Вера Колочкова

Я вас люблю – терпите!

© Колочкова В., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Надо же – опять этот ненавистный сон. И ладно, если бы страшилка привиделась, куда ни шло. Страшилка – это нормально, там образы всякие есть, яркие, сочные, их с пользой для себя можно расшифровать. А безобразие, что она видит, и сном не назовешь. Это скорее отдельное состояние организма, не имеющее специального определения. Не сон, не дремота, не забытье, а вялые бессюжетные танцы обнаглевших комплексов. Днем их не замечаешь, а ночью они тут как тут. И фон у этого состояния тревожно-серый. Зато в движении. Огромная такая серая тень формируется, то ближе подходит, то вдруг отдаляется, а потом раз! – и начинают выплывать из тени лица, как самостоятельные персонажи, – то мамино сердитое, с поджатыми губами, то Сонькино слегка презрительное, то лицо очередного несостоявшегося работодателя промелькнет. И она среди этих лиц – неприкаянно отстраненная. Всем улыбается виновато, пытается что-то объяснить… Страстно пытается, всякие нужные слова подбирает. А они никак не подбираются. Лица-персонажи смотрят, ждут, а она лишь мычит да машет руками, пытаясь отбиться от вязкой воспаленной тревоги, которая змеей выползает из подсознания и сжимает в кольцо плечи, шею, ползет холодом по позвоночнику. И хочется крикнуть что-нибудь веское, значительное, вроде того: изыди, проклятая тревога, не виноватая я! Не надо так явно себя демонстрировать, я и без того знаю, что ты есть! Мало того, я даже знаю, как с тобою бороться. По крайней мере, теоретически знаю. Но не могу, не могу…

– Кать… Катька! Да проснись ты, господи!

Катя открыла глаза, и Сонькино лицо предстало перед ней вживую – встревоженное, слегка припухшее, с размазанной под глазами тушью. Вовсе не презрительное, как привидевшееся сонное лицо-персонаж. И впрямь, с чего это оно должно быть презрительным? Иль таки в самом деле презирает ее подруга Сонька? Тайно, подсознательно? А что, зря же не приснится…

– Катьк, ты так мычала во сне! Прям это, болезненно…

– Мычала?

– Ну да… А еще стонала и хныкала. Ужас, как жалостливо. Я решила разбудить тебя на всякий случай. Что, кошмар приснился?

– Ага, кошмар… – садясь на постели, хрипло произнесла Катя, откидывая назад спутавшиеся пряди волос.

– А что тебе снилось?

– Да ты знаешь, ничего особенного… В смысле, ничего страшного. Так, фигня какая-то.

– А почему ты хныкала, стонала и мычала?

– Не знаю… Сонь, а ты правда не сердишься, что я у тебя на халяву живу?

– Да иди ты знаешь куда!

Сонька яростно запахнула на своей точеной фигурке халатик-кимоно и решительно отвернулась, демонстрируя наполовину прикрытую шелковой тканью халатика умопомрачительной красоты задницу. Потом, передумав, с яростью развернулась обратно к Кате и с полминуты глядела на нее задумчиво. А наглядевшись, произнесла с нарочитыми нотками убийственного ханжества в голосе:

– Тебя что, серьезно вопрос халявы мучает? Хочешь об этом поговорить?

Девушки расхохотались так слаженно, в такой унисон, будто кто невидимый им отмашку дал. Вот за это Катя и любила Соньку – за ее способность любую проблему превращать в хохму. Ни в чем не терпела Сонька натужной серьезности, характер у нее был такой. Все семинары на их факультете под названием «психология менеджмента персонала» превращались в балаган, стоило преподавателю поднять с места Соньку. Хотя на семинарах с хохмами не особенно разбежишься. Учебный процесс все-таки, святое дело. Да и экзамен потом сдавать все равно придется. Зато на практических занятиях по проведению тренингов Сонька позволяла себе от души повеселиться! Изгалялась как могла, низводя «святое дело» к фарсу и тем самым всячески демонстрируя презрение к предмету. А заодно и к науке психологии как таковой. Ну, может, не совсем к науке, а к ее преподаванию в их дорогом (в прямом смысле этого слова) учебном заведении, которое, по мнению Соньки, было очень уж нелегально сомнительным и действующим по принципу «плати много – учись легко». Даже к результату своего четырехгодичного платного обучения, то есть к синенькой корочке диплома, Сонька отнеслась пренебрежительно – в строке «специальность» после слова «психолог» приписала через запятую карандашиком «…мать твою». А на законный Катин вопрос – зачем тогда училась? – ответила серьезно и односложно: жизнь длинная, пригодится.

Один бог знает, как они сумели сойтись в дружбе – порядочная серьезная девушка Катя Русанова и легкомысленная побрякушка Сонька Белоус. На примере их дружбы, наверное, можно целую диссертацию написать о проблемах и странностях коммуникативных составляющих в социуме. И сделать выводы. Что, к примеру, Кате Русановой дала собственная серьезность и порядочность? Да ничего! Училась она в отличие от побрякушки Соньки достаточно прилежно, а толку? Все равно работу как новоявленный дипломированный специалист-психолог по менеджменту персонала до сих пор не нашла. Где ж ее найдешь, эту работу? Можно подумать, работодатели в очередь стоят, чтобы умный специалист пришел и их персонал по всем статьям отмотивировал и отмодулировал заодно. Но все равно искать надо. Только жить негде. Из общежития-то ее после окончания учебы, естественно, выпихнули. Можно было, конечно, домой, в родной захолустный городок вернуться, но такой вариант Катя для себя даже не рассматривала. Вернее, рассматривала, но как самый последний, практически неприемлемый. Во-первых, там-то она уж точно по приобретенной в платных муках специальности никогда не устроится. А во-вторых, домой – это же значит под крыло к маме… Нет, нет, только не это! Лучше уж так, на халяву у Соньки. А к маме – упаси бог…

А вот Соньке ее легкомыслие принесло довольно ощутимые жизненные плоды. По крайней мере, последние лет пять точно приносит. Видимо, так уж звезды сошлись над ее девчачьей судьбой, начавшей свое течение в маленьком приморском поселке, куда занесло на отдых большого чиновника из их северного областного города. Какие-то грязи были особенные лечебные в санатории при Сонькином поселке, что ли, которые ему жизненно стали необходимы… В общем, случилось так, что чиновник прикипел к малолетней тогда еще Соньке всем сердцем, организмом и кошельком. Так прикипел, что с собой привез. Снял квартиру, обеспечил неплохое содержание, честно выучил Соньку на их дорогом факультете «психологии менеджмента». В общем, хороший оказался папик. Добропорядочный. Даже обещал квартиру купить.

Сонька этой привязанностью очень дорожила. И в непрезентабельное понятие «содержанка» вкладывала свой, особенный, уважительный смысл, суть которого сводилась к одному – просто повезло. Другим не повезло, а ей повезло! И никто и никогда не сумел бы убедить ее в обратном. А если бы попытался, то Сонька быстренько бы отправила того убеждающего в далекое путешествие. Нет, не в пошло-эротическое, отнюдь. В другое. В тот самый приморский городок, где в служебной однокомнатной квартирке при санатории ютилась ее семья – мать, бабка и двое младших братьев. И где из всех возможных перспектив работы и зарплаты ждала ее одна-единственная перспектива – место какой-нибудь санитарки в их захудалом санатории с теми самыми лечебными грязями, которые когда-то так удачно приманили папика. Хотя, может, вскорости и такой перспективы уже бы не оказалось. Мать недавно звонила – жаловалась, закрывают санаторий. А ее грозятся из служебной квартиры выселить. То есть обиняком намекала – не пора ли тебе, доченька, и с нами поделиться халявным своим «содержанием»?

Надо сказать, что свое «содержание» Сонька отрабатывала классически честно, в некотором смысле даже истово. Блюла свое тело в красоте и ухоженности, ловко и быстро умудрялась во время визита благодетеля создать «атмосферу», то есть насобачилась, как хамелеон, подпадать под все его настроения. Хочешь игривости – пожалуйста. Хочешь выговориться – я вся во внимании. Хочешь «по-быстрому» – даже за унижение не приму. Вот она я, вся здесь и вся ваша, дорогой папик. Зато, мол, никаких неясностей меж нами нет, все до предела прозрачно. Улыбка для тебя – самая что ни на есть искренняя, взгляд – влюбленный, восторженный и благодарный. Иногда ей даже казалось, что она и в самом деле его немного любит…

Неизвестно, по какой такой причине, но Сонькин благодетель никогда не сваливался с визитом как снег на голову. Может, просто не ревнив был. Деликатно звонил на мобильный – Софочка, дорогая, я буду примерно через часик. Эта его деликатность и позволила «дорогой Софочке» тайно приютить на оплачиваемой благодетелем жилплощади несчастную подругу-однокашницу. То бишь ее, Катю Русанову. А что? Целый час форы – этого вполне достаточно, чтобы убрать с территории «содержания» все признаки посторонней личности и самой посторонней личности вовремя смыться. Делов-то. Правда, здесь были свои неловкие для бедной Кати нюансы. Потому что хорошо, когда папик наведывался к любовнице днем. Или вечером. А если, допустим, ближе к ночи? А бывало, и на всю ночь оставался? Тут уж ничего не попишешь – пожалте, уважаемая посторонняя личность Катя Русанова, на вокзал. И это еще благо, что он недалеко. Сидите и ждите, когда подруга Софочка отмашку даст – территория освободилась. Вот и эту половину ночи ей пришлось провести на вокзале. Только в пять утра удалось завалиться на половину широкой двуспальной кровати, которая еще и остыть от благодетеля не успела.

– Соньк… А который час? – потянувшись, спросила Катя и, откинув от себя одеяло, спустила ноги на пол.

– А я знаю? Сама только-только от твоего мычания проснулась. О! – тут же округлила Сонька глаза, глянув на циферблат стильных часиков, оставленных на прикроватной тумбочке, – представляешь, уже два часа! Классно мы дрыханули!

– Как – два? Ты что? У меня же на два собеседование было назначено! – всполошилась Катя, по-бабьи хлопнув себя по бедрам.

– Да ладно, собеседование у нее… Все равно толку от этих собеседований никакого. Ходишь, ходишь как заведенная…

– Сонь, а что мне еще делать? Я ж не виновата, что никто меня не берет. Живу и живу тут у тебя, на хлебах…

– Ой, Катька, не начинай!

– Нет, и впрямь, Соньк… Что делать-то?

– Что делать? Не знаю я, что делать. Давай для начала умоемся и кофе испьем. И съедим чего-нибудь. Я вчера Алику мясо готовила, там осталось, по-моему.

– А что, у Алика аппетит пропал?

– Ладно, не хами.

– Да я не хамлю… Слушай, а он у тебя кто вообще?

– В смысле? – подняла удивленно бровь Сонька, насмешливо глянув на Катю.

– Да в смысле имени. Алик – это Александр, да? А может, Алексей?

– А я знаю? Сказал – Алик, значит, Алик. Мне его паспортные данные ни к чему.

– И что, за все эти годы тебе ни разу не захотелось узнать…

– Да бог с тобой, родная. На фига мне, сама подумай.

– Но как же… Неужели тебе не интересно?

– И что мне должно быть интересно?

– Ну, например, женат ли он…

– Ха! А ты сама-то как думаешь? Женат, конечно. И семью свою никогда, между прочим, со мной не обсуждает. Он мужик порядочный.

– А дети у него есть?

– Есть. Трое. И вроде как четвертый на подходе.

– А ты откуда знаешь, если он с тобой ничего такого не обсуждает?

– Да я и не знаю. Догадываюсь просто. Слишком уж часто наведываться ко мне стал. Жену бережет. Говорю же – порядочный…

– А о чем вы с ним вообще разговариваете? Или вообще не разговариваете? Пришел, молча мяса поел и сразу в койку?

– Ну почему… Он любит иногда посидеть, пофилософствовать… Или про свои министерские интриги порассказать. Ты знаешь, мне иногда кажется, я весь аппарат его министерства наперечет знаю – кто дурак, кто умный, кто сильно блатной… Между прочим, он обещал меня к себе на работу пристроить! А что? Диплом у меня теперь есть, дорога для карьерного роста открыта!

– Ух ты, здорово…

– А то! Здорово, конечно. – кивнула деловито Сонька и вдруг, прищурившись, пристально посмотрела на Катю. – Слушай, а чего это ты вдруг моей интимной жизнью заинтересовалась? Тоже хочешь в содержанки податься? Завидно, да?

– Нет, нет, что ты…

Катя так испуганно замахала на Соньку руками, будто перспектива пойти на содержание и впрямь должна была открыться перед ней незамедлительно. Не укрылся этот откровенный испуг и от Соньки. Обиженно сузив глаза, она совсем было собралась выпалить всю правду о своем отношении к Алику и своей при нем роли, да в последний момент передумала. Ухмыльнувшись, окинула подругу быстрым пристальным взглядом, цокнула языком и произнесла медленно, даже с некоторым удовольствием:

– Да ладно, не маши ручонками-то… Тебе в содержанки дорога вообще заказана. И не потому, что шибко честная, а потому, что все равно фейсконтроль не пройдешь.

– В каком это смысле? – моргнула от неожиданности Катя.

– А в таком! Сейчас, когда умываться пойдешь, в зеркало на себя внимательнее посмотри!

– Сонь… Ты чего? – тихо протянула Катя.

И сама почувствовала, какими нерешительными получились и жест, и голос. Виноватыми будто. Хотя – отчего ж виноватыми-то? Все вроде наоборот, это Сонька на нее наезжает, а не она на нее.

– Да ладно, прости… – махнула рукой Сонька слегка раздраженно. – Хотя… И в самом деле, посмотри, посмотри на себя! Вот скажи – когда ты в последний раз у косметолога была?

– Да я сроду ни к каким косметологам не ходила, ты что!

– Вот и зря, что не ходила. Посмотри, как у тебя рожа запущена! Кожа жирная, прыщи на лбу, как у малолетки какой. А фигура? Ну скажи, как можно жить с такой фигурой? Ты когда у себя талию в последний раз находила?

– Да я… Я просто по природе полная, в маму…

– Ну не знаю… Может, маме твоей и полагается к возрасту заслуженный целлюлит иметь, а тебе зачем? Что, лень в тренажерке недельку попахать, да?

– Сонь, очнись, какая тренажерка! Где бы я денег нашла на все эти удовольствия! Ты же знаешь, как мы с девчонками в общаге жили, как на одних макаронах целыми днями сидели… И за учебу надо было платить… Мне мать денег тик-в-тик выдавала, за каждую копейку отчета требовала. Ты что, Сонь! Взяла, наехала ни с того ни с сего…

Произнеся все это на одном дыхании, Катя быстро вдохнула в себя воздух, и горло вдруг непроизвольно выдало звук, похожий на всхлип. Нет, вовсе не собиралась она плакать! Еще чего, из-за Соньки плакать. Успела уже привыкнуть к переменчивости ее нрава, знает, что никакого серьезного злопыхательства за ним не стоит.

Сонькину горячность, однако, этот ее непроизвольный всхлип остудил довольно быстро. Подскочив к Кате, Сонька испуганно заморгала, возложив ладошку на трогательно выпирающую ключицу, начала виновато рыскать глазами по лицу подруги. И тут же вздохнула с облегчением, не узрев на нем следов обиженной слезливости.

– Слушай, и правда… Чего я на тебя вдруг наехала? Это у меня, наверное, наследственное… Мамка моя, помню, пока с соседкой с утра не насобачится, ни за что на работу не пойдет. И я такая же! Свинья, говорят, бобра не родит…

– Ну что ж, хоть какая-то от меня в дому польза! – грустно усмехнулась Катя. – Буду теперь твоим мальчиком для битья. Не переживай, я стерплю, раз такое дело… Ты первая в душ пойдешь?

– Нет, иди, я потом…

В ванной Катя, как порекомендовала в своем наследственном утреннем порыве Сонька, принялась рассматривать себя в зеркале. Хотя не любила она это дело – себя рассматривать. Зачем? Если природа красотой не наградила, тут уж ни один косметолог не поможет. Ну да, кожа жирновата, конечно. И прыщи на лбу выскочили некстати. И макияж она толком делать не умеет, да и незачем – все равно глаза под очками прячутся. Правда, с волосами можно что-то приличное сотворить, волосы у нее хороши, тут уж ничего не скажешь. Может, подстричься как-нибудь по-модному? Хотя – все равно денег нет. Вот если с первой зарплаты… О, несчастная зарплата, вожделенная и всеми силами души вымечтанная, появишься ли ты в моей неприкаянной жизни, черт тебя побери, хоть когда-нибудь или нет?!

От горьких мыслей о зарплате на лбу у Кати тут же взбугрились два холмика, образовав меж собой продольную складку. Ни дать ни взять мамино выражение лица получилось. Только у мамы эта складка уже в окончательную и бесповоротную морщинку превратилась. И под глазами у мамы горькие морщинки легли, и вдоль губ… Ладно, чего это она опять о маме! Надо скорее под душ прыгнуть, Сонька же там своей очереди ждет.

Стянув с себя пижаму, Катя снова невольно шагнула к зеркалу, мазохистски обозревая собственное тело. Да уж… Лучше не смотреть. Хотя… Это по сравнению с Сонькиными хрупкими косточками – лучше не смотреть. А если не сравнивать – то вполне даже ничего. И нисколько она не толстая. Просто более плотная, безо всяких там окаянных изгибов. Зачем они ей, эти соблазнительные изгибы? Она ж в содержанки не собирается…

Однако скороспелое чувство неполноценности уже поселилось где-то там, внутри. Хотя про него и не скажешь так – поселилось. Чего ему селиться, оно там давно живет. Обвыклось, обросло привычками и живет. Конечно, с ним как-то бороться надо, да только не получается у Кати. Пробовала – не получается! Видимо, корнями проросло. Вот и сейчас, сунувшись под упругие душевые струи, она вдруг в полной мере ощутила свою неуклюжую громоздкость. Права Сонька, худеть надо. Талию определять. И чем быстрее, тем лучше. Хотя бы в этом плане попробовать ощутить свою полную ценность. Странно даже, почему она к этой проблеме относилась до сих пор пренебрежительно? Как-то не выступала на первый план эта проблема. Наверное, потому, что по сравнению с отсутствием зарплаты вкупе с жилищной неприкаянностью не была проблемой как таковой.

Натянув на себя шикарный Сонькин халат и соорудив на голове тюрбан из полотенца, Катя еще раз глянула в зеркало, но тут же и вздрогнула от быстрого стука в дверь.

– Катьк, телефон! – кричала Сонька. – Давай быстрее, тебе мать звонит!

Внутри у Кати тут же все сжалось, будто пропела свой короткий сигнал труба тревоги – ту-ту-ту-у-у! Быстро открыв дверь, Катя выхватила из Сонькиных рук трезвонящий мобильник, торопливо прижала его к уху и, втянув голову в плечи, почему-то на цыпочках побежала в комнату, придерживая сваливающийся с головы тюрбан.

– Да, мам, слушаю!

Так, отлично. Голос получился бодренький, радостный такой, будто она и впрямь рада была без ума маминому звонку.

– Здравствуй, дочь. Ну, что там у тебя с работой?

Мамин голос прозвучал в трубке, как всегда, устало и немного раздраженно, будто она очень сильно хотела, чтобы все окружающие оставили ее наконец в покое.

– Да все нормально, мам! Все отлично! У меня уже есть два надежных варианта, и сегодня вот еще ходила в два учреждения, резюме оставила. И завтра пойду…

– А зачем?

– Что – зачем? – тихо опустившись на диван и поджав под себя ноги, спросила осторожно Катя.

– Ну…Зачем еще куда-то ходить, если тебя уже в двух местах берут?

– Да так, на всякий случай… Может, там денег больше пообещают…

Мать подозрительно замолчала, и Катя, прикусив губу, лихорадочно подыскивала слова, чтобы залепить ими, как пластилином, эту образовавшуюся в разговоре мучительную паузу. Иначе, не дай бог, перетечет в нее, как в дыру, все ее бодренькое вранье. А у мамы на вранье слух особенный, как у талантливого музыканта на фальшивую ноту.

– Нет, правда, мам! Если уж есть возможность выбора, надо же им воспользоваться! Лишние деньги не помешают, надо же будет квартиру снимать, сама понимаешь!

– А что, из общежития уже гонят? Я так поняла, что ты до первого сентября с администрацией договорилась?

– Ну да, до первого сентября. У нас заведующая общежитием, знаешь, славная такая тетка… Живи, говорит, Катюша, пока новые студенты не приехали. Так что все в порядке, мам.

– А как ты питаешься? Может, тебе овощей привезти? В огороде вон огурцов, помидоров полно.

– Нет, мам, не надо! Не надо ничего везти!

Так, а вот тут она уже прокололась. Потому что слова отказа из нее выскочили, как истерический крик о помощи. Пришлось слегка закашляться, чтобы списать этот крик на нездоровье.

– Ты что, простужена?

– Нет, мам… Так, слегка горло побаливает…

– На ночь прими аспирин и завари липового цвету. Посмотри, он у тебя должен быть в баночке из-под чая, я привозила.

– Да, я помню. Обязательно заварю. Спасибо.

– Домой на выходные приедешь? У нас тут новостей полно.

– Каких, мам?

– Ну, не по телефону же… Давай приезжай, все узнаешь.

– Я постараюсь, мам.

– Что значит – постараюсь? Если мать говорит – приезжай, значит, надо приехать!

– Да, да, конечно…

– Ну, все тогда. Я завтра тебе снова позвоню. И с работой не раздумывай, иди туда, куда берут. Поняла?

– Хорошо, мам.

Короткие гудки отбоя зазвучали в ухе нежнейшей музыкой, и Катя без сил откинулась на спинку дивана, прикрыв глаза. Вошедшая в комнату Сонька, розовая после душа и ужасно хорошенькая, плюхнулась рядом с ней, толкнулась худеньким плечиком.

– Ну что, как прошел очередной отчет о дочерних успехах? Нормально?

– Нормально, Сонь… – вяло откликнулась Катя, не реагируя на насмешливые нотки в Сонькином голосе.

– Слушай, Катька… Вот убей меня, не понимаю – зачем ты ей врешь? Ну сказала бы все по-честному… А то наворотила – и про работу, и про общежитие! На фига?

– Не могу, Сонь. Не могу я по-честному.

– Почему?

– Объяснять долго.

– Ты что, ее боишься?

– Боюсь.

– Да почему?! Как это, родной матери – и бояться? Зачем?

– Зачем, зачем… Глупый вопрос – зачем! Тогда уж спроси – почему… Я должна ее надежды в отношении себя оправдать, понимаешь? Кровь из носу, а должна. Семья у нас не такая обеспеченная, чтобы на ветер деньги бросать. Родители за мое хоть и нелепое, но высшее образование четыре года платили. А я теперь – что? Должна расписаться в собственной никчемности? Работу, мол, не нашла, живу на хлебах у подруги?

– Ну да. Врать, оно, конечно, лучше.

– А я и не вру… Все равно ж я ее найду когда-нибудь, эту работу! А если не найду, то вон в ларек овощной устроюсь.

– Так в ларьке и дома можно…

– Нет. Дома нельзя. Потому что мама меня там, дома, как бы это сказать… Она меня уже позиционировала, понимаешь? Как редкого и модного специалиста. Она очень, очень хотела, чтобы я высшее образование получила. Я же в школе хорошо училась, а экзамены в университет провалила.

– А почему, кстати?

– Да потому, что пятерки мои школьные… Как бы это сказать… Они у меня вымученные были, понимаешь? Мамина установка была такая – чтоб я на пятерки училась. А при такой установке количество в качество не переходит, наверное. В общем, я не знаю, как это объяснить…

– Да ладно. Поняла я. Ты просто зубрила со страху, а в голове ничего не оставалось.

– Ага… Помню, приехала домой, реву от стыда белугой! А мама меня тут же обратно и развернула – поступай, говорит, в какой угодно институт, но чтоб высшее образование у тебя было! Не важно, какое. Любое. Пусть даже самое платное. В лепешку, говорит, разобьюсь, во всем отказывать себе буду, но чтобы было, и точка!

– Ну, так ты ж таки его получила! В чем проблема-то? Езжай теперь в свой Захарьевск, Макарьевск…

– Егорьевск. Я из города Егорьевска, Сонь. Маленький такой городок, провинциально-пришибленный. Правда, мама моя там личность довольно известная.

– А кто она у тебя?

– О, по нынешним временам большой начальник! Она в управлении Роспотребнадзора уже много лет работает. Через ее руки все санитарно-эпидемиологические заключения проходят, их еще гигиеническими сертификатами называют. Важная чиновница, одним словом. Тем более сейчас, когда каждый второй торговлей занимается.

– Ха! Так при таком блатном месте она тебя в два счета на работу пристроит!

– Ну да… Может, и пристроит… А только я сама туда не хочу, понимаешь? Са-ма! Ни за что не поеду в Егорьевск! Я там не смогу, не смогу…

– Значит, хочешь лишить мать законных дивидендов?

– Не поняла… Каких дивидендов?

– Каких, каких… Заслуженно эмоциональных! Сама же говоришь, что она четыре года в тебя инвестировала!

– А, ну да… Здесь ты прямо в самую точку попала, Сонь. Если я домой вернусь, то уже точно буду по рукам и ногам этими дивидендами связана. Как ты говоришь, эмоциональными. Не вырвешься. А самое смешное, что это будет красиво называться родительской за меня гордостью. И попробуй с этой дороги свернуть! Шаг влево, шаг вправо – расстрел. А у тебя что – не так? Твой Алик разве с тебя свои дивиденды не получает? Он-то уж, по-моему, стопроцентный в этом смысле инвестор…

– Э, нет, подруга! Не скажи! Не надо мешать все в общую кучу. Потому что у нас с Аликом все по-честному. Он по-честному вкладывается, я по-честному отдаю. И никаких претензий сторон не имеется. Потому что он мне – никто! Он – чужой. Ни сват, ни брат, ни отец родной. А ты свои дивиденды за что платишь? За то, что родители в твою учебу вложились? Так они ж тебе не чужие! Они вроде как своему ребенку бесплатно помогать должны, из первородных родительских чувств-с… Ну что, чуешь подмену?

– Да чую, чую… – окончательно поникнув, кивнула Катя. – Наверное, ты права, Сонь…

– Ты знаешь, Катька… Вот если бы моя мама мне могла помочь, я бы ни на минуту ни о каких дивидендах не задумалась. Потому что знаю, что она меня просто так любит. Ни за что.

– Ага. Потому и в содержанки благословила.

Черт его знает, каким образом у нее эти обидные слова вырвались! И вовсе Катя не хотела ничего такого говорить… Отплатила за Сонькину доброту, получается. Вон как она сразу напряглась, как грозовая туча. Сейчас молнией ударит. И поделом.

Сонька, однако, не торопилась ударить в нее обидой. Сидела, молчала подозрительно. Потом вдруг тихо и грустно произнесла:

– Дура ты, Кать… Причем дура – несчастная. Такая несчастная, что я и ругаться с тобой не хочу. Тоже, нашла чем попрекнуть…

– Извини, Сонь. – Катя с мольбой прижала руки к сердцу. – Я не хотела. Честное слово! Сама не знаю, как у меня…

– Да ладно. Можешь и дальше гордиться своей девичьей честностью. На здоровье. И пусть я, по-вашему, по-честному, дрянь из дряней, проститутка и содержанка, но зато я свободна по-человечески, в сто раз более свободна, чем ты. И мать моя – свободна. Потому что она меня любит по-настоящему. И всегда будет любить, что бы я с собой ни сотворила. А ты – ханжа! И мать твоя – ханжа! И не любит тебя! И ты ее не любишь! Что, разве не так? Скажи – не так? Чего молчишь?

Ну вот что, что могла Катя Соньке ответить? Да ничего не могла. Нет, можно, конечно, и возмутиться праведно, и опровергнуть всякими доводами Сонькины слова, а только зачем? Лучше уж так – отмолчаться. Потому что называть вещи своими именами стыдно. Мало того, что стыдно – смерти подобно. Права Сонька – нету в ней никакой дочерней любви. У других есть, а у нее нету, хоть тресни. Ничего нету, кроме тихого по отношению к матери раздражения. Да, именно раздражения, трусливого и мерзкого, которое шевелится внутри, как неизлечимая стыдная болезнь, и которое надо старательно прятать, запихивать каждый раз подальше. Нет, правда, – ужасно же стыдно! Как это – маму не любить? Да еще, не дай бог, в этом откровенно признаться? Нет, язык не повернется взять и бухнуть сейчас Соньке вот так, за здорово живешь, что она в этом смысле такая дефективная. Что-то вроде морального недокормыша. Лучше уж так – промолчать. Или перевести разговор на другую тему. Только надо быстро его перевести, придумать что-нибудь половчее. Например, позвать Соньку на кухню, они вроде завтракать собирались…

Однако ничего хорошего из этой попытки не вышло. Не успела Катя. Надо было сразу Соньку на кухню звать, а не отмалчиваться целую минуту. Сама виновата – проворонила, не заметила, как подкрались невзначай слезы жалости к себе, несчастной, дефективной и морально уродливой. Подкрались и ударили по глазам, и даже вздохнуть толком не получилось. Вырвался наружу горестный всхлип и затих, будто испугавшись.

– Кать… Ты чего? Ты реветь собралась, что ли? – подпрыгнув, развернулась к ней всем корпусом Сонька.

– Н-н-ет… Нет, что ты…

– О господи… Чего ты меня все время пугаешь своими всхлипами? Я что, больную тему задела, да? Ну прекрати, Кать…

– Все, все, не буду. Честное слово, не буду. По… Пойдем лучше кофе пить…

– Так и пойдем! Чего мы тут, в самом деле, обоюдный китайский психоанализ развели?

– Почему – китайский? – уже сквозь слезы смеясь, поднялась с дивана Катя.

– Да потому что мы с тобой такие же психологи, как китайский товар на рынке у вокзала! Этикетки красивые, а качество – дрянь. Дипломированные специалисты, мать твою…

– Ну, уж с вопросами менеджмента персонала я всяко-разно бы справилась, если б меня на работу взяли!

– Ага. А то без тебя никто больше не разберется, как надо с персоналом поступать. Что, завтра опять по фирмам в поход пойдешь?

– Пойду, конечно!

– Ну-ну… Давай, старайся. Слушай, у меня тут блузка такая в меру сексуальная есть, она мне велика. Надень ее завтра. Может, не так убого смотреться будешь. И косметику я тебе свою дам, прыщи замажешь. Хочешь?

– Не, Сонь, не надо…

– Да ладно, чего отказываешься! Бери! Фейс подправишь, блузку наденешь, за крутую сойдешь! А там, глядишь, и с работодателем повезет…

* * *

Зря она согласилась на Сонькину в меру сексуальную блузку. И ничего в ней сексуального не было, кроме сплошного неудобства. На груди повыше натянешь – с плеч спускается. На плечи натянешь – грудь выставляется так откровенно, будто Катя на панель собралась. Хорошо еще, что пиджак догадалась с собой захватить. Смешно, конечно, в несусветную августовскую жару пиджак на себя напяливать, а что делать? Не терять же день из-за таких неудобств?

День для конца лета выдался действительно жаркий, что тоже можно по большому счету отнести к неудобствам. И откуда вдруг принесло эту несуразную жару? Август – он же довольно достойный месяц, в смысле приличной одежды. Ни маечек, ни легкомысленных юбочек уже не допускает. Тем более отсутствия колготок на ногах. А тут – здрассьте, пожалуйста! Солнце шпарит так, что поневоле раздеться хочется. Хороша же она будет, когда предстанет перед потенциальным работодателем – в пиджаке, застегнутом на все пуговицы, распаренная, с плывущим по лицу модным Сонькиным макияжем. Хотя, чего это она бежит впереди паровоза? Главное же не в том, как она выглядит, а в том, чтобы вообще, в принципе на этого потенциального работодателя набрести, хотя бы на самого завалященького. Сколько уже по разным конторам ходит, и никакого толку. Не понимают работодатели своего счастья, не хотят свой персонал ни правильно формировать, ни мотивировать, ни модулировать. Но – не надо отчаиваться! Может, именно сегодня и найдется какой-нибудь шибко продвинутый, который Катю осчастливит? Вернее – она его…

О, а вот в этом неказистом сером здании, наверное, точно пара контор находится. По крайней мере, вывески какие-то на дверях присутствуют. Так, почитаем, что это… Похоже, акционерное общество. Уже хорошо. И название красивое – «Альфа-кризис». Ну что ж, попробуем соблазнить на мотивацию персонала эту саму альфу с кризисом. Где наша не пропадала.

Прошмыгнув мимо равнодушного охранника в застиранной пятнистой форме, Катя не спеша зацокала каблуками по длинному коридору, нацеливаясь на гостеприимно распахнутые в конце его тяжелые стеклянные двери. Там, скорее всего, и есть приемная этой конторы с красивым названием. Ага, таки она не ошиблась! Точно, приемная. Самая что ни на есть типовая. Все по шаблону, не хуже, чем у других. Ледяной на контрасте с душной уличной жарой кондиционированный воздух, запах кофе с коньяком, окно-жалюзи-цветочки, гордая секретарша-нимфетка притопывает шпилькой в такт незамысловатой тихой музыке, льющейся откуда-то сверху, и дверь в кабинет шефа чуть-чуть приоткрыта, и даже голос его слышен – по телефону с кем-то ругается. Строгий, видать, шеф-то. Но это ничего, что строгий. Значит, умный. Хотя и не факт…

– Здравствуйте. Вы к Денису Андреевичу? – холодно-вежливо подняла на нее свое кукольное личико нимфетка.

– Да. Я к Денису Андреевичу. Можно? – рванула было сразу к двери шефа Катя.

– Нет, погодите! Денис Андреевич пока занят, у него важный звонок! И представьтесь, пожалуйста! Вы по какому вопросу?

– Я не по вопросу. Я с очень деловым предложением.

– Что, так и доложить? С деловым предложением? – растерянно моргнула глазками секретарша.

– Да. С очень деловым. Денис Андреевич будет в нем явно заинтересован. Так я войду? По-моему, он уже освободился…

– Но как же… Я же обязана доложить…

Растерянный девчачий голосок у Кати за спиной пискнул и затих за закрытой дверью. А вот и Денис Андреевич. Ничего себе, славный такой. Молодой, симпатичный. Это хорошо, что молодой. Значит, есть надежда, что понятие менеджмента персонала как системы его планирования, организации, мотивации и контроля его не испугают. По крайней мере, руками испуганно на Катю не замашет. А что, было и такое. Как в предыдущей конторе, например. Там лысеющий во все стороны дядька-начальник и слова не дал сказать, махнул пухлой ладошкой: что вы, говорит, милая барышня, я и словов-то таких не знаю. Так и сказал – словов…

– Здравствуйте, Денис Андреевич! – бодренько произнесла Катя, аккуратно присаживаясь за придвинутый к большому столу начальника столик поменьше, – очень приятно познакомиться! Меня зовут Екатерина Русанова, я специалист по менеджменту персонала, и у меня к вам деловое предложение! Скажите, вы довольны работой своего персонала?

О господи, кто бы только знал, как ей трудно дается вся эта бойкая трескотня-пронырливость! Будто сама себя в спину толкает – давай, давай… А внутри все дрожит противной неловкостью. Так и задушила бы эту неловкость собственными руками, чтоб жить не мешала. Но что делать – не задушишь ее, не убьешь. Слишком уж старательно мамины педагогические постулаты в ее душе проросли – про то, что скромность девушку якобы украшает. Вот и вызрели из этих постулатов плоды – сплошная зажатость да неуверенность в себе. Хорошо, хоть научилась пронырливости из пространства прихватывать. Немного. Как бы взаймы.

Надо же, а молодой начальник на ее трескотню вроде купился! Задумался, бровки к переносью свел. Что ж, это уже хорошо. Сидит, смотрит немного рассеянно, карандашиком по столу постукивает. Сейчас главное – инициативы из рук не упустить…

– Я думаю, Денис Андреевич, вы согласитесь со мной, что многие люди ходят на работу совсем не потому, что так уж хотят работать, а по совокупности разного рода причин. Конечно, главная причина – это получение зарплаты, но согласитесь, что каждый при этом подсознательно рассчитывает на некоторую синекуру…

– Я так полагаю, это всего лишь прелюдия к вашему деловому предложению? – продолжая постукивать карандашиком по столу, тихо спросил Денис Андреевич.

Так. А вот это уже плохо. Потому что очень уж насмешливо прозвучал вопрос. Можно сказать – издевательски. Но ничего – врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

– Если хотите, я сразу перейду к самому́ деловому предложению.

– Да. Хотелось бы. Только очень коротко. У меня много работы.

– Да, да… В общем… Я специалист… То есть я психолог по персоналу… Я могу поработать с каждым вашим сотрудником относительно выработки модуля мотивации, разработать общую концепцию по преодолению ограничений…

– Не понял… – вскинул брови Денис Андреевич. – Каких ограничений?

– Ограничениями в менеджменте называют факторы, которые сдерживают потенциал и результаты деятельности коллектива. То есть, если говорить простым языком, – это просто «недоразвитые» способности. Многие, например, не умеют управлять собой, имеют размытые личностные ценности и смутные личные цели как тенденцию в остановке саморазвития. Я уж не говорю о недостатках навыка решать проблемы и отсутствие творческого подхода к порученному делу…

– Да понял, понял.

– Ну вот! А я могу…

– Так вы что, на работу ко мне проситесь?

– В общем… да… Я могу…

– Что ж, вынужден вас огорчить. У меня нет возможностей для вашего трудоустройства.

– Но вы же меня не дослушали!

– Простите, но у меня действительно нет времени вас послушать. Всего доброго. Приятно было познакомиться.

– Что ж, очень жаль. А может…

– Нет. Не может. И не смотрите на меня так, будто я на вас кулаком замахнулся. Думаю, я не первый и не последний, кто вам отказал. Просто время сейчас такое – кризисное. Не до жиру. А вы не отчаивайтесь! Такая интересная девушка всегда себе работу найдет.

– Спасибо…

– Да не за что. Кстати, в нашем здании еще несколько фирм сидит… Вы побродите, поспрашивайте, может, кто и заинтересуется вашими… ограничениями. Удачи вам!

Молодой начальник деловито придвинул к себе какую-то толстую папку, начал ее перелистывать озабоченно, и Кате ничего не оставалось, как тихо покинуть кабинет. С очередным плевком в душе. Да еще и секретарша-нимфетка глянула так сердито, будто она на ее место проситься приходила. Не сердись, милая! Если б ты знала, какая это доля тяжелая – себя предлагать. Чувствуешь себя немного проституткой…

Покинув прохладно-кофейную территорию негостеприимной приемной, Катя поднялась на второй этаж, огляделась. Ну и где эти несколько фирм, о которых намекнул Денис Андреич? Все двери закрыты наглухо, и никаких опознавательных табличек на них нет. Не стучаться же в каждую. О, а вон там, кажется, дверь открыта…

– Здравствуйте… – осторожно заглянула она внутрь, обнаружив за открытой дверью довольно уютное помещение с мягкими диванами и работающим в углу телевизором.

– Здравствуйте! – бодро откликнулись на ее приветствие двое симпатичных молодых мужчин, фривольно расположившихся на мягких диванах.

– Извините, а можно спросить…

– Спрашивайте!

Один из мужчин встал с места и, чуть склонившись корпусом вперед, немного театрально повел рукой в приглашающем жесте:

– Чего ж вы на пороге… Вы заходите, пожалуйста!

– Спасибо… Я просто хотела спросить… А у вас тут что? У вас тут фирма располагается, да?

– Конечно. Все именно так. Позвольте представиться – я генеральный директор, меня Гошей зовут. А это мой заместитель – Карен. А вас как зовут?

– А я Екатерина Русанова. Я специалист по менеджменту персонала, и у меня к вам деловое предложение. Скажите, вы довольны работой своего персонала? – оттрубила она на одном дыхании ставшее привычным вступление.

Прелюдию, как насмешливо назвал его Денис Андреевич.

Как-то слишком уж они странно переглянулись, директор и его заместитель. Ей даже показалось, с трудом смех сдержали.

– Да! Мы очень, очень довольны работой своего персонала! И были бы счастливы, если б и вы согласились стать частью нашего персонала! Такая симпатичная особа, как вы, очень бы украсила наш персонал!

– Что, правда? – растерянно моргнув, недоверчиво улыбнулась Катя. – Вы… Вы действительно хотите, чтобы я… Но ведь я даже не объяснила, в чем суть моей деятельности…

– Да мы сами тебе все объясним, дарагая… – с очень кавказским акцентом вальяжно произнес тот, который Карен, демонстративно ее разглядывая. – Только, па-моему, тебе нужно немного пахудеть. Савсем чють-чують…

– Похудеть? Зачем?

– Как – зачем? Ты же на работу пришла, дарагая. А наши клиенты пиридпочитают персонал нимножка худенький, странное дело, да?

– То есть… Какие клиенты, не поняла? У вас что здесь за фирма вообще? Публичный дом, что ли?

– Ай, зачем обижаешь, дарагая…

– Тихо, Карен. Не пугай девушку, – торопливо вступил в разговор второй мужчина и, подойдя к Кате вплотную, довольно дружелюбно заглянул в глаза.

– А я и не боюсь. Чего мне вас бояться? – Катя попыталась улыбнуться насмешливо.

– Я понял, ты работу ищешь, да? Этим хочешь устроиться, как его… Фу, черт, забыл…

– Я специалист по менеджменту персонала. Хотя – это уже не важно… Простите, я пойду. Видимо, дверью ошиблась.

– Слушай… А может, ну ее, эту работу? Успеешь еще, навкалываешься в своем менеджменте за мизерную зарплату. Ты ж молодая, симпатичная, наверняка и одеться хочется, и покушать… Поработай у нас, встань на ноги, денежку подкопи…

– Это что – проституткой, что ли?

– Ну, зачем так грубо! Проститутки на точках стоят, а нас тут девочки все приличные. Студентки в основном. И замужние дамы есть. А что – работа как работа, довольно хорошо оплачиваемая. Соглашайся, не пожалеешь. Заодно и в специальности попрактикуешься, мы тебе пару тренингов на мотивацию организуем.

– Хм-м-м! – растерянно протянула Катя, не разжимая поехавшего в скептической улыбке рта.

Очень уж ей хотелось рассмеяться по-настоящему, да не посмела. Нет, это только представить себе на минутку – как она проводит тренинг для проституток! На мотивацию! Надо будет вечером Соньке рассказать, вот тогда и посмеяться можно от души. А здесь – лучше не надо. Кто его знает, как эти сутенеры прореагируют. Она где-то читала про всякие их коварные жестокости. В общем, надо смываться отсюда как можно вежливее. С улыбкой и пожеланиями успехов в труде. И побыстрее, побыстрее…

Выйдя на улицу, Катя вздохнула тяжело и в то же время с большим облегчением – хватит с нее на сегодня. Остальные полдня объявляются свободными и радостными. Иначе с ума сойти можно. Правда, по части радостей выбор был не велик – только прогулка и мороженое. Ну и что? Зато в проститутки не соблазнилась. Что ж, тоже хлеб. Почтем и это за радость – чувство самоуважения к себе, как к личности. Так, где же тут мороженое продают, надо оглядеться…

* * *

– Катька! Ну где ж ты шляешься, господи ты боже мой! – неожиданно обрушила на нее свое нетерпение Сонька, открыв дверь. – Я тебе звоню, звоню!

– Так у меня на мобильнике утром еще батарейка села…

– А подключить – слабо было?

– Зачем? Все равно у меня там денег нет. Да что случилось, Сонь? Ты прям вся нервная какая-то…

– Конечно, нервная! Алик после обеда звонил, сказал, к семи подъедет. А время – шесть! А тебя все нет и нет!

– А… Понятно. Я сейчас уйду, Сонь. Только это… Я голодная очень. Чаю попить успею?

– Да в том-то и дело, Кать, что… Ну, в общем, я тебя попросить хотела… Только дай слово, что не будешь выпендриваться и козью морду строить!

– О чем попросить, Сонь?

– Нет, ты сначала слово дай!

– Ну, даю…

– В общем… Ты должна, ты просто обязана меня выручить! Тут такое дело… Алик-то не один будет. К нему какой-то мужик в командировку приехал, то ли проверяющий, то ли еще кто… Я толком не поняла. Ну и…

– И… что?

Предчувствуя недоброе, Катя отступила от Соньки на шаг, втянула голову в плечи и, как ей показалось, приняла оборонительную бойцовскую стойку, то есть сжала кулаки и слегка повернулась боком. Наверное, и на лице у нее в этот момент образовалась та самая «козья морда», которую она так опрометчиво пообещала «не строить». Ну да, пообещала! Откуда ж она знала, в чем заключается Сонькина просьба? Да если б знала…

– Ой, только вот этого не надо, Катька, умоляю тебя! – искательно, но и с некоторыми нотками раздражения в голосе произнесла Сонька. – Чего ты сразу напыжилась, будто я тебя на панель приглашаю? Я же просто выручить прошу, поддержать компанию…

– То есть переспать с товарищем твоего папика? Для пользы его дела? Чтобы командированный проверяющий доволен был?

– Ну, в общем, да… А что тут такого? Понимаешь, Кать, я же не могу Алику отказать… Так что считай, что ты меня выручаешь, а не его. А, Кать? Ну, всего один раз… Пожалуйста!

– Соньк! Да ты хоть понимаешь, о чем меня просишь?

– Ой-ой! А о чем таком я тебя прошу? Подумаешь, целка-недотрога! Честная девица! Или ты со своим Парамоновым того… Ни разу не согрешила?

– Сонь… Не надо сейчас про Парамонова, ладно? Я же тебя просила…

– Ладно, не буду. Тоже, нашла о ком страдать. Маменькин сынок недоделанный. Бросил тебя и правильно сделал. А то бы пришлось его проклятую инфантильность на своем горбу таскать. Всю жизнь. Оно тебе надо?

– Соня!

– Все, все, молчу… Не лезу в душевную рану грязными пальцами! Так значит, договорились?

– Нет!

– А вот это ты зря, подруга… Не заставляй меня пускать в ход тяжелую артиллерию. Я ведь тоже могу того… Обидеться могу… Так могу психануть, что вмиг с вещичками на вокзале окажешься. Будешь оттуда маме по телефону врать, что добрая тетя из общежития тебя до сентября пожить пустила! Один раз соврешь, потом другой, а потом и делать ничего не останется, как билетик купить да к маме в Макарьевск тащиться!

– В Егорьевск, Сонь.

– Да какая разница. Макарьевск, Егорьевск – одна хрень. Хочешь к маме, Кать?

– Нет!

– Тогда – договорились? Да? Это же всего один раз! А один раз – не считается! Договорились?

– Хорошо… До… Договорились…

Слова вытолкнулись из Кати так, будто она им не хозяйка была. Прозвучали жалостливо и картаво, будто язык онемел от ужаса, страха и презрения к самой себе. Да еще и холодный пот прошиб, и к горлу подступило что-то противное, мерзкое, шершавое. И колени задрожали – не упасть бы. А может, и впрямь, взять и упасть, и умереть тут, в Сонькиной прихожей. И пусть они тут плачут. Мама узнает – тоже заплачет, наверное. А Игорь Парамонов, интересно, заплачет? Нет, наверное. Он уже и думать про нее забыл. Женился и забыл. Хороший он был, Игорь. Добрый, веселый…

– Э! Э! Кать! С тобой все в порядке? – прозвучал где-то рядом тревожный Сонькин голос. – Не пугай меня! Ну чего ты, в самом деле! Очнись, Кать!

– Да ладно, Сонь. Все в порядке. Просто накатило на меня что-то. А так – что ж. Надо так надо. Я согласна, Сонь.

– Кать, ну не надо таким загробным голосом, а? И вообще… Ты не думай, что я… Я же все, все про тебя понимаю! Что честная ты, что порядочная, что тебе все это противно… Но ты меня тоже пойми! Ну где, где я сейчас для этого Аликова товарища подругу найду? Ему ж не абы как, ему порядочную подавай… Алик так и сказал – чтоб именно подругу! Один раз, Кать! И все! А один раз точно не считается. Говорят, все надо в жизни испытать хотя бы один раз.

– Ну да… А еще говорят – единожды солгав…

– Ой, да ну тебя! Зациклилась! Ты в какое время живешь? Тоже мне, благородная девица голубых кровей! Можно подумать…

– Ладно, все! – провела дрожащими ладонями по влажным щекам Катя. – Хватит надо мной причитать. Сказала же – согласна!

– Ага, ага… – мелкой рысью затанцевала вокруг нее Сонька. – Тогда пойдем на кухню, надо же еду приготовить какую-то, стол успеть накрыть… Хотя нет! Иди-ка ты лучше в порядок себя приведи. И румян побольше на рожу плюхни, а то бледная такая, будто тебя к смертной казни только что приговорили. Не дрейфь, Катька, прорвемся! Чем черт не шутит, может, тебе еще и понравится…

– Ага. Непременно понравится, – растянула губы в жалкой ухмылке Катя. – Меня, кстати, сегодня на должность проститутки уже приглашали. Я еще подумала – приду домой, и мы с тобой вместе посмеемся…

– Катя! Я тебе честное слово даю! Один раз, и все! Ты мне веришь? Один раз!

Подойдя совсем близко, Сонька даже выставила для пущей верности палец, и Катя поневоле сосредоточила взгляд на хищном красном ногте, сведя глаза к переносице. И вяло мотнула головой – верю, мол.

Закрывшись в ванной, она неумело провела процедуру приведения себя в порядок, воспользовавшись богатым выбором Сонькиной косметики. И румян «плюхнула на рожу» достаточно, разметав их по скулам с мазохизмом отчаявшегося ангела перед первым падением. Потом, на шаг отойдя от зеркала, подмигнула своему презренному отражению – ну что, приличная девочка Катя Русанова? Готова к разврату? Интересно, какие у них, у падших ангелов, расценки за первый разврат? Как там у Островского? Не нашла любви, так буду искать золота? Хотя в ее случае правильнее будет звучать – не нашла работы…

Так. С лицом – порядок. Если можно назвать порядком то, что она на нем изобразила. Теперь надо поведенческий стереотип на помощь призвать, как давеча она призывала на помощь пронырливую трескотню. А может, и не надо ничего призывать. Сонька же сказала, что Аликову приятелю нужна девушка обыкновенная, порядочная. Наверное, надо самой собой быть. Хотя – как? Как можно быть самой собой в предлагаемых обстоятельствах? Да и вообще – есть ли она сама у себя как таковая?

Долгий требовательный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть, и тут же Сонькина ладошка заколотилась в дверь ванной:

– Катька, выходи! Давай, давай шустрее!

– А что? Я готова! – открыла ей дверь Катя, картинно подбоченясь и улыбаясь ярко накрашенным ртом. – Похожа я на падшего ангела?

– О, боже… – невольно отступила Сонька, тараща на нее удивленные глаза. – Ну и намалевалась! А вообще, ты знаешь, тебе даже идет…

Звонок снова захлебнулся нетерпением, и Сонька опрометью бросилась открывать, успев на ходу глянуть на себя в зеркало. Резко вдохнув и выдохнув, Катя вышагнула из ванной в прихожую, фривольным жестом расправила плечи, подняла подбородок вверх. Все. Отступать некуда. Будь что будет.

Двое мужчин уже толклись в открытой двери, соревнуясь в вежливости, кто кого вперед пропускает. Веселые, уже немного пьяненькие. Толстый и тонкий, как у Чехова. Интересно, который из них… Неужели вот этот, тонкий, непримечательно лысенький, с аккуратным брюшком? Хотя нет, тонкий – это, скорее всего, и есть Алик. Вон как по-хозяйски обнял за плечи Соньку. Значит, все-таки толстый. А впрочем, какая ей теперь разница. Разницы-то никакой.

– Мальчики, познакомьтесь, это моя подруга Катя! – кокетливо выставила в ее сторону ладошку Сонька. – Хорошенькая, правда?

– Очень, очень хорошенькая! Катя, Катюша! – расплылся в пьяненькой улыбке Алик и вдруг запел, фальшиво паясничая и неуклюже размахивая объемным шуршащим пакетом: – Ра-а-сцвета-а-ли яблони и груши… – и тут же, обернувшись к сотоварищу, вдруг произнес гордо: – Смотри, Вахо, какие в нашем городе красивые девушки живут! Настоящие Катюши, видишь?

Катя дернула уголками губ, пытаясь улыбнуться под направленными на нее мужскими взглядами. Что ж, Вахо, значит. Интересно, кто он? Имя какое-то странное. Лицо кавказской национальности, что ли?

– Очень приятно, Катя. Меня зовут Вахо, – широко шагнул к ней товарищ Алика, намереваясь, видимо, галантно приложиться к ручке.

И действительно – ладонь ее тут же утонула в горячей и мягкой мужской ладони и даже была поднята вверх для поцелуя, но в следующую секунду вдруг повела себя совершенно не по правилам, то есть непроизвольно дернулась и вырвалась на волю, так и непоцелованная. Вахо поднял на Катю удивленные глаза – черные, размытые алкоголем и усталостью, проницательные и слегка грустные, моргнул немного обиженно, но тут же и спрятал обиду за широкой улыбкой. Слишком широкой, чтобы быть искренней. Так, бывает, улыбаются большие начальники, когда интервью дают с экрана телевизора – все тридцать три зуба в камеру покажут, чтобы народ обаять. А Вахо, похоже, и есть этот самый большой начальник. Вон как Сонькин малахольный Алик перед ним подпрыгивает со своим нарочитым гостеприимным простодушием. И еще – почему-то сразу в глаза бросается, что Вахо от Алика сильно устал. И этот «поход по девочкам» ему на фиг не нужен. Да и возраст у него, уж простите, не юношеский – вон какая седина на висках заморозилась. Еще и не известно, как с «бесом в ребро» дела обстоят. А что? Может, он сейчас коньячку накатит, и все? И минует порядочную девушку судьба временной куртизанки?

Наверное, слишком уж искренней оказалась эта ее мысль-надежда, выброшенная ненароком в пространство. Хотя поначалу все шло вроде как безо всяких надежд. По Аликовому сценарию шло. Выпивка, еда, танцы, снова выпивка. И все время – горячая рука Вахо у нее то на плече, то на талии. А потом рука пьяно осмелела и под жаркое сопение кавалера на бедро переползла, и Катя застыла в немом омерзении, разбавленном довольной ухмылкой Алика. Под эту свою довольную ухмылку он и тост предложил за прекрасных дам, и неверной рукой щедро плеснул коньяку в мужские бокалы. А Вахо от избытка нарастающих эмоций еще дальше пошел – потребовал выпить стоя и до дна. И выпил. И только бес его в ребре знает, что дальше с ним произошло, потому что на диван он после тоста не сел, а рухнул, уронив голову Кате на плечо. Сонька с Аликом, переглянувшись, застыли в растерянном изумлении, а она сидела и дышать боялась – не потревожить бы пьяного кавалера ненароком, вдруг проснется…

Вахо не проснулся. Как ни возились с ним Алик с Сонькой, все равно не проснулся. Спал, крепко смежив отекшие веки и распустившись усталым багрово-смуглым немолодым лицом.

– Софочка, Катя, помогите мне – надо его в постель уложить, – заботливо вздохнув, скомандовал наконец Алик. – Я сейчас уеду, а он пусть до утра здесь останется.

– Зачем, Алик? – удивленно моргнула пьяненькими глазками Сонька.

– Я сказал – останется! – тихо, но довольно жестко повторил Алик и, взглянув на Катю, произнес уже мягче: – Мне с тобой надо поговорить, Катюша… Пойдем-ка на кухню.

Пожав плечами, Катя послушно отправилась за ним на кухню, оставив Соньку в крайнем недоумении.

– Вот что, Катюша… Я надеюсь, ты сообразительная девочка и постараешься понять меня правильно, – проговорил он задумчиво и в то же время очень деловито. – Ведь постараешься?

– Ну хорошо… А что надо делать? – удивленно пожала она плечами.

– Да ничего такого, собственно. Просто утром, когда Вахо проснется, ты должна немножко… Как бы это сказать… Проявить уважение к моему товарищу.

– В смысле?

– А в смысле – подыграть. Ну представь себе картину – как он проснется, как ему неловко будет за свою мужскую несостоятельность. Согласись, это нехорошо даже по правилам гостеприимства. Понимаешь?

– Нет… То есть я не понимаю, что я должна…

– О господи, да ничего ты не должна! Ничего, кроме маленького коварства и маленькой хитрости! Надо просто всем своим видом, всем поведением намекнуть ему, какая была у вас бурная ночь и какой он ухарь-молодец оказался. Поняла? Не словами, а так… Жестами, полунамеками…

– Вы думаете, он поверит?

– Если постараешься, то поверит. Я сейчас его на кровать перетащу, а ты ляжешь с ним под одно одеяло.

– Голая?

Она уточнила это обстоятельство с таким тихим ужасом в голосе, что Алик посмотрел на нее довольно странно. И ответил немного раздраженно, хотя вроде как пошутил:

– Нет! Ты ляжешь с ним в шубе и валенках! И шапку не забудь надеть!

– Извините… Да, извините, я все поняла…

– Вот и хорошо, что поняла. И еще это… Фактуры, фактуры для верности побольше изобрази! Ну, косметику по лицу размажь, волосы взлохмать…

– Вы думаете, он поверит?

– Конечно, поверит! В таких случаях, девочка моя, мужика и обманывать особо не надо. Он сам обманываться рад. Ну так что, я надеюсь на тебя, Катюша? Мне, понимаешь ли, очень нужно, чтобы мой гость доволен был своим здешним досугом. Так что не подведи. Если он деньги утром тебе будет совать – тоже бери, не стесняйся. А то, я вижу, ты девушка скромная. И неопытная. И вообще – случайно оказалась в подобной ситуации. Ведь так?

– Ну… Как вам сказать… – неуверенно пожала плечами Катя, оглядываясь на дверь.

– Ладно, мне пора… – поднялся с кухонного стульчика Алик, избавив ее от необходимости объяснений. – Пойдем, поможешь нашего гостя на постель перетащить…

Как только за Аликом закрылась дверь, на них с Сонькой тут же напала смешливая истерика. И чем заливистее храпел Вахо, лежа на спине поперек кровати, тем больше душил дурацкий смех, прерываемый лишь короткими Сонькиными репликами:

– Ой, не могу… Фактуры, значит, побольше?

– Ага… Говорит, косметику по лицу размазать надо! – смеясь, вторила ей Катя, мотая головой из стороны в сторону.

– Ну вот! А ты боялась! Говорю же – не судьба тебе, Катька! Не судьба! Так и помрешь, видать, в шибко порядочных!

– И не говори! А я, дура, приготовилась!

– Ага, размечталась! Ой, не могу…

Смех смехом, конечно, но исполнила она все в точности, как просил Алик. Зачем человека подводить, раз обещала? Тщательно сотворив на голове и на лице постсексуальный сюрреализм, разделась, легла на краешек кровати, подтянув к себе кусок одеяла. Вахо всхрапнул посильнее, перевернулся на бок, зачмокал во сне губами, потом застонал, проговорил что-то на незнакомом гортанном наречии. Потом снова захрапел, выдыхая из себя запах перегара.

Заснуть ей удалось только под утро. И снился почему-то давешний несостоявшийся работодатель Денис Андреевич – все постукивал карандашиком по столу – тук-тук, тук-тук… А потом у него на столе телефон трезвонить начал. Так громко, так настойчиво! Трезвонит и трезвонит, никакого покою от него нет. Сколько уже можно? Придется просыпаться, иначе голова лопнет…

Открыв глаза, она подняла голову от подушки, огляделась, прислушалась. И обнаружила, что настойчивый звон происходит вовсе не из ее сна. Это ж дверной звонок надрывается. Вон Сонька пронеслась в прихожую тенью, на ходу запахивая халатик. Наверное, это Алик приехал – Вахо забрать… Чего же он так рано? Она и роли даже своей заказанной не сыграла, Вахо-то спит еще… Или… это не Алик? А кто тогда?

В следующую секунду ей показалось, что у нее начались слуховые галлюцинации. Она даже головой потрясла, чтобы избавиться от ужасного наваждения. Потому что это не могло быть ничем другим – только наваждением. Потому что из прихожей доносился голос мамы. Да, это именно ее нотки – строгие, приказные, безапелляционные, в которых тут же и утонули Сонькины удивленные восклицания. Да, точно, мамин голос… Откуда?! Этого просто быть не может, потому что этого в принципе быть не должно…

Морозец ужаса змейкой прополз по позвоночнику, парализуя все на своем пути. Подтянув одеяло к горлу, Катя перестала дышать, лишь рот сам по себе открывался и закрывался, да сердце трепыхалось в груди, не находя себе места. Откуда здесь, в Сонькиной квартире, вдруг мама взялась? А мамин голос в прихожей все нарастал, перекрывая собой слабое Сонькино сопротивление, и вот уже ее громоздкая фигура в черном брючном костюме с ярким шарфом, намотанным удавкой вокруг мощной шеи, нарисовалась в проеме двери. Да, точно, мама. О боже, ужас какой. Значит, сейчас мама увидит свою дочь Катю в постели с мужчиной. Вернее, не дочь Катю, а все, что от нее на этот момент осталось. Вялое дрожащее ничтожество. Да еще и абсолютно голое.

– Господи, Екатерина! Что все это значит, можешь объяснить? Что ты здесь делаешь? И…кто это с тобой?

Оттолкнув копошащуюся под локтем Соньку, мама решительно прошагала через комнату, резким движением попыталась сдернуть с кровати одеяло. Но отдернулось оно странным образом только со стороны Вахо, накрыв Катю с головой. Потому, наверное, что пальцы у нее от страха на этом одеяле заклинило, когда она его к горлу подтягивала. Хорошо, что оно ее с головой накрыло. Можно какое-то время маме в лицо не смотреть.

– Кто это, Екатерина, я тебя спрашиваю?

Мамин голос из-под одеяла звучал намного глуше. А самое главное – можно было не отвечать. Как она из-под одеяла ответит?

– По… Позвольте… Что вы здесь делаете, женщина? Вы кто? – хрипло-испуганно вступил в этот странный односторонний диалог проснувшийся Вахо.

– Это я вас хочу спросить, что вы здесь делаете! – снова прогрохотал над головой мамин грозный голос. – Что вы сделали с моей дочерью, старый извращенец? Что вообще здесь происходит, я хочу знать?

– Кто извращенец? Я – извращенец? Да я… Да вы… Вы кто вообще? Соня, что происходит? Кто эта женщина?

– Молчать, я сказала! Я сейчас полицию сюда вызову! Екатерина, вставай и одевайся немедленно! Мы едем подавать заявление! Ты у меня за изнасилование как миленький сядешь, извращенец старый!

– Ка… Какое изнасилование?

Лежа под одеялом, Катя почувствовала, как жалобно скрипнули пружины матраца под бедным Вахо. Наверное, стоило и впрямь его пожалеть – при других обстоятельствах. А в этих, уже сложившихся, духу на жалость уже не осталось. Самой бы живу остаться. Уж она-то свою гневливую маму знает. Наверняка стоит сейчас над бедным голым Вахо соляным столбом, уперев руки в боки, испепеляет орлиным взором.

– Он еще у меня спрашивать будет, какое изнасилование! А ты как думал, сволочь? Завлекли мою дочь в публичный дом, надругались, еще и удивляется!

– Ну, знаете! Вы вообще-то выражения подбирайте! – вступил в эту какофонию и Сонькин визгливый голосок.

– А чего мне их подбирать? Что я, сама не вижу? Девицы, бутылки на столе, голый мужик… Что это, если не публичный дом?

– А если даже и так, вам-то какое дело? Ворвались, командуете тут! Это моя квартира, я здесь хозяйка, понятно вам? – поднялось до самой высокой нотки Сонькино возмущение.

– Но это же моя дочь! Что она здесь делает?

– О господи… Да кому она нужна, ваша дочь! Можно подумать, она малолетка несовершеннолетняя, ни разу не трахнутая. Да и не было ничего, никто ее и пальцем не тронул…

– Ага! Так я вам и поверила! Лежит с мужиком в постели, и никто пальцем не тронул!

– Ой-ой, женщина… Давайте без полемики обойдемся, а? Я надеюсь, вы не собираетесь именно сейчас открывать дискуссию на эту тему? – парировала Сонька с нервным смешком в голосе. – Давайте забирайте свою невинную дочь и проваливайте! И не смейте оскорблять моего гостя! Он тут вообще не при делах, понятно?

– Где? Где моя одежда? – окончательно проснувшись, требовательно и властно вдруг возопил Вахо. – Принесите мне кто-нибудь мою одежду!

– Сейчас, Вахо, сейчас! – сменила тон со скандально насмешливого на почти лебезящий Сонька. – Простите, Вахо, я сейчас… Я Алику позвоню, он за вами приедет…

– Ах, тут еще и Алик есть? Вот и хорошо, пусть едет! Я сейчас в полицию… – никак не могла уняться мама.

Катя слышала через одеяло, как тяжело она справлялась с гневливым дыханием, даже фразу до конца проговорить не смогла.

– Да отстаньте вы со своей полицией, женщина, – вдруг тихо, но довольно злобно произнесла Сонька. – Как вы понять не можете, что это не те люди, которых можно схватить за шкварник и потащить в полицию. Давайте, валите отсюда подобру-поздорову, пока сами в полиции не оказались. И чем быстрее, тем лучше. Мой вам совет.

– Одежду мне дайте наконец! – снова прорычал Вахо так, что Сонька лишь ойкнула испуганно и зашелестела полами халатика.

Наверное, за одеждой рванула.

Наверное, и мама что-то услышала в его начальственном рыке, для себя не очень хорошее. Катя почувствовала через одеяло, как ее ладонь жестко опустилась ей на живот, отчего его тут же свело неприятной судорогой.

– Ладно. Мне все понятно, – произнесла она устало и непривычно покладисто. – Вставай, Екатерина, собирайся. Домой поедем. Надо же… Вот уж не думала, что ты… Ладно, вставай. Внизу отец в машине ждет. Где твои вещи?

Что происходило дальше, Катя почти уже и не помнила. Образовалась в голове и в теле странная тупая вялость, как при высокой температуре. Когда видишь картинку, а смысл ее до тебя не доходит. Когда весь организм немеет и от всего кричащего и кругом происходящего равнодушием самосохраняется. Вот и она – равнодушно встала, равнодушно оделась. Под присмотром мамы начала собирать вещи в чемодан. Хорошо, Сонька догадалась Вахо на кухню увести. Хотя – какая теперь уж разница… Все равно теперь.

Потом они вместе с мамой с трудом застегивали молнию на чемодане. Молчали, пыхтели. Мама навалилась на него всем туловищем, и молния ничего, поддалась. Распрямившись и смахнув капельки пота с мокрого от стараний лица, мама с нарочитым грохотом покатила чемодан по дубовому ламинату. Зачем-то еще и в спину Катю подтолкнула, будто уничтожая попытку к сопротивлению. Опять же – молча.

Уже от двери Катя оглянулась, поймала взгляд выглянувшей из кухни Соньки – она там, по всей видимости, начальственного гостя кофе отпаивала. Никакого сожаления на Сонькином лице по поводу их бесславного расставания не было. Лишь взгляд поймал последний жест – Сонька выразительно покрутила пальцем у виска, мотнув подбородком в мамину спину.

В лифте ехали молча. Выйдя из подъезда, Катя сразу увидела отцовский голубенький «жигуленок». Отец открыл дверь, выскочил из машины, радостно заулыбался ей навстречу, но тут же и сник, почуяв по виду мамы недоброе, засуетился с чемоданом, укладывая его в багажник.

– Постой… А где твоя синяя куртка? – вдруг озадаченно спросила мама, прежде чем сесть рядом с отцом на переднее сиденье.

– Забыла – там, в шкафу, в прихожей… – вяло махнула рукой Катя. – Да бог с ней, с курткой, мам…

– Как это – бог с ней? Она, между прочим, денег стоит!

– Хорошо. Я сейчас принесу, – покорно развернулась в сторону Сонькиного подъезда Катя.

– Нет! Садись в машину! Я сама принесу!

Проводив квадратную материнскую спину глазами, Катя плюхнулась на заднее сиденье, захлопнула дверь. Отец обернулся к ней озабоченно:

– А что произошло-то, Кать?

– Да ничего, пап. Ничего особенного не произошло. Ты лучше скажи – откуда вы здесь взялись?

– Так это… Мама тебе вчера звонила весь вечер, а ты никак трубку не брала. Она переволновалась, ночь не спала… А как только рассвело, она меня разбудила и говорит – ехать надо! Сердце, говорит, беду чувствует. Ну мы и приехали… А в общежитии твоем сказали, что ты давно съехала. Ну мы тогда в институт, в деканат, мама переполошила там всех… Начали твоим бывшим однокурсникам звонить, и девочка какая-то назвала этот адрес. Вроде того, что ты давно уже здесь обитаешь. Зачем ты врала-то, Кать? Мама ж переживает за тебя…

– Ладно, пап. Тихо, вон она уже идет. С моей синей курткой. Заводись, поехали.

Всю дорогу до Егорьевска ехали молча. Лишь один раз мама обернулась к ней, окатила недолгим взглядом. И непонятно было, чего в этом взгляде больше – презрения или озабоченности ее судьбой. А может, всего было поровну. По крайней мере, других компонентов уж точно не было.

* * *

– Ой, Катька… – протянула сестра Милка. – Привет… Тебя чего, мама домой притащила, что ли?

Потянувшись, Милка села на кровати, по-детски протерла глаза. У нее все жесты были немного детскими, хотя давно бы уж повзрослеть пора. Никак не тянула Милка на старшую сестру, даже выглядела как девочка-подросток. Вернее, как хулиган-подросток. Маленькая, невразумительно для своих двадцати восьми лет щупленькая, белобрысая, лицо в мелких конопушках. Но, надо сказать, конопушки ее совсем не портили. Наоборот, очаровывали. Только почему-то не находилось среди очарованных Милкиными конопушками особей мужского пола ни одного подходящего для серьезных отношений. По крайней мере, так мама всегда считала. Потому что всякие там рокеры и байкеры не в счет. Потому что в Милкины двадцать восемь давно уже пора обзавестись приличным мужем, домом и детьми и не позорить семью затянувшимся несерьезным девичеством.

– Привет, сеструха. Вставай, хватит дрыхнуть, – устало плюхнулась на стоящую у другой стенки кровать Катя. – Поговори хоть ты со мной, поддержи как-то. Иначе я реветь начну. Истекать слезами собственного ничтожества.

– А что случилось, Кать?

– Ой, лучше не спрашивай…

– Ну вот! А сама просишь – поговори!

– Да я в том смысле, что нормально поговори… Как человек с человеком…

– На посторонние темы, что ли?

– Ага. Давай на посторонние. Расскажи мне, какие у вас тут новости. Замуж не вышла?

– Ой, Кать, лучше не спрашивай! А то я тоже реветь начну. От ощущения, как ты говоришь, собственного ничтожества.

– А что случилось, Милк?

– Да наша правильная мамочка тут мне такое устроила… – чуть не расплакавшись, проговорила Милка. – Фу, даже вспоминать тошно! Ты даже не представляешь, как она… Что она…

Фыркнув, Милка резво соскочила с кровати и, прикусив губу, начала вдруг озираться, кружа по комнате. Потом, хлопнув себя по лбу, присела на корточки, выудила из-под прикроватного коврика сплющенную пачку сигарет, воровато оглянулась на дверь, спросила шепотом:

– Ты не знаешь, она сейчас где? На кухне?

– Нет… По-моему, спать ушла.

– Кать, я тебя прошу… Постой у двери, а? Посторожи, а я в окно покурю.

– Ладно. Кури.

Прислонившись спиной к двери, Катя некоторое время молча наблюдала, как Милка делает первые жадные затяжки, потом произнесла удивленно и грустно:

– Надо же, как это мама до сих пор тебя на куреве не поймала?

– Да уж… – обернулась от окна Милка. – Представляешь, как со стороны смешно смотрится – бабе двадцать восемь лет стукнуло, а она до сих пор от матери сигареты под коврики прячет.

– Да. Было бы смешно, если б не было так грустно. Ну скажи, почему у нас нет никакой способности к сопротивлению? Вообще – никакой?

– Хм… Я, что ли, должна тебе это объяснять? Ты же у нас теперь психолог с высшим образованием, вот и найди объяснения!

– Да какие там, на фиг, объяснения… – уныло махнула рукой Катя. – Если с детства только и делаешь, что боишься сделать что-нибудь не так…

– Ага. И прибавь к этому еще и тотальный контроль и слежку. Я даже сигареты в сумке носить не могу, потому что совершенно точно знаю, что она в моей сумке при каждом удобном случае втихаря шныряет. И в мобильнике тоже. Это при том, повторяю, что мне двадцать восемь лет! А со Стасом как вышло – это уж вообще ни в какие ворота… Я еще и загулять с ним толком не успела, а она уже все про него знала – кто родители, чем занимается, сколько денег зарабатывает… Вот скажи – откуда?

– Так, – заинтересовалась Катя. – С этого места поподробнее. Что у нас за Стас? Вроде в прошлый мой приезд никакого Стаса на горизонте не наблюдалось.

– Еще бы! Конечно, не наблюдалось. Потому что я не спешила про него никому рассказывать. Зная нашу прыткую мамочку…

– Что, тайная любовь, да? И кто он, этот Стас?

– Кто, кто! Парень мой, вот кто. Бойфренд. Вернее, я хотела, чтобы так было. А теперь он стараниями мамы – мой жених. На полном серьезе. Представляешь?

– Нет. Не представляю. А что, прямо и свадьба будет?

– Да, будет!

– Оп-па… – опешила Катя. – А я все думала-гадала, о каких таких новостях мне мама по телефону толкует…

– Ну вот теперь знаешь. Что, легче стало?

– А чего ты психуешь-то? Не любишь его, что ли?

– Да в том-то и дело, что не знаю я! Люблю, не люблю… Люблю, наверное! Не в этом дело. Понимаешь, мы просто хотели для начала вместе пожить… Проверить себя. Ну, как все сейчас делают. Снять квартиру и пожить… А мама… Она такой скандал закатила, я прямо вспоминать не могу! Она взяла и к родителям его приперлась, пугать их начала…

– Чем пугать? Ты вроде как совершеннолетняя, и даже более того!

– Вот именно – более того. А только у Стаса, понимаешь ли, родители магазинчик свой держат, и она им намекнула, что все гигиенические сертификаты через ее руки проходят. Так что в случае чего… В общем, они после ее ухода родненького сыночка к стенке приперли. А неделю назад свататься приходили, честь по чести. Катька, я же со стыда чуть не умерла! Ну вот скажи – можно такое простить, а? Я что, убогая, чтобы меня таким образом замуж выдавать?

– Милк, а ты вообще, если честно, замуж за него хочешь?

– Да хочу, конечно, хочу… Но не таким же способом! Она ж не думает о том, что мне все это насильственное официальное замужество внапряг, ей вообще на мой напряг наплевать. Главное – цели достичь!

– Да уж… Признаки пассионария у нашей мамы явно присутствуют…

– Кого признаки присутствуют?

– Пассионария. Ну, это личность такая, очень харизматическая, с большими амбициями. Для нее главное – флаг благих намерений впереди себя выкинуть. Скрыть за павлиньими амбициями свою банальную сущность. И все это на уровне бессознательного, понимаешь?

– Ух ты! – с восхищением проговорила Милка. – Не зря, видать, ты в своем платном институте четыре года корячилась. Красиво говоришь, заслушаться можно. И про павлиньи амбиции, и про банальную сущность… Точнее про нашу мамочку и не скажешь! Я потом это словечки получше выучу, ты мне их на листочке запиши. Классная феня, мне понравилась. Теперь понятно, для чего она эту дурацкую свадьбу придумала, с фиялками на моей бедной голове. Раз она этот, как его…

– Пассионарий.

– Во-во… В долги залезла, но решила и постановила, что непременно должна быть свадьба, с машинами, с лентами, со сборищем гостей. Образцово-показательная, чтобы семью не позорить. То бишь амбиции свои потешить. Нет, ты представляешь меня в белом платье с фиялками, а?

Вздохнув, Катя посмотрела ни Милку с жалостью. И вдруг почувствовала, как шевельнулось внутри что-то вроде завистливого раздражения и зависти к сестре – впрямь, чего вдруг ее жалеть-то? Подумаешь, свадьбу ей решили сыграть! Катастрофа прижизненная! Вот у нее теперь – действительно катастрофа. Это ее по-настоящему жалеть надо, а не Милку. Нет, в самом деле, сестра называется – только и трещит о своих собственных обидах на маму! А с другой стороны – кому о них Милке еще и потрещать-то? Наверняка – некому. Потому что ей тоже – стыдно. Наверное, их сестринская дружба на этом обстоятельстве только и держится – чтобы обиды на маму друг перед другом обнажать. Как это бывает, например, в рабочих коллективах – все объединяются в едином порыве дружбы против деспота-начальника. Так и они с Милкой объединились в порыве нелюбви к собственной матери. Топчутся обе на этом жалком пятачке, свою долю жалости друг от друга требуют. Фу, каким это кощунством звучит…

– Да ладно, Милка. Плюнь и перетерпи, – подавив внезапно возникшее внутри раздражение, улыбнулась Катя сестре, – зато замужней будешь, вроде как из-под ее контроля сбежишь.

– Ага, сбежишь от нее! Будешь бежать – в спину расстреляет! А перед расстрелом объяснит, что она все только от большой материнской заботы делает. Забота о детях – долг чести каждой порядочной матери. Вырастить, обучить, замуж пристроить, потом пожизненно контролировать. А любить и уважать – необязательно. Главное – долг честной жены и хорошей матери соблюсти. Чтобы люди не осудили. Она и отца потому от себя не отпускает…

– Не поняла… Куда не отпускает?

– Ах, да ты же не в курсе… Папа-то наш втихаря себе любовницу завел! Интересно, как это ему удалось? Похоже, она уже и беременная.

– Что… – похолодела Катя. – Это правда?!

– А чего ты так перепугалась? Ну завел, и давно пора. Еще удивительно, как он столько лет нашу маму выдержал.

– Милка… Но это же… Этого же не может быть! Откуда ты это взяла?

– Откуда, откуда! От верблюда! Я сама ночью слышала, как он жалобно у матери просился – отпусти, мол, меня, Асенька, отпусти… По-моему, плакал даже.

– А мама что?

– Догадайся с трех раз!

– Она… не отпустила?

– А то! Гордо так ему заявила, что никаких меж ними сексуальных отношений отныне быть не может. Так и сказала – отныне. И что он сколько угодно может… Погоди, как это Мордюкова смешно говорила? Тайно посещать любовницу – во как! И что юридически их брак должен быть прозрачным для окружающих. Так и сказала, ей-богу, не вру, прозрачным для окружающих! Чтобы детей не позорить, то бишь нас с тобой. Так и будем теперь жить – неопозоренные.

Пульнув окурком в открытое окно, Милка приноровилась было тут же прикурить и вторую сигарету, но вдруг трепыхнулась, обернулась пугливо, навострив ушки.

– Ты слышала? По-моему, дверь в спальню скрипнула…

– Да нет, тебе показалось. Кури.

– Кать… Ты выйди, проверь, а? Представляешь, какой тут яростный концерт будет, если она меня застукает?

– Тогда не кури.

– Так не могу, я же нервничаю! Не каждый день замуж выхожу.

– А свадьба когда?

– Через две недели. Мама в ЗАГСе договорилась, чтобы не ждать. Испугалась, наверное, что Стас передумает. Очень уж ей хочется материнский долг в отношении старшей дочери поскорее исполнить! Кать, ну выйди, проверь, чего там…

Вздохнув, Катя тихо выскользнула в коридор, на цыпочках прошла до двери гостиной. Все-таки неудобная у них квартира – самая обыкновенная панельная трешка с кухней-пеналом и среднего размера комнатенками, выстроенными рядком, как в общежитии коридорного типа. Гостиная, родительская спальня, детская. Да и обстановка вся замшелая какая-то. В гостиной – старая «стенка», диван с креслами выстроились вдоль стены в шеренгу, цветастый ковер на полу. В углу, в декоративной кадке, огромная искусственная пальма – чей-то подарок на чей-то юбилей. Мамин, кажется.

Подойдя к дивану, она провела рукой по его велюровой, когда-то ярко-голубой, а теперь будто тронутой сединой обивке, задумчиво присела в кресло. В глаза бросилась большая семейная фотография, зажатая меж стекол «стенки», – мама, папа, они с Милкой маленькие еще, с бантами на макушках. Все улыбаются напряженно в объектив, ждут, когда птичка вылетит. И отец тоже улыбается, а глаза все равно грустные. И очень пронзительные. Так улыбается человек, который должен улыбаться во что бы то ни стало и вопреки спрятанной в душе способности к сопротивлению. Интересно бы посмотреть, что там за любовница у него завелась…

От этой мысли стало совсем уж нехорошо. Нет, и впрямь, не надо, чтобы он уходил. Понятно, что ему тяжело жить с маминым характером, но все равно – не надо! Да и не впишется мама в роль отставной жены-брошенки. Такое и на минуту представить себе невозможно. И вообще – лучше не думать об этом…

Будто сбегая от пугающих мыслей, она быстро поднялась из кресла, подошла к окну, отдернула портьеру. Ого, а за окном-то – дождь, что ли? Или ей кажется? Кусок улицы с «хрущевскими» промокшими пятиэтажками и булочной на углу тут же вплыл по-хозяйски в комнату, обволок ее пространство унылостью. Да, дождь. Как призрак. Они разные бывают, дожди. Бывают юные, короткие и веселые, бывают шумные и обстоятельные, а этот – сутулый брюзга-призрак. Дождь города Егорьевска. Даже прохожие идут без зонтиков, просто подняв воротники и втянув головы в плечи. Очень мало прохожих. Сегодня же суббота. Спят все. А завтра воскресенье. А потом понедельник. И в окне – только кусок улицы с пятиэтажкой и булочной на углу. Тоска…

Задернув портьеру, Катя повернулась, медленно побрела обратно в «детскую», как принято было называть в доме их с Милкой комнату.

– Ну, что там? – почему-то шепотом спросила Милка, испуганно распахнув и без того круглые глаза.

– Да ничего, тишина… Мама спит, папы дома нет. В гараже, наверное.

– М-м-м, в гараже… – насмешливо покивала Милка и, не дав Кате ничего ответить, проговорила торопливо: – Слушай, я сейчас убегу, мне тут по одному делу срочно надо… Если мама спросит, скажи, я к Стасу ушла. Ага?

– Хорошо. Скажу. А на самом деле ты куда?

– Так к Стасу…

– Странно. Ты меня так предупреждаешь, будто тебя от чего-то прикрыть надо.

– Да? Интересно… Это, наверное, я уже так наловчилась изворачиваться, что и на пустом месте спотыкаюсь. Ладно, все, я побежала…

Торопливо натянув на себя неизменные голубые джинсы и аляпистый легкомысленный свитерок, Милка чмокнула ее в щеку и выскользнула в прихожую, прикрыв за собой дверь. Вскоре раздался тихий щелчок закрываемого замка. От наступившей тишины у Кати противно заломило в ушах, и тут же слабость, нехорошая, тошнотная, подступила к самому горлу. Даже голова немного закружилась. Пришлось лечь на кровать, подтянуть под живот ноги, зарыться лицом в подушку. Поплакать, что ли? Пусть потрясение от пережитого стресса из нее немного выльется.

Да, надо поплакать…

Она и сама не заметила, как уснула после пролитых в подушку слез. Крепко уснула. Даже сон видела, в котором на месте ее несостоявшегося работодателя Дениса Андреевича сидела мама, смотрела на нее изучающе, постукивала карандашиком по столу – тук-тук, тук-тук. А разбудил ее издалека прозвучавший, но довольно явственный сердитый мамин голос:

– Нет, почему я все время теряю свои очки? Хожу, ищу их по квартире? И неужели никто не видит, что я ищу свои очки? Сидят и смотрят, главное, как я их ищу! Что, никто не может встать со своего теплого места и помочь мне?

Катя подскочила с кровати как ужаленная, торопливо потерла заспанное лицо ладонями, сделала несколько торопливых испуганных шагов к двери. Потом остановилась, усмехнулась горестно. Надо же, как в ней крепко детская привычка сидит! Можно сказать, и не привычка даже, а что-то вроде семейной традиции. Всегда поиск маминых очков превращался у них в некий ритуал заботливого послушания и начинался всегда одинаково – с маминого призывно-обиженного клича. И они с Милкой, а иногда и с отцом, если он в этот момент дома находился, принимались суетливо бегать по квартире и заглядывать во все углы, демонстрируя свою подстегнутую хлыстом заботливость. Помнится, однажды Милка даже предположение свое высказала, что мама специально их где-то прячет…

Зайдя в гостиную, она аккурат застала трогательный момент обнаружения Милкой маминых очков на подоконнике. Отец тоже находился в гостиной, и тоже, наверное, только-только с дивана подскочил – по телевизору футбольный матч показывали. Все они дружно на нее оглянулись и стояли, замерев, как актеры в последней сцене «Ревизора». Первой из этой сцены вышла, конечно же, мама. Водрузив на нос очки, зевнула, спросила довольно мирно, даже с некоторыми игривыми интонациями в голосе:

– Ну, девчонки, а что у нас на ужин? Надеюсь, вы папу ужином уже накормили?

Катя с Милой переглянулись, потом в унисон пожали плечами, растерянно глянув на отца. Он тут же пришел им на помощь:

– Да какой ужин, Ась? Я и не голоден вовсе. Чайку попью, и хорошо…

– Что значит – чайку? – переходя с игривых интонаций на обвинительные, раздраженно переспросила мама. – И дело вовсе не в том, голоден ты или нет! Мне просто странно, как это получилось, что две взрослые кобылицы весь день просидели дома и не удосужились заботой об ужине?

– Да ладно тебе, Ась… – тихо и безнадежно, почти равнодушно произнес отец, косясь на экран телевизора.

– Нет, что значит, ладно? Вырастили себе на шею двух эгоисток, и – ладно? Я тебя не понимаю, Валентин!

– Мам! А хочешь, я сейчас быстренько картошки пожарю? – бросилась на эту амбразуру Катя и тут же наткнулась на сердитый, заранее ее предложение отвергающий взгляд матери. Да еще и Милка, насмешливо на нее глянув, слегка покрутила пальцем у виска, словно говоря: куда тебя понесло, идиотка несмышленая? Ужель не понимаешь, что ей не ужин сейчас важен, а именно его отсутствие?

– Нет. Лично мне не надо никакой картошки. Как говорится, дорого яичко ко христову дню. А под палкой – не надо. И вообще… Вы, девочки, привыкли только брать, и вам в голову не приходит, что неплохо бы и о нас с отцом позаботиться. Нет, ну я не понимаю… Просто потрясающий, потрясающий эгоизм!

«Сейчас скажет про белку в колесе, – потупив голову, отстраненно подумала Катя. – Она всегда эту несчастную белку в подобных случаях поминает».

– Я кручусь, кручусь целыми днями, как белка в колесе, и не заслужила от вас никакого уважения! Даже колготок себе приличных не могу позволить – все для вас. Ремонта в квартире двадцать лет не делали! Все как в прорву улетает – то на учебу, то теперь вот на свадьбу… Нет, когда это кончится, в конце концов? Когда я вздохну свободно?

Вдохнув после длинной тирады очередную порцию воздуха, она вдруг будто захлебнулась и замолчала, тараща из-под очков глаза и возложив руку на грудь. Милка тут же сунулась к ней с нарочитой заботливостью:

– Что, мам? Тебе плохо, да?

– Нет… Нет, ничего. Просто в груди так больно кольнуло…

– Может, валерьянки накапать?

– Ой, да какая тут с вами валерьянка… Я лучше вот тут, в кресле, посижу…

Грузно плюхнувшись в кресло, мама посидела несколько минут молча, потом обвела домочадцев сосредоточенным взглядом, явно требующим уважения к возникшему в ее груди неудобству. Домочадцы покорно молчали, выражая лицами испуг и ожидание. Видимо, всего этого – уважения, испуга, ожидания – накопилось в воздухе гостиной в достаточной для мамы порции, поскольку в следующую уже минуту она произнесла довольно миролюбиво:

– Ну да ладно… И без ужина обойдемся. А мне так и вообще худеть надо – ни в один костюм уже не вхожу. Вы бы мне хоть диету какую модную подсказали, а, девчонки?

– Мам, а ты в тренажерный зал запишись, – тут же высунулась с советом быстрая Милка. – У меня там, кстати, тренер знакомый работает. Хочешь, договорюсь?

– Какой тренер? Кто он?

– Не он, а она. Настя Болотова, моя одноклассница, ты ее знаешь.

– А, эта вертихвостка… Нет, не пойду. Еще чего не хватало. Завтра все на дачу поедем, вот там и подвигаюсь.

– На дачу? – испуганно и разочарованно протянула Милка.

Катя ее разочарование мысленно и от всей души поддержала – ей тоже совсем не хотелось на дачу. Да и что там за дача, если честно? Одно название, а не дача. Унылые шесть соток с дощатым домиком-развалюшкой. Пресловутый участок в коллективном саду. Грядки с капустой, картошкой, огурцами. Она с детства ненавидела это место с его весенними посадками, летней прополкой и осенним сбором жалкого урожая. Тем более что вышеперечисленные процедуры у мамы имели четкое определение – «…надо обязательно приучать детей к труду». На самом деле нисколько они с Милкой к подобному труду не приучились. Наоборот, возня с растениями, да еще и в страшно неудобной для нормального человека позе, не вызывала у них ничего, кроме стойкого отвращения.

– Да. На дачу. А что такое? – подняв бровь, удивленно глянула на Милку мама.

– Нет, ничего… хотя… Ой, а мне же завтра на примерку свадебного платья надо, мам! Портниха сказала – к двум часам надо подойти! Так что я рада бы с вами, но никак не могу!

– Да, действительно… – протянула мать, задумчиво покачав головой. – На примерку – это действительно надо…

– Ну вот! – с удовольствием согласилась Милка.

– А мы в таком случае вот что сделаем… На дачу поедут отец с Екатериной, а я с тобой на примерку схожу.

– Со мной? Зачем? Мам, неудобно же!

– Не спорь, Милочка. Должна же я посмотреть, что у нее там получается. А вдруг испортит? Ты невнимательная, ты не увидишь. Ничего страшного, вместе пойдем.

– Но, мам…

– Не спорь! Я уже решила, – мама вяло отмахнулась от дочери и, повернувшись к отцу, произнесла уже более озабоченно: – Там надо все огурцы с грядок собрать, Валентин. Те, которые на семена оставлены. И помидоры все снять. И пару вилков капусты захвати. И моркови с луком надергай побольше. Вечером приедете, мы с девочками заготовками займемся.

Катя, подняв глаза на Милку, едва сдержала улыбку – слишком уж отчаянно-вороватое смятение разлилось по ее лицу. А сама виновата – не надо было про платье врать. Наверняка ж на ходу отмазку придумала! Теперь пусть выкручивается, как хочет. А она что – она поедет… Не все ли равно ей теперь. Пусть будут огурцы, капуста и морковка. И лук. И вечерние заготовки в придачу. Все равно…

* * *

– Пап, а сколько лет нашему «жигуленку»? – Катя оторвалась от созерцания пригородных домишек, быстро промелькнувших за окном машины. – Погоди, сейчас сама вспомню… Кажется я в пятом классе училась, когда мы его купили? Это что получается… Уже десять лет, что ли?

– Да, дочка. Так, получается.

– Ничего себе, рухлядь…

– Ну-ну, ты поосторожнее с оценками-то. Мой старичок еще ого-го как может послужить. Видишь, едет и в ус не дует.

– Ага! Дребезжит, как несмазанная телега!

– Да где ты услышала дребезжание? По-моему, нормально бежит.

– Пап, мы хоть до дачи-то доедем? Толкать не придется?

– Доедем, дочка, доедем… Куда денемся.

Вздохнув, Катя нащупала под рукой рычажок, слегка приоткрыла окно, и утренний сырой воздух тут же ударил в лицо, принес с собой какофонию звуков и запахов – мокрого шоссе, придорожной полыни, показавшегося за поворотом недавно отстроенного свинокомплекса.

– Фу, вонь какая… – торопливо прокрутила она рычажок в обратную сторону, закрывая окно. – Это что, свиной комплекс уже запустили?

– Ага. Давно уже. Мама успела там на проверке побывать.

– Ну, это понятно… Куда ж без нее… А мяса домой не принесла?

– Ты что, Кать! Когда это наша мама служебным положением пользовалась?

– Так уж и никогда! Правда, она натуральным продуктом не берет, все больше услугами… Где пугнет, где миром договорится…

– Не надо так про маму говорить, дочка. Она порядочный человек, это все знают. Поэтому и авторитет у нее в городе большой. И работник она честный.

– Конечно, честный. Легко всех запугать, а потом сидеть и изо всех сил пассионарным авторитетом гордиться.

Отец крякнул слегка, глянул на дочь коротко и настороженно, поправил на голове задрипанную черную бейсболку. Помолчав, спросил тихо:

– Я не понял… Это ты так ругаешься, что ли? Или наоборот, хвалишь?

– Да ни то, ни другое, пап. Скорее, констатирую факт.

Катя снова чуть приоткрыла окно, и на сей раз в машину явственно прорвались запахи жарящегося шашлыка – пряные, густые, аппетитные. Поведя носом и сглотнув слюну, она вдруг предложила:

– Пап! А давай на даче шашлык сами сделаем, а? Сейчас через Каменку будем проезжать, там в магазине свинины купим и сделаем!

– Шашлыки? На даче? – отец повернул к ней удивленное лицо.

– А что? Все же так делают! Потому и ездят туда с удовольствием, а не для того только, чтобы в земле, как черви, возиться! Давай, а?

– Да ну… Баловство это все, дочка. Не выдумывай.

– Ой, ну почему – баловство? Почему мы живем, как бурлаки, – лямку тянем? Никаких красок, все только черное и белое. Все по правилам, по заданной мамой программе.

– Ну, я не знаю, конечно, насчет программы… И вообще… Чем она плоха, программа-то? Все у нас как у людей. Живем и живем, вас вот вырастили, в люди вывели. Тебе образование дали, Милку замуж пристроим… Чем плохо? Обычная жизнь…

– Пап, а ты и правда так считаешь? Тебе самому такая жизнь нравится?

– Да какая – такая, Катюш? Чего это ты вдруг? Все еще сердишься, что мама тебя домой привезла, что ли? Так ведь она зря ничего не сделает… Значит, так надо было, дочка. Сама проштрафилась, а теперь сердишься.

– Да ни в чем я не проштрафилась, пап… Просто так получилось, все к одному…

– А что у тебя там получилось?

– Да так…

– Расскажи?

– Не… Неохота. Потом как-нибудь… Тем более ты мне ничего нового не скажешь…

Вяло махнув рукой, она чуть съехала со своего сиденья вниз, откинула голову на подголовник кресла, прикрыла глаза. Чего она хочет от отца, в самом деле? Чего можно хотеть от человека, который отпрашивается у жены, чтоб «тайно посетить любовницу»? Тоже, нашли компромисс… Еще бы график составили да хранили его под подушкой. Кому он нужен, этот дурацкий компромисс во имя показной правильной жизни? Маме, понятно, нужен. А ему зачем? Он же мужик все-таки! Если уж набрался смелости завести любовницу, так и будь смелым до конца! И не талдычь как заведенный одно и то же – так надо, дочка, маме виднее, дочка, мама знает, что делает…

– Пап… А ей сколько лет, этой твоей любовнице?

Машина так лихо подпрыгнула на дорожном ухабе, что у Кати от неожиданности клацанули зубы. Вильнув чуть влево, отец тихо чертыхнулся, торопливо выравнивая руль. Потом глянул на нее, полоснув тоскливой голубизной глаз, и не сказал ничего. Ехал молча, внимательно глядя на залитую недавно прошедшим дождем лесную дорогу. И Катя тоже молчала, смотрела на него из-под ресниц в ожидании.

– Кать, я не могу с тобой об этом говорить, сама ж понимаешь… – наконец выдавил он едва слышно.

– Почему – не можешь? Потому что это неприлично, да? Неправильно? Не вписывается в рамки обычной семейной жизни?

– Ну… В общем и целом так, да… – произнес он осторожно.

– Пап, а ты не бойся! Вот возьми – и не бойся! Скажи – ты ее любишь, да?

– Люблю… – произнес он тихо, с испуганной хрипотцой, но, тут же коротко прокашлявшись, повторил почти уже с вызовом: – Да, люблю! Очень люблю! И она меня любит! Но только все равно это ничего не меняет…

– Почему не меняет? Как раз это все, все меняет! Если любишь – уходи!

– Ну, это сказать легко – уходи… Как я уйду, дочка? Я не могу…

– Что, мама не отпускает?

Она и сама испугалась этой насмешливо обвинительной интонации в своем голосе. И тут же попыталась смягчить ее, заговорила торопливо:

– Пап, ну почему ты… Почему мы все должны жить по ее правилам, скажи? Ну ладно мы с Милкой – мы для нее навсегда несмышлеными девочками останемся, это и так понятно. А ты? Зачем ты себя в жертву приносишь? Какой в этом смысл, пап?

– Значит, есть смысл, дочка. У нас семья, понимаешь? Семья! И у меня есть долг перед этой семьей. Я не могу его взять и отменить. Я не вправе портить вам жизнь. Это все очень, очень непросто, доченька…

– Никто и не говорит, что просто. Конечно, непросто.

– Да, не просто! Ты пойми, мы же не в мегаполисе живем, где никто друг друга не знает. У нас город маленький, и наша семья вся на виду…

– Ага. Как образцово-показательная.

– Да, если хочешь! Ну представь себе хотя бы на минуту… Знаешь, сколько разговоров вокруг этой темы будет? Да на вас же все будут пальцем показывать! Шептаться за спиной! А маме каково будет? Она же уважаемый в городе человек, ее все знают, она вообще такого позора не переживет…

– По-моему, ты сейчас ее словами говоришь, – заметила Катя. – Как по конспекту. Я даже ее безапелляционные интонации слышу.

– Да какая разница, может, и так… – вздохнул отец. – Но согласись, что она права.

– А этой твоей, молодой… Как ее зовут?

– Светлана.

– А Светлане твоей, думаешь, так лучше будет?

– А она на все согласна, Кать… Она меня по-настоящему любит. И я ее люблю.

– Милка говорила, что она беременна?

– Да, – кивнул отец, встрепенулся было, но одернул сам себя. – И все, Кать, хватит об этом! Я вообще тебя не понимаю… Ты что, и впрямь хочешь, чтоб я из семьи ушел, что ли? Даже настаиваешь будто!

– Нет, пап. Конечно же, нет, – пошла на попятную Катя. – Просто я так свой собственный протест выражаю. Наверное.

– Ладно. Повыражала протест и хватит. Приехали уже, выходи…

Отец выбрался из машины и так сильно хлопнул дверью, будто жирную точку в разговоре поставил. Катя тоже нехотя вылезла на улицу и, поеживаясь, побрела за ним к неказистому садовому домику. Подошвы кроссовок скользили по влажной земле, квелые мальвы, когда она, проходя, случайно задела их локтем, обдали холодными каплями. Серый августовский день и не собирался, похоже, расцветать летними красками. Странно – всего два дня назад жара стояла невыносимая. И всего два дня назад Катерина еще страстно надеялась, что найдет работу там, в большом городе, и никогда-никогда в свой городок не вернется. И сюда, на дачу, тоже не вернется. К морковке, капусте, огурцам, помидорам… и к чему там еще? Ах, да, к луку…

С маминым заданием они управились довольно быстро. Видно было, что отец торопится. Наверное, собирается-таки время выкроить для «тайного посещения любовницы». А Катя, идиотка, еще с шашлыками навязывалась…

Нагрузив багажник и заднее сиденье машины мешками с овощами, отчалили восвояси. Всю дорогу молчали. Когда въехали в город, отец произнес озабоченно:

– Черт, что-то мне не нравится, как мы едем… По-моему, подвеска стучит… Я сейчас тебя домой заброшу и сразу в гараж поеду. Ремонтироваться надо. Мама спросит, скажешь, что это надолго. Хорошо?

– Хорошо, пап. Я постараюсь соблюсти приличия. Конечно же, подвеска и все такое. Если спросит, скажу.

Отец лишь мотнул шеей, как взнузданный конь, да нервно сжал пальцы на руле. Нет, ничего с этим уже не сделаешь – подумалось Кате. Победили их всех мамины ханжеские «приличия». Одержали победу окончательную и бесповоротную. Отцу хоть в «гараж» сбежать можно, Милке – замуж, а ей и бежать-то теперь некуда. Придется помидоры солить. И капусту квасить.

Мама к заготовительной процедуре была уже готова. Прошедшие стерилизацию банки уже стояли на кухонном подоконнике днищами вверх, в большой кастрюле на плите томился рассол, исходя пряным запахом приправ.

– Давай, Катюш, перекуси быстренько, и за работу. Я щи на скорую руку сварила. А где отец? Зови его, он тоже проголодался, наверное.

– А… – вспомнила о своей ответственной миссии Катя. – А он, мам, в гараж ушел… Мешки с овощами поднял и ушел. Слышала, дверь хлопнула? Говорит, машина забарахлила.

– Как – в гараж? А, ну да, в гараж… Конечно…

Мать устало опустилась на стул, поджала губы, сидела молча, подперев щеку пухлой рукой. Лицо ее вмиг оплыло, покрылось матовой серостью, будто припылилось слегка, и сразу резко обозначились глубокие складки морщин в наружных уголках глаз. Да и сами глаза… Всплеск испуганного смятения, а не глаза. Никогда раньше таких глаз у мамы не было. И молчание тоже такое неловкое получилось, тяжелое.

Катя как завороженная сидела за столом, не в силах оторвать взгляда от материнского лица. Наверное, надо сказать что-нибудь ободряющее? Какие-то слова найти? Что там говорят в таких случаях сочувствующие матерям дочери? Бог его знает. Вот скажешь сейчас что-нибудь не то, и опять попадешь под горячую руку. Нет, уж лучше промолчать…

Опустив глаза, она потянулась за хлебом, неловко зачерпнула щей, стараясь не звякнуть ложкой о тарелку. Отчего-то казалось, что всякий посторонний звук прозвучит кощунством на фоне безрадостного материнского молчания. Рука дрогнула, и ложка звякнула-таки о тарелку, черт ее побери. И мама тут же будто очнулась, убрала руку со щеки, распрямила спину. Прежнее выражение агрессивного самообладания вернулось на лицо, и в следующую секунду мама проговорила сердито:

– Нет, что это такое, а? У дочери свадьба на носу, а он – в гараж… Только о своей машине и думает! А я тут хлопочи с этой свадьбой… Все, все на меня свалили! Что я, семижильная? И родители жениха тоже… Безответственные какие-то. Ничего сами решить не могут. С каждой мелочью ко мне советоваться бегут.

– Мам, а они кто, родители Стаса? Милка говорила, они бизнесом каким-то занимаются?

– Ой, да какой там бизнес! – махнула рукой мама. – Так, держат магазинчик продуктовый да лавку со скобяным товаром. Даже квартиру сыну купить не могут. Да и сам-то сын – так себе, ни рыба ни мясо.

– Он тебе не нравится, да?

– Нет, ну не то чтобы… Вообще, он вежливый мальчик, спокойный. Но… Очень уж инфантильный, мне кажется. Отпетый маменькин сынок. Не знаю, отчего. Может, они его воспитали неправильно, ущемляли свободу самовыражения… Не знаю. Не берусь судить. Вот я, к примеру, вас с Милочкой никогда и ни в чем не ущемляла…

Опустив лицо, Катя с нарочитым аппетитом принялась за щи, словно испугалась, что мама заметит вдруг вылезшую ненароком ухмылку. Слишком уж безапелляционно это у нее прозвучало – никогда и ни в чем. Слава богу, мама ее нервной ухмылки не заметила.

– Кать, а у тебя как в этом плане дела обстоят?

– В каком плане, мам?

– Ну… Есть у тебя приличный мальчик на примете? Я надеюсь, ты не собираешься, как твоя сестра, в девках засиживаться? Если есть, ты скажи. Мы его сюда пригласим.

Катя подняла глаза, наспех подбирая нужные слова для беззаботного, ни к чему не обязывающего ответа. Наверное, нехорошие у нее в этот момент была глаза. Она сама чувствовала, какие они нехорошие. Затравленные. Не рассказывать же маме про то, как хороший мальчик Игорь Парамонов ее бросил!

– Ладно, ладно, можешь не говорить ничего… – торопливо вдруг замахала руками мама, будто испугавшись. – Не надо, не надо. Видела я, какие у тебя там, в городе, мальчики… И вообще, не будем больше вспоминать об этом. И не было ничего. И забыли…

Катя так и застыла на месте, пораженная как громом нехорошей догадкою. Это что же, мама и впрямь ее за проститутку держит, что ли? А себя, выходит, за мудрую и решительную мать, вытащившую дочь из греховного логова? Вот это да…

– Да, я ничего не хочу об этом знать, доченька. Ты теперь дома, ты с нами, все позади. Забудь и успокойся. Все будет хорошо, доченька…

– Но, мам! – попыталась начать разговор Катя. – Дай мне объяснить хотя бы… Я же ничего такого…

– Все, все, не надо ничего говорить! Считай, что я тебя простила! – мама выставила перед собой ладонь, упреждая наперед все ее потенциальные объяснения. – Да, я же забыла сказать… Я же тебе работу нашла! Очень хорошую работу, как раз по твоей специальности!

– Работу? – удивилась Катя. – Какую работу?

– Говорю же – хорошую. Психологом в детдоме.

– Где? В детдоме?!

– Ну да. А что? Я с тамошней директрисой договорилась, она тебя возьмет.

– Но, мам! Я же… Я же ничего в этом не понимаю! Я же не детский психолог, у меня специализация другая!

– Ой, да подумаешь, специализация! Ничего, сориентируешься как-нибудь.

– Как? Как я сориентируюсь? Нет, что ты, я не смогу…

– Сможешь! – уверенно заявила мама. – Я думаю, ничего там трудного нет. Тем более ты же не на пустое место идешь. У прежнего психолога наверняка были какие-то наработки… Посмотришь, как она документацию вела, и будешь так же шпарить, по шаблону. Отчеты там всякие, характеристики. Обычная чиновничья работа.

– Чиновничья?! Да ты что, мам! Это же детдом, там дети трудные! Какой шаблон?

– Обыкновенный, доченька. Не будь такой наивной. Или ты думаешь, что на таких местах сплошные Макаренки сидят, что ли? Где их теперь напасешься, Макаренков этих? Ничего, справишься.

– Нет, мам…

– Все, Екатерина! Хватит спорить! Еще спасибо скажи, что хоть такая работа для тебя нашлась! Тем более это ненадолго. Когда где-нибудь место приличное освободится, я тебя сразу приткну.

– А может, мне лучше подождать, мам? – робко предложила Катя. – Ну чего я в этом детдоме делать буду?

– Работать будешь, как все. Ты думаешь, легко это в нашем безработном городе приличное место найти? Да если б ты знала, чего мне это будет стоить… И трех дней не пройдет, как директор детдома прибежит ко мне просить за кого-нибудь! Уж я-то эту братию знаю…

– Ну, хорошо. – покорно вздохнула мамина дочь. – Я попробую как-то подготовиться, что ли… Может, литературу какую поищу. Сколько у меня времени есть?

– Да нисколько. Завтра уже на работу выходить надо. Директор детдома будет тебя ждать к девяти часам.

– Как? – похолодела Катя. – Уже завтра?!

– Ну да… Сейчас вот заготовки сделаем, и спать пораньше ложись. А завтра на свежую голову и пойдешь. И не бойся – никто тебя там не съест. Пусть только попробуют…

* * *

Хорошо сказать – пойдешь на свежую голову. Где ж ее взять, эту свежую голову после бессонной ночи? Нет, и правда, как это маме такое взбрело – психологом в детдом… И никуда не денешься, надо идти, раз она уже договорилась. Не объявлять же лежачую домашнюю забастовку.

Катя хорошо знала это старинной купеческой постройки здание на краю города – Егорьевский детдом. Знала, но никогда не думала, что ее вдруг туда занесет. Раньше, когда случалось проходить мимо, лишь взглядывала с опасливым интересом через жидкую изгородь – каково оно там? – и не более того. Да и за изгородью тоже ничего особенного не наблюдалось – крыльцо большое, каменное, вывеска на железных дверях с белыми буквами на красном фоне, клумбы с чахлыми астрами и настурциями. Скамейки какие-то.

Помнится, учились в их классе две девочки из детдома. Обычные, в общем, девочки. Держались сами по себе, ни с кем особо не дружили. Да и к ним никто с дружбой не навязывался. Скорее, их сторонились после одной нехорошей истории, когда у классной руководительницы, физички Елены Семеновны, вдруг пропал кошелек из сумки. Нет, никто никого за руку не схватил, конечно, но все почему-то были уверены, чьих это рук дело. Просто сама по себе явилась такая брезгливая уверенность, на том и дело кончилось. И сама Елена Семеновна рукой махнула – денег-то в кошельке немного совсем было. Интересно, что потом с этими девочками сталось? Надо будет порасспросить потом у бывших одноклассников…

Нет, не хотелось Кате в это утро идти в детдом, хоть убей. Отчего-то тряслась душа непонятным страхом, почти мистическим. Даже само старинное красивое здание Егорьевского детдома представлялось теперь не чем иным, как убогим сиротским приютом, вместилищем вселенских грехов и страданий. И в голову лезли всякие ужасные картинки – огромные спальни с серыми солдатскими одеялами на железных кроватях, бледные лица детей, суровые воспитательницы-держиморды. А еще – запах кипяченого молока, отталкивающийся от мертвенно-белых кухонных стен и ползущий по казенно-убогим коридорам. Она даже замедлила шаг, пытаясь унять противную внутреннюю дрожь. Но, взглянув на часы, снова заторопилась. Уже без пяти девять. Как бы то ни было, а опаздывать нехорошо. А вот и она, жидкая деревянная изгородь. Калитка открыта. Посыпанная гравием широкая дорожка ведет к крыльцу. Ну, господи, благослови, не дай в обморок со страху упасть…

– Здравствуйте, а вы к кому? – выскочила навстречу, как только Катя открыла дверь, шустрая девчонка с модно подстриженной наискосок челкой. Глаза из-под челки глядели с таким жадным и искренним любопытством, что у Кати немного отлегло от сердца. По крайней мере, никакого особого сиротского страдания в них точно не наблюдалось.

– Здравствуйте. Я к директору…

– К Алене Алексеевне? Это на втором этаже, пойдемте, я вас провожу!

– Спасибо. Проводи.

Девчонка деловито зашагала по коридору, потом вдруг резко развернулась и, продолжая движение спиной вперед, проговорила звонко, даже с некоторым вызовом:

– Ой, как от вас духами-то пахнет!

– Да? Тебе нравится?

– В смысле?

– Ну, хорошо пахнет или плохо?

– Не знаю… Просто пахнет, и все…

Катя лишь пожала плечами, немного растерявшись от такого странного ответа. Надо же – пахнет, и все. Даже никакой оценки не дала. И ведь наверняка в этом какая-нибудь психологическая закавыка есть – в безоценочности этой. А она, идиотка, ничего такого и не знает. Психолог называется. Дочка лейтенанта Шмидта, вот она кто здесь. А никакой не психолог. Господи, куда вляпалась?

– Вот! Вот здесь кабинет Алены Алексеевны. Да заходите, не бойтесь! Она там, на месте! – уже постучала костяшками пальцев в дверь девчонка, и даже дверь за Катю толкнула, и голову просунула в образовавшуюся щель. – Алена Алексеевна, это к вам! – крикнула она звонко и отпрянула, давая Кате дорогу.

– Спасибо, Ксюша… Кто там? Пусть заходят… – раздался из-за двери очень приятный молодой голос, и Катя шагнула вперед, успев мысленно отметить про себя – надо же, какое у девчонки теплое домашнее имя оказалось – Ксюша.

– Здравствуйте, здравствуйте! Вы Катя, да? То есть… Как вас по батюшке…

– Валентиновна, – поспешила сообщить Катя. – Екатерина Валентиновна. Здравствуйте…

Алена Алексеевна, встав из-за стола, уже шла ей навстречу, улыбаясь. Катя тоже разулыбалась ей поневоле – какая ж она оказалась приятная, эта директриса детдома! Даже с первого взгляда – приятная. Бывают же такие люди – харизматические в самом хорошем смысле слова. Притягивают к себе сразу, плеснув обаятельным простодушием интеллигентности, и сразу хочется для них что-нибудь хорошее сделать.

– Чаю хотите, Екатерина Валентиновна? Пойдемте вон туда, за перегородку, я там себе чайный уголок оборудовала.

– Спасибо… – смущенно проговорила Катя. – Только… Алена Алексеевна, вы обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста. А то неудобно как-то.

– Хорошо. Если тебе так удобнее. Ну, пойдем…

За перегородкой-ширмой и в самом деле все было оборудовано очень уютно. Столик, два мягких кресла, на небольшой тумбочке – электрический чайник, поднос с чашками, сахарница, вазочка с печеньем.

– А признайся мне честно, Катя… Когда сюда шла, боялась? – включая чайник и ловко расставляя по столу чайные приборы, вдруг произнесла Алена Алексеевна, глянув на нее мельком.

– Да. Боялась, конечно. Шла – коленки от страха тряслись. Я ведь… У меня специализация совсем другая, понимаете…

– Да понимаю, понимаю. Я в курсе. А только ты не бойся, Кать. Все мы поначалу чего-то боимся.

– Что, и вы боялись?

– А то! Как вспомню, чего вытворяла, когда только-только работать начала…

– Здесь работать?

– Да нет, вообще… Понимаешь, так получилось, что я сюда, в этот городок, после своего университетского истфака рожать приехала. К маме. Без мужа, но с дипломом. Дочке моей полгодика исполнилось, мама как раз на пенсию вышла. Вроде как можно и на работу пойти, да не тут-то было. Все школы обежала – никому историк не нужен, нет вакансий, год-то учебный в разгаре. И вдруг мне домой звонят – приходите, мол, у нас место словесника освободилось. Русский язык и литература. Я в ужасе! Сама понимаешь – где история и где русский язык с литературой? Но что делать – пошла. Ой, как вспомню… Давай свою чашку, я тебе чаю налью… Тебе покрепче?

– Да. Спасибо. И что? Как вы из положения выходили?

Помолчав и отхлебнув чаю, Алена Алексеевна тихо, будто про себя, рассмеялась, покрутила головой, подняла на Катю насмешливые умные глаза.

– Да ты знаешь, никак не выходила. Наоборот, я собиралась… Как бы это сказать… Блеснуть на нервной почве. У меня часы в десятом классе были, и я решила детей с творчеством Булгакова познакомить, моего любимого писателя. Еще подумала – уж про Булгакова-то я вам все расскажу, дорогие мои. Помню, зашла в класс, представилась и говорю – сегодня, ребята, я вас познакомлю с повестью Михаила Булгакова «Роковые яйца»… Представляешь, что тут началось? Они как начали гоготать, чуть под парты не свалились! А я не пойму ничего, сижу, глаза таращу. Что, мол, такое? Мне ж и в голову не могло прийти, что это название может вызвать какие-то пошлые ассоциации. Потом, когда поняла, в чем дело, взяла и аккуратно проставила в журнале двадцать пять двоек. По всему списку. Завуч мне такой скандал закатила – ужас. Рыдала потом два дня…

– И что? Из школы ушли?

– Ага! Как бы не так! Рыдай не рыдай, а без зарплаты все равно не проживешь. Надо было дочку кормить, у мамы пенсия маленькая. Так что не трусь, Екатерина. У всех у нас поначалу одни роковые яйца случаются.

– Да… Но там же школа была, а здесь – детдом… Ответственность все-таки.

– А, вот ты о чем… Что ж, это, конечно, хорошо, что ты такая ответственная. А только, знаешь, что я тебе скажу, дорогая Катя? Может, тебе это и странным покажется, но сама по себе ответственность в нашем деле вообще ни при чем…

– Как это – ни при чем? – ахнула Катя в недоумении. – Что вы? Извините, но я не понимаю!

– Ну, как бы тебе это объяснить подоходчивее… Вот что такое детдом, по-твоему? Сгусток большой жизненной несправедливости, правильно? Дом, где обитает детское горе. Чем его ни подслащивай, оно все равно – горе. И надо быть особенным человеком, чтобы в этом горе – именно быть. Понимаешь – быть! Жить в нем всей своей сутью. А это далеко не каждому дано. Это – как горький талант, слишком особенный. И таких людей – единицы. Если один на тысячу педагогов попадется, уже хорошо. А работать изо дня в день все равно кому-то надо! Не быть в этом, но – работать. Честно и добросовестно. Помнишь, как Пугачева с Галкиным пели – будь или не будь, делай хоть что-нибудь… Вот и ты – делай. Ты ведь потому и трясешься от страха, что не чувствуешь в себе сил для этого «быть»… Правильно?

– Ну да… – смущенно призналась Катя. – Наверное.

– Вот и хорошо. И потому запомни – никто от тебя психологических подвигов здесь не ждет. Да и не бывает в таких местах подвигов, уж поверь мне. Нельзя пилкой для ногтей дерево свалить. И никакой самый хороший психолог не научит ребенка жить без материнской любви. Правда, встречаются среди нашего брата некие умельцы, вроде как пыжатся доказать обратное… Только за этой напыженностью ничего и не стоит, кроме личных амбиций да болезненного пафоса. Терпеть не могу пафоса! Мне кажется, так честнее, что ли… Чтобы без пафоса. Как ты считаешь?

– Ой, я не знаю, Алена Алексеевна…

– Ладно, не отвечай. И без того я тебя загрузила, похоже. В общем, осматривайся пока, документацию всю посмотри. Привыкай, втягивайся. Поработаешь, а дальше сама увидишь – вдруг и в тебе этот горький особенный талант откроется? А не откроется – и ладно. Будешь просто работать. Честно и добросовестно. Договорились?

– Да. Договорились.

– Ну, вот и хорошо. Давай, допивай свой чай, я тебя по детдому проведу. Покажу, где и что.

«Где и что», показанные Кате Аленой Алексеевной, оказались совсем не теми ужасными картинками, что она нарисовала себе в перепуганном воображении. Не было там ни железных кроватей, ни грубых солдатских одеял. Наоборот, вполне приличные спаленки. В бело-розовых тонах девчачьи, более скромные мальчишечьи. И в коридорах никакого сиротского запаха кипяченого молока тоже не было. Наоборот, очень вкусно пахло чем-то мясным, домашним, аппетитным.

А в одной из мальчишеских спален ее поразило обилие икон на стенах, и она обернулась удивленно к Алене Алексеевне, спрашивая взглядом – что это?

– А… Здесь у нас христианин Марат Хабибуллин живет, – пояснила та ей уважительно.

– Кто… христианин? – глупо переспросила Катя, вытаращив глаза. – Марат Хабибуллин?!

– Ну да… А что? Не запрещать же. Такой вот у парня выбор. Надо уважать свободу вероисповедания.

Как ни пыталась Катя расслышать в ее словах хоть толику насмешливости – не получилось. Алена Алексеевна, почуяв, видимо, ее растерянность, сама пришла ей на помощь:

– Да ты особенно не удивляйся, Кать. Ничего, потом сама привыкнешь. У нас тут много чего странного есть. Вчера, например, педсовет собирали… И знаешь, на какую тему?

– На какую?

– Мальчик тут у нас один есть, Антон Романенко. Любитель по помойкам шастать. Выроет чего-нибудь там, на его взгляд, интересное, и сюда тащит. Такой вот юный специалист по бытовому антиквариату. Или, как сейчас модно говорить, по винтажу. Вот мы и решали, что нам с ним делать. Мнения надвое разделились. Одни говорят – надо наказать и запретить, а другие – вроде как и бог с ним, пусть и дальше тащит. А может, он самовыражается так? Может, в нем талант присутствует какой-нибудь особенный и таким образом о себе сигналы подает? А мы загубим…

– И что решили?

– Да пока ничего не решили. Может, само пройдет. О, а вот и самая ярая защитница Антона Романенко, познакомься, кстати…

Навстречу им по коридору шла маленькая, совершенно неопределяемого возраста женщина в джинсовом костюме и с короткой стрижкой. Даже и не сказать, что со стрижкой. Скорее – с мальчишескими вихрами, лихо торчащими в разные стороны. Наверное, с утра не причесывалась. Может, недосуг было.

– Ларочка, познакомься, это Катя, наш новый психолог. А это Лариса – воспитатель в старшей группе, – представила их друг другу Алена Алексеевна.

Ларочка улыбнулась Кате довольно приветливо, хотя и успела оглядеть ее при этом всю, с головы до ног. Но без предвзятости оглядела, скорее просто из любопытства.

– Лар, можно, я тебя попрошу? – тронула ее за плечо Алена Алексеевна. – Ты над Катей тут шефство возьми, ладно? Хотя бы на первое время.

– Да не вопрос… – улыбнувшись, пожала джинсовыми плечами Лара.

– Ну, вот и хорошо, – озабоченно глянула на часы Алена Алексеевна, – надо же, как время быстро бежит… Кать, я сейчас тебя в твой кабинет отведу, а ты уж там сама… Мне в администрацию ехать надо. – И, снова обращаясь к Ларе, уже на ходу добавила торопливо: – На обед ее отведешь?

– Да не вопрос! – тем же способом откликнулась Лара, успев весело подмигнуть Кате. – Я еще и до обеда зайду, поболтаем…

Катин кабинет тоже оказался на первый взгляд довольно уютным. Снова глянув на часы, Алена Алексеевна извинительным жестом пожала плечами, уже от двери улыбнулась ободряюще – давай, мол, осваивайся – и торопливо зацокала каблуками по коридору.

Сев за рабочий стол, Катя провела ладонью по экрану компьютера, смахивая тонкий налет пыли. Ладонь, кстати, довольно нервно подрагивала, от волнения, наверное. Хотя чего уж так волноваться-то? Приняли вроде хорошо, очень даже душевно. Прокрутившись на стуле, она огляделась вокруг уже немного по-хозяйски. Темновато здесь, конечно. И душно. Надо окно открыть, проветрить.

Подняв жалюзи, она открыла окно, вдохнула полной грудью, постояла еще минуту, слушая, как шелестят на ветру тополиные листья. Понятно, отчего в кабинете так темно – тополя дневной свет практически не пропускают. Вообще, в принципе, ей всегда нравилось, когда дневной свет не вламывался в окно, а исподволь проникал в комнату через ветки деревьев. Шелест листьев, игра света и тени вроде как покой вызывают, умиротворение. А тут… Тут что-то не так. Что-то до странности жалкое вдруг послышалось ей в шелесте здешних тополей. И свет проникает – не так. Дома, в их дворе, деревья совсем по-другому шумят… Хотя – ерунда все это. Тополя – они везде одинаковые. Не стоит идти на поводу собственного смятения. Она ж сюда не в поисках умиротворения да покоя пришла. Работать надо. Так, что у них тут за документация, посмотрим…

Аккуратные папочки на полках большого, занимающего всю стену шкафа, стояли одна к одной, в ровную шеренгу, как солдаты на параде. «Журнал учета индивидуального сопровождения», – прочитала Катя на корешке название одной из них и тут же прониклась то ли уважением, то ли давешним испугом. Надо же, все они тут учитывают, в журнальчик записывают… А это что? «Журнал консультаций с педагогами». Ничего себе. И что это значит? Пришел педагог проконсультироваться, и тут же надо этот приход в папочке зафиксировать? Как в поликлинике, что ли, когда врач все жалобы больного в амбулаторную карту записывает? Ну, в поликлинике это понятно, а здесь зачем? А это что за папка, сейчас прочитаем… «Отчеты о проделанной работе». Ну, тогда все ясно, зачем консультации педагогов фиксировать. Для отчета, значит.

На следующей полке, повыше, папочки стояли еще теснее. Названий у них не было, только номера на корешках. С первого номера по сорок пятый. А, так это по количеству детей, наверное! Алена Алексеевна сказала, что в детдоме на сегодняшний день проживает сорок пять воспитанников. Так, полюбопытствуем…

Вытянув наугад одну из папок, она прочла запечатанное под скотч название – «Индивидуальная папка воспитанницы ГОУ «Егорьевский детский дом» Степановой Марии с мониторингом ее развития». И хмыкнула тихонько, подняв брови, – во как! С мониторингом, главное. Так, что там внутри за мониторинг, интересно?

Открыв папку, она с некоторым опасением начала листать аккуратно заправленные в файлы страницы. И чем дальше листала, тем больше недоумевала. Что это? Таблички какие-то, цифры, стрелочки, галочки… А в табличках – пугающие названия показателей. Адаптационный потенциал, функциональное состояние, вегетоэмоциональный тонус, психоэмоциональный статус… В общем, по всем статьям развитие воспитанницы Маши Степановой отмониторено и в папочке зафиксировано. И в отчетные данные вписано. Сразу видно – работал человек, не зря свою зарплату получал.

Захлопнув папку, Катя сердито всунула ее на законное пронумерованное место. Даже с каким-то протестом всунула. И тут же себя одернула – чего это она вдруг, с протестом-то? Сама ни бум-бум, а туда же, с протестом… Наверняка же все эти формальности прописаны в инструкциях каких-нибудь, и есть установленная высшими инстанциями номенклатура дел. Потому что детдом – учреждение государственное. А государство – оно ж не мамка. Если любить не может, так хоть отмониторит по всем статьям.

Неожиданно глаза ее остановились на корешке одной из папок – «Характеристики воспитанников ГОУ «Егорьевский детский дом», и она решительным жестом вытащила ее из общего ряда. Вот с этого, пожалуй, она сегодня и начнет. А во всех этих отчетах и журналах потом разберется. Сев за стол, она открыла папку, углубилась в чтение…

Первая же характеристика вызвала у нее странное чувство – не характеристика, а жалоба какая-то на плохого ребенка. Даже пришла на ум фраза из очень популярного фильма – «…такую сильную неприязнь испытываю!». Нет, и впрямь, чего же писавшая все это психолог (судя по подписи под характеристикой, Петрова А. Н.) так этого двенадцатилетнего мальчишку невзлюбила? Что это значит – «неинициативен, необщителен, неаккуратен, раздражителен, упрям, конфликтен, ворчлив, драчлив, гневлив?» Такое чувство, будто она не характеристику составляет, а собственное раздражение выплескивает. А это? «…Налицо признаки психического напряжения и невротических тенденций – часто спотыкается, склонен к мелкому травматизму». А кто, простите, в двенадцать мальчишеских лет не склонен к мелкому травматизму? Кто коленок об асфальт не расшибает? Нет, правда, странно…

Следующая характеристика один в один копировала первую. На этот раз «конфликтна, гневлива и драчлива» была девочка по имени Ксения Степанова. Уж не та ли это Ксюша, что ее утром к Алене Алексеевне провожала? Почитаем, что там дальше про нее… «Любит подслушивать разговоры взрослых, копировать их привычки, подглядывать, сплетничать». Да скажите, кто из нас в детстве не любил подслушивать разговоры взрослых? А копировать их привычки – вообще уж святое дело. Это дети все-таки. О, а вот это уж вообще удар под дых – «…внешне всегда неопрятна, не считает нужным за собой следить, что вызывает ужасный дискомфорт у окружающих. Не любит стирать свои вещи, причем может носить их неделю». Ничего себе, пригвоздила Петрова А. Н. девочку. И главное, нехорошо так, мерзко, по-бабьи. Фу, даже читать дальше не хочется…

И третья характеристика ничем не отличалась от предыдущих – писана была в том же духе. А вот, например, какая «милая» фраза: «…школу посещает с неохотой, необходимость выполнения домашнего задания вызывает стойкие отрицательные эмоции». Ха! Да у кого в десять лет выполнение домашнего задания вызывало стойкие положительные эмоции, скажите? А дальше – еще интереснее: «…по всем вышеперечисленным признакам склонен к бродяжничеству, воровству, обману, дружбе с личностями асоциальной направленности». Вот это да! Прям готовое обвинительное заключение получилось, а не характеристика.

Вздохнув, Катя раздраженно захлопнула папку – не захотелось больше таким вот образом знакомиться с воспитанниками детского дома. И вообще… Странное чувство у нее от всего прочитанного сложилось. Будто глянуло на нее сейчас лицо той самой Петровой А. Н. – злобное, несчастное, неврастеническое. В глазах ненависть плещется. К детям, к работе, к жизни вообще. Зато аккуратности у этой Петровой А. Н. не занимать – вон как папочки все по ранжиру в шкафу красиво выстроила. Журналы, отчеты, индивидуальный мониторинг. Как оценила бы Сонька – психолог, мать твою…

От легкого стука в дверь она вздрогнула, будто ее застали за чем-то неприличным, и, торопливо спрятав папку с характеристиками в ящик стола, проговорила с волнительной хрипотцой в голосе:

– Да, войдите…

– Можно? – просунулась в дверь голова той самой Ксюши, ее утренней знакомой.

– Конечно, можно.

– Это вы у нас теперь новый психолог, да? – с любопытством глянула на нее девчонка, садясь на краешек стула напротив стола.

– Да, я новый психолог. Меня зовут Екатерина Валентиновна. А тебя зовут Ксюша, правильно?

– Ага!

– А фамилия у тебя – Степанова?

– Ага! А что?

– Да нет, ничего…

– Ой, Екатерина Валентиновна, я чего к вам пришла-то… Посмотрите, какую мне мама кофточку подарила!

Ксюша пружинкой подскочила со стула, крутанулась вокруг себя, демонстрируя кофточку. Потом снова присела на стул, проговорила радостно:

– Правда же, прикольная кофточка?

Катя в замешательстве нервно сглотнула слюну – на самом деле ничего «прикольного» в Ксюшиной кофточке вовсе не было. Старая линялая трикотажная тряпка с россыпью дешевых стекляшек на груди. Но не резать же правду-матку в глаза девчонке – как-то язык не поворачивается. Впрочем, Ксюша и времени ей для ответа не предоставила, затараторила радостной скороговоркой:

– Мама меня вчера встретила на улице, так обрадовалась! Я тебе, говорит, кофточку сейчас подарю! Она мне мала стала, и я тебе ее подарю! Мама, она очень хорошая, только у нее пока возможности нет меня отсюда забрать. А так – она очень хорошая. Правда!

Девчонка преданно уставилась Кате в глаза, требуя хоть какой-то реакции, но ничего, кроме улыбки да мелкого кивка головой, Кате выудить из себя не удалось. Слава богу – дверь с шумом отворилась, впуская в кабинет джинсовую воспитательницу Ларису с прической вихрастым ежиком.

– Ксюшка, а ну брысь отсюда! – ласково обратилась она к девчонке, слегка дернув ее за прядь волос. – Ишь ты, наш пострел везде поспел! Дай человеку хотя бы освоиться!

– Да я на минутку, Лариса Иванна! – резво подскочила со стула Ксюша. – Извините!

Закрыв за ней дверь, Лариса подлетела к окну, легла животом на подоконник, выглянула на улицу. Потом так же шустро уселась на стул напротив Кати, глянула вполне дружески.

– Что, Ксюшка новой кофточкой хвасталась?

– Ага… Говорит, мама подарила. Что, правда?

– Да прям… Нет у нее никакой мамы. Вернее, может, и есть где-то… Они тут все про своих матерей небылицы рассказывают. Каждый день – разные. Врут, как сивые мерины. Ты привыкай. Ничего, нормально. Главное – правильный тон взять. Не отвергать, но и не одобрять.

– Да? А я ей поверила…

– Так она именно за этим к тебе и заявилась, чтоб ты поверила. Ты же здесь пока человек новый. Понимаешь, ей очень хочется, чтобы хоть кто-то, хоть на одну минуту, но не сомневался, что у нее любящая мама есть. Так что все нормально, Кать.

– Ой… – вдруг горестно поникла на стуле Катя, чувствуя, как наплывают на глаза непрошеные слезы. – Чего-то не знаю я, Лара… В себе сомневаюсь. Боюсь, не получится из меня ничего. Понимаешь, я совершенно случайно сюда попала, и вовсе я никакой не детский психолог, у меня специализация другая…

– Да ладно, не дрейфь! И слезы убери. Придешь домой да поплачешь на воле. А здесь – не надо. Ничего, привыкнешь! Не боги горшки обжигают. Главное, чтоб человек хороший был. А то у нас, знаешь, как бывает? Занесет кого-нибудь совсем уж несусветного, потом стреляемся. А что делать? В детдом-то кто работать идет? В основном те, кто в школах не пригодились. То есть педагоги хреновы.

– А вот бывший психолог Петрова А. Н., она…

– Анна Николаевна? Она, слава богу, на пенсию ушла. Вернее, Алена ее «ушла». Не знаю, как ей это удалось, но «ушла» – таки. С почетом. А почему ты спросила?

– Да так, ничего…

– Ну вот и хорошо, что «ничего». Пойдем чай пить. Мы все в это время собираемся на утренний чай, что-то вроде летучки. Пойдем?

– Я не хочу. Спасибо.

– Да ладно, пойдем! Надо же тебе со всеми познакомиться! Вообще у нас коллектив ничего себе, терпимый. Не бойся, не укусят.

Покладистая Катя вздохнула, опустив глаза:

– Ну, хорошо…

Знакомство с коллективом прошло довольно сносно, если не считать того, что ни одного имени Екатерина Валентиновна толком не запомнила. Все, с кем ее знакомила Лариса, если следовать жанру прочитанных ею характеристик, были не злы, не раздражительны, не упрямы, не ворчливы, не гневливы. Наоборот – милы, улыбчивы и благожелательны. И чайный стол был хорошо накрыт – с вареньем, с пирогами, со всякими печенюшками домашнего изготовления. Почти семейная обстановка, в общем.

Придя после чайной церемонии к себе в кабинет, она уже более обстоятельно пошуровала в шкафу с документами. И нашла то, что искала – кучу тоненьких книжечек с методиками. Обрадовалась, начала листать торопливо одну за другой. Чем больше листала, тем большая приходила уверенность – разобраться удастся. Лариса права, не боги горшки обжигают. Не так уж и страшны все эти «адаптационные потенциалы» и «психоэмоциональные статусы». Всего лишь показатели интеграционных характеристик. Очень даже интересно, между прочим…

Увлекшись, она и сама не заметила, как истёк положенным временем первый рабочий день. Да она и не заметила бы, если б Милка ей на мобильный не позвонила и не поинтересовалась – жива ли она вообще и когда домой собирается. Глянув на часы, Катя ахнула – десять минут седьмого…

Выбрав несколько методичек, она торопливо сунула их в сумку с благим намерением полистать еще и дома, дошла до двери, открыла ее и нос к носу столкнулась с худеньким коротко стриженным подростком. И отступила на шаг, глядя на него в ожидании.

– Ой, а я к вам… – нерешительно произнес парень, топчась на пороге. – А вы что, уже уходите, да?

– Вообще-то да… У меня рабочий день закончился… – виновато улыбнулась она ему, но, тут же спохватившись, быстро поправилась: – Но если у тебя что-то срочное…

– Да нет… В принципе, можно и завтра… Я просто спросить хотел. Вернее, попросить…

– Давай, заходи, – Катя решительно направилась обратно к столу. – Садись, излагай свою просьбу. Тебя как зовут?

– Ваня Потапенко. А вы – Екатерина Валентиновна, наш новый психолог, да?

– Да. Все правильно.

– Екатерина Валентиновна, вы это… Вы не думайте, я взрослый нормальный пацан, я в полном адеквате и давно уже сам за себя отвечаю! Вы это… Вы помогите мне, пожалуйста! – садясь на стул и сильно ссутулившись, проговорил мальчишка со странным отчаянием в голосе и так жалобно дернул кадыком на худенькой цыплячьей шейке, что Кате тут же захотелось протянуть руку и погладить его по коротко стриженной голове.

– Погоди, Ваня, не волнуйся так. Что у тебя случилось?

– Да у меня-то как раз ничего не случилось! У меня все нормально! Зачем меня сюда привезли? Кому какое дело, что я один жил? Ну, бросила меня мать, уехала, ну и… – проговорил он на одном хриплом дыхании, даже не заметив, как вылетело и затрепыхалось в приличном пространстве кабинета короткое матерное, совсем неприличное словцо. – Мне уже скоро пятнадцать будет, я реальный пацан, а меня сюда зачем-то запихнули! В детдом! В гробу я видал ваш детдом!

– Вань… Но ты же несовершеннолетний еще, сам понимаешь. Я охотно верю, что ты взрослый и реальный, но… По-другому, наверное, никак нельзя.

– Да отчего нельзя-то? Жил себе и жил дома, и ничего!

– А мама давно уехала? Ну, то есть… Ты долго один жил?

– Да полгода где-то. Ничего, не помер.

– А на что ты жил?

– Да так… Иногда соседи подкармливали, потом я бутылки собирал… У нас напротив дома парк был, там бутылок с утра – завались!

– А в школу ты ходил?

– Ну, так… Не каждый день, конечно… – признался Ваня и тут же пошел в атаку. – Ой, да причем тут школа вообще? Я ж не про школу… Вы это… Вы лучше на меня характеристику хорошую напишите.

– Какую хорошую?

– Ну, что я один могу жить! Что я самостоятельный! Что я все сам умею. И приготовить, и постирать, и полы помыть. Вы так напишите, чтобы они меня отсюда обратно домой отправили. И не приставали больше!

– Боюсь, не поможет тебе характеристика, Вань… А чем тебе здесь плохо? Нет, это замечательно, конечно, что ты такой самостоятельный, но знаешь, здесь все эти навыки тоже могут пригодиться.

– Ой, да как вы все не поймете-то… Не могу, не могу я здесь! – нервно постучал он тыльной стороной ладони об стол. – И жить не могу, и жрачку эту вашу есть не могу!

– Почему? По-моему, нормально здесь кормят… Я сегодня обедала, мне понравилось…

– Да не привык я так! Суп, котлеты…Сидишь как дурак за столом, в пустоту зыришь… Чего я, шибко культурный, что ли?

– А как ты привык? Что ты дома ел?

– А я, знаете, макароны люблю, длинные такие. Наварю их полную кастрюлю, выложу на тарелку, потом туда полбанки майонеза жахну, и к телику, футбол зырить. Налопаюсь – красота!

– Не поняла… Как полбанки майонеза жахнешь?

– Да вот так. Люблю майонез, он дешевый и вкусный.

– И что – ты этим только и питался?

– Так вкусно же! А самое главное – никто над головой не трындит, чего мне надо, чего не надо. А здесь я сижу за столом, ем эту вашу еду и думаю – как макаронов с майонезом хочу… И чтоб у телика…

– Хм… Ну хочешь, я завтра попрошу на кухне…

– Да не надо! Я ж говорю – вообще не хочу тут жить! Я домой хочу! Дайте характеристику, а? Иначе сбегу…

– Ладно, Вань… – посмотрела мальчишке в глаза Катя. – Давай этот разговор до завтра отложим. Хорошо? Посидим с тобой завтра, поговорим, подумаем, как нам быть. Идет?

– Ладно. Завтра так завтра. Договорились.

Поднявшись со стула, он понуро добрел до двери, оглянулся, хотел еще сказать что-то, да передумал, лишь вяло махнул рукой. Катя с трудом сглотнула слюну – горло перехватило жалостной безнадегой. И мысль в голове ворохнулась шальная, нехорошая, совсем не педагогическая – будь ее воля, ей-богу бы отпустила этого парня домой. Наверное, ему и впрямь неволя с ее вкусными и полезными обедами не впрок. Пусть макароны с майонезом, но на свободе. Наверное, у него натура такая – обостренно свободолюбивая. А они здесь начнут ее общей гребенкой причесывать, поломают, замониторят к чертовой матери. Кто его знает, как лучше…

Домой она шла очень медленно, боясь расплескать в пустоту новые ощущения. Что это были за ощущения – она и сама не смогла бы определить. Полный сумбур в голове из прочитанных фраз, имен, странных диалогов и терминов. И расплескать этот сумбур нельзя, и в картинку сложить не получается. И не получится, наверное. Как там Алена Алексеевна говорила – надо, мол, выбирать, быть в этом или не быть? А как, как выбирать-то, если сплошная паника в мыслях образовалась, если оплетенная беспомощностью душа застыла и никаких умных и сердечных знаков не подает? И очень хочется лечь, укрыться с головой одеялом, и чтоб никто не приставал, советов не давал, чтоб вообще никто ни о чем не спрашивал. Очень хочется. А может, ей повезет, и дома никого не будет? А что, вполне может быть… Мама часто на работе задерживается, а у Милки сейчас предсвадебная суматоха, ее наверняка дома нет. Отец тоже, как выяснилось, каждую свободную минуту норовит для полутайной полуличной жизни выхватить. Так что вполне может быть…

С порога в нос шибануло чесночным запахом борща, из кухни послышался быстрый говорок Милки. Нет, не судьба ей сегодня от семейного интервью сбежать. Вот уже и мама выглянула из кухни, спросила в лоб:

– Ну что, Екатерина? Как первый рабочий день прошел? А мы тут с Милочкой ужинаем…

– Да нормально, мам… – уныло произнесла Катя, сбрасывая с ног туфли. – День как день…

– Что ты там бормочешь, я ничего не слышу! Иди сюда, я тебе сейчас борща налью!

– Иду…

Сунув Кате под нос тарелку борща, мама уселась напротив, сплела пухлые пальцы в замок, смотрела, излучая из глаз требовательный, но вполне благожелательный интерес.

– Ну, рассказывай, как тебя директриса встретила!

– Нормально встретила. Рассказала, показала все.

– Не пугала?

– Да нет, не пугала… Мам, правда, нормально все…

– А я тебе что говорила! Работа как работа, не хуже и не лучше, чем у других. Для молодого специалиста вполне нормальная. Ничего, случай будет, я тебя получше пристрою. А с зарплатой как? Она тебя на полную ставку взяла?

– Не знаю…

– То есть как это – не знаешь?

– Да мы как-то не успели это обсудить, мам. Наверное, на полную.

– Что значит – наверное? Или она… Ах, зараза! Ну, это я завтра выясню… Я сама ей завтра позвоню, со мной этот номер не пройдет, если на полставки! Ишь ты, лиса вежливая, не успела она обсудить…

– Не надо, мам, – попросила Катя.

– Я сама знаю, чего надо, а чего не надо! Ешь давай! Не надо, главное… И в кого вы у меня такие – перепелки безответные? Вот помру, не дай бог, как без меня жить-то будете? Эх…

Махнув рукой, она тяжело вздохнула и, возложив сильно напудренную отекшую щеку на ладонь, поникла в горестной сладкой паузе. Милка, коротко глянув на мать, тут же сориентировалась на местности, то есть быстренько приняла позу «перепелки безответной». Сидела, опустив голову и просунув ладони меж сжатых коленок.

– Так и будете, наверное, перед каждой начальственной дверью дрожать, сроду своего законного не потребуете… – продолжила горестные предсказания мама. – Да и то – кому вы, кроме матери, на этом свете нужны…

Катя почувствовала, как Милка слегка наступила ей на ногу под столом, комментируя таким образом сложившуюся ситуацию. Вроде того – мы-то с тобой знаем, что к чему… А если знаем, то и не будем в голову брать. Перетерпим, само пройдет.

Оно и впрямь скоро само прошло. Вздохнув еще раз, мама убрала щеку с ладони, глянула на Катю озадаченно:

– А ты чего борщ не ешь? Остынет же.

– Я не хочу, мам. Голова болит.

– Ты не простыла часом? – озабоченно потянулась она ладонью к ее лбу.

– Нет. Не простыла. Просто очень устала. Можно, я пойду лягу?

– Что ж, иди… – разрешила мама. – Мила потом тебе горячего молока принесет. Или лучше чаю?

– Ничего не надо. Я пойду, спасибо…

Задернув в своей комнате шторы и не включив света, Катя тут же бухнулась на кровать, вытащила из-под себя одеяло, натянула его на голову. Все. Тишина. Никого больше нет. Ни Милки, ни мамы, ни кухни с борщом. Теперь надо уговорить себя сосредоточиться. Надо же, какое хорошее слово – сосредоточиться. То есть средоточие внутри себя найти. Средоточие – чего? Собственного ощущения полной беспомощности? А зачем ему вообще средоточие? Действительно, смешно звучит – она сосредоточилась на беспомощности…

Скрипнула открываемая дверь, и Милкин тихий голос прошелестел над ухом:

– Катюх, ты и правда спишь, что ли? А я думала, ты просто так удрала, чтобы от маминых расспросов отмазаться…

– Нет, я не сплю, Милк, – резко села на постели Катя, откинув от себя одеяло. – Я полной панике предаюсь. Не знаю, что мне делать с этой новой работой.

– А что, фуфло полное?

– Да сама ты фуфло! – воскликнула Катя. И тут же принялась объяснять: – То есть не в этом смысле… Понимаешь, не смогу я там работать, наверное…

– А я сразу все поняла, как только ты на кухню вошла. У тебя такое лицо обалдевшее было – будто ты большую фигу перед глазами видишь.

– Да уж. Действительно, вляпалась я. По самое ничего вляпалась.

– Ну что ж теперь… – дурашливо развела Милка руками, слегка наклонившись корпусом вперед. – Будешь теперь и дальше жить такая – сильно вляпанная. Все равно против мамочки не попрешь. Потому что кто ты на самом деле есть? Ты перепелка безответная, вот ты кто. Нет, правда, Катьк… – Милка уселась на постель, бесцеремонно подвинув сестру худым бедром, – Вот объясни мне, сильно тупой и не очень ученой, отчего мы ее так сильно боимся? Вот как психолог – объясни, а?

– Ой, ну чего тут объяснять, ты и сама все лучше меня знаешь… – вздохнула Катя. – У мамы очень властная натура, она намного сильнее всех нас. А мы своим послушанием еще больше проявление этой силы провоцируем, подсознательно выслуживая ее любовь.

– Чего? Любовь?

– Ну да. Любовь.

– Ха, насмешила! Сама-то поняла, чего сказала? Любовь… Да больно надо! На фиг мне ее любовь сдалась, уж обойдусь как-нибудь!

– Нет, Милка. Не обойдешься. Всем нужна материнская любовь. На первородном уровне нужна.

– А нам не нужна! Потому что мы ее тоже не любим! Потому что когда боятся – не любят!

– Ну да… – кивнула Катя. – Когда боятся, конечно… Видишь, какой бумеранг получается? Она, наверное, оттого так с нами себя и ведет, что мы ее не любим. Она же, наверное, это чувствует и силой берет свое, природой положенное.

– То есть ты хочешь сказать… Если мы каким-то образом сумеем ее полюбить, то и она…

– Не знаю, Милк, – проговорила Катя устало. – Все, отстань.

– Нет, погоди! Давай уж со мной до конца этот свой… как его… тренинг проведи.

– Какой тренинг, Милка? Как научить тебя маму любить, что ли? Должна тебя разочаровать – нет такого тренинга. Нельзя никого научить любить. И вообще – отстань от меня, не хочу больше говорить об этом. Устала…

Милка глянула на нее несколько озадаченно, молча поднялась с кровати, пробурчав себе под нос:

– Странная ты какая-то сегодня, ей-богу…

Катя лишь пожала плечами, улыбнулась ей виновато. Действительно – странная. Впервые ей не захотелось вкусить этого полного и сладостного единения с сестрой, замешанного на тайном против матери противостоянии. Ушла куда-то сладость единения, оставив после себя нездоровое ощущение – что-то вроде душевной тошноты. Может, она этой сладости переела, а может, само тайное противостояние как-то скукожилось, не стало такой уж больной проблемой… Как бородавка на руке. Она ж не болит, но она есть, и никуда от нее не денешься…

* * *

– Кать, ты пришла? Спустись на первый этаж, у нас пополнение. Сразу четырех привезли, все разновозрастные, – рывком открыв дверь кабинета, протараторила на одном дыхании Лариса.

– Подожди! Лариса, подожди, не уходи! Я с тобой! – лихорадочно засуетилась Катя и бросилась к двери, торопливо схватив со стола ключи.

– Ну, со мной так со мной. Пойдем. Только не смотри на меня так испуганно, а то я сейчас заплачу.

– Да нет, я не испуганно… Просто я не знаю, как мне себя вести… Ну, чтобы правильно все было…

– А ты не старайся, чтобы правильно. Веди себя естественно. Ты ж не на похороны идешь, ты детей принимать идешь. Нормальные дети, два брата, две сестры, от четырех до двенадцати.

– Из одной семьи, что ли?

– Ага. Из одной. Из бывшей. Маманька с папанькой решили из деревни в город на заработки податься, а детей на хозяйстве оставили. Без денег, без продуктов. Ну, вот они и решили овощами на соседских огородах разжиться. А соседи не стерпели, в полицию сбегали. Нет, главное дело, когда дети голодом два месяца по деревне шастали, никто насчет полиции да опеки не чесался, а как ведро картошки с огорода пропало, так сразу и не стерпели… Хорошие у нас люди, душевные, правда?

– Ничего себе… А родители-то как? Они ж со своих заработков когда-то вернутся, а детей нет!

– А родителей аккурат в соседней деревне и нашли – пьянствовали у родственников. Естественно, никаких заработков при них не было.

– Их что, родительских прав лишили, да?

– А ты как думала! Конечно, лишили. А детей сюда, к нам, привезли. Сейчас посмотришь.

– Ой, мама, я боюсь! – прошептала Катя, приложив дрожащие пальцы ко рту.

– Слушай, кончай, а? – уже сердито обернулась к ней на ходу Лариса. – Чего их бояться-то? Дети как дети.

– Да нет, ты не поняла, Ларис! Я не детей боюсь, я чего-нибудь не так сделать боюсь! Посмотреть не так, сказать не так!

– Да поняла я, поняла твои страхи. Ничего, со временем пройдут. Я даже и учить тебя ничему не буду, знаешь ли. Здесь научить ничему нельзя, здесь каждый сам себе учитель. Ну, пойдем…

К ее удивлению, процедура приема новых детей оказалась обыденной, скорее деловой даже. Ни заплаканных детских лиц, ни горестных жестов, ни печальных сиротских глаз – ничего этого не было. Долговязый старший пацан с выгоревшим на солнце чубом и цыпками на руках сидел на стуле, обстоятельно отвечал на вопросы, наморщив лоб от старания. Другой, помладше, все время простуженно хлюпал носом да водил под ним ребром ладони – туда-сюда, туда-сюда. А еще две девчачьи мордашки, круглолицые, белобрысые, глянули на них с Ларисой с искренним деревенским любопытством, улыбнулись одинаково щербато. Катя тоже им улыбнулась – и тут же будто камень с души упал. Действительно, чего она так испугалась? Дети как дети, Лариса права…

– Тебя как зовут? – обратилась она к девчонке, той, что постарше.

– Я Любка! – звонко проговорила девочка, хитро прищурив глаза. – Любка Первухина! А это моя сестра Надька! А мы с Надькой вместе будем спать, да? Мы дома всегда вместе спали. На бабкином сундуке.

– Ты знаешь, я думаю, что спать все-таки удобнее будет на разных кроватях. Правда?

– А вас тут все на разных кроватях спят, что ли?

– Да. Все.

– Ух ты… Слышь, Надька, – ткнула она острым локотком сестрицу в бок, – на разных постелях с тобой будем спать, как барыни…

Сестрица, однако, ей ничего не ответила, лишь вздохнула, будто всхлипнула, и полезла пальчиком в нос от волнения.

– Слышь, а тебя как зовут? – продолжила знакомство шустрая Любка, обращаясь к Кате.

– А меня – Екатерина Валентиновна.

– Ой, ёченьки… Да Надька такое имечко ни в жисть не выговорит…

– Кать, отведешь девочек к Анне Архиповне, в младшую группу? – озабоченно обратилась к ней Лариса, разрушив этот стихийно сложившийся естественный контакт.

– Да, конечно. Люба, Надя, пойдемте со мной… – протянула Катя сестренкам ладони, направляясь к двери.

Уже на выходе она поймала на себе быстрый Ларисин взгляд – немного насмешливый, но в большей степени одобряющий. И улыбнулась ей благодарно. Все-таки хорошая она, эта Лариса.

Младшая детдомовская группа, как выяснилось, состояла всего из пяти воспитанников. Под руководством строгой рыхловатой воспитательницы Анны Архиповны, похожей скорее на уютную домашнюю бабульку, четыре девочки и один мальчик сидели за столами, яростно шуровали фломастерами по бумаге. Когда Катя с девочками появились в дверях, малыши тут же оторвались от творческой обязаловки и с любопытством принялись рассматривать новеньких. Высвободив из Катиной руки ладошку, Любка тут же оказалась у одного из столов, нахватала в руки разноцветных фломастеров, потом подняла на Анну Архиповну круглые глаза:

– Они чё у тебя, прям настоящие? И мы с Надькой так же потом по бумаге будем шуровать, да?

– Во-первых, здравствуй, девочка. Во-вторых, воспитательнице нужно говорить «вы». И, в-третьих, – тебя как зовут? – ласково обратилась к ней Анна Архиповна.

– Любка. А там вон моя сестра – Надька.

– Значит, Люба и Надя. Очень хорошо. Пойдемте со мной, девочки, я покажу вам вашу спальню. Вас завтраком кормили?

– Ага. Кормили. Какую-то хрень давали. Снаружи картоха мятая, а внутри вроде как вареное мясо, – доверчиво доложила Любка свое мнение о съеденных за завтраком зразах. – Но ничего, вкусно. Мы такого никогда не ели, чтобы мясо в картохе. А в пирогах – ели. Мамка раньше ловко пироги стряпала.

– М-м-м… Понятно… – задумчиво кивнула Анна Архиповна и вздохнула едва слышно, мельком глянув на Катю. Встав со стула, поправила юбку, проговорила устало: – Можно вас попросить, Екатерина Валентиновна? Посидите тут немного, пока дети рисуют. А я новенькими займусь.

– Да, конечно, Анна Архиповна, – с готовностью уселась на ее место Катя. – Мне как раз нужно посмотреть, что они там рисуют…

После ухода Любки малыши снова склонились над бумагой, тихо зашелестели фломастерами. Катя провела беглым взглядом по их рисункам и хмыкнула про себя озадаченно. Потом всмотрелась еще раз, моргнула удивленно – не было на листках бумаги никаких рисунков… Ни солнышек, ни домиков, ни смешных человечков – ничего не было. Одна из девчонок, прикусив от старания губу, методично раскрашивала белый лист горизонтальными полосками – синяя, красная, желтая, коричневая. Другая с недетским остервенением, зажав фломастер в кулачке, просто водила им беспорядочно, оставляя красные следы не только на бумаге, но и на пластиковой светлой столешнице. А вот у третьей девчонки действительно что-то похожее на нормальный детский рисунок получалось. Сверху – голубая полоска, снизу – черная. Небо и земля, значит. Уже хорошо. Так, посмотрим, что там у мальчика…

Встав со стула, Катя тихо подошла сзади, вытянула голову. Так, понятно. У мальчишки, похоже, война. Весь лист черными буграми вздыблен – это взрывы, наверное. Танки-самолеты горят. Только почему – черные? Если это огонь, то хотя бы немного красного должно присутствовать?

Мальчишка вдруг поднял голову, взглянул на нее снизу вверх. Так взглянул, будто плеснул в лицо холодной печалью. Не злой, а именно холодной. Ни одной эмоцией не согретой. Наверное, именно такой взгляд был у сказочного Кая, заколдованного Снежной Королевой.

– Это у тебя война, да? – тихо, почти заискивающе спросила Катя.

– Не, не война… – прошелестел он виновато и, как показалось Кате, немного испуганно, – а что, разве войну надо рисовать? Анна Архиповна сказала – рисуйте, что хотите…

– Нет, нет, извини, все правильно… Просто я подумала – отчего это у тебя взрывы такие черные получаются?

– Не, это не взрывы.

– А что это?

– Да это так… Это ничего. Это просто ночь такая.

– Ночь?!

– Ну да… Ночью же темно, и ветер дует… Это у меня ветер…

– М-м-м… Ветер, значит… А как тебя зовут?

– Алеша Вяткин.

– Хорошо, Алеша. Молодец. Извини, что отвлекла.

Он опять поднял глаза, и внутри у Кати будто ёкнуло что-то. Или воспротивилось, может. Потому что не бывает у маленьких детей такого выражения глаз. Не выражение, а сплошное обморожение какое-то. Хотя откуда ей знать? Здесь все дети с нелегкой судьбой. Может, и Алешу Вяткина судьба успела обморозить. А внешне, кстати, он совсем на обделенного судьбой сиротинушку не похож. Скорее на златокудрого ангелочка. Личико светлое, миловидное, все черты лица правильные. Очень красивый мальчик. Вот только глаза… Надо будет потом у Анны Архиповны про него спросить…

– Алеша? Вяткин? А почему вы именно этим ребенком заинтересовались? – подняла на Катю выщипанную полукругом бровь воспитательница, когда она обратилась к ней со своим вопросом. – По-моему, он ничего себе мальчик, спокойный такой, вежливый, воспитанный. И достаточно развитый. Видно, что им занимались раньше. Нет, с Алешей у меня проблем нет…

– Ну да. Конечно. Просто у него глаза… – замялась Катя. – Они мне показались странными очень. Он что – сирота?

– Нет, Алеша у нас не сирота. Хотя знаете, в его случае уж лучше быть сиротой.

– Значит, мать алкоголичка, да? Лишение родительских прав?

– Ну, не совсем так… – теперь замялась Анна Архиповна, глядя на нового психолога с некоторым недоверием. – Тут в двух словах и не расскажешь. У Алеши история совсем нетипичная, знаете ли. И мать у него к алкоголю не имеет никакого отношения, она вполне адекватная женщина, во всех отношениях здоровая. Она сама от него отказалась.

– В роддоме?

– Нет. Алешу всего месяц назад сюда привезли. Из Ново-Матвеева.

– А разве так можно – самой отказаться? – удивилась Катя. – Это же только суд может решить, имело ли место прямое уклонение от воспитания и злоупотребление родительскими правами?

– Ну да, правильно. Для лишения родительских прав нужны веские причины. Вот она и организовала эти причины – вполне осознанно, хладнокровно и артистически. И уклонение там фигурировало, и злоупотребление. В Алешином деле решение суда есть, там все зафиксировано. Все юридические формальности соблюдены, в общем.

– Нет, я все равно не понимаю… – замотала головой Катя. – А зачем, зачем она это сделала? То есть – зачем все это организовала?

– Деточка моя, да не принимай ты все так близко к сердцу! – вдруг тихо, но довольно доброжелательно проговорила воспитательница, прижимая сморщенные ладошки к груди. – Ишь, как разволновалась! Если будешь тут работать, еще и не такого насмотришься!

– Нет, Анна Архиповна, как же так… – воскликнула Катя. – Я же понять должна! Я не могу поверить, чтобы вполне адекватная, как вы говорите, женщина… Чтобы мать… Сознательно организовала… Так же не бывает, Анна Архиповна! Вы же сами говорите – ребенком раньше занимались, он в развитии не отстает… И что теперь получается? Сначала мать занималась, а потом взяла и организовала ему детдом? Это же просто абсурд какой-то, понимаете?

– А я вам еще раз повторяю – не берите в голову! Идите к себе, успокойтесь. Чаю попейте. Экая вы впечатлительная натура. Мой вам совет – не забывайте, где вы находитесь! Это же детдом, а не санаторий. Тут просто работать надо, исполнять свою прямую рабочую функцию, а жалость и чувство несправедливости – это все для телезрителей и радиослушателей оставьте. Не берите в голову!

– Да что вы мне советуете – не брать в голову! Я же психолог все-таки, я должна разобраться!

– Да какой же вы психолог, деточка, если так горячитесь? – усмехнулась жестко Анна Архиповна. – Послушайте себя: не верю, не бывает, абсурд… Вам, деточка, до настоящего детского психолога еще семь верст киселя хлебать. Настоящий психолог никогда себе подобных эмоций не позволит. И вообще… Хотите еще один мудрый совет? Вы поменьше, поменьше суетитесь с эмоциями-то. Взяли вас на работу – и радуйтесь. Маме своей «спасибо» скажите. В нашем городишке сейчас работу найти практически невозможно. Так что исполняйте свою прямую функцию, пишите бумажки, а в глубины не лезьте, не надо. Зря я вам эту историю рассказала… Не знала, что вы так болезненно прореагируете…

Тяжело махнув рукой, Анна Архиповна, повернувшись рыхлым телом, пошла по коридору. Постояв еще немного, Катя поплелась к себе в кабинет. Зайдя, дернула вверх жалюзи, открыла окно нараспашку. Ворвавшийся ветер вздыбил ей челку, прошелся прохладой по щекам, обдал запахами наступающей осени. Сильно захотелось поплакать, но слез отчего-то не было. Наоборот, была страшная сухость во рту. Сухость и горечь. Подняв глаза к небу и сжав горло рукой, она сглотнула с трудом, поморщилась. И впрямь, надо бы чаю выпить. И успокоиться. Права Анна Архиповна – куда она со своей впечатлительностью лезет? Что она может предложить этому малышу, Алеше Вяткину, кроме своей виноватой впечатлительности? На кусок хлеба ее не намажешь. Тут действительно надо хорошим специалистом быть, опыт иметь. А может… Может, плюнуть на все да сбежать отсюда? А что? Прийти вечером домой и стукнуть кулаком по столу – не буду я здесь работать! Не смогу! Прямо перед маминым носом и стукнуть…

Возникшая в ее воображении семейная сцена лишь вызвала грустную улыбку, да прозвучал фоном в голове насмешливый Милкин хохоток – щас, разбежалась, кулаком постучать… Еще раз вдохнув в себя порцию свежего воздуха, Катя отвернулась от окна, задумчиво прошлась взглядом по дверкам шкафа – где-то за одной из них она чайник видела. Действительно, очень уж чаю хочется. А чайный пакетик можно у Ларисы попросить. И потом – работать начинать надо. Вникать в методики, составлять планы занятий. Исполнять прямую рабочую функцию, в общем. А свой эмоциональный порыв остудить надо. Смешно, наверное, он отсюда, с этой стороны баррикады, выглядит. Разовое правдоискательство, не более того. Как выразилась Анна Архиповна – для телезрителей и радиослушателей.

До конца дня психолог Екатерина Валентиновна из кабинета и носу не показала – сидела за столом как пришитая, изучала доставшуюся ей в наследство документацию да вчитывалась в мелкий шрифт методичек. Ровно в шесть часов встала с места, оделась, механически закрыла дверь на ключ. Домой решила пойти дальней дорогой – захотелось осенью подышать. Подумать. Успокоиться. Вечером всегда мысли другим порядком выстраиваются. То, что днем кажется острым и практически неразрешимым, вечером сглаживается, принимает совсем другие формы.

Вечер, однако, выдался не характерным для последних дней августа в здешних краях. Теплый, даже слегка знойный воздух застыл в безветрии. Как будто приближающаяся осень взяла и отступила на время – возьмите, люди, наслаждайтесь каждым глотком воздуха, который, как легкое вино, дурманит голову привычными летними запахами. И это ничего, что в запахе увядание уже чувствуется. Ничего. Отчаяние увядания, оно как высокая нота, как обязательное послевкусие от вина – тонкое, пронзительное и нежное. Такое нежное, что ни о чем грустном и думать не хочется – просто вдыхать, просто идти, идти без цели, бездумно и в никуда…

Сев на скамейку в парке, Катя наклонилась, подняла с земли опавший кленовый лист. Почти зеленый, лишь слегка тронутый желтизной. Скоро их много будет, желтых листьев под людскими ногами. И дождь их к земле прибьет. А потом еще и на костре их сожгут. А они все равно будут падать, падать на землю с тихим достоинством красивого умирания. Делать свое природное дело. Исполнять функцию. Так устроена наша жизнь – все живое должно исполнять свою функцию. Во всем происходящем заложен свой смысл. Если судьба определила тебя на какое-то место – будь добр, исполняй. И нечего паниковать – сможешь, не сможешь…

В самом деле – чего уж так паниковать-то? Не курсы же кройки и шитья у нее за плечами, а какой-никакой, но психфак! Да, нет у нее сейчас ни знаний, ни навыков по специализации. Нечем пока ей помочь мальчику Алеше Вяткину, которого судьба вполне сознательно отодвинула от материнской любви. (Да будь она вообще неладна, эта материнская любовь, везде с нею что-то не так происходит!) Или… Или вовсе тут не в особых психологических знаниях дело? А в чем тогда? В ее, Кати, личных страхах и комплексах? А что? Вполне может быть… Наверное, следует для начала из собственной дочерней нелюбви как-то выбраться? Хороший вопрос, конечно. Почти риторический. Как? Как ей из этой нелюбви выбраться, если даже домой идти не хочется? Совсем не хочется. А надо. Вон, телефон в сумке звонит, надрывается. Наверняка это мама ее потеряла. Надо вставать со скамейки, идти домой.

… – Где ты все бродишь, Екатерина? Я тебе звоню, звоню… – выглянула из спальни мама, когда она, открыв дверь, тихо вошла в прихожую.

– Я не слышала, мам. Извини. Телефон в сумке был.

– А где ты была-то? К подружке какой заходила, что ли?

– Нет. Я просто гуляла. На улице так хорошо…

– Так позвонила бы, я же волнуюсь! Ужинать будешь?

– Нет. Я потом, попозже. А Милка дома?

– Дома, дома… Вон, в комнате сидит, рыдает. И чего рыдает, спрашивается? Нервная такая стала, ничего сказать нельзя! Я же ей не чужая, я же ей мать все-таки… Вот скажи мне хотя бы ты, Екатерина, – разве могут быть какие-то обиды на мать? Разве может мать родной дочери желать плохого? Я ведь только добра хочу… Ты иди, поговори с ней.

– Ладно, мам, – кивнула Катя. – Поговорю.

– Ага… А я спать пойду. Устала сегодня как собака. На работе дел полно, со свадьбой этой сплошные хлопоты…

Зевнув, мама еще постояла немного в прихожей, нахмурив брови и будто пытаясь вспомнить что-то важное, потом махнула рукой и скрылась в спальне, плотно прикрыв за собой дверь.

Милка лежала на своей кровати, вытянувшись в струнку и обняв подушку руками. Чувствовалось в ее позе крайнее напряжение – плечи мелко подрагивали, дыхание было отрывистым, истомленно-слезным.

– Ну, Милк… Чего случилось-то? – Катя тронула ее за плечо.

Казалось, Милка только и ждала этого прикосновения – тут же подскочила пружинкой, села, поджав под себя ноги, заговорила быстрым горячим шепотом, проглатывая концы слов.

– Нет, я не могу, я честное слово не могу так больше! Не могу! Катька, она ж меня сейчас наизнанку всю вывернула! Ты не представляешь даже, как это… Как это противно, Катька! Я не могу, не могу!

– Да объясни толком, чего случилось-то!

– Нет, ну я понимаю – в сумке у меня все проверить, в телефоне пошнырять, это еще куда ни шло… Но учить меня… Учить меня, как надо с мужиком спать… Она что, и правда думает, я идиотка-девственница, что ли? В двадцать восемь лет? Катьк, ты бы слышала, каким тоном она мне все это… С каким удовольствием… Фу, как мне противно, Катька!

– Ой, да ладно тебе! – грустно улыбнувшись, шепотом проговорила Катя. – Я уж думала, и впрямь что-то совсем из ряда вон произошло… Ты же знаешь нашу маму – она вроде как из добрых побуждений это делает. А побуждения из нее сами по себе произрастают, независимо от нашего к ним отношения. Так что…

– Катька! – взревела Милка. – И ты! И ты туда же! Да как ты не понимаешь, что она скоро своими побуждениями меня с ума сведет! И тебя тоже! Мы что, не люди, что ли? Мы – ее личные вещи, да? Можно руками вовнутрь залезть и пошуровать там в свое удовольствие?

– Мы ее дети, Милка.

– Ага, дети… Было у хорошей матери две послушные дочки, теперь еще и сыночек появится. Как дополнительное удовольствие для лишнего пригляду. Ты думаешь, она нас со Стасом после свадьбы в покое оставит? Как бы не так! Будет стоять у постели и свечку держать! И советы давать, как и что делать! Нет, я с ума с ней сойду…

– Знаешь, Милк… Я сегодня в детдоме мальчика одного видела, Алешу Вяткина. У него хорошая мама была – безо всяких там отклонений. Обыкновенная женщина, в общем. Любила, воспитывала, в детский садик водила. А потом взяла и передумала быть матерью. Представляешь?

– Ну и что? Это ты сейчас к чему говоришь?

– Да так, ни к чему… Просто ему очень плохо сейчас, Алеше Вяткину. Была у него мама, и не стало мамы.

– И тебе его жалко, да?

– Конечно, жалко. Даже не то слово – жалко. Вот каково теперь ему, а? Я в принципе эту ситуацию не понимаю, Милка…

– Жалко, говоришь, тебе мальчика, да? А ты не подумала о том, что, может, ему как раз больше повезло, чем нам с тобой? Не подумала?

– Господи, да что ты такое говоришь! Опомнись, Милка! Да как у тебя язык повернулся…

Катя в ужасе потянулась к сестре, но Милка, оттолкнув ее руки, злобно заколотила кулачками в подушку, закашлялась, просипела, захлебываясь тихой яростью:

– Дура ты, Катька! И ты туда же! Чего вам всем от меня надо? Отстаньте вы от меня со своей проклятой любовью! Не надо мне от вас ничего, только отстаньте… Не хочу, не хочу!

– Милка, да я вовсе ничего такого не хотела…

– Уйди! Уйди лучше! Мамочке вон иди расскажи про своего Алешу Вяткина, поняла? Ей понравится, она еще одну медаль себе на грудь повесит! За то, что нас в детдом не отдала! А от меня отстань!

Милка подняла бледное, мокрое, в ярких конопушках лицо, и Катя испуганно отпрянула, встала с кровати, сделала шаг к двери. Потом еще шаг. Милкин злобный взгляд будто толкал ее в грудь – и впрямь захотелось уйти, скрыться от него, сбежать поскорее. А с другой стороны – не чужой же человек перед ней сидит, сестра все-таки. Вроде как поддержать ее надо в смятенном душевном состоянии.

– Ну, чего застыла? Прошу же – уйди… – сдавленно прошептала Милка и снова упала лицом в подушку. Дрогнув субтильными плечиками, чуть повернула голову, произнесла глухо: – Правда, Катьк, уйди… Я так быстрее успокоюсь, честное слово…

Пожав плечами, Катя вышла за дверь, на цыпочках прокралась мимо маминой спальни. Зайдя на кухню, потрогала стоящий на плите чайник – горячий еще. Налила кипятку, села за стол, автоматически принялась крутить в чашке заварочный пакетик за веревочку. Вздохнула тяжело. Странная какая-то Милка стала, слишком уж дерганая. Раньше такой не была. Раньше и более нелепые мамины педагогические экзерсисы мимо нее стороной проходили, наоборот, больше на «ха-ха» их воспринимала. И вдруг – такая невротическая реакция…Что это с ней? Вроде радоваться должна – замуж выходит. А может, именно поэтому истерит? Говорят, все невесты перед свадьбой нервными становятся. Хоть бы одним глазком на этого Стаса поглядеть, что там за жених такой. Странно, почему он у них в доме даже не появляется? Хотя – чего тут странного, и без того все понятно. Все, как в частушке – мимо тещиного дома я спокойно не хожу…

– Ну, что там наша невеста? Успокоилась?

От прозвучавшего над головой маминого насмешливого голоса Катя вздрогнула, плеснула кипятком себе на ладонь, поморщилась.

– Что, обожглась? Надо под холодной водой подержать…

– Да ничего, мам. Пройдет. Я и не слышала, как ты вошла.

– Да я уж легла вроде, а все равно не спится. Глаза закрыты, а мысли в голове бродят и бродят всякие. Ума не приложу – как мы все здесь после свадьбы устроимся? Если мы молодым «детскую» отдадим, то тебе придется в гостиной на диване спать.

– А что, они уже точно собираются с нами жить?

– Конечно, с нами. А где же еще?

– Ну, может, у Стаса… Милка говорила, он у родителей один сын, и квартира вроде побольше нашей…

– Не, Кать… Чего-то я не доверяю той семье… – грузно сев на кухонный табурет, сообщила мама. – Они, конечно, ничего себе, его родители, но уж больно малахольные какие-то. Недотепы. Распустят Милку, не дай бог… За ней ведь глаз да глаз нужен… Да и неумеха она у нас – ни обед приготовить, ни порядка за собой оставить. Вот если бы им квартиру отдельную, это было бы самое то…

– Так пускай снимают!

– Да ну, не говори ерунды. Такие деньги кому-то просто так отдавать! Нет, этого я им не позволю, чтоб деньги на ветер. И в то же время тебя мне ущемлять не хочется. Ты ж не маленькая уже, чтобы на диване в гостиной спать. Хотя знаешь, дочка, есть у меня, конечно, одна очень хорошая мыслишка… И не мыслишка даже, а вполне определенная надежда…

– Какая, мам?

– Ты помнишь мою дальнюю родственницу, Анну Орлову?

– Тетю Нюру-то? Ну да, конечно… Кто ж ее не знает…

Конечно, она помнила эту странную тетеньку, мамину троюродную сестру. История, приключившаяся с ней, долгое время была в их маленьком городке притчей во языцех. Ее с удовольствием смаковали все – и кто знал тетю Нюру, и кто не знал. Потому что история была действительно не совсем обычной – что-то вроде сказки про бедную Золушку. Этой Золушкой и оказалась в свои запоздалые пятьдесят лет Нюра Орлова, или просто Нюська, как пренебрежительно называла ее раньше мама. Не могла же она предположить, что эта самая Нюська, отставная жена разбогатевшего предпринимателя Аркадия Орлова, вдруг станет в одночасье самой богатой женщиной в городе?

Сам Аркадий Орлов, законный Нюськин муж, шел к своему богатству прямым и вполне легитимным путем. То есть не упустил ни одной лазейки в грянувшей на страну, в том числе и на их маленький городок приватизации. Будучи директором большого градообразующего предприятия, сначала без труда сумел приобрести контрольный пакет акций, а потом, попривыкнув и обустроившись в своем новом положении, и вовсе ушел с головой в прелести разрешенной государством частной собственности. Постаревшая, располневшая и, чего там говорить, совершенно обыкновенная жена Нюра в эти «прелести» никак не вписалась – не нашлось ей места ни в загородном коттедже с башенками, ни в новенькой пятикомнатной квартире с шикарным евроремонтом. Так и осталась доживать свой бабий век в прежней, трехкомнатной, довольствуясь крохами от щедрот бывшего мужа. Хотя юридически «бывшим» Аркадий так и не стал – не успел просто. А может, его новая подруга по молодости лет проворонила свою удачу и не подсуетилась вовремя, то есть не настояла на разводе с прежней женой и оформлении законного брака.

Умер Аркадий внезапно, в полном расцвете буйных сил, от остановки сердца. Говорили – то ли лишнего хлебнул, то ли в бане перепарился. А может, и то и другое обстоятельство по времени совпали. Нюся, как честная неразведенная жена, рыдала у гроба покойного мужа вполне искренне, оттеснив перепуганную соперницу-молодайку на задний план. А через полгода, соблюдя все положенные формальности, отправилась к нотариусу оформлять вполне законное наследство, то есть, как ею скромно предполагалось, все ту же квартиру да новый коттедж. Поговаривали в народе шепотком, что там же, у нотариуса, после оглашения всего списка наследуемого имущества с ней приключилось что-то вроде обморока – сначала просто сидела на стуле застывшей каменной глыбой, потом начала качаться влево-вправо, словно выбирала, в какую сторону без чувств бухнуться. А что делать – была она женщиной простой, коммерчески необразованной. Словосочетание «контрольный пакет акций» ей вообще ни о чем не говорило, лишь представлялось в воображении обыкновенным бумажным конвертиком, серым и грубым, не таящим в себе никакой ценности. А нотариус такие суммы вслух произносит – в голове не умещаются. Да еще и про недвижимость всякую толкует – две квартиры в Москве, дома в Чехии, земля в Испании…

Вот так судьба ее в одночасье и развернулась – зашла к нотариусу просто Нюсей, бывшей презренной женой, а вышла от нотариуса уважаемой вдовой Анной Петровной Орловой, законной наследницей самого большого в городе состояния. Поначалу долго к нему привыкала, то есть ходила и улыбалась всем виновато, будто извиняясь, а потом ничего, во вкус вошла. Переехала в мужнин коттедж за город, нарядов накупила, за границу съездила – в те же Испанию да в Чехию. Потом на восстановление храма огромную сумму пожертвовала, очень набожной стала. По-особенному набожной – будто не просила у бога милости, а советовалась. Поначалу и страждущим помогала – кто сумел вовремя с просьбой подсуетиться, тот сполна получил. А потом будто одумалась. Проснулась в ней некая горделивая щепетильность, плечи расправились, шея вытянулась, глаза научились поверх голов смотреть. И как смотреть! Одно слово – Орлова!

– …Да уж, действительно, кто нашу Нюсю теперь не знает… – задумчиво повторила мама. – А мы ведь с ней раньше, помнится, роднились… Она медсестрой в поликлинике работала, я к ней на уколы бегала… А теперь и не знаешь – придет, не придет?

– Мам… Ты на свадьбу ее пригласила, что ли? – осторожно спросила Катя, предчувствуя недоброе.

– Конечно, пригласила! А ты как думала! Мы ж с ней родня. Я к чему разговор-то этот вообще завела, Кать… Ты это… Ты завтра сходи к ней, вроде как с визитом. Расскажешь про себя – институт, мол, закончила, то да сё… А сама разузнай у нее потихоньку насчет подарка для молодых. А?

– Ты думаешь, она… Ты хочешь, чтоб она им квартиру подарила, что ли?!

– Ну да… Ты ей в разговоре намекни как-нибудь, что им жить совсем негде. Что тебе, мол, бедняжке, придется на диване в гостиной спать. Поняла?

– Ой, мам… Ты думаешь, она будет со мной на такие темы беседовать? Да она меня и не узнает, наверное. Ты ведь с ней уже не общалась, когда ее муж бросил, помнишь? Она тебе звонила все время, а ты злилась. Я даже помню, как ты говорила, что с брошенными женами дружить нельзя, что их горе передается в нормальную семью инфекционным путем…

– Это я так говорила? В самом деле?

– Ну да…

– Ишь ты! А я и не помню… А ты, смотри-ка, запомнила! И что у тебя за манера такая? Хорошее не запоминаешь, а всякую ерунду…

– Мам, а может, ты сама к ней сходишь, а?

– Нет. Самой-то мне бесполезно к ней идти. Если уж ты помнишь, как я ее тогда отфутболила, то уж она-то наверняка… Нет, кто бы знал тогда, что с Нюсей все так обернется!

– Но мне тоже не совсем удобно к ней идти!

– Ничего, перетерпишь, – отмахнулась мама. – Ты, главное, на жалость к себе дави, поняла? Может, она и впрямь Милке на квартиру сподобится. Для нее это – раз плюнуть. В общем, настрой ее на подарок. Мы ж ей не чужие, мы родня. Завтра после работы и ступай. А лучше – отпросись с обеда. А то вечером пока до нее доберешься…

Хлопнув по столу ладонями так, будто вопрос с Милкиной квартирой был уже благополучно решен, мама поднялась с места, зевнула широко.

– Ладно, я спать пойду… А ты, Катюш, загляни-ка в комнату. Чего там наша невеста, успокоилась?

Подгоняемая в спину материнским взглядом, Катя на цыпочках прошла по коридору, осторожно заглянула в «детскую». Милка спала, не раздевшись, посапывая во сне заложенным носом. Высунув голову обратно в коридор, Катя прошептала маме одними губами – спит… А для верности еще и приложила сложенные ладошки к щеке. Мама, удовлетворенно кивнув, щелкнула кухонным выключателем и скрылась в дверях спальни.

Стараясь не делать лишних движений, чтобы не разбудить сестру, Катя переоделась в пижаму, легла, натянула на себя одеяло, закрыла глаза. Голова была тяжелой, и спать очень хотелось, но сон не шел. Еще и «задание» мамино тревожило своей несуразностью. Надо ж такое придумать – к тете Нюре Орловой на разведку пойти. Какая из нее разведчица, ей-богу? И вообще – унизительно это как-то, подарки выпрашивать. Хоть и не для себя. Надо было отказаться, настоять на своем… Вот всегда у нее так – после драки начинает думать о сопротивлении. Всегда…

Недовольство собой породило не сон, а тревожную дремоту. Постылое, надо сказать, это состояние! И до боли знакомое. Вроде и спишь, и одновременно досадливые мысли в голове крутишь. Не сон и не явь, а так, маета сплошная. И снова серые тени всплывают, и в них – лица. То мамино – заботой замкнутое, то Милкино – раздраженное, то отцовское – очень грустное. И хоть бы одно лицо там, в серой дремоте, взяло бы да улыбнулось, что ли! Просто так, от ничего!

В прихожей тихо открылась дверь, и Катя тут же оторвала голову от подушки – отец пришел! В коридоре половица скрипнула – крадется, наверное, как преступник. Пойти его чаем напоить, что ли? Или ужином накормить? Все равно не спится…

Отец уже был на кухне, стоял перед открытой дверцей холодильника в задумчивости. Увидев младшую дочь, вздрогнул, как будто его и впрямь застали на месте преступления.

– Катюнь, ты чего не спишь? Я разбудил тебя, да?

– Нет, пап, я не спала. Садись, я тебе борщ разогрею.

– Так это… Вдруг маму разбудим?

– А мы тихонько. Ты садись, садись, я сама все сделаю.

– Давай… Я, Катюнь, такой голодный, с утра маковой росинки во рту не было.

– А чего так? У вас же на автобазе вроде хорошая столовка. Отчего не обедал?

– Да не был я сегодня на работе. В областной центр ездил. Светланке плохо стало, ну я и…

Он вдруг замолчал, уставился на нее так испуганно, как смотрит человек, случайно сболтнувший лишнего. Сделав вид, что не заметила его испуга, Катя спросила как ни в чем не бывало, будто речь шла о домашней обыденной ситуации:

– А чего ей плохо стало? Заболела, что ль?

– Да тут, понимаешь ли, какая штука… Ей же рожать скоро. Вот она и боится. Где что кольнет, сразу в панику впадает. Вот и повез ее на обследование.

– И что?

– Да вроде нормально все. Сказали, пора на сохранение ложиться. Завтра утром ее в наш роддом отвезу. Ты это… Не обижаешься, что я тебе… Все это рассказываю?

– Нет, пап. Чего обижаться-то? Кто у нас с Милкой будет? Братик? Сестричка?

– Братик. Братик у вас будет. На днях уже.

– И ты, значит, этим обстоятельством сильно счастлив?

– А как же! Конечно, счастлив. Только и сам не знаю, что мне с этим счастьем делать.

– Да уж, – нахмурилась Катя. – Странновато, конечно, все это выглядит. Довольно дурацкая ситуация сложилась, согласись.

– Ага… – поник отец. – Я и сам все время про это думаю.

– Так одними думами ситуацию не разрешишь.

– То-то и оно, что не разрешишь… Ее вообще, похоже, никак не разрешишь.

– А ты с мамой еще раз посоветуйся! – не отказала себе в легкой издевке Катя, ставя перед отцом тарелку с дымящимся борщом. – Погоди, я сейчас еще сметаны положу…

Отец, похоже, и не заметил ее издевки. Вздохнув, принялся за борщ, ел торопливо, жадно, низко склонив голову над тарелкой. Сев напротив, Катя с трудом сглотнула подступившую к горлу бабью жалость, ругнула себя мысленно – и без того запутался мужик, еще и родная дочь лезет с дурацкими советами.

– Пап, да не переживай, чего ты… В любом случае ты поступаешь порядочно. Ты ж ее не бросил и от ребенка не отказываешься. А остальное… Со временем все как-нибудь образуется…

– Да, дочка, спасибо, – отец поднял на нее голубые, разбавленные пронзительным отчаянием глаза. – Спасибо, что не обижаешься на меня. А насчет порядочности… Господи, да какая вообще может быть в моей ситуации порядочность? Болтаюсь, как дерьмо в проруби, – ни там, ни здесь от меня толку нет. Мама, конечно, у нас мудрая женщина, закрыла на все глаза, да только ей тоже, думаю, от этого не сладко. И Светланке не сладко. Она ж такая… Такая маленькая, слабенькая, боится всего… Двери каждую ночь на все замки запирает, думает, мама ее убивать придет… Завтра в роддом идти, а она там одна…

Лицо его вмиг озарилось и радостью, и тяжкой заботой. Даже глаза стали мягче, ушла из них горестная пронзительность, уступила свое место мыслям о маленькой и слабенькой Светланке. Сердце у Кати вдруг зашлось ревнивой обидой – вот так, да? А они тут все что, выходит, большие и толстокожие? Жалость, конечно, жалостью, а ревность дочернюю куда девать? Запихнуть внутрь себя и воли не давать?

– Что ж ты ее, маленькую и слабенькую, одну-то оставил? И остался бы там, что ж…

И опять отец не заметил ее издевки. Помолчал, потом глянул прямо в глаза уже с той, с прежней, горестной пронзительностью.

– Да я бы остался, конечно. Только не могу, Катюнь… Я маме обещал ночевать домой приходить. Уговор у нас с ней такой. Чтобы все прилично соблюдено было.

– Да на твоем месте чихать я бы хотела на ваш уговор! Кому нужны ваши уговоры, сам подумай!

– Да как же чихать? У нас же это… Семейное торжество скоро… Милкина свадьба, люди соберутся, все чин чинарем будет. У нас же семья, Катюнь, с этим надо считаться.

– Ну да. Ишь как ты насобачился – прямо по маминому тексту чешешь. Здорово она тебя обработала. Хлыстом стеганула, и ты – к ноге.

– Не говори так, дочка. Не надо так зло говорить про маму. Она же как лучше хочет. Для тебя, для Милки.

– А может, для себя? При чем тут мы с Милкой?

– Нет, не думаю, что для себя. Для вас, конечно. Она вас любит. Конечно, мама у нас очень властная, но что делать – какая есть. Другой матери у вас не будет. И любить она вас по-другому уже не научится.

– А ты действительно думаешь, она нас любит? То, что она творит сейчас с Милкой, это любовь, по-твоему?!

– А что она творит?

– Да она каждый ее шаг пытается контролировать! До смешного! До абсурда!

– Значит, на то у нее свои причины есть, дочка.

– Да какие, какие причины?

– Ладно, я тебе скажу, какие. Только ты маме не говори, что я тебе разболтал. Обещаешь?

Катя в недоумении кивнула. Что-то послышалось ей в отцовском голосе нехорошее, и она замолчала, напряглась в ожидании. Даже вдруг неловко стало за свою горячность.

– Ну же! Говори, пап.

– В общем, тут такое дело получилось… Связалась наша Милка с нехорошей компанией. Ты же знаешь, с кем она дружит – со шпаной на мотоциклах. Ну, и втянули они ее. Наркотой баловаться начала.

– Да ты что?!

Отстранившись от отца, Катя в ужасе прижала ладошки ко рту, мелко затрясла головой. Все что угодно готова была услышать, только не это. Чтобы Милка, и наркотой…

– Да, Катюнь, все так и было. Ох, и помучились мы с ней, вспомнить страшно! Ночи напролет по городу колесили, в компаниях искали. Найдем, вытащим, домой привезем. Сначала я отпуск брал, с ней сидел, потом – мама…

– И… что? Все-таки справились, да? А как?

– Ну, ты же знаешь маму… Она всю полицию на уши подняла, такой тарарам устроила, чтобы эти компании разогнать! Ни одного Милкиного приятеля в городе не осталось. Уничтожила проблему на корню, в общем. Чего ей это стоило, каких сил и нервов, только я один знаю. А ты говоришь, не любит…

– Пап, но я же не знала… А почему вы мне ничего не рассказывали?

– Так мама и не велела. Она решила, что тебе об этом знать не надо. Ну, чтобы у тебя и мысли об этой отраве в голове никакой не было. Даже обиняком, даже в разговорах не мелькала.

– Ну да… А то я сама не соображу… Что я, малолетка неразумная?

– Выходит, неразумная, если в историю вляпалась. Мама говорит, она тебя чуть ли не из притона вытащила.

– Пап! Ну что ты ерунду говоришь! Какой притон, неправда все это! Просто так получилось… Совпало так случайно… Ты-то мне веришь, пап?

– Да ладно, не обижайся. Говорят, кто обжегся на молоке, на воду дует. И не говори больше, что мама вас с Милкой не любит. Просто она любит – именно так. Как малолеток неразумных, это ты правильно сказала. Ну что, пойдем спать, что ли? А то у меня глаза слипаются. Спасибо, что накормила. И за разговор спасибо.

– Да ладно…

– Спокойной ночи, дочка.

– Спокойной ночи, пап…

Катя легла и снова не могла уснуть, ворочалась под одеялом, стараясь принять в себя полученную информацию. Милка тоже спала плохо, стонала во сне, бормотала что-то обиженное и бессвязное. Сон сморил только под утро – Катя будто в пропасть упала. Долетела до дна, оттолкнулась ногами и снова полетела вверх, на зов исходящего звоном будильника. Пора подниматься, пора идти на работу…

* * *

– Ну как ты, Екатерина, освоилась немного?

Алена Алексеевна вошла в кабинет, красиво неся свое стройное тело в идеально сидящем костюмчике, красиво уселась на стул, закинув ногу на ногу. И улыбнулась так, что Катя поневоле тоже растянула лицо в ответной улыбке. Все-таки обаяние – вещь опасная. Очень уж хочется поплыть ему навстречу с ответной приветливостью, хочется кивнуть радостно – да, мол, конечно, освоилась. Все хорошо, прекрасная маркиза. И очень трудно выставить навстречу прекрасному обаянию честную правду-матку. Трудно, но надо.

– Да как вам сказать… Не знаю я, Алена Алексеевна. Боюсь, не получится из меня ничего.

– Да ладно… – продолжая улыбаться, подняла бровки директриса. – Откуда такие быстрые выводы? А Лариса, наоборот, тебя вчера похвалила…

– Алена Алексеевна, а можно мне посмотреть дело Алеши Вяткина? – неожиданно для себя вдруг спросила Катя.

– Алеши Вяткина? Ах, да, это малыш из младшей группы… А что, собственно, тебе хочется о нем узнать?

– Да просто ситуация для меня очень странная… У нас же все дети из неблагополучных семей, а тут…

– Да, понимаю, о чем ты. Ох уж эта Наталья, делать ей, наверное, больше нечего! Всем посплетничала, и тебя не обошла, значит.

– Какая Наталья? Я не знаю никакой Натальи… А кто это?

– Да это уборщица наша, Наталья Петрова. Она сама родом из Ново-Матвеева и семью Алеши хорошо знала. Вот и затеяла тут Санту-Барбару с выходом из-за печки. Может, и в самом деле Алешина мать сознательно сама себя под лишение родительских прав подвела, я не знаю, а только в деле Алешином ничего такого нет. Там решение суда есть о лишении родительских прав, совершенно типовым слогом написанное.

– А вам не кажется все это странным, Алена Алексеевна? – спросила Катя, перестав бояться. – Сама суть истории? Говорят, дыма без огня не бывает… Чтобы нормальная мать, непьющая, адекватная… Такого же в принципе не может быть!

– Я не знаю, Катя. Здесь каждый ребенок со своей историей, одна горше другой. А многие люди так устроены – любят под маской жалости чужое горе перемыть, посмаковать подробности. Вот, как с Алешей Вяткиным, например. Ну ладно, Наталья, она у нас недалекого ума девушка, с нее много не спросишь. Но воспитатели-то! Ведут себя, как сплетницы на деревенской скамеечке!

– Так они ж не со зла, наверное, – предположила Катя. – Они вроде как сочувствуют.

– Ну, не будь такой идеалисткой… Истинное сочувствие страстных подробностей не жаждет. Ладно, я с этой Натальей сама разберусь, не забивай голову… Я, собственно, по делу к тебе зашла, с предложением. На семинар по проблемам детской психологии поедешь? Хороший семинар, двухнедельный. Послушаешь, поучишься, литературы нужной прикупишь.

– Ой, я не знаю… – протянула Катя, невероятно удивившись. – А когда?

– Через две недели.

– А подумать можно? Я просто еще… Я не решила…

– Не решила чего? – спросила Алена Алексеевна. – Будешь тут работать или нет?

– Ну, в общем, да… Чего-то меня сомнения замучили, Алена Алексеевна. Вдруг я не справлюсь, а вы на мою учебу деньги потратите…

– Ладно, думай, – согласилась Алена Алексеевна. – Только недолго, хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам.

– Да пока не за что…

– А можно мне все-таки с Алешей Вяткиным поговорить? Просто так, побеседовать?

– Не можно, а нужно! – с улыбкой воскликнула Алена Алексеевна. – Чего ты у меня разрешения спрашиваешь? Ты ж психолог, это твоя прямая обязанность – с детьми беседовать, занятия проводить. Просто я думала, тебе время нужно, чтобы освоиться как-то, в общий фон войти.

– Да, я поняла, – закивала Катя. – Время мне действительно нужно. Я постараюсь.

– Давай, старайся. Да, вот еще что… Маме передай, что я тебя на полную ставку оформила. И со всеми надбавками. Я просто забыла в нашу первую встречу все это оговорить…

Катя почувствовала, как волна неловкости накрыла ее с головой, плеснула румянцем на щеки. Опустив глаза в стол, она лишь пролепетала виновато:

– Спасибо… Я передам…

– Ну вот и хорошо. Ладно, не вешай нос, Екатерина! И не красней так, а то мне и самой неловко стало. Зарплату оговорить – вообще святое дело. Чего ты?

– Да я не потому…

– А, поняла… Тебе неловко от того, что мне твоя мама звонила? Да брось… Дело обычное, можно сказать, житейское. Ну все, не буду тебе мешать…

Встав со стула, Алена Алексеевна едва заметно и очень грациозно повела бедрами, оправляя юбку, зацокала каблуками к двери, на ходу успев мельком взглянуть на себя в зеркало. Катя с тоскою посмотрела ей вслед – вот женщина! Легкая, умная, деловая, в себе уверенная. Будто не в детдоме работает, а в парфюмерном бизнесе. Интересно, как это ей удается? А может, от уверенности в себе и удается? Наверняка ж нет у нее за спиной ни властной мамы, ни хвоста испуганных комплексов? Везет же…

Вздохнув, она встала со стула, двинула бедрами, поневоле копируя легкий жест Алены Алексеевны. И рассмеялась, глумясь над собой. Нет, и стараться нечего – никогда у нее так не получится. Легкого природного экстерьера не хватает. Подойдя к окну, она привычным жестом дернула на себя створку, и тут же детские голоса влетели в пространство кабинета, один из которых – Катя узнала – был точно Любкин. Да, действительно, вон она, носится по детской площадке… И вся младшая группа там. Только воспитательница сегодня другая – молоденькая, незнакомая. Надо пойти, поздороваться…

Любка, узнав Катю издали, понеслась навстречу со всех ног, запрыгала, весело тараторя:

– Смотри, смотри, какую мне куртку дали! Смотри, какая баская! И у Надьки такая же! Мамка бы щас нас увидала, глаза бы вылупила! А тут еще и кармашки есть, смотри! Нравится?

– Очень нравится, Любочка. Тебе идет. И к глазам подходит.

– Ты чё – к глазам! Тоже – сказала! Кто это на глаза куртки напяливает?

– Ну, это так взрослые говорят – к глазам подходит… – принялась объяснять Катя. – Курточка голубая, и глаза у тебя тоже голубые…

– А… – удовлетворенно кивнула Любка. – Ну тогда ладно. А ты с нами погуляешь?

– С удовольствием. – улыбнулась Катя. – А во что вы играете?

– Да не играем, а просто бесимся! Это у нас мамка так говорила, когда трезвая была, – идите на улку, там и беситесь.

– Понятно… А почему Алеша с вами не играет? То есть не бесится?

– А, да ну его… – махнула рукой девочка. – Смурёный он какой-то. Ну, я побежала…

Алеша Вяткин действительно выглядел «смурёным», сидел на низенькой детской скамеечке, согнувшись, будто рассматривал что-то у себя под ногами. Катя подошла, села рядом, дотронулась до его плеча.

– Ты почему не играешь, Алеш?

Он поднял глаза, и снова у нее все сжалось внутри от холода. Даже отодвинуться захотелось. Очень уж странный был у ребенка взгляд. Пустой, смиренный. Взгляд человека, измученного давней болью. Такой давней, что ее не замечаешь. Есть и есть эта боль, привычной стала. Родной.

– У тебя болит что-то, да? – склонилась к нему Катя, пытаясь преодолеть внутренний холод.

– Нет. Ничего не болит. Просто они со мной не дружат, – пояснил мальчик тихо и довольно обыденно, мотнув подбородком в сторону резвящихся на площадке девчонок.

– Почему?

– Не знаю… Наверное, потому, что я плохой.

– А разве ты плохой?

– Конечно, плохой. Я на папу похож.

– Что?! – поразилась Катя. – А почему, если на папу похож, то…

Что и говорить – не нашла она правильных слов для правильного вопроса. Наверное, настоящий детский психолог обязательно бы нашел, а она – нет. Сидела, открыв рот, смотрела на мальчишку так удивленно, что он сам решил прийти ей на помощь с объяснениями.

– Понимаете, я очень, очень на папу похож. Мама говорила – вылитый. А папа маму бросил. Папа – плохой. Значит, и я плохой.

Он моргнул, пожал худенькими плечиками, даже чуть улыбнулся краешками губ – вроде того, что тут может быть непонятного?

Катя лишь вдохнула и выдохнула с трудом, лихорадочно подыскивая правильные слова для продолжения этого странного диалога. Но не успела – молоденькая воспитательница, захлопав в ладоши, вдруг завопила истошно и радостно:

– Все, ребятки, прогулка окончена! Идем обедать, ребятки! О-бе-дать! Все за мной! Идем!

– Постой, Алеша! – придержала Катя за рукав куртки послушно вставшего со скамейки мальчика. – Постой… Давай мы потом как-нибудь вдвоем погуляем, хорошо? И поговорим… Мне так хочется с тобой поговорить, Алеша! О чем-нибудь интересном! Или поиграть… Ты будешь со мной играть?

Наверное, слишком уж эмоционально она все это проговорила. Горячо и быстро, почти на одном дыхании. И со стороны – смешно, наверное. Мальчишка лишь коротко кивнул, глянув на нее удивленно. Катя подняла брови – господи, а глаза-то у него – голубые! Прорвалась-таки маленькая эмоция удивления через пустоту холода, растопила на секунду черные льдинки, и то хлеб! И пусть воспитательница сколько угодно сейчас на нее пялится, пусть даже пальцем у виска покрутит. Пусть! Зато глаза-то у мальчишки голубые, оказывается!

– А со мной? Со мной поиграешь? – дернула ее за полу пиджака подбежавшая Любка.

– Конечно, Любочка. И с тобой поиграем. Обязательно! – Катя легко подтолкнула ее в спину. – Иди, Любочка, иди, обедать пора… Слышишь, воспитательница зовет?

Ей показалось, что обратно в свой кабинет она не шла, а летела. И сама этому полету удивлялась – эка радость, глаза у мальчишки разглядела! И что с того? Подумаешь, большая психологическая удача! Хотя и не в радости тут было дело, и не в удаче, а в чем-то другом. Спроси ее – и не скажет, в чем. Но уж во всяком случае, к рабочей функции эту радость отнести точно нельзя было. Ее же в отчет не запишешь…

Сунув ключ в замочную скважину, она попыталась войти в кабинет, но не успела – из-за двери ее действия опередил недовольный женский голос:

– Та открыто ж, чего вы там зазря ключом дергаете! Замок же сломаете! Я ж тут убираюся, не слышите, что ли?

Дернув дверь, Катя вошла под аккомпанемент шлепнувшейся на пол мокрой веревочной швабры, легко бы попавшей аккурат по ногам, если бы она ловко не отскочила в сторону. Однако хозяйка швабры, дородная, плотно сбитая деваха в синем халате и белой косынке на голове, ее ловких прыжков, казалось, даже и не заметила. А может, и заметила, но явно не оценила.

– Извините… Я вам помешала, да? – сунулась Катя в сторону, на цыпочках пытаясь пробраться к столу.

– И ходют, и ходют, а я тут мой за ими… – с остервенением засунула швабру обратно в ведро деваха, поведя мощными, обтянутыми хлипким сатинчиком халата плечами. – Наберут блатников всяких, а я одна кругом виноватая…

– Постойте… Вы, наверное, Наташа, да? – вспомнив подробности своего утреннего разговора с Аленой Алексеевной, радостно проговорила Катя. – То есть Наталья… Извините, как вас по отчеству?

– А на что это вам отчество мое сдалось? – в сердцах шмякнула свое орудие на пол недовольная Катина собеседница. – Мы же в институтах не учены, чтобы к нам по отчествам обращались!

– Значит, вы Наташа…

– Ну да, Наташа, и что?

– Очень приятно познакомиться, Наташа. Меня Катей зовут.

– Ну, Катя и Катя, мне-то что…

– Послушайте, Наташа… Мне бы хотелось поговорить с вами. Ну, то есть я спросить хотела. Вы действительно семью Алеши Вяткина хорошо знали?

– А вам какое дело? Знала, не знала… Ишь, больно умные все стали… Одна говорит – молчи, другая, наоборот, спрашивает… Чо я вам, сплетница? Ничо я не знаю, понятно?

– Что ж, понятно… – с деланым вздохом проговорила Катя, опускаясь на свой стул. – Вы извините, что я спросила… Извините, не буду больше.

– Да ладно, чего уж там. Ишь, как у вас все не по-людски! Сами не знаете, чего хотите, а я одна виноватая получилась. Так чего спросить-то хотели? Про Аньку Вяткину, что ль?

– А ее, значит, Анной зовут?

– Анной, Анной… Да я б таких шалав, как эта самая Анна, по одной к стенке ставила и расстреливала, будь моя воля! Не спрашивала бы, а просто – к стенке, и все дела! А вы говорите – про семью… Видала я такую семью…

– А что, не было семьи, да?

– Ну как сказать… Поначалу вроде все у них нормально было…

Наташа вздохнула, прислонив свою швабру к стене, рукой в желтой резиновой перчатке чуть отвела назад платок со лба. Потом глянула на Катю недоверчиво, будто примеряясь, стоит ли ей продолжать беседу в заданном русле. Но, по всей видимости, страсть к беседам подобного рода пересилила общее настроение недовольства, и она заговорила уже более охотно, даже с некоторыми интимными нотками в голосе:

– Мы с Анькой-то, знаете, в одном классе учились. Я до девятого класса доучилась, дальше не стала, а Анька-то, она – у-у-у… Она, шалава, шибко хваткая в школе была, в отличницах ходила. Правда, она тогда не Вяткина была, а Пашкова. Это уж потом она за Витьку Вяткина замуж вышла. И чего она в нём нашла, непонятно. Дурак дураком…

– Так уж и дурак?

– А то! Чего я, Витьку не знаю? Ни ума в ём, ни мужицкой красоты особой. Одна и красота, что кудри на башке вьются. Ни рыба ни мясо, без слез и не взглянешь. А только Анька в него как с пятого класса втрескалась, так будто ума лишилась, ей-богу. Везде за ним хвостом таскалась. Говорят, в шестнадцать лет уж под него подстелилась, шалава. Всем так и говорила – любовь у меня. Кака така любовь, не пойму? Это к Витьке-то – любовь?

Наташа искренне шлепнула себя желтыми резиновыми руками по бедрам, и Катя поневоле закивала, будто подтверждая нелепость приключившейся Аниной любви. Потом спросила осторожно, боясь потерять нить разговора:

– И что было потом, Наташа?

– Так чего? Понятно, чего! После школы сразу и замуж за него напросилась. Вот ей-богу, не вру, сама напросилась! Витька-то не хотел, ему ж полагалось в армию идти, а она прям вцепилась, зараза, и все тут! Ждать, говорит, тебя буду! Люблю, говорит, мочи нету! Ну какой мужик от таких посулов откажется? Хотя Витька не хотел жениться, точно, не хотел. Говорил – уедешь, мол, в институтах учиться, там и загуляешь…

– А она что?

– А она ему пообещала, что не уедет ни в какой институт, то бишь заочно будет учиться. Сейчас ить всяко учиться-то можно, если желание есть. У меня вот нету желания, так я и не таращилась ни с какой учебой. Меня ведь это… Еще с пятого класса определили, что я к учебе неспособная. Комиссия из района приезжала, матери моей сказали, что вроде меня в спецшколу надо. Спасибо матери – не отдала, я до девятого класса с божьей помощью и дотянула. А то бы…

– И что, поженились они в конце концов, Анна и Виктор? – подтолкнула ее быстрым вопросом на правильный путь Катя.

– А… Ну да, поженились, конечно. Правда, я на их свадьбе не была. Меня мать санитаркой в военный госпиталь определила, а он в другом поселке, там тетка моя жила. Теперь тетка в Егорьевск перебралась, ну и я с ней. Тетка меня сюда вот устроила. Денег тут, правда, меньше плотют…

– А потом?

– Что – потом? Как видишь, работаю вот, полы драю. А чего, раз образования нет? Не всем же при образовании быть, надо кому-то и полы драить. А я что, я не гордая. Я вон вчера…

– А как они потом жили, Анна и Виктор? – вкрадчиво перебила свою собеседницу Катя, и та, моргнув, уставилась на нее удивленно.

Подумав секунду, вдруг осклабилась:

– А, ну да, чего это я… Начала за здравие, кончила за упокой. Мы ж это, про Витьку с этой, с Анной… Как жили, говоришь? Да, как все, и жили, ничего себе. Витька из армии пришел, Анька свой заочный институт потихоньку окончила. На бухгалтера выучилась. У нас в Ново-Матвееве механический завод есть, вот она там главным бухгалтером и работала. И как такую шалаву на большую должность взяли? Непонятно. Еще и квартиру дали, хорошую, двухкомнатную. Не разглядели, что ль? Да по ней и не догадаешься, что она шалава. С виду такая вся приличная – фу-ты ну-ты. Одевается дорого, туфли на каблучищах, вся из себя модная-гордая. Даже с пузом когда ходила, и то от моды не отставала! И Алешку когда родила – тоже…

– Значит, хорошо они жили?

– Ну да, хорошо вроде… Анька по-прежнему все за Витькой убивалась, по пять раз на дню к нему в цех бегала. Он тоже на механическом работал, слесарем на сборке. Все вокруг над ней посмеивались – мужа, мол, сторожит. Да и Алешка-то получился у нее, как на грех, вылитый Витька! Один к одному – кудрявенький да голубоглазенький. Копия – Витька!

– А скажите, Наташа… Она его любила?

– Кого? Витьку-то? Так я ж и говорю…

– Нет. Я про Алешу…

– Дак любила, конечно. Как все матери. Все вроде путем было. Семья, дом, работа… Вроде жить да радоваться, правда? Да только как бы не так…

– А что потом случилось? Почему – как бы не так?

– Почему, почему… Не усторожила Анька Витьку-то. Увела его молодайка. Знаю я эту молодайку, Нинкой зовут – она в инструменталке на заводе работала. Ох, и отчаянная баба, я вам скажу! Не наша, не ново-матвеевская, пришлая какая-то. Никто и не знает, откуда она в поселке появилась. В общаге жила. Вот Витька и бросил все – жену с двухкомнатной квартирой, ребенка и в общагу к ней подался. А Аньке сказал – вроде как любовь настоящую встретил. И что жить с ней больше не хочет, поскольку она насильно его на себе, дурака молодого, женила. Ну, тут и начало Аньку выкручивать… Нет, я понимаю, конечно, всякую бабу такое наизнанку выкрутит, но дитя-то тут при чем? Вот скажите мне, если вы такая грамотная, при чем тут родное дитя, а?

Шагнув вперед, Наташа возмущенно потрясла перед самым Катиным носом мощной рукой в желтой резиновой перчатке, требуя немедленного «грамотного» ответа на свой вопрос. Пожав плечами и чуть отстранившись, Катя помолчала немного, потом осторожно проговорила:

– Конечно, ни при чем. Я полностью разделяю ваше возмущение, Наташа. Вы успокойтесь, вы присядьте вот на стульчик…

– Да некогда мне с вами рассиживаться! Это ж вы тут сиднем сидите, а у меня еще дел по горло. Попробуйте-ка, помахайте шваброй с утра и до вечера! Так к концу смены уделываюсь – домой кое-как иду. А зарплату вам, небось, в два раза больше моего плотют. И за что, спрашивается? Эк бы мне вот так-то посидеть, ножка на ножку!

– Значит, Анна сильно переживала уход мужа, да? – поднялась со своего стула Катя, будто и впрямь устыдившись Наташиного упрека.

Сложив руки калачиком под грудью, подошла к шкафу, оперлась об его угол плечом.

– Ой, да не то слово! Такое с ней сделалось нехорошее обстояние, как подменили бабу. Почернела, усохла, будто сглазил кто. А может, Нинка и сглазила… Ну, не сама, конечно, наверняка к знахарке сбегала. Есть там у нас одна такая – ведьма ведьмой, на привороты-отвороты мастерица. Может, знахарка чего в своих делах и напутала, кто знает? А только Анна и к мальчонке сразу будто переменилась – все это заметили. Бывало, не ведет его из садика, а будто мешок с картошкой за собой волочет. И при этом вперед себя так страшно смотрит, словно выискивает чего. Мальчонка словцо промямлит, а она на него как зыркнет! Будто огнем пыхнет. У нас все бабы жалели мальчонку-то, возмущались втихаря. А что с ней сделаешь, ничего и не сделаешь. Она ж ему родная мать. Это уж потом заведующая детским садиком тревогу забила, когда Алешка стал с синяками приходить. В роно позвонила, в опеку, опять же директору завода, где Анна работает. Директор, конечно, очень удивился, стал Аньку защищать – хороший, говорит, работник, ответственный.

– А в опеке что сказали?

– Так они тоже удивились. Аньку-то все в поселке знают, она ж вроде как при должности. Но домой к ней пришли, соседей поспрошали. А те говорят – да, мол, слышим, как мальчонка за стеной плачет. Оказывается, Анька закрывала его на выходные, а сама шастала где-то. Говорят, ее и выпимши видели. Шла по улице, качалась, бутылку в руках держала. Артиска хренова.

– Почему – артистка? Может, она и в самом деле… Может, от горя?

– Да ладно! Чего я, Аньку не знаю? Она сроду спиртного на дух не переносила! Артиска, она и есть артиска! – хлопнула мощной дланью по столешнице Наташа, вкладывая в урезанное словцо все свое негодующее презрение. – Она ить это нарочно придуривалась, чтобы ее в суде материнских прав лишили! Зараза бесчувственная! Да я б на месте судьи ее б самою в тюрьму засадила! А то что же получается? Если, допустим, баба по-всамделишному пьет да за дитем своим не смотрит, так ее и не содют, а вроде как за больную считают. А эта? Она ж и впрямь – артиска! Все разыграла, как по нотам!

– А Виктор? Он что, не захотел мальчика к себе взять?

– Так куда он его возьмет? У Нинки комнатка в общаге восьмиметровая, она и сама на сносях. Да и вообще… Какой с мужика спрос? Особливо – с Витьки? Не, он не захотел, конечно… Да и закладывать стал порядочно, как от Аньки ушел, с работы его за прогулы турнули… Я думаю, Нинка сама его к бутылке и пристрастила. Наверняка вместе выпивали. Правда, сейчас не пьет, раз беременная. А про Витьку – не знаю. В общем, никому стал мальчонка не нужен. Ни отцу, ни артиске этой.

– Нет, но этого же просто быть не может… – задумчиво проговорила Катя, скорее для самой себя, чем для своей эмоциональной собеседницы. – Это же просто абсурд какой-то… Нет, тут что-то не так, это просто не может быть правдой…

– А чо же, по-твоему, я вру, да? – обиженно насупилась Наташа, уперев желтые кулаки в бока. – Ты думаешь, я тут с тобой прямо из головы сплетни сплетничаю? Мне чо, делать больше нечего? Да у нас после этого случая все Ново-Матвеево на ушах стояло, а я – вру?!

Последняя ее фраза прозвучала совсем уж гневливым окриком, и Катя, опомнившись, отступила на шаг, моргнула испуганно. Наташа, почуяв ее испуг, воинственным жестом поправила косынку на голове – так, наверное, поправляет сомалийский пират свою бандану перед нападением на беззащитное рыболовецкое суденышко.

– Эй, что за шум, а драки нет? – нарисовалась в дверях субтильная фигурка Ларисы, и Катя вздохнула с облегчением. Слава богу, пиратское нападение отменяется.

– Так я тут это… Вот, кабинет как раз домываю… – схватившись за прислоненную к стене ручку швабры, поспешно проговорила Наташа.

– Так вроде помыла уже! – удивленно огляделась вокруг себя Лариса.

– Ага, ага… Ну все, пошла я…

Подхватив ведро, Наташа тяжелой поступью прошла к двери и очень аккуратно прикрыла ее за собой, выказывая этим жестом некоторое уважение к появлению Ларисы.

– Ну что, выслушала душещипательную историю? – плюхнулась Лариса на стул, вытянув ноги в кроссовках. – Слезы не льешь?

– Неужели это правда, Ларис? – подняла на нее грустные глаза Катя. – Неужели в этой истории может быть хоть доля правды? Ты веришь, что вполне адекватная женщина может взять и разлюбить своего ребенка? Только потому, что муж бросил? Нет, я не верю… Тут что-то не так, точно не так… А может, она его сразу не любила, а? Как думаешь? Все-таки странная история, правда?

– Кать… Ну я ж тебе объясняла уже – не реагируй так болезненно. Здесь у каждого ребенка своя история и ничуть не слаще этой, между прочим. Просто жизнь так складывается. У всякого своя судьба, что с этим поделаешь. Судь-ба! Слово такое есть, знаешь? А судьбу принять надо как данность. Я ведь и сама тоже детдомовская…

– Ты?!

– А что, непохоже?

– Нет… Совсем нет…

– Да ладно! Не надо говорить лишних комплиментов. Что, по мне не заметно, что ли?

– А почему должно быть заметно? – удивилась Катя.

– Да по всему! Хотя бы по моему недокормленному виду. Раньше-то, знаешь, условия проживания в детдомах куда как суровее были. Прозеваешь, и без куска хлеба останешься. Это сейчас тут развели красоту всякую, рюшечки в спальнях, ковры на полу, компьютеры, обеды домашние с пирогами… А раньше ничего такого и близко не было, выживай, как хочешь. Не верь, не бойся, не проси. И дедовщина была будь здоров, покруче, чем в армии. Хотя она и сейчас есть, куда без нее.

– Да?!

– А ты как думала! Все государство на принципах дедовщины стоит, а здесь ее не будет, что ли? Вчера ночью мои пацаны, например, новенького мальчишку из окна на веревках спустили, чтобы он в ларек за сигаретами сбегал. Сегодня утром я с ними разборки устраивала.

– И что? Наказала как-то?

– Да не смеши, наказала… Наказанием ничего не добьешься. Так, поговорили немного, утрясли вопрос. Договорились, в общем. Главное в нашем деле – это уметь договариваться. На том и стоим. И с судьбой своей сиротской тоже надо уметь договариваться. Иначе не выживешь. Ну чего ты на меня так испуганно вытаращилась?

– Нет, я не… Я не вытаращилась…

– Ладно, не грузись. Все будет нормалёк. Прорвемся. А сейчас давай обедать пойдем. Слышь, как щами из коридора вкусно пахнет?

– Обедать?

Подняв глаза, Катя удивленно уставилась на свою собеседницу, будто предложение пообедать прозвучало неким кощунством относительно темы стихийно сложившегося разговора. И еще было что-то, именно с обедом связанное. Что-то очень важное. Что-то она должна была сделать… О-ох, конечно же, как она могла забыть!

– Слушай, Ларис, мне же с обеда уйти надо! Мне мама велела к тетке сходить, я же совсем забыла!

– А… Ну если твоя мама велела, тогда конечно! Это святое, это не обсуждается! – проговорила Лариса насмешливо, сделав едва заметный акцент на слове «твоя». – Иди, конечно. Тем более и отпрашиваться не у кого – Алена в городской администрации до конца дня пропадать будет. Знаешь, у нее идея одна хорошая есть – организовать что-то вроде дома-приюта для бывших детдомовцев. Чтобы приходили, встречались, помощь друг другу оказывали. Здорово, правда?

– Ух ты! – искренне восхитлась Катя. – Здорово, конечно. Думаешь, получится?

– А то! – с гордой уверенностью заявила Лара. – Ты еще Алену нашу не знаешь! Она за что ни возьмется – все получается. Ну, ладно, беги, опять я тебя в разговоры вовлекаю…

– Да ничего… Нет, мне и в самом деле очень интересно, только… – Катя стыдливо замялась. – Понимаешь, я маме обещала…

– Ладно, ладно, беги!

– А потом мы снова к этому разговору вернемся, хорошо?

– Да не вопрос! Вернемся, конечно. И не раз еще, и не два. Куда мы от него денемся?

* * *

Огромный дом тети Нюси располагался на окраине, в престижном отдалении от обычных городских строений. Его и домом в прямом смысле слова назвать было нельзя – настоящий дворец, а не дом. По крайней мере, среди окружавших его типовых коттеджей точно дворцом смотрелся. А точнее сказать – изо всех сил старался быть таковым, и никак не менее. Видимо, почивший хозяин грешил-таки манией величия, потому и особое распоряжение архитектору дал. А что? В те годы все так и было. Вновь народившиеся хозяева-капиталисты благородному достоинству богатства еще не учены были и выпячивались, как умели, каждый по своему разумению. А может, мужу тети Нюси просто архитектор жадный попался и не стал пускаться в объяснения относительно всякой там безвкусицы и смешения стилей. Захотел хозяин дворец с круглыми колоннами и остроконечными башенками – пожалуйста. Любой каприз за ваши деньги. Тем более характер у хозяина, как поговаривали, очень уж крутой был. Начни с ним спорить – другого архитектора найдет, но от самолюбивых фантазий не откажется.

И забор вокруг дома тоже был вычурным, необычным. Снизу – бетонные плиты, сверху – ажурное каслинское литье. Хорошо, хоть третьей составляющей в виде колючей проволоки не присутствовало. Хотя – если бы и присутствовало, Кате-то какая разница… Интересно, где же тут вход? Должны же быть какие-то ворота или дверь в крайнем случае. А, вот, здесь, кажется. Вот ворота, а вот железная калиточка рядом. Приоткрытая, кстати…

Скользнув в щель между стеной и калиткой, Катя очутилась на посыпанной гравием дорожке, ведущей прямо к дворцу. А что – и впрямь на дворец похоже! На царский дворец из детской книжки. Крыльцо высокое, по бокам его – круглые колонны. Дальше – большие резные двери с витыми ручками. Сейчас откроются, и… Как там в сказке? На золотом крыльце сидели? Царь, царевич, король, королевич? А может, какой-нибудь дворецкий в ливрее навстречу ей выйдет?

– Эй, кто там? – донесся откуда-то сбоку женский недовольный голос, и она обернулась на него испуганно.

Тяжело заколыхался разросшийся куст «золотых шаров», гордо дернули головами бордовые георгины, возвещая о приближении обладательницы недовольного голоса. Как показалось Кате – тети-Нюриного. Точно, она таки не ошиблась – вот она, собственной персоной. Мамина троюродная сестра, самая богатая женщина в городе. Хотя, если судить по внешнему виду, тетка скорее на бомжиху смахивает. Халатец какой-то драный на себя напялила, панамка на голове дореволюционная. А на ногах-то, господи, – галоши! Вот вам и сказка – на золотом крыльце сидели…

– Ты кто? – сердито спросила тетя Нюра, поднимая отвисший на глаза край то ли шляпы, то ли панамки. – Чего тебе здесь надо?

– Теть Нюр, это же я, Катя Русанова… Вы меня не узнали, что ли?

– Да хрен вас теперь, девок молодых, разберет, вы все на одно лицо… Ты Аськина дочка, что ли?

– Да. Я самая.

– А чего пришла?

– Так… Я не знаю… Просто вас проведать… Мы ж родня все-таки. Вы приглашение на свадьбу получили?

– Да получила, получила я ваше приглашение. Значит, Аська свою старшую наконец замуж пристраивает. Ишь, изловчилась как-то. Молодец. А кто жених?

– Да я сама его еще не видела, теть Нюр.

– А чего так? – с удивлением проговорила тетя Нюся.

– Я недавно только приехала. И сразу на работу вышла.

– И где работаешь?

– В детдоме.

– Ишь ты, в детдоме… А как ты туда попала? Сама, что ль, на такое дело решилась?

– Нет. Мама пристроила.

– А… Просто для зарплаты, значит. А я думала…

– Я и сама поначалу думала, что для зарплаты. Не сидеть же у родителей на шее? А потом, знаете, зацепило как-то… Хотя рано об этом говорить. Может, и не зацепило по-настоящему. Не знаю еще.

– А это и хорошо, что не знаешь. В таком деле нельзя напролом все решать. Стяжание духа – это большой грех, между прочим. Будешь стяжать – навредишь только. А ты, я вижу, хорошая девка, душой честная. Молодец… Ну что ж, проходи в дом, раз пришла. А я тут садом занялась, многолетники решила в другое место пересадить. Ты иди, иди, я сейчас…

Тетя Нюра шагнула в сторону от дорожки, и снова трепетно колыхнулся куст «золотых шаров», скрывая за собой свою хозяйку. Катя нерешительно поднялась на крыльцо, провела ладошкой по гладкому мрамору колонны, подошла к закрытым дверям, взялась рукой за витую ручку. Но зайти не решилась. Отступила на шаг, обернулась, поискала глазами тетку. Отсюда, с высокого крыльца, открывалась вся панорама сада, явно не избалованного заботой ландшафтного дизайнера. То есть, похоже, его и отродясь тут не бывало. Хотя цветов на участке, как показалось Кате, было великое множество, и росли они в буйном самостийном беспорядке по принципу – куда хозяйская рука-владыка приткнет. Правда, настоящего цветения уже не наблюдалось – так, отблески бывшей роскоши. Вон что-то сиреневое, пушистое, явно благородное проглядывает, вон белое с желтыми крапинками, а рядом плебейки-мальвы к небу тянутся вместе с наглыми молодцами-гладиолусами. И георгины, и разноцветье астр, и кусты какие-то… О, а это уж совсем интересная картина – тетя Нюра в земле копается, согнув мощный стан и тяжело расставив ноги в галошах. Очень интересная картина. Называется – самая богатая женщина города за работой в саду. Хотя – нет, лица-то ее не видно. Картина будет называться – мощный зад самой богатой женщины, обтянутый сатиновой тканью в красных и желтых розочках. И про галоши, про галоши, пожалуйста, не забудьте, уважаемый потенциальный художник!

Наверное, подувший с крыльца ветер донес-таки трусоватую Катину насмешливость до раскорячившейся в трудах тети Нюры, и она, повернув голову, распрямилась со стоном, прогнулась назад, схватившись за поясницу. Потоптавшись неуклюже на месте и оглядев недоделанную работу, махнула рукой, развернулась, медленно потопала к крыльцу.

– Ну, ты чего в дом не заходишь? – недовольно спросила, тяжело поднимаясь по ступеням.

– Так неудобно как-то… – пожала плечами Катя.

– А чего неудобно-то? Чай, не воровать пришла? Ну, пойдем, пойдем… Иди сразу на кухню, это направо будет. А налево – не ходи, там у меня не прибрано.

Кухня в доме у тети Нюры оказалась огромной. Да и не кухня это была – столовая скорее. Надо же, архитектор таки не совсем уж плохим оказался, даже столовую предусмотрел. Хотел, наверное, чтобы хозяин красиво обедал, а не «резал кроликов в ванной», как говорил профессор Преображенский.

– Кормить тебя не буду, я отобедала уже, – садясь за стол, сказала, как отрубила, тетя Нюра. – Если чаю хочешь, вон чайник на столе, сама включай. А угощенье к чаю вон из того холодильника возьми – я его аккурат для гостей держу. Там всякая копченая еда есть, для здоровья вредная. Я такое не ем, я щи люблю простые, деревенские. Хозяйничай давай, не стесняйся.

– Спасибо, теть Нюр, только я ничего не хочу. Я тоже недавно обедала.

– Ну, тогда говори, зачем пришла. Мать, что ли, послала?

– Нет, что вы, я сама…

– Не ври. Чего я, не вижу, что ль, как мнешься. Больно тебе надо к старой тетке в такую даль через весь город тащиться? Точно ведь мать послала! Я ее знаю, она просто так ничего не делает.

– Теть Нюр, а вы на свадьбу к моей сестре придете?

– Да собираюсь. Отчего ж не прийти, коли родня обо мне вспомнила. И подарок готовлю. Да только не тот, который твоя мать от меня ожидает. Хочешь, покажу?

– А можно?

– Что ж, пойдем…

Тяжело поднявшись со стула, тетка махнула рукой – следуй за мной. Пройдя через большой холл, заставленный цветочными горшками, они оказались в просторной гостиной, где тоже все было очень странно устроено. Большой сводчатый потолок, огромный камин, исполненный в старинном духе, цветная мозаика оконных стекол уже сами по себе предполагали «дворцовый» стиль помещения, и потому в него с трудом вписывалась довольно легкомысленная комфортная современность, состоящая из предметов, которые можно встретить в любой самой заурядной гостиной. Были тут и пухлый диван, заботливо накрытый потертым плюшевым покрывалом, и какие-то креслица, тоже прячущие свою обивку под невразумительными тряпицами, и огромный телевизор, высоко стоящий на причудливом то ли столе, то ли комоде. Ступив на ковер, Катя тут же пугливо отпрыгнула в сторону, слишком уж странно зашуршал он под ногами.

– Да ничего, ступай, не бойся! Это я его полиэтиленовой пленкой обернула, чтобы не стаптывался, – заботливо пояснила ей тетя Нюся, – никак не могу, понимаешь ли, от старых привычек избавиться. Вещи-то все дорогие, а я с детства бережливости учена была. Смешно, да? Все купить могу, любую вещь, самую дорогую, а пользовать ее боюсь… Вишь, даже диван с креслами в тряпки спрятала. Там обивка английская, шелковая. Жуть какая дорогая. Ну, чего встала? Иди сюда…

Она махнула ей откуда-то из-за угла, и Катя нерешительно заскользила по ковру, чувствуя, как проваливаются через пленку ступни в его ворсистую «дорогую» мягкость. Там, в углу, за камином, примостилось совсем уж непонятное сооружение – что-то вроде торчащей из стены балки с подвешенным на ней непонятным цветастым предметом. Катя присмотрелась – гобелен, что ли? Тогда почему он висит на этой балке? Может, проветривается?

Именно к этому предмету и направила свои стопы тетя Нюра. Подойдя, погладила его по шершавой нитяной поверхности, проговорила с гордостью:

– Вот он, мой свадебный подарок, смотри… Красиво, правда?

– Да, очень красиво… – недоверчиво закивала головой Катя. – А что это, теть Нюр?

– Так не видишь, что ли? Ковер это. Ручной работы. Моей то есть работы. Как приглашение на свадьбу получила, так и сижу над ним целыми днями. Все пальцы себе исколола. Смотри, какая изнанка гладкая, ни одного узелка!

Живо нагнувшись, тетя Нюра отвела край ковра в сторону, провела ладонью по изнанке, с гордостью демонстрируя качество сделанной своими руками работы, и Кате вновь пришлось вежливо потрясти головой, выражая свое изумленное одобрение. На краешке этого изумления трепыхнулась, однако, беспокойная картинка из ближайшего будущего – как всю эту расчудесную ручную работу мама воспримет в качестве ожидаемого свадебного подарка?

– А мать, поди, денег от меня ждет, ага? – словно разглядев эту картинку, не без некоторого злорадства в голосе спросила тетя Нюра.

– Да нет, что вы… Она ничего такого…

– Да ладно, не ври, знаю я. Ждет, конечно. Все от меня только денег ждут, я знаю… Любить никто не хочет, а денег ждут.

– Теть Нюр…

– И не говори мне ничего, Екатерина, не надо. Я ж не дура, я все понимаю. И то прекрасно понимаю, что молодым после свадьбы где-то жить надо. Чай, в родительской квартире им тесновато покажется. Так ведь?

– Ну… Да…

– И они от меня ключиков на тарелочке ждут?

– Я не знаю… То есть… Ой, я правда не знаю… – опустила в пол красное от неловкости лицо Катя.

– Что ж, понятно. А тебя, значит, мать ко мне парламентером отправила. Вроде того – чего эта богатая дура о себе думает? У нее, мол, денег, как земли в огороде, а мы тут голову ломаем. А только знаешь, что, Катерина? Ты матери от меня вместо ключиков вот это покажи!

Фига из пухлых теткиных пальцев получилась довольно внушительная, но выставлена была, как успела заметить Катя, без особого энтузиазма. Не хватило на эту фигу у тети Нюры нужной злобной энергетики, наверное. Вялая получилась фига, совсем неагрессивная. Даже отпрянуть от нее не потянуло.

– Только не думай, что я это от жадности! Мне денег не жалко, на черта они мне сдались, эти деньги. Мне, знаешь, просто за себя обидно… Любить – не любят, а денег им подавай… А вот тут… – похлопала она по вышитому узору ковра, – вот тут вся моя настоящая любовь и есть… Тут вся моя душа вложена, если хочешь. Людмилка, невеста ваша, повесит ковер на стену, и будет моя душа с ней через ковер жить… А, да что там…

Лицо ее вдруг плаксиво скривилось, дрогнуло, но тут же и вернулось в прежнее состояние. Опомнилось будто. Наверное, не могла себе тетя Нюра позволить таких слезных слабостей. Наверное, статус обязывал.

– У меня ведь, Катерина, родни всегда было – раз-два, и обчелся. А уж когда Аркадий меня бросил – так вообще со мной никто знаться не пожелал. Особенно мать твоя, тут же от меня отвернулась.

– Она очень сожалеет об этом, теть Нюр…

– Так оно конечно, что сожалеет! Теперь-то чего не посожалеть? А когда я на одну медсестринскую зарплату мыкалась, чего она сожалением до меня не снизошла? Знаешь, как обидно было? Все, все на меня тогда будто плюнули, будто я прокаженная какая была. А сейчас, поди ж ты, отбою от родственников нет! Мне-то что, мне и вправду не жалко! А с другой стороны – я обязана, что ль? Никто ж просто так не зайдет, про здоровье не спросит, чаев не попьет. Всем только – дай. И того не понимают, что деньгами пустоту в сердце не заткнешь. Никто просто так, без денег, любить не хочет. Да и не умеет, наверное. Куда мы ее растеряли, любовь обыкновенную, некупленую… Кто знает…

– Да, действительно, – куда? – тихим эхом откликнулась Катя, и тетка глянула на нее удивленно. – Никто этого не знает, теть Нюр. Я и сама часто этим вопросом задаюсь.

– Да где тебе, молодая ты еще! Ты мне лучше вот что скажи… Только честно! Как думаешь, мой подарок вашей невесте понравится? Увидит она, что там вся душа моя вложена? Иль она тоже денег от меня хочет?

– Честно? Не знаю, теть Нюр.

– Ладно, понятно… Не понравится, значит. А денег все равно не дам! Пусть лучше душу мою разглядывает вместо денег. Ладно, чего мы тут… Пойдем, что ль, на кухню? У меня где-то наливочка домашняя припасена была, выпьем по рюмочке. Расстроила ты меня, Катерина.

– Да чем, теть Нюр?

– Не знаю я, чем! А хочешь, тетрадочку со стихами покажу? Я ведь стихи пишу…

– Стихи?!

– Ну да. Чего удивляешься-то? Я ж одна живу, порой такие мысли красивые да грустные в голову приходят… Вот и корябаю понемножку. Уж на целую книжку накорябала. Издать вот думаю. За свой счет, разумеется. Ну что, послушаешь?

– Конечно. С удовольствием, теть Нюр.

Чтение стихов и распитие «по рюмочке» затянулось надолго. Стихи были, конечно, так себе, корявые, девчачьи какие-то. Про закаты да рассветы, про тоску одиночества. Наверное, потуги тети-Нюриного самовыражения ничего, кроме насмешливой улыбки, и вызвать не могли, но Кате отчего-то совсем не хотелось улыбаться. Даже про себя – не хотелось. Все вертелась в голове сказанная теткой фраза про любовь «обыкновенную, некупленую». И потом тоже вертелась, когда домой шла. Под вечер уже.

А вечер был хорош – теплый, дымчатый. Природа застыла в безветрии, оберегая трепетный остаток лета, словно боялась вдохнуть лишний раз. Редкие опадающие листья ложились на землю крадучись, неприкаянно, словно на цыпочках. Наверное, им стыдно было за свою осеннюю торопливость. Извините, мол, конечно, но что делать – приспичило. От наступающей осени все равно никуда не уйдешь.

Домой вовсе идти не хотелось, и Катя пристроилась на скамеечке в собственном дворе, под рябинами. Протянула руку, сорвала несколько ягод, сунула в рот. Терпкая горечь обожгла горло, но показалась совсем не противной. Не горше душевной.

Подняв глаза, она нашла окно родительской спальни, выходящее аккурат на эту часть двора. Окно было то розовым, то чуть голубым – светлый тюль отражал сполохи включенного телевизора. Вот мама подошла, отвела портьеру, глянула на улицу. Только странно как-то глянула – будто вверх, в небо. И коротко провела ладонями по щекам. Чего это она? Плачет, что ли? А вот и отцовское лицо рядом появилось. Губы шевелятся, говорит что-то. Странно – чего это он в такую пору дома… Рановато для него вроде, еще десяти часов нет. Может, случилось что?

Выбравшись из рябинового укрытия, Катя медленно двинулась к подъезду, заранее сообразив на лице приветливую улыбку – надо ж не забыть с кумушками на скамейке раскланяться. Так их с Милкой мама с детства учила – чтоб на лице всегда для кумушек радостная приветливость была. Чтоб лишних разговоров не возбуждать. Пройдешь мимо них с угрюмостью – и тут же наделают выводов, наворотят предположений, потом они покатятся дальше, как снежный ком…

Мамин громкий плач она услышала еще на лестничной площадке и торопливо сунула ключ в замочную скважину – господи, неужели и впрямь что-то случилось? Чтобы мама – вдруг плакала… Она и плакать-то не умеет. Не плач у нее получается, а короткие возгласы на тонкой, но грубой ноте – ы-ы-ы, ы-ы-ы, ы-ы-ы!

В прихожей она столкнулась нос к носу с отцом – тот одевался, не попадая руками в рукава куртки. Вид у него был совершенно несчастный – лицо красное, в глазах застыла виноватая боль. Но было, она это совершенно отчетливо увидела, и еще что-то в его глазах. Что-то вроде злого отчаяния. Такое выражение глаз бывает у человека, готового махнуть на все рукой и прокричать громко, на весь белый свет – а ну вас всех к черту, пропадите вы все пропадом, вместе взятые!

– Пап, что случилось? – тихо прошептала она, пугливо прижав руки к груди.

Он ничего не ответил. Махнул рукой, шагнул за дверь, торопливо понесся вниз, прыгая через две ступеньки. Скинув туфли, Катя пошла на звук маминых рыданий, остановилась нерешительно в дверях гостиной. Мама сидела на диване, закрыв лицо руками и странно выгнув спину, будто хотела завалиться назад, на подушки. Сквозь сомкнутые ладони бесконечно неслось надрывное, рвущее душу короткое «ы» – казалось, еще немного, и оно перейдет наконец в настоящее слезное рыдание, правильное, человеческое. Хотя – кто возьмет на себя смелость судить о рыданиях, правильные они или нет? Кто как умеет, так и плачет. Тем более, если вообще не умеет.

– Мам… Ты чего? – пролепетала Катя, садясь на самый краешек дивана. Не рядом с мамой, а чуть в отдалении.

– Ой, доченька…

Катя даже и предположить не могла, что произойдет в следующий момент. По крайней мере, уж точно такого не ожидала. Мама, обмякнув всем телом, вдруг рухнула лицом ей в колени, заколыхалась в тяжелой слезной судороге. От страха, от неожиданности Катя перестала дышать, сидела как истукан, тупо разглядывая материнский затылок с кудельками химической завивки – жалкий, мелко подрагивающий. Ее и впрямь будто сковало изумлением – что надо делать-то? А другие в таких случаях что делают? По голове, что ли, надо маму погладить? Надо, наверное, но боязно как-то. А если больше сказать – неприятно. Сколько она себя помнила, не приветствовалось у них в семье понятие тактильности как таковое. И мало того что не приветствовалось – даже насмешкам всегда подвергалось. Никто никого не целовал при встречах, при прощаниях. Не обнимал, не припадал, в глаза не заглядывал, не шептал глупостей на ушко. Все это жеманством считалось, глупым сюсюканьем. И вот теперь – нате, пожалуйста. Как хотите, а действуйте, дорогая дочь, ищите в себе жеманство и сюсюканье.

Подняв руку, Катя смиренно возложила холодную ладонь на материнский затылок. Ощутив под ладонью тщедушие слабых куделек, прислушалась к себе – никакой жалости внутри не ощущалось. По-прежнему было боязно и неприятно. Стыдно, больно это осознавать, но неприятно, черт возьми! Чувствовать под рукой горячий дрожащий материнский затылок – неприятно! И в то же время нельзя, нельзя, чтобы мама сейчас догадалась, как ей неприятно…

– Мам, ну не надо, не плачь! – пропищала она испуганно, сама не узнавая своего голоса.

Мать вдруг и впрямь перестала плакать, будто почуяла исходящую от Катиной ладони тщательно сокрытую перепуганную неприязнь. Резко села, отерла слезы с лица, вздохнула длинно. Упав спиной в диванные подушки, проговорила обиженно:

– Нет, Кать, как он мог… Я же просила, и он мне обещал, понимаешь? Он обещал, он слово дал! А теперь чего уж, теперь точно разговоры пойдут…

– Да что случилось-то, мам?

– А то и случилось, что отец твой любовницу себе завел! Представляешь? Мой муж – и любовницу! И даже более того – беременную любовницу! Сегодня на глазах у всего города повез ее в роддом. Сам в приемный покой отвел, сам вещи забрал… Мне заведующая сразу на работу позвонила, рассказала все, и с таким удовольствием, главное! Я от стыда прям не знала, куда деться. Теперь позору не оберешься. Нет, ведь просила его, по-хорошему просила, не выводи на люди свой блуд! У тебя семья, у тебя дети! У тебя у дочери свадьба, в конце концов! А он… Ты только Милочке ничего не говори, ладно?

– Хорошо. Я не скажу. Мам… А он что, от нас уйдет, да?

– Нет. Не уйдет. Не посмеет. Надеюсь, не совсем перед семьей стыд потерял. Ты знаешь, я даже на уступки ему пошла – пусть и дальше бегает к этой своей… если уж так приспичило. Ничего, я стерплю. И не такое в жизни терпела. Но семью разрушать – не дам.

– Мам, а может… Раз уж так получилось…

Договорить ей мать не дала – резко повернулась, глянула в лицо с такой гневной болью в глазах, что Катя осеклась на полуслове и замолчала, опустив голову. Но сказать ничего гневного мама ей не успела – в прихожей хлопнула входная дверь, и обе они вздрогнули как по команде. Высвободившись из диванных подушек, мать напряженно выпрямила спину и, сурово поджав губы, проговорила торопливо:

– Не подавай виду, что ты все знаешь… Иди, я сама с ним поговорю…

– Мам, да это не отец, это Милка пришла, наверное. Только она так дверью хлопает…

– И Милочке ничего не говори, поняла? Не надо ей знать, у нее и без того психика неустойчивая…

– Чего это вы тут? – нарисовалась в дверях гостиной Милка, окинув их быстрым взглядом.

– Да так, сидим вот… Хлопоты свадебные обсуждаем… – с нарочитой жизнерадостностью объявила мама, снова откидываясь на подушки, – всего один день остался, а у нас еще, как говорится, и конь не валялся. Ты знаешь, Милочка, я тут прикинула кое-что и решила – не будем для свадебного кортежа машины заказывать. Дорого. На работе договорюсь, на наших, на служебных, поедете. Для загса две «Волги» возьмем и одну «Газель». В одной «Волге» жених с невестой и свидетели поедут, в другой – мы с папой и Катя. А все гости в «Газели» как-нибудь поместятся.

– Мам, а мы со Стасом решили без свидетелей обойтись, – быстро проговорила Милка, садясь на диван рядом с Катей, – Сейчас так можно, я узнавала. Все так делают.

– Нет, погоди… Как это – без свидетелей? Что это еще за новшество? Ты же знаешь, не люблю я никаких отступлений от правил! Еще скажи, что ты без фаты регистрироваться пойдешь!

– Но, мам…

– Не спорь со мной, Мила! Прошу тебя, не спорь! Пусть будет все, как у нормальных людей! И слышать ничего не хочу! Да я уже и ленты для свидетелей заказала, очень красивые, с золотым тиснением по краю и двумя кольцами! Кстати, завтра надо будет их у портнихи забрать…

– О господи… – только и вздохнула Милка, поднимаясь с дивана и направляясь к дверям гостиной. – Делайте вы, что хотите, я в этом уже не участвую… Спать лучше пойду, голова болит.

– Иди, иди, милая. Мы тут с Катюшей еще побеседуем, – ласково проводила ее в спину мать.

После ухода Милки они посидели минуту в молчании. Глянув в темное окно, мама вздохнула, произнесла тоскливо:

– Голова у нее болит, надо же. Если б она знала, как у меня голова от хлопот болит… Хочется же все достойно сделать, по высшему разряду. Сижу, каждую копейку выгадываю. С заведующей кафе договорилась – денег за аренду обещала не брать. И меню так организовать, чтобы недорого было, но достойно. А что делать – мы с отцом больших денег не зарабатываем. И взятки я не беру, как некоторые. Деньги, деньги, все в проклятые деньги нынче упирается. Ой, кстати! – вдруг оживилась она, снова поднявшись из подушек. – Я же забыла тебя спросить! Ты как, у Нюси была сегодня?

– Была, мам.

– Ну? И как она тебя приняла?

– Да нормально.

– Господи, да не тяни резину, доченька! Ты ей намекнула про квартиру для Милки?

– Намекнула, мам.

– И что?

– Ничего. Она ей в подарок ковер вышивает.

– Не поняла… Какой ковер?

– Обыкновенный. Ручной работы. Как получила приглашение на свадьбу, так и вышивает с утра до ночи.

– Вот идиотка… Она что, издевается надо мной, что ли? А денег, значит, на хороший подарок пожалела? Вот жадина, а?

– Нет, мам, она не жадина. Тут другое…

– Ой, да ладно, спорить она со мной будет! Жадина, она и есть жадина. Так и помрет на своих деньжищах как собака на сене. Всех, всех деньги портят, всех до единого… Не зря в народе говорят – если родственник разбогател, с ним надо знакомиться заново, как будто он только-только с луны упал. Эх, Нюська, Нюська… Такая простая раньше была, мне в рот смотрела, а теперь и на драной козе не подъедешь… Тьфу! Расстроила ты меня, доченька. Ладно, спать пойду. Завтра тяжелый день предстоит…

Держась за поясницу, мама тяжело поднялась с дивана, протопала на отекших ногах к дверям гостиной. Обернувшись, глянула на Катю так, будто хотела сказать что-то важное, но передумала, лишь слабо махнула рукой в сторону кухни:

– Там в холодильнике суп есть, ты ж не ужинала… И посуду помой, ладно?

– Да, мам. Я помою. Иди ложись.

Через час, повозившись на кухне с посудой и приняв душ, Катя на цыпочках зашла в детскую. Милка спала, свернувшись калачиком под одеялом, сопела совсем по-детски. Милка, Милка, маленький взъерошенный воробушек. Бедная сестрица. И невеста – без места…

* * *

– Катя, у меня аврал, я ничего не успеваю! Я всю ночь практически глаз не сомкнула, Катя! Сегодня последний день, а я ничего, ничего с этой свадьбой не успеваю!

Мамин голос в трубке захлебывался, переливался на одной непрерывной ноте, как припев популярной песни, которая, если привяжется, то звучит и звучит в голове без пауз и перерывов. Из песни, как говорится, слова не выкинешь, и с маминым монологом та же история – лишнего слова не вставишь. Спрашивается – и зачем надо было мобильник из сумки хватать? Лежал бы там себе, захлебывался тревожными звонками.

– …Так что давай, подключайся, доченька! Иди сейчас домой, буди Милку и дуйте с ней в магазин. Купите там куклу, шары, ленточки всякие…

– Какую куклу, мам? – прорвалась удивленным возгласом через ее словесный поток Катя. – Зачем куклу-то?

– О господи… Да как это – зачем? На капот свадебной машины всегда куклу в белом платье привязывают. Не видела, что ли? Я же вчера говорила тебе, что с машинами на работе договорюсь! Говорила?

– Ну да…

– А кто эти машины, по-твоему, наряжать будет? Я ж об этом совсем не подумала!

– Так вообще-то подружкам невесты положено… Или друзьям жениха…

– Ой, да какие еще подружки! Знаю я этих Милкиных подружек! Не говори глупости, дочка! Давай, давай, соображай быстрее!

– Хорошо, мам. Я схожу.

– Ага, ага… А потом, Катюш, ты еще к тамаде обязательно зайди. Она в пятиэтажке напротив живет, во втором подъезде, третий этаж, как зайдешь, направо. Ее Тамарой зовут.

– А к тамаде зачем?

– Да надо у нее сценарий посмотреть, чтоб там никаких вольностей да пошлостей не было. Возьми сценарий, прочитай его внимательно. А то знаю я эту Тамару… Одно в ней хорошо, что берет недорого, а то бы ни за что с ней не связалась.

– А это удобно, мам? Как ты меня представляешь в роли строгого цензора?

– Ой, доченька! Давай хоть ты не будешь сегодня капризничать! Нет у нас времени на капризы, до свадьбы один день остался! Бери руки в ноги – и за работу!

– Я вообще-то и без того на работе, мам…

– Так отпросись!

– Неудобно. Вчера я с обеда ушла, сегодня вообще с утра убегу…

– Ну и что? Перед кем тебе неудобно? Чего тебе там, детей крестить? Все равно ж у тебя это место – временное. Ну хочешь, я сама сейчас Алене позвоню?

– Нет, – испугалась Катя. – Не надо. Я лучше сама.

– Хорошо. Сама так сама. Давай, давай, доченька, шевелись… Я позвоню тебе попозже.

Алена Алексеевна лишь вяло кивнула, выслушав ее «неудобную» просьбу, и тут же уткнулась в разложенные на столе бумаги. Катя чертыхнулась про себя – у человека забот полон рот, а она пристает со своими проблемами. И ладно бы еще со своими! Свадьба-то, в конце концов, Милкина!

Сама Милка, как она и предполагала, впрочем, отнеслась к маминым поручениям наплевательски. То есть вызверилась по полной программе – и по кукле на капоте матюком прошлась, и по ленточкам с шариками. Пришлось Кате идти в магазин одной. А что делать? Хорошо, хоть продавщицы попались понимающие, подобрали ей роскошную куколку со всеми атрибутами – в белом платьице, фате и личиком беззаботно счастливым. Даже присоветовали, как ее правильно к капоту привязать.

С тамадой получилось все гораздо сложнее. Как-то сразу процедура проверки сценария не задалась. Да и сама тамада Катю разочаровала с первого же взгляда – ею оказалась тетенька с довольно жестким лицом и редкими волосами цвета фуксии, к тому же глубоко пенсионного возраста. Когда Катя изложила ей свою просьбу, лицо у тетеньки стало еще жестче, оплывшие плечи дернулись вверх недовольно.

– Хм… А вы таки всерьез думаете, что я на каждую свадьбу отдельный сценарий пишу? Мне что, таки больше делать нечего? – окинула ее Тамара недовольным взглядом.

– Да нет, я ничего такого не думаю, что вы… – по своей привычке принялась оправдываться Катя. – Просто меня мама попросила сценарий почитать…

– Ах, так это ваша мама попросила? Ну, так бы сразу и сказали… – тут же изменила тон Тамара. – Тогда конечно… Да вы проходите в комнату, деточка, проходите…

Неожиданно легко развернувшись, тамада по имени Тамара взмахнула ладошкой, приглашая Катю за собой, озорно улыбнулась и даже потрясла ядовитого цвета кудельками, демонстрируя таким образом уважение к Катиной маме.

Усадив девушку на диван в небольшой гостиной, присела в кресло напротив, принялась оглядывать так, будто примерялась, с какого боку облизать незваную гостью.

– Какая симпатичная дочечка у Анастасии Васильевны выросла, надо же! А вы – которая младшенькая, да?

– Да. Я младшая, – невольно поежилась под ее сладко приторным взглядом Катя. – Вы извините, у меня времени очень мало… Можно, я сценарий посмотрю?

– Да какой же такой сценарий, деточка? Нету у меня никакого сценария и отродясь не бывало. Это вы, молодые, сейчас на бумажках все пишете, а мы чего, мы – по старинке… Да и чего там писать, скажи на милость? Я сто двадцать свадеб да столько же юбилеев провела, и нигде ничего не писала. Не знаю, не знаю… Вроде все довольны были… А чего ваша мамочка вдруг так обеспокоилась?

– Да ничем она не обеспокоилась, что вы. Просто просила посмотреть сценарий, и все.

– Ну, не знаю… На те деньги, что я с вашей мамой договорилась, еще и сценарий на блюдечке подать надо? Я ж копейки с нее возьму, чисто символические! Мой внучок собирается продуктовую лавку открыть, ему там какой-то санитарный сертификат позарез нужен. Ну, вот я и… Только это строго между нами, деточка! Поняли? А сценария у меня никакого нет…

– Ну, хорошо, пусть будет так, – попыталась скрыть за вежливой улыбкой свое смятение Катя и начала подниматься с дивана. – Тогда я пойду, извините…

– Э, нет, погодите! – выставила пухлую ладошку перед ее лицом предприимчивая тетенька-тамада. – Нет, это что же получается? Вы так и уйдете, мамочкину просьбу не выполнив?

– Но… Как же я ее выполню, по-вашему?

– Да очень даже просто. Мамочка спросит, а вы скажете – хороший, мол, у Тамары сценарий. Просто замечательно-исключительный. Просто лучше уж и некуда. И мамочка будет довольна, и вам хорошо, и мне тоже.

– Ага? Всех обманем, значит?

– И-и-и, деточка… Не надо таких громких слов, не стоит овчинка выделки. Есть сценарий, нет сценария – все одно свадьба как надо пройдет. А люди кругом, деточка, только на обманах и выживают. Всем чего-то друг от друга надо – кому свадьбу, кому сертификат… Мамочка ваша, например, уже много лет на своем месте сидит, взяток не берет, заслуженным уважением пользуется, а мимо обмана все равно не проскакивает. Всем как-то жить нужно, деточка. Ну что, схитрим немного, чтобы маму не огорчать?

– Скажите, а у вас дети есть? – вдруг ни с того ни сего спросила Катя, подняв на собеседницу грустные глаза.

– Да есть, есть, конечно, куда ж от них денешься… – вяло и не менее грустно махнула ладошкой пожилая женщина. – И дети есть, и внуки есть… Потому и приходится на свадьбах да на юбилеях козой прыгать, чтобы копейку заработать да их поддержать как-то. Времена нынче трудные, а внуков учить надо, потом к месту пристраивать. Моим детям самим и не справиться. Знаете, как сейчас говорят? Что ж это, мол, за родители, которые собственных детей до пенсии не доведут? Смешно, правда? Вроде того – вывел ребенка на пенсию, и помирать можно…

– Значит, вы их любите, своих детей?

– А то! Вишь, как из штанов выпрыгиваю. Раз помогаю, то и люблю, значит.

– А они вас?

– Да кто его знает, деточка? Любят, наверное. Не знаю. Родители – это ж вроде как отработанный материал. Жизнь вперед идет, им своих детей любить надо. На всех любви не напасешься. Да мне шибко и не надо, лишь бы у них все хорошо было. Ну что, выручишь меня с этим, со сценарием-то, будь он неладен?

– Да уж, действительно – будь он неладен…

– Ага! А насчет свадьбы – уж не сомневайся. Уж расстараюсь, как могу. Все довольны останутся.

– Да я и не сомневаюсь, что вы…

– Ну, и спасибо на добром слове, деточка.

– Это вам спасибо.

– А мне-то за что?

– Да так… – улыбнулась Катя. – Просто спасибо, и все. До свидания. Пойду я.

– Ну, с богом. Завтра увидимся, значит.

– Да. Завтра увидимся…

Выйдя на улицу, Катя медленно побрела в сторону дома, будто боясь расплескать странное ощущение, поселившееся внутри после услышанных нечаянных откровений. Как эта тетка себя лихо пригвоздила – отработанный материал, главное… А самое интересное – вполне осознанно пригвоздила. То есть что это получается? Выходит, родители вовсе и не претендуют на любовь своих детей? Так, что ли? Может, и мама – не претендует? И вполне закономерно осознает, что они с Милкой ее не любят, но вслух об этом не говорит? Пойти, что ли, с Милкой обсудить это неожиданное открытие? Хотя лучше не стоит. Лучше ее сейчас вообще не трогать. И без того слишком нервная.

– Ну что, все мамины поручения выполнила, послушная наша? – выглянуло из кухни сморщенное в язвительной усмешке Милкино лицо, когда Катя вошла в квартиру, – красивую куколку купила, да? А про ленточки с бантиками не забыла, нет?

– Нет, не забыла! – скидывая туфли с ног, сердито взглянула на нее Катя, моментально забыв о своих благих намерениях. – И хватит уже капризничать, ей-богу! Достала уже своими капризами! Могла бы и поучаствовать в этой суете! Между прочим, это ты замуж выходишь, а не я!

– А тебе завидно, да?

– Нет, мне не завидно. Просто у тебя сейчас отпуск и времени завались, а я, между прочим, с работы из-за этой ерунды отпросилась! Из-за куколок, ленточек и бантиков, как ты говоришь!

– А я тут при чем? Я тебя что, просила? Вот лично я – просила? Ты что, сама не знаешь, как мне все эти ленточки-бантики пофигу? – запричитала Милка. – Господи, кто бы знал, как меня это насилие уже достало! До самых печенок осточертело! И не ори на меня, пожалуйста! Хоть ты не ори!

– Да я не ору, Милк…

– Нет, орешь!

– Нет. Не ору. Ты извини меня, пожалуйста. Я прекрасно тебя понимаю, ты же знаешь. И про пошлую куколку все понимаю, и про ленточки… Я же тоже терплю это насилие, и ничего. Наверное, так надо.

– Кому – надо? Маме?

– Не заводись, Милк! – попросила Катя. – Не надо. Наверное, не все в нашей с тобой ситуации так ужасно, как нам кажется. Бывает и хуже. Так бывает хуже, что и верится с трудом. Помнишь, я тебе про мальчика из детдома рассказывала, про Алешу Вяткина?

– Да отстань ты от меня, идиотка блаженная! Что ты ко мне со своим мальчиком все время лезешь? Ты сдвинулась на нем, что ли? Не хочу я знать ни про какого мальчика! И вообще, не подходи ко мне больше сегодня! Никого ни видеть, ни слышать не хочу!

Промчавшись фурией по коридору, Милка так яростно хлопнула дверью в их комнату, что Катя вздрогнула и прижалась спиной к стене. Потом, будто с усилием от нее отлепившись, устало прошлепала на кухню, заглянула в холодильник. Обеда нет, это понятно. Невеста нервничает, не до того ей. Придется еще и суп варить, и котлеты жарить. Мама ж наверняка сейчас голодная придет. И тоже – нервная. И отец… Нет, скорей бы эта свадьба уже закончилась, честное слово!

* * *

Следующее утро тоже началось с переполоха – долго искали коробку с Милкиными туфлями. Нашли почему-то на антресолях. Как и зачем она туда попала, никто вопросом не задавался. Не до того было. Может, сама Милка, будучи в сердцах, ее туда и закинула, потому что терпеть не могла «мадамской» обуви на каблуках. И никогда ее не носила. Оно и понятно – будь ее воля, в кроссовках бы замуж пошла. Только не было у нее воли. Злости и раздражения – сколько угодно, а воли – не было. Вот если б наоборот…

Дом постепенно наполнялся приличествующим событию шумом и гамом. Милкины подружки развели суету в подъезде, готовясь к процедуре выкупа невесты, приехавшие из деревни родственники сиротливо слонялись из комнаты в комнату. К десяти часам пришла девушка-стилист из модного в городе салона, и Милка покорно уселась на стул, страдальчески вытянув длинную худую шею. И глаза закрыла. То есть гордо отрешилась от всего происходящего. Глянув на нее мельком, Катя усмехнулась раздраженно – нравится ей этот балаган, что ли? Зачем, спрашивается, день собственной свадьбы превращать в казнь графини Бестужевой? И не графиня ты вовсе, а всего лишь Милочка Русанова, дочка всеми уважаемой Анастасии Васильевны Русановой. А то, право слово, смешно. Похоже на фигу в кармане. Нет у тебя своей воли, так хоть злостью не распаляйся. И вообще – что во всем этом плохого-то? Все как надо, все по обычаю.

– Катюш, поди-ка сюда… – заглянула в гостиную мама, и Катя нехотя оторвала взгляд от ловких рук парикмахерши, летающих над Милкиными вольными вихрами. Кстати, вихры оказались гораздо покладистее своей хозяйки, с удовольствием вились, тянулись и начесывались, преобразуясь в довольно красивую прическу.

– Что, мам? – забежала она на кухню, с удивлением уставившись на мать, застывшую в странной задумчивости у окна. Странной, потому что в это сумасшедшее утро не было ни у кого времени ни застывать, ни задумываться.

– Кать, ты бы за отцом сходила…

– Куда? В гараж, что ли?

– Нет. Не в гараж. Я думаю, он около роддома торчит. Совсем голову потерял, идиот старый… Скоро в загс ехать, а он…

Плечи ее дернулись, как в судороге, голова чуть запрокинулась назад, но первый же вырвавшийся наружу слезный всхлип оказался и последним, потому что был придушен сильным коротким вздохом.

– Ладно, чего это я… Не время сейчас слезы лить! – обернулась мама с решительным выражением на лице. – Беги, Катюш, приведи его.

– А ты уверена, что он там? Ну, то есть… Около роддома торчит? Он же вечером рано домой пришел…

– Ну да, рано. И спать лег тоже рано. А под утро ему на мобильный позвонили, и он вроде как с ним на кухню пошел, чтобы меня разговором не будить. А я потом уснула так крепко! Просыпаюсь, а его нет… Ой, Катя, чует мое сердце неладное! Если не придет, что будем людям объяснять? Куда отец невесты делся? Беги давай, Кать, приведи его…

– Хорошо, мам. Я сбегаю, посмотрю. Только ты не плачь.

– Да не плачу я! До слез ли мне… Господи – за что такой позор на мою голову? Совсем рассудок потерял, идиот. Да как он посмел – в день свадьбы дочери…

Развернувшись, Катя мигом пролетела в прихожую, сунула ноги в первую попавшуюся на глаза обувку, выскочила за дверь. Бабульки на скамеечке у подъезда уже заняли свои места для просмотра предстоящего действа. А что – действо и впрямь обещало быть завлекательным. Вечно джинсовая вихрастая Милка – в свадебном прикиде! Когда еще такое увидишь?

Первой попавшейся обувкой оказались мамины растоптанные шлепанцы, и бежать вдоль по улице оказалось не совсем удобно. Да и узкое нарядное платье для быстрого бега была совсем не приспособлено. Прохожие оглядывались – очень удивлялись, наверное. Бежит, запыхавшись, разряженная девица, а на ногах – домашние шлепанцы. И не куда-нибудь бежит, а в роддом.

Отца она увидела еще издали. Сидел на скамеечке, согнув спину и уперев локти в колени, как мученик в ожидании смертной казни. Даже голову не повернул, когда Катя, изнемогши от быстрого бега, плюхнулась рядом с ним на скамейку.

– Пап… Ну ты чего тут? Пора уже в загс ехать… Пойдем домой, пап!

– Катюш, я не могу…

– То есть как – не можешь?! Ты что?

– Я боюсь, доченька… Я уйду – а она там умрет…

– Почему умрет? С ней что-то случилось, да?

– Ой, не знаю… Не знаю я! И врачи ничего не говорят! Схватки начались в четыре часа утра, а сейчас уже – десять! Что делать-то, Кать? Что делать? А вдруг она умрет?

– О господи, пап, – с облегчением выдохнула Катя. – Я уж и впрямь подумала – что-то страшное случилось.

– А разве нет?

Он, наконец, поднял на Катю глаза – безумные от пережитого страха. Глаза, просящие надежды. А может, и жалости к себе, эту надежду просящему. Катя лишь сглотнула с трудом – не было сейчас в ней никакой жалости, хоть убей. Ревность – была, а жалости не было. А еще – досада была за свою растрепанную в беготне прическу, за расплывшийся по потному лицу макияж, за весь поруганный праздничный вид, в общем. И, как ни странно, еще и мучительная обида была. За маму, за Милку…

– Пап… У тебя, между прочим, сегодня дочка замуж выходит. Твоя, родная, кровиночка. Милочкой зовут. Ты не забыл?

Наверное, он все-таки услышал что-то в ее голосе – моргнул, потер небритую щеку ладонью так, будто пощечину получил. Распрямил спину, глянул вполне осмысленно.

– Нет, что ты, я не забыл. Ты прости, Кать. Просто, понимаешь, такой страх накатил! Сижу, будто себя не помню. С места сдвинуться не могу. Прости…

– Да чего там – прости! Давай вставай, пойдем быстрее! Ничего с твоей Светланой не сделается. Все рожают, и она родит.

– Не знаю… Врачи говорят, у нее роды трудные. Не получается у них чего-то. Я боюсь, Кать!

– Слушай, пап… А можно тебя спросить? Вот скажи, а когда мама нас с Милкой рожала, ты так же всю ночь под окнами сидел?

Подняв плечи вверх, он глянул на нее удивленно, и тут же тень озадаченной снисходительности пробежала по его лицу, будто вопрос прозвучал совсем уж несусветной глупостью. Так смотрят родители на малыша, осмелившегося по наивности спросить, откуда дети берутся.

– Да я теперь и не помню, Катюш… Нет, кажется, не сидел. А почему ты спросила?

– Да так. Просто любопытно стало. Мне мама однажды рассказывала, что у нее тоже роды были трудные. Милку так вообще восемнадцать часов рожала.

– Что ты сравниваешь, Кать? Это же – мама! Она сильная, она все может. Я думаю, она б и не захотела, чтобы я около роддома торчал.

– Да откуда ты знаешь! Ладно, пойдем уже, хватит философствовать. Пойдем быстрее!

К дому она тащила его почти волоком. Когда шли по двору мимо бабулек, услышала за спиной их возбужденный шепоток:

– Глянь, глянь, Валька-то успел уже напиться, что ли?

– Да не, он же непьющий, Валька-то. У Аськи насчет этого не забалуешь…

– Глянь, а чегой-то она в тапочках разгуливает? Говорят, Аська ее в институте выучила, а она – в тапочках… Мода, что ль, нынче такая?

Мама приняла блудного мужа, можно сказать, с рук на руки. Крепко уцепив за локоть, молча поволокла в ванную, потом отнесла туда же отцовский выходной костюм с наглаженной рубашкой и галстуком. Опять же – молча. С выражением гневливого презрения на лице.

Заглянув в гостиную, Катя ахнула, увидев Милку полностью для свадебного торжества экипированной. И не узнала. Совсем. Действительно, очень уж трудно было узнать в этой хорошенькой куколке прежнюю Милку с ее вихрами и конопушками, с ее всегда чистым, ни одним граммом косметики не облагороженным лицом и вечным небрежением к дамской гламурной одежке. Нет, правда, каким чувством стиля надо обладать, чтобы из дикого материала вытянуть столько прелести? Из переростка-тинейджерки сделать такую конфетку?

– Что, нравится? – гордо спросила девушка-стилист по имени Марина, с удовольствием наблюдая за Катиной реакцией.

– Не то слово… – только и развела руками Катя. – Милка, да ты ж у нас, как оказалось, настоящая Золушка! Дюймовочка-нимфетка! Принцесса на горошине! И стоило все эти годы такую красоту под джинсой прятать?

– Значит, стоило, – грустно усмехнулась Милка, оглядывая в зеркале свою тоненькую, сильно затянутую в корсет талию, – значит, состояние души такое было. Чего я тебе буду объяснять – сама все знаешь.

– Да ладно, Мил… Сегодня такой день! Ну, улыбнись, пожалуйста, я так за тебя рада…

Она двинулась было к сестре с объятием, да не успела. Уже слышался из-за двери девчачий восторженный визг – жених приехал. Вспомнив, что ее собственный вид после вынужденной пробежки оставляет желать лучшего, Катя порскнула в ванную, прильнула лицом к зеркалу, пытаясь привести в порядок прическу.

– Ну, чего ты там застряла? – заглянула к ней озабоченно мама. – Главное, туфли не забудь надеть, а то так и пойдешь в тапочках!

Катя оглянулась – родители стояли рядышком в узком коридорчике, плечом к плечу. Нарядные, натужно торжественные. Мама – в строгом синем платье, с ниткой черного жемчуга на полной короткой шее, отец – в сером костюме, голубой рубашке с галстуком. Уважаемые родители невесты, все честь по чести. Глянешь посторонним глазом – умиления не напасешься. И уж тем более в это умиление рожающая любовница никак не вписывается.

Шум в подъезде уже достиг своего апогея – наверное, жених таки прорвался через все расставленные для него силки и кордоны. Интересно, какой он, Милкин жених? Нет, правда, очень уж это забавно вышло, что она его до самого дня свадьбы не видела. Сестра невесты все-таки. Хотя – чего уж тут забавного? Для их семейного волюнтаризма – аккурат в самый раз. Потому что нечего лишние дружбы-знакомства разводить. Сначала женись, а остальное приложится.

Вид жениха поначалу совершенно разочаровал Катю. Маленький, щупленький, как пацан-восьмиклассник, длинные волосы собраны в куцый хвостик на затылке. И пиджак на нем сидит, как на вешалке. Сразу видно, что он такую серьезную одежду терпеть не может, кукожится в ней, как червячок на крючке. И Милкина красота, как только жених встал рядом с ней, потерялась куда-то. Исчезла изюминка той худосочной ломаной прелести, которая так ярко смотрелась бы на фоне жениха более крупного. Ну, да ладно, чего уж теперь. Какого уж бог послал. Пусть и цыплячьей породы, а все равно – жених.

Зато как трогательно этот жених сразу за Милкину ладонь ухватился! Видно, что искренне, не напоказ. И она так же – приняла его ладонь с радостью. Даже с несколько судорожной радостью. Сплели оба пальцы крепко-накрепко, как перед страшным испытанием, переглянулись коротко. Однако этот короткий перегляд, как показалось Кате, очень дорогого стоил. Вроде того – ничего, мы же с тобой сильные. Мы все это действо выдержим, пусть они сколько угодно над нами изгаляются. Так и по лестнице спускались, и до машины шли – не разжимая судорожно сплетенных пальцев. И потом, в течение всего главного «действа», тоже. И еще Катю умилило, как они перешептываются все время. Наверное, друг друга подбадривают. И как Милкино лицо за время короткого шепотка вдруг озаряется всполохом яркой улыбки. Вспыхнет – и пропадет тут же, будто ее обязательно от посторонних глаз прятать надо. Негоже, мол, нашу обоюдную искренность на всеобщее поругание выставлять.

Постепенно Катин глаз к жениху пригляделся. Показалось, что он ничего себе – обаятельный даже. А главное – похоже, у них и впрямь с Милкой любовь. А за любовь можно простить и маленький рост, и тщедушность, и даже куцый хвостик на затылке. Только вот фамилия жениховская ей не понравилась – Мышкин. Нехорошей достоевщиной сразу повеяло. Надо же – а жених-то внешним обликом и впрямь на книжного князя смахивает. Остается надеяться, что с внутренним содержанием дела получше обстоят. Хотя – ей-то какое до этого содержания дело? Лишь бы оно Милке нравилось. Будет она теперь не Русанова, а Мышкина, значит.

«Действо», однако, катилось своим чередом и обычаем. В загсе их выстроили, как полагается, по ранжиру, под Свадебный марш Мендельсона загнали всю нарядную ораву на торжественное бракосочетание. Квадратная тетка в бархатном платье оттарабанила свою проникновенную процедурную речь, как стеклянные бусы рассыпала. Под первый законный поцелуй молодых супругов мама пустила слезу, взмахнув невесть откуда появившимся синим платочком – аккурат под цвет платья. Очень трогательно получилось. Глядя на нее, скуксилась было лицом и мать жениха с красивым именем Снежана, но по-настоящему пустить слезу не решилась, видно. Наверное, платочка подходящего не припасла.

Следующим этапом «действа» был объезд всяких разных достопримечательностей. Хотя таковых в городе практически не было – так, придуманная для этой процедуры ерунда. Например, молодым следовало взобраться на высокую горку и привязать ленточки к растущей там одинокой сосне. Или навесить замок на перилах моста через реку Егорьевку, а потом ключи выбросить в воду. Полагалось еще постоять под вытянутой рукой товарища Ленина на главной городской площади, но на это решались не всякие. Времена не те. А раньше ничего, с удовольствием стояли. Говорят, даже очередь к Ленину в свадебные дни выстраивалась.

К назначенному для свадебного застолья времени торжественный кортеж прибыл в кафе. В дверях его застыла с хлебом-солью в руках Снежана и не улыбнулась даже, пока молодые показательно кусали каравай на предмет определения «кто в доме хозяин». Вообще, Снежана эта сразу Кате не показалась – слишком уж ледяная была. Лицо будто белой пылью подернутое, застывшее, и не сказать, чтобы надменное, а равнодушное скорее. И муж ее, то бишь Милкин свекор, тоже на эмоции не расщедрился. Стоял рядом как истукан. Зато мамаша его, свекровь Снежанина, рыхлая приземистая старуха, все норовила показать себя хозяйкой положения. Скорее всего, она и была в этой семье хозяйкой, и по всему видно было, что Снежану она не жалует. Бедная Милка – похоже, опять в трудную семью вляпалась. Со своими тараканами да скелетами в шкафу. Как говорится, из огня да в полымя.

А Снежанина свекровь оказалась и впрямь довольно пронырливой, несмотря на старческую полноту и неуклюжесть. Когда все гости начали усаживаться за свадебный стол, ухитрилась-таки занять местечко рядом с самой почетной гостьей – тетей Нюрой Орловой. И все норовила с ней задружить, то есть льнула и боком, и скоком, в глаза заглядывала, приветливо расплывалась в лице да тянулась запанибратски чокнуться рюмочкой. С другого конца стола Кате видно было, как тетю Нюру раздражают ее искания. Бедная, бедная тетя Нюра – видать, не суждено ей до конца дней своих обрести искренней бескорыстной дружбы.

Она, кстати, и выглядела за этим столом, будто королева в изгнании. Сидела, торжественно выпрямив спину и выкатив вперед упакованный в золотистую парчу мощный бюст. А на голове что у нее было – вообще не описать! Тюрбан парчовый, из той же ткани, что и платье, устроенный. И не к невесте с женихом, а именно к этому тюрбану и тянулись поневоле все взгляды, будто он вот-вот должен был рассыпаться золотыми монетами. А уж когда тетя Нюра слово взяла, такое затишье и омертвение среди присутствующих наступило, что, казалось, слышно было, как шкворчат вдалеке котлеты по-киевски, жарясь на кухонных сковородах.

Речь тетя Нюра произнесла короткую – обычные пожелания молодым. Про любовь и счастье на долгие годы жизни. Потом, слегка склонившись, вытащила из-под стола объемистый пакет с подарком, и он торжественно поплыл в сторону молодых, передаваемый из рук в руки и вожделенно провожаемый любопытными глазами. Катя лишь вздохнула потихоньку – если б они знали, что там, в пакете… На маму она старалась вообще в этот момент не смотреть, чтобы не огорчаться ее разочарованием. И без того было понятно, что мама до последней минуты надеялась-таки на появление в руках тети Нюры тарелочки с голубой каемочкой. Или объемистого конверта на худой случай. Но что делать – чуда не произошло.

Зато тамада Тамара выдавала настоящие чудеса импровизации, то есть расшевелила гостей не хуже, как если бы это сделал профессиональный диджей, молодой и резвый. Глядя на нее, Катя лишь диву давалась – откуда в этой далеко не первой, и даже не второй молодости даме столько физических сил? Так и пышет вокруг себя жаром неукротимой энергии. Куда ни взглянешь, всюду мелькает ее платье ядовито-зеленого цвета с пятнами испарины на спине. Фигаро здесь, Фигаро там. Лицо красное от напряжения, волосы слиплись, образовав на голове вместо прически пять веселых кудрей цвета фуксии. Даже немножко грустно было наблюдать за ее стараниями. И отчего-то – неловко. А вдруг ее посреди веселой свадьбы кондратий хватит от сильных физических перегрузок?

А отец вообще исчез потихоньку, как только заиграла музыка и гости пустились в пляс. Никто особо его отсутствия и не заметил, конечно, – все уже порядочно подшофе были. Катя только по растерянному виду мамы и поняла, что его нет. И тоже отдалась веселью с удовольствием – давно не танцевала. Последний раз, помнится, будучи на институтском выпускном вечере, так отплясывала. Тогда ей казалось, что вся жизнь только начинается и полна перспективами, никоим образом с родным городком Егорьевском и работой в детдоме не связанными. Да если б ей тогда хоть словом намекнули про детдом – восприняла бы за дурацкую шутку!

Милка к концу свадебного вечера сделалась совсем бледной, сидела рядом с женихом, устало рассматривая танцующую толпу, морщилась от проделок тамады Тамары, все норовившей привлечь молодых к участию в смешных конкурсах. Один раз даже лягнула под столом пьяного гостя со стороны жениха, пытающегося украсть у нее туфельку. Аккурат под глаз попала. Но гость сильно и не обиделся – слишком уж навеселе был. Так и отплясывал потом – с фингалом под глазом. Все смеялись – уж больно им это забавным казалось.

В общем и целом хорошо свадьба прошла. Как и полагается, ни на шаг не отступив от установленных неизвестно кем правил приличия. То есть – как мама того хотела. Молодых отвезли ночевать в дом жениха – как оказалось, тоже по установленному обычаю. Да им уже и все равно было, где ночевать. Лишь бы вместе. И вообще – хорошо, что подальше от мамы. А то бы она и здесь вылезла, начала бы учить молодых правилам первой брачной ночи. По привычке. Вот бы ужас для жениха был…

Дома мать первым делом ухватилась за пакет, подаренный тетей Нюрой. Вытряхнула его содержимое на свет божий, встряхнула, оглядела со всех сторон. Потрогала, потом даже понюхала осторожно.

– Ну, и что это, как думаешь? – повернулась к Кате с обиженным, даже несколько оскорбленным выражением на лице.

– Это ковер, мам, – устало проговорила Катя, с наслаждением скидывая с ног туфли на высоких каблуках, – я ж тебе говорила…

– Вот это – ковер? Нет, это не ковер, это просто первобытная тряпка какая-то. Пошлая и мещанская. Она что, и впрямь его своими руками вышила?

– Ну да…

– Зачем? Не понимаю… Что она хотела этим сказать? Поиздевалась над нами, что ли?

– Нет, что ты! – вступилась за тетю Нюру Катя. – И не думала даже. Наоборот, она как лучше хотела. Чтоб от души. То есть она хотела сказать, что всю свою душу в этот ковер вложила.

– Душу? Вот в эту тряпицу?

– Ну да. Она так самовыразилась. Все только ее богатство видят, а она… Она просто любви хочет, понимаешь? Она этот ковер две недели вышивала, с утра и до вечера. Это не ковер, это крик души, мам…

– Хм… Все равно – не понимаю… А в ключах от квартиры ее душа никак самовыразиться не могла, к примеру? Она ж не марсианка какая-нибудь, понимать же должна, что Милке теперь жить негде. Тоже мне, душевная нашлась! Какая Милке от этого ковра польза?

– Так не в пользе же дело, мам!

– Да ладно, молчи уж, защитница! Лучше сестру свою родную пожалей! Где они теперь жить будут, по-твоему?

– А у Стаса что, нельзя?

– У Стаса? А ты его родителей малахольных не разглядела, что ли?

– Почему – малахольных? По-моему, они вполне нормальные люди.

– Ну да, нормальные! Невооруженным же глазом видно, как там эта старуха заправляет, свекровь Снежанина. Явно у них война за территорию влияния идет. Не, Милка там жить не сможет… Хотя и у нас обстановочка для молодых тоже – не сахар, конечно. Но здесь все-таки для нее – дом родной. Как бы ни было, а свои семейные тараканы – они привычные. А чужие? А сызнова привыкать? Не, Милка не сможет… Так что придется тебе на диванчике в гостиной ютиться, доченька.

– Хорошо, мам. Что делать, раз надо.

– Ага. А коврик этот Нюськин себе оставь. Засыпать будешь – и любуйся теперь на него. Нет, какова же оказалась, жадюга старая! Душа у нее, смотрите-ка, любви страждущая! А то, что в мою душу плюнула подарком своим, так это не считается! Ей чего – она ж бездетная, она ж не понимает, каково это двоих детей вырастить да в люди вывести… И все одной, одной… И от мужа никакой помощи нет! Вот где он, этот муж? Не знаешь, кстати, родила она… эта… как ее?

– Ее Светланой зовут, мам.

– Да хоть Пелагеей, мне все равно.

– Я не знаю… Наверное, уже родила.

– Ой, прости ты меня, господи… И за что мне наказанье с вашим отцом такое? Из ума выжил, обалдел на старости лет. Весь город уже, наверное, знает… И что мне теперь со всем этим делать, а? Как думаешь? Как дальше-то жить?

– Я не знаю, мам… Наверное, его лучше отпустить? Если уж так получилось…

– Что?!

Вопрос прозвучал и не вопросом, а коротким беспомощным вскриком. Повис в воздухе, как палка над головой. Кате даже пришлось голову в плечи вжать от испуга, будто и впрямь ее собирались ударить. Подняв глаза, Катя осторожно взглянула на мать и в первую секунду не поняла даже, что происходит. Потому что в кресле напротив сидела и не она совсем. Другая совсем женщина сидела. С таким потерянным выражением лица, будто его вообще не было. Дрожащее бледное пятно, а не лицо. По крайней мере, от властной и с детства привычной безапелляционности и следа на нем не осталось. И глаза… Нет, не было у мамы таких глаз, никогда не было! Таких отчаянных, таких слезно жалких. Таких, как у отца давеча, когда он ей на кухне исповедовался.

– Мам… – только и смогла хрипло произнести Катя, не зная, что сказать, – мам, ты что…

– Да ладно, не мамкай… – устало произнесла женщина, сидящая напротив и постепенно приобретающая привычные материнские черты. – Чего размамкалась-то? Ничего, дочь, все обойдется как-нибудь… Перемелется, мука будет. Пойдем спать, утро вечера мудренее. Завтра же рано вставать, к сватам надо идти, я обещала Снежане помочь столы накрыть… Не надо было уж нам второй свадебный день затевать, что ли? И одного бы дня хватило. А с другой стороны – не положено один день гулять. Не по-людски как-то…

* * *

– Что, отдала сестру замуж? Голова с похмелюги не болит?

Лариса ворвалась в кабинет, как всегда, вихрем. Плюхнулась на стул, вытянув худые ноги в маленьких, почти детского размера ботиночках. Катя моргнула, уставилась на нее удивленно.

– Ну, чего смотришь?

– Да нет, ничего… А разве я тебе говорила, что у меня сестра замуж выходит?

– Ой, ну какая ты смешная, Кать! Не говорила, конечно. Просто наш Егорьевск – город маленький. И уж такое событие, как свадьба в семье уважаемой Анастасии Васильевны Русановой, никак незамеченным не проскочит. Тем более я твою сеструху знаю как облупленную. Даже какое-то время тусовались вместе, в одной компании. Как она? Счастлива небось?

– Ну да…

– А жить они где будут?

– Пока у нас. А что?

– О-о-о… А вот это плохо. С родителями сразу надо отдельно жить. Хотя – чего это я с такими советами расстаралась? Будто знаю, каково это вообще – жить с родителями. Тем более будучи замужем.

– Значит, ты…

– Ага. Я не замужем. Скорее всего, мне это не грозит. На сиротских невест в кино только спрос и бывает. Помнишь, как в «Берегись автомобиля» герой Андрея Миронова сокрушался, что, мол, жениться надо на сироте? А жена ему за эти слова – хрясь по морде!

– Да, помню. Только зря ты так. У тебя ж на лбу не написано…

– Написано, Кать. У каждой детдомовки семейное положение на лбу написано. Привычка к женскому одиночеству называется. Ладно, не будем о грустном. А видуха-то у тебя сегодня и впрямь не ахти. Похоже, опять с обеда домой сбежишь.

Вздохнув, Катя решительно замотала головой и даже заставила себя растянуть губы в бодренькой улыбке. Ничего, мол, все в порядке со мной. Хотя уставший за два дня организм кричал обратное – какое уж там «в порядке»! И зачем она вчера столько шампанского в себя влила? Будто ополоумела – пила и пила бокал за бокалом. А главное, не просто так пила, а с прямым умыслом. Захотелось вдруг просто пьяной побыть. Выключить гудящее внутри напряжение. А потом заснуть крепко-крепко, по-настоящему, чтобы снов не видеть. Или, на крайний случай, чтобы какой-нибудь хороший сон приснился, правильный. С яркими цветными картинками. Например, про то, как они всей семьей жарят шашлыки на даче. Никогда не жарили, а во сне жарят. Сидят кружком вокруг мангала, смеются, и вкусным дымком пахнет, и солнце осеннее на них светит…

– …Кать! Не слышишь, что ли? У тебя телефон в сумке надрывается!

Вздрогнув от Ларисиного голоса, она выпала из несостоявшейся сонной картинки, торопливо принялась дергать молнию на сумке. Надо же, размечталась! Уже наяву грезить хорошими снами начала. Да и вообще… Разве на диване в гостиной, где ей теперь спать полагается, можно заснуть по-настоящему? Это ж не диван, это лежбище Рахметова с выпирающими вместо гвоздей пружинами. На этот диван хоть трезвой, хоть в стельку пьяной ложись, все одно бессонница будет обеспечена. А утром – головная боль.

Рука наконец нащупала в сумке содрогающийся от нетерпения телефон. Так и есть – мама звонит… И чего так рано, интересно? Спала бы себе, у нее ж отгул на понедельник был взят…

– Катя, ты на работе? – влетел в ухо мамин требовательный вопрос.

– Да, мам. Где ж мне еще быть?

– Катя, пойди разыщи отца, я не могу так больше! Я сейчас проснулась и поняла – не могу! Я должна с ним поговорить. Это не может больше так продолжаться, это уже ни на что не похоже… Это же свадьба его дочери, в конце концов, а он вчера так и не появился! Как ты думаешь, что о нас подумали родители Стаса?

– Да ничего не подумали, мам. Ты же им сказала, что он заболел.

– А ты видела, какими глазами на меня Снежана посмотрела? Мне кажется, она догадалась… Боже, боже мой, уже все, наверное, об этом знают. Найди его, Катя! Мне надо с ним поговорить!

– Мам, но я же только-только на работу пришла… Я и без того каждый день отпрашиваюсь! Когда я работать буду? Неудобно же… – предприняла вялую попытку к сопротивлению Катя, наблюдая, как Лариса отчаянно подает ей какие-то знаки, указывая пальцем то на потолок, то на дверь. А потом, выставив средний и указательный палец, еще и «прошагала» ими в сторону двери, помогая энергичными кивками головы.

– Погоди, мам… – зажала Катя телефон в руке и нетерпеливо дернула подбородком вверх, подавшись всем корпусом к Ларисе.

– Да иди, говорю! – зашипела та заговорщицки. – Алены сегодня опять весь день не будет! Я тебе говорила, она новым проектом вовсю занимается! Иди, я тебя прикрою! Мать просит, а она еще кочевряжится…

– Ларис, но мне же работать надо!

Ее возмущенный свистящий шепот прозвучал скорее благодарностью, чем отказом. И без того ясно было, что маме она отказать не сможет. Но хоть возмущением эту ясность прикрыть, как прикрывают красивой ажурной скатертью грубую занозистую столешницу.

Лариса лишь развела руки в стороны да закатила глаза к потолку, улыбаясь. Вроде того – видали мы здесь таких, работящих. Потом, правда, свою пантомиму еще и в слова приодела, прошептав коротко:

– Ладно, ладно, не выпендривайся. Потом сочтемся – должна будешь.

– Хорошо, мам. Я все сделаю, как ты просишь, – поднеся телефон к уху, твердо проговорила Катя. – Я отцу скажу, что ты себя плохо чувствуешь, ладно? Что у тебя сердце прихватило? Чтобы он домой бегом бежал?

– Да говори, что хочешь!

Трубка в ее руках всхлипнула короткими гудками отбоя, и Катя вдруг отчетливо представила, какое у мамы сейчас лицо. Гневное, решительное и одновременно жалкое, будто на нее палкой замахнулись. И не просто так замахнулись, для устрашения, а именно для удара. И скорая боль неотвратима, и ничем от нее не прикроешься. Разве что гневом, как той же ажурной скатертью на грубой столешнице. Совершенно бесполезным уже гневом.

Надо же, а раньше ей и в голову не могло прийти, что мамин гнев может быть таким бесполезным. Таким нестрашным. Таким жалким и беззащитным. Странное, странное ощущение. Непривычное. А может, ничего в нем странного нет, и она просто злорадствует, как несчастная потерпевшая? Хотя – не похоже… Злорадствующие обычно удовольствие от своего злорадства испытывают, а с ней сейчас ничего такого не происходит. Скорее, наоборот. Маетно внутри, пусто как-то. Неловко. Совестно. А может, это в ней жалость проснулась – неловкая и маетная? Может, она такая и есть – жалость? Спала, спала и вдруг проснулась?

– Ну чего расселась? – встала со стула Лариса, потянулась хлипким тельцем, как беспородная кошка. – Эх, я бы тоже сейчас по личным делам гульнула… Только вот беда – дел никаких нет…

Уверенная, что отец опять торчит под окнами роддома, Катя и направилась прямиком туда. Однако отца там не оказалось. Два раза обежала вокруг серого неприютного здания – нет! И номер его не отвечает… Хотя можно было и не звонить, отец никогда с собой телефон не берет. И где теперь его искать? На работу к нему идти? Нет, на работе его точно нет, он же отгулы взял. А может… Роженица Светочка знает? Хотя теперь уже и не роженица, а наверняка молодая мать. Она-то уж точно знает.

Пристроившись рядом с каким-то мужичком, трепетно заглядывающим в окна роддома, она прокричала нерешительно:

– Све-та!

Вздрогнув, мужичок уставился на нее неодобрительно. Потом проговорил тревожным свистящим шепотом:

– Тихо, не кричите вы… У них сейчас как раз кормление отправляется…

Так и сказал – отправляется. Как будто речь о молитве шла. Однако, несмотря на «отправление кормления», сразу открылось два окна на втором этаже. Две молодайки уставились на нее в ожидании. И которая из них та самая Света, интересно?

– Мне нужна Света, у которой ребеночек по отчеству Валентинович! – нашла неожиданный выход из ситуации Катя.

– Ой, мамочки… – пискнула в окне та молодайка, что помоложе. – Что-то с Валечкой случилось, да?

– Нет, ничего с вашим Валечкой не случилось, – торопливо прокричала Катя, пытаясь разглядеть повнимательнее свою нечаянную собеседницу. – Я как раз у вас и хотела спросить – куда это он запропастился?

– Так он, знаете, сейчас ремонт в моей комнате делает… А вы кто?

– А я его дочь. Младшая. Меня Катей зовут.

– Ой… – снова пискнула Света, прижав ладошки ко рту, и отступила на шаг от окна в глубь родильной палаты.

Испугавшись, что она вообще скроется с глаз от испуга, Катя помахала рукой, улыбнулась приветливо – ничего, мол, не трусь, не съем же я тебя вместе с ребеночком.

– Погодите, погодите, Света… А когда он сюда придет? Скоро?

Света ей ничего не ответила. Но и в родильной палате не скрылась. Наоборот, начало с ней происходить что-то странное. Опершись руками о подоконник, она вдруг подалась вся из окна, вытянув вперед худую шейку, расплылась в счастливой улыбке. Мотнув вверх подбородком, проговорила, как пропела:

– Так вон же он идет, Валечка…

Катя обернулась – отец и впрямь суетливо поспешал по дорожке, бережно неся в оттопыренной руке пакет-маечку. И тоже смотрел туда, в окно. И улыбался придурковато. Молодой счастливый папаша. Картина маслом ни дать ни взять. А молодая счастливая мать чуть из окна ему навстречу не выпорхнула. Вторая картина маслом. А она, взрослая дочь молодого счастливого папаши, в эту картину никак не вписалась, выходит. Стоит меж ними, торчит символом его не первой молодости да прежней несчастливости.

– Катюш, ты чего тут? – встал отец рядом с ней, не отрывая глаз от лица Светы.

– Поговорить надо, – уныло опустила она глаза в землю.

– Хорошо. Посиди вон на той скамейке, подожди меня. Я только передачу отнесу и приду. Передачи только до десяти принимают, а Светланке кефир нужен. И бульон…

– Да ладно, подожду, конечно. Иди…

Скамейка оказалась та же самая, на которой она нашла отца в то утро, в день свадьбы. Вернувшись, он сел с ней рядом, неловко уставился на свои заскорузлые руки со следами въевшейся под ногтями краски. Потом поднял на нее глаза – счастливые и виноватые.

– Вот, ремонт пришлось срочно затеять… Светланку через два дня выписать обещают, так что…

– А кто родился-то, пап? Мальчик, девочка?

– Мальчик. Вес три пятьсот, рост пятьдесят два. Здоровенький, говорят.

– Ишь ты – здоровенький… А ты боялся! Молодец. Поздравляю.

– Спасибо, дочка! Я так рад, что ты… Что ты меня…

– Что – я тебя? Не осуждаю и понимаю?

– Ну да…

– Пап… Вообще-то я не затем сюда заявилась, чтобы не осуждать и понимать. Меня мама попросила. Ты иди к ней сейчас. Она поговорить с тобой хочет.

– Ты думаешь, надо идти? А может, вообще не надо?

– То есть как?

– Ну… Возьму и больше не приду. И все дела. И без всяких разговоров. Она и так все поймет.

– Нет. Ты не прав, папа. Поговорить в любом случае надо. Ты ж не ребенок, чтобы из дома вот так сбегать. Или ты боишься?

– Боюсь. – признался отец. – Конечно, боюсь. Черт знает, почему, но я действительно боюсь! Нет, ну вот объясни мне – почему я ее так боюсь?! Нормальный вроде мужик, не шизофреник, а ничего с собой не могу сделать. Тридцать лет прожил бок о бок, и все тридцать лет боюсь! Не могу, не могу больше жить в этом страхе. Смешно, честное слово…

– Иди, пап. Она тебя ждет. Не бойся. Пусть она хотя бы выговорится. В конце концов, надо проявить уважение к женщине, с которой ты прожил тридцать лет.

– А как ты думаешь, Кать, может, мне ей сразу, с порога, заявить…

– Ой, хватит уже! Не вздумай со мной на эту тему советоваться, ради бога! Я тебе не советчица, я тебе дочь! И представь себе – мне тоже больно!

– Извини, Кать.

– Да ничего…

– Ну тогда я пошел?

– Иди…

Катя не стала смотреть ему вслед, сидела, низко опустив голову и разглядывая упавший под ноги желтый кленовый лист. Долго сидела. К желтому листу прибавился еще один – бледно-зеленый, по-осеннему неспелый, значит. Думать ни о чем не хотелось. И со скамейки вставать не хотелось. Надо бы на работу вернуться, но – не хотелось, и все тут. В сумке зазвонил телефон, и она автоматически сунула в ее нутро руку. Взглянув в окошко дисплея, раскрыла удивленно глаза. Надо же – Сонька о ней вспомнила! Не может быть!

– Да, Сонь! Привет!

– Привет, Катька! Ну, как ты там? Не сварилась еще в мамкином деспотизме? Живая?

– Да живая, живая, Сонь… А ты как?

– А что – я? У меня, как всегда, все о’кей! Я чего звоню-то, Кать… Ты ведь сейчас наверняка дома сидишь, да? Работу еще не нашла?

– Почему? Я работаю!

– Где?

– В детдоме…

– Где?!

– В детдоме, а что?

– О господи… Я чувствую, тебя совсем родители в бараний рог согнули. Что это за работа – в детдоме? Ты вот что… Давай-ка сюда срочно приезжай! Ко мне! Прямо сейчас дуй на автостанцию и сваливай из своего Макарьевска! Считай, что это побег!

– Из Егорьевска, Сонь.

– Ой, да какая разница! Все равно там делать нечего – ни в Макарьевске, ни в Егорьевске.

– А у тебя что я буду делать? С министрами командированными спать?

– Ага, размечталась! На такие дела и без тебя желающие найдутся. Я тебе место клёвое нашла, Катьк! В министерстве у Алика, в управлении кадровой службы! У них там как раз новая волна пошла, и всех стариканов поувольняли. Ну, я и замолвила за тебя словечко. Алик поначалу про тебя и слышать не хотел, все не мог ту историю с Вахо забыть, а потом ничего, расщедрился. Пусть, говорит, приезжает. Так что вместе работать будем, как две молодые и красивые специалистки. А жить будешь в общежитии, тебе комнату дадут. Отдельную. Давай, дуй сюда быстрее!

– Погоди, Сонь! Я не могу так сразу… – в растерянности забормотла Катя. – Да и вообще. Я тут мальчику одному обещала…

– Какому мальчику? Ты мужика себе, что ли, нашла?

– Да нет! Из детдома мальчику…

– Слушай, ты случаем крышаком не поехала, в Макарьевске своем? Я тебе работу предлагаю, а ты мне про мальчика какого-то талдычишь! Давай дуй на вокзал, прыгай в автобус! Тоже мне, мальчику она обещала, Макаренка новоявленная! Я из-за нее тут прогибаюсь, а она… Сволочь ты после этого неблагодарная, Катька! Все, жду! И давай быстрее, пока я окончательно не разобиделась! Отбой!

В ухо полились короткие гудки отбоя – такие же возмущенные, как только что отзвучавший Сонькин голос. Катя оторопела – не умела она сразу выпрыгивать из направленной на нее волны чужого возмущения. Тонула в ней сразу, будто судорогой сведенная. Вот и сейчас – чуть было не соскочила с места, получив Сонькину строгую установку «дуть на вокзал». Чего уж там – она всегда была человеком установки. С детства привыкла. Стоило маме плеснуть в ее сторону приказом, и готова была к его исполнению. Но это ж мама, а тут – Сонька! Смешно, ей-богу…

Хмыкнув, Катя повертела головой, глубоко вздохнула, прикрыла на секунду глаза. Так. Надо бы как-то с мыслями собраться. Не с Сонькиными, а со своими собственными. Хорошее, конечно, выражение кто-то придумал относительно мыслей, с которыми надо собраться. А как с ними соберешься, если после Сонькиного звонка противное нытье в организме образовалось? И не нытье даже, а самое настоящее искушение? Как говорится – и хочется, и колется, и мама не велит? Может, и впрямь к Соньке рвануть? Разрешить все проблемы разом? И в самом деле – чем таким она, «Макаренка новоявленная», может помочь мальчику из детдома? У каждого своя судьба, как Лариса говорит…

– Здрассьть! А вы чего тут сидите?

Вздрогнув, Катя вытолкнулась из своих так и не собравшихся мыслей, удивленно уставилась на два джинсовых столба, застивших перед глазами все пространство. То есть, конечно, и не столбы это были вовсе, а чьи-то мощные ноги, затянутые в дешевый джинсовый суррогат. Подняв голову вверх, она тут же узнала и хозяйку ног. Наташа. Уборщица из детдома.

– Доброе утро, Наташа. А вы как здесь?

– Да вот, подружке передачку принесла… Она на сохранении здесь мается, подружка-то. От нервов на сохранение попала. Да и то, попадешь тут! Связалась с одним, а он женатый оказался! Как узнал, что Машка беременная, и в кусты! Машка – это подружка моя…

– Понятно. А скажите мне, Наташа…

– …А я ее предупреждала, между прочим! Им, кобелям, чего, им лишь бы свое дело справить. А она – любовь, любовь… Вот тебе и любовь! Куда она теперь с ребенком? Ни жилья, ни денег за душой нет. Да и выпивает она, Машка-то… Не знаю, прям! А может, его к суду привлечь, этого кобеля, как думаете? Я ж не шибко грамотная, в законах не разбираюсь. Я вот думаю…

– Наташа! Стоп! Послушайте меня, пожалуйста! – с трудом вклинилась в Наташин монолог Катя, дернув ее за рукав аляповатой, расшитой камнями и бисером кофты.

– Ай?

Наташа моргнула, уставилась на свою собеседницу, забыв закрыть рот от удивления. Похлопав ладонью по скамейке, Катя снова потянула ее за рукав кофты:

– Сядьте, Наташа. Сядьте!

– Так я чего, я и сяду… Все равно с передачкой Машке опоздала, там до десяти принимают. Боюсь только, молоко скиснет… А если и скиснет, так Машка его потом как простоквашу употребит. Ничего, не барыня. Пусть и за это спасибо скажет. К ней ведь никто не ходит, кроме меня. Ни родителей, ни другой родни нету. Говорила я ей…

– Наташа! Вы знаете, где в Ново-Матвееве живет Анна Вяткина?

– Ай?

– Где Анна Вяткина живет, вы знаете, я спрашиваю?

– Так это… Знаю, конечно. В девятиэтажке около почты.

– А поточнее? В какой девятиэтажке? Справа или слева?

– Как это – справа-слева? Не знаю я. У нас в Ново-Матвееве вообще одна девятиэтажка и есть, которая около почты. Анька аккурат в среднем подъезде живет. На шестом этаже. Как зайдешь, сразу направо. А соседка ее – моя крестная. Анькина квартира, стало быть, направо, а у крестной – налево.

– Понятно… Автобусы туда часто ходят?

– Куда?

– В Ново-Матвеево!

– А…Так нормально вроде. Можно и на автобусе, можно и на электричке доехать. На электричке быстрее получается, только она редко ходит. А вам зачем?

– Спасибо, Наташа. Всего доброго. Пойду я, – торопливо поднялась со скамейки Катя.

– Постойте! А чего ж мне с Машкой-то делать? Может, мне тому кобелю по щам надавать, а?

Чтоб неповадно было? Вы ж мне так ничего грамотного и не присоветовали…

– Я думаю, ваша подружка сама со своими проблемами справится, Наташа. Вы в ее дела не лезьте. Так лучше будет. Договорились?

– Ага… – мелко закивала Наташа. – Ладно…

Пока Наташа, сидя на скамейке, переваривала полученную «грамотную» установку, Катя успела покинуть место их продуктивного собеседования. Путь до вокзала был недолгим. В их городке вообще никаких «долгих» путей не было.

С электричкой, однако, ей не очень повезло – ближайшая намечалась лишь через три часа. Зато автобус на Ново-Матвеево уже стоял на платформе, гостеприимно распахнув двери. Рядом принимал пассажиров другой автобус, следовавший до областного центра, где вскорости ждала ее Сонька. Встав меж ними, Катя на секунду задумалась. Нет, вовсе не грызла ее проблема выбора, в какой из автобусов следует прыгнуть. Просто хотелось постоять в этом месте, ощутить средоточие выбора. Не правильность, а именно – средоточие. Чувствовала – что-то важное сейчас в этом средоточии происходит. Будто росток проклюнулся. Маленький, хрупкий. Зато – ее собственный.

Как там Сонька интересно выразилась? Дуй ко мне – и будем считать побегом? От кого – побегом-то? От мальчика Алеши Вяткина?

* * *

Автобус выехал за пределы города, споро помчался по утренней трассе. Хотя – по трассе, это, конечно, громко сказано. На ухабах потряхивало, но, видимо, пассажирам этого автобуса к ухабам было не привыкать. Сидят себе, придерживают на коленях поклажу, кто дремлет, кто в окно смотрит. А за окном – красота лесов, полей и перелесков, чуть тронутая дыханием осени, голубое небо с белыми облаками да поля, на которых заканчивали убирать урожай. И солнце. Веселое, беззаботное, лупит по глазам почем зря. Так бы ехать и ехать меж зеленью лесов да небесной голубизной, по ухабам, по пыльной дороге, пропускать солнечные лучи сквозь прищуренные глаза и ни о ком не думать. Ни о Соньке, ни об Анне Вяткиной.

О, а вот, похоже, и в Ново-Матвеево въехали. Не город, не деревня, а так, невесть что. Поселок городского типа. Площадь, здание администрации, хилый фонтанчик в скверике. Ильич с вытянутой вперед рукой. Все, как у больших. А где у них тут почта, интересно? Надо спросить…

Здание почты оказалось на соседней от автостанции улице, которая была, похоже, самой «городской» в поселке. То есть никаких частных домиков на ней не было, все сплошь панельные типовые пятиэтажки. А девятиэтажка действительно гордым особняком стоит, права была Наташа. Средний подъезд, шестой этаж. Квартира направо.

Протянув руку к дверному звонку, Катя тут же ее пугливо отдернула. Отчего-то вдруг страшно стало. Сердце заколотилось так сильно, что пришлось навалиться спиной к стене, постоять немного, прикрыв глаза. Потом что-то вроде возмущения ворохнулось в груди – что это она, в самом деле? Воровать пришла, что ли?

Отлепившись от стены, она решительно нажала на кнопочку звонка, отступила на шаг от двери, прислушалась. За дверью было тихо. Подождав, нажала еще раз. И опять – тихо. Вдруг простая догадка пришла в голову – сегодня же понедельник, черт возьми! Наверняка Анна на работе должна быть! И как это она сразу этого обстоятельства не учла? Выходит, зря приехала…

Она совсем было собралась уйти, как вдруг за дверью послышался слабый шорох, и женский голос, едва слышный, произнес с натужной хрипотцой:

– Кто там?

– Здравствуйте, это из Егорьевского детдома… Откройте, пожалуйста! Мне поговорить с вами надо!

Казалось, целая вечность прошла, пока с той стороны проворачивался ключ в дверном замке. Потом дверь открылась, и перед Катей предстала закутанная в длинный махровый халат довольно миловидная женщина средних лет. Сразу заметно было, что она сильно простужена – нос красный, опухший, глаза тусклые, щеки бледные до синевы. А вообще – вполне даже нормальная женщина. И на вид очень приятная. Темноволосая, кареглазая. Такую на улице встретишь, и вежливо улыбнуться захочется. Обманчивая внешность, выходит.

– Вы – Анна Вяткина? Я не ошиблась адресом? – на всякий случай уточнила Катя.

– Да, это я. А вы по какому вопросу? Что-то с Алешей случилось?

– Н-н-нет… – удивленно замотала головой Катя.

Слишком уж Анна Вяткина спокойным тоном свои вопросы задала. Будто сынок не в детдоме сейчас находится, а во дворе неподалеку бегает.

– Действительно, с Алешей ничего не случилось? – настойчиво повторила Анна свой вопрос.

– Нет. С ним все в порядке.

– А зачем вы сюда приехали? Что вам от меня нужно? Я каждый день вашей директрисе звоню, справляюсь о здоровье сына. И утром сегодня звонила. Мне сказали, с ним все в порядке. Ел хорошо, спал тоже хорошо. Что вам от меня нужно, девушка?

– Что нужно? Да я, собственно, и сама не знаю, что мне от вас нужно… – призналась Катя. – Да, ваш сын здоров, он хорошо ест, он хорошо спит, но… Как бы это сказать… Я в детдоме психологом работаю, и мне бы хотелось…

За спиной с шумом отворилась соседская дверь, и обе женщины вздрогнули, посмотрели друг на друга растерянно.

– Проходите! – решительно отступила назад в прихожую Анна, давая Кате дорогу. – Проходите быстрее! Не в дверях же разговаривать будем. Сюда проходите, на кухню. У меня в комнате не прибрано.

На кухне тоже оказалось не очень прибрано. Нет, грязной посуды и множества пустых бутылок здесь как раз и не присутствовало, но видно было, что хозяйская рука давно не добиралась до наведения кухонного блеска. Чувствовалось во всем холостяцкое запустение. Окно давно не мыто, дверцы шкафов заплыли матовым грязным налетом, светлая занавесь на окне обвисла неловко, будто стесняясь своей несвежести. Особенно бросалась в глаза неприлично давней шершавостью сухая кофейная лужица на плите – у Кати аж руки зачесались, так захотелось ее уничтожить. Но самой хозяйке, видно, не очень этого хотелось. А может, все равно было. Запахнув поглубже халат, она уселась за стол, жестом пригласила Катю сесть напротив.

– Чего смотрите? Да, я здесь не прибираюсь давно. Руки не поднимаются. А раньше, помню, такую чистоту наводила, как на картинке… А сейчас – зачем? Сейчас – не для кого. Так о чем вы хотели со мной поговорить? Как вас зовут, кстати?

– Меня? Катей… То есть я Екатерина Валентиновна, психолог из детдома.

– Да, вы уже говорили. А хотите, Екатерина Валентиновна, я сама скажу, чего вам от меня нужно? Вернее, зачем ко мне заявились? Вам ведь страсть как посмотреть захотелось на меня, правда? Любопытство замучило – что там за баба такая, да? И правду ли говорят, что она от ребенка сознательно отказалась? Ведь так?

– Ну, в общем…

– Да так, так, я же вижу. И чтобы упредить все ваши наводящие вопросы, сразу и отвечу – да, я сама этот шаг сделала! Сознательно! И вполне смогу объяснить, почему! Хотите?

Она вдруг словно захлебнулась – махнув рукой, задышала часто и прерывисто, широко раздувая крылья носа. Тусклые простудные глаза раскрылись, полыхнули странным огнем. Нет, не огнем сумасшествия. Скорее это был злой огонь давно отчаявшегося доказать свою правду человека.

– Вот скажите… Почему именно вы, а не кто-то другой из детдома ко мне приехал? Вы не задавались себе таким вопросом. Почему именно вы?

– Но я же сказала – я психолог, и…

– Да ладно, психолог! При чем тут психолог? Я же вас как человека спрашиваю, а не как психолога. А знаете, почему вы ко мне приехали? Сказать?

– Скажите…

– А потому, что вас ко мне страшно потянуло. Других не потянуло, а вас – потянуло. А знаете, почему?

– Ну, и почему?

– А потому, что у вас, по всей видимости, похожая проблема в семье есть.

– У меня?! Ну, знаете ли! Меня мать в детдом никогда бы не отдала! Ей бы и в голову никогда не пришло!

– Ну да. Конечно, не пришло бы. А зря. Потому что вы маму свою не любите.

– Да с чего вы взяли? – вспыхнув до корней волос и отодвинувшись, тихо и возмущенно проговорила Катя.

– Да с того, милая, с того… По вам это сразу видно. Глаза у вас, знаете ли, особенные, пытливой виноватостью измученные. Да вы не стесняйтесь, чего вы…

– Я и не стесняюсь, – гордо вскинула голову Катя. – Чего мне перед вами вдруг стесняться? Тем более, это все неправда.

– Нет, милая. Наверняка я права. И нелюбви своей вы страшно стесняетесь. Потому что вам ужасно стыдно. Как это – маму не любить? А только знайте – вы в этой проблеме не одиноки. Сейчас просто времена такие. Очень жестокие. На любовь страшный дефицит пошел. Недолюбленные матерями дети вырастают и не любят своих детей. А матерей и подавно. Недавно я в Интернете наткнулась на блог таких недолюбленных, почитала, и волосы на голове дыбом встали. Ужас, что пишут…

– Погодите, Анна! Не надо! Я не хочу… Я, собственно, не за этим…

– А я тоже, кстати, свою мать не любила, – будто не услышав ее отчаянного возгласа, медленно продолжила Анна, – с малолетства на нее обиды копила. Втихомолку. Потом они мясом обросли, с возрастом в ненависть превратились. А всю свою любовь я на этого идиота обрушила, на Алешиного отца. Такой залила любовью, что и сама без нее уже жить не могла. Теперь вот думаю – не его я вовсе любила, а любовь свою. Так бывает, наверное. С нами, с ущербными детьми.

– А Алешу вы что, разве не любили?

– Любила, конечно. А потом, когда этот идиот ушел, у меня будто опору из-под ног выбили. Пустота внутри образовалась такая страшная! Смотрю на Алешку – и мужа-предателя вижу. А через пустоту перешагнуть не могу. Он на него так похож, как две капли воды! Не стало к ребенку любви, и все тут. Кончилась. Ушла вместе с мужем. А через силу… Через силу – не получалось. Ну вышло так, что теперь поделаешь! Вот я и подумала – зачем растить ненавистника?

– Господи, да что вы такое говорите. Какого ненавистника?

– А такого. Он так же стал бы обиды копить, как я на свою мать. Нет, я бы изо всех сил старалась, конечно, воспитывала, на путь истинный наставляла, образование давала… Кто спорит? Дело-то не в этом. Одного воспитания да наставления тут мало, ребенку же любовь нужна. Настоящая. Ребенка просто стараниями не обманешь. Он отсутствие настоящей любви на энергетическом уровне чувствует.

– А вы знаете, какая она, настоящая?

– А никто не знает. Вернее, те знают, кому эта любовь как талант от бога дана. Да и они тоже – не знают… Вернее, не задумываются. Есть и есть, и хорошо. А другие… Другие, кому не дано, плюхаются в этом, как умеют. Кто холодной головой любит, кто страхами, кто собственной гордыней. И ведь уверены, что именно они и любят правильно! Пока потом с ненавистью собственного ребенка не столкнутся. Вот я вам рассказала, как в Интернете на один молодежный сайт заглядывала… Там как раз мой случай один мальчик описал. Его тоже мать после ухода отца невзлюбила. Нет, вы бы почитали, сколько ненависти он на родную мать выплеснул… Волосы дыбом встают! А она, бедная, наверняка и не подозревает ни о чем. Так и многие родители – не подозревают… Откуда им знать? Они только свои заслуги в воспитании видят. А если ребенок плохой – так это он сам по себе плохой, а не родители.

– Так они ж не виноваты, если любить не умеют… Сами же сказали – не всем бог такой талант посылает. Тем более они и не знают, что любят неправильно.

– Ну да… – сипло вздохнула Анна. – К сожалению, нельзя никого научить любить. И тем более – правильно любить. Нет в этой школе ни учеников, ни учителей. Замкнутый круг получается.

– А вы, значит, решили этот круг разорвать, так?

– Да. Решила. Пусть мой Алешка идет по жизни без ненависти. Ненависть к матери – страшная штука. Она из человека урода делает.

– Не знаю, Анна, не знаю… А относительно меня вы правы – я тоже свою маму не люблю. Значит, я тоже – урод? А с другой стороны, я как представлю себе… Если бы мама нас с Милкой, с сестрой моей, решила бы вдруг в детдом отдать из благородных побуждений, чтобы от уродства спасти… Не знаю, Анна. Дико звучит, по-моему. Пусть уж лучше неправильная родительская любовь, чем…

– Да ладно. Мне все равно, думайте про меня что хотите. Не хочу себе ненавистника под боком растить. Нет, я все для Алеши в материальном плане потом сделаю, конечно же. И образование дам, и квартиру куплю. А сейчас… Сейчас для него же лучше будет…

– Нет, не лучше, Анна. Ему очень плохо без вас. Любой самый хороший детдом все равно хуже самой плохой матери.

– Ничего, привыкнет. Другие же привыкают.

– Но он вам не простит!

– Да пусть! Озлобленность непрощения лучше, чем с годами скопленная ненависть! Злоба – это совсем и неплохо, кстати. Она часто человека вперед движет. Озлобленные, например, карьеру хорошую делают. Я знаю. Сама видела.

– Но он вас любит. Он, знаете, как маленький такой старичок сейчас. Говорит – я плохой, потому что на папу похож. То есть он как бы заранее согласен с тем, что он плохой. Наперед согласен. Он так страдает, Анна! Чувство вины так выросло, что запросто его убить может! Пожалейте его, вы же мать…

– Послушайте! – вдруг зло сверкнула глазами Анна, чуть приподнявшись со своего стула. – Вы зачем сюда вообще заявились? На жалость мою давить, что ли? Так знайте – нету во мне жалости! Здравый смысл есть, и хватит мне! Идите лучше свою мать жалости к себе поучите! И любви заодно! Правильной! И вообще… Шли бы вы лучше отсюда, болею я… Все болею и болею, умру, наверное, скоро…

Хрипло вдохнув, Анна надсадно закашлялась, отвернувшись в сторону. Катя сидела, смотрела на нее будто завороженная, не в силах оторвать взгляда от голубой жилки на ее бледном виске. Бедная, бедная женщина. До чего себя довела. Надо же, целую философию на своей подлости выстроила. Еще и о скорой смерти заговорила, немочь духовная…

– Ладно, пойду я, – Катя с трудом поднялась из-за стола. – Извините, что побеспокоила.

– Дверь захлопните за собой! – хрипло, через кашель, проговорила Анна, не поворачивая к ней головы.

– Захлопну. Да, вот еще что… Где живет ваш бывший муж, отец Алеши?

Перестав кашлять, Анна подняла на нее удивленные злые глаза.

– Вы что, и к нему хотите сходить?

– Да, хочу. А что? Нельзя?

– Ну-ну… Давайте, сходите. Это на другом конце поселка. Как из дома выйдете, налево. Улица Гоголя, дом восемь. Только не пугайтесь, там не дом, там пьяная общага. Комната семнадцать. Сходите, сходите, полюбуйтесь на того отца…

Она еще что-то проговорила ей в спину – Катя уже не расслышала. Выскочила на лестничную площадку, бегом бросилась вниз по лестнице. Сердце в груди отчаянно колотилось – скорей, скорей…

Открыв тяжелую дверь подъезда, Катя быстро зашагала прочь, пытаясь дышать полной грудью. Однако дышалось плохо – то ли от негодования, то ли от недовольства собой. И в самом деле – зачем, зачем она к этой Анне притащилась? Чтобы ее монолог выслушать? Ну выслушала, и дальше что? Легче ей от этого монолога стало? Или Алеше Вяткину легче? Или в самом деле Анна права, и ее притянула к ней собственная проблема? Вон она как с ходу ей заявила – вы, мол, тоже свою мать не любите… Что у нее, на лбу это написано, что ли?! Взяла и сбила ее сразу с толку, потому и разговора не получилось. Сидела и слушала чужую бредятину, и возразить не сумела…

Она вдруг остановилась как вкопанная, сообразив, что идет не в том направлении. Анна сказала – налево, а она в обратную сторону пошла. И вообще – надо немного постоять и успокоиться, сердитое сердцебиение унять. После драки кулаками не машут. Хотя – не факт, что «драка» уже закончилась. Надо еще на Алешиного отца посмотреть, что там за фрукт. Может, он тоже для собственного сына удобную философию придумал?

Улица Гоголя оказалась и не улицей даже, а захудалым тупиковым переулочком. Затоптанный деревянный тротуар в обрамлении пыльного бурьяна. Серый бетонный забор – нескончаемый. И ни одного деревца кругом. Даже обидно за русского писателя стало – с чего это вдруг его именем такое безобразие назвали? Слава богу, в конце длинного забора появилось одинокое двухэтажное строение. Наверное, это есть «пьяная» общага, как окрестила ее Анна. Похоже, действительно – пьяная. Вон, у крылечка маргинальные мужички толкутся, руками машут, выясняют что-то меж собой.

– Ты к кому, красотуля?

Один из мужичков качнулся к ней навстречу, перегородив дорогу, осклабился щербато, и Катя шарахнулась от него поначалу испуганно, но потом, переборов неприязнь, спросила вполне доброжелательно:

– Скажите, а Виктор Вяткин здесь проживает?

– Ишь ты… – пьяно икнув, глянул на своих товарищей мужичок довольно хитренько, – смотрите, пацаны, а красотуля-то, похоже, к Витьку намылилась… И чего бабы в нем находят, а, пацаны?

– Я не намылилась. Он мне по делу нужен, – пытаясь придать голосу как можно больше деловой строгости, проговорила Катя. – Дайте пройти, пожалуйста.

– А может, ну его, Витька-то? Может, и я тебе для какого хорошего дела сгожусь?

– Может, и сгодитесь. Если надо будет, я вам повестку пришлю, – сердито нахмурила брови Катя, импровизируя на ходу.

– Так вы из полиции, что ль? То-то я гляжу, не нашенская… А по какому делу Витек засветился, не скажете?

– Нет. Не скажу. Это тайна следствия. Пропустите!

Мужичок резво отступил в сторону, давая ей дорогу. Под испуганный тихий комментарий «пацанов» Катя поднялась по раздрызганным ступеням крыльца, потянула на себя дверь, и она открылась с душераздирающим скрипом, будто жалуясь на свою несчастную судьбу.

Дверь комнаты номер семнадцать на втором этаже оказалась довольно приличной, новенькой, металлической, зазвенела весело под костяшками пальцев. И тут же распахнулась гостеприимно, явив ей высокую деваху в коротком трикотажном халатике. Лицо у девахи было очень уж на первый взгляд приветливое, будто она собиралась тут же заключить Катю в объятия.

– Ой… А я думала, это Натаха приперлась… А это и не Натаха вовсе…

Приветливость тут же слиняла с ее лица, уступив место настороженности. Секунду она рассматривала Катю колким любопытным взглядом, потом, обхватив руками выпирающий из халатика большой живот, произнесла довольно холодно:

– Тебе чего? Дверью ошиблась, что ли?

– Мне нужен Виктор Вяткин. Он дома? Могу я с ним поговорить? – осторожно попыталась заглянуть в комнату через ее плечо Катя.

– Кто там, Нинка? – раздался из комнаты веселый жующий голос. – Чего ты в дверях застряла? Я борщ поел, котлеты давай! У меня обеденный перерыв заканчивается!

– Да, да, Витюш, я сейчас… – сделала шаг назад девица по имени Нинка, продолжая внимательно изучать Катино лицо. – Тут тебя чувырла какая-то спрашивает… Незнакомая какая-то… Что за дела, Вить?

Через секунду на уровне Нинкиного плеча выросла физиономия Виктора Вяткина, круглая, удивленная, жующая. Катя невольно хмыкнула – надо же, а ведь и впрямь Алеша – копия отца! Недалеко яблоко от яблони упало, рядом совсем. Вон даже волосы у отца с сыном одинаково вьются, и глаза одинаковые, ярко-голубые в обрамлении светлых ресниц. Только у папаши выражение глаз другое – слишком уж безмятежное, хотя и не без хитрецы. Сладкий пряник, а не папаша. Кудреватый мудрейка, как обидно сказал поэт Владимир Маяковский про поэта Сергея Есенина.

Быстро проглотив пищу, «кудреватый мудрейка» деловито отер жирные губы тыльной стороной ладони, цыкнул зубом, перевел удивленный взгляд с Катиного лица на Нинкино.

– Да ей-богу, Нин, не знаю я ее… Ей-богу, в первый раз вижу!

– А она говорит – к тебе пришла! Кто это, Вить? Говори лучше сразу. А иначе – ты ж меня знаешь…

Она так грозно развернула свое пузо в сторону Виктора, будто собиралась им пригвоздить его к стенке. По лицу Виктора и впрямь было заметно – может и пригвоздить. Если не пузом, то тяжелым кулаком – наверняка. Ойкнув, Катя сделала шаг вперед, торопливо переступила порог комнаты, так же торопливо встряла в опасно начавшийся диалог:

– Я, Виктор, приехала по поводу Алеши Вяткина, вашего сына. Я психолог из Егорьевского детдома. Мне бы с вами поговорить надо!

Слова ее возымели на Виктора Вяткина довольно странное действие. Нервно дернув головой и отведя испуганные глаза от Нинкиного лица, он вдохнул в грудь много воздуху, напыжился и сделал странный жест рукой, будто отгоняя от себя нехорошее видение. А уже на выдохе сник, потек вниз лицом и фигурой, снова глянул страдальчески в лицо верной подруги. Уже не со страхом, а будто прося помощи. Нинка, поймав на лету его отчаянный зов, тут же приосанилась, жестко сглотнула и вообще посуровела так, что резко обозначились высокие скулы на смуглом, траченном пигментными пятнами лице.

– Некогда ему разговорами заниматься, он на работу опаздывает! – зло бросила она в лицо Кате, будто кипятком плеснула.

– Да, да… Мне ж на работу надо… – радостно засуетился Виктор, зарыскал по комнате глазами. – Нинк, подай мне куртку, она там, в закутке, на спинке стула висит. Или погоди, не надо, я сам…

Метнувшись за символическую перегородку, где, по всей видимости, до Катиного прихода поедал приготовленный Нинкой борщ, он тут же и выскочил обратно, на ходу натягивая на себя замасленную синюю спецовку. Проскакивая мимо Кати к дверям, заговорил на ходу торопливо:

– Простите за ради бога, опаздываю я. У нас в цеху с этим строго, за опоздание и уволить могут. Простите, простите за ради бога…

Он так торопливо рванул к двери, что на порожке споткнулся. Тихо матюкнувшись, оглянулся, моргнул виновато, еще и поклонился неизвестно кому. И исчез.

– Совсем уже затуркали мужика, будто он жизнью проклятый! – оторвав от живота ладонь, выставила ее перед Катиным носом Нинка. – Только-только успокоился, и опять!

– Успокоился, говорите? – тихо и безнадежно мотнула головой Катя. – Ну-ну. Успокоился, значит. Сплавил сына в детдом и сразу успокоился…

– Гос-с-споди… А к нему-то какие могут быть претензии? Он же всего лишь мужик, что с него возьмешь! Что вы, сами не понимаете, что ли?

Нинка проговорила это с такой искренней горячностью, что даже всхрапнула возмущенно на вдохе. Торопливо сглотнув, отвела от Катиного лица ладонь, выразительно поводила ею вокруг своего живота.

– Не видите, что ль, рожать мне скоро?

– Да. Вижу.

– А если так, то посмотрите повнимательнее, как мы живем! Тут и одному-то тесно, не то что… Я вот ночи не сплю, все думаю, куда я потом детскую кроватку приткну! Нет, да вы сами, сами посмотрите! Разве это комната? Это ж конура, а не комната!

Комната действительно, что и говорить, была не ахти. Маленькая, неудобно вытянутая в длину, еще и перегороженная самодельной ширмочкой для кухни. Из мебели – диван, шифоньер да маленький столик у окошка. Между шифоньером и диваном расстояние – полметра не наберется. И впрямь кроватку поставить, получается, некуда.

– Ну? Видите? – снова захлебнулась возмущением Нинка, когда Катя обвела беглым взглядом комнату. – Куда он должен был пацана забрать? Чего вы из него изверга делаете, честное слово? Вы лучше к этой стерве сходите, ее лучше пристыдите, а на мужика моего нечего наезжать! С него какой спрос?

– Но он же отец все-таки…

– Ой-ёй! И что с того? Тысячи мужиков из семей уходят, и ничего с их бывшими не случается! Тянут свою лямку, растят детей. А эта… Да она ж… Она ж, я думаю, нарочно от мальчишки избавилась, чтоб Витьке доказать. А он переживает, между прочим! Он, может, ночами не спит, страданиями мается. Еще и вы тут приперлись… Вы не сюда, вы к этой стерве идите, которая одна в своих хоромах сейчас жирует!

– Да нет, она тоже там, как вы говорите, страданиями мается. Только по-своему. Вот и получилось, что все маются. Страданиями. А любви ни в ком уже не осталось. Не хватило любви на маленького мальчика Алешу Вяткина. Жалко.

– Хм… А я тут при чем? Да мне вообще сейчас волноваться нельзя, а я вон как с вами снервничала! Хотите, чтоб рожать до срока начала? При чем тут я вообще?

– Да вы ни при чем, конечно… – махнула рукой Катя. – Ладно, пойду я. Извините за беспокойство.

Развернувшись, Катя вышла за дверь, торопливо зацокала каблуками по каменному полу общежитского коридора. Перед тем как свернуть к лестничному маршу, зачем-то оглянулась. Нинка стояла в дверях, воинственно уперев руки в бока, смотрела ей вслед. Опять нервничала, наверное. Хотя и нельзя.

Обратно в Егорьевск она возвращалась на электричке. Сидела, приткнувшись виском к холодной стене, глядела в окно. Только ничего не видела – слезы из глаз текли. Странные такие слезы, без икоты, без соплей и нервных всхлипов. Выбрали на щеках дорожки и текут себе незаметно. Никто и внимания не обращает. Оказывается, если со слезами особо не суетиться, то никто и не заметит, что человек плачет. А может, это и не слезы вовсе? Очень уж от них на душе легко. Не в смысле, что радостно – чему тут радоваться-то? – а в смысле, что душа от тяжкого груза освобождается, будто вместе со слезами выскакивают из самого нутра картинки из детства. Картинки обид. Картинки страха. Картинки пристыженности. Смятые залежавшиеся комочки. Как много этих картинок-обид на фоне сурового маминого лица, как много… Господи, да что это с ней? Самопроизвольный сеанс гипноза, что ли? Как на лечении у хорошего психоаналитика?

Одна из картинок вдруг ярко всплыла в памяти – наверное, уходить не хотела. Вроде ничего особенного в ней не было, совершенно обычная картинка. Сколько же лет ей тогда было? Вроде она тогда в третьем классе училась. Или в четвертом… Подружка ее тогдашняя, Ленка Петрова, ключи от дома потеряла, и она ее привела после уроков домой. И, как назло, маму с работы принесло пораньше. Ну, и устроила она Ленке настоящий допрос с пристрастием. А когда выяснила, что Ленка родом из не совсем благополучной семьи, бесцеремонно ее за дверь выставила. Да еще и скомандовала в спину – не смей с моей дочкой дружить, слышишь? А Кате, ревущей взахлеб от обиды, строго-настрого приказала – чтоб никаких сомнительных подружек в дом не водить! Ленка ей потом такой школьный бойкот организовала, что вспоминать тошно. Полгода никто к ней не подходил, будто ее и не было. Потом начало казаться, что и правда – не было. Все – есть, а ее – нет.

А вот и еще одна картинка за память цепляется, уходить не хочет. Как мама ее на выпускной бал собирала, привычным волюнтаристским способом. То есть пошла и сама ей платье купила. На свой вкус. И цвет. На которые, как известно, товарищей нет. Только маме плевать было на тех товарищей – взяла и купила это дурацкое старомодное платье. Потом чуть не силой на нее напялила и восхищалась – ах, как хорошо сидит, как фигурку подчеркивает! Какие рюшки, какие воланы! И длина правильная – чуть ниже колена. Да тогда такую длину вообще никто не носил! Может, оно и впрямь хорошо на ней сидело, но не носили другие девочки такие платья, что с этим сделаешь? Пришлось ей на выпускном кукожиться в этом дурацком наряде да жаться в углу посмешищем…

На секунду Катя будто очнулась, сморгнула очередную слезу со щеки, прислушалась к баюкающему перестуку вагонных колес. За окном электрички наплывали сумерки – золотистые на фоне чуть тронутых желтизной перелесков. Красиво. Вздохнув, она снова сделала попытку поймать это необыкновенное состояние – высвобождение давних обид. Ну, ну же… Ну, прогнала мама подружку, что теперь, всю жизнь это помнить, что ли? Ленка-то и впрямь потом по косой дорожке пошла, связалась с пьяной компанией, до выпускного класса так и не дотянула. Потом вообще сгинула где-то. А платье… Да если вспомнить, то и платье было не таким уж плохим. Красивым даже. Просто мода тогда другая была. Но маме же не докажешь про моду! Она красоту видела, а не моду. И по большому счету, наверное, права была, потому что неправильно это – во всем на других оглядываться. И вообще… Не в этом вообще дело! Не в платье и не в подружке. Дело в родительском чувстве собственности, железобетонно непробиваемом. Пробить-то его некому. Правильно Анна Вяткина сказала – этому же не учат. Никто не придет и молоток в родительские руки не положит, чтобы его пробить. Они, родители, на сто процентов уверены, что свое право имеют. Потому что как лучше хотят. Пока с фатальной ненавистью своего же ребенка не столкнутся…

Нет, нет, не надо ей никакой ненависти! Как с ней жить-то? Надо выпихивать из себя эти картинки, пусть они и сопротивляются. Это же так просто, оказывается! Взять – и освободиться от них до конца. И сразу дышать можно полной грудью. И радоваться тому обстоятельству, что удалось родиться-таки от своей мамы, а не от какой-нибудь Анны Вяткиной. Можно сказать, крупно повезло.

Нет, как Анна все-таки лихо про родительскую любовь завернула! Каждый, говорит, по-своему из родительского долга выплюхивается, кто как может. Кто холодной головой любит, кто страхами, кто собственной гордыней. Нигде настоящей родительской любви не учат. Что ж, и тут она права. Действительно ведь – не учат. Все матери-отцы считают, что любят правильно, и попробуй разубеди их! И с постами в блогах та же история – Анна права. Там действительно иногда такие наполненные ненавистью откровения благополучных деток можно прочесть – волосы дыбом встают. Она и сама как-то собиралась в один из таких блогов свою нелюбовь к маме выплеснуть, да не посмела… А очень хотелось!

В мерный перестук вагонных колес вдруг ворвалось детское хныканье, и Катя повернула голову от окна. Так и есть, ребеночек у молодой мамаши проснулся, капризничает. Она его и так и этак поворачивает, а он расхныкался не на шутку. Устал, наверное. И лицо у мамаши сразу образовалось такое растерянное, почти сердитое. Ох, какое сердитое! Ребенок плачет, мамаша сердится… Интересно, а вот эта мамаша от какой печки будет потом плясать? Сердитостью любить будет?

Сидящая рядом с Катей старушка, повздыхав, вдруг встала с места, подсела к незадачливой мамаше, протянула к ребеночку руки, приговаривая что-то ласковое. Посадив его к себе на колени, потрясла слегка, потом вдруг запела громким высоким голосом:

А тютюлиха высока на ногах.

Много сальца накопила на боках.

Нужно сальце то повырезать,

За высоку гору выбросить…

Надо же, а ребеночек-то замолчал! Сидит, слушает. Улыбается беззубо. А старушка голосит себе, будто одна в вагоне едет:

За горою банька топится.

Ванька в баньку торопится:

Помыться, попариться –

У Матани рыбка жарится…

Что это? Глупые слова, глупая бессвязная песенка. Ну, торопится Ванька в баньку, какая-то Матаня ему рыбу жарит… И что? А малыш сидит, уже и смехом звонким заливается. Видно, услышал что-то в бабкином голосе такое, ему одному понятное. Любовь, наверное, услышал. И все сидящие в вагоне – тоже услышали. Сидят, улыбаются. Хорошо… И слезы сами по себе высохли…

* * *

В квартире было темно и тихо. Странно – вроде и время еще не позднее. Потоптавшись у порога, Катя включила свет в коридоре, прошлепала босыми ногами на кухню. И вздрогнула от неожиданности. Мама сидела за кухонным столом, навалившись на него тяжелой грудью и уперев подбородок в ладонь, смотрела в сгустившиеся за окном сумерки. Даже головы в ее сторону не повернула.

– Мам, ты чего? Случилось что-нибудь? Папа приходил, да?

– Ты где была-то, Кать? Чего так поздно? Я тебя жду, жду…

Странный какой у мамы голос. Блеклый, растерянный. И совсем не волюнтаристский.

– Я по делам ездила. По детдомовским. Знаешь, я решила, что там работать буду. Не ищи мне другого места, ладно? Скоро на семинар поеду, подучусь… У меня в детдоме много дел образовалось, мам…

– Ну, хорошо. Как хочешь. Включай свет, ужинать будем.

Нет, все-таки странный, странный у мамы голос. Насквозь проплаканный будто. И это «как хочешь» – очень уж странно звучит. Не включая света, Катя опустилась на кухонный стульчик, осторожно глянула ей в глаза. Так и есть – плакала.

– Мам… Вы с папой поговорили, да?

– Поговорили.

– И что? Он ушел, да?

– Ушел. Я его сама отпустила, Катюша. Что теперь сделаешь? Пусть будет, как будет. Теперь у вас не мать, а брошенка.

Катя лишь тихо вздохнула, не находя слов для ответа. Да и какие слова тут можно придумать? Слишком уж непривычно из маминых уст прозвучало это словосочетание – «сама отпустила». А уж про брошенку и говорить нечего.

– Да почему брошенка, мам? Нет такого слова, забудь. Его дурные люди придумали. Да наплевать на них на всех! Ничего, мам… Слышишь? Ничего! И без него проживем.

– Какая ты добрая у меня, Кать… Я и не знала, что ты такая добрая, – дрогнувшим голосом сказала мама. – Вроде ничего и не сказала, а на душе будто легче стало. Спасибо, доченька.

– Да ладно, чего ты… – Катя изо всех сил постаралась скрыть, что потрясена. – А Милка где?

– А она тоже – ушла. Как отец. Сказала, что навсегда.

– Как это – навсегда? Куда это она ушла навсегда? Они решили у Стаса жить, что ли?

– Да нет… Тут, понимаешь ли, конверт от Нюси принесли. Там письмо было, документы и ключи от квартиры. Она им свою старую квартиру подарила. Трехкомнатную.

– Да ты что?!

– Ну да. Надумала-таки. Знаешь, я письмо Нюсино читала, и мне так нехорошо стало… Стыдно перед ней будто. Мы же с ней дружили, роднились в юности. И еще – там, в письме, стихи были. Хорошие такие стихи, душевные. А про ключи от квартиры – ни слова. Просто дарственная бумага была, и все. Ну, Милка со Стасом обрадовались, сразу и вещи собирать начали. Даже письмо Нюсино не прочитали. Я Милке говорю – погодите, мол, с вещами-то, сначала посмотреть надо, что там за квартира такая. Может, ремонт надо сделать. Пойдемте, говорю, вместе посмотрим. А она… Она… Ой, не могу я, Кать…

Тяжко всхлипнув, мама вдруг уронила руки на стол, упала в них лицом, зарыдала с надрывом. Катя испуганно выдохнула, потом, не отдавая себе отчета, протянула через стол руки, провела ладонями по трясущимся материнским плечам.

– Что? Что она тебе сказала, мам?

– Она мне сказала, чтобы я никогда… Никогда к ним не приходила… Что я… Ой, нет, не могу! Даже повторить страшно…

Мать подняла на Катю мокрое от слез лицо, икнула, помотала горестно головой. Потом, длинно вздохнув и будто собравшись с духом, продолжила:

– Она сказала, Кать, что я ей всю жизнь поломала, что уничтожила ее как личность…Что она меня… Ну, в общем… Что она никаких ко мне дочерних чувств не испытывает и в дальнейшем испытывать не желает, и чтобы это… Вроде как чтобы я навсегда ее в покое оставила. И еще… Погоди, сейчас вспомню. А, вот! Она кричала, что рабы вовсе не обязаны любить своих истязателей. Это что, Кать? Это я, что ли, истязатель? Объясни мне, что это? Я совсем ничего не понимаю…

Лицо ее вновь исказилось слезной судорогой, уголки губ задрожали и поехали вниз. Всхлипнув, мама прижала ладони ко рту, затрясла головой в отчаянии.

– Это я-то – истязатель? Да как у нее только язык повернулся, Кать? Да я же… Я же всю жизнь… Я всю себя вам отдавала, до остаточка! Не знаю, может, и впрямь иногда слишком строга была… А как же без строгости, Кать? Вон их сколько сейчас, несчастных разбалованных детей, нигде не пристроенных… Я же мать, я же всегда как лучше хотела!

– Мам, ну откуда ты знаешь, как нам лучше, а как хуже… – как можно мягче постаралась сказать Катя. – Мы же сами должны…

– А что, что вы можете сами? Да если б я Милку хоть на секунду из-под пригляда выпустила, что бы с ней было? Я ж ночей не спала, наизнанку выворачивалась, чтобы вас в люди вывести, от страха за вас тряслась да переживала… Да я последнюю копейку на вас тратила! Когда ты училась, всех впроголодь держала, чтобы… Ой, да что там говорить! Дочерних чувств она не испытывает, видите ли! Заявила мне, что я только подавлять умею, а любить – не умею…

– А ты умеешь, мам?

– Что?!

Моргнув, мать глянула на Катю так растерянно, будто толком и не поняла вопроса. Будто он лишним был, неуместным и оскорбительным. Пожав плечами, она проговорила осторожно:

– Что значит – умеешь любить, не умеешь? При чем тут вообще умение? Вы мои дети, и этим все сказано. А почему ты спросила?

– Да так… Мне сегодня одна женщина сказала, что каждый родитель уверен в том, что любит своих детей правильно. То есть принимает свою собственную правильность за истину. И потому никого нельзя научить родительской любви. Место для учителей не предусмотрено, понимаешь? И ребенку надо принимать любовь такой, какая она есть. А принимать очень трудно. Иногда вообще практически невозможно. Тут, наверное, особые силы нужны. Вот и Милка. Она не смогла, наверное… Сил не нашла…

– А ты? – пронзительно глянула на Катю мама.

– Я? Наверное, и я тоже, мам… До определенного момента. Просто мне один маленький мальчик помог, и я…

– Не знаю, Кать. – Мама не пошла в атаку, хотя Катя была уверена, что это случится. – Обидно мне все это слышать. Просто до ужаса обидно. По-моему, я вас всегда правильно воспитывала. И ничего дурного не делала. Я и книжки по педагогике читала, и статьи в журналах…

– Да, мам, конечно. Воспитывать – это да. Этому, наверное, можно научить. Как правильно сажать на горшок, как заставить мыть руки перед едой, как держать нож в правой руке, а вилку в левой. А научить любить… Здесь педагогика, наверное, бессильна. Здесь каждый сам по себе плюхается, как умеет. Ни правых здесь нет, ни виноватых. Ты прости Милку, мам… Понимаешь, у нее просто накопилось… Вот и выплеснулось. Но она поймет, обязательно поймет!

Тяжело вздохнув, мать подняла руки, потерла ладонями опухшее от слез лицо. Потом снова опустила руки на стол, сцепила пухлые пальцы в замок, задумчиво уставилась в темное окно. Молчала долго. Потом прошептала с измученной хрипотцой:

– Может, ты и права, Катенька… Знаешь, я действительно никогда не задумывалась. Неслась вперед, как взнузданная лошадь, – лишь бы дорога ровная была да седоков из кибитки не растерять. Вас то есть. А получилось – всех растеряла. Обидно… Делаешь что-то для детей, из кожи вон лезешь, а они… Чуть что не так, и полная бочка меда дерьмом становится. Обидно! Обидно то, что никто потом не понимает, что он хоть и горький, но все равно же – мёд…

– А я поняла, мам. Честное слово, я это поняла, – прижав руку к сердцу, горячо выпалила Катя. – Сейчас вот ехала в электричке и как раз об этом думала. Действительно, горький, но все равно – мёд. Я поняла, мам…

Вздохнув, мать коротко и благодарно глянула ей в глаза, снова всхлипнула тяжко. Потом проговорила осторожно, будто боясь спугнуть установившееся меж ними хрупкое откровение:

– Катенька, ты послушай меня… Уж не знаю, правильно или нет, но я вас очень, очень люблю… Простите меня, если неправильно…

Лицо ее снова дернулось от судороги, голова мотнулась назад, будто мать хотела задержать рвущиеся наружу слезы.

– Мам, мам… – потянулась к ней Катя. Подвинув под собой стул, села рядом, обхватила руками за плечи. Сама от себя не ожидая, вдруг спросила: – Мам, а ты песенку про тютюлиху знаешь? Ну, которую малышам поют?

Передумав плакать, мать уставилась на нее удивленно. Недоверчиво улыбнувшись, тихо переспросила:

– Про тютюлиху? Знаю, конечно… Мне эту тютюлиху еще мать моя пела, бабка ваша. А чего это ты вдруг?

– А ты нам с Милкой ее тоже пела, когда мы маленькие были?

– Да, конечно… А ты что, не помнишь?

– Не-а… Спой, мам!

– Да ну тебя…

– Ну, спой!

– Да зачем тебе?

– Надо, мам!

– Ладно. Сейчас, погоди, как там…

Глубоко всхлипнув, мама обхватила Катины плечи рукой и, покачиваясь на хлипком кухонном стульчике, запела неожиданно высоким смешным голосом:

А тютюлиха высока на ногах.

Много сальца накопила на боках.

Нужно сальце то повырезать,

За высоку гору выбросить…

Слезы брызнули из Катиных глаз таким мощным потоком, что пришлось прижаться лицом к материнскому плечу и затрястись в сладостном плаче. Как же так получилось, что она не вынесла из своего младенчества самого главного? Почему не помнит ни маминого высокого и смешного голоса, ни этой дурацкой тютюлихи, которая и накопила себе сальца на боках? Почему – забыла?

– Ну, чего это ты? – еще сильнее прижала ее к себе мать. – Не плачь, дочка, не плачь… Вот же какая ты у меня, дурочка…

– Мам! – с трудом оторвалась она от теплого материнского плеча. Сглотнув, прорыдала мучительно: – Ты знаешь, я же люблю тебя! Я очень люблю тебя, мам!

– И я тебя люблю, дочка… И тебя, и Милочку. И она нас тоже любит… Ничего, будем жить. Оправимся, одумаемся, отряхнемся. Мы ж одна семья. Близкие, родные. Погоди, как там дальше, дай вспомнить…

Продолжая баюкать Катю в руках, она вздохнула легко, помычала, вспоминая, потом снова запела:

За горою банька топится.

Ванька в баньку торопится:

Помыться, попариться –

У Матани рыбка жарится!

В люльке дитятко качается,

Не печалится, не плачется…

Content

Вера Колочкова
Я вас люблю – терпите!