Сергей Иванович Зверев

Логово проклятых

© Зверев С., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

4 марта 1950 года начальник отдела «ДР» – диверсионная работа против военных баз США и НАТО, расположенных в Европе, генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов сидел за рабочим столом кабинета на Лубянке.

Он в третий раз перечитал текст шифровки, только что полученной из Киева, не глядя снял трубку телефона и приказал:

– Боровича ко мне! Срочно!

Стрелки на циферблате больших напольных часов показывали двадцать три, поздний вечер, практически ночь. За белыми гардинами на окнах, собранными шнуром в изящные складки, сияла огнями вечерняя Москва. Весной пока еще и не пахло, на улице держался мороз. Да и в кабинете было прохладно. Павлу Анатольевичу хотелось сжать ладонями стакан горячего чая и поразмышлять о жизни, согревая руки. А может, и не чая.

Дверь кабинета открылась. Тихо ступая по ковровой дорожке, к столу подошел полковник Борович.

– Товарищ генерал!.. – привычно попытался доложить о своем прибытии сотрудник отдела, но Судоплатов не дал ему договорить, передвинул по поверхности стола листок с шифровкой и заявил:

– На вот, взгляни!

Полковник посмотрел на начальника, извлек из кармана пиджака очки. Генерал молча ждал, сосредоточенно глядя в лицо своего сотрудника.

В шифровке сообщалось, что вчера, 3 марта, была опознана и арестована пособница националистического подполья гражданка Дарья Гусяк, находящаяся в розыске. Она была известна компетентным органам под псевдонимами Дарка и Нуся. У сотрудников спецслужб имелись сведения о том, что Гусяк в последнее время являлась связной лидера Украинской повстанческой армии Романа Шухевича. Он, разумеется, тоже разыскивался органами госбезопасности и находился в глубоком подполье.

Агент Роза прекрасно провела оперативное мероприятие, смогла установить место нахождения Романа Шухевича. На сегодняшний день он скрывался в помещении кооперативной лавки в селе Билогорща под Львовом.

– Ну вот и все, – тихо сказал полковник, опустил руку с листом бумаги и снял очки. – Сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет.

– Конец? – с неожиданной злостью переспросил Судоплатов. – Дроздов выуживал его с полгода, у нас сорвалось несколько операций, а Шухевич каждый раз уходил. Ты знаешь, что будет дальше? Как станут развиваться события?

– Если поступать умно и дальновидно, то Шухевича необходимо вести и дальше, отслеживать связи, выявить верхушку подпольной организации. Не исключено, что он успел снова создать ее. Нужно выявить контакты Шухевича с западными разведками.

– Все правильно, – сказал генерал и утвердительно кивнул. – Я не особо беспокоился бы, если бы это дело проходило по линии нашего отдела. Сейчас я попытаюсь хотя бы как-то косвенно притянуть его к нам в рамках диверсионной деятельности, но не уверен, что это получится.

– У вас есть какое-то решение, Павел Анатольевич?

– Да, думаю, что решение есть. Оно единственное, другого не дано, – сказал Судоплатов, поднялся на ноги и подошел вплотную к полковнику. – Эта информация по Шухевичу ляжет на стол Абакумова этой же ночью. Он соберет совещание. Я на нем обязательно буду присутствовать. Если мне и не удастся отстоять свою точку зрения, то я хотя бы смогу выиграть немного времени для тебя.

– Ясно, мне вылетать в Киев?

– Лучше сразу во Львов. Я предупрежу генерала Дроздова. Тебя встретят и с ходу введут в игру. Твоя задача – втянуть Шухевича в разработку. Решать придется на месте, самостоятельно. Советоваться и тем более получать разрешения тебе будет неоткуда. Это не наш с тобой объект, и ты будешь работать там по легенде. Я тебе ее подготовлю. Ты будешь находиться в командировке по другим делам. Шухевич – побочный фактор. Ты включился в это дело лишь потому, что он тебя знает лично.

– Насколько я могу доверять генералу Дроздову? Он все же заместитель министра госбезопасности Украины и напрямую отвечает за работу с националистами.

Судоплатов опустил голову и поиграл желваками на скулах. Сложно ответить на такой вот вопрос подчиненного. Особенно если ты и сам порой не представляешь, кому из друзей, коллег, руководителей можно в тот или иной момент доверять полностью, безоглядно, как самому себе. Черт, да хотя бы чисто по-человечески. Кто из них в трудный момент, когда непредсказуемый меч репрессий обрушится на тебя, подаст руку, встанет рядом, скажет хоть слово в защиту?

Павел Анатольевич слишком хорошо помнил, как в тридцать восьмом году, после ареста Шпигельгласа и Пассова, он был назначен исполняющим обязанности начальника иностранного отдела. Но на этом посту он пробыл всего три недели. Все случилось так, как Судоплатов и предполагал, произошло то, чего он опасался, старался избежать, но не смог. Павел Анатольевич тогда был понижен в должности до заместителя начальника испанского отдела. Его место занял Деканозов. А потом, в декабре, Судоплатов вылетел из партии за связь с врагами народа, то есть Шпигельгласом и другими бывшими разведчиками, угодившими под арест.

Тогда в недрах НКВД все же нашлись люди, которые считали Судоплатова невиновным, а для работы наркомата – просто незаменимым. Партийное собрание, которое должно было утвердить решение об исключении из рядов коммунистов Павла Анатольевича Судоплатова, каким-то чудом так и не состоялось.

А уже в марте 1939 года Павел Анатольевич был неожиданно вызван к Сталину. Великий вождь на коротком совещании поручил ему возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого. В тот же день Судоплатов был назначен заместителем начальника разведки.

– Доверять коллегам нужно, – ровным голосом сказал генерал. – Но требуется еще и учитывать структуру подчиненности, сложившуюся в нашей организации. Всегда наступает момент, когда интересы коллег расходятся в соответствии с мнением руководителя каждого из них.

– Туманно, но я понял, – сказал полковник и едва заметно улыбнулся.

– Да не могу я большего сказать, Михаил Арсеньевич, – заявил Судоплатов и поморщился. – Вовсе не потому, что не хочу. Я сам не знаю, как сложатся обстоятельства, когда информация ляжет на стол Абакумову. Сейчас все зависит от того, как скоро ты сможешь оказаться на месте и что успеешь там сделать. Найди логичные доказательства тому, что Шухевича можно будет пока не брать, продолжать держать под плотным контролем, до конца разрабатывать подполье. А потом одним ударом уничтожить все. Без остатка.

Часы в углу кабинета отмеряли час за часом, а министр госбезопасности все не вызывал к себе Судоплатова. Павел Анатольевич точно знал, что Абакумов пока не беспокоил и других руководителей важных отделов и направлений.

По расчетам Судоплатова выходило, что самолет уже сел во Львове. За несколько часов полковник Борович успеет собрать информацию, изучить ситуацию, сложившуюся вокруг Шухевича, и подготовить аргументированное мнение для своего начальника.

Ночь заканчивалась. Через час или полтора забрезжит холодный мартовский рассвет. Можно будет поднять шторы на окнах, открыть форточку, вдохнуть свежего воздуха, пока еще не очень-то весеннего.

Телефон на столе разразился раздражающим трезвоном в половине седьмого утра. Генерал Судоплатов посмотрел на этот проклятый аппарат, тут же застегнул верхнюю пуговицу и крючок на воротнике форменного кителя. Он знал, что этот звонок означает.

Виктор Семенович Абакумов, с полными бледными щеками и темными кругами под глазами от бессонных ночей, сидел, нахохлившись, за столом для совещаний и теребил в руках карандаш. Последние мирные годы были для генерала Абакумова ничуть не менее тяжелыми, чем военные. Судоплатов хорошо знал, что Абакумов входил в состав комиссии по проведению открытых судебных процессов по особо важным делам бывших военнослужащих германской армии и немецких карательных органов, изобличенных в зверствах против советских граждан на территории Советского Союза. С 1946 года он член секретной комиссии Политбюро ЦК ВКП (б) по судебным делам. Судоплатов знал, что именно генерал Абакумов фабриковал дела на наркома авиационной промышленности Шахурина, командующего ВВС Новикова, главного инженера ВВС Репина.

– Я требую, чтобы в отношении арестованных, которые упорно отказываются давать признательные показания, ведут себя провокационно, всякими способами стараются затянуть следствие либо сбить его с правильного пути, применялись самые строгие меры. Режим содержания под стражей должен быть максимально жестким. Надо до минимума сократить часы сна, ухудшить содержание арестованного в смысле питания и других бытовых нужд. Помещение в одиночную камеру. Лишать прогулок, продуктовых передач и права чтения книг. Водворять в карцер сроком до двадцати суток.

Судоплатов подумал, что для министра госбезопасности Абакумов слишком хорошо разбирается в тонкостях содержания арестованных в местах заключения. Увлекся чисткой? Да, этот процесс затягивает, как наркотик.

Павел Анатольевич осторожно посмотрел на часы.

«Борович уже должен был включиться в работу во Львове, – подумал он. – Хорошо, что министр тянет резину. Пока он отдаст приказ, да тот дойдет до Киева. Хотя это случится быстро. На Украине тоже нет дураков, готовых подставляться».

– В отношении шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, изобличенных следствием, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от десятого января тысяча девятьсот тридцать девятого года, могут применять меры физического воздействия. Прошу не забывать об этом! – заявил Абакумов.

Офицеры, сидевшие за столом для совещаний, дружно зашуршали бумагой, заскрипели карандашами и перьевыми ручками. Даже те люди, которых это напрямую не касалось, торопились сделать вид, что заносят мнение начальства себе для памятки.

Только теперь Абакумов поднял глаза, внимательно посмотрел на подчиненных и проговорил:

– И еще одно. Наши товарищи на Украине завершают борьбу с изуверами и убийцами собственного народа. Они только что сообщили мне, что обнаружили лидера Украинской повстанческой армии Романа Шухевича. Место, где он укрывался, установлено точно, сейчас там проводится операция по его захвату. На этом мы поставим точку. – Рука министра припечатала карандаш к столу.

Его строгий взгляд не сулил ничего хорошего тому недоумку, который попытался бы возразить или просто иметь иную точку зрения.

«Вот и все, – подумал Судоплатов. – Только бы Борович успел. Поднимать вопрос здесь – самоубийство. Дроздов буквально выполнит приказ, полученный из министерства».

Солнце поднялось над крышами хат. Туман стал уползать в овраг, заблестела вода в глубокой подсыхающей колее на улице села Билогорща.

Операцией командовал сам генерал Дроздов. Он сдвинул на затылок фуражку, устроился за бронемашиной, поднес ко рту большой помятый рупор и попытался вызвать Шухевича на разговор.

В это время солдаты короткими перебежками занимали позиции вокруг дома. Шухевич и те люди, которые находились сейчас в кооперативной лавке, были блокированы надежно.

Борович посмотрел на Дроздова, получил одобрительный кивок из-под бревен, сложенных в штабель, стал переползать в сторону колодца. Оттуда до укрытия Шухевича оставалось всего метров двадцать. Можно было попытаться поговорить.

Сотрудник МГБ Украины майор Ревенко повсюду следовал за московским полковником. Дроздов приказал майору все время быть рядом с Боровичем и охранять его. Если из переговоров ничего не получится, то именно Ревенко возглавит атаку и захват.

– Останьтесь здесь, – повернувшись к нему, прошептал Борович. – Одной гранатой обоих уложат.

– Не могу, товарищ полковник, – сказал майор и упрямо мотнул головой. – У меня приказ.

Борович махнул рукой. Безнадежно. Ладно, каждый сам отвечает за себя, особенно перед своим начальством.

Он прикинул расстояние до колодца и попросил Ревенко передать своим солдатам, находившимся с противоположной стороны дома, чтобы пошумели немного, отвлекли людей, засевших в лавке. Через минуту кто-то из этих бойцов завел мотоцикл, смело пронесся на нем мимо окон торгового заведения и скрылся за соседним домом.

Когда мотоцикл исчез, полковник уже преодолел одним длинным кувырком расстояние до колодца. Теперь он сидел у колодезного сруба, прижавшись спиной к старым бревнам.

– Шухевич! – закричал полковник в сторону окон дома, выглянув из-за колодца. – Роман Иосифович! Отзовись!

– Кто меня зовет? – послышался в ответ сиплый, какой-то чуть надтреснутый голос. – Я тебя знаю?

– Знаешь, Роман Иосифович. Это Борович!

– Ах ты!.. – Голос Шухевича захлебнулся возмущением. – Живой еще, падаль! В Москве своей прятался, жировал на костях тех героев, которые смерть приняли из-за твоего предательства.

– Перестань, Роман! – заявил полковник. – Какой смысл сейчас на публику работать, гореть праведным гневом? Ты ведь очень хорошо знаешь, что я никогда никого не предавал, всегда был сотрудником НКВД и честно выполнял свой долг. Давай поговорим, Роман. Спокойно и без нервов.

– Конечно, именно так мы прямо сейчас и сделаем, – сказал Шухевич и хрипло засмеялся. – У тебя за спиной свора псов с автоматами, вот ты и можешь без нервов.

– Не пытайся втянуть меня в свою игру, – крикнул Борович. – Не надейся, я не пойду к тебе безоружным. Незачем давать тебе в руки заложника в чине полковника. Ты расслышал мое звание? Я не зря его назвал, не для красного словца и не для того, чтобы похвастаться. Я здесь и сейчас имею право принимать решения, мне доверяет Москва.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты подумал, Роман Иосифович, о том, что дело ваше гиблое. Вас ваш же народ проклял. Вы не тем путем шли, ребята, залили кровью свою землю, а теперь надеетесь, что за вами пойдут, что Украина поднимется, возьмется за вилы и топоры и сбросит советскую власть. Никто за вами не пойдет. Ты и сам это уже давно понял. У тебя есть шанс облегчить свою участь. Я не говорю, что тебе не придется отвечать перед народом, но ты сделаешь большую скидку себе, если поможешь нам сейчас. С твоей помощью мы разгромим ваше осиное гнездо, остановим вражду, очистим землю от убийц и бандитов. Ты же знаешь, Роман Иосифович, что за вами остались уже не идейные люди, а просто любители убивать, грабить и насиловать. Нет с вами настоящих патриотов. Да и идеи самой у вас не осталось.

– У меня осталась возможность дорого продать свою жизнь!

– Неужели? – Борович усмехнулся. – Да ты ведь и так продавал ее все последние годы. Сперва немцам, теперь американцам и НАТО. Хватит, Шухевич! Твоя жизнь никому не нужна. Если ты хочешь помочь нам, искупить хоть частично свою вину, то выходи без оружия. Никто не узнает, что ты сдался. Это я тебе гарантирую. Дарка у нас, но она не проговорится. Подумай, Роман Иосифович. Даю тебе пятнадцать минут на размышление, – проговорил полковник, откашлялся, снова опустился на землю и прижался спиной к бревнам колодезного сруба.

«Горло сорвал, пока кричал ему. Ладно, это нестрашно. Был бы толк», – рассудил он.

Тут полковник увидел, что к Ревенко перебежками, а где и ползком подобрался сержант Полищук и что-то стал горячо объяснять ему. Майор приподнялся и посмотрел назад, на Дроздова. Генерал махал ему рукой и показывал на часы.

– Извините, товарищ полковник, – сказал Ревенко, развел руками и поднял с земли свой автомат. – Приказ пришел из Москвы. Мы обязаны срочно форсировать операцию и доложить о выполнении.

– Нет! – почти закричал Борович и попытался встать на ноги, но шквал пуль тут же пронесся над его головой.

Деревянный колодезный сруб задрожал от их ударов.

Сразу закричали люди, стали раздаваться команды, треск десятков автоматов оглушил полковника. В его голове мелькнула не самая приятная мысль о том, что Шухевич сообразит, как ему выпутываться из беды. Он сейчас будет пробиваться из окружения именно здесь, где лежал Борович. Один бросок, и у него в руках важный заложник.

Наверное, точно так же подумал и Шухевич. Он одну за другой выбросил из окна две гранаты.

Бравада Ревенко стоила ему жизни. Майор решил, что националисты, блокированные в здании, будут до последнего отстреливаться. Здесь, в селе, переполненном солдатами и офицерами МГБ, им деваться все равно некуда. Гранаты разорвались почти у его ног.

Борович сбросил фуражку и осторожно высунулся из-за сруба. Ревенко уже лежал на земле, неловко вытянув руку вдоль тела. Через оседавшую пыль и клубы дыма от окна к колодцу бежал Шухевич. Идея его была вполне понятна. Он под прикрытием разрывов собирался проскочить открытое пространство и добраться до ненавистного Боровича. А там или он будет шантажировать командующего операцией офицера МГБ, или попытается вообще проскочить за пределы кольца.

«Вот тут-то я тебя и возьму, – подумал Борович и решительно отложил автомат в сторону. – Бросок навстречу, под ствол шмайсера, удар по ногам. Шухевич неизбежно упадет, потому что набрал приличную скорость бега».

За пылью и дымом он почти ничего не видел, напрягся, готов был броситься вперед. Но тут совсем рядом коротко прострекотал ППШ. Человек, бежавший в сторону колодца, как будто споткнулся и нелепо повалился на бок.

Борович застонал, что есть силы ударил кулаком по старому бревну, ободрал кожу на руке.

«Да как же так! Ведь во всей череде нелепостей этого утра мне удавалось держать ситуацию под контролем. Я почти уговорил Шухевича подумать. Тут и ударила эта глупая автоматная очередь. Все! Мне нечего докладывать Павлу Анатольевичу. У меня нет никакой возможности оправдаться. Нет ничего хуже необратимых поступков и последствий».

Михаил Арсеньевич опустился на колени и посмотрел на безжизненное тело. Шухевич был мертв. Однозначно! Две или три пули в грудь, еще одна в голову, в район виска.

В доме взорвалась граната, а потом стрельба резко прекратилась. Кто-то крикнул, что еще один бандит в доме подорвал себя. Кто-то требовал носилки, потому что женщина могла быть еще живой.

«Ясно. Ничего, кроме трупов. Блестящая операция, товарищ полковник!»

– Эх, Ревенко! – послышался рядом голос генерала Дроздова. – Боевой был парень. Он у меня шесть лет работает… работал. Черту в зубы заглядывал. Нелепо как.

Борович поднялся на ноги, подобрал свою фуражку, отряхнул ее от сухой травы и подсохшей грязи, потом натянул на голову и спросил:

– Кто у вас такой меткий, Виктор Александрович?

– Полищук! – зычно позвал генерал, не поворачивая головы.

Он морщился и смотрел, как солдаты уносят тело Ревенко.

К нему подбежал тот самый сержант, который совсем недавно передавал приказ майору от Дроздова. Парень явно не знал, улыбаться ему и ждать похвалы или все же в соответствии с уставом сдерживать эмоции.

Борович посмотрел на бойца, потом подошел к нему и взял пальцами за пуговицу на кармане его гимнастерки.

– Слушай, сынок. Ты чекист, не просто солдат, который обучен хорошо стрелять. Тебе прежде всего надо думать головой. Солдат обязан убить врага в бою, а чекисту делать это нельзя. Каждый противник, взятый живым, приносит больше пользы, дает информацию. Это целая цепочка, которая ведет к другим врагам, в самое их логово. Нельзя нам убивать! Понимаешь?

– Так точно, товарищ полковник! – с готовностью ответил сержант.

– Боюсь, что не до конца ты понял, – сказал Борович и покачал головой. – Ты вот нажал сейчас на курок и убил этого человека. А через него живого мы многое узнали бы, обезвредили бы множество бандитов, которые готовы и дальше стрелять по нам из-за угла. Мы спасли бы множество человеческих жизней. А ты его убил. Считай, что не только его кровь пролил. Задумайся об этом на досуге.

– Что вы мне парня стыдите? – попытался пошутить Дроздов. – Молодец, Полищук! Будет тебе премия. Особо в приказе отмечу.

– Дело ваше, – сказал Борович, устало кивнул и пошел в дом смотреть, сколько человек было с Шухевичем и кто именно.

«Операция вышла из-под контроля. Да и не мое дело устраивать опознания, составлять протоколы и описания. Этим займется местное министерство. Моя забота – срочная оперативная информация. Судоплатов мне этого не простит».

Борович покачал головой, переступил порог внутреннего помещения и поглядел на трупы.

2 декабря 1938 года Всеволод Николаевич Меркулов созвал начальников отделов на внеочередное совещание. Многие его подчиненные, да и опытные сотрудники других отделов знали эту манеру работы Меркулова и не одобряли ее. Сказывалось и то, что, будучи начальником третьего отдела, он по поручению Берии выполнял обязанности первого заместителя наркома. Слишком много спонтанных метаний, нервного дерганья своих сотрудников. Мало анализа, выводов из поступающей информации. Некоторые руководители отделов заметили эту слабость начальника и стали использовать ее в собственных целях.

Начальник пятого отдела, занимавшегося закордонной разведкой, Павел Анатольевич Судоплатов всегда имел заготовки к таким вот спонтанным совещаниям. В зависимости от вопросов, поднимаемых на них, он аккуратно подбрасывал Меркулову информацию, ее анализ и варианты готовых решений.

Сегодня Меркулов начал совещание с пространных рассуждений о том, что германский фашизм является угрозой для всей Европы. Но этот зверь, который разжирел при попустительстве международного империализма после Первой мировой войны, имеет далеко идущие цели. Задача органов государственной безопасности состоит в том, чтобы держать руку на пульсе, вовремя пресекать, реагировать, достойно отвечать и упреждать.

Капитан госбезопасности Судоплатов первым кашлянул в кулак, привлекая внимание начальника, изобразил готовность к незамедлительным действиям.

– Вы что-то хотите добавить? – осведомился Меркулов, задрав массивный подбородок.

– Если позволите, – сказал Судоплатов и достал из черной папки несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком, с какими-то схемами, стрелками и даже кроками европейских границ. – По нашим сведениям, еще до падения Варшавы на специальном совещании Гитлер как раз обсуждал вопросы в отношении Польши и этнического украинского населения этой страны.

– Да, информация такого рода действительно поступала к нам в управление, – проговорил Меркулов и одобряюще кивнул. – Продолжайте, товарищ Судоплатов.

– Мы анализировали разрозненные материалы этого совещания и нашли конкретные рекомендации Гитлера. Они касаются необходимости создания буферного государства, как он сам выразился, между Азией и Западом, абсолютно лояльного Третьему рейху. Он считает возможным его появление на территории Галиции, Волыни и Литвы, включая Виленский край.

– Безусловно, Гитлер хороший стратег, – заявил Меркулов. – Но не все его тезисы находят продолжение в конкретных шагах Германии на европейской политической арене. Иногда фюреру хочется шагнуть очень широко, но штаны не пускают.

За столом прошелестел тихий дружный смешок.

Судоплатов сдержанно улыбнулся изящной шутке начальства, демонстративно отложил в сторону бумаги, оставил в руках один лист.

– Я согласен с вами, – сказал он. – Но в данном случае реплики Гитлера на том совещании нашли самое прямое продолжение в перечне политических указаний рейхсминистра иностранных дел Германии Риббентропа. А начальник Верховного главного командования вермахта Кейтель поставил задачу Канарису. Цитирую дословно: «… организовать восстание при помощи украинских организаций, работающих с вами и имеющих те же цели, а именно уничтожение поляков и евреев». В данном случае Кейтель имел в виду Организацию украинских националистов.

– У вас есть аргументы, позволяющие доказать это? – осведомился Меркулов.

– Так точно! Результатом этих указаний стал так называемый меморандум Канариса. На сегодняшний день по сведениям, полученным сотрудниками моего отдела, не менее четырехсот украинских националистов начали обучение в лагерях абвера, расположенных в Закопане, Комарне, Кирхендорфе и Гакештейне. Рассуждения Гитлера, озвученные на том совещании, реализуются, и весьма активно.

– Так, хорошо. – Меркулов кивнул и стал смотреть в окно, о чем-то напряженно размышляя. – Я попрошу вас подготовить к завтрашнему утру служебную записку с подробным изложением ваших мыслей. А самое главное – ваши предложения по этой теме. А теперь давайте продолжим наше совещание.

Дальше поднимались другие вопросы. Судоплатов слушал и ждал. Пришло время реализовать его последнюю идею, с которой он прежде даже не пытался соваться к руководству наркомата. Но теперь, кажется, наверху наконец-то созрели, поняли всю важность этой проблемы.

Когда совещание было закончено, Меркулов вполголоса, самым обыденным тоном проговорил:

– Задержитесь, Павел Анатольевич.

– Слушаю вас. – Судоплатов пристально посмотрел в лицо начальника, пытаясь угадать, о чем пойдет речь.

– Да садитесь вы, – сказал Меркулов, махнул рукой и устроился напротив Судоплатова. – Вы сотрудник молодой, Павел Анатольевич, но мне нравится, как вы работаете. Да и не только мне. Есть товарищи в нашем ведомстве, которые относятся к вам с большой симпатией и профессиональным уважением. Вы ведь понимаете, что отстранение вас от работы в декабре и эта история с попыткой исключить вас из партии могли закончиться для вас очень печально. Но на вашу защиту встали старшие товарищи. Негласно, без лозунгов и бравурных речей, но они вам помогли.

– Да, я помню, – спокойно отозвался Судоплатов.

– Хорошо, не забывайте этого. Мне все кажется, что вы как-то не очень осторожно ведете себя, Павел Анатольевич. Не в плане высказываний или там знакомств каких-то. Нет, у вас все операции, вся работа вашего отдела строится на каких-то рискованных действиях. Вы зачастую и информацией пользуетесь такой, которую еще не довели до сведения ваших руководителей, вроде как и не спешите поделиться ею с ними.

– Наверное, это просто видимость, – сказал Судоплатов и пожал плечами. – Вот и сегодня, как только я получил информацию от своих источников, осмыслил ее, так сразу и вынес на совещание, посоветоваться с вами хотел.

– Вот и правильно, что вы пришли ко мне с этим, – сказал Меркулов. – Да и вовремя. Ведь ситуация на сегодняшний день на Украине складывается далеко не самая простая. Краковское отделение ОУН, которое возглавляет Степан Бандера, направило во Львов курьера. Мы его перехватили случайно. Нам просто повезло. В результате мы смогли взять несколько местных руководителей ОУН.

– С чем шел курьер?

– В том-то и дело, Павел Анатольевич, что курьер шел с указаниями Бандеры о подготовке к вооруженному антисоветскому выступлению.

– Я так понял, что Бандера не стал согласовывать свои действия с Центральным проводом ОУН, не так ли? Вот это нам на руку. Я уже давно стал понимать, что Бандера и Мельник не ладят между собой. Этот курьер и указания Бандеры – лишнее подтверждение тому. Нам нужно воспользоваться такой ситуацией.

Судоплатову, который прекрасно знал о захваченном курьере и аресте нескольких главарей ОУН, пришлось делать лицо, соответствующее ситуации. Он чувствовал, что его идея наконец-то может претвориться в жизнь и руководство санкционирует операцию. Теперь все зависело от того, сумеет ли Павел Анатольевич убедить Меркулова в своей правоте, заинтересуется ли тот его соображениями или, наоборот, не оценит их и махнет на все рукой.

– Нам нужен свой человек в окружении Бандеры, – заявил Судоплатов. – Не просто агент, который добывал бы информацию.

– А что вы предполагаете еще?

– Этот человек должен найти способ влиять на Бандеру, в то же время не входить в состав руководства УПА, ОУН и Центрального провода.

– Но проще было бы попытаться влиять на самого Мельника, который возглавляет Центральный провод ОУН. Оттуда идут все указания, там разрабатываются планы, тактика и стратегия.

– К Мельнику человека внедрить будет сложно, – сказал Судоплатов. – Там работают только проверенные люди, старые сподвижники. У Бандеры куда более богатая и пестрая биография. Нам проще подставить своего человека именно ему. Он почти в открытую враждует с Мельником. Я знаю, что у них очень большие разногласия. Моя идея состоит в том, Всеволод Николаевич, чтобы подставить Бандере человека, который якобы вышел из окружения Мельника. Сам тот факт, что этот персонаж пришел к нему, уже должен расположить его к нашему агенту. А если мы через него еще и сдадим Бандере информацию по подполью на территории Советской Украины, которой владел только Мельник? Это будет хорошим доказательством и лучшей рекомендацией. Общая цель – с помощью нашего человека начать процесс разобщения националистического движения, культивирование недоверия и вражды, борьбы за власть. Когда этот процесс начнется, мы можем попробовать устранить одного из руководителей националистического движения. Я пока не знаю, кого лучше будет убрать, Мельника или Бандеру. Но мы сумеем свалить всю вину на того из них, который останется в живых. Тогда всеобщее недоверие в рядах украинского националистического движения возрастет в несколько раз. Не зря древние римляне говорили: «Разделяй и властвуй». Так мы и будем делать.

– Но не будет ли подозрительным, что именно в такой важный момент к Бандере явится человек и заявит, что ушел от Мельника, рассорившись с ним по идейным соображениям?

– Мы поступим хитрее, – сказал Судоплатов и покачал головой. – К Бандере нашего агента приведет человек, которому тот верит.

– Ну что ж, пожалуй, вы правы. Такая комбинация может сработать. Но вы понимаете, что ваш человек должен обладать многими качествами, знать военное дело, быть образованным.

Судоплатов оценил, что Меркулов произнес не «наш человек», а «ваш человек». Значит, он отдавал право подбора кандидатуры отделу закордонной разведки. Правда, львиную долю ответственности тоже возлагал на руководителя пятого отдела Судоплатова.

– Такой человек у меня есть. Бывший поручик царской армии. В начале Первой мировой был вольноопределяющимся в пехотной части. Первую свою награду принимал из рук Брусилова. В ЧК с двадцать первого года. За это время проявил себя как истинный и горячий борец за дело революции, стойкий и непреклонный чекист.

Судоплатов специально уделил столько внимания заслугам своего сотрудника в царское время. Всеволод Николаевич Меркулов сам был в прошлом капитаном русской армии, потомственным дворянином. Мать Меркулова, урожденная Цинамдзгвришвили, происходила из грузинского княжеского рода.

Судоплатов, не ошибся. Характеристика, данная им своему сотруднику, в глазах Меркулова выглядела вполне убедительной.

Глава 2

16 марта 1939 года в старом чешском банке, расположенном в городке Хуст, было шумно. По всему зданию бегали люди в форме. Одни тащили ящики с патронами, другие набивали документами брезентовые мешки и выбрасывали их в окно. Штаб «Карпатской сечи» эвакуировался в авральном режиме.

Роман Шухевич заперся в своем кабинете. Он делал вид, что жжет штабные секретные документы, но по большей части выбирал то, что намеревался сохранить и увезти с собой. Это были бумаги, подтверждавшие связь многих лидеров Карпатской Украины и старших командиров сечи с разведками и политическими кругами Германии, Венгрии, Польши. В случае необходимости Шухевич мог обнародовать эти документы, дискредитировать многих важных персон и даже более того – спасти свою жизнь, выкупить ее, получить покровительство.

После раздела Чехословакии в результате так называемого Мюнхенского сговора в 1938 году объявило о своей независимости маленькое самопровозглашенное государство – Карпатская Украина. Это произошло сутки назад, 15 марта 1939 года. На ее территории действовала так называемая Организация народной обороны «Карпатская сечь». Кроме местных жителей, во вновь создаваемую армию пришло много выходцев из Галиции: Зенон Коссак, Евгений Врецьона. Да и он сам, Роман Шухевич, занявший пост начальника штаба «Карпатской сечи».

Но это государство и его, извините, армия просуществовали недолго, всего-навсего один день.

Одним из первых политических шагов лидера Карпатской Украины Августина Волошина стала телеграмма Адольфу Гитлеру:

«От имени правительства Карпатской Украины прошу Вас принять к сведению провозглашение нашей самостоятельности под охраной Немецкого Рейха.

Премьер-министр доктор Волошин. Хуст».

Ситуация в Европе была сложной. Шел беспардонный передел границ. Германия, Англия и Франция играли в свои взрослые игры. Они покупали и продавали союзников, скрывали или, наоборот, демонстрировали свой интерес в тех или иных сферах влияния, пытались наложить руку на стратегические ресурсы или хотя бы заручиться обещаниями по их использованию.

Разумеется, ответа на эту телеграмму не последовало, потому что никто из европейских политиков всерьез Карпатскую Украину и ее лидеров не воспринимал. Эти персонажи со своими мелкими амбициями и смешной независимостью просто никому не были нужны. Игра шла по-крупному. В разряд разменной монеты попали куда более серьезные и крупные страны.

После повторного обращения Волошина к немцам реакция все же последовала. Но была она удивительной и неожиданной для руководства Карпатской Украины. Германский консул в Хусте, изображая голосом чуть ли не отеческую заботу, посоветовал правителям этого недогосударства быть реалистами и не оказывать сопротивления возможному венгерскому вторжению. Он намекнул, что немецкое правительство в данной ситуации, к сожалению, не может взять Карпатскую Украину под свой протекторат.

Буквально на следующий день последовало предложение Будапешта руководству Карпатской Украины разоружить свои вооруженные формирования и мирно войти в состав Венгрии. В ответ Волошин, пытаясь не терять самообладания, заявил, что Карпатская Украина хочет жить в мире с соседями, но в случае необходимости даст достойный отпор любому агрессору.

На момент вторжения венгерской армии силы «Карпатской сечи» насчитывали уже почти около двух тысяч бойцов, рассредоточенных в пяти гарнизонах. Но оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления эти наскоро собранные и плохо обученные герои «Карпатской сечи» были не в состоянии. Бои немедленно показали, что шансов у них не было и быть не могло. Противник, как стало понятно Шухевичу, располагал всеми необходимыми сведениями о дислокации и вооружении частей, состоянии дорог, средствах связи. В первые же часы «Карпатская сечь» понесла тяжелые потери.

Роман Шухевич быстро сделал для себя вывод. Он решил, что это вовсе не тот алтарь, на который стоит класть свой живот. Следует поискать куда более серьезного покупателя и покровителя, вместе с которым можно реализовать свои амбиции и занять в этом мире достойное положение.

«Немцам не нужна Карпатская Украина? Ничего, зато им скоро пригожусь я, сам Роман Шухевич. Да и Украина им понадобится, – полагал он. – Только другая».

Кто-то с силой ударил в дверь начальника штаба и крикнул:

– Щука, уходят последние машины!

– Идите, я догоню, – ответил Шухевич.

Щука – таков был его псевдоним. Так сложилось. В их движении было принято иметь таковые.

Он рассовал пакеты по карманам и за пазуху, подошел к двери, прислушался и провернул ключ в замке. Шухевич приоткрыл дверь так, чтобы из коридора был виден распотрошенный сейф, и прошел во вторую комнату, окно которой выходило во внутренний двор. Через пару минут он был уже на земле и в щель глухого ограждения стал смотреть, как за ворота выезжала последняя машина с сотрудниками штаба.

Все, в гарнизоне больше никого не было. Это чувствовалось даже на эмоциональном уровне. Пустые кабинеты, запах горелой бумаги. Ветром несло пепел и почерневшие обрывки.

Шухевич прошел в угол двора и откинул брезент с легкового автомобиля. Небольшой резвый «Опель Олимпия» стоял тут уже второй день, заправленный под завязку и готовый к дальней дороге.

Роман завел машину, потом отправился открывать ворота, которые захлопнул ветер. Тяжелые створки медленно распахнулись.

Шухевич повернулся к машине и увидел молодую женщину, стоявшую рядом с ней.

– Роман Иосифович, то есть Щука… простите. – Женщина смутилась.

Лицо ее показалось Шухевичу знакомым. Но он первым делом задумался не о том, откуда мог знать эту особу. Одна ли она здесь? Этот вопрос был сейчас жизненно важным. Рука его невольно сама собой дернулась к ремню, на котором висела кобура с пистолетом.

Женщина как будто поняла сомнения начальника штаба и заговорила, понизив голос, быстро и горячо:

– Я Стелла Кренцбах, машинистка из штаба второго батальона. Вы должны меня помнить, Роман Иосифович. Вы когда к нам приехали, я сидела у окна и печатала ваши показания. Вас же тогда допрашивали… простите, расспрашивали о том, откуда вы, с какой целью прибыли, кто может поручиться за вас.

– Да, – сказал Шухевич, отводя руку от кобуры. – Я помню вас. Вы тогда были в сером в елочку костюме и блузе с таким высоким воротником под самый подбородок.

– Нет, – сказала Стелла, робко улыбнулась и поправила что-то под жакетом на животе. – Вы меня с кем-то путаете. Я тогда была в синем платье и блузе с отложным воротником.

Только теперь Шухевич понял, что женщина не беременна и не страдает каким-то видом ожирения. Она просто что-то прячет у себя на животе под юбкой и придерживает руками.

Он еще раз осмотрел эту даму, обратил внимание на ее высокую, немного растрепанную прическу. Непослушные локоны темных волос очень живописно спадали на ее лицо. Женщина щурила карие выразительные глаза.

Быструю проверку она выдержала. Он прекрасно помнил, в каком она была тогда платье.

«Сбить Стеллу с толку мне не удалось. Но вот только зачем она мне здесь нужна? Ясно, что она хочет удрать из Хуста вместе со мной. Ну и что прикажете с ней делать? Пристрелить или просто прогнать, угрожая пистолетом?»

– Видите ли, Роман Иосифович, все в панике кинулись удирать и бросили документы. А я ведь машинистка, у меня был допуск соответствующий, я знаю, что это такое. – С этими словами женщина вывалила из-под юбки прямо на землю, себе под ноги, толстую картонную папку.

Она была плотно обмотана платком и добавляла округлости животу Стеллы, когда та прятала ее под юбкой. Женщина присела и стала лихорадочно разматывать платок, но Шухевич ее остановил.

– Вы с ума сошли! – заявил он. – На все это у нас совершенно нет времени. Что у вас там? Какие бумаги? – Шухевич начал откровенно нервничать.

Он прислушивался к звукам перестрелки, которые становились все ближе. Это отступали разрозненные отряды «Карпатской сечи», до которых не дошел приказ не ввязываться в бой с венгерскими частями и отходить южнее Хуста на соединение с первым батальоном. Сейчас уже не было смысла оказывать сопротивление. Пришло время уносить ноги.

– Понимаете, я посчитала, что это важно. – сказала женщина, стиснула в руках папку, облизала губы, пересохшие от волнения. – Тут бумаги, которые бросили или забыли сотрудники штаба. Секретные приказы они сожгли, часть увезли с собой, а сопроводительные документы к приказам, поступавшим отсюда, из вашего штаба, почему-то оставили. А в них упомянута переписка с Германией и с какими-то разведками. Даже с венгерской. Именно венгерские войска как раз и атакуют нас.

– Быстро в машину, Стелла! – рявкнул Шухевич, когда две шальные пули на излете ударились в кирпичную стену.

Улицы городка были пусты. Многие окна закрыты и завешены плотной материей.

Машина выскочила на окраину и понеслась по шоссе между двумя рядами деревьев, высаженных по обочинам. Стелла устроилась на заднем сиденье, съежилась и нахохлилась, как воробей. Шухевич поглядывал в зеркало на женщину, а заодно и на дорогу позади. Шоссе было пустынным, но все равно долго по нему ехать было нельзя. Надо сворачивать и пробираться дальше на юго-восток сельскими грунтовыми дорогами.

За поворотом показались две легковые машины, стоявшие поперек дороги. Шухевич машинально нажал на тормоз и стал всматриваться вперед. Передние колеса у машин были вывернуты так, будто водители пытались в последний момент свернуть, уйти от столкновения или от пуль. Стекла разбиты выстрелами. Мертвые тела лежали вокруг машин и на обочине. Ровная местность хорошо просматривалась на сотни метров, поэтому предполагать засаду было глупо. Да и сработала она уже, если и была.

– Это наши, – тихо произнесла женщина за спиной Шухевича. – Вон та, задняя машина – из штаба второго батальона. Что там случилось? Венгры?

– Ладно. – Шухевич снова надавил на педаль акселератора. – Теперь уже опасаться нечего. Поехали. Нам надо как можно скорее подальше убраться от города. А то и нас постигнет такая же участь.

Шухевич объезжал трупы, потеки бензина и масла, струящиеся из пробитого мотора машины. Он и его спутница смотрели на результаты недавнего боя. Точнее – бойни. Какие-то люди тут всех просто перебили. Они даже не стали собирать оружие и документацию не забрали, хотя видно, что просмотрели ее, выпотрошили все коробки и папки.

«Это была не просто засада, – догадался Шухевич. – Люди, напавшие на машины, искали в них что-то важное. Не меня ли они тут ждали? Да и что это за персонажи? Кого мне опасаться теперь?»

– Смотрите! – Женщина схватила Шухевича за плечо и показала на человека, лежавшего возле передней машины и слабо шевелившего рукой. – Он ведь живой!

– Мы уже ничем не можем помочь ему, – угрюмо поговорил Шухевич, надавил на педаль газа, и машина начала набирать скорость. – У нас свой важный груз. Нам некогда заниматься ранеными. Этот человек обречен. Мы не сможем довезти его до больницы!

– Откуда вы знаете? – неприязненно спросила Стелла. – А вдруг он легко ранен?

Шухевич не ответил. Он считал, что споры в такой вот критической обстановке просто неуместны. Сейчас его больше волновало то, что недавно произошло здесь, на дороге. А еще светло-бежевый кабриолет, мелькнувший сзади, за деревьями. Такую же машину он мельком видел еще в городе. Она ехала по параллельной улице, когда они выезжали к окраине Хуста. Совпадение? Машина редкая в этих местах, потому что дорогая.

Шухевичу не нравилось сейчас все! Прежде всего это вот нападение, жертвой которого он не стал чудом, только потому, что ненадолго задержался в штабе. Его беспокоили Стелла Кренцбах, сидевшая за его спиной, и неизвестная машина. Она держалась на расстоянии, но за последний час Шухевич видел ее уже второй раз. Все это вместе наводило его на мысль о еще одной засаде, вполне реальной, в которую он запросто мог угодить.

«А вдруг эти убийцы ждали на дороге именно меня? Они специально подсунули мне Стеллу, чтобы следить за моими передвижениями? Нет, я совсем с ума сошел, – подумал Шухевич и попытался взять себя в руки. – Никакой паники, только собранность! Женщина самая обыкновенная. Я ее помню. Ну а машина – случайность. В ней сидит такой же беглец, как и я. Он наверняка украл ее».

Он стиснул зубы и погнал машину вперед, вскоре свернул с шоссе на запад и поехал по грунтовой дороге вдоль берега Тисы. Здесь стали встречаться крестьянские повозки. Местное население спешно перегоняло скот и вывозило ценный домашний скарб на дальние хутора, где их не смогли бы реквизировать ни свои, ни венгерские солдаты.

В небольшой городок Тячев Шухевич въехал уже ближе к вечеру. Стелла дремала на заднем сиденье, свернувшись калачиком и подложив под щеку кулак. Все документы, вывезенные из штаба, лежали вместе на переднем сиденье. В голову Романа снова закралась мысль о том, что надо бы избавиться от этой женщины. Одному проще скрыться, перейти границу с Румынией.

«Нет, все! – остановил себя Шухевич, прислушавшись к доводам разума. – Мне придется ей верить, потому что одному сложно будет выбраться из такой переделки. Женщина – это хорошее прикрытие, вторая пара ушей и глаз. Нам даже ночью будет нельзя спать одновременно. Кто-то должен бодрствовать и не прозевать опасность. А эта машинистка, судя по всему, особа довольно боевая».

– Остановимся в этом отеле, – сказал Шухевич, поворачивая к двухэтажному зданию, построенному из красного кирпича.

– Что? Где мы? – Стелла подняла голову. – Черт побери, я, кажется, уснула.

– Это ничего, – буркнул Шухевич. – Теперь нам так и придется спать – по очереди.

Пожилой портье увидел немецкие марки, а не чешские кроны, и его физиономия сразу расплылась в самой любезной улыбке. Провожая дорогих гостей в номер, портье успел поведать им о том, что в отеле в настоящий момент проживают всего пять постояльцев. Один из них художник, другой – коммерсант, ожидающий прибытия деловых партнеров, третий – промышленник, у которого похитили документы. Он сидел в отеле, ожидал своего юриста с деньгами и временным удостоверением личности. Только непонятно, кто в сложившейся ситуации должен выдавать ему этот документ. Есть еще пара молодоженов, но им, кажется, вообще нисколько не интересно все то, что творится в этом бренном мире.

Номер был маленьким, но чистым и уютным. Дубовые панели, которыми были отделаны стены, потемнели от времени, зато создавали романтический дух старины.

Шухевич запер дверь, прошелся по номеру, потом отодвинул тяжелую портьеру, встал у окна и проговорил:

– Стелла, я не сплю уже две ночи. Еще немного, и я свалюсь. Вы сможете подежурить у окна? Я прошу вас внимательно прислушиваться ко всему, что происходит за стенами номера. Опасность может подкрасться откуда угодно, в любом виде.

– Да-да! Конечно, Роман Иосифович. – Госпожа Кренцбах кивнула в знак согласия. – Я буду настороже, а вы поспите. Я прекрасно понимаю всю опасность нашего положения.

Шухевич посмотрел женщине в глаза, потом шагнул к большой кровати посреди номера и рухнул на нее, не раздеваясь. Судя по его дыханию, он уснул мгновенно.

Стелла постояла у окна, потом подтащила к нему кресло, извлекла из-под жакета маленький дамский браунинг и уселась.

Солнце постепенно клонилось к горизонту и уходило вправо, за здание гостиницы. Женщина по-прежнему сидела в кресле в напряженной позе и смотрела в одну точку за окном.

Где-то далеко грохотала канонада. Она иногда стихала, но через несколько минут снова слышалась артиллерийская стрельба. Потом за рекой, отчаянно гудя, прошел паровоз. Видимо, без состава.

Это не были звуки войны. Женщина знала, что это такое. Здесь все было гораздо проще. Венгерская армия почти беспрепятственно входила на территорию Чехословакии, которая исчезла с политической карты мира. А мелкие бои, стычки отдельных подразделений – не более чем случайность и наивность их командиров. Так ей казалось на основе всего того, что она увидела и услышала за последние два дня.

Миновало около двух часов, когда где-то неподалеку раздался шум автомобильного мотора. Он тут же исчез, и кругом снова воцарилась тишина.

Стелла чувствовала, что ее стало клонить в сон. Она положила пистолет на колени и решительно потерла лицо руками. Потом женщина поднялась на ноги, решила размяться, немного походить по номеру.

Но стоило ей только встать с кресла, как она сразу же увидела в окне лицо человека. Испуг ее был настолько силен, что женщина вскрикнула и сразу же выстрелила в окно из пистолета. Мужчина, висевший на альпинистской веревке, оттолкнулся ногами от стены, но Стелла все же умудрилась в него попасть, ранить в плечо.

Шухевич вскочил с кровати, когда следом за выстрелом раздался звон оконного стекла. Снаружи кто-то ударил по нему лопатой, и посыпались острые осколки. Роман схватил Стеллу поперек туловища, вместе с ней упал на пол, за кровать и, почти не целясь, трижды выстрелил в окно, по тем людям, которые пытались ворваться через него в гостиничный номер.

– К двери, быстро! – прохрипел он, понимая, что это, скорее всего, уже безнадежно.

Если эти субъекты лезут в окна, то уж двери они наверняка блокировали. Это Шухевич понимал. Просто окно – самый неожиданный и короткий путь в помещение. Не придется попадаться на глаза другим жильцам и персоналу отеля.

«Но кто за мной охотится? Неужели эта самая Стелла Кренцбах все же подставлена мне? Нет, она стреляла в них!»

Эти мысли вихрем пронеслись в его голове, когда он выпустил в окно еще несколько пуль и буквально выпихнул в коридор Стеллу, едва успевшую отпереть дверь. Шухевича охватила паника. Она заставила его напрочь забыть и о документах, и о том, что он сам не раз подумывал, как бы избавиться от своей спутницы. Сейчас Романа охватила жажда жить, спастись любой ценой. Эта женщина была для него щитом. Он все еще не был уверен в том, что она не подослана к нему. Если Стелла работала вместе с этими людьми, то они не станут стрелять в нее.

В коридоре Шухевич выстрелил в первого же человека, которого увидел. Тот метнулся в сторону и упал. Но повернуться назад, на шум за спиной, Шухевич не успел. Сначала коротко вскрикнула Стелла, потом его самого обхватили сильные руки. Крепкий удар по голове заставил сознание Романа помутиться.

Напоследок он увидел нечто весьма странное. Мужчина, в которого Шухевич только что выстрелил, вдруг вскочил с пола. Лицо этого типа показалось Роману знакомым. Он поднял пистолет и навел его на Шухевича. Выстрел вроде бы ударил прямо ему в лицо, но никакой боли от попадания пули, Шухевич не почувствовал.

Он только подумал, что вот и все, конец. Все его потуги занять в этом мире серьезное положение, получить власть над людьми закончились пустым пшиком. Жизнь была прожита слишком быстро и совершенно бездарно.

Он пришел в себя от боли в голове и всем теле. Его сильно трясло, но Шухевич не понимал, что стало причиной такой беды – то ли неровная дорога, то ли страшный озноб. Он опять провалился в тошнотворное бессознательное состояние, а потом почувствовал холод.

Это было приятно. Тело, сведенное судорогой, и онемевшая голова теперь болели меньше. Сквозь темноту пробивались голоса. Мужской Шухевичу был неизвестен, а вот женский явно принадлежал Стелле Кренцбах. Глаза Романа никак не желали открываться, но сознание медленно возвращалось к нему. Все трагические события промелькнули в его памяти.

«Нет, Стеллу называть предательницей, пожалуй, нельзя. Во-первых, она подняла тревогу и точно ранила одного человека, когда выстрелила в него прямо через окно. Ей ведь никто не мешал совершенно спокойно открыть то самое окно или дверь, как угодно, и впустить этих людей. Они без всяких проблем забрали бы документы, а я мог бы и не проснуться. Лежал бы сейчас в пустом номере отеля с головой, простреленной через подушку, или с перерезанным горлом».

– Смотрите, Стелла, он приходит в себя, – сказал мужчина. – Поменяйте ему компресс на голове, а я сейчас сделаю кипяток. Роман Иосифович, как вы себя чувствуете?

Шухевич со стоном поднял веки. Перед ним на корточках сидел тот самый мужчина, в которого он стрелял в коридоре отеля и не попал. Этот же человек вроде бы пальнул потом в самого Шухевича.

«Неужели он тоже промахнулся? Выстрел был направлен точно мне в лицо. Или нет? Непонятно. Одежда на мне мокрая, поверх нее наброшено какое-то одеяло. Лежать неудобно. Что-то впилось в бок. В ноздри лезет запах прелой травы. Вокруг кустарник, низкорослые деревья. Где это мы?»

– Нам удалось уйти и оторваться от преследования, – заявил мужчина, угадав мысли Шухевича. – Мы переправились через Тису, и теперь вокруг нас уже Румыния. Сейчас мы находимся в тихом месте, в лесочке возле дороги. Вот отдохнете, и двинемся на юго-восток. Отсюда совсем недалеко до Кишинева.

– Кишинев? – сказал Шухевич, поморщился от боли в голове и попытался сесть.

Стелла и незнакомец бросились помогать ему, подхватили, подняли и прислонили спиной к стволу дерева.

– Да, лучше будет, если мы отсюда доберемся до Кишинева или до Черновцов. У меня там есть связи. Осмотримся, решим, что делать дальше, передохнем в безопасных условиях, – проговорил мужчина.

– Слушайте, а кто вы такой? – спросил Шухевич, прищурился и пристально глянул на этого человека.

Тот ему нравился. Невысокий, но статный, широкоплечий, с открытым лицом. В мужчине чувствовались сила, незаурядная боевая подготовка, хитрость и быстрота кошки. Как он тогда от пули увернулся! А ведь Шухевич стрелял в него с расстояния нескольких метров.

Было в этом человеке что-то надежное. Перетащить через границу женщину и раненого мужчину – это не так-то просто. Значит, у него есть опыт и в таких делах. Да и умен, это видно по глазам.

Был только один момент, который настораживал и раздражал Шухевича в этом незнакомце. Порода!.. Она чувствовалась в нем сразу. Дворянин, наверняка из офицеров. Такие господа воевать умеют, да вот только беда, они делают это, красиво говоря, в белых перчатках. Уж больно правильные, порядочные.

А на войне, да и в политической борьбе нужно совсем не это. Там кто кому первый глотку перегрызет, тот и наверху окажется, выживет.

– Я Ворон, – просто ответил мужчина. – Называйте меня так. Не будем головы забивать излишними биографическими подробностями. Сейчас у нас другие задачи. Нам надо бы выжить.

– Ворон? – переспросил Шухевич. – Вы были в составе «Карпатской сечи»?

– Вы должны помнить, Роман Иосифович, – проговорила Стелла. – Вы подписывали документы на создание группы Ворона. Туда передавались самые подготовленные бойцы из первого и второго батальонов.

– Так вы и есть тот самый Ворон, который собирался создать подразделение для ведения разведки, диверсионной деятельности и боевых действий в тылу противника?

– Все так, – сказал Ворон без улыбки, кивнул и опустил голову. – Только мы опоздали с реализацией этой идеи. Надо было начинать немного раньше. Тогда мы не позволили бы венгерским войскам так легко пройти по стране. Но, как я теперь понимаю, это было бы только отсрочкой конца. Одним подразделением многого не добьешься. Нужна система, концепция развития вооруженных сил, государственная военная доктрина. А мы успели собрать и вооружить несколько частей.

– Странно, – разглядывая Ворона, проговорил Шухевич. – Почему я вас лично не знаю? Вы должны были обязательно прибыть в штаб для назначения, принять командование.

– Видимо, вы просто не успели меня вызвать для представления и назначения, – сказал Ворон и улыбнулся одними губами. – Венгерские войска так неожиданно перешли границу, что нам сразу пришлось вступить в бой. А вообще-то мою кандидатуру предложил сам Волошин. Он намеревался лично курировать создание этой группы, потому что его политические надежды на поддержку Германии не оправдались. Кстати, вы знаете, кто напал на вас в отеле? Это были офицеры абвера. Документы, которые вы с таким трудом вывезли из штаба, теперь попали в руки немецкой военной разведки.

– Нам пришлось слишком быстро уносить ноги из отеля, – проворчал Шухевич, поглаживая свою больную голову. – Кстати, откуда вам известно, что это был абвер?

Ворон мягко улыбнулся, как будто разговор шел о выборе блюд на вечернем приеме, и проговорил:

– Я узнал одного из нападавших. Это обер-лейтенант Ганс Клее. Я был знаком с ним одно время. Он даже пытался меня вербовать, но потом потерял мой след.

– Теперь, стало быть, он снова напал на него, а заодно и на наш след?

– Отнюдь, Роман Иосифович. Я застрелил Клее там, в отеле. Вам еще показалось, что я пальнул в вас. Да и госпожа Кренцбах проявила себя выше всяких похвал, зацепила двоих. Вообще-то этот самый Клее был пренеприятнейшей личностью, скажу я вам. Мир праху его.

– Слушайте, Ворон, или как вас там еще. Скажите, а почему я вам должен верить?

– Это совершенно необязательно, – заявил тот и пожал плечами. – Если вы мне не верите и считаете, что я должен уйти, то так тому и быть. Только это, извините, паранойя. Документацию вы потеряли, сведениями, полезными немецкой или иной разведке, не располагаете. За вами сейчас не стоит никакой политической или военной силы. К вам незачем подсылать агента. Извините за откровенность, Роман Иосифович. Это я о том, что касается интереса к вам других личностей и структур. А лично я вижу за вами определенное политическое будущее, верю в ваши связи. Я знаю, что если буду держаться за вас, то смогу занять определенное положение в обществе. Мы с вами не совсем земляки. Вы из Галиции, я из Чернигова. Но мы оба хотим создать свое собственное государство от Сана до Дона, без польских панов, австро-венгерских баронов. И уж конечно, без большевиков.

– Вы монархист? – сухо спросил Шухевич.

– Нет. Я был офицером царской армии, дослужился до поручика, но являюсь сторонником самоопределения наций и лишен имперских амбиций.

– Вы хорошо говорите. – Голос Шухевича немного смягчился. – Просто, но убедительно. Чувствуется, что эти мысли обдуманы вами давно и прочно улеглись в вашей голове. Никакой путаницы. Хорошо. Вы пойдете за мной?

– Пойду, – ответил Ворон, посмотрел в сторону реки и улыбнулся. – Собственно, я уже давно с вами.

Они проехали Тимишоару. Ворон не спал, прислушивался к разговорам попутчиков. Ночной вагон поезда – это особая среда, может быть, даже отдельный мир, замкнутый в себе самом. Тем более что это обычный плацкарт. Здесь едут простые люди. Среди их поклажи вряд ли найдется кожаный чемодан. Узлы, сумки, корзины, а то и просто мешки.

Слова такие же простые, не касающиеся высших философских сфер. Люди говорили о войне, которая уже вот-вот коснется и здешних мест, о погибшем урожае, ценах на окрестных рынках и о том, как и чем лучше кормить детей.

Ворон не знал румынского языка, но здесь, на северо-западе страны, проживало очень много немцев, венгров, поляков и словенцев. Он часто слышал знакомые слова и выражения, постепенно понимая, что обсуждают усталые люди.

Ворон сидел у окна, положив голову на руки. Шухевич спал над ним. Стелла прилегла за его спиной, поджав ноги.

За окном глухая ночь, нигде ни огонька. Только мерный перестук колес. Паровозный дымок, влетавший в окно, щекотал ноздри, навевал воспоминания о былых временах. Ох уж эти поезда, сколько их было в его жизни с самого детства.

В вагоне что-то неуловимо изменилось, и Ворон мгновенно вынырнул из дремотного состояния. Пассажиры шушукались вполголоса, шелестели бумагой. То и дело слышалось слово «документы», в переводе совсем не нуждавшееся.

Ворон осторожно положил ладонь на голову Стеллы. Она открыла глаза, испуганно вздрогнула и попыталась встать. Он прижал палец к своим губам и незаметно покачал головой. Женщина кивнула и стала разглядывать пассажиров.

Ворон поднялся, повернулся лицом к Шухевичу, лежавшему на верхней полке, и убедился в том, что тот уже не спал.

– Что?.. – встревоженно спросил бывший начальник штаба «Карпатской сечи».

– Скоро югославская граница. Пассажиры суетятся. Видимо, контроль там весьма серьезный.

– Черт побери! Что же делать? – пробормотал Шухевич. – Рискнуть? Нас румыны не выпустят. Или югославы ссадят с поезда и передадут в контрразведку. Раньше здесь никогда не было досмотров.

– Раньше все было иначе, – философски заметил Ворон. – Но с тех пор как Лига наций фактически развязала англичанам руки и те запустили их в экономику страны, в Румынии многое поменялось. Война никогда не проходит даром для тех стран, на территории которых она проходит. А насчет югославов я с вами совершенно согласен. Они теперь с настороженностью принимают тех людей, которые едут с этой стороны. Нам придется прыгать.

– Может быть, будут еще остановки, – предположил Шухевич. – Надо справиться у проводника.

– Нет, до самой границы поезд больше не остановится. У нас примерно два часа на принятие решения. Но, извините, оно все равно может быть только одно. Нам надо срочно покинуть поезд. Сделать это лучше, когда мы будем проезжать Забудовский лесной массив. Там железнодорожные пути круто поворачивают, и поезд сбавляет скорость.

– А Стелла?

– Стелла у нас испытанный боец, – с улыбкой проговорил Ворон. – Она справится, я уверен.

Через пятнадцать минут они собрались в тамбуре. Ворон заставил всех проверить карманы, застегнуть их, если есть такая возможность.

Потом он озвучил свой порядок покидания вагона:

– Сначала вы, Роман Иосифович, потом Стелла. Я прыгаю последним.

– Почему так? – сразу же подозрительно спросил Шухевич. – Объясните, почему вам угодно прыгать последним?

– А вы давно в последний раз с поезда на ходу соскакивали? – вопросом на вопрос ответил Ворон и мило улыбнулся. – Я вот часто прыгал, признаюсь. Поэтому уверен, что смогу покинуть вагон сразу после Стеллы. Если с ней что-то случится во время падения, я довольно быстро приду ей на помощь, потому что буду всего в десятке метров от нее. Вы можете замешкаться. Мы окажемся на большом расстоянии друг от друга. А нам нужно как можно быстрее снова собраться и уйти подальше от железной дороги. Не исключено, что здесь, в вагоне, есть агенты румынской службы безопасности. Кто-то из них может заподозрить, что мы не просто вышли в тамбур покурить, а именно спрыгнули с поезда. Это понятно, я надеюсь?

Шухевич спорить не стал, только поиграл желваками и принялся застегивать пиджак на все пуговицы. Стелла буквально смотрела Ворону в рот и кивала при каждом его слове. Женщина была чуть бледна, но держалась хорошо.

Они убедились в том, что по вагону никто не идет в сторону тамбура, все пассажиры спокойно дремлют на своих местах, и открыли дверь. В тамбур ворвался сырой ночной воздух. Мимо подножки проносился кустарник, едва озаренный светом, падающим из окон вагона.

Шухевич спустился на нижнюю ступеньку подножки, придерживая рукой шляпу, нахлобученную по самые уши. Ворон поморщился. Он предупреждал этого господина о том, что ее стоит снять и держать в руке, а еще лучше – сунуть за пазуху. Но спорить с подозрительным и сварливым попутчиком он не хотел.

Шухевич выбрал подходящий момент и прыгнул. Скорость поезда была невелика. Он пробежал несколько шагов вдоль полотна, прежде чем споткнулся и упал в жиденький кустарник, торчавший возле откоса.

Ворон взял Стеллу за плечо и посмотрел ей в глаза, стараясь передать свою уверенность в благополучном исходе их опасного дела. Женщина благодарно улыбнулась и стиснула поручень.

Через миг она с отчаянием в глазах прыгнула с подножки в ночь. Ворон увидел мелькнувшее платье и блузку под распахнувшимся жакетом. Стелла упала сразу, как только ее ноги коснулись земли.

Больше не раздумывая, не медля ни секунды, Ворон прыгнул следом. Наверное, поезд уже начал набирать скорость, или же он немного поторопился, но земля встретила Ворона сильным ударом в ноги и бросила ему под ступни остатки истлевшей шпалы, которую рабочие почему-то не убрали от путей. Падать ему пришлось в темноту и совершенно наугад. Ворон весь сжался в один большой комок упругой плоти, закрыл голову руками, перелетел через кустарник, повалился на бок и прокатился еще несколько метров по склону.

Первая же мысль, которая мелькнула в голове, была такой: «Все цело, ничего не сломал. Хорошо!»

Стеллу он нашел буквально через минуту по тихим стонам в темноте. Поезд унесся вдаль, в сторону границы. Теперь местность освещала только россыпь звезд на небе.

Ворон пригляделся, осторожно подошел к женщине и присел на корточки рядом с ней. Стелла постанывала и держалась за правую ногу то ли в районе колена, то ли выше. Это было плохо.

Ноги при таких падениях обычно ломаются в области щиколотки, иногда не выдерживает берцовая кость, но чтобы выше колена!.. Не дай бог, перелом шейки бедра или сильный вывих тазобедренного сустава. В таких условиях, да еще и ночью! Пока они доберутся до врача или просто жилья, нога распухнет, и нужна будет экстренная хирургическая помощь.

– Что с вами, Стелла? Как вы себя чувствуете? – спросил Ворон. – Сильно болит?

– Да, – прошептала женщина сквозь слезы. – Страшно больно.

– Позвольте мне, – уверенно заявил Ворон, убирая руки Стеллы от ее ноги, за которую она держалась. – Поверьте, я умею.

Ворон задрал подол платья и принялся пальпировать ногу. Он осторожно ощупал женское колено, бедро с внешней стороны, потом перешел на внутреннюю.

Стелла странно притихла, потом он услышал ее страшно напряженный, угрожающий голос:

– Если вы хоть на миг заставите меня усомниться в крайней необходимости того, что сейчас делаете, я ударю вас по голове камнем!

Ворон с удовлетворением убрал руки и постарался не улыбаться, хотя ему сделалось весело от слов Стеллы. Во-первых, она вполне владела собой. Будь у нее по-настоящему серьезные повреждения, ей не было бы никакого дела до его вольностей. Во-вторых, он убедился в том, что боль у нее была только от ушибов и растяжения связок на стопе.

Тут из темноты, как привидение, прихрамывая и шепча ругательства, вынырнул Шухевич и остановился возле своих спутников.

– Ну и что у вас тут? – спросил он неприязненно.

– Стелла ушибла ногу, – после небольшой паузы ответил Ворон. – Пожалуй, она не сможет сама идти. По крайней мере быстро.

Шухевич еле слышно выругался, потом потянул Ворона за рукав в сторону.

Отойдя на несколько шагов от женщины, сидевшей на земле, он заговорил очень тихо, но горячо и энергично:

– Слушай, Ворон, с этим надо кончать. Ты что, не понимаешь, что она нам обуза? Какая от нее польза, зачем она нам? Ты – ладно, опытный боец, офицер с фронтовым опытом, можешь пригодиться. И вообще я тебе обязан тем, что ты мне жизнь спас. А она? Нас с ней ведь быстро возьмут пограничники. Не дури, Ворон, или как там тебя! – В руке Шухевича тускло блеснуло лезвие ножа. – Не можешь сам? Офицерская честь не позволяет так беспардонно обойтись с дамой? Ну и ладно. Я сам все сделаю.

Ворон перехватил руку Шухевича и стиснул запястье с такой силой, что нож мигом вывалился из пальцев и упал к ногам. Мужчины стояли друг против друга и шумно дышали. Шухевич был заметно слабее и быстро сдался.

– Я не «как тебя там», – зло прошипел Ворон в лицо своему противнику. – Михаил Арсеньевич Борович, поручик русской армии, к вашим услугам! Вы совершенно правы. Я действительно знаю, что такое офицерская честь. Если вы считаете, что ваша миссия важнее жизни вот этой женщины, которая готова служить вашим идеалам верой и правдой, то не можете претендовать на роль лидера и вождя. Именно вот такие рядовые идейные исполнители и несут на своих плечах всю тяжесть политической борьбы. Во всех ее проявлениях! – Ворон наконец-то отпустил руку Шухевича, но продолжал стоять прямо перед ним и говорить: – Я не люблю, когда отцы-командиры разбрасываются жизнями своих людей. Я слишком много убивал на войне и каждый день терял там своих товарищей. Собственную армию надо собирать по крохам, начиная вот с таких рядовых бойцов, как Стелла Кренцбах. Вы должны беречь каждого из таких преданных и способных людей. В противном случае вы со временем останетесь один и погибнете. Хотите вы этого или нет, но я буду тащить женщину на себе столько, сколько надо. Я знаю, куда мы пойдем.

– Ладно, – буркнул Шухевич. – Черт с вами. Вы правы. Но теперь вы мне расскажете, откуда взялись в «Карпатской сечи»!

– Я четыре года сидел в окопах. В четырнадцатом году ушел на фронт вольноопределяющимся. Воевал в Восточной Пруссии, а после ранения – здесь, в Галиции. Последнее звание я получил из рук генерала Брусилова. Потом все рухнуло, не стало армии. Дальнейшая моя судьба как две капли воды похожа на участь тех сотен тысяч офицеров, которые не приняли советскую власть. Если вас интересует моя протекция, то скажу, что я был представлен премьер-министру Волошину Николаем Михайловичем Алексеевым. Это сын генерала Михаила Васильевича Алексеева, основателя Белого движения. Николай Михайлович был участником знаменитого Ледяного похода, прошел всю гражданскую. Идея создания группы Ворона тоже принадлежит ему. Еще какие-то вопросы у вас есть? Может быть, мы оставим их на потом, когда наша спутница, которая нуждается в помощи, будет доставлена к лекарю или просто в человеческие условия?

– Я все еще не доверяю вам, Борович, – заявил Шухевич, покачал головой и с прищуром глянул на Ворона. – Но мне нравится, что у вас есть принципы и вы готовы отстаивать их в любой обстановке. Это может мне пригодиться. Хорошее качество. Ну и что мы делаем дальше?

– Дальше нам надо пересечь железную дорогу и пройти несколько километров на северо-восток. Там есть словенские поселения. Думаю, что нам удастся найти кров и договориться о том, как перебраться через границу. Словенцы ходят туда как к себе домой, навещают родственников. Пограничники смотрят на это сквозь пальцы, да и сами словенцы знают тут все тропки.

Когда Борович вернулся к Стелле, женщина уже стояла на ногах, опираясь спиной на деревянный верстовой столбик.

– Ну, – раздался в темноте ее напряженный голос. – Вы что-то решили?

– Мы… – Борович тихо засмеялся. – Да мы особенно ничего и не решали.

– Вы решили оставить мне жизнь или избавиться от меня?

– Стелла, какие глупости лезут вам в голову! Разве так можно? Я понимаю, что это результат травмы. Ну да ничего, я понесу вас, а вы дайте мне слово, что не будете капризничать. Вы ведь такой же солдат, как и мы с Романом Иосифовичем. Вам тоже не положено стонать и жаловаться.

– Подождите!.. – Женщина потерла лоб рукой. – Нести меня? Куда? Мы ведь сейчас находимся черт знает где.

– Отнюдь, – подходя к ней, с теплом в голосе произнес Борович. – Мы находимся в трех с половиной верстах от деревни Смислович. Там есть доктор, замечательный седоусый старик-словенец по имени Марко. А у него есть внучка, смышленая девчушка по имени Дарина. Когда-то она была в меня влюблена. Но я тогда был молод и красив. Совсем не то, что сейчас. Устраивайтесь поудобнее! – С этими словами Борович повернулся к женщине спиной и чуть присел, предлагая ей взобраться ему на спину и обхватить его поясницу коленями.

Поразмыслив немного, Стелла так и сделала. Когда она обхватила его за шею руками, он подхватил ее под колени и пошел вниз по насыпи. Шухевич шагал следом.

– Он предлагал убить меня? – спустя некоторое время тихо спросила Стелла в ухо Боровичу.

– Глупости, – лаконично ответил Ворон. – Вы с друзьями, и вам ничего не угрожает.

– Понятно, – заявила женщина. – Умеете вы ответить. Шухевич – личность жесткая, поэтому он и лидер, который всегда добьется своего. А скажите мне, что за роман у вас с Дариной?

– Обычное дело, – ответил Борович. – Красавец офицер, пусть и бывший, которому нет еще и сорока, и девица-фантазерка четырнадцати лет от роду, начитавшаяся романов о красивой любви. Эта особа взяла с меня обещание приехать за ней, когда она повзрослеет.

– И вот вы явитесь к ней с женщиной на закорках?

– В полном соответствии с образом благородного рыцаря, – заявил Борович, встряхивая Стеллу и пытаясь поудобнее посадить ее на своей спине. – Не переживайте так за девчушку. Она в прошлом году вышла замуж.

– А вы очень хорошо знаете эти места. Вы отсюда родом?

– Родом я из Чернигова. Здесь просто воевал, потом заглядывал иногда в эти места просто так, чисто из пустого любопытства.

Глава 3

Ледяной ветер мел жиденькой пылью по стылой земле. Январская оттепель 1940 года сменилась новыми холодами. Теперь над почерневшей землей на ветру мотались черные прутья кустарника, скрипели промерзшие голые стволы осин. Ветер поднимал и разбрасывал по лесу слежавшиеся пласты палых листьев.

Пограничники, укутавшиеся в брезентовые плащ-палатки, лежали на краю оврага. Они морщились, когда прелая замерзшая листва попадала им в лица, но терпели, не издавали ни звука.

Два десятка винтовок смотрели в сторону оврага. Он был извилистый и довольно длинный, тянулся почти на километр через лесной бурелом, потом расширялся и выходил к реке.

Среди старого кустарника, прошлогодних веток и упавших стволов были неплохо замаскированы три ручных пулемета. Пограничники ждали оуновцев.

Информация о том, что банда перейдет кордон и двинется на Шандровец именно сегодня, по этому самому маршруту, в штабе Туровского погранотряда была получена еще вчера утром. Оперативный резерв занял позиции на рассвете, когда с заставы пришло сообщение о том, что оуновцы благополучно пересекли государственную границу СССР.

Они шли осторожно. Восемнадцать человек, все вооружены немецкими автоматами, почти у каждого на ремне кобура с пистолетом, нож в чехле. У многих из брезентовых сумок торчали длинные рукоятки немецких гранат. Имела банда и четыре ручных пулемета.

Эти люди были хорошо вооружены и представляли собой особую опасность. Поэтому в соответствующих кабинетах было принято решение нарушителей уничтожить. Если, конечно, они не захотят сами сдаться после предложения пограничников.

Но опыт показывал, что публика подобного рода, да еще и с таким вооружением, сдаваться не желает и сопротивляется яростно. В состав таких групп, как правило, входили люди, люто ненавидящие советскую власть. Многие из них совершили на территории Советской Украины такие преступления, что были заочно приговорены к смертной казни. Эти головорезы и отщепенцы шли убивать из-за угла, взрывать и уничтожать. Щадить их было не за что. Они были вне закона.

Лежать пограничникам было холодно. Студеный ветер продувал насквозь брезент плащ-палаток, ватные бушлаты, штаны, гимнастерки и зимнее белье. Единственное, что солдаты могли себе позволить, так это медленно сжимать и разжимать пальцы. Руки должны быть теплыми, спуск винтовки – мягким, без рывка. Только тогда пуля попадет в цель.

Наконец-то вся колонна оуновцев втянулась в овраг. Среди кустарника и промерзших деревьев замаячили фигуры людей в теплых куртках, перетянутых ремнями.

– Внимание! – разорвал тишину резкий голос, усиленный рупором. – Говорит заместитель начальника погранотряда майор Тимченко! Всем сложить оружие, поднять руки и идти вперед. Кто сдастся, тому я гарантирую жизнь! Повторяю… – Договорить майор не успел.

Банда мгновенно рассредоточилась по днищу оврага и открыла огонь по склонам, на которых могли скрываться пограничники. Треск автоматов слился с винтовочными выстрелами. Пули взрывали мерзлую землю, подбрасывали ее вместе с лежалыми листьями и мелкими ветками. Деревья гудели в морозном воздухе, когда пули попадали в стволы.

Командир оуновцев понял, что это засада. Он решил, что силы пограничников невелики. Они наверняка прикрывали сразу несколько возможных направлений продвижения группы и, конечно же, предусмотрели тот вариант, что нарушители бросятся назад. Там они сразу же попадут под кинжальный пулеметный огонь. Значит, отходить нельзя, надо прорываться.

Его бойцы падали один за другим. Пограничникам с верхней кромки оврага было удобно выбивать противника, которому толком негде спрятаться.

Тут, снизу, захлебываясь длинными очередями, ударили вверх три ручных пулемета. Оуновцы с истошными угрожающими воплями бросились вперед. Они пытались прорваться к выходу из оврага, сцепиться с пограничниками врукопашную, зубами и ножами проложить дорогу на Украину.

Два ручных пулемета ударили с флангов и сразу скосили несколько человек, находившихся во главе колонны. Бандиты, ошалевшие от свиста пуль, не выдержали и бросились назад в поисках спасения. Они спотыкались о тела убитых и раненых.

Командир, пытавшийся их остановить, рухнул в мокрую листву с простреленной головой. Горячая кровь залила дубовые и кленовые листья, потемневшие за зиму.

Третий пулемет пограничников ударил убегавшим оуновцам буквально в лицо, в упор. В овраг полетели гранаты. Через минуту все было кончено.

В тишине, снова опустившейся на промерзший лес, стали слышны стоны раненых, голоса и кашель тех бандитов, которых по счастливой случайности пощадили пули и осколки гранат. Люди кашляли, задыхались в дыму сгоревшей взрывчатки. Кого-то рвало.

То в одном, то в другом месте стали подниматься руки. Остатки банды сдавались на милость победителя.

Борович поправил шарф, чуть сдвинул набок фетровую шляпу и глянул через стекло в зал со столиками. В этой кофейне, расположенной в исторической части Кракова, Стелла часто бывала одна или с парой коллег из своего идеологического департамента. Днем в заведении обычно было пусто. Лишь вечером сюда приходила молодежь и семейные пары послушать музыку, пообщаться. Вот и сейчас Стелла потягивала из маленькой чашечки остывающий кофе и смотрела на улицу, чуть припорошенную снегом, на редких прохожих, прячущих в воротники подбородки.

Войдя в кафе, Борович знаком подозвал кельнера, указал на столик, где сидела одинокая женщина, и распорядился:

– Коньяк, горячий кофе, шоколад!

Немолодой седовласый кельнер открыл было рот, но внешность визитера сразу отмела все сомнения. Это был состоятельный, уважаемый и, конечно же, платежеспособный человек. Дорогое длинное пальто из хорошего довоенного драпа, замшевые перчатки, штиблеты из натуральной кожи на толстой подошве, фетровая шляпа. Да, у этого пана водились деньги. Во внутреннем кармане его пиджака сейчас наверняка лежал тугой бумажник, набитый немецкими марками.

Кельнер кивнул, забросил на согнутый локоть белое полотенце и исчез за дверью. Борович неторопливо двинулся к столику Стеллы.

– Здравствуйте, – тихо сказал он, снимая шляпу. – Вы позволите?

Женщина обернулась, и ее щеки мгновенно вспыхнули.

– Вы? Господи, Михаил Арсеньевич! Да, конечно же… Куда вы запропастились? Я не видела вас и не слышала ничего уже два с лишним месяца. Грешным делом начала было подумывать, что с вами приключилась беда. А расспрашивать у нас о ком-то никак нельзя. Вы и сами это понимаете. Хотя с чего я взяла, что вы в курсе?

Борович небрежно бросил на соседний стул шляпу и перчатки, расстегнул пальто и уселся напротив Стеллы.

Он выслушал ее сбивчивую речь, улыбнулся одними уголками губ и проговорил:

– Нет-нет! Я, конечно же, в курсе, потому как работаю здесь, в центре. Я видел вас несколько раз, но не имел решительно никакой возможности подойти и заговорить. Все ждал, что доведется с вами вот так встретиться, посидеть за чашечкой кофе, вспомнить наши приключения.

Тут появился кельнер с кофейником, двумя свежими чашками белого фарфора, бутылкой коньяка. Он приподнял ее, продемонстрировал клиенту этикетку, заслужил удовлетворительный кивок и начал распоряжаться. Кельнер убрал пустую чашку и блюдце, смахнул со стола невидимую пыль и снова быстро сервировал его.

Стелла смотрела на ловкие руки кельнера, на то, как он разливал коньяк в маленькие синие рюмки, наполнял горячим кофе чашки.

Заговорила женщина только тогда, когда кельнер пожелал дорогим гостям приятного отдыха и удалился.

– Вы все такой же, Борович! Самый настоящий волшебник! Появились, очаровали, смутили.

– Пустое, – сказал Борович, улыбнулся, поднял рюмку и предложил: – Давайте выпьем за встречу.

Они пригубили коньяк.

Потом Стелла снова взяла в руки чашку и стала катать ее между ладонями, как будто нервно грела замерзшие руки.

– Мне кажется, Михаил Арсеньевич, что расспрашивать вас про ваши дела совершенно бесполезно, – заявила она. – Вы все равно ничего не расскажете. Понимаю, у нашего центра сейчас много задач. Разглашение сродни преступлению, предательству. Но я уверена, что вы находитесь при важном и серьезном деле. А я, как и посоветовал мне Роман Иосифович, занялась пропагандой и идеологией. Кстати, вы с ним видитесь?

– Да, довольно часто. Разумеется, по работе.

– А я часто вспоминаю наш побег. Вы ведь нас тогда спасли, всех на себе вытащили.

Борович сидел, с легкой улыбкой смотрел на женщину и попивал кофе.

Да, он тоже часто вспоминал эти события. Михаил тогда сильно рисковал, спасая Стеллу от Шухевича, настроенного весьма решительно. Ведь тот обязательно убил бы ее, постарался бы избавиться от балласта, который мешал ему быстро исчезнуть в приграничном районе Румынии и благополучно перебраться в Югославию.

Шухевич часто был сварлив и раздражен, но никогда не являлся злопамятным. Он всегда четко исходил из своего представления о том, нужен ему этот человек или нет.

Борович был необходим Шухевичу. Он не раз доказал свою полезность. Так было во время побега из Карпатской Украины, да и потом, когда они сидели в Югославии. Именно Борович убедил Шухевича перебраться в Краков, к Степану Бандере.

В Югославии у Шухевича нашелся то ли дядя, то ли еще какая-то седьмая вода на киселе. Особых родственных чувств Борович тогда между ними не заметил, но кров над головой у них появился.

Стелла быстро устроилась на работу. Оказалось, что она прекрасно знает немецкий язык и может на нем печатать. Ее взяли машинисткой в управление железной дороги с приличным для такой должности содержанием.

Борович попробовал поработать таксистом, потом попал в гараж, где руководил ремонтом потрепанного автопарка. Он довольно быстро сошелся с руководством, отменно наладил работу диспетчерской службы и вообще стал незаменимым человеком в гараже.

Шухевич постоянно писал какие-то письма, слал телеграммы, дважды телефонировал куда-то в другой город. Все это время он с неудовольствием требовал у Боровича денег на свою деятельность.

Михаилу не удалось узнать, куда и кому писал Шухевич, какие он налаживал контакты. Но судя по всему, тот мало чего добился. Сухопарый и стройный Шухевич теперь как-то сгорбился, черты его лица заострились, а губы превратились в тонкую упрямую складку.

Борович тогда голову сломал, размышляя, как ему убедить Шухевича перебраться именно в Краков, намекнуть, что там, а не где-то еще находится самый энергичный и перспективный националистический центр, работающий против Советского Союза. Надо было как-то подать Шухевичу идею о том, что именно в этом движении он найдет себя, свое место героя и освободителя Украины.

Шухевич клюнул осенью 1939 года. Правда, он долго интересовался, откуда у Ворона появились такие сведения. Боровичу снова пришлось ссылаться на свои мифические контакты с Николаем Михайловичем Алексеевым, который здесь, в Югославии, служил по военному ведомству и владел информацией по делам своей родной страны.

И вот задание выполнено. Борович в Кракове, в центре, возглавляемом Бандерой. Здесь активно готовятся диверсионные группы для засылки на территорию Советской Украины.

Более того, именно с подачи Шухевича Ворон был взят на инструкторскую работу. Теперь он сам готовил подобные группы, обучал оуновцев различным способам ведения диверсионной работы, разведки, выживанию вне населенных пунктов, владению оружием, тактике скоротечных огневых контактов. Борович много знал и умел. У него был немалый фронтовой опыт.

Москва ставила ему одну задачу за другой. По приказам, поступавшим с Лубянки, Борович все лучше понимал, что ситуация в Европе накаляется. Несмотря на пакты, подписываемые между разными странами, демонстративную дружбу между ними, в том числе и СССР с Германией, в мире творилось нечто не особенно логичное. Германии была отдана Чехословакия. Она под смешным предлогом напала на Польшу.

Борович все чаще задумывался над тем, что дальнейшие аппетиты Гитлера будут направлены именно на восток. Абвер без всякого стеснения курировал деятельность школ по подготовке диверсантов ОУН. Германия почти открыто поддерживала идею создания украинского государства без Советского Союза.

И вот теперь пришел еще один приказ из Москвы. Борович должен был получить доступ к департаменту идеологии и пропаганды, понять методику работы данного подразделения, выявить основные направления его деятельности.

Чтобы победить врага, надо знать его оружие. Нужно раскрыть людям глаза, доходчиво объяснить им, что нет и не может быть никакой этнической или иной розни между братскими народами СССР. Есть только происки международного империализма и фашизма, которые хотят ослабить мощь советской страны, поссорить ее народы между собой, завладеть несметными богатствами и мирными достижениями.

Борович откровенно обрадовался такому заданию. Значит, у него будет вполне легальная с точки зрения задания Москвы возможность восстановить отношения со Стеллой Кренцбах, чертовски милой женщиной, незаурядной во всех отношениях. Самой большой печалью Боровича оказалось то обстоятельство, что Стелла настроена была крайне антисоветски. Переубедить ее, перевоспитать, открыть глаза на реальную действительность? А удастся ли? И не навредит ли это ему самому, не сорвет ли выполнение основного задания?

Сейчас думать об этом ему не хотелось. Он сидел, слушал женщину, смотрел в ее лицо. Ему было хорошо и уютно. Она ведь искренне обрадовалась при встрече с ним, искала его, ждала.

Вчера Борович получил шифровку из Москвы. В ней говорилось, что Стелла Кренцбах – это псевдоним, который женщина взяла себе во времена подпольной работы, да так и сохранила его как основное имя. На самом деле она урожденная Ольга Новицкая. Ее отец преподавал до 1939 года во Львове, в коммерческом училище.

Ну и как теперь, зная настоящее имя этой очаровательницы, не проговориться и не назвать ее Ольгой. Такое милое, тихое и спокойное имя. Ей совершенно не к лицу быть Стеллой.

– Черт бы его побрал! – вдруг тихо, но злобно проговорила женщина и опустила голову.

Борович глянул в окно и поморщился. Снаружи у высокого большого окна стоял и глумливо улыбался Петро Агафьев. Лоснящееся красное лицо, постоянно мокрые толстые губы и сдвинутая на левое ухо шапка с меховой опушкой были слишком хорошо знакомы Боровичу.

Агафьев тоже занимался подготовкой ударных групп, как он любил их называть. Этот тип очень недолюбливал Боровича. За что, откуда пошла эта неприязнь, понять было не так уж и сложно.

Агафьеву ненавистно было все интеллигентное, по-настоящему культурное. Этот громила с мясистым лицом был по натуре садистом. В его группах был самый высокий процент травматизма. Он набирал к себе людей с точно такими же садистскими наклонностями, склонных к немотивированному убийству.

Но вот откуда его знала Стелла?

Агафьев исчез. Тут же хлопнула входная дверь, звякнул колокольчик, послышались тяжелые мужские шаги.

Борович не оборачивался. Он видел, как помрачнело лицо Стеллы.

– Вы как голубки тут сидите! – с глумливым смешком произнес Агафьев, подходя к столу.

«Если он сейчас сядет на мою шляпу, то я его ударю», – подумал Борович.

Он повернул голову к этому типу и вопросительно посмотрел на него. Однако Агафьев вовсе не собирался объяснять своего поведения. Он, кажется, был основательно навеселе.

– Ничего, если я нарушу ваш тет-а-тет? – спросил этот поганец, пододвинул свободный стул от соседнего столика, уселся на него и сложил красные волосатые руки на животе.

– Вы даже не дождались положительного ответа дамы, Петр Тимофеевич, – напомнил ему Борович. – Возможно, ваше присутствие здесь кажется ей несколько неуместным.

– Ну точно голубки, – развязно проговорил Агафьев и глумливо ухмыльнулся. – Я-то все ночи не сплю, думаю, чего это госпожа Кренцбах от меня свой носик воротит. А причина вот сидит, рядом. Во всей красе. Наш белогвардейский офицерик за ней ухаживает, оказывается. За веру, царя и отечество, значит, кровь на полях Галиции проливал, а теперь проникся идеями свободной Украины?

– Руководству центра эти моменты моей биографии прекрасно известны, – спокойно проговорил Борович. – Не упражняйтесь в остроумии. Хотя я вижу, что вы больше исходите желчью. Никакие личные антипатии не могут быть основанием так вести себя с женщиной.

– Давайте уйдем отсюда, Михаил Арсеньевич! – буркнула Стелла и хотела подняться, но Борович положил ей руку на локоть и сказал:

– Зачем же нам уходить? Мы еще не допили кофе, не побеседовали так, как нам хотелось. Мне думается, что удалиться отсюда следует господину Агафьеву.

– А ты не спеши фиглярствовать, офицерик, – заявил тот. – Манеры, цирлих-манирлих. А я ведь тебя узнал. Мы с тобой на Лубянке виделись в двадцать девятом году. Ты же красный!

Ах ты, чтоб тебя!

Борович не изменился в лице, пригубил кофе, потом неторопливо, твердой рукой поставил чашку на блюдечко, достал платок и промокнул губы.

«То-то мне давно казалось, что я где-то уже встречал эту рожу. Врет он или правду говорит? Доказать все равно ничего не сможет. Не сейчас. Раз столько времени молчал, то, значит, не уверен или врет, скотина».

– Ну и что молчишь? – с напором спросил Агафьев. – Крыть нечем? Или ты сей же миг выхватишь пистолетик и тут же застрелишь опасного свидетеля? Молчишь?

– А я что-то должен сказать? – Борович приподнял бровь и посмотрел на собеседника. – Я слышал различный пьяный бред, грубости и непристойности в адрес дамы, а вот вопроса никакого не было. Действительно, Стелла, пойдемте отсюда. Обидно, знаете ли. Такое приличное заведение было, так нет же, и сюда подобные персонажи добрались. – Он протянул руку, помог женщине встать, взял со стула шляпу и перчатки.

Потом Михаил вытащил из внутреннего кармана бумажник, вытянул оттуда купюру, небрежно бросил ее на блюдце и заявил:

– Кельнер, получите.

– Не нужно меня провожать, Михаил Арсеньевич, – поднимая воротник пальто, сказала Стелла, глядя ему в глаза. – У нас не любят таких вот прогулок по городу. Но мы с вами еще увидимся. Может быть, так же вот посидим в кафе, только без…

– Конечно, – сказал Борович, наклонился, взял Стеллу за пальцы и поднес их к губам. – До свидания. Я был несказанно рад вас увидеть. Надеюсь, что мы вскоре снова встретимся.

Женщина скрылась за углом, и Борович пошел в сторону центра. Он шагал медленно, ожидал, что Агафьев его догонит и продолжит этот милый разговор.

«Возможно, мне удастся вытянуть из него немного информации о том, при каких именно обстоятельствах мы могли столкнуться на Лубянке. Возвращаться и требовать объяснений нельзя. Подозрительно. Надо вспоминать двадцать девятый год, где я был и чем занимался.

Да, тогда в секретно-оперативном управлении ГПУ создавались новые отделы. К концу года их насчитывалось уже с десяток. Секретный отдел возглавил Яков Агранов. Меня перевели к нему и назначили в третье отделение, которое среди прочего занималось националистическими движениями в Белоруссии и на Украине.

Совершенно точно! Именно тогда, в конце двадцать девятого года, я часто бывал на Лубянке, в центральном аппарате. Вывозить арестованных из внутренней тюрьмы было нельзя, и мы работали с ними прямо там.

Проклятье, как я мог видеть этого Агафьева? В разработке он у меня не был. Я бы помнил такой факт совершенно точно, без всяких сомнений. Может быть, мы просто столкнулись в коридоре, когда его вел конвой? А ведь я точно видел этого типа.

Надо его срочно убрать, пока он не начал серьезно мешать мне здесь. Убить? Нет, это будет подозрительно. Могут остаться какие-то следы. Или же просто кто-то уже сейчас знает о нашей неприязни. Не исключено, что сам Агафьев сболтнет кому-то о сегодняшней сцене в кафе. Тогда я попаду под подозрение.

Нет, нужно придумать что-то иное, совершенно естественное и ничем не выделяющееся из нашей рутинной работы. Надо подставить этого мерзавца чужими руками и так, чтобы сразу решить его судьбу. Тут придется поразмыслить».

После того как пограничники и оперативники НКВД взяли несколько ударных групп националистов, пересекших границу СССР, Меркулов вызвал к себе Судоплатова. Павел Анатольевич знал, что первый заместитель наркома очень ярко и с неподдельным энтузиазмом докладывал Берии о том, как эти группы были взяты. Он упомянул, что важная информация, своевременно поступающая от закордонных разведчиков, помогала обезвреживать врагов.

Но совсем не факт, что Судоплатов, инициатор этой операции, сейчас был вызван для похвалы. Может быть и совсем наоборот. Стоит Берии высказать хоть одно замечание, и на Судоплатова посыплются крутые неприятности. Как минимум он попадет под большой разнос.

Однако, вопреки опасениям Судоплатова, Меркулов встретил его вполне благодушно, даже улыбнулся.

– Проходите, Павел Анатольевич, – предложил он. – Прошу садиться. Я вызвал вас, чтобы уточнить, как проходит операция по внедрению вашего сотрудника в краковский центр ОУН.

– Дело идет так, как мы того и ожидали, – осторожно ответил Судоплатов, избегая хвалебных и откровенно положительных оценок. – Наш сотрудник, который работает под псевдонимом Пастор, смог закрепиться в краковском центре. Первая стадия операции «Невод» прошла успешно. Пастор получил рекомендации, мы доработали его легенду. Теперь он работает в центре, вместе с другими инструкторами занимается подготовкой разведывательно-диверсионных групп для засылки на территорию СССР. На их сленге эти группы называются ударными.

– Мы много ждем от этой операции, Павел Анатольевич. Ваш разведчик обеспечен надежным каналом связи? Я знаю, что внедрить и легализовать нового человека на территории генерал-губернаторства не так-то просто. Гестапо очень внимательно отслеживает всех приезжих, проводит перекрестные и весьма доскональные проверки.

– Мы учитывали этот момент, Всеволод Николаевич, когда готовили операцию. Пастору переданы для связи две глубоко законспирированные точки, которые мы замораживали еще до сентября тридцать девятого года, когда ожидали нападения Германии на Польшу и раздела этой страны. Кроме того, сообщения Пастора дублируются. Через четыре-шесть дней после получения от него радиограммы она подтверждается письменным сообщением, переданным по эстафете.

– Вы берете все группы, которые переходят границу?

– Нет, мы лишь имитируем естественные потери при переходе. Большую часть групп ведем до цели, проводим оперативную разработку, блокируем на местах. В результате через ударные группы ОУН, прибывающие из-за кордона, мы выходим на местные подпольные ячейки, их руководителей. На сегодняшний день националистическое подполье несет ощутимые потери. Его деятельность во многом блокируется успешными действиями территориальных органов НКВД.

– Тем не менее я знаю, что в январе на западной границе произошел бой, в результате которого была почти полностью уничтожена большая группа националистов.

– Совершенно верно, – подтвердил Судоплатов. – Это было необходимо. Более того, такова была рекомендация Пастора. Операция проводилась в целях укрепления его положения в Кракове и предотвращения раскрытия. В центр попал человек, который опознал Пастора. Это некто Петр Тимофеевич Агафьев, работавший в аппарате ЧК в конце двадцатых годов. Человек в наших рядах случайный, совершил массу ошибок по службе и имитировал собственную смерть, чтобы не понести наказания.

– Пастор в двадцатые годы работал с этим Агафьевым? – настороженно осведомился Меркулов.

– Нет, не работал. Но мы допускаем, что тот мог хотя бы раз встречаться с ним на Лубянке, запомнить в лицо. На основании этого мы и разработали операцию прикрытия для Пастора. Во-первых, пущена в ход ложная информация о том, что Пастор не работал в ЧК, а был арестован и содержался в камере внутренней тюрьмы. Дело на него изготовлено на основании настоящего, изменены лишь фамилия и фотография. Временно, до окончания операции «Невод», оно будет храниться у нас вместе с другими. При необходимости мы немедленно организуем утечку информации.

– Хорошо. А при чем здесь группа оуновцев и перестрелка на границе?

– Этих людей готовил Агафьев. Группы, с которыми занимались другие специалисты центра, в том числе и Пастор, благополучно прошли на территорию СССР. Таким вот образом мы дискредитируем Агафьева в центре, а Пастора снабжаем информацией, подтверждающей работу этого субъекта в ЧК с двадцать девятого года по сей день.

– По легенде выходит, что Пастор имеет доступ к такой информации? Находясь в Кракове, он может ее получить и передать руководству центра?

– Разумеется, это не так. По легенде Пастор вспоминает Агафьева, называет даты, события, подтверждавшие работу этого человека в ЧК, а также лиц, которые могут прямо или косвенно подтвердить тот факт, что Агафьев и в настоящее время является штатным сотрудником НКВД. По нашей версии, он много лет работает именно по Западной Украине и коллеги знают его. Вброс информации будет совершен через националистическое подполье.

– Хорошо, допустим, вы правы, Павел Анатольевич, – сказал Меркулов, замолчал и около минуты размышлял, крутя в пальцах карандаш. – Но я хочу, чтобы вы подумали вот о чем. Если ваш замысел не удастся, то вы не просто потеряете своего сотрудника. Сразу после его разоблачения по инициативе Агафьева в Кракове догадаются, какую именно часть подполья и по каким каналам вы уничтожили. Оуновцы оценят объем контроля со стороны НКВД и перестроят свою работу, усилят контроль, избавятся от подозрительных и ненадежных кадров. Тогда внедрить другого своего человека к ним будет стократ сложнее. Результаты его работы заведомо будут далеко не столь эффективными. Вы не думали, что возможное разоблачение Пастора ударит по всей операции?

– Мы думали об этом, – спокойно ответил Судоплатов.

Он молча, но от всей души порадовался тому обстоятельству, что именно об этом в отделе они говорили много раз, обсуждали и готовили несколько решений, в зависимости от вариантов развития событий.

– Вывести Пастора из операции мы можем в любой момент, но делать это нужно аккуратно, так, чтобы снять с него подозрения в том, что он сотрудник НКВД.

– Хорошо, что вы это понимаете, Павел Анатольевич. Итак, краковский центр ОУН продолжает готовить вооруженное восстание. Очевидно, что опираться националисты намерены на несознательные и самые отсталые слои населения Западной Украины, на тех людей, которых они намерены запугать и привлечь на свою сторону. Естественно, как это не раз случалось в истории, им помогут паника и неразбериха первых дней, когда начнется реализация их преступных планов.

– Все так, Всеволод Николаевич. Арестованные лидеры националистического подполья на допросах дают примерно одинаковые сведения, касающиеся подготовки вооруженного восстания. Есть у нас и информация, полученная непосредственно от Пастора. Он не имеет прямого служебного доступа к подобным планам. В сферу его компетенции входит как раз узкая тактическая сторона применения ударных групп. Но по тому, что ему приходится иногда слышать на их собраниях, совещаниях и митингах, уже можно сделать общие выводы о стратегии и методике действий ОУН. Более того, Пастор получил от нас задание найти подходы к департаменту пропаганды и идеологии. Эта структура вроде бы никак не связана с боевой подготовкой и силовыми акциями. Но ее сотрудники тоже располагают планами организации восстания. Причем поэтапными, поскольку на каждом из них департамент будет реализовывать те или иные собственные программы. Пастору удалось втемную использовать сотрудницу департамента.

– Хорошо. – Меркулов снова замолчал, опять взялся было крутить в пальцах карандаш, но потом бросил его на стол.

Ему явно не хотелось говорить Судоплатову нечто такое, что сказать он был обязан. Меркулов уже не первый год наблюдал за работой этого человека, видел, что Судоплатов выделяется среди других сотрудников не просто высоким профессионализмом. У этого человека было совсем иное мышление, характерное для прирожденного разведчика. Он четко понимал, где эффективны методы агентурной разведки, а где – силовое воздействие.

Именно Судоплатов первым предложил изучать иностранный опыт подготовки и проведения разведывательно-диверсионных операций. Он уже начал эту работу.

Прежде всего его заинтересовала деятельность германской разведки. Теперь уже не было секретом, что глава ОУН Мельник намеревался открыто сотрудничать с Германией. Центральный провод еще не определился, соглашаться с его позицией или нет.

Здесь назревали разногласия между Бандерой и Мельником. Бандера – талантливый боевик, его нужно обязательно оторвать от Мельника, поссорить с ним. Ни к чему Мельнику такой помощник.

Наконец-то Меркулов снова заговорил:

– Я хотел вот еще что сказать вам, Павел Анатольевич. Вы прекрасно понимаете, что Германия уже готова обратить свой хищный взор на восток. Гитлер подмял под себя едва ли не всю Европу и не собирается останавливаться на достигнутом. Есть Великобритания, США, СССР. Он понимает, что эти страны представляют собой серьезную угрозу для него. Они не позволят ему установить мировое господство. Фюрер постарается уничтожить их. Никакие пакты и договоренности его не остановят.

– Да, мы слишком открыты перед Германией, – согласился Судоплатов, вглядываясь в лицо Меркулова, пытаясь понять, куда он клонит. – Немцы видят, что Красная армия становится с каждым месяцем все сильнее, у нас появляются образцы военной техники, которые превосходят германские, английские и французские аналоги. Каждый упущенный день и час осложнит ему войну с нами. Но Гитлер не решится нападать на нашу страну, когда за спиной у него Англия и США.

– Возможно, что с Англией он попытается разделаться в самом ближайшем будущем. Ла-Манш – не слишком-то серьезное препятствие. Но вы, Павел Анатольевич, пока еще слабый политик. США не станут ввязываться напрямую в европейскую бойню, пока не почувствуют собственной выгоды и не сведут к минимуму своих экономических рисков. Я бы не решился сейчас с твердой уверенностью заявить, чьим именно союзником будет Америка в случае войны Германии с Советским Союзом.

– Значит, Всеволод Николаевич, война с Германией все-таки будет? Вы об этом хотели поговорить?

– Ну-ну, я так вопрос не ставил, – заявил Меркулов и напряженно улыбнулся. – Я всего лишь говорил вам о возможных неожиданных поворотах в неустойчивой европейской политике. Мне очень не хотелось бы, чтобы в случае каких-то непредвиденных осложнений мы получили бы еще и нож в спину от националистического подполья, действующего в Западной Украине и Западной Белоруссии. Вы меня понимаете?

Да, Судоплатов его понимал. Говорить об этом открыто было не принято даже здесь, в этих вот самых стенах. За такие беседы запросто можно было получить обвинение в политической близорукости, ложном истолковании и непонимании ценных указаний руководителей советского государства. Не исключался и другой ярлык, куда более страшный, совершенно несовместимый с жизнью как таковой.

Тем не менее Меркулов при всех его недостатках был человеком широкого кругозора. Аналитических способностей ему было не занимать.

Мельник встал во главе ОУН за границей потому, что это нужно было германской разведке. Абвер чужими руками собирал информацию в приграничных районах, насаждал глубоко законспирированную агентуру. Он заблаговременно создавал пятую колонну, которая в случае вторжения германских войск на территорию СССР начнет убивать командиров, рвать связь и захватывать стратегические мосты. Значит, надо помешать Мельнику, выбить его сильных помощников, внести раздор и дезорганизацию в деятельность краковского центра и всего заграничного штаба ОУН.

Мельник совершенно открыто шел на сотрудничество с Германией. Судоплатов видел это и хорошо понимал, что такой факт нам даже на руку. Легче всего дискредитировать того человека, который сотрудничает с врагом, оккупирующим твою Родину. Как бы кто ни ненавидел советскую власть на территории Западной Украины, но оккупант – всегда оккупант.

Рядовые члены ОУН, которые борются за независимость Украины, должны будут узнать о встрече Андрея Мельника с адмиралом Канарисом. Надо бы рассказать им и о том, что деятельность ОУН координирует руководитель абверовской резидентуры в Бреслау.

Утром 1 февраля Борович был вызван в кабинет начальника службы безопасности краковского центра ОУН. Посыльный, здоровенный детина в пальто с полинялым меховым воротником, все время держал руки в карманах. При этом на лице его невозможно было прочитать настороженности или неприязни.

«Интересно, – подумал Борович, одеваясь, – имеет он приказ стрелять, если я окажу вооруженное сопротивление? Пистолет, видимо, брать бессмысленно. Если бы они хотели меня арестовать, то способов и удобных мест очень много. Это можно было бы сделать тихо и незаметно. Или, наоборот, с шумом и публично. А вызов через посыльного – это неуверенность, приглашение на беседу, которая вообще-то тоже может закончиться чем угодно. Все зависит от того, что известно им и как мне удастся использовать то, что знаю я».

Борович, как и многие другие сотрудники центра, жил в городе. Бойцы ударных групп и отдельные агенты, проходившие подготовку, располагались в казармах, устроенных на территории заброшенной усадьбы. Там же базировалась и служба безопасности.

Идти предстояло два квартала. Эта короткая прогулка должна была показать, насколько сильно руководители ОУН подозревают Боровича. Если на улице сейчас окажется дюжина подозрительных лиц, то это будет сигнал тревоги.

Борович немного постоял возле своего стола, но его рука так и не коснулась выдвижного ящика, в котором лежал пистолет. Ни к чему. Это не решение проблемы. Он хорошо помнил слова Судоплатова: «Когда разведчик берется за пистолет, он перестает быть разведчиком».

В кабинете Боровича ждал начальник службы безопасности центра Олесь Воронец. На его физиономии поблескивали стекла очков в тонкой оправе. Он то и дело кривил узкие хитрые губы и рассматривал Боровича так, как будто видел его впервые. Этот человек делал вид, что никогда не обращался к Михаилу со словами безмерной благодарности за спасение Романа Шухевича, с которым Воронца связывала давняя дружба. Он якобы не знал, что Борович получил от Степана Бандеры денежную премию за хорошую службу.

Бандера сказал, что это награда за тщательную подготовку группы диверсантов. Она не только свободно прошла в пограничный район Украины, но и успешно взорвала мост, сожгла амбары с семенным зерном.

Правда, ни Бандера, ни Воронец не могли знать, что шум, поднятый в газетах и на рынках в связи с взрывом моста националистами, был осознанно, совершенно целенаправленно раздут сотрудниками НКВД. Повреждения моста были не такими уж большими. Вместо амбаров горели пустые сенные сараи, стоявшие рядом с ними, изрядно подгнившие, грозившие развалиться в любой момент. Надо сказать, что все эти взрывы и поджоги осуществляли вовсе не националисты, а специально подготовленные люди из НКВД.

– Вот и вы, Михаил Арсеньевич, – наконец-то произнес Воронец внушительным баритоном. – Честно говоря, я полагал, что мне долго придется вас ждать.

– Почему? – Борович сделал вид, что удивился. – Думаю, вам по роду вашей службы хорошо известно, что я мало куда хожу, помимо центра. Иногда в кафе с другими сотрудниками, если они меня уговорят принять чарку по какому-то поводу. Время от времени я встречаюсь там со старыми товарищами. Например, со Стеллой Кренцбах. Вы же знаете, что меня многое связывает с ней и с Романом Иосифовичем. Вы послали за мной курьера, я не мог не поторопиться. Но давайте к делу. Я вас слушаю.

– Нападение – лучший способ обороны, – заявил Воронец и похвально кивнул. – Правильно, это же азы разведывательной работы. Вас неплохо учили в вашем ЧК. Правда, теперь это называется НКВД.

– Учили меня там действительно хорошо. Держать язык за зубами, думать о том, что говоришь в камере, выдерживать допросы. В двадцать девятом году меня арестовали. Я почти полгода провел в камерах внутренней тюрьмы на Лубянке. Да, должен признать, что это была одна из самых серьезных школ, которые мне пришлось пройти. Чему-то большему меня научили только окопы германской войны.

– Не понимаете, да? – спросил Воронец и улыбнулся.

– Вы о чем? – Борович сделал очень удивленное лицо. – Я что-то упустил в ваших вопросах?

– Да ладно вам. – Воронец махнул рукой, снял очки и принялся протирать стекла мягкой тряпочкой, подслеповато посматривая на собеседника. – Темнить я не люблю, предпочитаю ясность во всем. Вот господин Агафьев утверждает, что встречал вас в коридорах Лубянки в форме сотрудника ОГПУ. Даже орден у вас на груди виднелся, только он не разглядел, какой именно. Конечно же, Красного Знамени. Других у Советов в двадцать девятом году просто не было.

– Если угодно, то в царской армии я имел три солдатских Георгиевских креста, которые получил, еще будучи вольноопределяющимся в пехотном полку. Офицерские награды мне потом вручал генерал Брусилов. Что же касается господина Агафьева, упомянутого вами, то я не имел чести знать его ни в двадцать девятом году, ни ранее. Честно говоря, будь моя воля, я и сегодня с ним не знался бы. Тип весьма неприятный, не имеющий ни малейшего представления о чести и достоинстве.

– У вас с ним был конфликт здесь, в центре?

– Я уже сообщил вам о том, что прежде Агафьева не знал. Поэтому никаких конфликтов с ним иметь не мог. А здесь… Все, что не касается нашей работы, я полагаю, можно и не обсуждать. Мало ли кому я на улице на ногу наступил. Я не хочу, чтобы обо мне думали как о человеке, сводящем личные счеты.

Тут дверь кабинета распахнулась. Борович увидел Романа Шухевича. Тот хмурился, рассеянно кивал, потирал руки.

Потом он подошел к столу, который разделял Воронца и Боровича, и сказал:

– Олесь, ты не мог бы нас оставить на минуту наедине? Я хочу сказать несколько слов Михаилу Арсеньевичу.

– Да, пожалуйста, – как-то слишком уж легко и быстро согласился Воронец, рывком поднялся из кресла и вышел.

Вся эта интермедия с появлением в кабинете Шухевича наводила Михаила на мысль о хорошо поставленном спектакле.

Шухевич подвинул стул и сел рядом с Боровичем.

– Миша, мне здесь во всем верят, так что положись на меня, – торопливо проговорил он, заглядывая в глаза собеседнику. – Если все обстоит именно так, как говорит Агафьев, то я помогу тебе. Я обязан тебе жизнью, а это многое для меня значит. Скажи, он прав, да? Ты действительно прислан сюда из НКВД? Я готов пойти на преступление перед своими товарищами, спасти тебя, помочь скрыться. Ни черта они со мной не сделают!

– Роман, ты спятил? – медленно проговорил Борович, тоже глядя прямо в глаза Шухевича. – Какое, к лешему, НКВД?

Борович умышленно произнес не «какой», как следовало бы, а «какое», в среднем роде. Так часто говорят люди, толком не знающие, о чем идет речь.

– Эх, Миша!.. – Шухевич поморщился. – Агафьев узнал тебя, и с этим ничего не поделаешь. Но я тебе обещаю…

– Вы тут с ума все посходили, господа? – холодно осведомился Борович. – У вас под носом работает чекист. Все вы об этом знаете и так вот совершенно спокойно доверяете ему подготовку ударных отрядов?

– Ладно, хватит, Роман Иосифович! – раздался вдруг властный голос.

Борович поднял глаза и увидел, что на пороге кабинета стоит Бандера в дорогом костюме-тройке. Начищенный ботинок чуть постукивает по полу, колючие глаза смотрят зло, очень внимательно, но как-то устало.

– Да, вы правы, – сказал Бандера и с заметным раздражением потер подбородок. – Мы действительно недоглядели, в наших рядах был враг. Но как вы, Михаил Арсеньевич, человек, искренне преданный нашему делу, могли промолчать, не рассказать нам, что Агафьев чекист? Почему вы смолчали о том, что встречали его на Лубянке?

Этот новый подвох оказался довольно неуклюжим. Борович вовремя заметил ловушку.

Он опустил голову, сокрушенно покачал ею, потом поднял глаза, посмотрел на Бандеру и Шухевича, а потом с усталой обреченностью проговорил:

– Я уже битый час твержу вам одно и то же. На Лубянке я был только один раз, когда меня арестовали в двадцать девятом году. Нас из камер в кабинеты почти никогда не поднимали, допрашивали в специальном помещении, расположенном внизу. Я не имею ни малейшего представления о том, работал там Агафьев в те времена или он вам врет. Я его на Лубянке не видел. Я бежал из-под конвоя, когда нас повезли в суд. Была тогда у большевиков такая мода – устраивать показательные процессы.

– Ладно, – буркнул Бандера, прошел мимо стула, на котором сидел Борович, и покровительственно похлопал его по плечу.

Агафьев был повешен на рассвете, на открытой площадке посреди поместья, именуемой плацем. Лицо его было багровым, бешено вращающиеся глаза выдавали дикую панику. Петро Агафьев никак не рассчитывал на то, что вся эта история обернется для него таким вот трагическим образом.

На роль палачей Бандера назначил двух бойцов, которые проходили обучение в группе Агафьева. Еще недавно он часто разговаривал с ними при помощи тяжелых кулаков. Поэтому парни проделывали свою работу с видимым удовольствием.

Рот Агафьева был плотно завязан на тот случай, если тот перед смертью в запале начнет снова клеветать на Боровича, а еще хуже, если на все руководство центра. Степан Бандера вполне разумно рассудил, что не стоит бросать тень подозрений на еще одного инструктора, создавать впечатления, что краковский центр битком набит чекистами.

Агафьев не смог ничего выкрикнуть. Табурет вылетел из-под его ног, и тело закачалось на веревке под лучами восходящего зимнего солнца.

Борович смотрел на казнь и хмурился.

«Как-то слишком просто все произошло, – раздумывал он. – Сначала Бандера и Шухевич поверили на слово Агафьеву, а потом – мне. Ему они мигом вынесли смертный приговор».

Борович не знал, что за всей этой видимой простотой решения руководства краковского центра ОУН крылась еще и одна замысловатая операция, которую провел в Москве Павел Анатольевич Судоплатов. Он вычислил человека, который прибыл из Кракова с целью получения информации о Михаиле Боровиче. Этот тип искал контакты на Лубянке и попал на человека Судоплатова. Тот за рюмкой чая, разумеется, подтвердил, что на Боровича в двадцать девятом году заводилось дело. Он тогда сидел на Лубянке и сумел сбежать при транспортировке в суд. Ну а Агафьев до сих пор числится в штате НКВД.

Глава 4

Начало февраля 1941 года выдалось в Кракове метельным. Даже на улицах ветер каждую ночь наметал к входным дверям и ступеням столько снега, что некоторые горожане не могли выйти из дома. Ну а в полях и лесах овраги и низины были занесены так, что лошади иной раз проваливались в них по самую шею.

Боровичу пришлось свернуть часть практических занятий после сильного обморожения нескольких бойцов учебных групп. Михаил видел, что с таким его решением руководство центра согласилось очень неохотно. Нервозность теперь чувствовалась во всем. Она проявлялась при озвучивании числа и состава ударных групп, готовых к переброске через границу, при обсуждении тактики их действий на территории Советской Украины в условиях зимы.

Уже около месяца Борович был не просто инструктором, а главным специалистом центра по тактике боевых операций и планированию. Работы у него прибавилось, на сон оставалось по 4–5 часов в сутки. Кроме основательной нагрузки в центре, ему необходимо было еще и выполнять работу советского разведчика.

Чтобы справиться с ней, Боровичу приходилось изобретать способы бывать в тех местах, где вслух обсуждались последние новости, шли разговоры о ближайших планах и стратегии ОУН в целом. Ему приходилось отправлять в Москву и собственные тактические разработки, чтобы высокое начальство было в курсе всех новшеств в тактике действий ударных групп националистов. Михаил обязан был установить конкретные цели заброски каждой диверсионной группы.

Морозным утром Борович шел по старому кварталу Кракова. Сегодня он оставил в почтовом ящике новую шифровку, подлежащую срочной передаче. В центре опять стали слышны разговоры о скором нападении Германии на СССР. Сроки назывались самые страшные: середина или конец весны этого года.

Борович пытался понять, откуда у Бандеры могли появиться такие сведения. Он, конечно же, в первую очередь учитывал тот факт, что Бандера все же общается с Мельником, а у того имеется прямая связь с абвером. Михаил так и не мог прийти к определенному выводу. Он слишком хорошо знал, что такое дезинформация и какими совершенно легальными путями она распространяется.

Черный «Хорьх» вильнул, проехал немного юзом по свежему снегу на брусчатке и остановился у тротуара. Тут же распахнулась дверца. Из машины выбрался здоровенный детина в кожаном длинном плаще и шляпе.

Борович остановился, но в спину ему тут же уперлось что-то твердое, очень уж похожее на ствол пистолета. Оказывается сутулый мужчина, который так неуклюже пытался отпереть старенькую дверь в доме, был хорошим актером. Это ведь он сейчас подошел сзади и тыкал под лопатку оружием. Кто это?

– Быстро в машину! – с сильным акцентом приказал детина в плаще.

Глаза его не выражали вообще ничего. Он даже смотрел как бы сквозь Боровича. Только дополнительный тычок стволом пистолета в спину заставил Михаила шагнуть к машине.

«А ведь это немцы, – вдруг догадался Борович. – Очень уж характерный акцент. Это что-то новое! За все время работы в краковском центре мне не приходилось встречаться с ними. Не тот был уровень моей должности. Все контакты такого рода проходили в основном в штабе Мельника.

Эти ребята тупо молчат. Первый из них заговорил лишь по необходимости. Значит, бить меня по затылку и силой бросать в машину в их планы не входило.

А что входило? Я работник центра, связан с подготовкой диверсионных групп и их использованием на территории СССР. Кажется, ситуация немного проясняется».

Борович не стал задавать вопросов и молча ждал, куда немцы его привезут. В любом случае все скоро прояснится.

Михаила беспокоило лишь то обстоятельство, что он был взят сразу после того, как оставил сообщение в почтовом ящике.

«Не произошел ли провал именно через связь? Если так, то это очень плохо. Сейчас, когда грядут такие события, я стал особенно важен для Москвы. В Кракове наверняка есть и другие агенты, не только я. Но их информированность наверняка очень низкая. Жаль!»

Машина свернула с улицы, проехала между старыми домами и выскочила к озеру. На берегу стоял небольшой старинный особняк. Кованая ограда, стрельчатые формы готических окон – все говорило о богатой истории этого здания. Собственно, весь Краков состоял из таких домов.

Славный город, древняя столица Польши!.. Сколько иноземных захватчиков ты повидал на своем веку, сколько чужих сапог топтали брусчатку твоих площадей. И вот теперь сюда пришли немцы.

Дверь особняка открылась, как только Борович и молчаливые конвоиры, сопровождавшие его, поднялись по ступеням. Дубовая дверь, окованная железом и потемневшая от времени, открылась совершенно неслышно. На пороге появился молодой мужчина в строгом костюме, который бросил профессиональный взгляд на улицу, потом на лицо человека, доставленного в дом. Он посторонился и пропустил всех в холл.

Вот здесь конвоиры уже обыскали Боровича. Они сделали это быстро, ловко и довольно бесцеремонно. Осмотрели все, включая содержимое бумажника, кармашка для часов на жилете. Заставили даже разуться, осмотрели и его ботинки.

Только после того как Борович снова обулся, застегнул жилет и пиджак, мужчина указал ему рукой в сторону остекленной двери, распахнутой настежь. Конвоиры молча вышли на улицу, но что-то подсказывало Боровичу, что его положение лучшим от этого нисколько не стало. Он прекрасно понимал, что все мысли о побеге и сопротивлении ему стоило пока отбросить подальше.

Он прошел в каминный зал, неслышно ступая по толстому ковру, расстеленному на полу. В камине полыхал огонь, на стенах красовались кабаньи и оленьи головы. За стеклами шкафов темного дерева поблескивал хрусталь, виднелись корешки книг.

Борович сразу заметил голову человека, сидевшего в глубоком кресле перед камином. Кресло скрипнуло, и человек упруго, одним движением поднялся. В нем чувствовались какая-то деловитость и нетерпение.

– Господин Борович, – произнес мужчина по-русски почти без акцента, внимательно глядя на гостя.

Он долго рассматривал его лицо, то ли сверялся с фотографией, заложенной в памяти, то ли пытался изучить Михаила, понять его характер, скрытые наклонности.

Борович промолчал. Он считал, что представляться ему нет никакого смысла. Тут явно работали профессионалы. Ошибиться в том, кого взять на улице и привезти именно сюда, а не в какой-то подвал гестапо, они никоим образом не могли.

Мужчине было около сорока. Холеное лицо, умные, близко посаженные глаза, темные волосы, аккуратно зачесанные назад. На руке, которая небрежно покоилась на спинке кресла, дорогой перстень с какой-то монограммой, видимо, фамильной.

Он был тут хозяином, это очевидно. Но что-то беспокоило Боровича при всем, казалось бы, спокойствии обстановки. Эти глаза были ему знакомы.

– А вы почти не изменились, поручик, – заявил немец, благодушно усмехнулся и подошел к столику, на котором красовался стеклянный графин в оплетке из серебряной проволоки.

Борович смотрел на руки немца, на то, как тот снял крышку графина и наполнил светлым вином два хрустальных бокала. Левый мизинец у него не сгибался. Боковую сторону кисти до второй фаланги этого пальца пересекал неровный белый шрам.

Борович сразу все вспомнил.

Утренний ветерок трепал грязный белый флаг с красным крестом. Тела солдат в нижнем белье лежали в самых разных позах. Мертвецы скрюченными пальцами вцепились в нательные рубахи на груди. Почти у каждого они были в рвотных массах, у некоторых с кровью. Две сестры милосердия застыли рядом с ними. Они все еще пытались прижимать ко ртам солдат мокрые марлевые тампоны.

20 июля 1916 года поручик Борович с маршевой ротой выгрузился на станции Залесье под Сморгонью. Он сразу же двинул свое подразделение на позиции, где происходила плановая ротация войск.

Как показали очевидцы, оставшиеся в живых, в первом часу ночи немцы обстреляли Сморгонь химическими снарядами, а затем выпустили удушливый газ. Первое ядовитое облако накрыло оборонительные позиции Тифлисского и Мингрельского полков. Меньше чем через час оно миновало окопы, в которых корчились люди, и достигло Сморгони и деревни Ветхово, где располагались госпиталь и тыловые службы. До шести утра 20 июля немцы семь раз пускали газ в сторону русских позиций. Листва и хвоя на деревьях в районе передовой побурела, как осенью.

В тот день на позициях погибло около трехсот солдат и офицеров. В тыл было вывезено более трех тысяч человек, в той или иной степени пораженных газами. Сколько из них потом умерло, Борович не знал.

Но жертв было бы намного больше, если бы русское командование не предусматривало возможность газовой атаки. Из окопов боевого охранения, выдвинутых перед позициями пехоты на десятки и сотни метров вперед, были протянуты сигнальные шнуры для извещения о химической опасности. Наблюдение велось постоянно. У солдат и офицеров имелись индивидуальные средства защиты. На позициях стояли емкости с водой для смачивания масок, были заготовлены хворост для костров, соломенные жгуты, лучины, пакля, смола, углекислая сода и едкая известь, которые при взаимодействии с отравляющими веществами должны были снизить их поражающее действие.

Через несколько дней Борович сформировал из самых опытных солдат ударный взвод, который в составе батальона 16-го гренадерского полка участвовал в вылазке на тылы противника. Пехотинцы под прикрытием отвлекающего артиллерийского огня обошли немецкие позиции в районе селения Чухнов и атаковали тыловые склады. По сведениям разведки, там находилось оборудование для распыления газов, хранились артиллерийские снаряды с химическими зарядами.

Бой был короткий, но страшный, беспощадный. Русские подразделения тремя колоннами обрушились на немцев и мигом смяли немногочисленные караулы. Запылали сараи. Пулеметные очереди перемежались взрывами гранат. Ружейная стрельба то усиливалась, то затихала. Не было криков «ура». Только топот сотен пар ног в ночи, остервенелый мат и хриплые выдохи, с которыми солдаты вгоняли штыки в ненавистные серые мундиры. Винтовки хлестко били вдоль улиц.

Оставаться в районе разрушенных и уничтоженных складов было нельзя. Взрывались в огне немногочисленные баллоны с газом, не использованные немцами в предыдущей атаке. Удушливое облако медленно накрывало все вокруг. Бойня продолжалась уже целый час. Немцы вот-вот могли перебросить в район прорыва резервный кавалерийский полк и дивизион броневиков из района Лудовичей. Солдаты поджигали все, что могло гореть, яростно проклинали немчуру.

Борович прекрасно понимал их. Он и сам был зол как сатана. С его точки зрения газовая атака была подлостью и трусостью. Враг оказался не готов выйти на честный бой, боялся схлестнуться в штыки в чистом поле.

Михаил не раз за эти годы сам ходил врукопашную. Он хорошо знал, что такое русский солдат в штыковом бою. Немцы тоже это знали, не раз испытали на собственной шкуре!

Сейчас, когда на его глазах младший унтер-офицер Чигинцев с парой солдат начали добивать штыками раненых немцев, Борович их остановил.

– Отставить, Чигинцев! Прекратить! – приказал он. – Русские солдаты не воюют с ранеными.

– Так это же нелюди, ваше благородие! – в запале проговорил унтер, вытирая локтем потное, перекошенное от злости лицо. – Они что сотворили с нашими! Газами людей травили! Я ж сам видел, что там творилось.

– Федор Иванович! – Борович сжал плечи своего подчиненного и тряхнул его несколько раз, приводя в чувство. – Федор Иванович, так мы же с тобой люди, а не собаки мерзостные! Опомнись, Федор Иванович, мы же с тобой в Бога веруем!

Унтер как-то сразу обмяк в его руках, голова повисла на грудь. Солдаты потоптались на месте, а потом бочком-бочком отошли в сторону от ротного командира.

Чигинцев с жуткой тоской посмотрел на Боровича и хрипло пробормотал:

– Там с нашего села мужики были. Алейников Вася, Бурмистров, Шкодниковы отец с сыном. Они специально в одну часть просились, вместе воевать хотели. А оно вон как. Одним облаком их всех и накрыло. Что я женкам их скажу, матерям, детишкам малым?

– Возьми себя в руки, Чигинцев! – строго проговорил Борович. – Ты же русский солдат, а не убийца!

– Да, – буркнул унтер и с готовностью закивал. – Виноват я, Михаил Арсеньевич. Сердце не стерпело!

Когда Чигинцев убежал догонять своих, поручик Борович заметил, что один из раненых немцев шевелится, и присел на корточки рядом с ним. На него черными глазами смотрел молодой обер-лейтенант с тонкими щегольскими усиками. В этих глазах еще стояла смерть, даже, казалось, светились отблески русских штыков, тех самых, которые только что закололи трех немецких солдат. Этот офицер должен был бы стать следующей жертвой, если бы не русский поручик, остановивший бойню.

– Я вам благодарен, – прошептал обер-лейтенант по-немецки. – Я ваш должник. Все-таки плен лучше безвременной смерти.

– Не буду с вами спорить, – сказал ему Борович тоже по-немецки и усмехнулся. – Вам этого не понять. – Он вытащил из кармана бинт и перетянул бедро немца выше огнестрельной раны.

Из остатков бинта Михаил сделал тампон и приложил его к ране.

Немец с благодарностью прижал тампон левой окровавленной рукой и прошептал:

– Я не забуду этого вам, поручик.

– Лучше не забудьте того, что вы натворили здесь двадцатого июля, – холодно ответил Борович.

Сейчас, спустя двадцать пять лет, Борович смотрел на немца в дорогом костюме, а видел ночь, зарево пожаров, трупы и раненого обер-лейтенанта с ужасом смерти в глазах. Сейчас в них, конечно, читалось совсем другое. Взгляд снисходительный, оценивающий. Усиков уже нет. Виски тронула седина, да и фигура уже не такая стройная.

– Да, вы почти не изменились, – повторил немец, протягивая Боровичу бокал.

– Зато вы стали совсем иным человеком, обер-лейтенант. Взгляд у вас теперь другой. Как ваша нога?

– Болит иногда, – ответил немец и указал рукой с бокалом на второе кресло. – Прошу вас садиться. Взгляд другой, говорите? Да, такое бывает. Взгляды у людей обычно меняются в соответствии с обстоятельствами. Тогда я был побежденной стороной, теперь таковой являетесь вы.

– Мы? – удивился Борович. – Кто это? Кого конкретно вы имеете в виду?

– Я имею в виду всю вашу страну с постоянными распрями, делением территорий, изменением границ, – ответил немец, пригубил бокал и аккуратно поставил его на столик. – Вы никак не устроите собственную жизнь. Поэтому нам придется навести порядок, прекратить ваши распри, устроить мир.

– По вашему образу и подобию?

– Почему нет? – Собеседник Михаила улыбнулся и заявил: – Мы, немцы, всегда несем с собой порядок, четкость, последовательность. Таковы наши незыблемые традиции. Вы, Михаил Арсеньевич, пытались иронизировать по поводу моего высказывания насчет того, что взглядам человека свойственно меняться в соответствии с создавшейся ситуацией. Не отказывайтесь, пожалуйста! Я уловил это. Но прежде чем вы начнете возражать, я спрошу вас вот о чем. А вы-то сами не меняли взгляды за эти годы, прошедшие с момента нашей встречи? Сначала вы воевали, как это у вас звучало, за веру, царя и отечество, потом упразднили монархию и занялись дележом территорий. У вас ведь после революции практически не прекращалась борьба за границы, которые должна иметь Украина. Более того, я вижу вас здесь, в Кракове, среди борцов за националистические украинские идеалы.

– Националистические идеалы вам должны быть близки, – заявил Борович и вскинул брови.

– Да, но только я от них никогда не отказывался, а вы воевали то за Россию, то за Украину. Хотя вы можете сказать, что всегда выступали за справедливость, в те годы большая часть Украины входила в состав России.

– Вам известно, как меня зовут, – сказал Борович.

Он решил сменить тему и приблизиться к истинной причине своего пребывания в этом особняке.

– Странный у нас с вами разговор получается, – продолжал он. – Я вашего имени по-прежнему не знаю. Как и причины моего ареста.

– Вы пейте, – сказал немец, взял со столика свой бокал и поднес к губам. – Это хорошее вино, из Реймса. Уж я-то знаю, какую гадость вы пьете у себя в центре. А что касается меня, то позвольте представиться: полковник Клаус Ридель. Да-да, именно полковник. А вы все изволите пребывать в чине поручика, или же вам тоже присвоено звание, соответствующее вашему теперешнему статусу?

– Вы хорошо осведомлены о том, что творится в нашем центре, полковник, – сказал Борович. – Я полагаю, что вы представляете абвер, не так ли? Поэтому вы так снисходительны и к Советскому Союзу, и к Украине?

– Разумеется, мы в полном объеме осведомлены о вашей деятельности, – подтвердил Ридель. – Да, я представляю абвер. А та наша снисходительность, о которой вы говорите, является прежде всего результатом хорошей информированности. Мы ведь курируем вашу организацию именно потому, что нам нужны люди, которые будут помогать нам там. – Ридель кивнул на восток. – Мы должны на кого-то опереться. Кто-то должен поставлять нам сведения оттуда уже сейчас.

– Значит, война Германии и СССР неизбежна?

– Давайте не будем обсуждать этот вопрос, господин Борович. – Полковник вдруг перешел на русский язык, которым владел очень даже неплохо. – Не время вдаваться в такие темы. Сейчас я хотел бы поговорить именно о вас лично. Скажу честно, что я был несколько удивлен, увидев вас здесь, в рядах украинских националистов. Потом я навел справки, узнал, чем вы тут занимаетесь, и немного успокоился. Честно говоря, я не очень поверил бы в вас как в человека, фанатично следующего лозунгам этих людей. Но потом понял, что вы на стороне тех, кто вам ближе. Вы вполне могли не принять идеи большевизма. Украинский национализм вам оказался ближе, поскольку вы представитель этого самого народа. Вдобавок вы сейчас просто-напросто продаете свои таланты, знания и умения. Куда же вам еще податься, правда? Вы умный человек, в вас есть гуманистическое начало. Вы ведь когда-то спасли мне жизнь именно из этих соображений.

– Да, я когда-то спас вам жизнь потому, что против того, чтобы все мы превращались в зверей. Даже воюя друг с другом, люди должны оставаться людьми.

Борович говорил, а сам в это время напряженно искал ответ на самый главный вопрос.

«Зачем полковник велел привезти меня сюда? Ведь он, судя по всему, имел полные сведения обо всем том, что происходило внутри ОУН вообще и в самом краковском центре, в частности. Господин полковник решил пофилософствовать, посмотреть свысока на того человека, перед которым когда-то демонстрировал свой страх? Или Ридель имеет серьезные основания полагать, что я направлен сюда Москвой?»

– Интересная философия, – сказал Ридель и покачал головой. – Воевать, но оставаться людьми. В этом что-то есть. Мы с вами еще побеседуем на эти темы. А пока я вам вот что хочу сказать, Михаил Арсеньевич. Мне в ОУН нужен друг, тот человек, которому я бы мог доверять. Вы имеете неоспоримое достоинство в моих глазах лишь потому, что у вас есть убеждения. То, что называют таковыми ваши коллеги, украинские националисты, в моих глазах является не более чем оправданием ими свои корыстных целей в борьбе за власть. За свой кусок пирога, который они намерены делить с нами, под нашим руководством. Во-вторых, вы не приняли большевизм. Нам нужны такие люди, как вы. Они являются основой будущей украинской государственности. С ними нам предстоит работать в дальнейшем.

Борович скрыл свой скепсис по поводу украинской государственности. Теперь ему следовало подыграть Риделю. Не продаться, не испугаться, а именно согласиться с его убеждениям. Ничему иному тот не поверит. Ведь Михаилу стало совершенно ясно, что полковник абвера уже начал вербовать его.

– Что вы от меня хотите?

– Не надо так угрюмо, Михаил Арсеньевич. Я прошу вас не только помогать мне, но и сам буду поддерживать вас. Вы ведь знаете, что Бандера, ваш Шухевич и Ярослав Стецько – это люди, которым нужна не просто власть. Для самоутверждения им требуются жертвы. Они принесут кровавый режим на Украину. А вот Андрей Мельник совсем не таков. Он прежде всего политик.

«Он меня за набитого дурака держит, – подумал Борович. – Или же они там все заигрались в великую нацию. И Мельник, и Бандера – все они готовы залить Украину кровью, только бы дорваться до власти. Мельника вы, господин полковник, выгораживаете только потому, что он сам добровольно пошел на сотрудничество с абвером, понял, что, имея за спиной Германию, может получить Украину. Бандера намерен сам ее завоевать с помощью террора. Но переубеждать полковника мы, пожалуй, не будем. Нет смысла».

– Понимаю вас, – неопределенно ответил Борович. – Но я в организации человек маленький. Меня используют по своему усмотрению другие люди. Поэтому повлиять на что-то изнутри я не смогу. А информацией вы и без меня обладаете во всей ее полноте.

– Михаил Арсеньевич, я не хочу, чтобы между нами оставались какие-то недомолвки. Ваша ОУН нам нужна, пока она послушна, соответствует нашим целям. Пусть тот факт, что мы прикроем эту, как у вас говорят, лавочку сразу же, как только она перестанет соответствовать нашим представлениям о лояльности, не будет для вас страшным секретом и полной неожиданностью. Лично вам я гарантирую неприкосновенность при любом развитии событий. Но пусть у вас не будет иллюзий насчет всех прочих клоунов из этого бродячего цирка.

– Так!.. – Борович посмотрел Риделю в глаза. – Значит, между нами говоря, вы в любой момент можете поставить к стенке руководителей ОУН и пересажать в концлагеря рядовых исполнителей сразу же, как только эта структура перестанет быть вам нужна? Из нашей беседы следует, что лично у меня и выбора-то особенного нет.

– Михаил Арсеньевич! – Ридель чуть подался к нему и проговорил с горячей убежденностью: – Вы даже не пригубили моего вина. Уверяю вас, что оно просто прекрасно. Вы такого в жизни не пробовали!

Боровичу вроде бы было понятно, что Ридель совсем не случайно пошел на открытый контакт с ним именно сейчас, в феврале 1941 года. Он знал, что разногласия в националистической среде усугубились. Против руководителя ОУН Андрея Мельника все резче выступала оппозиция во главе со Степаном Бандерой. Одной из граней этих противоречий как раз и были отношения Мельника с абвером, его попытка отдать ОУН под крыло германской разведки.

Личность Ярослава Стецько немцев волновала неслучайно. Он был хорошим теоретиком и практиком, прирожденным государственным деятелем, а не диверсантом и боевиком. Немцы считали, что этот человек мог создать государство, поэтому он и опаснее других лидеров украинского национализма. Он стал одним из инициаторов создания ОУН (б), то есть объединения сторонников Степана Бандеры, был избран заместителем руководителя этой структуры.

Но ведь все это немцы видели и раньше, а заволновались только сейчас. Еще недавно они спокойно, сквозь пальцы смотрели на игры националистов, на их штабы и центры в Кракове. Но теперь, в начале 1941 года, им все-таки взбрело в голову надавить на эту организацию, вынудить ее подтвердить лояльность Германии.

Казалось бы, все просто. Мельник вам нужен, его и поддерживайте. Бандера и Шухевич мешают? К стенке их или в концлагерь. Вопрос тридцати минут, тем более что все происходит на территории генерал-губернаторства.

Но нет, немцы не хотят так решать проблемы, потому что это отвернет от них сторонников Бандеры. А их очень много. Немцы еще намерены опираться на этих людей.

Значит, грядут события, когда им нужна будет пятая колонна. Получается, что война с СССР все же близится. Неужели ее не избежать?

«Нужна срочная шифровка в Москву по поводу всей этой ситуации и вербовки меня абвером», – решил Михаил.

Как ни странно, но ответ пришел из Москвы не сразу. Несколько дней Борович провел в мучительных раздумьях и страшных сомнениях. Он не находил себе места.

«А если в Москве к моей шифровке отнеслись как к провокации? Вдруг руководство хоть на миг усомнилось в том, что я все еще предан своему делу и способен честно выполнять задания? Не исключено, что в центральном аппарате НКВД нашлись такие личности, которые вспомнят и поставят мне в вину то самое обстоятельство, которое раньше считалось преимуществом, то есть мое украинское происхождение?

Даже здесь, в Кракове, всем известно о тех жутких репрессиях, которым подвергались люди, занимавшие высшие должности в РККА и НКВД. Неужели столько врагов оказалось внутри страны? Как это возможно? Кажется невероятным, что все эти люди боролись, воевали в гражданскую за советскую власть, а потом вдруг ни с того ни с сего переметнулись во вражеский лагерь.

Не проще ли было бы не отсылать той шифровки, в которой я указывал, что вся обстановка в краковском центре предвещает близкую войну Германии и СССР? Не зря ли я доложил о моей вербовке полковником абвера Риделем?

Нет, я, конечно, не мог умолчать о таком факте. Тем более что Ридель вербовал меня не как советского разведчика, а как сотрудника центра ОУН.

А если в Москве не поверят? Можно ли надеяться, что Судоплатов отстоит своего сотрудника? Я ведь знаю, что не так давно Павел Анатольевич и сам попал под удар. Мне тогда не верилось, что он вообще вернется в органы или останется на свободе».

Ответ на шифровку не содержал каких-то заданий и постановки задач.

«Ближайший вторник, с 14 до 15 часов, Костел на Скалке, 2 ряд с краю под хорами», – говорилось в нем.

Пароль в ответе указывался такой: «И спросил апостол Петр Христа: “Куда идешь, Господи?”»

Отзыв должен был звучать следующим образом: «И Христос ответил: «Раз ты оставляешь народ мой, я иду в Рим на новое распятие».

«Ваши наручные часы и часы вашего контакта должны отставать ровно на 15 минут», – говорилось в конце сообщения.

«”Куда идешь?” – мысленно повторял Борович. – Откуда это? Что-то знакомое. Это же “Quo vadis”, самый известный роман Генрика Сенкевича. Где-то я читал, что Сенкевич взял названием своего романа слова как раз из этой старой притчи о встрече Иисуса и апостола Петра. “Куда идешь?” Куда мы все идем?»

Для того чтобы встретиться со связным в костеле, Боровичу пришлось выдумывать недомогание. Поэтому вечером предыдущего дня он был, что называется, совсем плох. Руководство центра скрепя сердце разрешило ему отлежаться пару дней на квартире.

Однако не исключено было, что в болезнь Боровича наверху могли и не поверить. Нервозность там увеличивалась с каждым днем. Сказывалась напряженность обстановки в Польше, связанная с возможным приближением войны Германии с Советским Союзом. Активизировалась не только служба безопасности ОУН, но и абвер. Да и гестапо в Кракове что-то участило облавы и аресты.

Если кто-то узнает, что тяжелобольной Борович не лежал пластом в своей городской квартире, а выходил на улицу, то этому нужно будет найти серьезное, весьма весомое объяснение. Самым убедительным было бы посещение аптеки или доктора. Если у врача всегда можно будет справиться, был ли у него на приеме господин Борович, то в аптеке такой номер вряд ли пройдет.

Борович рассовал по карманам лекарства, купленные накануне, и вышел из подъезда за час до встречи. Дом, в котором он снимал квартиру, имел, разумеется, двери, ведущие на улицу. Был там и черный ход во двор со сквериком и лавочками.

Борович понимал, что если за ним ведется слежка, то наблюдатели будут больше внимания уделять именно черному ходу. Каждый, кто пытается скрыться, будет делать это незаметно. Этому учили будущих агентов и боевиков даже инструкторы в их центре.

Свой расчет Борович строил на другом. Он обязан был уйти от гипотетических наблюдателей, причем так, чтобы не вызвать у них никаких подозрений. Они должны будут потерять Михаила совсем не потому, что он сбежал от наблюдения. Причина должна выглядеть естественной.

Остановка трамвая, находившаяся прямо перед подъездом, подходила для этого как нельзя лучше. Борович стоял за пыльной стеклянной дверью подъезда и ждал. Вот подошел трамвай, направлявшийся в центр. Но встречного, идущего оттуда, не было. Плохой вариант.

Через несколько минут снова появился вагон, следующий в центр. Все пассажиры уже зашли в него, когда подошел встречный трамвай.

Торчать в подъезде довольно долго было тоже подозрительно. Боровича мог увидеть кто-то из жильцов дома. Он прекрасно знал, что гестапо имеет огромное количество осведомителей среди самых обычных жителей Кракова.

А не знал Борович того, кто именно за ним мог следить. Гестапо, потому что он был связан с засылкой агентуры на территорию СССР? Абвер, потому что его вербовал полковник Ридель? Да, немецкая военная разведка просто обязана была самым тщательным образом проверить нового агента, прежде чем использовать его на всю катушку.

Приглядывать за Боровичем могли и люди из центра. Он слишком много знал. Тот же самый Бандера никак не хотел бы, чтобы этот его сотрудник снюхался с немцами или с советской разведкой.

Да, следить за ним основания были у всех. Вопрос состоял лишь в том, происходило ли это на самом деле. Рисковать не стоило.

Третий трамвай, направляющийся в центр города, подошел почти одновременно с встречным. К счастью, на остановке в этот момент собралось довольно много пассажиров. Люди из какого-то общества содействия чему-то или кому-то с большими сумками и узлами столпились возле дверей вагона. Очевидно, они собирали ношеные вещи для приютов или больниц.

Борович мгновенно отделился от стены дома и смешался с этими активистами. Для потенциального наблюдателя его появление было бы неожиданностью. Не осмотревшись по сторонам, тот не бросился бы следом за своим подопечным. Михаил в несколько секунд проскользнул за спинами пассажиров, обошел трамвай и запрыгнул на заднюю подножку встречного вагона, который шел из центра.

Он тут же опустил воротник пальто, снял шляпу и, откровенно сутулясь, прошел по вагону к свободному сиденью. Трамвай тронулся. Борович был единственным пассажиром, который вошел в него на этой остановке.

Он доехал до рынка и довольно долго бродил по рядам, где старушки, помимо всего прочего, торговали всякими лекарственными травами и целебными настойками. Михаил вышел оттуда проходным двором, убежденный в том, что хвоста за ним нет. Кажется, ему удалось не показать, что он пытался уйти от преследования.

В 14.35 Борович вошел в костел.

Пожилая женщина стояла на коленях перед иконой святого Станислава, с которой немцы еще год назад реквизировали серебряный оклад. Две старушки сидели на лавках и читали Священное Писание. Инвалид с костылем пытался выбраться в проход между лавками.

Борович остановился у входа, снял шляпу, перекрестился, потом не спеша пошел к месту, где ему была назначена встреча. По пути он помог хромому, поддержал его под локоть. Потом он проводил взглядом какого-то младшего служителя храма, прошедшего в боковой коридор.

Было тихо. Чуть слышен был лишь тихий шелест одежды женщины, молящейся у иконы.

Борович сел на нужное место и сложил руки перед собой, как это делают католики.

«Ну вот, – думал он, глядя на икону. – Сейчас я и узнаю, что мне скажет Москва. Почему ответ пришел не в шифровке, по каким таким причинам руководство решило прислать в Краков связного? Может быть, он привезет важные и объемные по содержанию инструкции? В этом случае можно будет считать, что московское руководство действует оперативно. Но чего мне ждать, кроме инструкций? Меня мучит самый главный вопрос: будет война или нет?»

Тут чей-то ботинок шаркнул по каменному полу, и Борович сразу отбросил в сторону все размышления. Рядом с ним на лавку усаживался сухощавый мужчина в черном дорогом драповом пальто и с белым шарфом на шее, появившийся неизвестно откуда. Темные волосы приметно контрастировали с седыми висками этого человека, которому на вид было не более пятидесяти лет. Прямой нос, упрямые складки в уголках губ, властная посадка головы.

Видно сразу, что пан с положением. Или это вообще немец?

Мужчина чуть потянул рукав пальто, и Борович увидел на его руке часы. Они показывали без двадцати три. Борович мельком глянул на свои. Время совпадало. Те и другие часы отставали на пятнадцать минут.

– Морозно сегодня, – по-русски сказал незнакомец. – Кажется, будто не только природа застыла. Замерзло и остановилось само время.

Рядом с ними никого не было. Такое обращение можно было списать на привычку этого человека рассуждать вслух. Или же он искал собеседника, чтобы излить ему то, что накопилось у него на душе? Ага, прямо вот так по-русски! Если это связной, почему он не произносит пароля?

– Зимой многие процессы в природе приостанавливаются, – в тон незнакомцу ответил Борович. – Таков ее закон. Она засыпает, чтобы очнуться весной.

– Да-да, – тихо отозвался мужчина и еле заметно покивал. – Многие религии взяли этот факт на вооружение – смерть и воскрешение. И Осирис, и Христос. Хотя, может, это и не они, а мы осознали, лишь прикоснувшись к святому и вечному? Как вы полагаете?

Борович постарался снова незаметно посмотреть на часы. Черт бы побрал этого болтуна. Время встречи со связником истекало, а отделаться от этого типа не представлялось возможным.

«Может, московский гость оценит ситуацию и будет ждать меня у выхода? – подумал Михаил. – Нет, ты ведь и сам прекрасно знаешь, что у нас в разведке так не делается. Любая ситуация, которая не оговорена, считается опасной, и встреча автоматически отменяется. Связник не пойдет на контакт, когда вместо одного его ждут двое, а время, назначенное для встречи, истекло. Для того оно и указывается заранее, чтобы быть уверенным в том, что к тебе пришел именно тот человек, который и должен был это сделать».

Михаилу очень хотелось оглянуться по сторонам, посмотреть на двери.

Мужчина покосился на него, вздохнул и наконец-то, к огромному облегчению Боровича, произнес:

– Куда мы идем? Да, действительно. Помните из библейской притчи?.. «И спросил апостол Петр Христа: “Куда идешь, Господи?”»

– Да, конечно, – согласился Борович и произнес слова отзыва: «И Христос ответил: “Раз ты оставляешь народ мой, я иду в Рим на новое распятие”».

– Ну вот, теперь здравствуйте. – Мужчина улыбнулся одними уголками губ. – Знаете, мы тут сидим слишком уж красиво. Одного взгляда, брошенного от входа, будет достаточно, чтобы заподозрить нас в чем-то недобром по отношению к оккупационным властям. Думаю, мужчинам нашего положения вполне приличествует посидеть в кафе, где нет такого обзора со стороны. Если вы не возражаете, то давайте переместимся в одно хорошее заведение, которое я знаю. У нас с вами разговор будет не короткий, а там тепло и кофе.

– Хорошо, только у меня мало времени.

– У меня тоже, но дело того стоит. Недалеко от набережной, на улице Святого Станислава есть кафе «Грюнвальд». Это как раз у моста с похожим названием. Я сейчас выйду, а вы идите за мной через десять минут.

В кафе уютно потрескивал камин. На столах и каминной полке стояли свечи и масляные светильники, но зажжены они были не все. Полумрак пасмурной зимней погоды, выпитый коньяк и горячий кофе действовали на Михаила успокаивающе. А может, просто играло роль то обстоятельство, что встреча была со своим человеком, с советским разведчиком.

– Давайте по-простому, – проговорил мужчина, пригубив кофе. – Я вас буду звать Михаилом. Да-да, мне известно ваше имя и положение. Более того, я имею указание принять вас на связь, если будет такая необходимость. Вы меня зовите… ну, скажем, Николай.

Борович удивленно посмотрел на собеседника. Вот это да! Очевидно, что на встречу с ним пришел не просто связник, а руководитель местной резидентуры. Это серьезно, раз Москва пошла на такой риск.

– Я догадываюсь, кто вы, – сказал Борович.

– Вот и хорошо, – быстро ответил Николай. – Но давайте обойдемся без комментариев. У меня хорошая связь и очень неплохая осведомленность. Поэтому мне было предложено встретиться с вами, не только выполнить функции связника, но и побеседовать, проинструктировать вас. Руководство очень обеспокоено тем, как вы отнесетесь к факту начала войны СССР с Германией.

– Ясно, – сказал Борович. – Значит, Москва считает войну неизбежной. Спасибо вам за то, что сообщили мне об этом.

– Не надо так. Хотя я прекрасно понимаю, что это горькая ирония. Нам с вами надо держать нервы в кулаке. Мы не имеем права быть слабыми. Тем более что вы нам будете очень нужны здесь, если начнется война. Соберитесь, Михаил! Вам верят, вас очень ценят, считают незаменимым именно здесь, в Кракове. Вы понимаете лучше меня. Я должен передать вам инструкции…

– Инструкции? – Боровичу захотелось закричать, ударить кулаками по столу.

Перед ним сидел свой человек, такой же советский разведчик, как и сам Михаил. Он собирался потребовать от него спокойно отнестись к известию о том, что германские войска перейдут границу СССР. Начнутся бои, станут гибнуть красноармейцы, а он должен будет сидеть в Кракове и готовить новых диверсантов.

Волна гнева захлестнула его и сошла, как грязная пена. Борович хорошо знал, что надо переждать первый порыв, самое сильное эмоциональное впечатление, вызывающее острую боль. Потом способность мыслить ясно и логично обязательно вернется к нему. Никуда она не денется.

Нужно было сбросить напряжение. Он сумел это сделать, прикрыл глаза и переждал эту ужасную волну боли и горя.

Да, Михаил должен оставаться здесь, потому что иначе нельзя. Пользы от него больше именно тут, за кордоном, а не на фронте. Находясь в Кракове, он может спасти больше жизней советских людей и нанести немалый урон врагу. Значит, Борович должен смочь, обязан сделать то, с чем, кроме него, не справится никто.

– Хорошо, – наконец-то проговорил он и согласно кивнул. – Инструкции мне сейчас действительно нужны, иначе я наломаю дров.

– Прошло? – с улыбкой осведомился Николай.

– Догадались? – спросил Борович. – Да, нахлынуло и прошло. Я могу работать.

– Не стыдитесь, – заявил резидент и вздохнул. – Мы все через это проходим. Потому что для нас слово «Родина» – не пустой звук. Мы все эти годы один на один сражались с мировым империализмом и выстояли. Выдержим и снова, что бы ни случилось. Так что подумайте о том, какая вам будет нужна помощь, а сейчас запоминайте. Задача стратегического плана для вас – работа по ослаблению власти нынешнего руководства ОУН. Вы должны постараться развалить эту организацию изнутри, чтобы она не смогла не только осуществить попытку захвата власти на территории Советской Украины, но и претендовать на это. Ни в нынешних условиях, ни в ходе войны.

– Ничего себе! Вот так задачка! – с усмешкой проговорил Борович.

– А кто говорил, что будет легко? Ничего, мне кажется, что вам, сотруднику краковского центра ОУН, очень даже неплохо известно, чем сильны и в чем слабы ваши противники. Вам легче определить, где и как можно ударить по ним.

– Да, я понимаю. Однако здесь играют свою роль не только структура и система, но и отдельные личности, задействованные в них.

– Вот видите, вы все понимаете и без инструкций. В рамках этого задания вам надо обратить внимание на личность Ярослава Стецько. У этого человека очень высокий потенциал. Он готовый лидер, но, в отличие от Бандеры и Шухевича, человек по сути своей не военный.

– Стецько – готовый руководитель государства, – заявил Борович. – Из него получится сильный президент. Я не очень высокого мнения о его гуманистических и демократических воззрениях, но он знает, как строить страну, влиять на ее граждан, налаживать экономику и взаимоотношения с зарубежными партнерами. Я вовсе не исключаю, что он войдет во власть на штыках Бандеры и Шухевича.

– Вы понимаете, Михаил, что Стецько нельзя просто ликвидировать? Это не решение проблемы.

– Разумеется. Во-первых, мы сразу освободим дорогу другому лидеру, потому что свято место пусто не бывает, как говорят у нас. Во-вторых, мы сделаем из него героя и мученика. Незачем нам подливать масло в огонь их борьбы и создавать героический миф. Я думаю, что мне поможет в этом полковник Ридель.

– Хорошо. Тактические приемы на ваше усмотрение, а по поводу абвера мы поговорим чуть позже. Третье важное звено вашего задания – не дать ОУН создать регулярную армию. Понимаю, это звучит странно, такое дело не под силу одному человеку, но мы вам поможем. Главное – своевременно сообщать в Москву обо всех шагах ОУН в этом направлении. Появление армии – очень сильный политический ход, который может подорвать веру в советскую власть тех не совсем сознательных украинцев, которые только недавно влились в братскую семью народов СССР. Будет очень опасно, если вместе с вермахтом по нашей земле пойдет и украинская армия. Этого допустить нельзя.

– Да, важно показать, что те борцы за независимость Украины, которые идут к нам с оружием в руках – предатели, вражеские прихвостни. Весь советский народ должен проклинать их сильнее, чем германских солдат.

– Совершенно верно. Здесь вы все понимаете правильно. Так что принимайте это как приказ. Теперь о том, что касается вашей вербовки абвером. Времени было мало, но кое-что мы на этого полковника Клауса Риделя собрали. Он родом из Баварии. Его дальние предки когда-то были богатыми землевладельцами, но родители встретили двадцатый век в бедности. Однако кое-какие связи у них все же остались. Клаусу удалось окончить офицерскую школу, но его папаша кому-то перешел дорожку, и сынок загремел из тыловых частей на русский фронт. Хотя и там он сумел устроиться младшим адъютантом в штабе дивизии.

– Потом ему повезло еще и в том, что он встретил меня, – с усмешкой проговорил Борович.

– Не без этого. Тоже элемент везения. Ведь вы могли на полминуты не успеть, и его закололи бы ваши солдаты. Но ранение в бою снова открыло Клаусу Риделю дорожку наверх. Медаль помогла. Его заметили. Он перекантовался по штабам, а после окончания войны остался в составе рейхсвера, служил в контрразведке. В тридцать пятом году, когда появился, собственно, абвер в его нынешнем виде, он был уже подполковником. Полковника получил за операции, проведенные здесь, в Польше и в Чехословакии. Сейчас Клаус Ридель – одна из ведущих фигур в генерал-губернаторстве. Он занимается координацией действий националистических движений, признанных Германией. Есть сведения, что именно Клаус Ридель отвечает за подготовку участия ОУН в войне против Советского Союза.

– Поэтому Москва устроила мне встречу с вами, а не просто передала рекомендации через связного?

– Да, вы правы. Это узловой момент нашей с вами встречи. Руководство долго сомневалось, не могло решить, оставлять вас на самостоятельной операции или переподчинить резиденту. Но мы несколько раз несли ущерб от действий предателей и провокаторов. Поэтому у нас не было уверенности в том, что мы вас не провалим. У вас сейчас надежная связь, ваши каналы были глубоко законспирированы еще до оккупации немцами Польши. Вы вне подозрений. Поэтому мне и было велено встретиться с вами и провести личный инструктаж. Вы должны по максимуму использовать вербовку вас Риделем и заслужить его доверие. У ОУН очень слабая разведка, нет квалифицированных кадров. Поэтому Москва без особых проблем держала на контроле почти все диверсионные группы, засланные на Украину. С абвером все будет гораздо сложнее. Вряд ли Ридель сочтет возможным широко использовать агентурную сеть ОУН. Скорее всего, у абвера уже есть на территории СССР свои люди. Не пропустите, Михаил, момент начала активных действий абвера против Советского Союза.

– Вы говорите о первых днях войны?

– Да, именно это я и имел в виду. Понятно, что следует ожидать резкой активизации разведывательно-диверсионной работы абвера.

Глава 5

Ударная группа, подготовленная Михаилом, должна была уйти из Кракова на восток 1 марта 1941 года, но этого не случилось. Сначала Борович подумал, что руководство ОУН лишило его доверия и негласно вывело из состава совета, разрабатывавшего планы, определявшего районы действий для каждой группы.

Новые бойцы, 3 марта прибывшие в центр для обучения, были объединены в большие группы. Борович получил приказ перебраться из городской квартиры в комнату в помещении штаба, уже четверо суток не видел никого из инструкторов, работавших с курсантами этой зимой. Вместо них появились новые люди, вообще не говорившие по-украински. Они общались со своими подопечными на русском, с сильным, хорошо заметным немецким акцентом. Насколько удалось Боровичу понять, подготовка новых групп началась с тактических общевойсковых вопросов.

Стеллу Кренцбах он увидел в столовой. Женщина сидела в зале и задумчиво глядела в окно, пока подавальщица расставляла перед ней тарелки. Длинная черная юбка. Нога заброшена на ногу. Носок ботинка с высокой шнуровкой покачивается как-то нервно.

– Вы позволите? – Борович взялся за спинку свободного стула и с улыбкой посмотрел на женщину.

– Михаил! – Стелла опалила его горячим взглядом, в котором были заметны неподдельная радость и даже какое-то странное облегчение. – Вы здесь!.. Как это чудесно. Конечно, садитесь! Я не видела вас так давно.

Слова «вы здесь» из уст сотрудницы отдела идеологии и пропаганды прозвучали многозначительно. Расспрашивать было опасно, но Борович все же рискнул.

– А где же мне быть? – осведомился он.

– Я думала… ладно, это неважно, Михаил! Главное, что я вас снова вижу, что у вас все хорошо. Ведь правда же?

– Конечно, милая Стелла. Работы в последнее время сильно прибавилось, но я держусь и не падаю, хотя спать приходится мало.

– Да, сейчас такое время, что нагрузка возросла у всех, – согласилась Стелла. – Вы пообедаете со мной?

Сколько ни пытался Борович намеками вытянуть из женщины, что же за времена такие наступили, у него ничего не получилось. Игру в слова стоило прекращать. Он стал говорить о погоде, о том, что вот и началась весна.

Разговаривая со Стеллой, Борович невольно залюбовался ею. Все-таки красива не только женщина мягкая, символ материнства, но и сильная, непреклонная, отдающая жизнь борьбе за свои идеалы. Такой образ тоже из разряда совершенных. Какой поворот головы, взгляд! Жаль, конечно…

Он стал говорить об Украине. О том, что скоро подсохнут дороги и за плетеными тынами зацветут яблони. Прогреется земля, запарит под солнцем. Снова босые ноги девушек побегут по лужайкам, забелеют между деревьями вышиванки, зазвучат песни, лягут на головы парубков первые венки из весенних цветов.

Странно, но лицо женщины дрогнуло. Она стала крошить хлеб в тарелку, не замечая, что делают ее руки. Ее взгляд, наполненный какой-то новой тоской, унесся за окно, под мартовское солнце.

Михаил почувствовал, что нащупал какую-то слабину в душе этой странной женщины. Делая вид, что не замечает ее состояния, он принялся рассказывать историю о своей первой неудачной любви к сельской девчонке.

– Как я вам завидую, Миша, – вдруг тихо сказала Стелла. – Вы скоро все это увидите, а я буду продолжать сидеть в четырех стенах и сочинять призывы и глупые истории с претензией на реальность сюжетов.

– Почему же глупые? – попытался ухватиться за ее слова Борович. – Вы делаете по-настоящему великое дело, несете правду людям, открываете им глаза на действительность. Даже если вы чуть-чуть что-то приукрашиваете или где-то добавляете черной краски, так это же для пользы, для того, чтобы ваши слова быстрее попали в сердца людей, затронули их души.

– Да, наверное, – пробормотала Стелла, потом как будто опомнилась и стала расспрашивать Боровича о том, как ему теперь живется в комнате при центре и часто ли он бывает в городе.

Михаил охотно принял новую тему. Он рассказал этой очаровательной женщине, что живет в холодной комнате, из окна которой видна только серая стена пакгауза. В его обиталище никогда не попадает солнце. Кровать у него железная, с панцирной сеткой, провисшая. Поэтому он каждое утро просыпается с болью в спине.

Они закончили обед. Стелла ушла.

Через пару минут Борович вышел на улицу. На лицо ему падали лучи солнца, уже теплые, вполне похожие на весенние.

«А ведь Стелла проговорилась под конец, – подумал он. – Как она сказала? Мол, вы скоро все это увидите, а я буду продолжать сидеть в четырех стенах и сочинять… Что эта женщина имела в виду? Она наверняка что-то знает, что-то слышала. До нее могли дойти слухи о том, что я буду отправлен на Украину. Скорее всего, она в курсе какой-то операции, в которой мне придется участвовать. Ведь они там, у себя в отделе, постоянно готовят пропагандистские материалы для переправки в СССР.

Только этого не хватало! Мне никак нельзя покидать центр в такое время, когда вот-вот разразится гроза».

Вечером Шухевич вызвал Боровича к себе. Теперь Роман Иосифович снова сменил гражданский костюм на бриджи и френч военного образца. Он был перетянут ремнями, на поясе висела кобура с пистолетом. Никаких знаков различия на петлицах не было, как и погон на френче.

– Вот что, Ворон! – Он не просто так назвал Боровича старым прозвищем. – Пора тебе на практике применить то, что ты тут давал в теории нашим героям. Я беру тебя к себе заместителем.

– Заместителем? – Борович весь внутренне подобрался. – Куда?

– Куда? – Шухевич засмеялся. – Туда, брат, на войну! Принято решение сформировать подразделение, которое станет прообразом будущей украинской армии. Когда придет время, она пойдет освобождать родную землю от большевиков, евреев и москалей. Мы формируем дружину украинских националистов. Пока она будет состоять из двух групп. Моя – «Север» и «Юг» под командованием Рихарда Ярого. Ты знаком с ним.

Да, Рихарда Ярого Борович знал. Он неоднократно видел его, пару раз в присутствии других инструкторов беседовал с ним о тактике подготовки боевиков. Ярый то появлялся в Кракове, то исчезал неведомо куда. В сороковом году он принял сторону Бандеры, хотя, как понимал Борович, работал на полковника Коновальца.

Этот самый Ярый был довольно темной личностью. Ридель как-то намекнул Боровичу, что этот субъект является давним агентом абвера. Одно время он даже обеспечивал связь ОУН и Берлина, чуть ли не штаба Канариса. Но где-то Ярый прогадал, неправильно сориентировался и вошел в четверку инициаторов раскола ОУН. Хотя это могло быть тоже игрой абвера. А вот тот факт, что Ярый возглавил одно из боевых подразделений ОУН, подтверждал, что он в прошлом действительно военный, офицер с опытом.

– Готовится крупная диверсионная операция на территории СССР? – деловито спросил Борович.

– Да, много чего интересного произойдет в ближайшее время, – с довольным видом заявил Шухевич. – Ты мне нужен. Пора заканчивать играть в солдатиков и пускать в дело твой военный опыт. Завтра будет приказ о твоем назначении. Получишь обмундирование, и мы займемся боевой подготовкой. Точнее сказать, это будешь делать ты. У меня хватит и административной работы. Обеспечение и прочее. Завтра же приступишь к планированию боевой подготовки. Учти, мы в грязь лицом ударить не должны. Ступай, Михаил!

«А вот это уже равнозначно провалу! – Борович, злой как сатана, шел по коридору и рассуждал о своей незавидной участи. – Из данной ситуации должен быть какой-то выход. Мне нужна связь с Москвой. Я должен срочно сообщить туда о том, что создается войсковая часть ОУН, нацеленность которой ясна без всяких уточнений.

Пусть в Москве узнают и о том, что я могу покинуть центр. Да, я сумею принести пользу, пребывая и в рядах этой банды, действующей на территории СССР, но там она будет локальной. Здесь не останется человека, способного держать руку на пульсе. Внедрить другого агента моего уровня будет очень сложно, практически невозможно. Националисты слабы в разведке и контрразведке, но очень подозрительны и злобны. Я попал в центр лишь потому, что пришел вместе с Шухевичем, спасал его дважды. Еще за меня поручилась Стелла Кренцбах, которая тоже обязана мне жизнью.

Ридель! – Борович остановился на лестнице и облокотился на перила, глядя вниз. – Вот кто может помочь мне. Он непосредственно заинтересован в том, чтобы я остался в центре. Если вдруг полковник абвера решит, что мне лучше оказаться в рядах дружины, тогда конец придет моей работе.

Но как с ним связаться? В город я выходить не могу, не имею права разыскивать Риделя. Он сам меня находит, когда у него возникает такая необходимость.

Думай, Борович, думай. Нужно срочно связаться с полковником Риделем, как-то задержаться в центре, не дать Шухевичу увезти меня за пределы Кракова».

С Риделем ничего не вышло. Михаилу пришлось импровизировать.

Решение пришло в голову Боровича неожиданно. Вечером он шел мимо столовой, которая по праздникам и выходным служила еще и кабаком для увеселения сотрудников центра. Там сейчас шла очередная попойка. Среди гражданских костюмов были видны военные френчи без погон. Слышался женский пьяный смех.

Борович подошел поближе и присмотрелся. Много незнакомых лиц.

«Вот и отлично! – решил он. – Все те люди, которые меня знают, на конфликт со мной не пойдут. Ни для кого не секрет моя близость к Роману Шухевичу. Да и отношения со мной хорошие едва ли не у всех сотрудников центра. А вот новички или гости – это дело другое. Да еще и алкоголь бушует в крови».

Борович вошел в столовую, постоял у двери, потом двинулся вдоль стены, выбирая жертву.

«Вот этот фрукт с тонкими усиками подойдет, – подумал он. – Сразу видно, что субъект истеричный, невыдержанный. Да и пьян он изрядно. Облапил местную шлюху и не видит ничего вокруг. Да и на него внимания никто не обращает. В помещении накурено, громко играет музыка. Одни танцуют, другие курят или выпивают в своем кругу».

Борович подошел к мужчине во френче, обнимавшему пьяную проститутку, и крепко наступил ему каблуком на носок сапога. Дальше все пошло именно так, как он и предполагал. Тип с усиками взвился от возмущения и решил осадить хама, лица которого он, впрочем, уже не различал. Алкоголь ударил ему в голову, оскорбление затмило остаток разума. Даже уличная профессионалка была для него сейчас дамой, перед которой ему хотелось показать себя героем.

Борович не стал ждать, пока этот пьяный субъект разразится негодованием и оскорблениями в его адрес. Кто-то мог увидеть, что он сам спровоцировал эту ссору. Поэтому Михаил скоренько съездил данного типа по физиономии. Не кулаком, а просто влепил ему пощечину. Оскорбительную и хлесткую.

– Как ты обращаешься с дамой, мерзавец? – рявкнул он на ухо своему оппоненту, следя за его руками.

Тот, как и следовало ожидать, рванул кобуру. В его руке мгновенно оказался пистолет.

В последний момент Борович перехватил руку с оружием, повернул ее вниз, расчетливо направил ствол вдоль своего бедра и нажал на палец противника, лежавший на спусковом крючке. В помещении гулко грохнул выстрел, завизжала женщина и сразу наступила тишина. Кто-то снял иглу с пластинки, крутившейся на патефоне.

Борович хлестким ударом кулака отбросил от себя субъекта с тонкими усиками. Пистолет покатился под ноги пьяной компании, а Михаил так и стоял, зажимая рану на бедре. Пуля прошла вскользь, только распорола кожу. Крови было не очень много, но достаточно для того, чтобы штанина напиталась ею и капли стали сочиться между пальцами.

Наутро в лазарет к Боровичу пришел Роман Шухевич. Михаил лежал на кровати, укрытый по пояс одеялом, и морщился.

– Что там произошло, черт бы вас побрал? – хмуро осведомился Шухевич. – Я читал рапорта и показания свидетелей, но ты мне скажи, что за ерунда приключилась?

Борович пожал плечами и ответил:

– Честно говоря, я и сам не успел толком понять, что произошло. Там пьяные все были. Какой-то тип схватился за пистолет. Вот я и попытался удержать его руку.

– Какого черта тебя вообще туда понесло? – спросил Шухевич и тяжело вздохнул. – Этих господ кое-кто прислал к нам без нашего согласия. Теперь мне придется объясняться.

– Если что, я готов все взять на себя, – заявил Борович, попытался подняться и сесть на кровати. – В конце концов, это только моя вина. Я готов доказать, что…

– Да ладно тебе. Лежи уж! Я поговорил с врачом. Он считает, что рана сама по себе не опасная, но туда могло попасть много всякой дряни с твоих брюк, включая микрочастицы ткани. Поэтому может начаться воспаление. Теперь неизвестно, сколько ты проваляешься в постели. А время дорого!

– У нас серьезные планы с этой дружиной? – с самым невинным видом спросил Борович, полагая, что в ранге заместителя командира он имеет право задавать такие вопросы.

– Узнаешь, когда выздоровеешь, – сказал Шухевич, похлопал его по руке, поднялся и вышел из палаты.

Борович пребывал в сомнениях. Он уже не был уверен в том, что поступил правильно. Что сообщать в Москву, если дружина уйдет без него и никто в центре не скажет ему, куда и с какой целью она направлена? Эта структура вообще создавалась не при центре подготовки диверсионных групп, а при высшем руководстве ОУН. Здесь, в старом поместье, вообще никто не мог знать о планах, связанных с ее использованием.

Но оказалось, что волновался он рано.

За окнами стемнело. Сестра милосердия зажгла настольную лампу на столике, стоявшем возле кровати Боровича.

Михаил прикрыл глаза и стал размышлять о своем положении. Тут дверь распахнулась. В палату вошел Клаус Ридель. Он был в пальто, накинутом на плечи. В коридоре за его спиной кто-то осторожно, но плотно прикрыл дверь.

Полковник осмотрелся, брезгливо сморщил нос, потом пододвинул к кровати стул, уселся на него и забросил ногу на ногу.

– Значит, пострадали вы, Михаил Арсеньевич? – то ли спросил, то ли констатировал полковник с ироничной усмешкой на устах. – Да, дела у вас тут неважные.

– Это была глупая и нелепая случайность, полковник, – убежденно заявил Борович.

– Я все знаю. Можете не утруждать себя пересказом, – сказал Ридель и махнул рукой.

– Тогда я вам расскажу другое. Скоро вы потеряете ваше доверенное лицо в этих стенах. Шухевич назначил меня заместителем командира группы в каком-то дурацком подразделении, называемом дружиной украинских националистов. Как мне показалось, выступит она очень скоро. Роман Шухевич был крайне озабочен моим ранением.

– Ну почему же дурацком? Вообще-то в документах абвера, подписанных лично адмиралом Канарисом, все это звучит немного иначе. Речь в них идет не об одном подразделении, а сразу о двух. Батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» войдут в состав отдельного полка абвера «Бранденбург-800». Шухевич правильно рассудил, что для его подразделения вы самый нужный человек. Однако в мои планы это не входит. Вы должны оставаться в центре. За батальонами есть кому присмотреть и без вас. А вот о том, что здесь происходит, я должен знать из первых рук. Эти сведения должны быть надежными и объективными.

– Вы хотите, чтобы я остался?

– Вы уже остаетесь. Это не обсуждается. Но сейчас мои люди перевезут вас в город и поместят в хорошую клинику. Между прочим, такая беда очень кстати. Вы получили это маленькое ранение как нельзя вовремя. Я ведь мог бы и опоздать, не успеть забрать вас у Шухевича, искал бы потом, засветил бы наши особые отношения. А так все складывается просто замечательно. Я буду очень огорчен, если вы получите осложнение в этом хлеву. – Полковник поднялся и бросил через плечо: – Сейчас сюда придут люди, которые помогут вам одеться и проводят вас до моей машины. В разговоры не вступать, на вопросы не отвечать. Даже Шухевичу! Пусть думает, что вас забрали в гестапо. Временно. Эта стрельба вчера вечером взволновала многих.

Шифровка, которую в мае 1941 года получил заместитель начальника разведывательного управления НКГБ СССР Павла Анатольевича Судоплатова, заставила задуматься не только его самого, но и наркома Всеволода Николаевича Меркулова, на стол которого она легла спустя тридцать пять минут.

«Набор легионеров в батальон “Нахтигаль” производится в рамках директив ОУН, высланных мною ранее. Специализированная подготовка идет в лагерях, расположенных на территории генерал-губернаторства. Каманча – количество не установлено, Барвинок – около 50 человек, Крыныця – около 100 человек, Дукля – количество не установлено, Закопане – количество не установлено. Более 100 человек отправлено в Германию для обучения минному делу, диверсиям на транспорте и линиях связи.

После окончания обучения все легионеры “Нахтигаля” тоже будут переправлены в Германию для боевого слаживания с основными силами полка “Бранденбург-800”. Командир – майор Гейнц. Роман Шухевич числится политическим воспитателем. Координатор – обер-лейтенант Оберлендер. Все офицеры полка – немцы. Обмундирование стандартное для вермахта. Срок окончания подготовки полка – начало лета 1941 года.

По решению полковника Риделя я остаюсь в центре.

Пастор».

Меркулов перечитал текст сообщения еще дважды, положил листок на стол перед собой и проговорил:

– Если это не дезинформация, хорошо подготовленная абвером, то что мы имеем?

– Я организую проверку лагерей, указанных в сообщении Пастора, – сказал Судоплатов. – В некоторых у нас есть свои люди, в других подключим антифашистское польское подполье. Примерное количество людей, находящихся в этих лагерях, и общее направление их подготовки мы сможем определить. Сложнее с «Бранденбургом». Нам, скорее всего, не удастся подойти к нему близко. Времени не хватит на подготовку и внедрение своего человека или вербовку кого-то из националистов. Нужно еще подобрать человека, подходящего для этого.

– Да, жаль, что наших людей нет в этом полку абвера. Надо бы выяснить его цели и задачи.

– Ясно, что это разведывательно-диверсионная часть. Какие-то группы будут заброшены на нашу территорию до наступления времени Ч. Остальной личный состав пойдет вместе с войсками вермахта для сбора документов, пленения или убийства старших и высших офицеров Красной армии, захвата или взрыва стратегических мостов и тому подобного.

– Что вы подразумеваете под временем Ч? – резко спросил Меркулов. – Начало войны?

– Так точно, – со спокойной усталостью ответил Судоплатов. – Пастор больше не сможет поставлять нам информацию о передвижении полка. Но я предвижу, что немцы будут использовать его подразделения на территории всех четырех наших приграничных особых военных округов. Есть сведения, что в составе полка будут и подразделения, набранные из числа граждан Прибалтийских республик.

– Насколько сильна агентура ОУН на территории Украины?

– Существенной помощи оказать наступающим войскам вермахта она не сможет. Те точки, которые законсервированы, по большей части находятся на нашем контроле. С наступлением времени Ч мы возьмем их.

– Нам нужно подготовить сообщения о возможном появлении на направлениях основных ударов противника подразделений полка «Бранденбург-800». Генштаб должен будет передать их по округам, а также в органы военной контрразведки. С этим мне придется идти к Сталину самому.

– Не получится, что хозяин снова заявит о провокациях, на которые мы реагируем, принимая их за подготовку к войне?

– Мне и придется все это подавать ему именно под таким вот соусом, как провокации. Независимо от того, верим мы с вами в скорое начало войны или нет. Слишком много противоречивой информации поступает из-за рубежа. Сложно принять правильное решение. Я тоже не решился бы это сделать, – сказал Меркулов, подвинул лист с текстом сообщения Судоплатову и распорядился: – Передайте Пастору, пусть сообщает регулярно обо всех изменениях в центре, о замеченных передвижениях частей вермахта в восточном направлении. Вы можете продублировать ему связь? Нельзя допустить, чтобы он хоть какое-то время не мог с нами связаться.

– Мы уже думаем над этим, Всеволод Николаевич.

В последнем сообщении, которое Борович получил по радио, говорилось о том, что дополнительный канал связи будет предоставлен ему в самое ближайшее время. Михаилу было приказано сообщать обо всех передвижениях войск вермахта в сторону границы генерал-губернаторства с Советским Союзом.

Прочитав сообщение, Борович опешил. Это означало, что Москва считает войну с Германией неизбежной и близкой. Такое не укладывалось у него в голове, мозг отказывался представить себе масштабы трагедии, готовой обрушиться на его родную страну.

Речь шла о прямой агрессии Германии и ее сателлитов. Враг вскоре перейдет границы Советского Союза и вторгнется на наши территории. Запылают города и села.

Борович не верил в то, что война обойдется малой кровью и будет вестись на чужой территории. Он никак не мог предотвратить такую беду. Ему от всей души хотелось сделать что-то важное, как-то помочь своей стране, может, даже застрелить кого-то из высших чинов вермахта или ОУН, что-то взорвать, только бы не сидеть сложа руки и не подсчитывать количество вражеских войск, двигавшихся к границам СССР.

Но Борович понимал, что ему в голову от отчаяния лезут сущие глупости. Никакое убийство генерала или двух, никакой взрыв моста не предотвратит войны, не остановит немецкие войска, не отодвинет даже сроки вторжения. Мощнейший механизм войны уже запущен. Этот маховик не остановить. Потому что в таких масштабных событиях действуют совершенно особые механизмы. Как политические, так и экономические. Пистолет и двадцать килограммов тротила под одним мостом ничего не значат.

Большая беда на пороге. Это надо пережить. С этим надо даже не смириться, вовсе нет, а принять как действующие условия его работы. Он обязан стиснуть зубы и продолжать выполнять ее так же хладнокровно и эффективно, как прежде, помогать своей разведке, армии и всему народу.

Ведь он, поручик Борович, еще тогда, в 1917 году, принял важное и окончательное для себя решение. Да, он был офицером царской армии, но давал присягу не только и не столько монарху, но и своей Родине, народу.

Не важно, что Родина меняла свое название. Ее древняя столица Москва все так же стоит на своем месте и объединяет все земли, необъятные просторы его страны.

Есть дом, в котором он родился, люди, живущие на просторах этой страны. Им нужны его сила, знания, опыт, преданность и защита.

Борович однажды понял это и стал считать, что присягал на верность этой земле, людям, городам и селам. Березкам, стоявшим на берегах тихой речушки под Рязанью, сосновому бору в Подмосковье, карельским озерам и южным бескрайним степям.

Родина – не только конкретная страна. Это то, что внутри тебя, все, что впитано тобой, твоей душой и сердцем, многими поколениями твоих предков.

В начале июня 1941 года все легионеры батальона «Нахтигаль» центра были отправлены в Германию. Сотрудники, остававшиеся на рабочих местах, продолжали трудиться каждый в своем направлении. Систематизировались данные, получаемые от агентуры, заброшенной на территорию Советской Украины. Отдел пропаганды разрабатывал новые листовки, призывающие встречать цветами своих освободителей, воинов вермахта, стрелять в спины ненавистным большевикам, убивать красных командиров. Все говорило о приближении большой беды.

Борович не мог передать в Москву новые сведения. Его радисты неожиданно столкнулись с тем, что весь эфир стал глушиться мощными радиостанциями, а свободные частоты были насыщены бессмысленной морзянкой. Так всегда бывает при подготовке и на начальном этапе больших войсковых операций. Означать это могло только одно. До начала войны уже остались не недели, а считаные дни и часы.

Оставляя новую шифровку в почтовом ящике, Борович каждый раз понимал, что связник может просто не пробиться на восток. Эстафета встанет, потому что в приграничных районах Германии будут приняты беспрецедентные меры безопасности. Все же он надеялся на удачу и продолжал исправно слать в Москву шифровки с той информацией, которую ему удавалось добыть.

Стелла остановила Боровича в коридоре штаба, как-то странно посмотрела ему в глаза, начала теребить пуговицу на его пиджаке и сказала тихим голосом:

– Я знаю, что вы скоро уедете, Михаил.

– Уеду? – Борович сделал удивленное лицо. – Откуда вам это известно?

– Да полно вам, – сказала женщина и улыбнулась одними губами. – Вы прекрасно знаете, что у нас только видимость секретности, а на самом деле никто не умеет держать рот закрытым. Многим не хватает опыта конспиративной работы, да и профессиональных разведчиков в наших рядах просто нет. Откуда им взяться?

– Даже если так, Стелла… – начал было Борович, но женщина замотала головой и проговорила:

– Нет, Михаил, не надо. Это только слова. Пригласите меня сегодня в гости в ваше холостяцкое жилище. Посидим, выпьем, вспомним наши приключения. Знаете, так тяжко на душе, а поговорить не с кем. Вы здесь самый близкий мне человек.

Вечером Стелла пришла. За окнами уже стемнело, и Борович подумал, что за женщиной могли следить, хотя ни для кого не было секретом, что он, Стелла и Шухевич поддерживали дружеские отношения.

Борович помог гостье снять пальто, подвинул к столу свой самый красивый и крепкий стул. Стелла устало и грустно улыбнулась, подобрала юбку и села. Борович жестом фокусника поднял газету, под которой обнаружились тарелка с вареной картошкой, блюдце с колбасой, нарезанной кружочками, и еще одно с консервированными яблоками. Он открыл тумбочку, достал хлеб, вазочку с конфетами и бутылку вина.

– А водки у вас нет? – спросила женщина.

Борович улыбнулся и достал из-за окна бутылку русской водки, которую купил в Кракове на базаре еще месяц назад. Как чувствовал, что пригодится. Правда, он считал, что пить ему придется одному, заперев дверь и думая о войне. Но так, конечно, веселее.

Михаил распечатал бутылку, разлил водку, сел напротив Стеллы, поднял свою рюмку и спросил:

– Ну и за что мы с вами выпьем? – спросил Борович.

– Обязательно пить за что-то? – вяло спросила женщина. – Можно просто от усталости, для профилактики нервного срыва. Или потому, что мы можем больше никогда не увидеться.

– Тогда давайте просто потому, что у нас с вами есть возможность провести этот вечер вместе. Посидеть, поговорить, на миг забыть обо всем, что творится за стенами этой комнаты.

Стелла опрокинула водку в рот, прижала пальцы к обветренным губам, потом не спеша подцепила вилкой кружочек колбасы. Борович молча закурил и пустил дым в сторону от нее, к форточке.

– А вы думаете, что так можно? – вдруг тихо спросила Стелла.

Борович внимательно посмотрел на нее и только теперь понял, как она постарела за эти два года. Сейчас женщине уже сложно было дать тридцать лет. Она выглядела на все сорок пять с хвостиком. Сухая кожа, мелкие морщинки, но самое главное – потухшие глаза.

Ничто так не молодит женщин, как искорки в глазах, огонь жизни, чувств. Когда в них этого нет, то пуста и жизнь. Она уходит, оставляя на лице свои следы.

– Можно что? – спросил он. – Забыть обо всем, что творится за стенами этой комнаты? Не знаю, не пробовал. Хотел вот вам предложить вместе попытаться это сделать. Хотя мы с вами занимаемся такими делами, что трудно отрешиться от реальности.

– Вы опять пытаетесь относиться ко всему с иронией. Налейте еще.

– Это помогает. Ирония порой спасает нас, – сказал Борович, разливая по рюмкам водку.

– Вы всегда были оптимистом, жизнерадостным человеком. Даже когда застрелили в отеле немецкого офицера и защищали меня перед Романом, боясь, что он меня зарежет и бросит тело возле железной дороги.

– Стреляли мы тогда все. Теперь не стоит вспоминать об этом. А оптимизм помогает нам не сойти с ума, когда все предпосылки для этого уже есть.

– Все не так, Миша! – заявила ему Стелла.

– С оптимизмом не так?

– Черт с ним, с этим оптимизмом, – сказала женщина и поморщилась. – Я о другом. Понимаете, мы боролись за самое святое дело, за независимость Украины, хотели, чтобы она принадлежала нам и больше никому. А теперь что? Оказалось, что у нас нашелся новый хозяин, которому мы почему-то поклонились в ноги. Он готов залить кровью весь земной шар, в том числе и нашу Украину. Михаил, нам никто ничего толком не обещает, но мы уже помогаем, льем кровь, идем в армию Гитлера, чтобы уничтожать другие народы. А ведь все это никак, никоим образом не связано с независимостью Украины!..

– Стелла, подождите! – сказал Борович, взял женщину за руку и покосился на дверь.

Этот страстный монолог был для него такой неожиданностью, что он невольно стал задумываться, не провокация ли это, не проверка ли. Они со Стеллой почти никогда не говорили на политические темы, были рядом, но занимались своими делами и не обсуждали их, говорили о том, какая погода сейчас на Украине и как там хорошо, когда цветут сады. А вот сейчас старая знакомая открылась ему совсем с другой стороны.

То, что она говорила, было правдой, логичной и горькой. Да, большинство убежденных украинских националистов готово было вместе с Гитлером утопить в крови весь мир, лишь бы угодить своим целям и мифическим интересам. А Стелла вдруг заявила, что война против Советского Союза, кровь десятков миллионов граждан огромной страны – слишком большая цена за торжество их идеи.

«Ладно, бог с ней, с идеей. Но что Стелла знает про грядущие события? Много ли ей известно? Выходит, что она тоже не сомневается в том, что война вот-вот разразится.

Она знает даже о том, что я должен уехать. А Бандера сказал мне об этом лишь сегодня утром. Завтра, двадцать первого июня, мы покидаем Краков. Я не в курсе насчет того, куда именно нам придется отправиться.

Расспросить ее? Женщина в состоянии явного душевного упадка. Или это игра? Нет, Стелла никогда со мной не темнила. Это я играл с ней, когда добывал через нее информацию о делах в отделе пропаганды и на этом основании делал какие-то выводы о планах краковского центра ОУН.

Она мне нравится незаурядной силой характера, непреклонностью, верой в свою идею, – думал Борович, слушая пространные рассуждения подвыпившей женщины, теперь уже далекие от политики вообще и вопросов независимости Украины в частности. – Стелла чертовски хороша в этом образе. Да, по большому счету, она враг, но такой, которым можно любоваться, которого, как я теперь понял, можно и уважать за принципиальность. Беспринципный враг столь же противен, как и такой же друг. Будь все иначе, находись мы на одной стороне, я мог бы полюбить ее. А может?.. Нет, это совершенно немыслимо».

Из того, что ему смогла или захотела рассказать Стелла, Боровичу стало ясно, что центр перестраивает свою работу. Ее отдел полностью переключился на подготовку листовок, призывающих население Украины помогать вермахту.

Это было самое главное. Боровичу стоило больших усилий сидеть и улыбаться, когда Стелла фактически призналась ему в том, что краковский центр ОУН готовится к началу войны СССР и Германии. Она вот-вот полыхнет. Не осталось никакой надежды на то, что все обойдется. Гитлер уже не передумает, не станет договариваться со Сталиным.

Боровичу вдруг показалось, что в ногах у него лежит граната, у которой выдернута чека. Он сидел и ждал, когда истекут четыре секунды. Вот-вот, сейчас, еще мгновение!.. Внутри у него все холодело в ожидании неминуемого и страшного исхода.

Хорошо, что Стелла запретила ему провожать ее. Она встала и ушла сама. Борович не смог бы шагать рядом с ней и делать приятное лицо. Замечательно, что они остались друзьями, что женщина не изъявила желания остаться у него на ночь.

Потом Борович долго лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту.

А утром в центр приехали немцы. Два грузовика вкатились в ворота, сделали круг по плацу и остановились. Длинный худой гауптман вылез из кабины на подножку. Он стоял на ней и наблюдал за своими солдатами.

Они опустили задний борт, выпрыгнули из кузова и под лающие команды унтер-офицеров побежали небольшими группами к штабу, к столовой и к воротам. Солдаты заняли там посты, перекрыли всякое движение. Теперь никто не мог ни войти в здания, ни выйти из них.

Через пару минут в поместье въехали две открытые легковые машины с офицерами. Два лейтенанта, майор и полковник неторопливо закурили. Они стояли посреди плаца, поглядывали в чистое голубое небо, дымили и о чем-то разговаривали.

Борович смотрел на такие вот дела из окна, расположенного на лестничной клетке, прикидывал, что это означало и какие могло иметь последствия.

Вот к немецким офицерам потянулись люди из центра. В сопровождении унтера подошел и Бандера. Ага, полковник даже руку ему протянул.

Значит, центр будет работать, но только командовать тут теперь станут немцы? Или они ограничатся внимательным присмотром за националистами, пока немецкие танки будут перепахивать гусеницами украинские поля?

Через час дверь в комнату Боровича распахнулась. На пороге появился Ридель, весь довольный и спесивый. Полковник был в гражданском. В руках он держал накрахмаленный платок, которым то и дело вытирал шею и лоб.

– Рад приветствовать вас, Борович, – сказал Ридель, оглядывая помещение. – М-да, скупо до аскетизма, но во время войны так и надо. Наша борьба требует полного отрешения от роскоши. Одобряю.

– А что сейчас происходит, полковник? Из этого окна ничего не видно. Я смотрел с лестничной клетки.

– Мы решили усилить охрану вашего центра. Все-таки вы находитесь на территории генерал-губернаторства. Мы несем за вас ответственность.

– Всем сотрудникам центра разрешено покидать свои комнаты, свободно перемещаться по поместью, выходить в город?

– Да, конечно, – заверил Михаила Ридель. – Мы не намерены мешать вашей работе, направленной на благо рейха. Все останется так же, как было и раньше. Но не сразу. Мы должны приглядеться к вашим сотрудникам, может, улучшить внутренний режим охраны.

– Понятно, – сказал Борович и улыбнулся одними губами. – А как с моей командировкой? Сегодня я должен был выехать отсюда вместе с группой наших сотрудников. Куда именно, я, честно говоря, не знаю, но вещи мне велено было собрать.

– Командировка? Да, она согласована с нами. Кое-кто из наших сотрудников будет сопровождать вас в этой поездке. Вы отправитесь чуть позже, а сейчас я хотел бы с вами поговорить вот о чем, Михаил Арсеньевич. Расскажите, как вы видите изнутри положение в стане руководства ОУН?

«Вот и созрел разговор, – подумал Борович. – Не так давно я обсуждал этот вопрос с нашим резидентом, и вот Ридель. Видимо, все подходит к финальной фазе. Доверять или нет, вместе или врозь? Дорого бы я дал за то, чтобы немцы прямо сейчас привезли сюда все руководство ОУН и поставили его к стенке. Вон к той, у пакгауза. А потом взвод автоматчиков положил бы всех без исключения. Да, было бы славно, если бы немцы закрыли этот вопрос таким незамысловатым образом. Я бы и сам без особого недовольства встал к стенке рядом с Бандерой, Мельником, Шухевичем и другими героями. За такое не жалко и умереть».

– Раскол в ОУН усиливается, полковник. Бандера и Мельник теперь непримиримые враги.

– А в чем причина, скажите мне? – Ридель почесал бровь. – Только ли жажда власти всему виной?

– Прежде всего именно она. Но надо учитывать и другие моменты. Видите ли, полковник, Бандера и его команда никак не хотят принять тот факт, что Мельник активно сотрудничает с вами, поставляет вам информацию и вообще представляет ОУН чуть ли не как один из отделов абвера. Бандера хочет самостоятельности. Он понимает, что Мельник не будет независимым даже в том случае, если вдруг станет президентом новой страны.

– А Бандера будет самостоятельным? – спросил Ридель и хитро прищурился.

– Вряд ли вы дадите ему такую возможность. Вам нужно полностью лояльное руководство на Украине. Без всяких натяжек.

– А на что же он рассчитывает?

– Не знаю, может быть, питает иллюзии насчет того, что вы посчитаете его реальной политической силой. Или же он этакой своей позой набирает вес у украинцев, чтобы они помогли ему свалить Мельника. Я знаю совершенно точно, что Бандера и Стецько скоро станут для вас большой головной болью.

– Что вы думаете о Стецько?

– Стецько для вас опаснее Бандеры. Он умелый политик, опытный руководитель. Не яркий лидер, не революционер. Но этот человек может возглавить государство, вытянуть его из экономической разрухи и политической неразберихи, создать чуть ли не с нуля. Он нужен Бандере. Тот без Стецько не сможет удержать в руках государство.

– О каком государстве вы говорите?

– О том, ради которого они затеяли всю эту возню здесь, в Кракове. О независимой Украине. В свое время Гитлер, кажется, высказывался о буферном государстве, которое нужно ему на границе с СССР.

– Не будем обсуждать решения фюрера, Михаил Арсеньевич. Наше дело – выполнять его приказы и волю немецкого народа. Не буду скрывать от вас, Михаил Арсеньевич, что мы ставим в этой конюшне на Мельника. Он управляем, логичен, мы знаем, что от него ждать. Эти же ваши вурдалаки, фанатики, которые жаждут только крови, поддаются дрессировке очень плохо. Но списывать их со счетов в борьбе с большевизмом мы пока не намерены. Каждый должен вносить ту или иную лепту в общее дело. Ваше задание, Борович, – втереться в доверие к Стецько. Вы должны стать его правой рукой, незаменимым помощником, доверенным лицом. Нужно, чтобы он доверял вам публичные речи ему писать. Любую информацию об их планах, стратегических задачах вы обязаны срочно передавать мне. Я должен иметь представление не только о каждом шаге Стецько и Бандеры, но и об их мыслях. Вы понимаете меня?

Глава 6

Борович не сразу понял, зачем предводитель ОУН (б) тащил с собой этот «Мерседес» с откидным верхом. Сам Бандера, Ярослав Стецько и Борович ехали в бронетранспортере. На переднем сиденье, рядом с водителем-немцем, устроился майор Нотбек.

Он и три водителя, управлявшие бронетранспортером, «Мерседесом», автобусом с сотрудниками центра и пропагандистской литературой, подчинялись полковнику Риделю. Как понимал Борович, немцы должны были не только облегчить работу представителям ОУН на Украине, но и приглядывать за ними.

Они уже второй день торчали в унылой польской деревеньке и не могли ехать дальше, в сторону границы. Майор Нотбек морщился и вполголоса ругался. Ни 22 июня, ни на следующий день колонна так и не смогла двинуться вперед.

По всем армейским сводкам выходило, что части вермахта без особого труда смогли преодолеть сопротивление советских пограничников и передовых частей Красной армии. Теперь они быстро продвигались вперед.

Но Перемышль, через который должна была пройти колонна ОУН, пока держался. Из обрывков тех фраз, которыми перебрасывались майор абвера и водитель бронетранспортера, из сведений, которыми делились с проезжими офицеры 17-й полевой армии генерала Штюльпнагеля, Борович понял многое. Немцы никак не могли взять этот пограничный город. 22 июня советские пограничники отбили все атаки немцев. На другой день они сами перешли в контратаку, пересекли государственную границу и вошли на территорию генерал-губернаторства. Только через несколько часов, видимо, получив соответствующий приказ, пограничники вернулись на советскую сторону. Они разгромили несколько тыловых обозов и складов немцев.

24 июня колонна ОУН свернула к Радымно, чтобы севернее Перемышля двигаться дальше на восток.

Борович очень боялся, что не сможет совладать с собой, удержать себя в руках, но у него это получилось. Он стоял в кузове бронетранспортера, держался за железный борт и смотрел во все глаза.

Кругом горело почти все, даже то, что никак не должно было, в том числе и металл. Михаил видел почерневшие, закопченные остовы подбитых танков, искореженные орудия, окопы, наполовину засыпанные взрывами, и бревна дзотов, разбросанные по окрестностям.

Борович обладал немалым военным опытом. Он не понимал, как пограничники, засевшие в двух линиях окопов и нескольких дзотах, смогли четыре дня сдерживать здесь хорошо вооруженного и тщательно подготовленного противника. Сколько их тут было? Тридцать, сорок, пятьдесят? Винтовки, пара автоматов, несколько ручных пулеметов, может, и пара станковых. Наверняка немного гранат, в том числе и противотанковых.

Но ведь все это вооружение было предназначено лишь для того, чтобы застава могла выдержать полноценный бой в течение пары часов, никак не больше, пока не подойдет подкрепление. Но отбиваться несколько дней!..

Они давно проехали линию границы, но все равно то тут, то там встречали следы ожесточенных боев. Вот еще несколько тел. Эти уже не в пограничных фуражках. Тут немцев встретили самые обычные пехотинцы.

Чего они хотели добиться, занимая позицию в кустарнике на краю дороги? Опрокинутый «максим», маленькая пушка-сорокапятка, раздавленная гусеницами. Немцы еще не убрали два своих танка и три бронетранспортера, которые красноармейцы расстреляли в упор из этой пушки. Остается только догадываться, сколько немецких солдат полегло при штурме этой позиции, наскоро занятой советскими бойцами.

Борович понимал, что эти ребята уже ни на что не рассчитывали. Он видел далеко не первые следы таких вот коротких боев, которые вовсе не были бессмысленными. Солдаты видели, что враг напал на их Родину. Они встречали его, где и как могли, с оружием в руках. Красноармейцы знали, что погибнут здесь, но сражались, потому что не могли поступить иначе. Не по приказу, а по велению сердца. Погибнуть, но убить как можно больше врагов. Каждый иноземец, погибший здесь, не пройдет дальше по твоей земле. Вот и весь смысл. Простой, жестокий, страшный, которого не могли понять немцы со всей их логикой и правилами ведения войны.

Но и на эти правила Борович тоже нагляделся. Вот село, сожженное дотла. Кое-где еще торчали печные трубы, но чаще и они были разбиты в кирпичное крошево. Видимо, немецкие танки основательно утюжили тут все.

Тошнота подкатывала к горлу Михаила, когда он видел тела женщин и детей, раздавленные гусеницами, сожженные огнеметами, просто изрешеченные пулями. Запекшаяся кровь смешивалась с пылью и землей.

29 июня колонна ОУН вошла во Львов. Теперь Борович понял, для чего нужен был этот «Мерседес», который тащился в их колонне по разбитым дорогам. Бандера и Стецько въезжали на нем в город. Глупо было бы надеяться на приветственные выкрики из толп восторженных горожан, встречавших своих героев.

Город местами еще горел, некоторые улицы были завалены битым кирпичом. Немцы останавливали колонну раз, наверное, двадцать. Каждый раз с патрулями или офицерами СД общался майор Нотбек. Он доставал из папки какой-то документ и показывал его им. Эта бумага оказалась весьма серьезной.

Борович сразу понял, что недооценил Степана Бандеру. Оказалось, что тот имел на территории Украины хорошие связи. Его представители успели навербовать множество сторонников националистического движения.

30 июня 1941 года в здании, расположенном на площади Рынок, Ярославом Стецько был зачитан акт о провозглашении украинского государства.

«Создающееся Украинское Государство будет тесно взаимодействовать с Национал-Социалистической Велико-Германией, которая под руководством своего Вождя Адольфа ГИТЛЕРА создает новый порядок в Европе и в мире и помогает украинскому народу освободиться из-под московской оккупации», – говорилось в нем.

Борович слушал все это, глядел на Бандеру, на довольного и сосредоточенного Стецько и не верил своим ушам. Он прекрасно знал, что руководство Третьего рейха первоначально планировало появление такого независимого государства.

Это следовало даже из меморандума Розенберга, который назывался «Общие инструкции всем представителям рейха на оккупированных восточных территориях». В нем указывалось, что Украина должна стать независимым государством в альянсе с Германией. В официальной речи, произнесенной 20 июня, Розенберг говорил о возможности формирования украинского государства. Но все это планировалось совершить через Мельника, возглавлявшего структуру ОУН, признанную немцами.

Немцы знали о разладе в националистической среде, позволили лидерам ОУН официально расколоть эту организацию. Почему теперь они фактически покрывали визит во Львов Бандеры и Стецько? Тем более что в городе остались тыловые немецкие подразделения и большая часть батальона «Нахтигаль».

Может, немцы уверены в том, что украинский батальон является таковым только на словах? Если так, то выходит, что абвер просто спровоцировал весь этот спектакль с провозглашением нового украинского государства именно в присутствии Степана Бандеры. Интересно, а какие инструкции получил майор Нотбек?

Вечером, когда шум вокруг этого самого провозглашения немного утих, Борович по просьбе Стецько спустился к автобусу, чтобы найти несколько брошюр со статьями и текстами выступлений лидеров ОУН. Михаил снова и снова размышлял над тактикой абвера.

Немцы прекрасно знали о непримиримом разладе в руководстве ОУН. Они делали ставку на Мельника, но преподносили серьезные авансы и Бандере. В феврале этого года он встречался с адмиралом Канарисом и главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем. Они обсуждали подготовку нескольких сотен бойцов и командиров, ядра украинской армии, союзной вермахту.

Михаил начинал догадываться, что абвер хотел умышленно накалить ситуацию, а потом разрешить ее в свою пользу всеми способами, доступными на тот момент. Или же немцы все еще выбирали, на кого опереться в борьбе с Советским Союзом? Не исключено, что они просто старались набрать как можно больше компромата на обе стороны конфликта, чтобы иметь возможность шантажировать любую из них, угрожать ей, а то и прижать ее как следует в случае необходимости.

Борович вышел на улицу и стал обходить груды битого кирпича, высившиеся прямо на тротуаре. Вечер стоял теплый. Где-то на востоке раздавалась глухая канонада.

«Уже далеко», – подумал он и полез в карман за сигаретами.

Тут-то Михаил и услышал разговор двух мужчин, который заставил его замереть. Они тоже стояли возле автобуса, только с другой стороны.

Голос одного он узнал. Это был человек из штаба Мельника, один из его специальных порученцев. Кажется, среди своих его звали Соколом. Человек, преданный своему лидеру, верный его идеалам. Других в ОУН (м) просто не было.

А вот кто был другой?

– Я не понял, – проговорил Сокол. – Ты его откуда знаешь?

– Говорю же, служили мы в давние времена в одном полку. Борович его фамилия. Я из-за него чуть на каторгу не пошел. Хорошо, что уже семнадцатый год был, и мне с солдатиками удалось побрататься. А то не стоял бы сейчас перед тобой.

Юровский! Борович стиснул зубы, с силой сжал кулак и сломал сигарету, которую так и не прикурил. До боли знакомое «говорю же», пошлая интонация, когда этот фрукт тянет букву «ю».

Он опять нагло и беспардонно врал. В 1917 году Борович с Юровским не встречались. Этот проходимец исчез еще в четырнадцатом. Потом о нем никаких слухов больше не было.

– Ну и что ты хочешь? – хмуро осведомился Сокол.

– Проверить надо, выяснить, что он за птица, – зловещим голосом ответил Юровский. – Его солдатики, особенно большевички, очень любили тогда. Именно такие мерзавцы, как он, потом революцию и устроили.

– Так ты думаешь, он красный, что ли? Ошалел? Борович в Кракове диверсионные группы готовил для заброски в Советский Союз. У него это очень хорошо получалось.

– Да? И много ли сейчас здесь этих групп? Сколько их провалилось за эти годы, в течение которых он у вас работал?

– А я откуда знаю? Если хочешь, давай сейчас доложим Бандере или Стецько. Можно будет сообщить Мельнику, когда вернемся назад.

Борович тихо застонал.

«Агафьева мне мало было? Теперь вот Юровский! Век бы его не видеть. Ни сейчас, ни тогда, в четырнадцатом году!»

Это было в Галиции. 21 августа 1914 года русские войска взяли Львов. Вольноопределяющиеся Борович и Юровский служили тогда в 3-й стрелковой бригаде 12-го армейского корпуса 8-й полевой армии, которой командовал генерал Брусилов. Операция развивалась не очень удачно. Только во второй ее фазе началось быстрое наступление русских войск. Как обычно бывает в подобных случаях, тылы отставали, полевые кухни не успевали за пехотой, сухие пайки быстро заканчивались.

Вольноопределяющегося Юровского поймал буквально за руку во время мародерства капитан Измайлов. Молодой человек избил местного крестьянина и забрал у него из погреба большой копченый окорок. Войска рвались вперед на плечах противника, и разбираться, а тем более устраивать военно-полевые суды было некогда. Произошел неприятный разговор, во время которого офицер весьма резко и негативно высказался о личности господина Юровского.

Через неделю завязались упорные бои на реке Коропец. Положение было сложным. В бой пошли все, включая писарей, коноводов и поваров.

Юровский служил при штабе бригады, а Борович – в пехотном полку. Они прекрасно знали друг друга, одновременно добровольцами пришли на войну, долго спали спина к спине, ели из одного котелка на сборном пункте, потом в маршевой роте.

Атака как раз захлебнулась, роты понесли большие потери, в пехотной цепи погибли два унтера.

Борович отполз на пару метров влево и скатился в горячую воронку от снаряда. В ней лежал убитый солдат. Михаил перевернул его на спину, посмотрел в лицо, положил руки на веки, закрыл глаза. Эх, Фомичев. Веселый был мужик.

Борович загнал в винтовку новую обойму с патронами, вытащил еще две из подсумка убитого солдата. Пригодятся. Бой затягивался, и Михаил понимал, что патроны придется экономить. Тыловики не всегда успевали подтащить боеприпасы в первую линию. На позапрошлой неделе под Львовом Боровичу пару раз уже приходилось подниматься в штыки, драться без патронов вместе со своей ротой.

Он в очередной раз выглянул наружу из своей воронки и увидел, как капитан Измайлов поднялся на ноги. Одной рукой он сжимал шашку, второй доставал из кармашка на портупее свисток. Все солдаты, которые были рядом, напряженно посматривали на командира и заметили его жест.

Значит, сейчас будет команда, придется подниматься. Солдатские руки стиснули винтовки, ноги покрепче уперлись в землю. «Матушка заступница, Пресвятая Богородица, не оставь нас многогрешных!»

Офицерский свисток выдал заливистую трель. Затопали солдатские сапоги, зазвучало хриплое дыхание, зазвякали антабки ремней на винтовках. Над цепью разнеслось нарастающее русское «ура».

Борович оперся на руки, выбросил винтовку на край воронки. Но земля осыпалась под его сапогом, и он съехал обратно животом вниз. Черт! Этой заминки в несколько секунд хватило, чтобы отстать от своей роты на пару десятков шагов.

Но оказалось, что отстал от цепи не только Борович. Вольноопределяющийся Юровский стоял на одном колене и целился из пистолета в спину капитана Измайлова. Это было дико, до такой степени нелепо, что Михаил опешил. Он замер на краю воронки, вытаращив глаза на товарища.

– Не сметь! – заорал Борович. – Юровский, сволочь, опомнись!

Пистолет дважды дернулся в руке этого мерзавца. Измайлов обернулся и упал.

Юровский тоже обернулся и взглянул на Боровича. Его лицо перекосила злоба, он поднял пистолет. Но тут над пехотной цепью просвистели снаряды.

Юровский не успел выстрелить в Михаила, или же тот уже не увидел этого. Земля вздыбилась, прежде чем кто-то успел упасть. Чернота обрушилась на Боровича. Его горло забила земля, насыщенная кислотой сгоревшей взрывчатки.

В себя он пришел уже на носилках. Солдаты куда-то несли его. Он пытался подняться, но руки дрожали так, что не смогли бы удержать, наверное, и папиросы. Говорить у него тоже не получалось. Вместо слов раздавалось только какое-то сдавленное мычание.

Лишь через два дня, когда немного улеглась дрожь во всем теле и ослабли тошнотворные приступы, Борович схватил доктора за рукав халата и попросил его привести сюда офицера. Любого, но лучше из контрразведки. Военный врач капитан Яковенко, добрейшей души человек, начал было успокаивать Боровича, но потом посмотрел в его глаза и вышел.

Через полчаса в палатку заглянул поручик. Его фамилии Борович не знал. Офицер снял фуражку, пригладил волосы на темени и присел на край кровати раненого вольноопределяющегося.

– Ну и что у вас стряслось, господин Борович? – осведомился он.

– Видите ли, господин поручик… – Борович закашлялся, потом с мольбой посмотрел на офицера и спросил: – Скажите, жив капитан Измайлов?

– Трудно пока сказать с определенностью. Говорят, у него была сложная операция.

– Слава богу! – Борович с облегчением откинулся на подушку. – Я прошу вас, господин поручик, задержите вольноопределяющегося Юровского. Я дам показания и буду свидетельствовать в трибунале.

– В трибунале? Что стряслось?

– Юровский стрелял в командира во время последней атаки. Мерзавец!

– Юровский, говорите. – Поручик покусал губы, глядя в сторону. – М-да. Юровский пропал без вести. На поле осталось много обезображенных тел. По вашей позиции била германская крупнокалиберная артиллерия. Но уверенности в том, что среди убитых есть вольноопределяющийся Юровский, у нас нет. Значит, говорите, что он стрелял в капитана Измайлова?

– Когда капитан придет в себя, вы расспросите его самого. Он обернулся, увидел Юровского с пистолетом позади себя. А потом упал, и нас накрыла артиллерия.

Борович стоял за автобусом и прислушивался к голосам.

«Значит, Юровский остался жив. Он просто удрал тогда с поля боя, – подумал Михаил. – Да, опасно, что он меня узнал. Злобный хорек! От него надо срочно избавиться. Нет, не просто так. Эта сволочь еще сослужит мне хорошую службу. Очень удачно, что он все рассказывает человеку из штаба Мельника. Но в автобус за брошюрами мне соваться не стоит. Нельзя, чтобы Юровский увидел меня прямо сейчас. Не время еще».

Борович вернулся в здание и, перескакивая через две ступеньки, побежал наверх. Ему повезло, Стецько в сопровождении двух своих сотрудников как раз вышел на лестницу.

– Не сейчас, Михаил Арсеньевич, – заявил он. – Мы должны срочно съездить на встречу с нашими сторонниками. Нам придется восстановить типографию и наладить ее работу. Я прошу вас, Михаил Арсеньевич, побудьте вместо водителя. Вы человек умелый и опытный, а в городе еще не спокойно.

– Разумеется, Ярослав Семенович, – сказал Борович и снова стал спускаться по лестнице.

Гранату он держал в кармане военных бриджей с момента выезда из Кракова. Сейчас в его голове созревал план действий. Надо было продумать все за минуту или полторы, а потом сплошной экспромт, как на сцене. Если эти двое там, у автобуса, тогда придется проходить мимо них.

Борович пошел быстрее, сунул руку в боковой карман френча и снял пистолет с предохранителя. Патрон в патроннике, но стрелять придется самовзводом. У него не будет времени взводить курок. Хорошо, что рядом сейчас нет немцев. Куда запропастился майор Нотбек?

Борович шел первым. Выйдя на улицу, он прежде всего бросил взгляд в сторону автобуса. Было еще достаточно светло. Он видел ноги двух человек, стоявших за ним. Михаилу пришлось сбавить шаг, чтобы дать возможность Стецько догнать его. «Мерседес» стоял чуть правее и дальше автобуса. Стецько со своими помощниками шел, громко обсуждая дела и не глядя по сторонам. Они были погружены в свои проблемы. Это хорошо.

«Стецько подойдет к машине с правой стороны и займет пассажирское переднее сиденье, – подумал Борович. – Он так любит ездить. Как мне оказаться рядом? Точно, я попытаюсь подойти с ним вместе справа, чтобы открыть ему дверцу. Очень удачная возможность прогнуться, изобразить из себя лакея для пользы дела. Потом у меня будет еще три с половиной секунды».

Они поравнялись с автобусом. Стецько шел первым. Рядом с ним держался Борович, на шаг сзади – двое помощников Стецько с портфелями в руках, горячо обсуждавших текст какого-то послания. Борович сделал еще пару шагов к «Мерседесу», увидел Юровского и второго оуновца.

«Лучшего момента не будет, – решил Михаил, сжимая в опущенной руке гранату. – Стецько с помощниками еще не увидели этих персонажей, а те сейчас изрядно удивлены тому факту, что появились люди, о которых они только что шептались здесь. Тем более именно я».

– Ложись! – выкрикнул вдруг Михаил.

Помощники Стецько опомниться не успели. Они вообще были заняты своей беседой и ничего толком не поняли. Но вот его самого Борович обхватил руками и вместе с ним рухнул на землю, прикрылся кузовом «Мерседеса» и его задним колесом.

Гранату он бросил недалеко. Никто не понял, что он сделал это.

Прогремел взрыв, со звоном разлетелись стекла автобуса, закричал кто-то из помощников Стецько. Сам оуновский политик бился в руках Боровича и хрипел. Михаилу показалось, что он слишком сильно прижал его. Но думать об этом было некогда.

Борович с пистолетом в руке приподнялся над кузовом легковой машины. Юровский стоял на одном колене. В правой руке он держал пистолет, левой стискивал окровавленное бедро. Его товарищ прижимался спиной к капоту автобуса, закрывая лицо руками.

Пока никто не опомнился, Борович дважды выстрелил в этого типа. Тот согнулся пополам и повалился ничком на камни двора. Юровский попытался поднять пистолет, но у него ничего не получилось. Крупным осколком гранаты ему распороло бедерную артерию, и кровь хлестала из ноги ручьем.

Борович выстрелил, и Юровский упал на бок. Михаил встал в полный рост и пальнул еще дважды.

Стецько, ругаясь и шипя от боли в локте, ушибленном во время падения, встал на ноги. Из здания стали выбегать люди, появился майор Нотбек.

Борович обошел машину и полюбовался на дело своих рук. Да, граната упала удачно. Машина надежно прикрыла от осколков Михаила и Стецько. Заднее крыло разворочено, покрышка колеса превратилась в лохмотья.

Юровский был мертв. Рука не подвела Боровича. Две пули попали ему в грудь, третья – в лицо. Его друг из лагеря Мельника отходил на глазах. Немного подергивались ноги, пальцы скребли брусчатку. Через несколько секунд и тело вытянулось и замерло.

Борович обернулся. Один из помощников Стецько лежал на боку, истекая кровью. Второй склонился над ним, пытался чем-то помочь.

Майор Нотбек постоял возле раненого, посторонился, пропуская человека с аптечкой, потом подошел к Боровичу.

– Что здесь произошло, черт бы вас всех побрал? – спросил он угрюмо, разглядывая еле заметную воронку среди выщербленных камней, машину, изрешеченную осколками, и два тела.

– Думаю, что это было покушение, – ответил Борович, нервно шмыгнул носом, поставил пистолет на предохранитель и собрался сунуть его в карман.

Но майор не дал ему этого сделать. Он протянул руку, и Боровичу пришлось вложить в ладонь немца свой пистолет. Еще он заметил, что предохранительная скоба от запала гранаты удачно лежит возле ног Юровского. Ее туда отбросило взрывом. Хуже было бы, если бы она оказалась по другую сторону «Мерседеса».

– Изложите подробнее! Немедленно! Слушаю вас! – заявил майор, не глядя на Боровича.

– Ярослав Семенович приказал мне вести машину. Цели я не знаю, он мне не сказал. Когда мы подошли сюда, я увидел этих двоих, которые показались из-за автобуса. – Борович указал пальцем на мертвого мельниковца и продолжил: – Вон тот тип в кожаной куртке замахнулся, и я увидел в его руке гранату. Я боялся покушения, поэтому держал пистолет всегда наготове. Этому я учил и курсантов в краковском центре. Мне удалось выстрелить первым, и этот человек не успел бросить гранату туда, куда намеревался. Она упала между нами и машиной. Я успел выстрелить во второго и упасть на землю вместе с господином Стецько. Потом, после взрыва, я поднялся. Нападавшие были ранены, но еще опасны. Мне пришлось стрелять снова. Результат перед вами.

Двое суток никто из представителей ОУН (б), прибывших во Львов, не мог покидать помещений, предписанных им для проживания. Никакой связи, никаких контактов. На третий день остаткам миссии было приказано вернуться в Краков. Ни Бандеры, ни Стецько с ним не было. Один из служащих шепнул Михаилу, что немцы отправили их в Краков еще раньше.

Снова путь через мертвые земли. Не было уже тел и сгоревшей бронетехники. Выгорели засеянные поля. Только кое-где возле дорог, как могильные кресты, торчали почерневшие унылые печные трубы спаленных крестьянских хат.

В краковский центр Борович прибыл 7 июля. Теперь поместье было обнесено колючей проволокой на хорошо оструганных деревянных столбах. Новенький шлагбаум блестел свежей краской. Посреди плаца стояло несколько немецких мотоциклов с колясками. Никого из сотрудников центра не было видно. В воздухе висело осязаемое напряжение.

Борович вошел в свою комнату, постоял немного, озираясь, потом взял чайник и пошел на кухню. Он согрел воды, вымылся до пояса, сменил белье, тщательно побрился.

Он хотел бы пойти в баню, париться, хлестать себя веником, тереться жесткой лыковой мочалкой до красноты, содрать с себя кожу до самого мяса. Михаил хотел бы вместе с кожей содрать и воспоминания обо всем том, что он увидел на Украине, ничего больше не чувствовать, не ощущать.

Борович лежал поверх одеяла и курил, глядя в потолок.

«Как, почему? – раздумывал он. – Такого ведь просто не могло произойти! Красная армия была сильна. Я знаю, что новые танки, поступающие в войска, превосходят немецкие по всем характеристикам. У нас появились современные самолеты, отличные самозарядные винтовки, автоматы ППШ.

Теперь вся эта сила, непобедимая Красная армия откатывается все дальше на восток под ударами немецких частей. Я не знаю, как можно объяснить такую трагедию.

Неужели правда, что в стране столько затаившихся врагов? Это значит, что массовые аресты и расстрелы были оправданны? Но это же нелепо!»

Ридель пришел к нему, когда стемнело. Сначала Борович услышал уверенные, властные звуки шагов в коридоре, потом, чуть помедлив, кто-то со снисходительной вежливостью пару раз стукнул в дверь, и она распахнулась. Одинокая лампочка под потолком на миг вспыхнула и ослепила Боровича.

– Что ж, вы не пьяны, и это уже хорошо, – заявил Ридель, пройдясь по комнате. – Порядок, чистота. Одеколоном пахнет. Дерьмовый он у вас, Михаил Арсеньевич. Я вам подарю на Рождество хороший французский.

Борович нехотя поднялся, застегнул френч, одернул полы.

– Пить в одиночку у нас не принято, господин полковник, – заявил он. – Это дурной тон. Нормальные люди запросто могут подумать о таком человеке невесть что.

– Да, хорошие правила есть даже у русских. Хотя вы же украинец. Ладно. – Ридель уселся на стул, закинул ногу на ногу, задумчиво посмотрел на своего агента и заявил. – Скажите, Борович, что за шум вы устроили во Львове?

– Вы про нападение на Стецько? Я просто защищал старшего товарища. Хорошо, что у меня все получилось, не подвела реакция, не пропали боевые навыки. Еще доля секунды, и тот человек сумел бы бросить гранату. В этом случае мы с вами не разговаривали бы здесь и сейчас.

– Да, – рассеянно проговорил Ридель, барабаня пальцами по столу. – Реакция. Мне Нотбек рассказал, что он там застал через минуту после взрыва. Кстати, вы знаете тех людей, которые пытались напасть на вас? Может, встречались раньше? Вам знакомы их лица?

– Нет, если бы мы встречались, то я запомнил бы их, – медленно сказал Борович и покачал головой. – И потом, полковник, я уверен, что нападение было совершено вовсе не на меня, человека совсем не великого, мало кому знакомого. Это было покушение на господина Стецько. Больше не на кого. Его помощники – это только клерки, референты, если хотите. Рядовые работники.

– Я скажу вам, кто эти люди. Один из них – некто Юровский из батальона «Нахтигаль». Вы его не могли знать, он проходил подготовку не в Кракове. А второй человек – порученец из штаба Мельника по фамилии Дергунец. Странная компания, не правда ли? Мы решили немного разобраться, навести порядок в вашем гадюшнике, пока ваши вожди не сожрали друг друга. На всякие дебаты мы смотрели сквозь пальцы. Когда свои люди поливают друг друга помоями, нам это даже удобно. Легче управлять всеми ими. Но покушение, согласитесь, уже выходит за все рамки приличия.

– Что же вы предприняли, господин полковник?

– Мы арестовали все руководство ОУН в Кракове. Идут допросы, выясняются обстоятельства, изучаются документы и другая информация, которую мы получаем. Да-да, задержаны Бандера и Стецько. Даже Мельник был взят. Впрочем, мы его уже отпустили. Пусть работает, черт возьми.

– А Бандера, Стецько?

– Их отправили сегодня в Берлин самолетом. Думаю, разговор там будет весьма серьезным. К ним очень большие претензии. Та возня, которую они тут устроили, не идет на пользу делу великого рейха. Эти господа уже начали вредить нам. Вы ведь знаете, что они предприняли во Львове, были там. Бандера и Стецько без нашего ведома и без согласия Мельника декларировали создание независимого украинского государства. В Берлине от них как минимум потребуют отзыва этого акта и прекращения враждебных действий против группы Мельника. У меня есть основания сомневаться в том, что покушение на господина Стецько инициировано самим Мельником, но имеет место тот неоспоримый факт, что в нем участвовали человек из его лагеря и боец батальона «Нахтигаль». Мы считали этих людей надежными. Адмирал Канарис, мягко говоря, весьма недоволен. А ведь ему еще предстоит докладывать фюреру обо всем, что произошло в вашем серпентарии.

– Ох, чувствую, что прикроете вы скоро все эти игры в национальную независимость, – сказал Борович и горько улыбнулся.

Он понимал, что немцы просто спровоцировали Стецько. Сотрудники абвера знали, что произойдет во Львове. Они не просто так разрешили Стецько туда выехать и на всякий случай приставили к нему майора Нотбека.

– Перестаньте, Михаил Арсеньевич! – сказал Ридель и укоризненно посмотрел на собеседника. – Вы не глупый человек, вполне реально смотрите на вещи. Любой стране, ведущей войну, очень полезно иметь союзников на территории неприятеля. Это могут быть представители определенных классовых слоев либо, как у вас, целая этническая группа. Это же азы разведки и политики. Безусловно, нам предстоит не только оккупировать всю Европейскую часть Советского Союза, но и удержать ее в повиновении. Что в этом случае может быть полезнее, чем национальная полиция? Это делалось колонизаторами во все времена и во всех частях света.

– Хотите выпить, полковник? – предложил Борович, чтобы хоть как-то отреагировать на это откровение Риделя и не отвечать ему прямо.

Он боялся, что ему не удастся совладать со своим лицом.

– Нет, спасибо, – отмахнулся Ридель. – Мне сегодня еще работать, у меня много неотложных дел. Я вот о чем вас хочу попросить, Михаил Арсеньевич. Подготовьте мне в течение двух дней справку. Можете назвать ее отчетом либо размышлениями на тему, заданную мной. Как угодно, форма произвольная. Мне нужно, чтобы вы изложили свое видение проблемы изнутри вашего националистического движения. План примерно такой: краткая предыстория с указанием причин возникновения националистического движения на Украине, нынешнее положение дел в вашей среде, причины раскола и его глубина. Еще, естественно, перспективы развития движения при согласии Германии на создание независимого украинского государства и при отсутствии такового. Уделите, пожалуйста, внимание лидерам. Охарактеризуйте их личностные, деловые качества, степень преданности национальному движению, укажите на наличие иных причин, побуждающих их рваться к власти. Укажите перспективы использования воинских формирований из украинских националистов на фронте или в тылу. Как вам это видится.

– Я понял вас, полковник. Тема интересная. Она потянет на докторскую диссертацию.

– Да уж, ученая степень вам будет обеспечена, – сказал Ридель, усмехнулся, встал и зачем-то отряхнул рукав пиджака. – Если понадобится, я из вас и академика сделаю.

Через неделю Борович узнал, что Бандера и Стецько в Берлине были освобождены из-под ареста, но не могли покидать столицу рейха. Стецько продолжал активную работу по созданию независимого украинского государства. Судя по всему, никто не мешал ему заниматься теоретизированием подобного рода.

Более того, Ридель вдруг предложил Боровичу стать основным секретным курьером Стецько.

– Он доверяет вам как никому другому. Фактически вы спасли ему жизнь, рискуя своей. Он убежден в вашей ловкости и сообразительности. Лучшей кандидатуры ему не найти.

– Разумеется, я должен создать условия, полковник, для вашего ознакомления со всей корреспонденцией своего шефа, – проговорил Михаил.

– Вы очень сообразительный человек, Борович, – с усмешкой произнес Ридель. – Вы просто прирожденный разведчик. Держитесь меня, и я вам обеспечу великое будущее в этой области деятельности.

Борович понимал, что он не может быть единственным курьером Стецько. Но все же самая ценная, совершенно секретная корреспонденция этого руководителя ОУН (б) шла через него.

После каждого визита Боровича к Стецько Ридель в Берлине устраивал ему встречу с сотрудником абвера. Тот передавал Михаилу специальный значок с индивидуальным номером, служивший пропуском и охранной грамотой при перемещении между Берлином и Краковом. Несколько часов на поезде с одной обязательной проверкой документов на границе рейха и генерал-губернаторства.

По пути в купе к Боровичу садились двое сотрудников абвера. Они аккуратно вскрывали корреспонденцию, фотографировали ее и снова запечатывали со всеми предосторожностями.

Борович усиленно искал способ самому скопировать или хотя бы ознакомиться с документами, но так ничего и не придумал. На душе у него становилось еще тревожнее из-за того, что связь с Москвой так и не восстановилась. Безнадежно сели батареи обеих раций. Возможности найти новые с такими же характеристиками не подворачивалось.

Борович начинал подумывать о том, чтобы выйти на польское подполье или просто устроить нападение на какое-то немецкое подразделение связи, чтобы достать батареи или рацию. Останавливало его только предупреждение резидента, сделанное во время их встречи перед самой войной. Не предпринимать самому никаких попыток поиска связи! Она будет потеряна обязательно и неизбежно. Но Москва восстановит ее без какой бы то ни было его помощи. Только ждать!

В начале сентября Борович в очередной раз вернулся из Берлина с корреспонденцией. Он не знал содержания бумаг, но в его коротких разговорах со Стецько проскальзывали темы и задачи, которые пытался решать глава украинского государства, с созданием которого немцы не спешили.

В ожидании связи Борович приготовил для Москвы двенадцать шифровок. Ему нужна была только возможность отправить их и продублировать через новые почтовые ящики.

13 сентября 1941 года сотрудники абвера привезли Боровича в особняк, расположенный на окраине Кракова.

Ридель был весел, хотя и выглядел усталым. Вышколенная молчаливая прислуга сервировала столик в каминном зале, куда полковник и пригласил своего агента. Великолепный коньяк, кофе и сигары завершили их маленькое пиршество в креслах у камина.

Борович весь вечер ломал голову, что же послужило причиной этой странной встречи, в течение которой полковник умудрился не проронить ни слова об их совместных делах, ограничивался общими рассуждениями и теоретизированием. Ридель был явно доволен собой и решил поощрить своего помощника.

Что же произошло? Михаилу приходилось мучиться в догадках.

Ридель сидел в кресле у камина и покачивал носком начищенного ботинка.

Наконец-то ему все это надоело, и он заговорил о деле:

– Вы знаете, Михаил Арсеньевич, что десять дней назад ваши руководители, находящиеся в оппозиции к Мельнику, направили письмо фюреру в связи с присоединением Галиции к генерал-губернаторству. Должен вам сказать, что после всех недавних событий такое их поведение выглядело, мягко говоря, довольно вызывающим. Вопрос об этом поднимался на совещании у фюрера. Адмирал Канарис сделал доклад. Не могу не похвалить вас, не сказать, что основой его выступления стала та самая докторская диссертация, о написании которой я вас недавно просил. Фюрер прохладно отнесся к идеям вашего националистического руководства. Успехи германской армии, быстрое ее продвижение на восток стали поводом для окончательного отказа от идеи создания украинского государства.

– Я почему-то так и думал, – заявил Борович, ловивший каждое слово полковника. – Мне казалось, что именно так и закончатся эти потуги руководства ОУН.

– Да, ваши господа наделали много ошибок. Вчера в Берлине от них потребовали отозвать акт о провозглашении независимого украинского государства, однако они отказались это сделать.

– И что?.. – Борович вскинул брови.

– А что вы ждали? Стецько арестован и пока содержится в берлинской тюрьме Александрплац. Думаю, что его, как и господина Бандеру, ждет концлагерь Заксенхаузен. Мы не прощаем выходки такого рода даже людям, которые называют себя нашими лучшими друзьями.

Борович сделал скорбное лицо и согласно покивал. Ему стоило большого труда скрыть улыбку. Все-таки его мнение в Берлине учли. Этому способствовал полковник Ридель. Да и последняя капля в виде покушения на Стецько, инсценированного им, переполнила чашу терпения немцев. Значит, первая часть задания Москвы выполнена.

Фракция ОУН (б) развалена, обезглавлена и вышла из борьбы за власть. Фракция ОУН (м), во всем послушная немцам, не претендует на государственность. Но остается еще вооруженная сила в виде двух батальонов. На что способны они? Там Шухевич, а он человек решительный.

Ридель как будто услышал мысли Боровича и продолжил:

– Батальон «Нахтигаль» стоял в Юзвине, когда до него дошли сведения об арестах лидеров ОУН. Шухевич поступил не слишком-то умно. Он направил письмо верховному командованию вермахта. Знаете, что он в нем заявил? Мол, в результате ареста нашего правительства, в том числе и его лидера, легион не может больше пребывать под командованием немецкой армии. Понимаете, в чем состояла глупость этого господина? Он написал «нашего правительства», тем самым продолжая отстаивать идею создания независимого украинского государства.

– Его арестовали?

– Зачем так сразу? Шухевич нам пока нужен, а поэтому мы пока ограничимся воспитательными мерами, припугнем. Батальон спешным порядком передислоцирован в Жмеринку. На вокзале его личный состав разоружен и под охраной немецкой жандармерии отконвоирован в Нойхаммер. Посмотрим, решим, что с ними делать дальше. Но пока они лишили себя нашего доверия.

16 сентября к Боровичу наконец-то прибыл курьер из Москвы. Михаил уже два дня пользовался полной свободой передвижения. Сегодня он проходил по улице мимо подвальчика обувщика и увидел долгожданное объявление на стене:

«Ремонтирую мебель на дому. Возможна оплата продуктами».

Под объявлением не было ни адреса, ни номера телефона. Надо же, какой рассеянный мебельщик!

Это объявление было вывешено специально для Боровича. Если бы его кто-то сорвал или испортил, то он увидел бы аналогичное еще в трех местах города. Значит, в почтовом ящике лежит записка, указывающая основное и запасное место и время встречи со связником.

После концерта духовной музыки Борович вышел из кафедрального собора и спокойно, никуда не спеша, двинулся по улице. Вечерело, в окнах было мало огней. В этой части города почти не встречалось прохожих. Хвоста не было, но связник должен был убедиться в этом сам и подойти к Боровичу в момент, выбранный по своему усмотрению.

Так и произошло. Минут через двадцать его догнал невысокий щуплый мужчина.

– Пан не хочет купить у меня вот эту вещицу? – быстро спросил он Боровича, держа перед ним на ладони карманные часы без стекла, с потемневшей цепочкой.

– Благодарю пана, – отозвался Михаил и вытащил из кармана руку, в которой были зажаты такие же часы, приготовленные заранее и показывающие ровно двенадцать. – У меня есть такая вещица. Сейчас уже два часа пополудни.

Связник внимательно посмотрел на стрелки часов Боровича, убрал свои, улыбнулся одними глазами и заявил:

– Здравствуй, Миша!

– Здравствуй, Вася, – с улыбкой ответил Борович.

Надо же, какая приятная неожиданность! Из Москвы к нему прислали человека, с которым он был не просто хорошо знаком. Они несколько лет проработали вместе.

– Все чисто. Иди за мной. Я тут квартиру снял без хозяйки, там спокойнее и безопаснее, – проговорил курьер.

Через десять минут Борович поднялся по широкой лестнице на третий этаж. Открылась старая дверь с клеенчатой обивкой, и он оказался в теплой квартире, обставленной старомодно, с обилием занавесок и драпировок. Старый друг обнял его, похлопал по плечам, потом пригласил на кухню, где вскоре уютно задымил заварочный чайник.

– Помнишь, как тогда в Екатеринбурге?.. – разливая по чашкам чай, спросил Василий. – Зима, страшные морозы, дров нет. Только кипяток нас и выручал.

– Да, многое было, – отозвался Борович, принимая чашку.

– Как ты здесь, Миша? – Василий уселся напротив, грея руки о горячий фарфор. – Три года уже, а обстановка очень непростая. Вас ведь абвер сильно пасет. А тут еще!.. Знаешь, какая паника у нас была, когда война началась. Многие просто не знали, что делать. Связь с резидентурой нарушилась. Доходило до того, что люди стрелялись. Обидно и непонятно было. Ведь наши сотрудники сообщали в Москву, что война будет, даты называли.

– Из-за меня тоже паниковали?

– Из-за тебя особенно. Ты ведь единственный, кто закрепился довольно высоко. Плюс удачная вербовка этим полковником абвера. Судоплатов тебя очень ценит, Миша, вслух в пример ставит. Кстати, он тебя к ордену представил, но это дело зарубил сам товарищ Сталин. Сказал, не то время, рано раздавать ордена. Сперва врага остановить надо, а сделать этого пока никто не может. Обойдетесь, мол, без орденов и медалей.

– Я тоже считаю, что не до орденов сейчас. Я ведь видел это нашествие, проезжал в июне по Украине от границы до самого Львова.

– Хорошо, Миша, оставим пока воспоминания. Давай твой доклад. Основные выводы я запомню. Остальное как обычно: радио, почтовый ящик.

– Хорошо, тогда поехали. – Борович откинулся на спинку стула, сжал пальцами переносицу и заговорил. – Конфликт двух фракций в штабе ОУН разрешился пока в пользу Андрея Мельника. Фюрер по совету абвера принял его сторону, счел человеком, совершенно лояльным к великой Германии. Бандера и Стецько отправлены в концлагерь. Шухевич пока на свободе, но он в значительной степени утратил доверие немцев. Его вместе с батальоном «Нахтигаль» отвели с передовой. В тылы Красной армии националистов немцы отправлять не будут до принятия ими новой присяги Германии и фюреру. Основная цель ОУН на оккупированной Украине – создание полицейских сил для поддержания порядка, борьбы с инакомыслящими и евреями. Последнее отмечаю особо. – Борович говорил долго, приводил факты, оценивал и анализировал их.

Василий курил, щурился и согласно кивал.

Наконец-то Борович закончил свой доклад о проделанной работе, текущем состоянии дел в ОУН и перспективах этой организации.

– Спасибо тебе, Миша! – заявил курьер. – Ты их развалил. Москва ценит тот факт, что фракция Бандеры выведена из серьезных дел. С Мельником будет проще. Теперь ОУН вдвое слабее. Все это благодаря тебе. Еще, чтобы ты не терзался и не мучил себя, скажу вот что. Батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» не смогли развернуть масштабные действия перед началом войны и на первом ее этапе. Все командиры наших частей были предупреждены о возможном появлении этих убийц и диверсантов. Да, определенные успехи у них были. Этого отрицать нельзя. Они и связь нарушали, и совершали нападения. Но самое главное, Миша, состояло в том, что мы не дали им развернуться в полную силу, как они мечтали.

Глава 7

24 мая 1944 года в кабинет Судоплатова вошел коренастый подполковник контрразведки СМЕРШ.

– Разрешите, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга?

– Заходи, Овчинников. – Судоплатов вышел из-за стола, протянул визитеру руку и увлек его за собой. – Заходи. Спасибо, что так быстро приехал. Дело важное.

– Слушаю вас, Павел Анатольевич, – сказал Овчинников, сел на стул возле длинного стола для совещаний и сложил руки на коленях.

– Ты же помнишь, Олег Николаевич, распоряжение по передаче оперативных дел за границей в соответствии с ведомственной принадлежностью, когда в сорок третьем была создана контрразведка СМЕРШ?

– Да, часть ваших сотрудников за кордоном тогда перешла под мое руководство.

– Совершенно верно. Но ты же разведчик, Олег Николаевич. Сам понимаешь, что ответственность за закордонника несет тот самый человек, который готовил ему легенду, забрасывал его. Не спеши! – Судоплатов положил ладонь на локоть подполковника, который открыл было рот. – Сам знаю, что приказы не обсуждаются. Так решили наверху. Но тут совершенно особый случай. Бывают ситуации, когда агент-закордонник верит только одному человеку – тому, кто его послал и вел несколько лет.

– Вы ведь говорите сейчас о Пасторе, – сразу догадался Овчинников.

– Да, именно Пастор и есть этот самый особый случай. Скажу тебе по секрету, за ним там, в Кракове, наблюдает сейчас пара-другая моих глаз. Есть вещи, которые мне хотелось бы с тобой обсудить. Пастора надо срочно вытаскивать из Кракова. Ты профессионал, поэтому знаешь, что рано или поздно в любой организации найдется толковый человек. Он на манер бухгалтера сведет дебет с кредитом, подсчитает урон, который понесла его структура за несколько последних лет. Ему обязательно захочется выяснить, кто же все это время бессменно находился рядом с первыми лицами. Не среди них, заметь, а поблизости.

– Не старайтесь, Павел Анатольевич. Я полностью с вами согласен. Этой весной уже докладывал своему начальству, но мне было сказано, что агент Пастор еще не выработал свой ресурс.

– Вот я тебя и позвал, чтобы помочь тебе в этом деле. Мои люди совместно с сотрудниками других отделов подготовили анализ по Украине и деятельности УПА. Давай вместе снова поднимем вопрос о возвращении Пастора. Я как первый куратор, ты как нынешний.

– Идея хорошая. А как вы себе это представляете?

– А вот послушай.

– В ходе стремительного наступления нашей армии в конце сорок третьего – начале сорок четвертого года части Первого Украинского фронта вплотную столкнулись с вооруженным сопротивлением, оказываемым не только вермахтом, но и отрядами УПА, – докладывал заместитель наркома обороны Абакумов. – По мере продвижения наших войск на запад некоторые отряды УПА уходили вслед за отступающими гитлеровцами. Другие не успевали этого сделать либо намеренно оставались в тылах наших войск, на освобожденной территории.

Из доклада заместителя наркома следовало, что отряды УПА, не ушедшие с немцами, не просто по своей инициативе совершали вооруженные нападения на отдельных военнослужащих и на небольшие тыловые подразделения Красной армии. Были случаи, когда они имитировали радушную встречу Красной армии, притупляли внимание органов госбезопасности и тут же начинали активно собирать сведения о резервах и передвижении войск. Было установлено, что данная информация передавалась ими непосредственно в оперативный отдел штаба группы армий «Юг».

По сведениям органов госбезопасности, наибольшую активность в этом плане проявляли отряды УПА, находящиеся на территории Ровенской и Волынской областей, в полосе действий 13-й армии. С января по февраль 1944-го в этих районах было зарегистрировано 154 нападения на подразделения и отдельных военнослужащих Красной армии. В результате убито 439 советских военнослужащих. В ряде случаев эти преступления совершались с особой жестокостью.

Каждый раз на место преступления выезжали сотрудники органов военной контрразведки, прокуратуры и местной власти. Материалы такого рода широко публиковались, предавались огласке среди населения. Всего за период январь – март в полосе действий 13-й армии было зарегистрировано до 200 нападений отрядов УПА на небольшие колонны и отдельные группы красноармейцев.

Заместитель наркома снял очки, строго посмотрел на офицеров, собравшихся на совещание, и проговорил:

– Напомню всем вам, товарищи, что в результате именно такого нападения получил ранение и позже скончался командующий Первым Украинским фронтом генерал армии Николай Федорович Ватутин.

Для обсуждения конкретных вопросов заместитель наркома после совещания оставил Судоплатова и Овчинникова.

Когда Овчинников заговорил о Пасторе и настоятельном предложении руководства наркомата обороны оставить его для продолжения деятельности в штабе ОУН, Абакумов хмуро посмотрел на часы и проговорил:

– Необходимость оставить нашего разведчика в рядах ОУН очевидна даже из того, что я изложил сегодня на совещании. Если ему не грозит реальное разоблачение, то предложение продолжить его работу там вполне оправданно. Только я что-то не пойму. За него двое просителей из разных департаментов?

– Да, – подтвердил Судоплатов. – Пастора готовил и отправлял я. Я создавал его легенду, организовывал прикрытие, готовил ему связь на территории Польши. Потом меня перебросили на другую работу. Теперь непосредственно мне Пастор уже не подчиняется. Но вы знаете наши неписаные правила и традиции. Подполковник Овчинников, нынешний куратор Пастора, совершенно согласен со мной в том, что пора выводить его из операции. Но не совсем. Пастора надо привлечь к борьбе контрразведки СМЕРШ с вражеской агентурой и диверсантами, орудующими в тылах наших наступающих фронтов. Суть нашего конкретного предложения такова.

Судоплатов стал излагать факты, подтверждать их документами ОУН и штаба группы армий «Юг». Он начал объяснять, что той тактики, о которой Абакумов говорил на совещании, УПА придерживалась до марта этого года. В апреле характер действий украинских националистов заметно изменился. Руководство УПА понимало, что сил на решение всех задач у него все равно не хватит, учитывало тяжелые потери, понесенные за последние полгода, поэтому изменило не только тактику, но и конечные цели.

Причиной стала подготовка 1-го Украинского фронта к наступлению. Главари ОУН старались сорвать ее. Они приказали командирам своих подразделений выводить из строя основные железнодорожные и шоссейные магистрали, активно препятствовать их восстановлению, быть готовыми к боевым действиям в момент начала наступления Красной армии.

План Судоплатова был прост. Он предложил активизировать действия войск НКВД в тылу 1-го Украинского фронта, нанести существенные потери боевым группам УПА. На этом основании Пастор, эксперт по тактике и планированию в штабе ОУН, инициирует другой приказ. Он посоветует своему командованию сменить тактику, не проявлять чрезмерной боевой активности, избегать столкновений с регулярными войсками Красной армии, сохранять и продолжать готовить кадры, формировать диверсионно-террористические группы для борьбы на советской территории.

– Вы полагаете, что веса и авторитета Пастора хватит, чтобы обеспечить такое решение руководства ОУН?

– Националисты уже организовали ряд диверсий под Тернополем и в Закарпатской области. Пастор передал нам всю информацию об этом. Группы УПА решились на открытое вооруженное выступление и понесли тяжелейшие потери в боях с частями Красной армии и войсками НКВД. Сейчас такой приказ будет своевременным. Позже, когда мы начнем уничтожать блокированные бездействующие боевые группы УПА, в штабе ОУН могут вспомнить, кто был его инициатором и горячим сторонником.

– Вот поэтому мы и предлагаем сделать второй ход, – добавил Овчинников. – Пастор считает, что руководство ОУН вскоре направит его на Украину. Он должен будет организовывать диверсионно-террористическую деятельность и готовить кадры. Так он сумеет уйти из Кракова, а здесь, на месте, будет работать под нашим прикрытием. Для этого подготовили приказ и просим вас рассмотреть его. Мы предлагаем организовать в Ровно штаб по борьбе с украинскими националистами, направить в его распоряжение две бригады внутренних войск НКВД и пару десятков оперативных групп, состоящих из офицеров военной контрразведки СМЕРШ, НКВД и НКГБ. Создать несколько отрядов из партизанской дивизии Ковпака, подлежащей расформированию, включить в них самых опытных бойцов, воевавших ранее в данных районах. На местах сформировать истребительные батальоны, группы содействия органам НКВД и милиции, которые всегда можно будет привлечь к проведению любой боевой операции. Но самая главная наша задумка состоит вот в чем. Мы предлагаем создать достаточное количество ложных боевых групп ОУН. В них войдут как бывшие партизаны, так и недавние националисты, добровольно перешедшие на нашу сторону. С помощью этих подразделений, которые будут вступать в контакт с настоящими группами УПА, мы станем выяснять силы и места дислокации бандитов, а потом согласованными действиями блокировать целые районы и уничтожать противника.

– Значит, Пастор надеется на то, что руководство ОУН направит его на Украину как представителя штаба и главного эксперта по организации диверсий и террора?

– Так точно! Именно этим ему и придется заняться. Фактически он будет координатором действий всех наших оперативных групп и партизан, замаскированных под националистов.

– Есть и еще одна причина, по которой нам срочно нужно выводить Пастора из операции, – добавил Судоплатов. – Все мы знаем, что одиннадцатого февраля адмирал Канарис был снят фюрером со своей должности. Абвер теперь частично подчинен Главному управлению имперской безопасности. У Пастора больше нет прикрытия, которое прежде обеспечивал ему старший офицер немецкой военной разведки. Теперь им займется СД. Абвер мы за время войны переиграли по всем статьям. СД – структура куда более серьезная. Обмануть ее будет намного сложнее. Пастора надо забирать.

Борович понял, что Москва не хочет оставлять его в Кракове. Ридель был отозван в Берлин. Михаил видел, что штаб ОУН скоро придется отводить из Кракова, потому что вермахт откатывался все дальше на запад.

Борович какое-то время сомневался в целесообразности проведения операции по его выводу из центра, которую разработала в мельчайших подробностях Москва. В конце концов он понял, что это вполне разумный ход. Ведь речь шла не о нем лично, а о полном уничтожении националистического подполья на обширной территории юго-запада Украины.

«Две-три аналогичные операции, и с оуновцами будет покончено, – решил Михаил. – Пожалуй, в Москве не ошибаются, да и информации у них побольше, чем у меня. Если в разработку данного дела включился Судоплатов, то это значит, что там действительно серьезно поработали аналитики. Они наверняка считают, что нынешний заграничный центр ОУН большой силы не имеет. Он сам по себе не особо опасен. Однако этого нельзя сказать об отрядах УПА, распространившихся едва ли не по всей Украине. Эти озлобленные, кровожадные негодяи таятся по медвежьим углам. Они прокляты всеми, от мала до велика, принесли горя мирным гражданам ничуть не меньше, чем фашисты».

Борович стал готовить почву. В разговорах с начальством, в частных беседах с другими сотрудниками центра он постоянно пускался в рассуждения о том, что боевые группы УПА, действующие на Украине, явно разобщены, их операции не согласованны, отсюда и большие потери. Нужно временно затаиться, исчезнуть, изучить обстановку, выработать новую тактику, подготовить бойцов. Ну а самое главное состоит в том, что нельзя больше нести такие дикие потери.

Видимо, подобные мысли вертелись не только в голове Боровича. Еще несколько сотрудников, имевших боевой опыт, вслух высказывались аналогичным образом.

Уже через неделю руководство УПА, раздраженное значительными потерями, было готово рассмотреть конкретные предложения по засылке на территорию Советской Украины эмиссара центра. Кандидатура Боровича, зарекомендовавшего себя как лучшего специалиста, человека, которому доверял сам Роман Шухевич, разумеется, всплыла сама собой.

Потом был инструктаж, согласование перехода через позиции вермахта. Борович по рации оговорил с подпольем маршрут, проложенный днестровскими заболоченными поймами, позволяющий избежать столкновения с боевым охранением Красной армии.

При этом Михаилу пришлось убеждать своих не столь опытных руководителей в том, что переход придется совершать в непредсказуемых условиях. Советские войска двигаются на запад очень быстро. Там, где ему доведется переходить передовую, сейчас практически нет долговременных оборонительных позиций. Ни Красная армия, ни части вермахта, откатившиеся назад, скорее всего, не успеют оборудовать и занять их. В любой момент может прозвучать боевой приказ, и Красная армия перейдет в новое наступление. Понятие «линия фронта» там теперь почти не имеет значения.

Потом в центр прибыл высокий белобрысый гауптштурмфюрер в черной форме СД и щегольских сапогах. Он долго изучал личное дело Боровича и двух бойцов, которые должны были идти с ним для охраны и помощи.

Вечером в комнату Боровича пришла Стелла.

– Миша, ты только молчи, не перебивай меня, – горячо проговорила женщина, пока Борович торопливо натягивал френч поверх нательной рубахи. – Ты намекал мне на возможную разлуку, ссылался на военную необходимость. Только я знала, о чем ты говоришь. Пусть это для тебя не будет неожиданностью, но принято решение. Я иду с вами!

– Что? – Борович уставился на Стеллу и медленно опустился на стул. – В штабе кто-то совсем сошел с ума?

– Нет, наоборот, Михаил! Ты будешь вести тяжелую, нечеловеческую борьбу. Ты готов рисковать жизнью, но поверь мне, победа завоевывается не только с оружием в руках, но и с пером. Слово, произнесенное вовремя, сказанное в тяжкие для него дни, доходит до человека быстрее, глубже проникает в его сердце. Правильное слово, продуманное. Пока мы здесь сочиняем листовки и воззвания, переправляем их на Украину, проходят дни, недели, а то и месяцы. Мы опаздываем. А там, рядом с тобой, я буду все делать вовремя. Ты же знаешь, что я смогу, я сильная!

Борович смотрел на Стеллу с удивлением и восхищением. Он в который уже раз сожалел о том, что она находится в стане врага. Эта удивительная энергичная женщина могла бы принести много пользы своей стране. Ведь она родом из окрестностей Львова. За все это время он так и не попытался открыть ей глаза на истинное положение вещей.

Нет, все обстояло по-другому. Ему нельзя было открывать ей глаза. Он даже имел приказ использовать в своих интересах Стеллу Кренцбах, ведущую сотрудницу агитационного отдела штаба ОУН.

Ночь была самая подходящая, безлунная и ветреная. Длинный гауптштурмфюрер и пехотный майор остались на наблюдательном пункте, оборудованном в передней линии немецкой обороны. Из окопа боевого охранения Боровичу вместе со своими людьми предстояло проползти около четырехсот метров.

Они оказались очень тяжелыми. Большая часть пути проходила по низинке, еле заметной, но изрядно мокрой после вчерашних дождей.

А еще там были мины. Поэтому немцы послали в помощь группе УПА двух саперов. Те проложили тропу, махнули рукой и отправились к своим.

Вперед поползли Коля Савченко и Степан Акулович. Стелла лежала рядом с Боровичем и прижималась плечом к его бедру. Женщина боялась, но всеми силами старалась скрыть это.

Михаил повернул голову, попытался вглядеться в темноте в ее лицо. Потом он погрозил ей пальцем и пополз вперед. Стелла поступила так, как Борович и инструктировал ее. Она выдержала интервал в метр и двинулась следом за ним.

«Я ведь ползу по своей земле», – подумал Борович, и это понимание наполнило его теплом.

Он на миг остановился и понюхал землю. Ему казалось, что она и пахла здесь совсем по-другому, не так, как в Польше или в Германии.

«Прошли три долгих, невероятно тяжелых года. Теперь враг откатывается назад. Наши войска наносят ему удар за ударом, выходят к государственной границе. Ясно, что останавливаться там они не будут ни на минуту. Надо добить фашистского зверя в его собственном логове, загнать хищника туда и там уничтожить, раздавить без всякой пощады!»

Тут парни, ползущие впереди, остановились. Борович приподнял голову и тоже замер. Тут же в ногу ему ткнулась головой Стелла. Савченко и Акулович обучение проходили не у него, но за эти дни он успел убедиться в том, что бойцы они опытные.

Михаилу очень хотелось закурить, но делать этого было пока нельзя. Такой запрет останется в силе до того времени, когда наступит день, и над головами людей зашумит еловый лес. Запах папиросного дыма разносится далеко. Он способен погубить не только самого Боровича, но и всех его людей.

В голове Михаила снова промелькнула шальная мысль о том, что хорошо было бы выйти прямо на своих. Мол, здравствуйте, товарищи! И все проблемы сразу кончатся!

«Нет, друг, шалишь, – подумал Борович и вытер лицо мокрым рукавом телогрейки. – Черт! Зря я это сделал. Теперь так и буду грязным. Хотя в темноте болотная тина на лице очень неплохо маскирует человека».

По спине Михаила снова пробежал озноб. Одежда вся мокрая, в сапогах вода. Все четверо были одеты в старую, изрядно вылинявшую и застиранную советскую форму без погон, петлиц и знаков различия. Руководство центра решило, что так будет проще, если группа Боровича попадет в руки красноармейцев.

В это время в Советском Союзе многие люди донашивали фронтовую форму. В вещмешках лежала чистая и сухая городская одежда. Но пригодится она еще не скоро.

Савченко поднял руку.

Когда все замерли, он на корточках, то и дело поглядывая влево и вперед, подобрался к Боровичу и сказал:

– Командир, здесь нас должен встречать проводник.

– Хорошо, остановимся, – шепотом ответил Борович. – Отправь Акуловича влево на двадцать метров, сам продвинься вперед и жди проводника. Мы останемся здесь.

Савченко неслышно уполз в темноту. Потом переместилась влево размытая фигура Акуловича. Кругом стояла тишина. Только камыши чуть шелестели на ветру.

Стелла хотела было подползти к нему ближе, но Борович сделал ей знак не шевелиться. Он понимал, что женщине страшно, но не хотел создавать большое темное пятно, заметное для возможного наблюдателя. Да и в случае стрельбы так будет больше шансов уцелеть.

Михаил старался прислушиваться к звукам, долетающим со стороны болота, и отсекать все остальные. Наконец ему показалось, что он услышал легкий всплеск, потом чавканье, похожее на то, с которым человек вытаскивает сапог из грязи.

Борович подвинул под локоть правой руки автомат. Возле камышей раздавались тихие, едва различимые голоса.

Савченко возник из темноты, наклонился к уху Боровича и доложил:

– Проводник здесь. Говорит, можно идти прямо сейчас, в темноте. У него там вешки поставлены.

– Хорошо. Порядок движения такой: проводник, следом ты, не отпуская его ни на шаг от себя, насколько позволяет болото. За тобой идет госпожа Кренцбах. Потом я и замыкающий Акулович.

– Так точно, командир!

– Вперед! – приказал Борович, повернулся к Стеле и поманил ее рукой.

– Да? Что, уже пора? – спросила женщина.

– Да, мы выдвигаемся. Пришел проводник. Вы пойдете третьей, за Колей Савченко. Я за вами следом. Все время думайте, что опасности нет. Я и ребята рядом.

– Хорошо, я не буду бояться, – сказала Стелла и тихо усмехнулась. – А то еще опять подумаете, что я обуза вам, вспомните, что вы меня и через границу когда-то тащили на руках, и с поезда я неудачно прыгала. Теперь здесь.

– Ну-ну. – Борович пожал ей руку и проговорил: – Не надо вспоминать несчастья, думайте только о хорошем. Ну, идите!

Ему очень хотелось в этот момент поцеловать Стеллу. Она никогда еще не вызывала в нем таких вот желаний. Точнее сказать, он просто старался не думать о чем-то таком. Но сейчас…

Женщина ушла вперед. Снова зачавкали шаги по воде. Видимо, проводник вошел в болото.

Борович не успел подняться и пойти за другими, как над камышами засвистели пули. Михаил пластом упал на землю, прижался к ней щекой. Он услышал сдавленный стон, потом мужской возглас.

Пулемет дал еще несколько очередей, теперь уже немного в сторону. Борович на четвереньках, задыхаясь и падая на неровностях почвы, поспешил к воде. Проводник, бородатый мужик в брезентовом плаще и высоких болотных сапогах, стоял, сняв старую кепку, крестился и шептал молитву.

Михаил сначала увидел Савченко, лежавшего на спине. Его грудь была неестественно выпячена. Наверное, он упал на кочку спиной, да так и умер. Пуля попала ему в голову.

Стелла лежала на боку чуть в стороне, подтянув колени к животу, и тихо плакала. Борович опустился рядом с ней на колени и осторожно стал поворачивать женщину на спину. Пуля попала ей в грудь, пробила легкое. Кровь уже вытекала струйкой из уголка губ, а глаза Стеллы смотрели с мольбой.

– Боже мой!.. – лихорадочно прошептал Борович, сбрасывая с плеч вещмешок и нашаривая в кармане ватника пакет с бинтом.

– Нет, не надо, – хрипло, с бульканьем в голосе отозвалась Стелла.

– Как же, тампон нужно срочно. Пневмоторакс… обязательно.

Михаил начал расстегивать фуфайку на груди Стеллы, но она с силой сжала маленькими пальчиками его руку и проговорила из последних сил:

– Миша, я хочу тебе сказать очень много, но боюсь, что не успею. Это так важно для меня.

– Не сейчас, милая, подожди. – Борович безуспешно пытался расстегнуть гимнастерку на груди Стеллы, его пальцы скользили в ее крови. – Вот перевяжу, потом донесем до госпиталя. Я придумаю, как тебя поместить туда. Ты, главное, молчи и береги силы!

– Я не Стелла. Это псевдоним. Меня зовут Ольга Новицкая.

– Я знаю, Оля. Не говори ничего!

– Я люблю тебя, Миша, – прошептала женщина, закашлявшись и брызгая изо рта кровью. – И всегда любила. Только думала, что это помешает нашей работе.

– Я знаю, Оленька.

– Нет, не знаешь… не знал, Миша.

– Перестань, что ты. Все будет хорошо, просто замечательно. Я сейчас, ты потерпи, милая. – Борович сумел-таки расстегнуть гимнастерку и добраться до раны.

Он прижал к ней тампон, собранный из марли, и говорил без умолку. Опомнился Михаил только тогда, когда его стал толкать в плечо Акулович.

– Командир! Михаил Арсеньевич! Она умерла уже. Не надо.

Только теперь Борович увидел, что голова женщины безвольно свалилась набок. Да, под его руками уже не билось, не трепетало сердце. Он прикрыл грудь мертвой женщины, запахнул гимнастерку, потом фуфайку. Вот война все за всех и решила.

Акулович опустился рядом с ним на колени, снял с головы кепку и вытер ею лицо.

– Не дошла, – проговорил он. – Я предупреждал, что это не женское…

– Не говори ничего! – оборвал его Борович.

– Командир, я донесу ее. Разрешите?

– Отставить! Забери вещмешки погибших и утопи в болоте, камней побольше наложи. Я сейчас. Дай мне пять минут.

Борович сидел и смотрел в мертвое лицо. Он думал о том, что тогда в Хусте их встреча была случайной, но эти годы очень сблизили его и эту женщину, заставили подружиться.

«Кем она была мне? Врагом? Нет, Стелла не враг. Она человек, который искренне верил в утопические, не ею придуманные идеалы.

Удалось бы ее переубедить? Вряд ли. Она жила своими идеалами, своей борьбой, даже не подозревала, насколько фальшивыми они были. Стелла ведь никогда не была в Советском Союзе. Все ужасы и страшные россказни о кровожадных коммунистах ей вбили в голову другие личности. Многие из них тоже ни разу не были в моей стране.

Она даже не запутавшийся и обманутый человек, а жертва такого сложного исторического периода.

В таком же положении оказались целые народы. Например, немецкий.

Советские люди шли и идут на смерть за родную страну, за свою свободу, на которую посягнул агрессор. А немцы дерутся за своего фюрера. Он послал их заведомо порабощать, уничтожать чужие государства и целые нации. Этого им прощать никто не будет. Заблуждение?.. Они поверили в гениальность фюрера?

Куда же меня понесло? – опомнился Борович. – Я ведь у мертвого тела женщины, которая меня любила».

– Прости, – сказал Борович и погладил руку Стеллы. – Мне придется оставить тебя здесь. Это нехорошо, но у войны свои законы. Завтра сюда придут красноармейцы. Они проверят, что был за шум, в кого ночью стрелял пулеметчик, заберут твое тело. Контрразведка проведет опознание. А потом тебя похоронят. Прости, но я, скорее всего, не буду знать, где твоя могила. Если выживу, то буду ее искать. Это я тебе обещаю. Прощай! – Он поднялся на ноги и шагнул следом за проводником в болотную жижу.

Они шли всю ночь, пробирались между сгнившими стволиками берез, то проваливались по пояс, то выбирались на сухие бугорки и падали от усталости. Борович старался отгонять от себя видение мертвого женского тела с простреленной грудью, лежащего на боку.

«Главное сейчас впереди, – говорил себе Михаил. – Это война. Я всего лишь солдат, точно такой же, как и все прочие. Впереди у меня множество проблем и задач, которые мне придется решать.

Между прочим, вот сразу одна из них. Этот канал, по которому мы все-таки прошли в советский тыл. Удалось нам, пусть и не без потерь, значит, смогут и другие.

Хотя сейчас наступление идет такими темпами, что больше никто не успеет тут пройти. Многие такие коридоры закроются сегодня или завтра. Тогда только морем или по воздуху.

Опять же сейчас сорок четвертый год, а не горький сорок первый! Советская авиация завоевала господство в воздухе. Черноморский флот удалось сохранить. Теперь у него снова есть базы в Севастополе и Одессе. Немцам уже не так-то просто будет пройти к Крыму и высадить там разведчиков.

Так, давай-ка думать о моих первых шагах на Украине! – приказал он себе. – Итак, остановить активность оуновских банд нам удалось. Следующий мой поступок будет таким…»

Глава 8

Землянка была весьма скверная. Между бревнами наката все время сыпались земля и древесная труха, с одной стены постоянно текло, и песчаные валики не помогали. В центре землянки всегда стояла лужа. После того как Борович приказал сделать настил, там стало немного уютнее.

«Что ж, раз в этом лагере так заведено, что командир живет в штабе за брезентовым пологом, то пусть пока все остается по-прежнему», – думал Борович. По крайней мере, эти ребята используют старую партизанскую базу, а не выкапывают схроны, в которых дышать нечем. Вылезать из них надо по вертикальной лестнице.

Он бывал в таких убежищах. В них всегда стояла удушающая вонь немытых тел и испражнений. Бойцы ОУН по несколько дней не могли выходить наружу.

Правда, у таких схронов имелось одно неоспоримое преимущество. Их можно было устраивать едва ли не где угодно, не углубляясь далеко в лес. Они хорошо маскировались. Ведь прятать надо было всего один деревянный люк.

– Прочитал? – Борович с нетерпением посмотрел на молодого радиста.

– Да, сейчас зашифрую и передам в условное время, с четырнадцати до пятнадцати часов.

– Контрольный код в Ровно передал?

– Так точно, час назад.

– Хорошо, Володя. Будь осторожен, ни на шаг от инструкции!

– Не волнуйтесь, Михаил Арсеньевич, – сказал радист и блеснул белозубой улыбкой. – Не впервой. Я превращусь в мышь.

– Иди, мышь, – сдерживая улыбку, проговорил Борович и махнул рукой. – И скажи там Байбакову, чтобы привел первого.

Вчера на базу Боровича, уже несколько недель расположенную на юго-западе Украины, вышли оуновцы, которые не успели уйти с немцами на запад и оказались на территории, освобожденной Красной армией. Грязные, немытые и небритые, они представляли собой совершенно дикое зрелище. Михаил приказал гостей разоружить, накормить и посадить на полянке так, чтобы они не могли между собой переговариваться.

Они проходили перед ним один за другим, рассказывали о своих мытарствах, но не упускали и возможности похвалиться подвигами, которые успели совершить, продвигаясь тайком лесными звериными тропами. Эти самые подвиги были весьма сомнительными. Истории о них заставляли морщиться Боровича, многое повидавшего за это время, наслушавшегося о злодеяниях УПА.

Один герой зарезал фронтовика-инвалида, которого крестьяне выбрали председателем сельсовета. Причем вместе с женой и старухой-матерью. Другой поджег колхозный склад горюче-смазочных материалов. И все в таком же духе.

Они в своей злобе даже не задумывались о том, что воевали вовсе не за свободную Украину, за свой народ без коммунистов, сами же ему вредили, приносили беду. Людское горе тянулось за ними кровавым следом. Советская власть не пострадает и не пошатнется в результате их преступлений, а вот народ проклянет этих подонков на века.

Михаилу хотелось позвать своих ребят, Сеню, Аркадия и Станислава, приказать им отвести этих нечесаных героев в ближайший овражек и пристрелить как бешеных собак. Нет, нельзя. Он же здесь представитель заграничного координационного центра. Его задача – собирать вот таких лесных упырей в банды, помогать им оружием, провизией, устраивать их по лесам в схронах, учить воевать, готовить к новому общему выступлению против советской власти.

Но один из этих упырей Боровича заинтересовал. Когда все восемь оуновцев были допрошены, он снова вызвал к себе этого угрюмого крепыша, назвавшегося Карпом.

Он пришел к ним один. Его товарищи были убиты в стычке с оперативниками СМЕРШа неделю назад под Белохаткой. Из Ровно пришло подтверждение того факта, что такое боестолкновение имело место. Были убиты трое бойцов УПА, опознан один – помощник командира группы из Тернополя по кличке Вепрь. Четвертому удалось уйти от преследования. Ему повезло, он сумел захватить милицейский мотоцикл.

Карп на допросе у Боровича все подтвердил. Говорил путано, сбивчиво, но в целом все совпало. Главное состояло в том, что он пришел один, с остальными новичками знаком не был, и в той стычке, кроме него, никто не выжил.

Боровича беспокоило другое – рассказ Карпа о том, что незадолго до боя под Белохаткой они встретили в лесу небольшую группу УПА, в которой он опознал двоих бывших партизан. Этот субъект сталкивался с ними в бою еще в сорок втором году. Тогда ему чудом удалось спастись.

Это было плохо. Карп мог навести кого-то на мысль о советских разведчиках, засылаемых в банды УПА, или даже о липовых отрядах, выдающих себя за националистов. Как раз на такой отряд, собранный из бывших партизан и оперативников НКВД, и наткнулся Вепрь со своими бойцами. Именно поэтому за ними охотились и все же накрыли под Белохаткой.

– Покажи на карте, где базируется этот отряд, – велел Борович.

Карп подошел к самодельному столу, чуть повозил грязным пальцем по карте, потом уверенно обвел ногтем лесной массив южнее Сосновки. Все правильно.

Борович кивнул, доверительно похлопал Карпа по плечу и проговорил:

– Молодец! Ты очень помог нам тем, что нашел врага в нашем стане и выжил в неравном бою. Тебя отметят!

– Я не за награды сражаюсь, – гордо выдал Карп. – Слава Украине!

– Героям слава! – ответил Борович. – Сейчас мои хлопцы тебя проводят, герой. Надо будет отмыться, выспаться, а потом готовиться к новой борьбе. У нас впереди много славных дел.

– А остальные?.. – Карп кивнул на дверь землянки.

– Вас распределят по сотням. Командиры проверят вашу боевую выучку, если надо, пройдете дополнительную подготовку по минированию, проведению диверсий, сбору разведывательных данных. А пока отдыхай.

Борович подошел к двери, открыл ее и позвал Семена Байбакова, дежурившего сегодня у дверей штаба. Здоровенный, постоянно улыбающийся боец ввалился в землянку, согнув шею. Потолок был для него здесь заметно низковат.

– Скажи, чтобы Карпа отвели во вторую сотню! – приказал Михаил и добавил: – Это добрый хлопец!

– Слушаюсь, Ворон! Я понял. Добрый хлопец, – басом отозвался Байбаков, повернулся к Карпу и заявил: – Пошли!

Семен вывел оуновца из землянки и окликнул бойца, как раз проходившего мимо:

– Эй, Михайло, будь другом, позови Полянского.

Через пару минут из-за деревьев выбежал еще один крепкий парень, что-то дожевывающий и вытиравший рот тыльной стороной руки.

– Что, Сеня?

– Смени меня на пяток минут, Стас. Мне надо хлопца проводить во вторую сотню.

– Во вторую сотню, стало быть? – уточнил прибежавший боец, усмехнулся, снял с плеча автомат и прислонился спиной к стене.

Он осмотрел Карпа с ног до головы, одобрительно кивнул и сказал:

– Понял. Добрый хлопец! Там ему самое место.

Байбаков хлопнул Карпа по плечу, закинул автомат за спину и повел новичка между землянками. Через минуту они уже углубились в лес, потом стали спускаться в низинку, поросшую папоротником.

– А что это у вас за приговорка такая, что это вы все: добрый хлопец да добрый хлопец? – спросил Карп.

– Так вторая сотня у нас особая, отборная. Мы отправляем в нее только таких добрых хлопцев, как ты, – заявил Семен, полез за пазуху, достал оттуда парабеллум и заявил: – Это тебе от меня подарок. На добрую и долгую память. Вот и все, дальше ты уже сам. Я здесь останусь, а ты иди балочкой вон к тем деревьям.

– А там меня что, ждут?

– Конечно, командир предупредил. Тебя ждут там. Во второй сотне много таких добрых хлопцев, как ты.

Карп взял пистолет из рук Байбакова, покрутил его в руках и улыбнулся. Он сунул парабеллум за ремень, махнул рукой своему сопровождающему и поспешил в указанном направлении.

Семен медленно снял автомат со спины, поднял ствол, навел его между лопаток оуновца.

– Только вот есть тут одна неприятность. Состоит она в том, что нет у нас никакой второй сотни. Как и первой. Жаль, добрая память недолгой оказалась, – тихо проговорил он себе под нос.

Карп хотел обернуться, но не успел. Тишину леса прорезала автоматная очередь. В спину ему тут же ударили пули, обожгли и разорвали плоть. Оуновец вскрикнул, схватился за рукоятку пистолета, только что подаренного ему, и повалился в прошлогоднюю листву, заливая ее кровью.

Байбаков наклонился, взял горсть земли с прелыми листьями и провел себе по голове и левой части лица. Когда со стороны лагеря прибежали люди, в том числе и Борович, Семен неуклюже поднимался с земли. Он потрогал испачканную голову и направился к убитому оуновцу.

– Что здесь случилось? – строго осведомился Михаил.

– Красным оказался, – буркнул Байбаков. – Засланным. Меня вербовать начал. Когда я отказался и хотел его за химок взять, этот скот огрел меня по голове и бросился бежать. Вот я его и срезал.

– Смотрите, у него пистолет откуда-то! – сказал один из людей, подошедших к телу. – Кто их обыскивал?

– А те, которые в лагере? – крикнул другой. – Тех обыскали? Может, там тоже есть засланные?

Борович вытащил из руки убитого оуновца парабеллум и сунул в карман. Бойцы взяли тело за ноги и потащили к лагерю.

Байбаков ковылял последним.

Борович задержался, дождался его и тихо спросил:

– Как ты?

– Да нормально. Спектакль это. У меня мама артисткой была.

– Ну и ладно. Спасибо, Сеня, хорошо сыграл.

Совещание с тремя командирами групп подходило к концу. Боровичу снова пришлось проявить максимум своего красноречия и размахивать директивами центра. Бойцы рвались жечь и убивать. Этим головорезам было скучно сидеть в лесу без баб, выпивки и крови.

– Сейчас лето, а к осени нам нужно собрать на каждой базе еще сотни бойцов, – строго проговорил Борович. – Для того чтобы грамотно воевать, нужно иметь надежный тыл, собрать и где-то хранить запасы оружия, боеприпасов. Люди должны иметь жилье, обогреваться зимой. Черт побери, даже раненых нам нужно где-то выхаживать. Поэтому в плане боевой и специальной подготовки каждая группа получит окно. В это время она будет заниматься устройством новых землянок. Начинаем с завтрашнего дня. Ответственным назначаю Ольшенюка. В ближайшее время мне придется много ездить по другим группам, налаживать их работу.

Дверь в землянку с тихим скрипом открылась. Внутрь просунулся третий охранник Боровича, белобрысый и невероятно веснушчатый Аркаша Волынов.

– Ворон, я извиняюсь, там радист просится к вам. Что-то срочное у него.

– Хорошо, сейчас. Так, все свободны. Ольшенюк, займись инструментом, поставь хлопцев, пусть проверят насадку топоров, черенки новые сделают для лопат.

Когда командиры разбрелись по своим землянкам, к Боровичу вошел Володя Кручилин со своей неизменной улыбочкой.

– Что у тебя?

– Радиограммы, Михаил Арсеньевич, – доложил Кручилин, подошел к столу и положил на него два листа бумаги – бланки дешифровки.

– Что там? – Борович взял листы и стал читать. – Так, отлично, еще две бесхозные группы откликнулись. Что ж, надо собирать их в кучу. Теперь у нас набралось уже одиннадцать групп. Всего, если верить последним данным, около восьмисот человек.

– Целый батальон!

– Да, батальон головорезов. Часть из них я сам готовил в Кракове, да и другие не хуже. Если мы эту свору перебьем, то очистим сразу почти три района. Значит, надо ехать, ставить им задачу, передавать инструкции центра, налаживать дисциплину. Знал бы ты, Володя, сколько там моральных уродов и психически ненормальных персон. Доктора любой клиники от удовольствия руки потирали бы, заполучив таких дивных пациентов. А я с ними должен как с родными разговаривать.

– Да и у нас народ нисколько не лучше, Михаил Арсеньевич, – заявил Кручилин.

– М-да. – Борович посмотрел на радиста. – Мы уезжаем, остаешься здесь один. Помнишь, что обещал мне? Быть как мышь!

– Есть быть как мышь, Михаил Арсеньевич! – сказал радист, улыбнулся и вскинул руку к мягкой полевой армейской фуражке.

Одиннадцать командиров боевых групп собрались на поляне в Лысочевском лесу. Люки схронов были открыты, по краю поляны сидели и курили бойцы. Они наслаждались теплым солнцем, свежим воздухом и с интересом поглядывали на человека, прибывшего из главного штаба ОУН.

Борович стоял в кругу командиров с текстами воззвания центра в руках и цитировал по памяти основные моменты тактики в новых условиях:

– Избегать потерь любой ценой! Сейчас эти утраты не приведут к успеху, а лишь обескровят наши силы. Копите людей, злость и ненависть. Зарывайтесь в землю, учитесь сражаться, готовьте оружие. Ждите приказа. Получив его, поднимайтесь все как один. Тогда наш удар будет сокрушительным!

– Да, – раздался чей-то голос. – А пока прикажете нам бездельничать? Это разве война?

– Это другая война! – повысил голос Борович. – Я, координатор центра, вам говорю, что она не открытая, а совершено особая. Мы должны выждать нужный момент и всеми силами, которые накопим в лесах, ударить по коммунистам, москалям, полякам и жидам. После этого Украина возродится. Мы с вами сделаем то, что не смог Гитлер вместе со своим хваленым вермахтом и гениальным абвером. Мы с вами справимся. Я уехал, оставил в Кракове теплую квартиру и спокойную должность при штабе, чтобы быть с вами здесь. Мой фронтовой опыт, все мои таланты будут положены на алтарь нашей святой борьбы!

– Во дает Ворон! – сказал Волынов и пихнул локтем Байбакова. – Надо же, какую речугу толкнул. Аж мурашки по коже.

– Цыц, сосунок! – добродушно буркнул Байбаков. – Ты нашего Ворона не знаешь. Это такой человек!.. Я тебе потом расскажу.

Дальше обсуждение пошло уже по делу и довольно конструктивно. Командиры боевых групп спрашивали Боровича, откуда им брать оружие и боеприпасы, если нельзя вести активные действия, жаловались, что сели батареи раций и связи с центром уже почти ни у кого не осталось. Михаил ответил, что оружие и боеприпасы будут сбрасываться с самолетов, но большую часть захватывать придется здесь, однако только в результате отдельных, тщательно спланированных операций, чтобы у НКВД не возникло никаких подозрений в том, что грядет массовое выступление националистических сил. А что касается батарей для раций, то они будут поставляться из центра. Скоро все наладится. Пока надежная связь есть у самого Боровича. Передавать радиограммы можно и через него.

– Все, на этом наша встреча закончена, – заявил Михаил, сложил бумаги и передал их командиру группы, на базе которого эта встреча проводилась. – Здесь я оставлю все материалы, которые привез с собой. Больше не просите, у меня еще немало встреч. Многие наши братья бродят по лесам без связи и информации. Они не знают, что готовит центр. А сейчас я должен возвращаться. Вскоре у меня очередной сеанс связи с Краковом. Кому по пути, можем отправляться вместе. По дороге поговорим, отвечу на вопросы, которые не успел прояснить здесь. – Борович посмотрел на командиров, сидевших перед ним, и бойцов, устроившихся на краю поляны.

Он был доволен встречей. Эти люди изголодались по информации. Они сидели здесь затравленные, измученные. Теперь у них появилась надежда на то, что скоро им придется взяться за дело. Командование поднимет всех и кинет в бой. Тогда уж никакому противнику не поздоровится. Большие потери ввергли командиров в состояние глубокого уныния, многих жутко напугали.

«Они чувствуют конец, однако даже не догадываются, насколько он близок», – подумал Борович.

Байбаков с Полянским шли впереди, метрах в двадцати, Волынов замыкал колонну. Михаил и три командира групп шли в середине и разговаривали вполголоса о насущных делах.

– Говорят, участились случаи засылки в наши сотни агентов НКВД. Правда это, Ворон?

– Я имею информацию из источников в НКВД и органах красной власти, – сказал Борович. – Советы думают, что большая часть групп ОУН уничтожена, остальные деморализованы, разбегаются по хатам, закапывают оружие. Они нас уже всерьез не воспринимают. Я вам больше скажу. В лесах сейчас много наших братьев, которые пробираются на запад, ищут нас с вами. Будьте внимательны. Они тоже хотят сражаться. Мы не имеем права отвергать их в силу какого-то недоверия или опасения, лишенного оснований.

Дозорные клевали носами. Самое сонное время наступает после четырех часов утра. Пост был оборудован хорошо, со знанием дела. Среди кустарника оуновцы расчистили две площадки, расположенные в полуметре друг от друга. На каждой мог лежа расположиться только один человек. Землю бойцы выстелили хвойными лапами и накрыли брезентом.

Три сектора наблюдения были подготовлены с особой тщательностью. Обнаружить секрет было очень сложно, особенно если не знать, где он находится.

Но солдаты внутренних войск НКВД, осторожно и почти беззвучно подходившие к противнику, знали об этом месте. Четверо автоматчиков залегли в десятке метров от кустов, повинуясь знаку командира.

Еще два офицера контрразведки СМЕРШ сняли фуражки, сдвинули по ремням за спину кобуры с пистолетами и приготовили армейские ножи. Молодые крепкие старшие лейтенанты. По ним даже не скажешь, что они могли быть фронтовиками. Но количество орденских колодок на груди каждого говорило о многом.

Через несколько минут молодые офицеры, исчезнувшие в лесу, оказались позади оуновского секрета. Бросок двух гибких тренированных тел был быстрым и почти одновременным. Вскрик, негромкий и короткий звук борьбы, вспугнувший ночную птицу, и снова тишина. Офицеры знаками показали бойцам, что можно двигаться дальше. Подоспевшие солдаты подали им фуражки. Потом все неприметно двинулись дальше.

Такие же группы сходились к поляне с землянками еще с двух сторон.

Войти в лагерь без шума все же не удалось, но на это никто особо и не рассчитывал. Бойцы УПА имели очень хорошую подготовку и солидный боевой опыт. Но самое главное было сделано. Советские солдаты застали противника врасплох.

Гортанный крик, пистолетный выстрел, потом две автоматные очереди всполошили сперва спящих птиц, а потом и весь лагерь. Солдаты бежали между деревьями, прикрываясь стволами и стараясь подолгу не находиться на виду у врага. Как только со стороны землянок прозвучала первая автоматная очередь, в ответ ей мигом ударили ППШ, полетели гранаты. Лес наполнился шумом боя.

Оуновцы выбегали из землянок, пытались занять оборону за накатами крыш, за обрезками бревен, предназначенными для строительства, за поленницами дров, но один за другим падали от автоматных очередей, которые раздавались с трех сторон.

В землянки, которых достигли солдаты, полетели гранаты. В воздух взмывали обломки древесины, какая-то труха, земля и дерн.

Два старших лейтенанта, снявшие часовых на первом секрете, бежали с пистолетами в обеих руках, но стреляли мало. Они зорко наблюдали за боем, перемещались между солдатами, выкрикивали команды и советы. Возле небольшой землянки они остановились и стали кричать бойцам, чтобы те не кидали в нее гранаты.

Волна атакующих к этому моменту захлестнула весь лагерь.

– А здесь что? – вытирая локтем пот со лба, спросил майор, командир батальона НКВД, кивнув на землянку.

– Это пункт связи. Там радиостанция, – объяснил старший лейтенант.

– Ладно, – сказал майор, – это ваша работа.

Ольшенюк был ранен в руку. Вдобавок осколок гранаты рассек ему кожу на голове. Теперь его лицо заливала кровь, но он бежал и не давал себя перевязать. Трое бойцов, которые смогли прорваться вместе с ним через балку, дышали как запаленные лошади.

– Все, хватит, – заявил один из оуновцев. – Теперь мы оторвались. Давай перевяжем тебя.

Ольшенюк опустился на колени на мох, потом со стоном повалился на бок, зажимая здоровой рукой рану выше локтя.

– Как же так? – прошептал он сквозь стон. – Ведь москали почти всех нас перебили. Откуда, почему? Повезло Ворону, что его в лагере не было. Чуть было и он не вляпался.

– Это все тот тип, которого Байбаков застрелил, – сказал один из бойцов, разрезая рукав командира и доставая перевязочный пакет. – Успел этот гад нас выдать. Он ведь к нам попал именно потому, что место знал. Что-то вы, господа командиры, не додумали тут.

– Вали теперь на нас, – огрызнулся Ольшенюк. – Крайних будем искать. А ты забыл, как все эти месяцы нас травили и гоняли по лесам? Что сегодня такого особо необычного случилось? Да, знали они про нас. Много шатается по лесам всяких беглых и тех, кто хочет сдаться красным властям.

– Чудо просто, что солдаты балку не перекрыли. Хрен бы мы прорвались через них. Всех бы там положили. Повезло нам, – сказал другой оуновец и спросил: – Ну что, Ольшенюк, идти сможешь? Или мы носилки срубим?

– Сам пойду, – рыкнул командир. – Водка у кого во фляжке есть?

– Вот у меня немного булькает, – снимая с ремня фляжку, сказал один из бойцов.

Оуновцы отдышались, перевязали раненого командира и двинулись через лес. Ольшенюк посоветовал им идти на юг, в сторону села Карпасы. Там располагалась, как он знал от Боровича, группа УПА, на базе которой и проходила встреча командиров. Если Ворон все еще находился там, то его надо было предупредить об опасности. Пока Ольшенюк не мог предположить, что еще известно НКВД и какие группы, обосновавшиеся в лесах, могут подвергнуться нападению.

Ближе к вечеру Ольшенюк стал чувствовать себя хуже. Начиналась лихорадка, он шел бледный, мокрый от пота, наваливался на плечи бойцов, которые вели его. Повязка с листьями подорожника для такой раны была слишком слабым средством. Требовались настоящие лекарства.

Когда солнце опустилось в кроны деревьев, боец, шедший впереди, поднял руку, заставляя всех остановиться. Оуновцы осторожно опустили Ольшенюка на траву и взялись за автоматы.

– Что там? – шепотом спросил один них, но первый показал ему кулак.

Кругом снова воцарилась тишина, прерываемая лишь щебетом птиц невдалеке да гулкими ударами дятла по сухому дереву.

Через несколько минут из-за ствола слева от Ольшенюка, лежащего на траве, раздался знакомый голос:

– Ба, да это же наши хлопцы! Ольшенюк, как тебя угораздило?

– Кто здесь? – Один из оуновцев нервно повел стволом автомата, но Ольшенюк поймал его за руку и сказал:

– Спокойно, это же свои. Байбаков, ты?

– Я. – Из-за дерева выдвинулась широкоплечая фигура телохранителя Боровича. – Нервные вы какие-то. Что случилось?

– Ворон с тобой? – тяжело дыша, спросил Ольшенюк.

– Здесь он, с нами.

Байбаков поднял голову и издал три коротких переливчатых птичьих свиста. Почти сразу на тропинке появился Полянский с автоматом наизготовку, а за ним и сам Ворон с тремя вооруженными людьми.

Борович тут же забросил автомат на плечо, поспешил к Ольшенюку и осведомился:

– Что вы здесь делаете? Что стряслось?

– Беда, Ворон, – слабым голосом ответил раненый заместитель командира группы. – Москали накрыли нас на рассвете. С трех сторон подобрались, больше роты, все с автоматами. Всех посекли, землянки гранатами забросали. Не знаю, как мне с хлопцами уйти удалось. Да вот зацепило меня.

– Как это так? – проворчал Байбаков. – Они что же, часовых тихо сняли?

– Когда стрельба началась, энкавэдэшники уже у крайних землянок были. Лагерь был окружен, – проговорил один из оуновцев.

– Значит, знали, – задумчиво сказал Борович и посмотрел на командиров, которые его сопровождали. – Выходит, это предательство.

– А ты помнишь того типа, который к нам на днях вышел вместе с другими? Он еще на Байбакова напал, а тот его застрелил. Как этот гад к нам попал, если он красный? Знал! А раз он в курсе был, то и другие могли знать, а его вперед послали, силы разведать. А как не вернулся, тут нас и накрыли.

– Бред какой-то. Они так не действуют, – подал сзади голос Полянский.

– Да, странно, – проворчал один из оуновских командиров.

– Нет тут ровным счетом ничего странного! – резко бросил Борович. – Я сто раз говорил вам, советовал, даже приказывал. Ты же, Ольшенюк, меня и не слушал. Как и другие. Кто две недели назад отбил подводу с продовольствием и убил шестерых мужиков? Кто месяц назад стрелял в милиционеров, проезжавших на мотоцикле по дороге? Еще напомнить? Когда я под страхом расстрела запретил вот так геройствовать, только тогда вы и утихомирились. Я же сто раз говорил вам, что сидеть надо тихо, силы копить, учиться, навыки приобретать, приказа ждать. Меня послали сюда, чтобы вас сберечь для всеобщего подъема Украины против коммунистов, а вы что творите? Столько хлопцев полегло!

Ольшенюк и трое его бойцов потупились, поигрывая желваками. Командиры групп согласно кивали, с одобрением посматривали на Боровича. Прав представитель штаба, ох как прав. Вот он, результат!

– Давайте, хлопцы, поднимайте своего командира и несите за мной, – наконец-то предложил один из командиров групп. – Я тут знаю одного старичка, он не выдаст, выходит вашего Ольшенюка, на ноги поставит. Вы его живым ни до одной базы не доведете. Гангрена начнется.

– Идите, – согласился Михаил. – И чтобы тихо там мне! Как тени!

Командиры подошли к Боровичу, каждый протянул ему руку для прощания.

– Здесь разойдемся, Ворон.

– Мы хотим, чтобы в центре знали, что мы живы и готовы к борьбе.

– Мы верим, что украинский народ не забудет наших жертв. Слава Украине!

– Героям слава, – ответил за всех Байбаков.

Когда оуновцы ушли, он повернулся к своим и добавил:

– Вот ведь что интересно. Вроде и не глупые люди, а как-то выпадает из их сознания, что они заливают Украину кровью ее народа, а сами надеются на его признательность и добрую память.

– Так ведь люди им проклятия выкрикивают прямо в глаза, – сказал Стас Полянский и пожал плечами. – Могло бы и дойти.

– Эх!.. – Борович вздохнул. – Здоровенные вы детины, а не понимаете, что они не для всех украинцев блага хотят и рай желают построить только для избранных. Чтобы не было в нем москалей, поляков и евреев. А из украинцев в этом раю они хотят видеть только себя. Всех тех, кто за мир между народами на всей земле, эти герои тоже хотят истребить. Поэтому сидят каждый в своем логове и ножи точат. Понимаете, это просто такая категория людей, которые любят насилие. Поэтому они и государство свое строят на нем. Мордовать свое население националисты не перестанут только потому, что им нравится насиловать, убивать, топтать ногами, унижать. Это как у подростков. Когда у них формируется комплекс неполноценности, они стараются самоутвердиться, обижая маленьких.

– Да уж, – заявил Байбаков. – Я помню, сколько они сел пожгли в Белоруссии вместе с детьми, бабами и стариками. Глумились, упивались своей безнаказанностью. Когда партизаны объединились и чуть не истребили их карательные батальоны, они удрали во Львов, сидели там и митинговали. Такая война им не нравится, когда их бьют. С сильным противником они почему-то воевать не хотят.

Сон был тяжелый. Борович ворочался с боку на бок, но не просыпался, а пребывал в каком-то пограничном состоянии. Он и скрип половиц слышал, когда старик проходил к ведру воды попить, и в то же время видел сон.

Снова ночь, мокрая трава, шелест метелок камыша на ветру, а потом пулеметные очереди. Михаил упал, вжался в землю, но голову не опустил, видел, как пули сбивали камышинки, которые одна за другой летели вниз, в грязь. Ночь была непроглядная, безлунная, но он почему-то различал, как метелки камыша медленно опускались на ее лицо.

Во сне он снова слышал, как Стелла тихо плакала, зажимая рану. Михаил поворачивал ее, видел лицо, искаженное болью, и мольбу в глазах. Его сердце снова сжимала тоска от того, что тело нельзя забрать с собой, что он никогда не узнает, где ее могила.

Еще он видел сквозь сон свет ее глаз. А может, это было что-то другое?

– На-ка, – тихо касаясь плеча Боровича, сказал старик. – Выпей вот отвара. Вторую ночь ведь стонешь, гложет она тебя изнутри.

– Кто она? – хрипло спросил Михаил, открыв глаза.

Теперь он понял, что свет шел от печи, где старик разогрел в жестяной кружке таинственное варево из неведомых трав. Небо за окном светлело. Старик хмуро совал ему в руку кружку, переступал босыми ногами по деревянному, сто лет не скобленному полу.

– Война, – буркнул старик. – Она одних в могилу сводит, других до скончания века гложет. А потом тоже на тот свет забирает. Кого раньше, кого позже.

– Оптимист ты, старый, – сказал Борович, усмехнулся, принял кружку, чуть приподнялся на лавке и подбил под себя каменную столетнюю подушку.

– Я твоих слов не понимаю, – сказал старик, отошел к своей лавке и с кряхтением уселся на нее. – А ты мои понять старайся. Я давно на свете живу. Много чего видел, немало знаю про людей.

– Может, ты и прав, старый, – сказал Борович, вздохнул, спустил ноги с лавки и отхлебнул глоток отвара.

Спина его болела от жесткого ложа, в голове было как-то мутно. Наверное, не отошел еще от странного сна. А может, организм взялся отдыхать самостоятельно, без спроса, воспользовался двухдневным бездействием человека.

Отвар оказался терпким и чуть горьковатым. Но сейчас это было даже приятно.

У этого старика оуновцы ночевали часто. Боровича он тоже знал. Вот только тому трудно было понять, на стороне ли националистов этот человек, живущий один на окраине леса в километре от села. Или же он их пускал к себе лишь потому, что боялся? Расспрашивать Михаилу не хотелось. Незачем пугать человека.

Хотя по старику не было видно, что он тут кого-то боялся. Со всеми своими постояльцами он вел себя одинаково ворчливо и недовольно, держался даже немного свысока.

В сенях громыхнуло ведро, раздался знакомый голос. Борович вытащил руку из-под подушки, где уже взялся было за рукоятку пистолета.

Дверь в хату приоткрылась. В щель просунулась веснушчатая физиономия Волынова.

– Слышу, не спите уже, вот и решил сразу доложить, Михаил Арсеньевич. Вы выйдете или как?

Борович встал босыми ногами на пол. Холодок был почему-то приятным. Наверное, потому, что ноги очень устали за эти недели в сапогах. Босиком он и вышел на улицу, на деревянные ступени. Солнце уже виднелось за кронами, золотилось, пыжилось, старалось подняться и расплескать свои слепящие лучи по всему свету.

– Ну, говори!

– Ваша группа прибыла. Местом дислокации пока определено урочище Зимовое. В этой глуши еще с сорок первого остались кое-какие строения. Первый отряд собрался там закрепиться. Говорят, восстановить оборону в принципе можно, но это уже на ваше усмотрение. Хотя штаб рекомендует это сделать. Прикрывать вас лучше в стационарном лагере.

– Опять они за свое, – сказал Борович, нахмурился, но тут же махнул рукой. – Ладно, это не главное. Численность?..

– Тридцать два человека. Восемнадцать офицеров контрразведки СМЕРШ, имеющих опыт боестолкновений с бандами УПА и парашютистами. У каждого на счету по несколько личных задержаний. Волкодавы, одним словом. Восемь сержантов и старшин из спецотряда НКВД Медведева «Победители», работавшего под Ровно. Шестеро бывших партизан, хорошо зарекомендовавших себя, прекрасно знающих эти места. Все люди надежные, с боевыми наградами.

– Насчет вас троих что сказано? – с улыбкой спросил Борович.

– Куда же вы без нас, Михаил Арсеньевич. Капитан Байбаков, старшие лейтенанты Волынов и Полянский остаются в вашем распоряжении в качестве личной охраны.

– А Володя Кручилин?

– Сказали, что рисковать не стоит. Если он после того побоища появится живым и невредимым, то этот факт трудно будет объяснить. Хотя радист и просился.

Аркаша Волынов привел еще и четырех лошадей под седлами.

Через час маленькая группа въехала в лес. Двигалась она, как и всегда, с большой осторожностью. Байбаков ехал первым, за ним на расстоянии двадцати метров держались Борович с Полянским. Волынов замыкал колонну.

Чтобы не утомлять лошадей, всадники делали остановки через каждые шесть часов. Огня не разжигали. Ели вареное мясо с хлебом, сыр, запивали кофе из большого немецкого термоса.

К полудню, когда солнце поднялось к зениту, на потные лица и шеи стали липнуть паутина и мошкара, Борович вдруг уловил сладковатый трупный запах и начал крутить головой. Через пять минут они нашли трупы. Все четверо стянули с голов фуражки.

Это были две девушки с погонами сержантов медицинской службы. Их увели сюда, сперва изнасиловали, а потом закололи штыками или ножами. Юбки и гимнастерки были разорваны. Тела вздулись и потемнели. Видимо, они лежали здесь уже никак не меньше недели.

– Сволочи! – прошептал Полянский, играя желваками. – Звери, нелюди! Животные. Похоронить бы девочек.

– Нет, нельзя, – тихо ответил Борович. – Определите место по карте. Доберемся к своим, сообщим радиограммой. Их заберут для опознания и похоронят как положено. С именами, фамилиями и звездами на памятниках. Поехали!

Ближе к вечеру им попался еще один труп, на сей раз мужской. На горизонтальном сучке дерева виднелась петля из истлевшей веревки. В густой траве под веткой лежал человек в гражданской одежде. Этому было уже больше года. Полянский снова сделал пометку на карте.

Около семи вечера их остановил окрик, донесшийся из-за кустов. Байбаков поморщился, ругнулся последними словами и придержал лошадь. Хорош разведчик – проморгал секрет!

– Стой, кто идет! Стрелять буду!

– Я те стрельну, – отозвался Байбаков. – Ты чего там прячешься? Окруженец, что ли?

– Кто старший? – снова донесся из-за кустов спокойный равнодушный голос. – Сойти с коня, оружие положить на землю и подойти на десять шагов!

– Спокойно, хлопцы! – приказал Борович своим людям, соскочил с коня, передал повод Полянскому, крутившему головой во все стороны, и прошел вперед.

Проходя мимо Байбакова, Михаил похлопал по крупу его коня и тихо спросил:

– Сколько их?

– Двое, не больше, – почти не пошевелив губами, ответил капитан.

– Ну и не дергайся.

Михаил положил на траву возле ног коня Байбакова автомат, вытащил из кобуры на ремне пистолет, достал нож из ножен, все это опустил рядом, развел руки в стороны и пошел на голос. Он отмерил десять шагов, остановился, чуть не дойдя до густого кустарника, и только теперь увидел, как искусно выщипана листва, проделаны две щели на уровне головы человека, ощутил еле уловимый запах ружейной смазки и еще чего-то. Кажется, жженой травы. Это чуть левее.

– Кто такие? – спросил Борович. – Почему нас остановили?

– Здесь воронье гнездо, – серьезно ответил мужской голос. – Боимся, наступит чужой.

Это был пароль. Свои. Борович и его люди совершенно точно вышли к урочищу Зимовое.

Михаил облегченно вздохнул и назвал отзыв:

– Ворон на болоте гнезда не вьет. Только кулик.

– Болото давно пересохло.

– Ворон прилетел.

– Здравия желаю, товарищ командир! – Голос в кустах сразу заметно потеплел. – Я провожу вас в лагерь.

Из-за кустов вышел парень лет двадцати пяти в зеленых, кажется, румынских, военных бриджах, таком же френче и с немецким автоматом в руках.

Он поднес руку к козырьку мягкой летней фуражки и представился:

– Старший лейтенант госбезопасности Рогов.

– Борович. Почему демаскируете секрет? Кто из вас курил и незатушенную сигарету в сухой мох сунул? Забыли, что на посту не курят? Расслабились?

– Виноват, мой недосмотр.

Борович оглянулся. Его ребята ехали к нему гуськом, поглядывая по сторонам и стараясь не скучиваться. Они все же осторожничали.

– Весь отряд на месте? – спросил Борович.

– Так точно! Обязанности командира временно исполняет капитан госбезопасности Лозовой. В лагере мы вторые сутки. Секреты расставлены, ведем наблюдение круглосуточно, людей в лесу не встречали. Ни своих, ни чужих.

Лозовой оказался невысоким, но крепким мужчиной с маленькими колючими карими глазами. Он быстро построил отряд при всем оружии, аж с пятью ручными пулеметами, и сделал официальный доклад Боровичу. Тот выслушал капитана и пошел вдоль шеренги, внимательно разглядывая лица своих новых товарищей.

Молодые крепкие ребята. Уверенные, сильные. Всего несколько человек оказались в возрасте за сорок лет. Видимо, это и были недавние партизаны. Михаил решил, что показывать их гостям из леса нельзя. Может получиться так, что кто-то из оуновцев узнает этих людей по прошлым боям.

Борович вернулся на середину строя и начал говорить:

– Товарищи, у нас с вами очень сложное и тяжелое задание. Прошу всех это осознать. Вас тщательно подбирали, учитывали физические данные, боевой и оперативный опыт, безусловно, не раз инструктировали. Но мне хотелось бы напомнить вам о том, что мы с вами сейчас практически находимся за линией фронта. Нам почти не придется общаться с нормальными советскими гражданами. Вы в основном будете иметь дело с бандитами из Украинской повстанческой армии. Это не люди, а звери, загнанные в свои логова, спрятанные по лесам. Мне пока еще удается держать этих хищников на поводке, добиваться от них какого-то соблюдения дисциплины и выполнения приказов зарубежного центра УПА. Я для них представитель этого самого центра, и мое слово пока еще имеет вес. Наша задача – устанавливать расположение, численность и особенности действий отрядов УПА в лесах Закарпатской области Украины. В назначенное время все они будут блокированы силами внутренних войск НКВД и оперативными группами контрразведки СМЕРШ, а потом уничтожены. От того, как вы сыграете свою роль, изобразите боевую группу УПА, стихийно собравшуюся вокруг меня, зависит и успех всей операции, жизнь солдат и офицеров, задействованных в этом крупномасштабном мероприятии. Добавлю, что у нас появился уникальный шанс подготовиться и одним ударом уничтожить все банды, действующие в этих лесах. Это несколько тысяч вооруженных до зубов, очень опытных бойцов. Другой такой возможности у нас, скорее всего, не будет. Тогда мы заплатим за свою оплошность тысячами жизней, потеряем месяцы на поиск и истребление врагов всего советского народа. Твердо уясните себе это.

– Так точно, товарищ Борович! – ответил за всех Лозовой.

– Хорошо, отдайте приказ разойтись.

Когда бойцы разбрелись по поляне, Борович тихо сказал Лозовому:

– Все, да не совсем, капитан. Некоторые ваши люди считают, что вышли на увеселительную прогулку. Рябчиков пострелять. В секретах курят. Я не счел нужным отчитывать нарушителей дисциплины при всех бойцах и тем более стыдить вас. Но прошу провести строгую разъяснительную беседу с парой старшего лейтенанта Рогова, которая несла сейчас боевую службу в секрете на тропе.

Для встреч с представителями боевых групп УПА Лозовой предложил использовать поляну, расположенную метрах в пятистах от лагеря. С трех сторон ее окружали небольшие возвышения с деревьями, где стоило расположить и замаскировать огневые точки. Поляна будет насквозь простреливаться перекрестным огнем.

Через два дня бойцы группы изготовили и установили деревянные щиты, имитирующие крышки люков схронов. Подходы к ложному лагерю со стороны настоящего были заминированы.

На этой поляне Борович успел провести три встречи с командирами отрядов УПА. Он раздавал им листовки и директивы, цитировал высказывания лидеров ОУН.

Точные места дислокации своих групп называли не все. Значит, Михаилу предстояло в ближайшее время навестить этих осторожных и недоверчивых особ. Заодно проверить правдивость тех командиров, которые все-таки указали ему расположение своих баз. Боровичу предстояло создать небольшую маневренную группу, с которой он мог бы совершать такие переходы по лесам.

Михаил прекрасно понимал, что опасаться ему придется больше своих, чем чужих. Многие группы, у которых еще была связь с центром, получили по рации подтверждение чрезвычайных полномочий Боровича. А вот стычка с милицией или солдатами НКВД могла привести к плачевным последствиям.

Михаил опасался не столько потерь. Он со своими оперативниками тут же с готовностью сдался бы в плен. Его куда больше беспокоила возможная утечка информации. Стоит кому-то узнать, что Ворон попал в НКВД, и его новое появление в лесах вызовет искреннее изумление. Сказка о чудесном и героическом освобождении может не сработать даже один-единственный раз.

– Разрешите, Михаил Арсеньевич? – В землянку вошел радист отряда. – Для вас срочное сообщение из Ровно.

– Давай. – Борович взял бланк, приказал радисту вызвать сюда капитана Лозового, отпустил его и стал читать шифровку.

Из Ровно ему сообщали, что за последние два месяца уже второй отряд, изображающий оуновцев, уходил от выполнения задания и становился просто бандой, которая грабила население и государственные учреждения. В ровенском штабе подозревали, что еще один такой отряд мог перейти на сторону УПА. Борович должен был обратить на них особое внимание, если они вдруг всплывут в его области, своевременно сообщить с целью дальнейшего уничтожения.

«А вот этого никто не ожидал, – подумал Борович. – Не раз случалось, что члены УПА добровольно переходили на нашу сторону. Почему они это делали? Поверили в то, что их идеи враждебны народу, нужны лишь горстке политиков и авантюристов, которым важно наличие власти и личное благосостояние?

Допустим. Люди поняли, что советская власть сильнее. Этой горстке политических авантюристов с ней не справиться. Да, вполне возможно. Но не бывает так, чтобы разочарование в какой-то идее вновь со временем заставило бы человека наступить на старые грабли.

Остается думать одно. Когда эти члены УПА сдавались и переходили на нашу сторону, они в тот момент просто спасали свои шкуры, подыгрывали сотрудникам НКВД, которые верили в искренность их отказа от националистических убеждений.

Хорошо, допустим, тут причину нашли. Но почему переходят на сторону УПА бывшие партизаны? Хотя таких подтвержденных фактов пока нет. В шифровке говорится о том, что спецотряд, играющий роль группы УПА, превратился в обычную банду без идей, которая только грабит».

– Разрешите? – В дверях возник Лозовой, подтянутый, тщательно выбритый, как и всегда.

Этим он отличался от едва ли не всех бойцов своего отряда. По рекомендации Боровича они отпустили бороды или просто брились редко, чтобы иметь колоритный вид лесных жителей, не имеющих условий для соблюдения личной гигиены.

– Проходите, капитан. Нам с вами надо обсудить один важный вопрос. Вы слышали, что есть такие отряды, собранные из бывших оуновцев и наших партизан, которые выходят из-под контроля ровенского штаба?

– У вас есть такая информация? – без особого удивления осведомился Лозовой.

– Да, меня предупредили специальной шифровкой. Она только что пришла. Просили уделить особое внимание таким группам. Некоторые из них просто занимаются бандитизмом, другие даже возвращаются назад к националистам.

Капитан помедлил, задумался на несколько секунд, потом проговорил:

– С одной стороны, это как бы реальные потери, без которых нельзя обойтись на войне. С другой, командование должно было как можно более тщательно подбирать личный состав таких отрядов. Страшно не то, что люди переметнулись, а то, что в УПА теперь будет информация о том, что мы наклепали изрядное число таких вот липовых отрядов. Мы рискуем прежде всего вашим заданием, Михаил Арсеньевич.

– Правильно мыслите. Это самый значительный риск. Задействованы большие силы, велась основательная подготовка, и вдруг информация одним махом утекла к врагу. Все насмарку! Я думаю, что подвели нас как раз товарищи из республиканского НКВД. Они формировали эти группы. Недосмотрели или…

– Или кто-то там у них зарылся из вражеского лагеря. Сидит и вредит! – добавил Лозовой. – Извините за прямоту. Вы меня вызвали, чтобы сообщить эту новость?

– Не только. Подберите людей, количество на ваше усмотрение. Я завтра отправляюсь на встречу с представителем ровенского штаба, который передаст мне информацию по отряду, занявшемуся бандитизмом. Он где-то рядом, в наших местах. Ваша задача – обеспечить безопасность встречи.

– Есть обеспечить безопасность! Предлагаю взять с собой пятнадцать человек. Мы выйдем сегодня вечером, за несколько часов до встречи осмотрим местность, установим наблюдение за подходами.

– Хорошо, готовьтесь. Место встречи вот здесь. – Борович острым карандашом показал на карте.

– Понял. И еще, Михаил Арсеньевич, тут у землянки дожидается наш боец Конопатько. Это бывший партизан, хороший снайпер. Последнюю вашу встречу с командирами УПА на ложной поляне с ребятами прикрывал. Так вот он одного узнал и даже в оптику успел разглядеть.

– Да? И кто это? – без особого энтузиазма спросил Борович. – Интересная личность?

– Я думаю, он стоит вашего внимания как раз в рамках этого последнего сообщения из штаба. Бывший партизан.

Боец одернул полы старенького пиджака и как-то совсем не по-военному попытался вытянуться перед командиром. Кепка была зажата в его левой руке. Давно небритый, как и большинство членов отряда, Конопатько тем не менее выглядел опрятным. Было в нем что-то от крестьянской силы, смекалки, какая-то уверенность в том, что, произойди конец света, он и тут придумает, как умыться, сапоги починить или ночлег устроить.

– Вы бывший партизан? – спросил Борович.

– Так точно! Полгода воевал у Ковпака в самом начале, еще в сорок первом. Потом ранен был, оставлен в одном селе. Там меня женщины выходили, и я примкнул к другому отряду, который действовал в этих местах. – Конопатько кивнул на Лозового. – Вот товарищ капитан меня проверял уже, когда нас сюда набирали, справки наводил.

– Я расспрашиваю вас не потому, что не доверяю вам, – с улыбкой проговорил Борович. – Мне нужно понять, в каких условиях вы раньше встречались с тем человеком, которого опознали на ложной поляне. И потом, должен же я знать хоть немного о бойцах своего отряда. А то как-то даже неудобно получается.

Партизан тихо засмеялся, и напряжение в землянке исчезло.

– Да я и не это имел в виду, товарищ Борович. Спрашивайте, конечно.

– Расскажите, кто этот человек.

– Кажется, его фамилия Лодяжный. Так я слышал. Запомнил потому, что встречался с ним еще раз. Да, Андрей Лодяжный. Первый раз я его увидел, когда он к нам прибыл как связной или представитель другого отряда. Какого, я не знаю. Дисциплина у нас была хорошая, рядовым партизанам не полагалось знать, кто приходит, откуда и зачем. Но кто-то из наших ребят увидел его и поздоровался как со старым знакомым. Вроде как окликнул: «Андрей! Лодяжный!» Потом они обнялись, перекинулись парой фраз, и гость в сопровождении часовых ушел к командиру. Больше его я в тот раз не видел.

– В каком районе действовал ваш отряд? Покажите на карте.

Партизан подошел к столу, взял карандаш и стал разглядывать карту.

– Мы часто меняли места дислокации. Немцы в те годы лютовали сильно. Приходилось ноги от них уносить. Но в основном это районы южнее и юго-западнее города Станислава. Вот здесь. Верховина, Яремче, Межгорье. Погоняли они нас тогда изрядно, но и мы в долгу не остались.

– Хорошо. Так где вы встречали этого Лодяжного еще раз?

– Второй раз я его видел в прошлом году, еще до прихода наших. Меня в Межгорье посылали связным. Встреча должна была произойти на явке. Я, как и положено, сначала покрутился пару часов вокруг, оценивая обстановку. Ведь не раз бывало, что явка провалена, а подпольщики не успели выставить знак опасности. Но если быть внимательным, то можно понять, что за квартирой приглядывают. Гестаповские наблюдатели ведь тоже люди, а не духи. Их засечь можно, если знаешь, как это делается.

– Засекли? – спросил Лозовой.

– Нет, наблюдателей я не видел. Там дело как раз в другом было. Я увидел Лодяжного. Он стоял у газетного киоска, расположенного меньше чем в квартале от явочной квартиры, с журналом в руках. Вроде как читал. А ведь по законам конспирации, если ты увидел знакомого, хоть мать родную, то подходить к нему на людях нельзя. Во время выполнения задания вообще все контакты запрещены, помимо рабочих. Я его увидел, сначала обрадовался. На войне каждому знакомому лицу радуешься, а тут что-то во мне шевельнулось такое. Может, интуиция или дисциплина партизанская. Не пошел я на явочную квартиру, воспользовался запасным вариантом, но о Лодяжном сообщил. Что там командование узнало и предприняло, я не ведаю. А вот сегодня увидел его и вспомнил тот день в Межгорье. Снова Лодяжный. Я опять не знаю, что и думать. Может, он, как и я, играет роль бойца УПА?

На встречу у родника Борович шел в больших сомнениях. Если утечка информации происходит в НКВД Украины, то хорошо бы знать, в каком ведомстве служит тот офицер, который прибудет на эту встречу с материалами по злополучному отряду. Если он из московского оперсостава или прислан на усиление из контрразведки СМЕРШ, то ему можно верить. А если из местных оперативников, то где гарантия, что этот субъект не связан с ОУН?

Тогда эта встреча засветит Боровича с его группой. В краковском центре заподозрят, что Михаил не тот, за кого себя выдавал. Руководители ОУН соотнесут свои потери за эти годы с присутствием Боровича в штабе, с его участием в подготовке диверсионных групп, разработке тактики и наличием доступа к секретной информации. В этом случае капитану Лозовому точно придется предпринимать максимум мер по обеспечению безопасности этой встречи.

Старший лейтенант Волынов, потный, с взъерошенными волосами, появился справа с улыбкой на лице. Это немного успокоило Боровича.

– Все нормально, Михаил Арсеньевич, – совсем не запыхавшись, ровным голосом заявил Аркадий. – Он идет один. Сошел на шоссе с попутки. Мы номерочек срисовали, потом через штаб, если что, идентифицируем. Одет по-простому. Пиджачишко старенький, штаны в сапоги заправлены. Обычные кирзачи, гармошку на голенищах на городской манер он не сделал. В лесу его никто не ждал. Мы по два километра в каждую сторону проверили за это время. В лес больше никто не входил. Чисто все.

– Он вооружен?

– Сенька говорит, что навскидку у него за ремнем сзади под пиджаком два ствола. Боковые карманы пиджака оттягиваются так, как будто там по лимонке лежит. Вы не волнуйтесь, если что, он и ворохнуться не успеет. Байбаков с Полянским у ручья все приготовили. Малейший признак опасности и…

– Хорошо-хорошо, – остановил его Борович. – Я все понял, иди.

– Виноват, Михаил Арсеньевич, мне приказано безотлучно при вас быть.

Мужчина у ручья сидел на поваленном дереве, покусывал травинку, неторопливо поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. Борович постоял немного, вглядываясь в спину этого человека, потом пошел к ручью. Мужчина сразу напрягся, видимо, услышал шаги, шелест травы под сапогами. Но повернулся он спокойно, неторопливо. Рука, которая чуть отвела полу пиджака назад, медленно опустилась.

Они обменялись паролями, пожали друг другу руки.

– Майор госбезопасности Рыжов, – представился мужчина. – Центральный аппарат НКВД, контрразведка.

– Меня зовите просто… Иванов, – предложил Борович.

– Годится. – Майор улыбнулся. – Мне вас знать не положено. Хочу сразу предупредить, будьте осторожнее с представителями местной власти и органов. На настоящий момент к ним накопилось довольно много претензий. Никто никаких выводов пока не делает и никого ни в чем не обвиняет, но по линии оперативной работы на среднем и низовом уровне у нас есть свое мнение. В частности, причиной может служить и вот это. Как раз то, из-за чего мы встречаемся, – проговорил Рыжов, полез в боковой карман и достал небольшой плотный пакет, перевязанный тесьмой.

К нему был прикручен медицинский пузырек. В воздухе сразу заметно пахнуло керосином.

– Меры безопасности, – с усмешкой пояснил майор. – Если что, первым делом спалил бы к лешему все эти бумаги. Посмотрите потом, у себя. А мне задайте вопросы, если они у вас есть.

– Кто подбирал людей в этот и другие отряды, подобные моему?

– Часть отрядов формировала Москва. В них входили офицеры контрразведки центрального аппарата НКВД и СМЕРШ, партизаны из ковпаковской дивизии. К этим людям вопросов нет. Они надежные, работают профессионально. А все пять отрядов, насчет которых есть сомнения, формировало управление НКВД Украины.

– Подробнее можете рассказать про все пять случаев?

– Коротко могу. – Майор кивнул на пакет в руках Боровича. – Вот этот отряд возглавляет Антон Горобец. Он из советских активистов, родом с Кубани. На Украину прибыл в тридцать девятом для налаживания хозяйства и укрепления советской власти. Умелый и хваткий хозяйственник. Говорят, поднял в округе колхозы, обеспечение. Связи у него были везде. Перед войной партийный аппарат готовил уход в подполье в случае оккупации немцами Украины. Закладывались базы, склады с продовольствием и оружием. Он принимал в этом активнейшее участие. Началась война. Местное руководство большей частью эвакуировалось под разными предлогами. Те люди, которые остались, не смогли организовать активное и весомое партизанское движение. Хотя Горобец-то как раз партизанил и чем-то там даже прославился. Но я не нашел ссылок на его боевые достижения. Думаю, что все они были чисто хозяйственные.

– Как вы узнали, что отряд занялся бандитизмом?

– Последнее нападение на заготовительную контору. Они знали, в какой день туда привезут деньги для закупки у сельчан ранних овощей и мяса. Значит, кто-то из местных был с ними в контакте. Налет они совершили утром. Через час после доставки денег. Сначала пятеро верховых застрелили милиционера и сторожа. Потом подбежали еще человек восемь, открыли огонь из автоматов. Убили троих, ранили восьмерых мужчин и женщин, которые не успели разбежаться. Председателя заготконторы и счетовода прикончили прямо в здании. Очевидцы говорят, что пеших бандитов полуторка забрала, которая на соседней улице стояла все это время. Машину с этими номерами милиция потом нашла в десяти километрах к югу, в лесочке, замаскированную срубленными молодыми березками. Она принадлежит гаражу, расположенному в соседнем райцентре. За сутки до нападения на заготконтору пропала вместе с водителем.

– Хорошо организовано, по-деловому, – заявил Борович. – Тут сразу чувствуется опытная рука. Это мог быть Горобец?

– Это был Горобец, – уверенно ответил майор. – Его опознали двое. Перед самой войной на базе районной МТС, которую организовал Горобец, проводились курсы трактористов. Туда в сороковом ездил паренек из этого поселка. Прошел войну, по ранению был комиссован этой зимой. Еще одна женщина, приехавшая погостить в поселок. У нее муж в партактиве. Она Горобца видела в президиуме, на каком-то праздничном совещании.

– Просто повезло, что его опознали сразу двое.

– Очень даже повезло! Имели место еще четыре аналогичных нападения, опознавать участников которых было уже некому. Но четко виден почерк. Манера одна и та же. В каждой такой акции чувствуется, что человек хорошо знаком с работой советских учреждений, милиции. Это не уголовники. В материалах, которые я вам передал для ознакомления, есть копии протоколов допросов свидетелей и осмотра места преступления. Там имеются и довоенные фотографии Горобца. Смотрите, не всплывет ли он где-то на собрании групп УПА. Не исключено, что он и там засветился как идейный борец. Или данный субъект просто добывает деньги для националистов. Я бы и этого не исключал.

– Наверняка в отряде изначально были и честные люди, которые пошли в него как раз из чувства долга.

– Наверняка, – согласился майор. – Не все же там отщепенцы. Но о судьбе этих людей мы пока ничего не знаем. Никто из них не подавал вестей о себе. Численность отряда на момент начала его работы составляла двадцать четыре человека, включая Горобца.

Глава 9

Капитан Лозовой и два бойца, воевавшие в Закарпатье в партизанских отрядах, сидели над картами уже несколько часов. Они пытались понять, где могла находиться база отряда Горобца, с которой бандиты совершали свои налеты. Учитывать приходилось и то обстоятельство, что банда явно путала следы.

Конопатько, только что вернувшийся с задания, был тут же вызван к командиру.

– Иди сюда, Сергей, – позвал его Лозовой из-за стола, стоявшего у дальней стены большой штабной землянки. – Посмотри на эти фотографии. Ты не встречал вот этого человека?

Бывший партизан взял фотографии Горобца, которые привез офицер из Ровно, и отрицательно покачал головой.

– Ты не спеши, снайпер, у тебя глаз острый. Посмотри внимательно, подумай, может, всплывет что-то в памяти, – посоветовал капитан.

Конопатько присел на самодельный стул у стола и стал просматривать фотографии, покусывая отросший ус. Довоенное фото на трибуне, на демонстрации с группой товарищей, с открытия птицефермы. А это уже военные снимки. Вот товарищ Горобец смотрит куда-то в бинокль с опушки леса. Фото явно делалось для газеты. Вот партизаны под руководством Горобца распечатывают авиационный контейнер с теплой одеждой и валенками. Корреспонденты снимали, фото постановочные, хорошего качества. А вот явно любительское, сделанное случайно. Кто-то даже и не Горобца фотографировал, потому что он оказался на границе кадра.

– Подождите-ка, товарищ капитан, – сказал Конопатько и нахмурился.

– Что, припоминаешь потихоньку? – Лозовой оторвался от карты. – Я же говорил, что подумать надо не спеша.

– Нет, я не о том, – проговорил бывший партизан. – Горобца я не встречал, не видел такого человека. Тут на фотографии Лодяжный.

Лозового как пружиной подбросило на стуле. Он едва не опрокинул кружку с остывшим чаем и бросился к своему бойцу.

Конопатько постучал пальцем по снимку. На совсем узкой полоске между улыбающимся профилем Горобца и краем фотографии было запечатлено лицо человека. Он что-то Горобцу говорил.

Борович вошел в землянку, сразу же шагнул к столу, поглядел на фотографию, покачал головой и сказал:

– Бывают в жизни совпадения и приятные сюрпризы, но это уже из области невероятного везения. Спасибо тебе, Сергей! Да, это он. Я его лицо на той встрече с оуновскими командирами хорошо запомнил. Вот характерная складка между бровями, когда он в задумчивости молчит или что-то говорит. Ну что же, это уже многое меняет и кое-что объясняет.

Аркадий Волынов был привезен в лагерь под утро, с кровоточащими ранами. Товарищи всю ночь заботились о нем, иногда останавливались для перевязки, старались хоть немного дать ему передохнуть от тряски. Когда они вошли в урочище Зимовое, весь бок у лошади, на которой везли Волынова, был в крови.

– Аркаша! – Борович бросился к парню, которого друзья снимали с лошади и осторожно укладывали на самодельные носилки. – Как же ты так?

Старший лейтенант уже не мог говорить и только виновато глядел на командира. На бледном обескровленном лице были почти не видны Аркашкины знаменитые веснушки. Его губы стали теперь абсолютно белыми.

Вместо Волынова заговорил Байбаков, возвышающийся над всеми:

– Мы лагерь нашли, даже секреты их выявили. Аркашка тогда радовался как ребенок. Урезонивал я его, а он говорил, что мы очень хорошую новость командиру принесем. Ведь чудом выследили! Когда отходили уже, на дальних подступах мина грохнула. Ночь, ни черта не видно, а он поторопился. Виноват я, Михаил Арсеньевич, первым его пустил. А он заведенный такой был. Не уберег я парня.

– Перестань, Семен, – тихо сказал Борович, беря руку Волынова. – При чем тут ты? Ты не виноват, не кори себя.

Волынов пошевелил губами, как будто хотел что-то сказать, потянулся подбородком вверх и тут же расслабился. Глаза старшего лейтенанта смотрели мимо людей, склонившихся над ним, на голубое небо, светлевшее в кронах. Деревья чуть качали верхушками, как будто прощались.

Потом в землянке Боровича собрались он сам, Байбаков и Лозовой. Все хмурые, играющие желваками. Ситуация сложилась критическая, и решение принимать надо было сейчас. Следовало если не согласовывать свои действия со штабом, то как минимум сообщить туда о планах.

Борович понимал всю степень ответственности, но убеждать начальство, находившееся в Ровно, у него не было ни времени, ни возможности. Сейчас и здесь, на месте, ему было виднее, как поступить. Он видел и возможность проведения операции, и риск отказа от нее.

То обстоятельство, что оперативная группа, действовавшая под видом боевого отряда УПА, стала просто бандой, это еще половина беды. Самое важное состояло в том, что главарь этой новоявленной банды Антон Горобец был лично и давно знаком с Андреем Лодяжным.

Этот человек, которого очевидцы считали партизаном, подпольщиком, сейчас выступал как командир отряда УПА. Из Ровно на запрос Борового ответили почти сразу, сообщили что в составе создаваемых ложных групп и среди офицеров госбезопасности никакого Лодяжного нет. И только вчера вечером пришла еще одна шифровка. В ней говорилось, что на Андрея Афанасьевича Лодяжного в январе 1943 года было заведено уголовное дело по подозрению в связи с немецкой разведкой.

Андрей Лодяжный появился в отряде «Мститель» после разгрома городской подпольной ячейки. Видимо, кто-то его рекомендовал. Установить этого человека было уже невозможно, потому что в боях вскоре погибли двое членов подполья, уцелевших вместе с ним.

Лодяжный вроде бы показал себя умелым и находчивым разведчиком. Он постоянно приносил хорошие сведения о передвижении немецких войск, которые партизаны отправляли в штаб фронта.

Вот там-то и нашлись люди, которые в конце концов заметили, что большая часть этих данных была весьма похожа на дезинформацию. В отряд пришел приказ задержать Лодяжного, но он днем раньше погиб в бою. Нашлись и свидетели этого факта. Уголовное дело было закрыто.

– Товарищи! – Борович посмотрел в глаза своим помощникам. – Иного выхода, кроме как срочно уничтожить отряд Горобца, у нас нет. Не только потому, что они предатели и бандиты, совершающие уголовные преступления с оружием, которое советская страна вручила им для святого дела. С этим отрядом может быть связан еще один человек, который предал Родину давно. Он с самого начала войны работал на гитлеровцев. Не берусь посчитать, сколько жизней советских людей на его совести. Нам надо срочно найти этого негодяя. Сейчас он находится в стане врага, в рядах Украинской повстанческой армии. Значит, информация о ложных отрядах УПА, создаваемых нами, может просочиться к противнику. Этого допустить нельзя. Какие у кого соображения?

– Если позволите, – сказал Байбаков и по-ученически поднял руку. – Взрыв мины в лагере Горобца, конечно, слышали. Но была ночь. Вряд ли бандиты сразу ринулись проверять, что там произошло. Они поднялись по тревоге, заняли оборону. Я думаю, что мина, на которой подорвался Аркаша, была установлена не для защиты лагеря отщепенцев. Она лежала там еще с тех времен, когда здесь шли бои. Утром бандиты наверняка послали людей, те увидели последствия взрыва противопехотной мины, кровь. Если там есть толковые люди, то они разглядели и следы подкованных лошадей. Но мало ли что могло случиться. Бесхозные кони шатались по лесу и по степям. Один случайно набрел на мину, был ранен и ушел сам на трех ногах. Бандиты могли подумать и о людях, которые подорвались, но забрали раненого или погибшего с собой. Однако мина сработала на изрядном удалении от лагеря и в таком месте, что связать этот взрыв с разведчиками, которые выслеживают банду, вряд ли кому придет в голову.

– То есть ты хочешь сказать, что в их лагере сейчас обычный режим охраны и никаких экстренных мер они принимать не стали? – спросил Лозовой.

– Именно.

– Я согласен с Байбаковым, Михаил Арсеньевич. Но задействовать нам придется всех своих людей. Я тут набросал уже план операции. Если позволите, я доложу.

К расположению отряда Горобца бойцы вышли поздно вечером. Лозовой предложил не рисковать, дать людям отдохнуть после длинного и напряженного перехода, выставить боевое охранение и дождаться рассвета.

Когда небо начало светлеть, самые опытные бойцы скрытно двинулись вперед. Места расположения сторожевых постов и секретов они установили очень просто, проследили за их сменой.

– Вот и они, – прошептал Лозовой, наклонив голову к Байбакову. – Ребята не очень осторожные, всех мудростей разведчиков не знают. Я начинаю.

Капитан Лозовой разработал очень простую операцию. Он не хотел терять время.

Часовых его бойцы снимали быстро, без всякого шума. Армейские ножи прекрасно делали свое дело. Тела предателей оставались лежать в кустарнике.

Пока людям Лозового удавалось продвигаться незаметно для противника. Метров через сто будут видны первые землянки и старенький, почти развалившийся домик лесника.

Потянуло дымком костра, запахом каши. Ясно, повара в лагере готовили завтрак.

Лозовой шел первым. При нем был автомат ППС, с которым он уже не раз выезжал в подобные командировки.

Наконец-то бесшумная часть операции закончилась.

Бородатый мужчина с припухшими от сна и выпивки глазами вышел из-за деревьев, расстегивая на ходу ширинку. Мгновение он стоял, опешив от того, что увидел. Молча, бесшумно ступая по траве, к лагерю приближались вооруженные люди. Один два, три… восемь… двенадцать. Бородач сдавленно закричал и бросился назад к лагерю.

Лозовой остановился, вскинул автомат и короткой очередью срезал бандита. Это было знаком для всех, отправной точкой отсчета.

Ровно через пять минут после первых выстрелов Байбаков со своей маленькой группой должен был прорваться в лагерь с другой стороны и попытаться захватить Горобца живьем.

Третья группа заходила со стороны осинового молодняка. Там начиналась балка, расходящаяся крыльями далеко в стороны. Каменные выступы, искривленные деревья. Среди них очень легко затеряться, рассыпаться в разные стороны и уйти. Здесь бандитов ждали три ручных пулемета, готовые открыть кинжальный огонь.

Байбаков лежал за деревом рядом с четырьмя товарищами и ждал. Он верил в успех и точный расчет. Этим ему нравился капитан Лозовой. Тот планировал операцию так же изящно и безупречно, как математик доказывает теорему.

«Да, в отряде пару месяцев назад было двадцать четыре человека, – рассуждал он. – Минимум восемь сейчас в боевом охранении. Они будут сняты без выстрелов. В лагере остаются шестнадцать человек. Как минимум половина из них уже будет занята хозяйственными делами, не сможет сидеть с папиросой во рту на бревнах и глазеть по сторонам. Вот и вся математика.

Значит, за оружие быстро схватиться смогут всего человек восемь. Двое или трое повалятся сразу, пока не очухались. Стало быть, реальное сопротивление успеют оказать всего человек пять или шесть. А атакуют их сейчас семнадцать хорошо подготовленных, опытных бойцов. Бандиты ринутся к балке и напорются на пулеметы. А еще есть я с четырьмя волкодавами. Мы любого из этих упырей возьмем голыми руками и спеленаем тепленьким.

Правда, всегда есть неприятный шанс, что в лагере больше людей, чем предполагалось. К Горобцу за месяц могло примкнуть еще столько же обормотов, сколько у него в отряде уже было.

Прошло уже четыре минуты с момента первого выстрела. Еще одна, и нам идти».

– Приготовились, ребята! – приказал Байбаков и подтянул под себя правую толчковую ногу.

Стрельба усилилась. На поляне вдруг начал бить длинными очередями ручной пулемет.

Байбаков выругался. Вот тебе и первые неприятности. Откуда пулемет, кто успел его схватить, в кого он сейчас лупит?

В голове Семена мелькнула глупая мысль поднять своих людей и рвануть на помощь основной атакующей группе, но профессиональное мастерство велело ему ждать условленного времени. Мол, давай-ка без нервов, парень, спокойно! Тут каждый знает, что и как ему делать. Все умеют работать в одиночку, в паре и в группе. Их нечего учить. Задача им поставлена. Время!

– Пошли! – вполголоса приказал Байбаков и, не оглядываясь на своих ребят, вскочил на ноги.

На бегу он сдвинул чуть ближе к животу кобуру с пистолетом и снова двумя руками взялся за автомат. Из-за дерева вылетел мужчина с ополоумевшими глазами и с пистолетом в руке. Он шарахнулся от одного из бойцов Байбакова, но тот тут же ударом сбоку в голову опрокинул бандита. Потом Семен придавил ногой его руку с пистолетом, коротким движением выхватил нож и вогнал его по самую рукоятку в грудь упавшего врага.

Парни обгоняли его, неслись к лагерю, разворачиваясь веером.

Тут же откуда-то сбоку появился еще один бандит с рыжей бородой. Он поднял шмайсер, но выстрелить не успел. Байбаков вытянул нож из тела убитого противника и с широким замахом швырнул его в этого типа. Клинок вонзился в шею, чуть выше воротника иностранного френча, и бандит кулем повалился в траву.

Семен не успел догнать свою группу. Его парни вдруг прижались к деревьям и открыли пальбу из автоматов. Бандиты ответили им таким плотным огнем, что с сосен полетели кора и ветки, хвоя посыпалась, как снег в феврале. Оперативники стали передвигаться перебежками. Они прятались за деревьями, бросками посылали свое тело в сторону или вперед, за новое укрытие.

– Что за хреновина? – наконец-то спросил капитан Байбаков одного из своих офицеров.

– У них центральная землянка посреди поляны как дзот оборудована. Да еще с круговым обстрелом. Человек десять бандитов Лозовой тут положил, но у него, по-моему, тоже есть потери. Кто-то из ребят нарвался на пулеметный огонь.

– Горобца никто не приметил?

– Пока не видно, – ответил офицер и покачал головой.

Байбаков отбежал в сторону и упал. Пули тут же изрешетили ствол дерева в том месте, где он только что стоял. Семен пополз влево. Он хотел оказаться в мертвой зоне между двумя амбразурами. Отсюда до Лозового ему было не докричаться, а бегать под пулями не имело смысла.

«Надо что-то придумывать, – решил Семен. Такие затяжные бои в лесу – последнее дело. Никакой гарантии, что через час к врагу не подойдут свежие силы. Издалека их приближение не заметишь, потому как деревья вокруг».

– Товарищ капитан! – позвал его сбоку уверенный, звонкий, почти юношеский голос.

– А, Рогов, – узнал Байбаков старшего лейтенанта. – Идеи есть? Только учти, что гранатами забрасывать бандитов нельзя. Их главарь нужен нам живым и даже не потрескавшимся.

– У меня как раз есть одна идейка на этот счет, – заявил Рогов. – Прикройте меня. Мне бы только вон до тех ящиков добежать.

– А потом?.. – не понял капитан.

– Там дымовая шашка лежит. Может, и еще есть, но одну я точно вижу. Мне бы добежать. Через десять секунд наши друзья оттуда как тараканы полезут, только успевай ловить!

Байбаков свистнул, подозвал справа и слева по одному бойцу, которые смогли его услышать. Правый перекатился, укрылся за деревом, чуть отполз назад и кувырком преодолел расстояние до нового укрытия. Левому не повезло. Он сделал перекат, но в него тут же угодила автоматная очередь. Парень со стоном зажал плечо и уткнулся в землю лицом.

Байбаков виртуозно выругался, подтащил к себе за воротник второго бойца и заявил:

– Слушай меня! Сейчас Рогов пойдет вперед. Мы с тобой его прикроем. Ты берешь правую амбразуру, я – левую. Поменяй магазин в автомате на полный. Бей не длинными очередями, а короткими, но очень часто. Главное – в амбразуру попадать или хотя бы в бревна по ее краям. Это тоже сильно нервирует.

Рогов дождался, когда Байбаков с помощником откроют огонь, и метнулся вперед. Двигался он очень хорошо, от земли почти не отрывался, все время менял направление и вскоре упал за ящиками, где его не могли достать пулеметчики. Только теперь Байбаков понял, что парень ранен. Темное пятно расползалось на его брюках выше колена.

Рогов дотянулся до дымовой шашки. Видно было, что он морщится и кривится от боли. Наконец парень поднял руку и помахал ею.

Байбаков снова дал команду напарнику, и они опять открыли огонь по амбразурам. Рогов чуть высунулся из-за ящиков и бросил шашку с заметным уже дымным хвостом в крайнюю амбразуру. Через миг из всех щелей землянки повалил едкий черно-сизый дым.

Байбаков медленно поднялся, прикрываясь стволом дерева. Он увидел, что кто-то из бандитов умудрился подхватить шашку с пола землянки и выбросить наружу. Умники! Поздно! Внутри уже столько дыма, что все равно дышать нечем.

Как будто в подтверждение его мыслей из открывшейся двери землянки повалили люди. Они кашляли, закрывали рты какими-то тряпками, валились на землю, отплевывались и ничего не видели. Горобец выбежал наружу четвертым.

Потери отряда Лозового оказались довольно серьезными. Двое убитых, шесть раненых. Один из них тяжело. Из всей банды сдались семь человек. Почти все они были зацеплены пулями и осколками гранат.

Пока оперативники разводили пленных по разным частям поляны и допрашивали, устанавливали личность каждого, Лозовой поманил к себе Байбакова и предложил ему пойти за ним. Семен молча шел за командиром отряда, пока они не оказались в небольшом овражке. Земля здесь была рыхлой. Бандиты не очень давно что-то выкапывали тут или, наоборот, прятали. Двое оперативников сидели на корточках и что-то рассматривали.

– Вот погляди, Семен, – сказал Лозовой. – Были в отряде честные люди. Восемь человек. Они не захотели становиться бандитами. Их всех убили и закопали здесь.

Оперативники осторожно снимали саперными лопатками верхнюю часть грунта и ветками смахивали остатки земли. Тело, еще одно. Серые лица. Глаза и рты забиты землей и от этого кажутся черными. Пальцы скрючены. Бывшие партизаны, герои, которые уже решили вернуться к мирной жизни, в свои дома. И вот!.. Это почти то же самое, что нож в спину от того человека, которого ты считал другом. Хотя в большинстве случаев, наверное, именно так все и было.

Двое оперативников привели к захоронению Горобца. Они подталкивали его стволами в спину. Тот еще кашлял и дышал с трудом, если только не прикидывался отравленным и слабым.

Байбаков без всяких предисловий сгреб Горобца за воротник рубахи и рывком подтащил к себе.

– Смотри сюда, сука! Это кто? Твоих рук дело?

– Не понимаю, – сказал Горобец, покачал головой и снова закашлялся. – Кто вы такие? Почему вы напали на нас? Мы действуем по приказу НКВД. Вас к стенке поставят за то, что вы убили столько оперативных работников и бывших партизан!

Семен ударом по ногам заставил Горобца упасть на колени, прямо на рыхлую землю, стиснул воротник его рубахи, согнул мерзавца пополам, заставил лицом прикоснуться к трупу двухмесячной давности. Мерзавец упирался руками, пытался отползти, уже не кашлял, а взвизгивал от ужаса.

– Вот партизаны и оперативники! – прорычал взбешенный Байбаков. – Это твои товарищи, вместе с которыми ты пошел сражаться с врагами Родины. Они тебе доверились, падаль, и ты их убил. Грязно и подло, в спину!

Лозовой хмуро смотрел на этот спектакль, хорошо понимал его необходимость. Сейчас можно и нужно было жестко давить на психику. Горобец видел, что вся его афера кончена, он влип. Теперь ему надо вымаливать жизнь.

Байбаков поступал правильно еще и потому, что есть на Украине и другие банды.

– Где Лодяжный? – спросил Байбаков, поймал вырвавшегося было Горобца за ногу и хлесткой оплеухой повалил на спину. – Говори, где эта сволочь, в каком отряде, у кого из командиров УПА?

– Ни у кого. Он сам по себе.

– Где его искать? Что он делает в лесах?

– Он говорил мне, что является представителем заграничного штаба ОУН. Мол, вот-вот поднимется такое, что советская власть будет сметена. В лесах и в городском подполье сосредоточены большие силы, подкуплена связь, милиция, транспорт. Вы ничего об этом даже не подозреваете.

– Кто еще слышал, что он представитель штаба?

– Не знаю. Лодяжный мне говорил.

– Ты для него грабил, ему передавал деньги на подготовку выступления против советской власти?

– Нет, хотя он настаивал. Я не хотел в антисоветские дела влезать.

– Говори, сука, как найти Лодяжного? – Лозовой, как раз подошедший к месту массовой казни, достал из кобуры пистолет и приставил ко лбу Горобца, лежавшего на спине. – Хочешь еще пожить, говори! Иначе ты нам совсем не интересен.

– Подождите, – заволновался Горобец. – Дайте собраться с мыслями.

– Ну? – Большой палец Лозового лег на курок и медленно отвел его назад.

– Он делает вид, что живет в Ливантеевском лесном массиве. Там сам черт ногу сломит. В тех местах тяжелые бои шли, столько железа осталось, что жуть. Потом немцы отступали. Там база одного отряда. Он тоже создавался НКВД, а потом перестал на связь выходить. Гущин фамилия командира. Вы можете проверить.

– Проверим, – пообещал Байбаков.

– Но в Ливантеевских лесах Лодяжного на самом деле нет. Он живет на хуторе, в тридцати километрах оттуда. У него охрана хорошая, вы даже близко не подойдете, как он будет знать.

– Что он хочет, каковы его цели? Лодяжный собирается возглавить националистическое подполье?

– Нет, он выжидает, – мрачно ответил Горобец. – Многие знают, что Лодяжный активно работал на немцев во время войны, верят ему. А он не имеет никакого отношения к заграничному штабу ОУН, сам ходил на встречу с настоящим его представителем, с Вороном. У того полномочия, письма и листовки, а у Лодяжного ничего нет. Он ждет. Если и правда вот-вот начнется восстание и советская власть будет сброшена, то этот господин быстро подключится к УПА. Если ничего не получится, то он награбит себе приличный капитал и удерет за границу. Я знаю, что у него есть еще отряды, которые создавались для борьбы с УПА. Одних он убеждает в том, что сам является представителем УПА в Закарпатье, других, как меня, вербует откровенно, с целью поддержки повстанческого движения.

В следующую ночь из урочища Зимовое в Ровно уходила одна шифровка за другой. Борович докладывал в штаб об успешно проведенной операции, в результате которой был уничтожен бандитский отряд Горобца, сам этот фрукт и несколько бывших партизан взяты в плен.

Сообщил он в Ровно и о своих соображениях, о том, что Лодяжный представляет реальную опасность, вздумай он предоставить УПА информацию о ложных отрядах, создаваемых НКВД. Пока ему выгодно держать эти сведения в секрете. По мере подготовки УПА к всеобщему восстанию на Украине он может ее дорого продать, заслужить доверие в ОУН и даже высокий пост как ярый борец за националистические идеи.

– Ну так что, Михаил Арсеньевич? – спросил Байбаков, когда утром Борович пригласил их с Лозовым посоветоваться. – Я не из праздного любопытства спрашиваю. Мне поручено отвечать за вашу личную безопасность, так что не скрывайте от меня свои планы.

– Ладно, Семен. – Борович рассеянно махнул рукой. – Садись. И ты, Вадим, устраивайся. Ровенский штаб готов провести войсковую операцию. Там поняли ситуацию. Но вот в чем я вижу сложность. Оцепить весь район расположения отрядов, подчиняющихся Лодяжному, нисколько не сложно. Закрутить такую карусель, поднять по тревоге все свои части в штабе готовы уже послезавтра. Теперь посмотрите на карту. Это районы Лопухово, Карачавы, Листвицы и Тисы.

– Но в этих местах базируются еще как минимум три группы оуновцев, – проговорил Лозовой и удивленно поднял брови. – Они автоматически попадают внутрь карусели и подлежат уничтожению. Это сразу станет известно в штабе УПА. Мы расшевелим националистов раньше времени. Они начнут менять места стоянок, и у вас все пойдет насмарку. Провалится вся ваша работа по установлению контактов, мест дислокации, численности банд. Вы готовите уничтожение отрядов УПА во всем Закарпатье одним ударом, а эта операция разрушит все ваши планы.

– Но и оставлять Лодяжного в покое никак нельзя, – сказал Байбаков.

– Нельзя, – согласился Борович. – Поэтому операция пройдет в два этапа. Первый – группа капитана Лозового выдвигается к месту предполагаемого нахождения Лодяжного. Трое суток, не больше, на установление его места нахождения, выяснение количества охраны, если она есть.

– А заодно и баз тех четырех отрядов, которые создавались в местном управлении НКВД?

– Они нам примерно известны. Нужно только убедиться в том, что Горобец не наврал. Важнее вторая часть операции. Мне придется увести из зоны карусели настоящие группы УПА.

– Да!.. – Лозовой покачал головой. – Это звучит немного дико. Мы спасаем от истребления бандитские отряды. Хотя я согласен с вами. Начни мы раньше времени уничтожать националистов, они станут менять места стоянок. Тогда их снова придется собирать в кучу. А вам они уже не поверят. Но меня волнует другое. У нас теперь и так сил осталось мало. Потери, раненые. До прибытия конвоя нам придется выделять часть бойцов на охрану пленных. Вас-то я с кем отпущу к оуновцам?

– Есть я и Стас Полянский, – сказал Байбаков и удивленно посмотрел на Лозового. – Нам поручено охранять Михаила Арсеньевича.

– Вдвоем пойдете? – спросил Лозовой и уставился на него как на ненормального.

– Если надо, то и вдвоем, – ответил Байбаков и пожал плечами.

– Семен прав, – грустно сказал Борович. – Других сил у нас нет. Да и выхода иного тоже не имеется. Ты вот что, Вадим, подумай, где спрятать две радиостанции. Желательно на удалении километров в тридцать, от силы пятьдесят, не дальше. Это на случай, если мне нужно будет срочно связываться с ровенским штабом. Первыми пунктами, куда я пойду, будут Колочава, Ольшаны и Лисичево. Вот этот треугольник. – Михаил показал карандашом на карте. – Здесь у нас две группы оуновцев. Их возглавляют как раз те командиры, которые участвовали во встрече на нашей ложной поляне, где присутствовал и Лодяжный. Но мое появление у них не должно выглядеть обычным. Будет слишком подозрительно, если я опять приду к ним с одной только агитацией. Мое появление должно быть очень эффектным и недвусмысленным.

«Пастору

26 августа в 8.00 колонны выходят в указанный вами район. К 11.00 будет замкнуто кольцо. Начало операции в 11.30, сигнал – три зеленые ракеты. Ваши люди должны заблаговременно выйти за пределы кольца.

Отец».

Наблюдение за хутором Лозовой приказал вести с трех точек. Сергея Конопатько он поставил в том месте, с которого был самый худший обзор. Бывший партизан хорошо знал Лодяжного в лицо. Он угадает его, увидев мельком и даже, наверное, со спины. А вот еще двоих наблюдателей капитан поставил на те точки, откуда старый заброшенный дом был виден лучше всего, причем именно со стороны входной двери. Этим людям придется опознавать Лодяжного по фотографиям.

Больше суток никакого движения в доме и возле него не было. Поисковые группы углубились в лес, пытались скрытно подойти к базам бывших отрядов НКВД.

Оперативники еще никогда не видели капитана Лозового таким мрачным. Через девять часов им придется покидать этот район и выходить к шоссе. Если не уйти вовремя, то подразделения НКВД могут принять этих бородатых мужиков с оружием, одетых кто во что горазд, за бойцов УПА. Тогда стрельба неизбежна. Вот только стычки со своими Лозовому и не хватало для полного счастья.

Уйти, не выполнив приказа, он тоже не мог. Но капитан не имел ни малейшего представления о том, где сейчас находится Лодяжный.

Свист с дерева заставил Лозового поднять голову. Лучший снайпер группы, бывший партизан Конопатько через оптический прицел, снятый с винтовки, смотрел не на дом, а в противоположную сторону.

– Сергей, что там? – спросил Лозовой.

– Люди идут сюда, в нашем направлении. Шесть человек.

– Сколько до них? Разглядеть можешь?

– Километра полтора. Они с автоматами. Это не наши, товарищ капитан. Там Лодяжный!

Лозовой быстро поднялся на дерево и взял у снайпера прицел.

Бандиты шли быстро. Вот один из них махнул рукой, и из кустов вышел на дорогу вооруженный человек. Он получил какой-то приказ, исчез, тут же появился и вместе с десятком человек поспешил в сторону от леса. Пусть и не к хутору, но все же в том направлении, где находилась в засаде группа Лозового.

Неподалеку, как установил капитан, стоял еще один замаскированный пост оуновцев, человек двенадцать.

«Столько ждали, всю местность вдоль и поперек прочесали и вот так бездарно все профукали. Нам его просто не дадут взять, – понял Лозовой. – Я и людей потеряю, и приказ не выполню. А потом начнется войсковая операция. В перестрелке Лодяжный, скорее всего, просто будет убит».

– Наблюдай за ними, потом слезай и беги за мной! – приказал Лозовой снайперу, быстро спустился с дерева и собрал своих бойцов.

Инструктаж был коротким. Пока Лодяжный не подошел к дому, его можно взять. Между домом и лесом, откуда он шагал, тянется балка, незаметная со стороны. Ближе к реке она становится уже настоящим оврагом. Сейчас еще можно скрытно выдвинуться навстречу Лодяжному, занять позицию в кустарнике. Тем более что оуновцы идут не по проселку, а напрямик.

Конопатько и еще двое бойцов с ручным пулеметом должны были прикрывать товарищей сзади. Когда Лозовой с остальными бойцами ушел от дома, прячась за деревьями и кустарником, они еще некоторое время наблюдали за окрестностями и только потом двинулись следом за своими.

Капитан все рассчитал правильно. Он знал, что времени на организацию засады у него в обрез, и спешил, как только мог. Когда Лодяжный поравнялся со спрятавшимися оперативниками, те бросились вперед.

Рукопашная схватка была страшной. Нельзя было дать оуновцам сделать хоть один выстрел. Если им удастся привлечь внимание других групп, которые охраняют хутор, то оперативникам уже не уйти. Ни с Лодяжным, ни без него.

Но в группе Лозового были мастера своего дела, опытные волкодавы контрразведки СМЕРШ. Они не раз вступали в рукопашные схватки с хорошо подготовленными диверсантами и всегда одерживали победу. Тем более что сейчас беречь надо было только одного из шестерых противников.

Шум борьбы затих через минуту. Тяжело дыша, оперативники поднимались на ноги, вытирали лезвия армейских ножей об одежду убитых бандитов. Пять трупов они тут же оттащили в сторону и забросали сухим кустарником.

Лодяжный, весь злой, всклоченный, с кляпом во рту лежал на животе. Двое бойцов старательно связывали ему руки за спиной.

– Слушай меня и хорошенько запоминай! – сказал Лозовой, приподняв голову пленника. – Тот факт, что ты еще живой, – не моя прихоть и не мое горячее желание. У меня был приказ взять тебя, и я его выполнил. Но учти, что дело твое в НКВД не закрыли, хоть ты и числишься погибшим в бою. Самое интересное я о тебе читал.

– Ни один из вас не уйдет далеко. Вас тут на куски порежут, – еле слышно изрек Лодяжный через кляп, плохо вбитый в рот.

– А ты из кожи не лезь, – сказал Лозовой и похлопал его по плечу. – Ты этого точно не увидишь. При малейшей опасности умрешь первым, а на остальное мы еще поглядим. Взяли его, ребята! И в темпе к реке!

Борович в сопровождении Байбакова и Полянского провел эти сутки в лагере Сидора Оселедца. В тот день, когда на встречу к Ворону приходил Лодяжный, он сидел рядом с Оселедцем. Михаил хорошо помнил это. Сейчас, в разговоре у костра, он пытался узнать, что Оселедец знает о Лодяжном, о чем они говорили.

Еще Борович все время пытался понять, не изменилось ли чего в умах бойцов УПА за эти дни. Может, доверие к нему исчезло? В лесах сегодня витают совсем другие настроения?

– Кто он вообще такой, это Лодяжный? – решил наконец-то Борович спросить напрямик. – Такой фамилии в штабе мне не называли. Я многих знаю лично. Кого-то сам в краковском центре обучал, готовил к переходу через линию фронта, о ком-то просто слышал отзывы инструкторов или руководства центра. Я неплохо знаком с Шухевичем. Мы с ним в тридцать девятом вместе пробирались в Польшу.

– Я не знаю, – сказал Оселедец и покачал головой. – У нас тут не особенно приветствуются любопытство и праздные разговоры. Но я в прошлом был школьным учителем, неплохо умею читать по лицам. Темный он, вот что я тебе скажу, Ворон. Ты вот пришел к нам в первый раз. Но я сразу понял, что ты наш. Ты и говоришь с настоящим жаром. Мне сразу понятно, что твои слова идут из глубины души, а не просто заучены по бумажке, да еще написанной другими людьми.

– Плохо! – Борович вздохнул. – Никто его толком не знает, он ни с кем отношений не поддерживает. Мы стремимся создать армию, которая по первому приказу поднимется и бросится в бой, но не ведаем, кто такой Лодяжный.

Борович специально часто говорил «мы» в тех местах, где речь шла только о нем самом и его мнении. Он знал, что Оселедец был учителем, яро ненавидел москалей, поляков, австрийцев и венгров, которые веками держали украинцев в черном теле.

Учитель из него вышел весьма скверный. В географии он путался, историю вообще знал крайне плохо. Но Борович всячески выпячивал педагогическое прошлое Оселедца как особый его талант, достойный настоящего вождя. Хотя надо отдать ему должное. У него был один из самых крупных отрядов в этом районе. Другие командиры уважали его и за возраст, и за дар убеждения.

Сидор Оселедец мог поднять людей, вдохновить их словом. Борович хотел использовать эти его ценные качества. Правда, не забывал он и о том, что на руках Оселедца крови было, наверное, больше, чем у любого другого командира УПА.

– Я надеюсь на тебя и свое мнение обязательно передам в штаб. Прошу шума не поднимать, пока не все ясно. Я еще не навел справки о Лодяжном. Помни, тишина! Без приказа никаких действий не предпринимать, места дислокации не менять. Таково требование штаба. Все его планы полетят к чертям, если командиры будут играть в казацкую вольницу. Мы настоящая регулярная армия, Сидор! – проговорил Борович.

– Это да! – согласился Оселедец и спросил: – Значит, ты уходишь, Ворон?

– Да, пора мне в другие районы. Не мог бы ты со мной послать кого-то из своих? А то опасно стало. Мы дважды чуть не попали под пули братьев по оружию. Они не узнали нас, стрельбу открыли. А тебя и твоих людей в здешних лесах вроде все знают.

– А ты в какую сторону направиться решил?

– Сейчас к шоссе, – сказал Борович и посмотрел на наручные часы. – Там мой человек на машине должен появиться.

– Эй, Сидоренко! – крикнул Оселедец в сторону навеса над длинным столом. – Возьми с пяток хлопцев, со мной пойдешь.

Борович сдержал взволнованный выдох.

«Хорошо получилось, что Оселедец сам вызвался проводить меня, – подумал Михаил. – Есть время поговорить с ним, еще раз прощупать ситуацию. Заодно мы с ним попадаем как раз на начало операции по блокированию района, где окопались бандиты со своим Лодяжным. Только бы там у Лозового все получилось!»

Трое бойцов Оселедца шагали впереди, метрах в десяти, зорко поглядывая по сторонам. Байбаков и Полянский торчали как пришитые за спиной Боровича. Еще двое оуновцев шли замыкающими.

Разговор снова зашел о тактике борьбы. Оселедец опять коснулся опасной темы. Мол, можно так и сидеть без дела, пока НКВД всех не выследит и не накроет. Он считал, что борьбы без потерь не бывает, а беспокоить советскую власть обязательно нужно. Все противники независимой Украины ни одной ночи не должны спать спокойно. Но он, Оселедец, подчиняется приказу штаба УПА.

Борович предложил ему прибавить шагу, ссылаясь на то, что на душе у него как-то неспокойно, а он привык еще с германской войны доверять своей интуиции. Не случилось ли чего с машиной?

Он шел и мысленно твердил про себя:

«Только бы автоколонна с солдатами не пришла раньше времени. Тут важна каждая минута. Не раньше, но и не позже».

Он оглянулся на своих здоровенных телохранителей. Судя по выражению лица Байбакова, тот тоже напряженно прислушивался, не раздастся ли каких звуков со стороны шоссе.

Деревья начали редеть, кустарник стал выше. Борович со своими сопровождающими шел по краю оврага, который выходил к шоссе. Машин не было слышно, ветер шумел в кронах деревьев, на небо наползали тучи. Все говорило об ухудшении погоды.

Если Лозовой успел, то он должен быть уже здесь, по эту сторону дороги. Время, время!

Тут со стороны реки вдруг показались люди. Они бежали быстро, спотыкались о корни деревьев, падали и снова вставали. Это был не Лозовой, а погоня за ним!

Бойцы Оселедца стали настаивать на возвращении на опушку, под деревья, но тут возле дороги ударил длинными очередями ручной пулемет. Неизвестные люди попадали. Одни так и остались лежать, другие начали отползать, искать укрытия, ударили из автоматов.

«Успел! – обрадовался Борович. – Вадим не опоздал!»

Оселедец не успел еще ничего понять, но здоровое чувство опасности говорило ему о том, что воевать между собой могут только люди из НКВД и повстанцы. Любопытно, конечно, посмотреть, но торчать на опушке нельзя.

Одиночный выстрел в этой какофонии никто и не различил. Оселедец вдруг застонал, повалился на Боровича, схватился за кровоточащую рану выше локтя. Охранники попадали на землю и приготовились к стрельбе.

Но Борович уложил Оселедца на траву и крикнул им:

– Не стрелять! Это шальная пуля. Не выдайте нас своей пальбой!

«Молодец, Сергей! Отличный выстрел!» – мысленно добавил он.

Полянский подполз к ним, разрезал рукав пиджака и стал перевязывать руку раненому Оселедцу.

Байбаков сидел на одном колене, поводя автоматом из стороны в сторону.

Наконец он подал голос:

– Слышите? Это машины. Их много. Уходить надо, Ворон!

– Эй, хлопцы! – окликнул Борович оуновцев. – Берите Сидора и ходу назад!

– Что там? – простонал Оселедец.

– Там все очень плохо, – проговорил Михаил, шагая за спинами бандитов. – Лодяжный бежал к дороге, куда выезжала колонна военных машин. Москали облаву готовят, а Лодяжный выскочил, чтобы не попасть под нее. Понял теперь, Сидор? Сообразил, кто такой Андрей Лодяжный?

– Надо остальных как-то предупредить, – хриплым голосом сказал Оселедец. – Он ведь и на других может навести.

– Ничего, теперь-то мы его знаем, – отозвался Борович, прислушиваясь. Кажется, на дороге все закончилось. – Как ты, Сидор? Хлопцы, остановитесь. Кажется, снова кровь пошла, повязка сдвинулась.

Бойцы снова положили Оселедца на траву. Он скрипел зубами, когда они перетягивали жгутом его руку выше раны, потом накладывали повязку.

Сидор вдруг протянул руку, сжал локоть Боровича и проговорил:

– Ворон, я теперь понимаю, насколько тебе сложнее, чем всем нам! Нет, ты послушай, я должен сказать. Я знаю, тебе многие не особенно верили. Некоторые считали, что вы сидите там, в заграничном штабе, и умничаете, а мы, истинные борцы, здесь под смертью ходим. А теперь я скажу. Есть Ворон, который линию фронта перешел, людей при этом потерял! Теперь он здесь, пытается нам глаза открыть. Мы-то в лесах, в землянках, а этот человек каждую минуту рискует нарваться на патруль НКВД. Ты дело говоришь, Ворон. Я встречался с хлопцами, которых ты там, в Кракове, готовил для заброски сюда. Они замечательно о тебе отзывались. Ты сильный человек, опытный, тебя надо слушать. Так я всем и скажу! И вот сейчас, если бы не пошли мы с тобой, то один черт знает, чем все могло бы закончиться.

– Оно и так закончилось не очень хорошо, – ответил Борович. – Поднимайтесь, хлопцы, уходить надо. Солдаты могут кинуться и в эту сторону, а у нас раненый.

Они снова шли в глубину леса, все дальше от дороги.

Через несколько минут Борович остановился и посмотрел назад. Тут же рядом с ним замер капитан Байбаков.

Михаил не стал говорить ему о тех мыслях, которые шевельнулись в его голове.

«Ни к чему это, – решил он. – Наверное, усталость накопилась. Вот я и подумал, что надо сделать шаг назад и оказаться у машин, со своими. Не надо больше притворяться, лгать, делать вид. Можно просто сесть с ребятами на обочине, разжечь костерок и пить горячий терпкий чай. Больше не будет подполья, лесов, бандитов.

Только вот в том-то и состоит проблема, что никуда они не денутся. Кто-то должен делать всю эту работу, чтобы очистить нашу землю от нечисти».

– Пошли! – поторопил Борович Байбакова и побежал догонять бойцов, несущих Оселедца.

Михаил знал, что ему надо возвращаться в логово этих отщепенцев, которые думали, что творят историю. На самом деле они всего лишь ее отбросы, шлак, грязная пена на воде. Она сойдет, и Украина заживет чистой спокойной жизнью. Светлая, певучая, улыбчивая и радушная к гостям, какой Борович ее и любил. Но до этого нужно еще дожить.

За период с осени сорок четвертого по лето сорок пятого года благодаря эффективным действиям военной контрразведки СМЕРШ на территории Западной Украины фактически перестало существовать военное крыло националистического подполья. Зимой сорок пятого – сорок шестого годов была проведена вторая крупная операция по ликвидации остатков отрядов УПА и подполья ОУН, в которой были задействованы силы Прикарпатского и Львовского военных округов.

Армейские подразделения размещались в селах, не допускали беспрепятственного перемещения отрядов ОУН-УПА и их снабжения местными жителями. В это же время оперативные группы контрразведки СМЕРШ, НКВД и НКГБ совместно с внутренними войсками преследовали и уничтожали вооруженные группы националистов. Эта тактика дала заметные результаты. В сообщении ОУН по Карпатскому краю указывалось, что после ударов зимой – весной 1946 года УПА перестала существовать как боевая единица.

В июле 1946 года вышло обращение УПА, в котором указывалось на завершение широкой повстанческой борьбы и переход к подпольно-конспиративной деятельности. До начала пятидесятых годов еще регистрировались отдельные выступления националистов и попытки совершения террористических актов. В 1954 году был арестован лидер ОУН Василий Кук, заменивший Шухевича. 15 октября 1959 года агент КГБ Богдан Сташинский в Мюнхене ликвидировал Степана Бандеру. Так вот бесславно закончилась война украинских националистов против своего народа.

Content

Сергей Иванович Зверев
Логово проклятых

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9