», 1887, S. 355.

8

H. Schlichter, Ptolemys Topography of Eastern Equatorial Africa, «Proceedings of the Royal Geographical Society», 1891, v. XIII, p. 524, 531.

9

J. Strandes, Die portugiesische Zeit von Deutsch- und English Ostafrika, Berlin, 1899, S. 81.

10

B. Struck, Rhapta, Prasum, Menuthias, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft, für Erdkunde», 1921, S. 191 (и след.).

11

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der kiassischen Altertums wissenschaft, II, B. T, 1, S. 242.

12

Н. Кiеpert, Lehrbuch der alien Geographie, Berlin, 1878, S. 207.

13

«Berichte der Sächsischen Akademie der Wissenschaften, philologisch-historische Klasse», 1916, S. 57.

14

A. Roscher, Ptolemäus und die Handelsstrassen in Centralafrika, Gotha, 1857, S. 93.

15

B. Struсk, op. cit.

16

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XIV, 2, S. 1768.

17

Страбон, XVI, 4, § 14. [Страбон называет также этот мыс Южным Рогом. — Ред.]

18

См. «Плавание вокруг Эритрейского моря», «Вестник древней истории», 1940, № 2, стр. 266.

1

Ptolemäus, I, 8, 4. [См. М.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 295. — Ред.]

2

Ptolemäus, I, 7, 2; 8, 1 [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 293, 295. — Ред.]

3

Ptolemäus, IV, 9, 4; VII, 5, 2.

4

Vivien de Saint-Martin, Le Nord de l’Afrique, Paris, 1863, p. 215.

5

H. Кiepert, Lehrbuch der alten Geographie, Berlin, 1878, S. 223.

6

E. Norden, Germanische Urgeschichte, Leipzig, 1920, S. 440 (примечание).

7

O. Pesсhel, Geschichte der Erdkunde, München, 1865, S. 25.

8

«Zeitschrift der Berliner Gesellsehaft für Erdkunde», 1868, B. 3, S. 23. [Здесь игра слов. Греческая фраза означает: «которая затемняет подлинное значение слова». Между тем слово «этимология» означает «учение об истинном значении слова». — Ред.]

9

Ptolemäus, IV, 6, 13. Если у Птолемея Нил протекает через озеро Нуба, то нужно иметь в виду, что на протяжении всей древности господствовало заблуждение, будто эта река берет начало в Западной Африке, а возможно, даже в Атласе (так считал Юба II).

10

Pauly-Wissowa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XIII, 1, S. 184.

11

Vivien de Saint-Martin, Histoire de la géographie, Paris, 1873, p. 208.

12

Ptоlemäus, 1,8. [См. M.С. Боднарский, Античная география, 1953, стр. 295. — Ред.]

13

О. Peschei, Geschichte der Erdkunde, Berlin, 1865, S. 25 (примечание 3).

1

Ptolemäus, I, 8, 4. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 295. — Ред.]

2

Н. Bergеr. Geographie der Griechen und Römer, Leipzig, 1903, S. 588.

3

Zonaras, XI, 19.

4

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. VII, S. 751.

5

Статья Хонигмана. См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. XIII, 1, S. 184.

1

«Хоуханьшу», гл. 86. См. F. Hirth, China and the Roman Orient, Leipzig–München, 1885, S 36 (и след.).

2

Луций Анней Флор, Четыре книги римской истории, СПб., 1792, II, 34.

3

«T’onng рао», 1906, v. VII, р. 232; 1907, v. VIII, р. 177, 193.

4

Статья Хирта. См. «Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1889, S. 63.

5

P. Pelliоt, Deux itinéraires de Chine en Inde è la fin du VIII-e siècle, Paris, 1904, p. 169.

6

W. Vоlz, Südostasien bei Ptolemäus, «Geographische Zeitschrift», 1911, S. 36.

7

Ptolemäus, II, 23, 24.

8

«Книга Марко Поло», кн. II, гл. 27-44, стр. 127-138.

9

F. Hirth, China and the Roman Orient, Leipzig, 1885, S. 179 (и след.).

10

J. Edkins, Chinese Buddhism, London, 1880, p. 100.

11

«Книга Марко Поло», кн. III, гл. 5-32, стр. 173-200.

12

Ptolemäus, VII, 2, 7, 10.

13

Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, II, В. II, 2, S. 1738.

1

«Хоуханьшу», гл. 116. См. Р. Pеlliоt, Deux intinéraires de Chine en Inde à la fin du VIII-me siècle, Paris, 1904, p. 226; «Journal Asiatique», 1919, v. 13, p. 455 (и след.).

2

J.Ph. Vogel, The yapa inscriptions of king Mulavarman, from Koetei (East Borneo), «Bijdragen tot de Taal-, Landen Volkenkunde van Nederlandsch-Indie», 1918, B. 74, S. 192, 193.

3

Ptolemäus, VII, 2, 29.

4

G. Ferrand, Le Kouen-louen et les anciennes navigations, «Journal Asiatique», 1919, v. 13, 14, (т. 13, см. примечание на стр. 456).

5

«T’oung рао», 1912, v. XIII, p. 457.

6

N.J. Кrоm, Hindoe-Javaansche Geschiedenis, Haag, 1926, S. 26 (и след.).

7

Ibidem, В. 14, S. 6, 7.

8

К. Täubеr, Ein uralter Handelsweg der Ozeanierwandernngen. «Mitteilungen der Geographischen Gesellschaft zu Wien», 1932, S. 158 (и след.).

9

См. «Книга Марко Поло», кн. III, гл. 163, стр. 176.

1

Ptolemäus, IV, 9, 2.

2

Sеnеkа, N. Q., IV, 2 (о снеге в Эфиопии). [См. М.С. Боднарский, Античная география, стр. 125. — Ред.]

3

Адулисский монумент (Monumentum Adulitanum) с древней надписью неизвестного властителя III в. о снежных горах в Африке.

4

Гелиодор, Книга об Эфиопии. См. «Geographi graeci minores», ed. Hudson, 1717, v. IV, p. 38, 39.

5

G. Parthey, Der Oberlauf des Nils nach Ptolemäus, «Monatliche Berichte der Berliner Akademie der Wissenschaften», 1864, S. 355.

6

T. Perrоt, Der westliche ptolemäische Nilquellsee und das ptolemäische Mondgebirge, «Petermanns Mitteilungen», 1918, S. 25.

7

А. Гумбольдт, Картины природы, М., 1885, стр. 119-126.

8

Ptolemäus, IV, 24-31.

9

Plutarch, Placita philosophorum, IV, 1.

10

Помпоний Мела, I, 54. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 187-188. — Ред.]

11

Геродот, II, 22.

12

Seneca, N. Q., IV, 2. [См. М.С. Боднарский, указ. соч., стр. 125. — Ред.]

13

R. Кandt, Caput Nili, Berlin, 1904, S. 303.

14

G. Parthey, op. cit.

15

H. Кiеpеrt, Atlas antiqnus (карта I).

16

H. Barth, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1863. B. 14, S. 433.

17

B. Strook, Rhapta, Prasum, Menuthias, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft fiir Erdkunde», 1921, S. 189.

18

K. Mannert, Geographie der Griechen und Römer, Nürnberg–Leipzig, 1795—1825, В. X, 1, S. 83.

19

Langenmaier, Alte Kenntnis und Kartographie der zentralafrikanischen Seenregion, Erlangen, 1916 (диссертация).

20

L. Amadeus, Herzog von Savoyen, II Ruwenzori, Milano, 1908.

21

Ibidem, p. 267.

22

T. Perrot, op. cit.

23

W. Coolley, Claudius Ptolemy and the Nile, London, 1854, p. 77.

24

См. А. Гумбольдт, указ. соч.

25

«Journal of the Royal Geographical Society», v. V, p. 74.

26

T. Perrot, op. ci., p. 24.

27

См. «Athenaeum français», 6 Octobre, 1855, p. 1064.

1

Так следует расшифровывать это предложение, согласно Краузе. См. F.Е.А. Кrausе, Geschichte Ostasiens, Göttingen, 1925, В. I, S. 398 (примечание 283). Раньше переводили так: «Они расположены у воды и поддерживаются колоннами», — и отсюда делали вывод, что речь идет не о Риме, а о Византии, которую китайцы позднее называли Фулинь. Такое объяснение неправильно.

2

Бичурин переводит «с Аньси и Индией». — Прим. ред.

3

«Хоуханьшу», гл. 118. См. J. dе Guignes, Histoire générale des Huns, des Turcs, des Mogols et des autres Tatares occidentaux, Paris, 1756, v. I, II, ch. LXXVIII. [Ср. Н.Я. Бичурин, указ. соч., т. II, 1950, стр. 225-227. Согласно Бичурину, китайцы называли Римскую империю «Тацзинь» (или «Дацинь»), «Лигань», «Хайсиго» («Царство на западе моря»). Последнее предложение Бичурин переводит иначе: «…это, вероятно, сочинителем описания пропущено». — Ред.]

4

F. Hirth, Zur Geschichte des antiken Orienthandels, «Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1889, S. 46, 59 (доклад от 8/XII 1888 г. на заседании Берлинского географического общества).

5

F. Нirth, Über den Seeverkehr Chinas im Altertum, «Geographische Zeitschrift», 1896, S. 447.

6

H.L. Klaproth, Tableaux historiques do l’Asie, Paris–London–Stuttgart, 1824, p. 69.

7

Павсаний, VI, 26, 4

8

E. Chavannes, Les pays d’Occident, d’après le Hoou Han chou, «T’oung pao», 1907, v. VIII, p. 185.

9

F. Richthofen, China, Berlin, 1877, B. I, S. 512.

10

H. Yule, Cathai and the way thither, London, 1866, Ch. LXII.

11

E. Chavanne s, op. cit., p. 193 (и след.).

12

«Bulletin de l’Ecole française de l’Extrême Orient», 1904, p. 133.

13

A. Herrmann, Die alten Verkehrswege zwischen Indien und Südchina, «Zeitschrift der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1913, S. 787.

14

«Вашпу», гл. 54.

15

F. Нirth, China and the Roman Orient, Leipzig, 1855, p. 85, 306; F. Riсhthоfen, op. cit., В. I, S. 510.

16

A. Gutschmid, Geschichte Irans, Tübingen, 1888, S. 151.

17

H.L. Klaproth, op. cit., p. 70.

18

«The Academy», 1886, p. 316.

19

«Revue numismatique», 1864, p. 481.

20

Свен Гедин — шведский путешественник, исследователь Центральной Азии, и в частности района Кашгарии. — Прим. ред.

21

Marc Aurel Stein, Explorations in Central Asia, London, 1906—1908.

22

Plin., N.H., VI, 101; XII, 84.

23

F. Hirth, op. cit., p. 72 (и след.), 288 (и след.) См. также «Verhandlungen der Berliner Gesellschaft für Erdkunde», 1889, S. 55.

24

M. A. Stein, Ancient Khotan, London, 1907, p. 537.

25

См. Pauly-Wissоwa, Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft, В. IX, 1, S. 51.

26

Ibidem.

27

F. Hirth, op. cit., p. 24.

Content

Рихард Хенниг
Неведомые земли. Том 1

Дитмар А., Магидович И Предисловие редакции

Предисловие автора к первому изданию

Предисловие автора к второму изданию

Введение

Глава 1. Морская экспедиция египетской царицы Хатшепсут в Пунт (около 1493/92 г. до н.э.)

К гл. 1 (Пунт), стр. 23-24.

К гл. 1 (Пунт)

Глава 2. Открытие страны золота в нубийской пустыне Рамсесом Великим (около 1282 г. до н.э.)

Глава 3. Миф о походе аргонавтов как символ открытия греками Черного моря (1150—1000 гг. до н.э.)

Глава 4. Путешествия китайского царя Му Вана в пустыню Гоби и область озера Кукунор (около 985—980 гг. до н.э.)

К гл. 4, стр. 47, 48

Глава 5. Морская экспедиция царя Соломона в Офир (около 945 г. до н.э.)

К гл. 5 (Офир), стр. 55 (и след.)

К гл. 5 (Офир)

Глава 6. Открытие финикиянами Канарских островов и Мадейры (до 800 г. до н.э.)

К гл. 6 (изготовление пурпура и знакомство с островом Ферро)

Глава 7. Колей — первый греческий мореплаватель в океане (около 860 г. до н.э.)

Дополнения

К гл. 7 (сопоставление Тартеса с Атлантидой)

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след. (самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

К гл. 7 (раскопки около Асты)

К гл. 7 (начало)

Глава 8. Открытие области верхнего Нила египетскими перебежчиками (около 650 г. до н.э.)

Глава 9. Плавание финикиян вокруг Африки по поручению фараона Нехо (около 596—594 гг. до н.э.)

К гл. 9 (плавания вокруг Африки)

К гл. 9 (Нехо)

Глава 10. «Аристей» в Западной Сибири (около VI в. до н.э.)

К гл. 10 (Грифы)

К гл. 10 (аримаспы и аргиппеи)

Глава 11. Плавания Эвтимена по океану (около 530 г. до н.э.)

К гл. 11 (Эвтимен в Сенегале)

Глава 12. Плавание Ганнона в Западную Африку к «Колеснице богов» (около 525 г. до н.э.)

К гл. 12 (плавание Ганнона по Гвинейскому заливу)

К гл. 12 (Ганнон)

Глава 13. Плавание Гимилькона к Оловянным островам (около 525 г. до н.э.)

К гл. 7, стр. 79 и след., к гл. 13, стр. 118 и след. (самое раннее знакомство с металлами и их использованием)

Глава 14. Экспедиции Камбиза в Эфиопию и Сиву (524 г. до н.э.)

Глава 15. Плавание Скилака по Индийскому океану (примерно 518—516 гг. до н.э.)

Глава 16. Поход Дария на скифов (514 г. до н.э.)

Глава 17. Путешествие насамонов через Сахару и «исток Нила» на дальнем Западе (начало V в. до н.э.)

К гл. 17 (климат, фауна и флора Сахары в прошлом)

К гл. 17 (стр. 150 и след., Сахара)

Глава 18. Версия о попытке Сатаспа совершить плавание вокруг Африки (около 470 г. до н.э.)

К гл. 18 (западноафриканские пигмеи)

Глава 19. Достигали ли карфагеняне Азорских островов и была ли Америка известна древним? (около 320 г. до н.э.)

Некоторые замечания о мореплавании древних, основанные на исследовании карфагенских и киренских монет, найденных в 1749 г. на одном из Азорских островов, Иоганна Подолина

К гл. 19 (древнефиникийские и древнееврейские колонии в Америке)

К гл. 19 (предполагаемая надпись «Антилия» на карте Пицигано)

Глава 20. Путешествие Пифея в страны олова и янтаря, а также к острову Туле (между 350 и 320 гг. до н.э.)

К гл. 20 (знакомство с Британскими островами)

К гл. 20 (Янтарный остров, древнее устье Эльбы и Норвегия)

К гл. 20 (знакомство с белым медведем)

К гл. 20 (Пифей)

Глава 21. Поход Александра Македонского к Гиндукушу, Сыр-Дарье и в Пенджаб (330—325 гг. до н.э.)

К гл. 21 (эрембы — арабы)

Глава 22. Плавание Неарха от Инда к Евфрату и греческие разведывательные путешествия вдоль Аравийского побережья (325—323 гг. до н.э.)

Глава 23. Древнейшие морские связи между областью Ганга и южным Китаем (до 300 г. до н.э.)

К гл. 23 (заключение о шелке)

Глава 24. Поход Демодама за Сыр-Дарью (около 300 г. до н.э.)

Глава 25. Мегасфен на Ганге (около 300 г. до н.э.)

Глава 26. «Перипл Каспийского моря», составленный Патроклом (между 285 и 282 гг. до н.э.)

Глава 27. Экспедиция Птолемея в Эфиопию и южную Аравию (III в. до н.э.)

Глава 28. утешествие Дионисия из Египта в Индию (около 250 г. до н.э.)

Глава 29. Полибий в Атлантических водах Северо-Западной Африки (около 145 г. до н.э.)

Глава 30. Путешествие Чжан Цяня из Китая в западные области центральной Азии и в Бирму (135—115 гг. до н.э.)

К гл. 30 (путешествие Чжан Цяня)

Глава 31. Путешествие Эвдокса для выяснения возможности плавания вокруг Африки (между 112 и 105 гг. до н.э.)

К гл. 31 (плавание Эвдокса)

Глава 32. Открытие Гиппалом муссонных путей для плавания в Индию и возвращения из этой страны (около 100 г. до н.э.)

К гл. 32 (Сокотра)

Глава 33. Лициний Красс в испанских водах (около 95 г. до н.э.)

К гл. 33 (Касситериды)

Глава 34. Скрибоний Курион на среднем Дунае (75 г. до н.э.)

К гл. 34 (Сульпиций Квирин)

Глава 35. «Индийцы» в Германии и Галлии (62 г. до н.э.)

Глава 36. Поход Цезаря в Британию (55—54 г. до н.э.)

К гл. 36 (Цезарь в Британии)

Глава 37. Поход Элия Галла в Аравию (25 г. до н.э.)

Глава 38. Поход Петрония в Судан (23/22 г. до н.э.)

Глава 39. Корнелий Бальб в Феццане (20 г. до н.э.)

К гл. 39 (римляне в Феццане)

Глава 40. Римляне у Боденского Озера и в районе истоков Дуная (15 г. до н.э.)

К гл. 40 (представление людей античного мира об Альпах)

Глава 41. Походы Друза к заливу Вадден-Зе Северного моря и к Эльбе (12—9 гг. до н.э.)

Главa 42. Домиций Агенобарб на восточном берегу Эльбы (7 г. до н.э.)

Глава 43. Сомнительная экспедиция на восток Исидора из Харакса (1 г. до н.э.)

Глава 44. Китайцы в Индии (1—3 гг.)

К гл. 44 (местоположение Хуанчи)

Глава 45. Плавание римского флота к Скандинавии (5 г.)

Глава 46. Римляне у Гельголанда (16 г.)

К гл. 46 (Римская Британия, Гельголанд)

Глава 47. Светоний Павлин в Атласе (41 или 42 г.)

Глава 48. Римлянин на Цейлоне и Цейлонское посольство в Риме (примерно между 50 и 55 г.)

Глава 49. Первые японцы в Китае (57 г.)

Глава 50. Открытие Нильских болот (около 60 г.)

Глава 51. Открытие Балтийского моря (примерно 65—67 гг.)

К гл. 51 (знакомство с Балтикой)

Глава 52. Первые еврейские колонисты в Китае (около 72—76 гг.)

Глава 53. Индийская колонизационная экспедиция на Яву (78 г. н.э.)

Глава 54. Плавание флота Агриколы за Оркнейские острова (84 г.)

Глава 55. «Перипл Эритрейского моря» (около 89 г.)

Глава 56. Китаец Гань Ин у берегов Евфрата (98 г. н.э.)

Глава 57. Поиски Месом Тацианом сухопутной дороги в Китай

Глава 58. Исследование морей на Дальнем Востоке (около 100 г.)

К гл. 58 (Марин и пути парусных судов при плавании из Индийского океана в Тихий)

К гл. 58 (остров Сатиров и Манъола)

Глава 59. Диоскор в восточной Африке и путешествие Диогена от побережья восточной Африки к Нильским озерам (около 100 г.)

Глава 60. Юлий Матерн в области озера Чад (вскоре после 100 г.)

К гл. 60 (Агисимба)

Глава 61. Поход Септимия Флакка в Судан (?) (вскоре после 100 г.)

Глава 62. Первые жители Римской империи в китайской столице (120/21 г. н.э.)

Глава 63. Прибытие в Китай первого посольства с Явы (132 г.)

Глава 64. Сообщения Птолемея о лунных горах и истоках Нила (около 160 г.)

Глава 65. «Посольство» императора Марка Аврелия в Китай (166 г.)

1