Тайные страсти

ГЛАВА 1

Все началось, как обычно, с пустяка. При входе в тюремную столовую одна заключенная толкнула другую… Надзирательницы и глазом моргнуть не успели, как вспыхнула драка. Кровавая и бессмысленная, через мгновение она захватила всех, кто был в столовой. Женщины, ослепленные яростью, уродовали друг друга, давая выход давно накопившемуся раздражению.

Надзирательницы блокировали двери, держа наготове дубинки, но не решаясь лезть в гущу дерущихся. Раненых, которым удавалось добраться до выхода, выпускали во двор, однако тех, у кого не было признаков повреждений, безжалостно вталкивали обратно в толпу. Главное было «локализовать» беспорядки, не дать им выхлестнуться за пределы столовой — а здесь пусть хоть до смерти замордуют друг друга.

Мария Алехандра стояла у стены, пытаясь прикрыть голову от сыпавшихся с разных сторон ударов. Когда началась драка, она оказалась в дальнем углу столовой, и о том, чтобы пробраться к выходу, нечего было и думать. Она не отвечала на удары, только сильнее втягивала голову в плечи и закрывала глаза. В конце концов ее перестали трогать. Эпицентр побоища сдвинулся ближе к двери, да и накал его стал понемногу стихать. Стоны избитых и раненых слышались теперь чаще, чем воинственные крики дерущихся.

Надзирательницы, решив, что пришло время вмешаться, бросились в толпу, яростно обрабатывая дубинками и без того изломанные, налитые болью тела. Внезапно толпа расступилась и в центре образовавшегося круга оказалась высокая, мужеподобная заключенная с обезумевшим от гнева лицом. В руке у нее был длинный самодельный нож, неизвестно каким путем пронесенный в столовую. На мгновение все замерли. Казалось, даже раненые перестали стонать.

Мария Алехандра открыла глаза и огляделась. Увидев неподвижные спины столпившихся у двери женщин, она стала медленно пробираться вдоль стены к выходу. Надзирательницы тем временем пришли в себя и начали окружать заключенную, державшую нож. Отпрянув, та пробила спиной живое кольцо и закружилась на месте, как затравленный зверь, в поисках выхода. Взгляд ее остановился на испуганном лице Марии Алехандры. Ничего не успев сообразить, Мария Алехандра почувствовала, как сильная рука схватила ее за горло, а к щеке прижалось холодное лезвие ножа.

— Только троньте меня, и я исполосую девчонке ее красивое личико!

Хриплый голос нападавшей заставил надзирательниц остановиться. Ее негодующий, мутный взгляд не оставлял ни малейшего сомнения в том, что она поступит именно так, как говорит. Мария Алехандра старалась не шевелиться, ощущая, как при каждом движении железные пальцы все глубже впиваются ей в горло и как подрагивает прижатое к щеке лезвие. Словно чужими, посторонними глазами смотрела она на топтавшихся в нерешительности надзирательниц, на застывших, как статуи, женщин-заключенных. Она видела ужас в их глазах, и понимала, что ужас этот вызван ее собственным жалким видом и трагедией, которая вот-вот могла разыграться. Тем не менее она не чувствовала ни жалости к себе, ни даже гнева по отношению к той, что готова была изувечить и убить ее. Она знала, до чего может довести человека отчаяние, и всей своей тонкой натурой ощущала, что чувство это выше любого другого, выше гнева, жалости, страха, желания выжить и всего того, к чему можно было подходить с обычными человеческими мерками. Отчаявшаяся душа преступает грань земного и, обращаясь непосредственно к Богу или дьяволу, отдает себя на их суд, разочаровавшись в суде земном. Мария Алехандра знала, что это такое. Беспросветное, невыносимое отчаяние не раз овладевало ею. Нет человека, который, оказавшись в тюрьме и проведя в ней долгие годы, ни разу не думал бы о самоубийстве. Мария Алехандра не была исключением, и первой мыслью, что мелькнула сейчас у нее в голове, была мысль об избавлении. Быть может, сам Господь сжалился над ней, ниспослав ей смерть более достойную, чем грех самоубийства?

Словно рябь пробежала по толпе, нарушив всеобщее оцепенение.

— Не подходите! Я ей башку отрежу!

Хриплый вопль, вновь раздавшийся над ухом Марии Алехандры, выдавал одновременно животный страх и абсолютную решимость идти до конца. Толпа тем не менее продолжала волноваться, и в конце концов ее ближние ряды раздвинулись, пропуская вперед коренастую, далеко не благостного вида монахиню, решительно работавшую локтями. Ее черные, сросшиеся на переносице брови и тяжелый, выдвинутый вперед подбородок могли напугать кого угодно, а свирепое выражение лица, с которым она направилась к державшей Марию Алехандру заключенной, придавало ей сходство с армейским капралом, идущим наказывать новобранца.

— Не подходите, сестра Эулалия! Клянусь Богом, я убью ее!

Лезвие ножа сверкнуло перед глазами Марии Алехандры, и острие его больно уперлось ей в горло.

Монахиня остановилась.

— Не богохульствуй, Лорена, — процедила она сквозь зубы. Клянись дьяволом, раз уж решила продать ему душу. Он похлопочет о том, чтобы в аду тебе досталась жаровня поудобней. Но это потом. А пока давай решим дела земные…

Не спуская глаз с Лорены, монахиня стала засучивать рукава своего длинного одеяния. Когда она вновь заговорила, голос ее звучал особенно громко и четко, словно она хотела, чтобы ни одно произнесенное ею слово не пропало даром.

— Решим пока наши земные дела, Лорена, — повторила она. Давай режь ей горло, и через секунду ты будешь кататься по полу и визжать от боли, потому что, прости меня Господи, я переломаю тебе все кости, одну за другой, и ты отправишься в ад не раньше, чем ощутишь себя свиной отбивной, готовой к поджарке… Ты меня знаешь, Лорена, я слов на ветер не бросаю.

— Уйдите, матушка… — Лорена огрызалась теперь с меньшей решимостью.

— Не вмешивайся, Эулалия, — прошептала Мария Алехандра, почувствовав, что острие ножа уже не так глубоко впивается ей в горло. — Ради Бога, будь осторожна…

Но монахиня, словно не замечая ее, по-прежнему обращалась только к Лорене:

— Матушка?! Матери тебе как раз и не хватало, девчонка. В противном случае она давно бы выбила из тебя всю дурь, и мне не пришлось бы заниматься этим сейчас вместо нее… Послушай, Лорена, отдай мне нож, и я отпущу тебе этот грех. Даю слово, никто тебя не тронет.

Лорена явно колебалась, и монахиня воспользовалась этим, чтобы приблизиться к ней на пару шагов.

— Не выводи меня из терпения, — опять повысила она голос. — Сегодня с утра у меня было отличное настроение, и я бы не хотела, чтобы ты мне его испортила. Отдай нож, и мы забудем об этой неприятности. А иначе…

Протянув руку, она подошла еще ближе, и Лорена не выдержала. Она отшвырнула нож и бросилась вон из столовой, расталкивая попадавшихся на пути женщин.

Несколько мгновений Мария Алехандра стояла неподвижно, не в силах пошевелиться. Затем задрожала всем телом и рухнула бы на пол, если бы монахиня не подхватила ее. Словно сквозь пелену Мария Алехандра увидела озабоченное лицо своей спасительницы.

— Никогда больше так не делай, Эулалия, — с трудом проговорила она. — Ты не должна была ради меня рисковать своей жизнью…

— Вот еще… — Эулалия презрительно фыркнула. — Ты еще будешь учить меня, дурочка… Что хочу, то и делаю!

Улыбнувшись, Мария Алехандра благодарно обняла ее:

— Смотри, как бы Господь не покарал тебя за эти слова…

— Лучше помолчи… А то и вправду Он тебя услышит.

На глазах монахини блеснули слезы. Заметив удивленный взгляд Марии Алехандры, она отвернулась.

— Что с тобой, Эулалия? Ты плачешь?

— Ничего подобного… У меня есть новость для тебя, Мария Алехандра. Хорошая новость. Впрочем, не знаю, хорошая ли… Не знаю, радоваться мне или действительно плакать?

Впервые Мария Алехандра видела Эулалию, всегда столь решительную и энергичную, в таком состоянии. Лицо ее расплылось, резкие черты разгладились, а слезы, бегущие по щекам, придавали ей сходство с обидевшимся на что-то ребенком.

— Ты совсем меня заинтриговала, — ласково сказала Мария Алехандра. — Что случилось, Эулалия?

— Пятнадцать лет ты — в тюрьме, — помедлив, произнесла монахиня. — Пятнадцать лет ждешь суда, который так и не состоялся. Пятнадцать лет мечтаешь выйти отсюда, увидеть наконец свою дочь Алехандру…

— Неужели?.. — Мария Алехандра испугалась собственной робкой догадки. — Эулалия, ты хочешь сказать, что…

— Ты выходишь отсюда, — кивнула монахиня. — Тебя освобождают условно. С завтрашнего дня ты свободна, Мария Алехандра!

— Мама! Мама! — Алехандра влетела в дом словно ураган, сметая все на своем пути.

Дельфина, сидевшая в гостиной, подняла глаза и не смогла сдержать улыбки, видя радостное, разгоряченное лицо девочки.

— Я вижу, новое платье тебе понравилось! — ласково сказала она, обнимая дочь.

— Что ты! Он просто прелесть! — Алехандра швырнула на диван пакеты с покупками, вырвалась из объятий Дельфины и в восторге закружилась по комнате. — Представляешь, мама, вот здесь все приталено, аж дышать трудно, а здесь юбка-плиссе, а здесь…

— Ладно, ладно, — остановила ее Дельфина. — Ты мне потом все расскажешь. Сейчас мне нужно уехать.

Лицо Алехандры мгновенно сморщилось. Казалось, она готова была расплакаться:

— Но, мама! Ты же обещала рассказать мне о празднике. День моего пятнадцатилетия должен запомнить весь город, правда?

Дельфина укоризненно покачала головой. Но всерьез сердиться на девочку она не могла. Алехандра буквально лучилась счастьем, и это ее настроение передавалось всем, кто в последние дни имел с ней дело. «Вот ты и выросла, Алехандрита, — думала Дельфина. — Боже! Неужели прошло пятнадцать лет?!» Легкая тень набежала на лицо Дельфины. Она тряхнула головой, словно прогоняя неприятное воспоминание, и вновь обняла Алехандру.

— Твой отец истратил целое состояние и на этот праздник, и на подарки… Кажется, он пригласил оркестр из консерватории, сказала она.

— Мамочка, возвращайся скорее, — прильнула к ней Алехандра. — Кстати, а где Пача?

— Сидит наверху и переживает, — ответила Дельфина. — Ты же ее знаешь. Теперь она боится идти на праздник, потому что ее праздничное платье, видите ли, кажется ей ужасным. Может, ты сумеешь ее переубедить…

Они обе понимающе улыбнулись. Пача, двоюродная сестра и ровесница Алехандры, отличалась неимоверным количеством самых разнообразных комплексов. Главным образом они были связаны с ее внешностью, которую она почему-то находила ужасной. Она носила очки и страшно стеснялась этого. На лице ее часто появлялись прыщики, и всякий раз это вызывало у нее настоящий ужас. Будучи на самом деле вполне миловидной девушкой, она постоянными переживаниями доводила себя до такого состояния, что действительно начинала казаться окружающим некрасивой занудой. Алехандра, поцеловав мать на прощание, бросилась наверх, в комнаты, но на середине лестницы остановилась:

— Мама, а где папа? Я его еще сегодня не видела…

— Он у себя в кабинете. Кажется, у него Монкада. Ты сейчас не докучай им. У них там какое-то важное дело. — Дельфина послала дочери воздушный поцелуй и, подобрав сумочку с дивана, направилась к двери. Она слышала, как Алехандра побежала дальше по лестнице, как хлопнула дверь комнаты Алехандры и Пачи, и, выходя из дома, грустно подумала: «Дай Бог, девочка, чтобы ты была так же счастлива всю свою жизнь. Может, тогда и моя жизнь будет иметь хоть какой-то смысл…»

Сенатор Самуэль Эстевес стоял у окна и, чуть отодвинув занавеску, смотрел в парк. Невысокая кирпичная стена, густо увитая плющом, окружала особняк. Взгляд сенатора скользил по дорожкам парка, по зеленым верхушкам кипарисов. Он любил стоять вот так и смотреть из окна своего кабинета, ни о чем не думая и наслаждаясь ощущением покоя и власти. Дом его стоял на холме, и внизу открывался великолепный вид на столицу, на его столицу, на город, ставший подножием для его восхождения. Он — Самуэль Эстевес — сумел взойти высоко, а скоро взойдет и еще выше. Не только этот город, но вся страна окажутся у его ног, когда он станет президентом. Он был реалистом и не стал бы тешить себя пустыми мечтами. Самуэль знал, что всего лишь шаг отделяет его от заветного кресла, и ощущал в себе силы сделать этот шаг, несмотря ни на что и ни на кого… Неожиданно Самуэль вздрогнул и отодвинулся от окна. Хлопнула входная дверь, и из дома вышла Дельфина. Быстрым шагом она направилась к своей открытой спортивной машине вызывающе красного цвета, стоявшей у выезда из парка. Сенатор повернулся к секретарю, тенью маячившему у него за плечом.

— Монкада!

— Слушаю вас, сенатор!

— Тебе известно, куда отправилась моя жена?

Монкада не спешил с ответом. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Выдержав достойную паузу (видимо, он полагал это необходимым в столь деликатных обстоятельствах), Монкада доверительно произнес:

— Сеньора Дельфина поедет в центр города. Там она отпустит шофера с машиной и пересядет в такси…

— И что дальше? — Сенатор подошел к письменному столу и тяжело опустился на стул, не спуская глаз с секретаря. Он полностью доверял Монкаде. Он сам поднял его из грязи, сделал его своим личным шофером, а потом и доверенным лицом. Все эти пятнадцать лет Монкада, как верный пес, служил своему хозяину, и ни разу еще у сенатора не было случая пожалеть о своем давнишнем выборе.

— Полагаю, что дальше… что сеньора, вероятно…

— Говори!

Монкада притворно закашлялся, затем лицо его вновь приняло непроницаемое выражение.

— Дальше сеньора отпустит такси и пересядет в другую машину с темными стеклами… А эта машина отвезет ее… — Он вновь замолчал, продолжая свою игру в деликатность.

— Куда отвезет?! — взорвался сенатор. — Хватит ходить вокруг да около, Монкада! Я задал тебе вопрос, и у меня нет времени на все эти игры!

— Эта машина отвезет ее в гостиницу, — несколько обиженный резким тоном хозяина, произнес Монкада. — Там она проведет пару часов, а уж затем…

— Кто еще, кроме тебя, знает об этом? — перебил его сенатор.

— Никто. Я лично следил за нею несколько раз.

— Хорошо. — Сенатор вздохнул и строго глянул на Монкаду. — Позаботься, чтобы никто и не узнал.

Монкада позволил себе легкую гримасу досады.

— Извините, сенатор, — как можно мягче проговорил он, но меня беспокоит поведение вашей жены. Это может сказаться на вашей репутации…

— С моей репутацией разберемся после! — остановил его сенатор. — После того, как я поговорю с женой!

Он встал и быстро вышел из кабинета, раздраженно хлопнув дверью. Не повернув головы, Монкада подошел к письменному столу и аккуратно положил на него папку с бумагами. Затем, оглянувшись на дверь, обошел стол и приблизился к окну. Словно передразнивая сенатора, он двумя пальцами слегка отодвинул занавеску и небрежно обвел глазами парк. «Ай-яй-яй! — укоризненно произнес он про себя. — Как нехорошо, сеньора Дельфина! Жена сенатора, без пяти минут президента, а ведете себя как последняя…». Он отпустил занавеску и оправил ее ладонью, словно платье на бедре женщины. «Я твоя тень, Дельфина, — продолжал он про себя, и легкая улыбка прорезала его узкие губы. — Я всегда там, где ты… И когда этот тип раздевает тебя, я раздеваю тебя вместе с ним… Тебе нравится, Дельфина?». Все так же улыбаясь, он пересек кабинет и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Привычное возбуждение охватило Дельфину, как только она отпустила машину в центре города. Острое чувство опасности будоражило кровь, доставляя невероятное наслаждение. Она, Дельфина, дама высшего света, образец порядочности и супружеской верности, ломала границы привычного мира, взрывала эту душную жизнь и с радостью ощущала на своем лице свежий ветер свободы, рвущийся сквозь пробитые стены. В темных очках она вошла в холл гостиницы и, привычно забрав ключи у портье, поднялась в номер. Себастьяна еще не было. Закрыв дверь, Дельфина сняла очки, бросила сумочку на ночной столик, на котором уже стояла бутылка шампанского и два бокала, и, повернувшись, взглянула в зеркало, висевшее над постелью. Легким движением она распустила по плечам свои светлые волосы, скинула с ног туфли и, проявляя нетерпение прошлась по ковру. В дверь постучали. Дельфина бросилась открывать. Себастьян не спешил входить в номер. С улыбкой он стоял и смотрел на Дельфину, пока она не схватила его за руку и не втащила в комнату. Обнимая и целуя его, она почувствовала легкий запах алкоголя на его губах.

— Ты сегодня раньше меня, — вместо приветствия сказал Себастьян.

— Я не могу без тебя, — прошептала Дельфина. — Я хочу быть твоей…

Она вновь порывисто обняла его и, запустив руку в его густую шевелюру, жадно приникла к его губам. Другая рука ее скользнула ему под рубашку. Затем Дельфина отпрянула и стала быстро расстегивать пуговицы у него на груди. Она торопилась, срывая с него рубашку и одновременно стараясь выскользнуть из своей легкой блузки, которая, казалось, жгла ей кожу…

— Подожди, подожди… — Себастьян отстранил Дельфину и, обойдя ее, подошел к ночному столику.

Дельфина опустилась на постель и, чувствуя всевозрастающее возбуждение, стала снимать чулки. Невольно она сама залюбовалась своими стройными белыми ногами на фоне алого шелкового покрывала. Себастьян тем временем налил себе бокал шампанского и жадно выпил его. Поставив бокал, он, кажется, впервые вздохнул полной грудью. Когда он повернулся к Дельфине, глаза его весело искрились.

— Иди ко мне… — прошептала Дельфина.

Теперь движения Себастьяна были не менее порывисты, чем ее собственные. Их тела сплелись, и Дельфина почувствовала, что какая-то таинственная, удивительная сила, как на крыльях, возносит ее на вершину блаженства…

Она все еще ощущала возбуждение и лежала, прислушиваясь к себе, когда Себастьян поднялся и вновь подошел к ночному столику. На этот раз он наполнил оба бокала и один из них протянул Дельфине.

— Знаешь, после всего… — тихо проговорила Дельфина, — после того, как мы любим друг друга, я словно засыпаю наяву, странные неземные пейзажи проходят перед моими глазами, какие-то непонятные чувства переполняют душу… Это ощущение возникает у меня только с тобой…

Себастьян кивнул. Он улыбался и по-прежнему протягивал ей бокал. Взяв у него бокал, Дельфина продолжала:

— Я все время думаю о тебе, Себастьян. Мы прощаемся, но душа моя не в силах расстаться с тобой. Она мечется в отчаянии, ищет тебя. Ты мне необходим каждую минуту, каждую секунду…

Легкая тень набежала на лицо Себастьяна.

— Не надо, Дельфина, — глухо проговорил он. — Мы же договорились не выяснять наших отношений. У каждого из нас своя жизнь. И проблем, по-моему, обоим хватает.

— Чего ты боишься? — Дельфина резко приподнялась на постели и взглянула ему в глаза. — Ты слишком много пьешь, — добавила она, заметив, что он опять наполняет свой бокал.

— Ради Бога… — Себастьян досадливо поморщился. — Это мое дело.

— Хорошо. Прости.

— В конце концов, таковым было изначальное условие, продолжал Себастьян, не замечая, что слова его ранят Дельфину все больше и больше. — Я не влюблен в тебя. Я вообще не собираюсь больше влюбляться. И не хочу, чтобы влюблялись в меня. У тебя муж, у тебя дочь, короче, прекрасная семья, фотографии которой не сходят с журнальных страниц. Зачем тебе такой человек, как я?

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — сдерживая слезы, проговорила Дельфина. — Ты же знаешь, когда я с тобой, то свободна не только телом, но и душой. Ты единственный знаешь, что я чувствую, что мне нужно, и единственный можешь дать мне это.

Себастьяну надоел этот разговор. Допив шампанское, он вновь прилег на постель и, обняв Дельфину, крепко прижат ее к себе. Она все еще говорила что-то, в чем-то упрекала его, но в конечном счете его ласки возымели действие, она замолчала и жадно отдалась чувству, пронизывающему все ее существо. Два часа свидания пролетели незаметно. Прощаясь, она смотрела на него так, словно это была их последняя встреча. Но так она всегда смотрела на него при расставании.

В маленькой тюремной часовне Мария Алехандра преклонила колени перед распятием. Радость, испытанная ею, когда Эулалия принесла ей весть об освобождении, скоро прошла и сменилась гнетущим, непреодолимым чувством страха. Что ждет ее за стенами тюрьмы? Она не представляла, какая там сейчас жизнь и что ей делать в этой новой, незнакомой жизни. Тюрьма многому научила ее: бороться за пищу и постель, за места в камере и в столовой, не ронять свое достоинство, даже рискуя подчас жизнью, каждую минуту, каждое мгновение быть настороже… Но пригодится ли ей все это там, на свободе? Ее, как щенка, выбрасывали в океан неизвестности, но долго ли она сможет плыть, не погибнет ли при первом же его волнении, так и не научившись толком держаться на воде? Океан этот представлялся ей бескрайним. Сумеет ли она разглядеть берег на горизонте? Да и есть ли он, этот берег? Единственным знакомым ей берегом была тюрьма. Но Мария Алехандра уходит отсюда и больше сюда не вернется. В этом она дала себе клятву. Пусть она погибнет, но погибнет свободной.

Мария Алехандра и раньше часто приходила в эту часовню, не слишком-то посещаемую заключенными. Господь поддерживал и утешал ее все эти долгие пятнадцать лет. В молитвах она обретала надежду, но никогда ранее не молилась так истово, как сегодня:

— Не знаю, как благодарить тебя, Господи. Не нахожу слов, достойных тебя. Пятнадцать лет ты уберегал меня от смерти, не требуя взамен ничего, кроме веры и надежды на то, что когда-нибудь этот день настанет. Ты знаешь, что творится в моей душе, знаешь, как я счастлива… Господи, наконец-то я увижусь с ней, с моей дочерью, смогу обнять ее, прижать ее к груди…

Дверь часовни тихонько скрипнула, и на пороге показалась Эулалия. Она молча наблюдала за Марией Алехандрой, потом подошла к ней и положила ей руку на плечо.

— Храня тебя Господь, дочь моя.

Мария Алехандра обернулась, испуганно взглянув на монахиню.

— Это я, девочка. Извини, что прерываю твою молитву, но дела земные требуют своего… Ты, я вижу, думаешь только о дочери…

— О чем мне еще думать, Эулалия? У меня голова идет кругом. Ты представляешь, я наконец-то увижу ее. — Ты знаешь… — Голос Марии Алехандры зазвучал совсем глухо. — Ты знаешь, что завтра ей исполняется пятнадцать лет. Пятнадцать лет, Эулалия. У меня пятнадцатилетняя дочь…

Эулалия обняла Марию Алехандру. Как же бежит время… Она вспомнила, как пятнадцать лет назад жуткие крики заставили ее остановиться посреди тюремного коридора и броситься в комнату досмотра. Словно вихрь ворвалась она туда и увидела беременную девочку, которая кричала и заливалась слезами, видя, как надзирательницы потрошат ее игрушку, то ли медвежонка, то ли барсучка…

— Что здесь происходит, черт возьми?! — строго спросила Эулалия.

Надзирательницы растерялись. Та из них, что сидела за столом и резала игрушку длинным, узким ножом, замерла, словно преступница, застигнутая на месте преступления.

— Сопротивление при досмотре, — попыталась оправдаться другая, державшая беременную девочку.

Но Эулалия уже не слушала их.

— Господи! Да разве же вы люди?! Что вы хотите от нее? Вы что, не видите, она вот-вот родит?!

Вырвав девочку из рук надзирательницы, Эулалия осторожно повела ее к выходу.

— Но, святая мать… — хотела возразить надзирательница с ножом.

Жестом руки Эулалия остановила ее:

— Помолчи, Пурификасьон. И благодари Господа, что он сделал меня монахиней, а не боксером-тяжеловесом. Иначе не собрать бы вам тут костей! Успокойся, малышка. — Она погладила девочку по длинным черным волосам. — Не плачь, все будет в порядке. Верните ей игрушку!

Ее лицо, и без того не слишком миловидное, приобрело такое свирепое выражение, что надзирательницы не осмелились возражать. Та, что сидела за столом, без звука протянула игрушку монахине и отвела глаза.

— Возьми, глупая, — ласково сказала Эулалия, передавая игрушку заплаканной девочке. — Возьми и идем со мной. Никто тебя больше не тронет. Боже, ты же совсем ребенок… Куда тебе рожать?!

Это она, Эулалия, принимала роды у Марии Алехандры. Тринадцатилетняя девчонка, сама еще ребенок, стала матерью. Да и родила не где-нибудь, а в тюрьме. Эулалия помнила, как впервые принесла ей новорожденную малышку. Мария Алехандра лежала, отвернувшись к стене, никого не желая видеть и не отвечая на вопросы. От начальницы тюрьмы Эулалия знала, что несчастную девочку изнасиловали и что она убила насильника. Семь месяцев после этого родственники прятали ее в горах, но полиции все же удалось напасть на ее след. Семья убитого, богатая и влиятельная, сделала все, чтобы девочку поймали и водворили в тюрьму. Сопровождавший ее полицейский рассказывал, что в операции было задействовано несколько машин и вертолет, словно речь шла о государственном преступнике. Кто-то (это было очевидно) позаботился и о том, чтобы суд над Марией Алехандрой так и не состоялся. Но тогда, пятнадцать лет назад, Эулалия даже представить себе не могла, что девочка проведет за решеткой столько лет. Дело Марии Алехандры казалось предельно ясным — вынужденная самозащита. Все, включая администрацию тюрьмы, были уверены, что она выйдет на свободу через пару месяцев…

В тот день, принеся ей новорожденную, Эулалия проговорила целый час, пока Мария Алехандра не взглянула на малышку.

— Это… девочка? — тихо спросила она.

— Девочка! И такая же красивая, как ты! — радостно затараторила Эулалия, стараясь по возможности смягчить свой грубый, как наждак, голос. — Она еще ничего не знает и не понимает… У нее есть только ты, и ты ей необходима. Возьми-ка ее на руки!

Мария Алехандра села на постели и осторожно приняла малышку. В глазах ее читалось скорее чисто детское любопытство, чем материнские чувства.

— Мне известно, как ты здесь оказалась, — продолжала Эулалия. — Известно, что с тобой случилось. Представляю, сколько тебе пришлось вынести, но… пойми, эта девочка, твоя дочь… она ни в чем не виновата!

— Она такая сморщенная! — Легкая улыбка тронула губы Марии Алехандры, но тут же пропала. — Она ни в чем не виновата, так же как и я… Мы с ней совсем одни, и обе не знаем, за что мы тут.

Прижав к себе девочку, Мария Алехандра внезапно расплакалась. Эулалия, почувствовав, что и сама вот-вот разревется, отвернулась и закашлялась.

— Ты должна дать ей имя, — наконец сказала она, чтобы как-то отвлечь Марию Алехандру от грустных мыслей. — Только не выдумывай никаких дурацких имен, вроде моего. Эулалия! Да что же это такое! Это мой родной братец мне удружил. Эулалия! Не разберешь, то ли человек, то ли рыба из аквариума!

Мария Алехандра улыбнулась сквозь слезы. Взгляд ее вновь обратился на малышку.

— Я назову тебя… Алехандрой, — прошептала она, целуя девочку в сморщенный лобик. — Алехандра… Половина моего имени и… вся моя жизнь.

— Я до сих пор представляю себе Алехандру только малышкой. — Слова Марии Алехандры заставили Эулалию очнуться. — А она ведь уже взрослая девушка. Пятнадцать лет…

— Ну и что? Что тебя беспокоит?

Мария Алехандра тяжело вздохнула.

— Ты не понимаешь, Эулалия, — грустно сказала она. — Я ни разу не видела ее с тех самых пор, как отдала сестре… Дельфине. Какая она? Что подумает, когда мы встретимся? Почему у нее такая молодая мать? Почему так рано родила ее? Где пропадала все это время?

— Да нет… Я тебя понимаю, — нахмурилась Эулалия. — Я ведь тоже никогда не думала о ней как о взрослой девушке. И вообще всегда, когда мы говорили с тобой о вашей встрече, это была скорее мечта… несбыточная мечта.

— А теперь это — реальность! Я выхожу на свободу как раз в день ее пятнадцатилетия. Боже мой, что будет, когда мы встретимся? — Мария Алехандра закрыла лицо руками.

Эулалии показалось, что Мария Алехандра вот-вот потеряет сознание. Она схватила ее за плечи и сильно встряхнула:

— Ну все… Успокойся! Конечно, все будет непросто. Но разве не этой встречи ты ждала столько лет?

— Что сказала ей обо мне Дельфина? — тихонько всхлипывая, причитала Мария Алехандра. — Как объяснила мое отсутствие? Почему она больше ни разу не навестила меня за все эти годы?

Эулалия не знала, что сказать. Не знала, как утешить Марию Алехандру. Все эти вопросы беспокоили и ее тоже. Но в силу своей натуры она не могла так переживать и попусту хныкать. Сталкиваясь с проблемой, она предпочитала действовать, не задумываясь о том, легко или трудно ей будет. В конце концов, главное то, что Мария Алехандра теперь на свободе. А все прочее как-нибудь да решится.

Она обняла Марию Алехандру за плечи и вывела из часовни.

— Не плачь, девочка. Господь поможет тебе. Мой брат Фортунато хотел побеседовать с тобой и исповедать тебя напоследок. Так что давай вытри слезы и приведи себя в божеский вид. Братец мой хоть и священник, и страшный зануда, но все же какой-никакой, а мужчина Там на свободе тебе то и дело придется общаться с этой братией — это тебе не женская тюрьма. А мужчины не любят, когда женщины хнычут. У них к женским слезам патологическое отвращение. Вот и отучайся… Идем, девочка, идем.

Вернувшись домой, Дельфина столкнулась в гостиной с Алехандрой. В руках у девочки был поднос с чашкой кофе. Она направлялась в кабинет к отцу. Удивившись, Дельфина слишком сильно хлопнула дверью, и Алехандра растерянно оглянулась, словно застигнутая за чем-то нехорошим. Вид ее с подносом в руках и смиренным выражением лица в самом деле был столь необычен и даже смешон, что Дельфина не удержалась и съязвила:

— С каких это пор, Алехандра, ты нанялась в прислуги? Алехандра огорченно поставила поднос на журнальный столик и присела на диван, приложив палец к губам. Это еще больше удивило Дельфину.

— Что происходит?

— Ах, мама, ты просто не представляешь, я такое натворила… Отец на меня рассердился, вот я и подумала, может, принесу ему кофе…

— Если отец сердится, кофе тут тебе не поможет, — резонно заметила Дельфина.

— Может быть, ты с ним поговоришь? — Глаза девочки вспыхнули от внезапно пришедшей в голову мысли. — Ты с ним можешь что угодно сделать. Прикажешь ему достать луну с неба, и он достанет… Помоги мне, мама!

— А что ты натворила?

Алехандра опять вздохнула и тихим, виноватым голосом рассказала о своем недавнем разговоре с отцом. Радостная и возбужденная — она была такой все последние дни — она влетела в комнату к отцу, зацеловала его, стала расспрашивать о празднике и, видя, как порозовело и расправилось в улыбке его обычно хмурое и сосредоточенное лицо, осмелилась попросить о том, что давно ее беспокоило. В конце концов, завтра день ее пятнадцатилетия, а отец сам сказал месяц назад, что готовит ей замечательный подарок — предел ее мечтаний. Алехандра была этому, конечно, рада, но в душе сомневалась в том, что родители, и в частности отец, имеют представление об ее истинных мечтах. В последнее время многие девочки из ее школы, привилегированного частного заведения, расположенного на севере столицы, заимели личные автомашины. Алехандра искренне завидовала им. Ей тоже хотелось машину. Полагая, что отец в подходящем расположении духа, она сказала ему об этом.

— И что? На это отец рассердился? — спросила Дельфина.

— Нет, не на это, мама, — Алехандра опустила глаза и уставилась в пол. — Он мне сначала просто ответил, что в пятнадцать лет никто не даст мне водительских прав.

— А ты?

— В этом-то все и дело! — Алехандра вскочила с дивана, чуть не опрокинув поднос, стоявший на самом краю стола. — Я же знаю, мама, что у других девочек есть права, хотя многие из них даже моложе меня!

— Ты попросила отца «сделать» тебе права незаконно?!

Алехандра опустила голову еще ниже. Дельфине стало жалко ее. Она подошла к дивану и, присев рядом с девочкой, ласково погладила ее по голове.

— Представляешь, что началось? — глухо проговорила Алехандра. — Он кричал на меня так, словно я человека убила. Или ему предложила убить. Он — крупный политический деятель, сенатор, а я прошу его о столь грязном деле. Прошу его нарушить закон! Какая же я ему дочь после этого?! Ладно, мама… Может пойдешь и скажешь ему, что я вся в слезах? А я пока сбегаю на кухню и приложу лук к глазам…

— Не теряй времени, — улыбаясь, остановила ее Дельфина. Отца нет. Я не видела во дворе его машины.

— Да? Возможно, оно и к лучшему. — Алехандра не умела долго огорчаться. — Может, проветрится и перестанет на меня сердиться. Мама, знаешь, мое праздничное платье уже прислали. Давай я его надену, а ты посмотришь!

— Подожди, — запротестовала Дельфина. — Дай мне дух перевести. Я с ног валюсь от усталости.

Алехандра нежно обняла ее. Дельфина, не привыкшая к подобным проявлениям нежности, почувствовала себя неуютно в объятиях девочки. Их отношения всегда были довольно сдержанными, но сегодня Алехандра, похоже, любила весь мир. Чувства рвались из нее, как брызги из фонтана.

— Хочешь, я сделаю тебе массаж? — спросила она.

Дельфина покачала головой.

— Ступай в свою комнату, Алехандра. Нужно готовиться к завтрашнему празднику.

— Обещай мне, что завтра будет самый счастливый день в моей жизни! — воскликнула Алехандра, взбегая по лестнице. — Обещай, что ничего не омрачит нашей радости. Что ты, мама, будешь самой прекрасной на свете, а отец перестанет на меня сердиться! Обещай мне, что все будет замечательно!

— Обещаю, — с улыбкой ответила Дельфина, хотя в глазах ее читалась легкая грусть. — Завтра будет самый счастливый день в твоей жизни. И в нашей тоже, дочка.

ГЛАВА 2

На следующее утро Дельфина проснулась рано и в самом скверном расположении духа. Дурные предчувствия одолевали ее. Ей приснилось что-то страшное, но что именно, припомнить она не могла. Содержание сна испарилось, осталось только впечатление пережитого ужаса. Дельфина уговаривала себя, что у нее просто шалят нервы, но самоуговоры эти ее не успокоили. Накинув халат она спустилась в гостиную и попросила Бениту — верную служанку Эстевесов — приготовить ей кофе покрепче. Молча кивнув, Бенита удалилась на кухню, и Дельфина вновь осталась одна со своим беспокойством в утренней, еще не согретой солнцем гостиной. Длинные серые тени лежали на полу, углы комнаты скрадывала темнота, а занавеси, что при свете дня выглядели белоснежными, отдавали теперь какой-то могильной синевой.

«Господи, не дом, а склеп, — невольно подумала Дельфина. — Как же я раньше этого не замечала? А впрочем… — Она присела на диван и поглубже запахнула халат. — Впрочем, вся моя жизнь — склеп, и я только теперь начинаю отдавать себе в этом отчет. Что ты сделала со своей жизнью, Дельфина? Где та жизнерадостная восемнадцатилетняя девушка, которой казалось, что весь мир у ее ног? Что осталось у тебя в жизни? Муж, которого ты не любишь? Дочь, которую ты украла? Сестра, которая возненавидит тебя, когда узнает, как ты с ней поступила? И любовник… любовник, который вот-вот тебя бросит?»

Дельфина встряхнула головой, как бы прогоняя наваждение, и вновь оглядела гостиную. Редкие солнечные лучи уже проникали в дом. Взгляд Дельфины прояснился. Теперь она могла оценить изысканность обстановки, стоившей немалых усилий ей и немалых денег Самуэлю. Она различала тонкий узор обивки, а занавеси на окнах приобрели свойственный им по утрам розоватый оттенок.

«Ладно, все не так уж и плохо… — подумалось ей. — Пусть ты не любишь мужа, зато он тебя любит безумно. Твоя дочь не знает, что она тебе не родная, и, даст Бог, никогда не узнает. Сестра тоже пока пребывает в неведении о твоих делах, и это «пока» вполне может растянуться еще лет на пятнадцать, а любовник… с любовником ты разберешься! В конце концов, ты — Дельфина Фонсека де Эстевес, а это кое-что значит!»

Бенита внесла кофе и молча поставила его перед хозяйкой на низкий столик. Кивком головы Дельфина отпустила ее, но вдруг передумала:

— Бенита, газеты уже пришли?

— Да, сеньора.

— Принеси их мне в комнату. Хочу посмотреть сообщения о пятнадцатилетии Алехандры.

— Хорошо, сеньора.

— Ты не знаешь, Алехандра с Пачей уже проснулись?

— Мне кажется, они и не спали сегодня, — позволив себе улыбку, произнесла Бенита. — Еще до рассвета я слышала шепот в их комнате. Алехандра так счастлива и так ждет этого праздника…

— Ладно, можешь идти.

Поднявшись с дивана и взяв со стола кофе, Дельфина направилась к себе в комнату. Настроение ее заметно улучшилось, и все же тоска, необъяснимая гнетущая тоска и не отпустила ее.

Последнюю ночь перед освобождением Марии Алехандре позволили провести не в камере, а в комнате Эулалии. Монахиня сама ходила к начальнице тюрьмы с соответствующей просьбой, объяснив свою настойчивость тем, что боится за жизнь Марии Алехандры. Многие из закоренелых уголовниц недолюбливали эту «неженку», и, останься она с ними в ту последнюю ночь, Бог знает что могло случиться. Сдобрив свои аргументы изрядной долей фантазии — а воображение никогда не подводило ее, — Эулалия своего добилась: Мария Алехандра получила разрешение не возвращаться в камеру. Впрочем, фантазии Эулалии были не так уж далеки от истины. Во всяком случае, одна из заключенных — та самая Лорена по кличке Мача, что угрожала Марии Алехандре ножом в столовой, — услышав об освобождении своей жертвы, пришла в ярость. Она и сама не могла объяснить, что выводит ее из себя, но соседи по камере слышали, как она поклялась отомстить «этой смазливой дуре». Зная Мачу, можно было предположить, что слова эти не останутся пустой угрозой, но как бы там ни было, месть, замешенная на зависти и отчаянии, откладывалась.

Утром Мария Алехандра первым делом отправилась в церковный приют попрощаться с детьми заключенных женщин. Эти бедные создания, в силу различных обстоятельств вынужденные «отбывать срок» вместе со своими непутевыми родительницами, встретили ее обычным гамом и толкотней. Они знали и любили Марию Алехандру, проводившую с ними почти все свое свободное время. И она тоже любила их, часто стараясь рассмотреть в них черты своей дочери Алехандры, которую ни разу больше не видела с тех пор, как совсем малышкой отдала Дельфине.

Весть о том, что она выходит на свободу, вызвала настоящий переполох среди маленьких обитателей приюта. Дети постарше поздравляли Марию Алехандру, втайне грустя о том, что она их покидает, в то время как малыши же, не скрывая своих чувств, ревели во весь голос.

Мария Алехандра и сама вышла из приюта со слезами на глазах, но тут ее сразу же взяла в оборот энергичная Эулалия.

— Вот что, хватит сырость разводить! — заявила она. — Там, на улице, ждет такси, и счетчик у этого негодяя водителя уже работает.

— Идем, — сказала Мария Алехандра. — Ты проводишь меня?

— Еще бы! — Эулалия прищурила глаза. — Ты думаешь, от меня так легко отделаться? Но не спеши, девочка. Ты выходишь на свободу, а значит, тебе нужна соответствующая экипировка! Тут тебе кое-что приготовлено от щедрот Господних и рабы божьей Эулалии.

Монахиня выхватила из-за спины небольшой пластиковый пакет и помахала им перед носом Марии Алехандры, словно дразня ее.

— Что это, Эулалия?

— Вот смотри… — Эулалия стала вынимать из пакета разноцветные коробочки и футляры, тарахтя при этом, как диктор в телевизионной рекламе. — Я купила тебе новую зубную щетку, просто замечательную щетку, твоя старая совсем никуда не годится… А это — маникюрные ножницы…

— Но у меня ведь уже есть такие… — попыталась возразить Мария Алехандра.

— Есть? Точнее сказать «были»… — Эулалия заметно смутилась. — Понимаешь, Мария Алехандра, я тут чинила телефон и хотела обрезать проволоку твоими ножницами, а они вдруг взяли да и сломались. Но эта новая — даже лучше. А вот… румяна, просто замечательные румяна и лосьон под названием «Фашинешн»! Боже, что за название! Но запах отличный…

Мария Алехандра взяла ее за руки, пытаясь остановить непрерывный словесный поток.

— Ты будешь по мне скучать, Эулалия? — тихо спросила она.

Эулалия умолкла и отвела взгляд. Слезы стояли у нее в глазах. Словно разозлившись на свою невольную слабость, она резко передернула плечами:

— Вот еще! Теперь я наконец-то смогу спать спокойно.

— Посмотри мне в глаза, Эулалия!

— Как бы не так! Одна вот так смотрела-смотрела да… окосела. Прости, Мария Алехандра, я что-то не в себе сегодня.

Мария Алехандра обняла ее, чувствуя неудержимое желание расплакаться. Так они стояли обнявшись не говоря ни слова. Мария Алехандра внезапно подумала, что впервые расстается с Эулалией. За годы заключения она привыкла постоянно видеть ее рядом с собой. Эулалия стала ее настоящим ангелом-хранителем, защитницей и утешительницей. Ее присутствие, постоянная готовность прийти на помощь были настолько естественными для Марии Алехандры, что только теперь она начала по-настоящему осознавать, как много теряет, расставаясь с Эулалией.

— Ничего… — будто отвечая на ее мысли, произнесла монахиня. — Мы с тобой будем часто видеться, будем звонить друг другу… Слушай, я достала адрес сенатора Эстевеса, мужа твоей сестры. Шофер уже знает, куда тебя везти.

Мария Алехандра вытерла слезы и едва заметно улыбнулась.

— Ты не представляешь, как мне страшно, Эулалия!

— Почему же не представляю?.. Я как раз подумала… Я сказала себе: «Эулалия, твоя девочка может умереть от страха там, у Эстевесов!» и решила: «Какая же ты дура, Эулалия! Почему бы тебе не поехать с Марией Алехандрой?!» Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

На лице сенатора Эстевеса читалось выражение высокомерия, которое так не любила и которого так боялась Дельфина. Во время частых размолвок он смотрел на нее как на низшее существо, как на клопа, осмелившегося потревожить императора, и тогда Дельфина ощущала, что пятнадцать лет совместной жизни не только не сделали их родными людьми, но даже ничуть не сблизили. Перед ней стоял совершенно чужой человек, не понимавший и не желавший ее понять. Дельфина знала, как не любит муж, когда его отвлекают от служебных дел семейными заботами, и видела, что сейчас он раздосадован не меньше, но выхода у нее не было. Она вызвала его домой из офиса, и только страх, страх не перед ним, а перед неожиданно надвигавшейся на них трагедией мешал ей заговорить первой.

Самуэль молча ждал объяснений, не замечая смятенного состояния жены, но в конце концов не выдержал. Голос его звучал предельно сухо, почти официально:

— Надеюсь, случилось нечто действительно из ряда вон выходящее, раз ты решилась вызвать меня из сената в разгар избирательной кампании!

— Ты уехал утром, даже не попрощавшись… — не зная, как начать, пробормотала Дельфина.

— Я уехал, не прощаясь, сегодня утром, потому что ты вчера вечером точно так же исчезла из дома, не удосужившись даже объяснить, куда и зачем едешь.

— Извини, Самуэль. — Дельфина собралась с духом и решительно произнесла: — Случилось нечто ужасное! Ты должен об этом знать. Я просматривала газеты и…

— И что?

— Ты видел сегодняшнее сообщение министерства юстиции?

— Не говори мне ни о министерстве, ни о министре юстиции! — раздраженно воскликнул Самуэль. — Ты отлично знаешь, что он мой враг. Я делаю все, чтобы его убрали с этого поста!

— Надеюсь, то, что случилось, это не его месть тебе. — Дельфина увидела, как муж побледнел и переменился в лице.

— О чем ты говоришь? В чем дело?!

— Мою сестру Марию Алехандру выпустили на свободу. Она вскоре приедет за своей дочерью!

Реакция Самуэля удивила даже Дельфину, считавшую, что хорошо знает его. Это известие ошеломило Эстевеса, он не в силах был вымолвить ни слова, но потом наконец, закричал так, будто сама жизнь его находилась в опасности:

— Нет! Будь она проклята! Нет, я не допущу этого!!!

Заметив удивленный взгляд жены, Самуэль заставил себя говорить спокойно, но Дельфина видела, что руки его дрожат.

— Она — наша дочь, Дельфина, только наша. И после всего, что мы сделали для нее, я не отдам ее бывшей заключенной!

— Говори тише, пожалуйста, — попросила Дельфина. — Алехандра может услышать.

Но Самуэль не слушал ее.

— Да как же это возможно? Почему эту тварь отпустили?..

— Не смей так говорить о моей сестре! Я боюсь ее приезда не меньше, чем ты, Самуэль. Но она — моя единственная сестра! Это мы совершили ошибку, а не она…

— Ошибку?! Какую ошибку? Черт возьми, она ведь сама отдала тебе малышку и просила позаботиться о ней!

— Но она думала, что скоро выйдет из тюрьмы.

— Скоро?! После того, как убила человека из такой влиятельной семьи?!

— Она заплатила за это пятнадцатью годами тюремного заключения. Мы должны были подумать о том, что однажды она выйдет на свободу.

Самуэль пристально посмотрел на жену, словно оценивая, может ли он доверять ей в той борьбе за Алехандру, которая им предстоит. Дельфина спокойно выдержала его взгляд. У них могут быть какие угодно разногласия, но что касается Алехандры, то тут они союзники. Дельфина была готова поддержать мужа.

— У твоей сестры нет никаких прав на Алехандру, — тихо заговорил Самуэль. — Мы воспитывали ее все это время, мы окружили ее любовью, она училась в лучших школах, ни в чем не знала отказа… В конце концов, она — моя дочь, моя Алехандра, я люблю ее и никому не отдам.

— Мария Алехандра в любом случае явится за ней, — урезонила мужа Дельфина. — И тогда Алехандра узнает, что она нам не родная дочь. Пусть даже у сестры нет на нее никаких прав, мы потеряем Алехандру.

— Выслушай меня, Дельфина! — Голос Самуэля зазвучал почти торжественно. Было видно, что он принял решение. — Мы с тобой никогда не были счастливой парой, хотя, видит Бог, я делал все возможное ради нашего счастья. Но по какой-то причине тебе оказалось недостаточно моей любви. И все-таки я по-прежнему буду бороться за тебя. Сейчас я чувствую все происходящее сближает нас, что мы снова вместе, и никто не отнимет у нас нашу дочь!

Дельфина согласно кивнула:

— Ты прав, Самуэль. Моя сестра не отнимет у нас Алехандру.

Марии Алехандре не терпелось как можно скорее увидеться с дочерью, и все-таки поездка в такси по городу вызвала у нее живейшее любопытство. Еще не окунувшись в новую жизнь, но уже глядя на нее сквозь стекла машины, она чувствовала себя как бы в большей безопасности. К тому же и Эулалия, верная Эулалия была пока с ней. Монахиня не умолкала всю дорогу, давая Марии Алехандре всевозможные наставления о том, как вести себя в доме сенатора, и лишь иногда отвлекаясь и переругиваясь с шофером, который почему-то не вызывал у нее симпатии. На полпути они остановились, так как шофер сказал, что нужно заправить машину и «подзаправиться» самому, поскольку он с самого утра не съел ни крошки. Эулалия ничего не могла с ним поделать. Когда они остановились во второй раз — шоферу потребовалось в туалет, монахиня совершенно вышла из себя и заявила, что в туалете при его-то потливости делать ему совершенно нечего. Шофер только ухмыльнулся в ответ и спокойно отправился по своим делам.

— Ладно, — сказала Эулалия Марии Алехандре, когда они остались одни в машине. — Раз из-за этого осла мы никак не доедем до места, я думаю, ты можешь позвонить сестре и предупредить ее о приезде.

— Если бы у меня был ее телефон, — вздохнула Мария Алехандра, — я бы давно позвонила.

Покопавшись в своих одеяниях, монахиня все тем же жестом фокусника выудила бумажку с написанными на ней цифрами:

— Держи и помни — со мной не пропадешь!

Расцеловав Эулалию, Мария Алехандра бросилась к телефону-автомату. Дважды она неправильно набирала номер — цифры прыгали у нее перед глазами. Наконец голос, сказавший «Алло!» на другом конце, показался ей знакомым.

— Дельфина! Это ты, Дельфина?

Ответом ей было молчание.

— Это говорит Мария Алехандра — твоя сестра! Дельфина, ответь!

На другом конце повесили трубку. Какое-то время Мария Алехандра изумленно слушала гудки, начала было набирать номер еще раз, но передумала и тоже повесила трубку.

— Наверное, тебе дали неправильный номер… — сказала она Эулалии, вернувшись к машине. — По этому номеру никто не отвечает.

— Ну не знаю… — Эулалия разочарованно покрутила головой. — Источник вроде был надежный. Ладно, вон идет наш потливый Иуда, садись скорее! По этим уличным телефонам можно только в ад дозвониться…

Сидя в такси и по-прежнему глядя в окно, Мария Алехандра никак не могла сосредоточиться. Одна мысль не покидала ее — она была уверена, что голос, услышанный ею в телефонной трубке, принадлежал Дельфине.

Тем временем Самуэль Эстевес вновь вызвал к себе Монкаду.

— Прикрой дверь поплотнее и слушай меня внимательно, — приказал он, когда секретарь бесшумно, как тень, проскользнул в кабинет.

— Что-то случилось, сенатор? — Как всякий вышколенный секретарь, Монкада угадывал настроение шефа по одному его взгляду.

— Министр юстиции или кто-то из министерства пытается загнать меня в угол, — объяснил Эстевес. — Выясни, кто отдал приказ об освобождении моей свояченицы — сестры моей жены.

— Ее освободили?! Но она же…

— Молчать! — прикрикнул сенатор, и Монкада осекся. — Никто не помнит о том, что у Дельфины есть сестра, и никто… слышишь?.. никто не должен вспомнить об этом!

— Что я должен сделать?

— Эту женщину выпустили условно. Она не имеет права покидать пределы страны. Я хочу, чтобы ты вывез ее из Колумбии.

— Все ясно, сенатор, не беспокойтесь.

Отпустив Монкаду, сенатор направился в комнату дочери. Алехандра и ее двоюродная сестра обсуждали детали предстоящего праздника. Алехандра хвасталась Паче, что отец пригласил на ее пятнадцатилетие оркестр из консерватории. Пача, делая вид, что слушает Алехандру, с огорчением рассматривала в зеркале вновь высыпавшие на ее лице прыщики.

Когда Самуэль вошел в комнату, Алехандра замолчала. Она не знала, сердится ли еще на нее отец, и молча ждала, что он скажет. Самуэль раскрыл ей свои объятия, и Алехандра радостно бросилась к нему.

— У меня очень мало времени, дочка, — мягко сказал Самуэль. — Я должен ехать в конгресс и зашел, только чтобы еще раз поздравить тебя и сказать, что приготовил тебе приятный подарок…

— Какой, папа? — Алехандра сгорала от нетерпения.

С улыбкой глядя на нее, Самуэль не спешил с ответом.

— Кто-то когда-то говорил мне, что хочет поехать в Европу… Повидать Париж, Рим, покататься на лыжах в Швейцарии… — наконец произнес он и, обернувшись к племяннице, лукаво добавил: — Ты не помнишь, кто это был, Пача?

Повисшая на шее Самуэля Алехандра чуть не задушила его.

— Папа! Папа! Неужели это правда?

— Я когда-нибудь обманывал тебя, дочка? — в тон ей спросил Самуэль. — Вот отпразднуем сегодня твое пятнадцатилетие и поедешь. Пача, если захочет, тоже может поехать с тобой.

Оставив девочек, которые сразу же радостно принялись обсуждать предстоящее путешествие, Самуэль спустился в гостиную и приказал подать машину. Дельфина, проводившая его до дверей, на прощание положила руку ему на плечо.

— Делай, что хочешь, — тихо сказал Самуэль, — но они не должны встретиться. Все остальное я устрою. Ты поняла меня?

Дельфина молча кивнула, и Самуэль направился к машине.

Такси, в котором сидели Мария Алехандра и Эулалия, медленно подкатило к дому Эстевесов.

— Вот то, что вам нужно, — с облегчением сообщил шофер. Его явно утомила Эулалия, ворчавшая всю дорогу, и он рад был отделаться от надоевших пассажиров.

Мария Алехандра выглянула из машины, и от одного вида роскошного особняка у нее перехватило дыхание.

— У тебя что, ноги отнялись от страха? — Эулалия уже выбралась наружу и тянула за собой Марию Алехандру. — Выходи, девочка, приехали! Здесь живет твоя сестра. И твоя дочь, разумеется, тоже.

— Ты пойдешь со мной? — только и смогла вымолвить Мария Алехандра.

— Нет, нет… — Эулалия наконец вытащила ее из машины и обняла, пытаясь приободрить. — У вас тут дело семейное, деликатное, а я… ты меня знаешь… я только все испорчу!

— Что же мне делать, Эулалия?!

Мария Алехандра готова была расплакаться. Вся ее решимость и даже желание увидеть дочь как можно скорее куда-то улетучились. Остался только страх, страх, заполнивший, как ей казалось, все поры ее тела.

— Как это «что делать»?! — возмутилась Эулалия. — Подойди к воротам, нажми кнопку звонка и спроси сестру! А я поеду обратно с этим мужланом, который водит машину не лучше, чем я танцую…

Последняя фраза была произнесена нарочито громко. Услышав ее, таксист вздохнул и отвел взгляд.

— Эулалия, — умоляющим тоном сказала Мария Алехандра. — Прошу тебя, помолись за меня! Помолись за то, чтобы все было хорошо!

— Конечно, помолюсь, глупая! — Эулалия отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. — Господь, надо отдать ему должное, всегда прислушивался к моим словам. Но никакие молитвы не стоят той огромной материнской любви, что ты хранила все эти годы в своем сердце. Ступай, Мария Алехандра, доверься мне и моему небесному шефу!

Мария Алехандра обняла и поцеловала монахиню.

— Я найду тебя, как только все более-менее устроится, — шепнула она.

Эулалия мягко подтолкнула ее к воротам особняка.

— Хватит нюни распускать… И хватит прощаний, раз пришло время встреч! Иди, девочка, и будь счастлива!

Мария Алехандра подождала, пока Эулалия сядет в такси, и проводила взглядом удалявшуюся машину. Затем подошла к воротам и, протянув руку, нерешительно нажала кнопку звонка.

Дельфина, встретившая сестру в гостиной, сразу же повела себя довольно странно. Она торопилась увезти Марию Алехандру подальше от дома, несмотря на ее сильное желание увидеть дочь. Мария Алехандра не понимала причин столь подозрительной суетливости сестры, но поверив, что Алехандры нет дома, послушно села в роскошный «кадиллак» Дельфины и позволила отвезти себя в ресторан. Только там Дельфина успокоилась и сделала заказ радостно приветствовавшему ее метрдотелю. Мария Алехандра крутила головой во все стороны, удивляясь роскошной обстановке дорогого ресторана и той предупредительности, с которой здесь относились к ее сестре.

— Удивительно! — заметила она, слегка обиженная оказанным ей приемом. — Тебя здесь все знают и даже помнят о твоем любимом мартини. Ты хорошо устроилась в жизни, Дельфина, выйдя замуж за компаньона нашего отца и будущего сенатора.

— Не будем говорить обо мне, — небрежно отмахнулась сестра, — моя жизнь скучна. Поговорим лучше о тебе.

— Обо мне? — удивилась Мария Алехандра. — А что можно говорить о человеке, который всего два часа как вышел на свободу, проведя в тюрьме, в ожидании суда, целых пятнадцать лет? Чем я могу похвастаться, в отличие от тебя — только тем, что меня освободили за примерное поведение? Но главное это моя дочь. Как она, расскажи мне о ней?

— Сначала давай выпьем. — Дождавшись, пока официант принес два бокала — с сухим мартини для нее и с красным испанским вином для Марии Алехандры, — Дельфина чокнулась с сестрой и сделала вид, что не замечает ее нетерпеливого ожидания. — Прежде всего, я хочу перед тобой извиниться за то, что все это время не навешала тебя в тюрьме. Но с тех пор, как муж стал сенатором, наша жизнь сделалась достоянием журналистов, таким образом, если бы стало известно о наших с тобой родственных отношениях, этим бы могли воспользоваться враги Самуэля.

Про себя Мария Алехандра подумала, что Дельфина вполне бы могла писать письма или посылать передачи, но вслух ничего не сказала, чтобы не обижать сестру. О том, что обиженной в первую очередь является она, Мария Алехандра как-то не подумала.

— Но мы не о том говорим, Дельфина, — сказала она и нетерпеливо заерзала на стуле, словно намереваясь встать. — Поедем к моей дочери, я пятнадцать лет мечтала увидеть ее, а сегодня у нее как раз день рождения.

— Твоя дочь ничего о тебе не знает! — сухо прервала ее Дельфина. Она привела Марию Алехандру в этот самый дорогой ресторан Боготы именно для того, чтобы повлиять на свою сестру, сделать ее робкой и послушной, а эта несчастная даже не ест и все твердит о своей дочери! — Алехандра даже не догадывается, что ты ее мать…

Мария Алехандра вскочила со своего места и испуганно посмотрела на сестру.

— Нет, ты не могла так поступить! Неужели ты хочешь сказать, что украла у меня дочь? Я немедленно поеду к тебе домой и заберу ее…

«Какая дура! — подумала про себя Дельфина и брезгливо поморщилась. — Она думает, что Алехандра только и ждет возможности упасть в объятия какой-то нищенки, только что вышедшей из тюрьмы, и, зарыдав, признать ее своей матерью.»

— Во-первых, твоя дочь — не вещь и совсем не мечтает о том, чтобы ее кто-то забрал, — сухо сказала она. — А во-вторых, что ты ей сможешь дать, когда у тебя самой нет за душой ни гроша? Твоя дочь — уже взрослая девушка, у нее есть положение в обществе и двое любящих ее родителей — Самуэль и я. Что, ну что ты ей скажешь? Что ты — ее мать, которая провела пятнадцать лет в тюрьме за убийство ее отца? Представляешь, что она при этом почувствует? Так-то ты любишь свою дочь, что даже не задумываешься о ее душевных переживаниях?

Как бы ни была взволнована Мария Алехандра, она не могла не признать справедливость всего сказанного Дельфиной, и потому вновь опустилась на свое место. Дельфина, почувствовав, что одержала первую победу, продолжала:

— Ты молода и красива, обязательно кого-нибудь полюбишь, заведешь семью и сможешь иметь еще детей. Я признаю, что поступила с тобой жестоко, но, поверь, другого выхода тогда у меня не было.

— Она вас любит? — глухо спросила Мария Алехандра.

— Конечно. И мы любим ее. Самуэль так просто боготворит Алехандру, она для него самое дорогое в жизни. Сегодня он устраивает ради нее такой торжественный… — Дельфина, поняв, что вот об этом-то говорить как раз не стоило, прикусила язык, но было уже поздно.

— Могу я побывать на дне рождения своей дочери и увидеть ее хотя бы издали?

— Это было бы не совсем желательно… — с запинкой произнесла Дельфина, и Мария Алехандра опять сорвалась с места.

— Вот теперь мне все ясно! — громко заявила она. — Ты похитила у меня дочь и не хочешь в этом честно сознаться. Я обязательно увижу Алехандру, хочешь ты того или нет… — С этими словами она бросилась к выходу. Дельфина устремилась было вслед за ней, но тут заметила резкие вспышки фотокамер и, поняв, что ее выследили журналисты, вновь опустилась на свое место.

Между тем Мария Алехандра, выскочив из ресторана, стала невольным свидетелем уличной сцены. Перед светофором остановилось несколько машин, и вдруг какой-то мальчик лет шести открыл дверцу и, выпрыгнув из машины, бросился бежать через дорогу. Однако в этот момент загорелся зеленый свет и ребенка едва не сбил белый «мерседес». Раздался пронзительный скрип тормозов, и машина затормозила прямо перед мальчиком, слегка толкнув его бампером. Мальчик упал и заплакал, а насмерть перепуганный отец бросился к нему, охваченный паническим ужасом. Его опередила Мария Алехандра, которая подняла мальчика с асфальта и стала нежно успокаивать, тем более что малыш, сотрясаясь от рыданий, повторял одну и ту же фразу, совершенно ей непонятную.

— Не хочу к маме, не люблю маму! Нет, нет, нет!

Водители других машин яростно сигналили сзади, а владелец белого «мерседеса», убедившись, что с ребенком все в порядке, стал гневно выговаривать его отцу за то, что тот не следит за своим сыном. У мальчика началась истерика, и тогда его отец, высокий и смуглый красавец с каким-то страдальческим выражением на лице, попросил Марию Алехандру сесть в его машину вместе с Даниэлем (так он называл своего сына). Она чувствовала, что в ее объятиях ребенок начинает успокаиваться, и потому охотно согласилась проводить их домой. В пути они познакомились, и Мария Алехандра узнала, что мужчину зовут Себастьян Медина, он хирург, разведен и живет с матерью и сыном. В тот момент, когда едва не произошло несчастье, он вез Даниэля в аэропорт, чтобы отправить его к матери, которая теперь жила в Канаде.

— Но видите, что произошло, — сказал Себастьян, полуоборачиваясь к Марии Алехандре, устроившейся на заднем сиденье и прижимавшей к себе ребенка. — Малыш явно этого не хочет. А что бы вы сказали, если бы я предложил вам поработать у меня в качестве воспитательницы сына?

— Я как раз ищу работу и потому охотно бы согласилась, — откровенно призналась Мария Алехандра.

— Вот и отлично! — обрадовался Себастьян и улыбнулся. — А я уже начал давать объявления в газетах, подыскивая женщину, которая бы могла заниматься с моим сыном. Даниэль — очень своеобразный ребенок и, почему-то никогда не улыбается. Сейчас приедем ко мне домой и я познакомлю вас со своей мамой, она сегодня возвращается с курорта.

«Странно, — подумала Мария Алехандра, вытирая носовым платком заплаканное лицо мальчика, — если ребенок никогда не улыбается, значит в доме что-то неладно».

— Вы можете приступить к работе, начиная прямо с сегодняшнего дня? — спросил Себастьян.

Мария Алехандра сначала заколебалась, а потом отрицательно покачала головой.

— Мне очень жаль, но сегодня вечером я занята. Кроме того, мне еще надо пройтись по магазинам и купить себе кое-что из вещей — я лишь недавно вернулась из одного длительного путешествия.

— Ничего страшного, начнете завтра. А мой слуга отвезет вас куда вам будет угодно. Ну вот мы и приехали.

— А ты знаешь, почему мы с друзьями согласились прийти и сыграть на твоем пятнадцатилетии? — спрашивал у Алехандры высокий длинноволосый студент музыкальной консерватории, которого друзья называли Фернандо. Алехандра была одета в великолепное, золотистого цвета платье и туфли на высоких каблуках; но даже в этих туфлях она едва доставала до плеча этому верзиле с простодушными глазами, смотревшему на нее с откровенным восхищением. Да она и сама знала, что выглядит сегодня необычайно хорошо, тем более что ей как нельзя шло волнение всеобщим вниманием. Но как было не волноваться, если в честь ее дня рождения на этот вечер был снят весь банкетный зал фешенебельного элитарного клуба, куда пускали только по специальным приглашениям!

— Конечно, знаю, — насмешливо наморщив нос, отвечала она. — Потому что такие музыканты, как вы, готовы играть где угодно, лишь бы нашелся хоть один слушатель.

— Ничего подобного, вот и не угадала.

— Ну тогда почему?

— Нам сказали, что ты толста, глупа и страшна, вот мы и решили сделать подарок бедной уродине. Но поскольку нас обманули, мы немедленно собираем инструменты и уходим.

Алехандра засмеялась.

— Ну хоть вальс-то вы сыграете? Слушай, а почему ты такой небритый?

— Вальс-то мы сыграем, — отвечал Фернандо, — но я не небритый. То, что ты видишь, — это модная художественная щетина, которую должны носить все начинающие музыканты, чтобы их можно было отличать от начинающих поэтов, которые носят бороды.

— А что носят начинающие художники? — весело поинтересовалась Алехандра, ее очень забавлял этот разговор, тем более что двоюродная сестра Пача болтала напропалую с другими музыкантами их оркестра, а толпа приглашенных гостей в ожидании музыки развлекалась прохладительными напитками.

— Тюбики с красками, — ответил Фернандо и, воспользовавшись новым взрывом звонкого девичьего смеха, торопливо добавил: — Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы мы еще разок встретились?

— А зачем?

— Я научу тебя играть на скрипке и покажу настоящего волосатого крокодила.

— Что за чушь! Ты когда-нибудь бываешь серьезным?

— Разумеется. — Фернандо мгновенно придал своему лицу соответствующее выражение. — Ты помнишь ту знаменитую сцену у Шекспира, где Ромео впервые видит на балу Джульетту? Так вот я, при виде тебя испытал те же чувства…

Алехандра была так увлечена разговором, что не обратила внимания на то, как в толпе гостей появилась эффектная молодая женщина в вечернем платье, не сводившая с нее больших, выразительных глаз. Зато ее сразу заметил Эстевес, который, не долго думая, приблизился к ней и самым любезным тоном предложил выпить шампанского, сделав при этом знак державшему поднос официанту.

— Ваше здоровье, — вежливо сказала Мария Алехандра, принимая из его рук свой бокал и чокаясь с этим невысоким, лысоватым сеньором.

— За ваши прекрасные глаза, — отозвался Эстевес и после того как они выпили по глотку, добавил: — Извините мою бестактность, но я никак не могу вспомнить — мы с вами не были знакомы раньше? Я — хозяин этого праздника, сенатор Самуэль Эстевес, а вы?

В этот момент музыканты заиграли вальс, и Марии Алехандре удалось справиться с замешательством, тем более что Эстевес, не дожидаясь ответа, пригласил ее на танец.

Увидев мужа, танцующего с ее сестрой, Дельфина ужаснулась. Она никак не ожидала, что Мария Алехандра сумеет проникнуть на этот вечер, да еще будет выглядеть так, словно всю жизнь только и делала, что танцевала на балах, а не сидела в тюрьме. Едва дождавшись окончания танца, она послала Монкаду позвать своего мужа и как только он с самым довольным видом подошел к ней, сказала:

— Самуэль, та женщина, с которой ты только что танцевал, — моя сестра Мария Алехандра.

— Проклятье! — взревел Эстевес. — Да как она только посмела явиться сюда! Я прикажу, чтобы ее немедленно вышвырнули вон, как собаку.

— Нет, ты этого не сделаешь, она все-таки моя родная сестра…

— Нет, сделаю, и будь я проклят, если…

— Мама, папа, почему вы ссоритесь? Мама, ты что — сердишься на папу за то, что он потанцевал с этой красивой сеньорой? — Дельфина и Самуэль даже не заметили, как к ним приблизилась Алехандра.

— Нет, нет, дело совсем в другом, — поспешно произнесла Дельфина, пряча глаза от пытливого взора дочери. Однако Эстевес не сумел сдержать своего раздражения.

— Черт бы подрал эту нахалку, явившуюся сюда, чтобы разрушить нашу семью, — сквозь зубы процедил он и пошел разыскивать Монкаду.

Дельфина тоже была явно не в состоянии поддерживать разговор с дочерью, и, страдальчески улыбнувшись, она поспешила уйти. Алехандра осталась одна и с ненавистью поискала глазами ту высокую незнакомку, которая доставила ее родителям столько неприятностей. Оказалось, что та тоже смотрит на нее и, обменявшись с ней взглядами, Алехандра решительно направилась к этой женщине, встретившей ее самой приветливой улыбкой.

— Кто вы такая и почему из-за вас у моих родителей возникли проблемы? — с ходу спросила она, и Мария Алехандра сразу же переменилась в лице от этих злых слов своей дочери. Сколько раз на протяжении всех пятнадцати лет она мечтала об этой встрече, но и представить себе не могла ничего подобного.

— Алехандра…

— Не называйте меня по имени, — резко оборвала ее девочка. — Я с вами не знакома и не желаю знакомиться. Зачем вы пришли на мой праздник, кто вас сюда звал?

— Меня зовут Мария Алехандра, и я совсем не хотела тебя огорчать…

Алехандра почувствовала, что в своей грубости зашла слишком далеко, тем более что эта женщина смотрела на нее такими грустными глазами, что казалось, вот-вот расплачется.

— Извините, если я вас обидела, — отрывисто произнесла она, — но я очень люблю своих родителей и не могу смотреть, когда они ссорятся. Мне показалось, что вы имеете к этому какое-то отношение, поэтому, не откажите мне, как имениннице, в одной просьбе — уйдите.

— Алехандра, немедленно вернись к гостям, — раздался позади нее голос отца, и девочка, поспешно кивнув, удалилась. Мария Алехандра была чрезвычайно расстроена, а теперь, по суровому выражению на лице своего недавнего кавалера, поняла, что ей предстоит нелегкий разговор. Однако Эстевес боялся публичного скандала, к тому же что репортаж о сегодняшнем вечере должен был появиться в завтрашних утренних газетах, в связи с этим он предложил Марии Алехандре услуги своего помощника, который должен будет устроить ее на сегодняшнюю ночь в гостиницу, а завтра утром привезти к ним в дом.

— Тогда мы обсудим все наши проблемы и найдем взаимоприемлемое решение, — пообещал Самуэль.

Марии Алехандре не оставалось выбора, ей пришлось уйти, бросив последний взгляд на дочь, которая, заметив это, поспешно отвернулась. Но уже ночью, лежа без сна в своем номере и вспоминая все события сегодняшнего, бурного дня — первого дня ее жизни на свободе, Мария Алехандра не смогла удержаться и горько-горько расплакалась.

На следующее утро, учтивый помощник сенатора, представившийся Хоакином Монкада, вежливо постучал в дверь ее номера-люкс, и пригласил спуститься в машину. Однако сам он никуда не поехал, оставив недоумевающую Марию Алехандру на попечение двух типов самого мрачного вида: один из них сидел за рулем, а другой пристроился рядом с ней на заднем сиденье. Взглянув на обоих, Мария Алехандра решила, что даже в тюрьме у надзирательниц были более приветливые лица. «Но может быть, сенатор им мало платит?» — подумала она и стала думать над тем, что скажет сейчас Дельфине и ее мужу, в каких выражениях потребует вернуть свою дочь.

Она плохо знала Боготу, но сразу поняла, что машина стала удаляться из города, и забеспокоилась.

— Что такое? Куда вы меня везете?

— Успокойтесь, сеньорита, — лениво процедил один из ее сопровождающих, — если вы будете хорошо себя вести, с вами ничего не случится — это единственное, что я могу вам сказать.

— Что значит «хорошо вести»? — возмутилась Мария Алехандра, которая за время своего долгого заключения сполна наслушалась подобных выражений. — Немедленно отвезите меня в дом сенатора Эстевеса, я сестра его жены.

— Мы отвезем вас туда, куда нам приказано… пожелаем счастливого пути… и даже дадим денег на дорогу… Эх, чтоб я так жил! — в перерывах между пережевыванием жевачки проговорил тип в небрежно повязанном галстуке.

Мария Алехандра заметила дорожный указатель «В аэропорт» и все поняла. Ее хотят отправить куда-нибудь подальше, избавиться от нее, как от возмутительницы их семейного спокойствия, и лишить возможности поговорить с Алехандрой, все ей объяснить! Какая низость, какое лицемерие! У нее мгновенно созрел план, она не стала кричать и возмущаться, а с деланно равнодушным видом поинтересовалась:

— Я не знаю, куда вам приказали меня везти, но, в туалет-то, я надеюсь, мне можно сходить?

— Останови машину, Пако, когда будем проезжать мимо какой-нибудь автостоянки, — все так же лениво сказал ее охранник, и шофер согласно кивнул.

Все дальнейшее происходило, как в детективном фильме. Мария Алехандра пошла в женский туалет, вылезла через заднее окно и побежала в лес, а оба типа, охранявшие ее, минут через пятнадцать, устав ждать, ворвались в помещение, обшарили все кабинки и, разумеется, никого не нашли, кроме одной пожилой сеньоры, поднявшей истошный крик.

Итак, Мария Алехандра вновь была на свободе и думала о том, что теперь, зная, на что способны ее родственники, будет действовать намного осмотрительнее. Она вспомнила, что с сегодняшнего дня нанялась на работу в качестве гувернантки к маленькому Даниэлю, взяла такси и поехала в дом Себастьяна Медина.

Его матери, донье Деборе, загорелой и привлекательной даме лет пятидесяти, с первого взгляда не понравилась новая воспитательница ее внука — ведь сын нанял ее, не посоветовавшись с ней. Поэтому она не замедлила выказать ей свою неприязнь еще накануне, во время их знакомства. После того как Себастьян разошелся, хотя и не оформив развода, со своей женой Кэти, которую сама донья Дебора считала интеллигентной и современной женщиной, в их семье дела обстояли крайне неблагополучно. Себастьян был лишен права на медицинскую практику, когда в результате одной операции безнадежно больной мальчик скончался прямо на операционном столе. Не выдержав отлучения от любимой работы — а он считался одним из наиболее перспективных молодых хирургов страны — Себастьян начал пить, и от спиртного его не могли отвадить ни донья Дебора, ни лучший друг и коллега Мартин Седеньо.

Еще одной тщательно скрываемой причиной его пьянства, о которой мать могла только догадываться, были отношения Себастьяна с его тайной возлюбленной — женой могущественного сенатора Эстевеса, Дельфиной. Их отношения складывались хорошо только в постели — Себастьян был опытным мужчиной, а Дельфина темпераментной женщиной. Однако во всем остальном у них начинались большие сложности, из-за которых они непрерывно ссорились и изводили друг друга. В глубине души Себастьян понимал, что эта связь ни к чему хорошему не приведет, но несмотря на свою мужественную внешность, он был весьма слабовольным человеком, и этим умело пользовалась Дельфина. Отыгрываясь на своем любовнике за те унижения, которые она терпела от мужа, она тем не менее не допускала и мысли о том, что они могут расстаться.

Когда Мария Алехандра подъехала к дому Медина и, расплатившись с таксистом, подошла к входной двери, то первым кого она увидела, был пьяный Себастьян, сидевший на пороге дома и тупо смотревший куда-то вдаль.

— Что вы здесь делаете, доктор? — изумленно спросила она. — Что с вами? — Впрочем, последний вопрос можно было не задавать, все было ясно по одному внешнему виду этого человека. Однако в его мутных глазах читалась такая тоска и боль, что у нее невольно защемило сердце.

— Ну что же вы здесь сидите? Пойдемте, я доведу вас до вашей комнаты. Надо постараться сделать это так, чтобы вас не заметил Даниэль.

— Вот-вот, Даниэль, — хмуро пробормотал Себастьян, делая попытку подняться на ноги, — я нанял вас присматривать за ним, а не за собой. Так что, ради нашего общего спокойствия, ухаживайте лучше за ним.

Мария Алехандра покраснела, но сделала вид, что пропустила этот намек мимо ушей.

— Пойдемте же в дом, вставайте, — настойчиво тянула она за рукав упирающегося Себастьяна.

— А ну вас к черту, оставьте меня в покое, я сам!

Он попытался встать на ноги, но пошатнулся и непременно бы упал, если бы Мария Алехандра не успела подставить ему плечо. По счастью, кроме слуг, их никто не видел, и они спокойно поднялись наверх, в комнату Себастьяна. И вот здесь произошло совершенно неожиданное — он вдруг обнял ее и поцеловал так страстно, что у нее потемнело в глазах. Оттолкнув Себастьяна, Мария Алехандра в смятении выбежала из его комнаты и остановилась, чувствуя неистово колотящееся сердце. Первый раз в жизни ее поцеловал мужчина!

— Ты выглядывала из окна этой ночью? После дождя луна отражалась в лужах и, казалось, что прошел звездопад. Однажды очень давно, когда я еще только начинал свою политическую карьеру, такой же ночью я наблюдал за небом и, заметив падающую звезду, загадал желание. Мое желание сбылось — и та стройная светловолосая девушка с прозрачно-зелеными глазами стала моей женой. Сегодня ночью мне тоже захотелось загадать желание… — Поэтическое объяснение сенатора Эстевеса с женой прервал верный Монкада, постучавший в дверь спальни. Догадавшись, что произошло нечто важное, Эстевес извинился перед Дельфиной, которая прихода Монкады со злой усмешкой внимала пылким речам мужа, и вышел из спальни.

— Сенатор, ваша милая родственница ухитрилась удрать, — сказал Монкада, когда они прошли в кабинет.

— Что? — взорвался тот. — Каким образом эти два вооруженных болвана не смогли уследить за одной шалой бабенкой?

— Она попросилась сходить в туалет, после чего только они ее и видели.

— Немедленно уволь обоих к чертовой матери! И постарайся на этот раз найти таких людей, в мозгах которых имелась хотя бы одна извилина.

— Слушаюсь, сенатор.

Монкада удалился, а хмурый Эстевес вернулся в спальню жены. Дельфина заметила, что он изменился в лице, но не стала задавать никаких вопросов.

— Я хотел отправить твою сестру за границу и разом решить все наши проблемы, потому что если бы она вздумала вернуться, то мигом бы вновь оказалась за решеткой. Но эта мерзавка ухитрилась сбежать и теперь в любой момент может опять явиться сюда. В этом случае, видимо, есть смысл отправить за границу нашу дочь, определив ее в какой-нибудь приличный частный пансион, где она сможет получить отличное образование…

— По какому праву ты смеешь так бесцеремонно решать судьбы людей — мою, моей сестры, Алехандры? — чуть не задохнувшись от негодования, спросила Дельфина.

— По праву любви к тебе и своей дочери, — надменно отвечал Эстевес. — Поверь, что мне легче отрубить руку, чем расстаться с Алехандрой, но я хочу, чтобы она никогда ни в коем случае не узнала правды. Я для нее настоящий отец и намерен оставаться им до конца жизни.

— Но ты мне еще тогда, на балу, пообещал, что мы сможем договориться с Марией Алехандрой…

— Договориться о чем, Дельфина? Как поделить нашу дочь? Хочешь, я скажу тебе правду о том, почему твоя сестра пятнадцать лет провела за решеткой и вышла оттуда то ли по чьему-то злому умыслу, то ли по недосмотру? — Эстевес сделал паузу и, не дождавшись ответной реакции жены, сказал:

— Только из-за любви к тебе я и смог все это устроить. Именно ради нашего будущего, ради того, чего мы сумели добиться за эти пятнадцать лет, я сумел похоронить несостоявшийся процесс над Марией Алехандрой в пыльных архивах судейских канцелярий. А знаешь ли ты, каких усилий мне все это стоило?

— И ты гордишься тем, что совершил над несчастной и беззащитной несовершеннолетней девчонкой? Как же ты мне отвратителен, Самуэль!

Добившись своего (Эстевес ушел, выругавшись сквозь зубы), Дельфина задумалась над тем, где и как ей теперь искать свою сестру и о чем с ней можно будет договориться. Примерно через час вошла горничная Бенита и сказала, что хозяйку просит к телефону какая-то молодая сеньора, представившаяся ее хорошей знакомой. Это была Мария Алехандра, которая самым серьезным тоном, ни в чем не упрекая сестру, попросила ее о встрече. Дельфина согласилась и тут же продиктовала ей адрес ресторана, где они смогут встретиться часа через три. Она не знала, что Алехандра, случайно подняв трубку, слушает их разговор. Девушка ждала звонка Фернандо, который каким-то чудом узнал ее номер, хотя на балу она ему так ничего и не сказала. Сначала Алехандра хотела сразу же повесить трубку, но, узнав голос той незнакомой женщины, которая чуть было не испортила ей праздник, передумала.

— В моей семье завелись какие-то тайны, — сообщила она Паче, — и все они связаны с Марией Алехандрой… Я умру от любопытства, если не узнаю в чем дело, тем более что папа хочет отправить меня за границу и говорит об этом со слезами на глазах, словно под дулом пистолета. Нет, Пачита, став взрослой и познакомившись с Фернандо, я уже никуда не хочу уезжать…

Секретарша сенатора Эстевеса Перла, которая помимо своих официальных обязанностей исполняла и обязанности неофициальные, была женщиной настолько непредсказуемой и опасной, что накануне пятнадцатилетия Алехандры Эстевес предпочел отправить Перлу на Сан-Андрес — курортный островок в Карибском море — чтоб только застраховать себя от ее неожиданного появления на балу у дочери. Теперь она вернулась и устроила своему шефу небольшой скандал.

— Всю мою жизнь женщины были для меня сплошным наказанием, Монкада, — пожаловался Эстевес своему верному помощнику после ее ухода. — Моя мать до последних своих дней пыталась мной командовать, а в тот день, когда меня избрали сенатором, не нашла ничего лучшего, чем умереть. Моя жена обращается со мной, как со своим злейшим врагом, а теперь еще и Перла, став моей любовницей, вздумала предъявлять какие-то странные претензии…

— Хотите чего-нибудь выпить, сенатор?

— Да, спасибо, — устало кивнул Эстевес, принимая поданный бокал. — А тут еще проделки этого кретина, этого паршивого хиппи, который добился должности сенатора тем, что покорял жен своих избирателей и давал невыполнимые обещания их мужьям…

— Вы имеете в виду сенатора Касаса? — догадался Монкада.

— Разумеется. Он публично заявляет, что обратит на меня внимание прокуратуры, поскольку я, дескать, стою на страже каких-то там теневых интересов. «Стоять на страже теневых интересов» излюбленная фраза этого убогого краснобая. Как ты считаешь, с ним нельзя будет договориться по-хорошему, возможно, сторговаться на чем-нибудь?

Монкада с сомнением покачал головой.

— Боюсь, что нет, сенатор. Честность — это его общественный имидж, именно на этом он и построил свою избирательную кампанию. Однако в сегодняшних газетах можно обнаружить нечто такое, что поможет заткнуть рот нашему бравому сенатору…

— Да? — оживился Эстевес. — И что же это? Почему ты мне сразу ничего не сказал?

— Я рассчитывал тем самым развеять ваше дурное настроение, — ответил Монкада, подавая ему утреннюю газету. — Обратите внимание на статью «Девушка в красных туфельках найдена мертвой». Это сообщение о вчерашнем убийстве секретарши сенатора Касаса Дженни Ортеги. Она была убита во время интимной вечеринки с участием своего шефа.

— Да, вижу, — отозвался Эстевес, погружаясь в чтение, — но пока не очень понимаю, какое отношение эта статья имеет к теме нашего разговора.

— Самое прямое, сенатор, — охотно пояснил Монкада. — Обстоятельства этого убийства весьма таинственны, к тому же сенатор Касас был последним, кто видел свою секретаршу в живых… Все это неизбежно бросит на него тень подозрения, и он не сможет так же активно противодействовать вашим планам.

— Прекрасно, — отозвался Эстевес, с восхищением гладя на своего помощника. — Я всегда ценил твою светлую голову, Хоакин, и очень желал бы видеть тебя своим сыном.

— Благодарю вас, сенатор, — пробормотал растроганный Монкада, — я оправдаю ваше доверие.

ГЛАВА 3

«Когда же я смогу открыто назвать ее своей дочерью?» — думала Мария Алехандра, с нежностью и удивлением глядя на чем-то озабоченную девушку. Трудно было предвидеть ее неожиданное появление в этом ресторане, где они должны были встретиться с Дельфиной, но еще труднее было угадать цель ее прихода. Алехандра и сама понимала всю необычность ситуации, а потому, не дожидаясь вопросов, заговорила первой:

— Я понимаю, что вы удивлены, только больше мне не к кому обратиться. Мне нужна ваша помощь.

Услышав эти слова, Мария Алехандра невольно вздрогнула от радости — наконец-то ее дочь нуждается в ней! Она постаралась не выдать своего волнения и как можно более спокойным тоном произнесла:

— Нет, нет, все в порядке. Присаживайся. Не хочешь ли выпить чего-нибудь прохладительного?

— Спасибо, не хочу. — Алехандра осторожно присела на стул и сложила руки на коленях. — Я понимаю, что для вас я — несмышленый ребенок, от которого надо скрывать все неприятности и проблемы. И все же постарайтесь понять, что я уже выросла… Я знаю, отец так любит меня, что не желает говорить мне о том, что случилось. Но ведь у вас какие-то неприятности, и именно потому вы ссоритесь с моим отцом! Пожалуйста, скажите же мне, в чем дело, я хочу, чтобы вы относились ко мне как к взрослой и сказали мне правду! По вашим глазам, я вижу как вы добры, и мне кажется, что вы любите меня, хотя я и не понимаю за что.

«Ах, девочка, если бы ты только знала! — подумала Мария Алехандра. — Как жаль, что я сама не знала тебя ребенком, а узнала лишь вот такой — сердитой и милой, с очаровательно надутыми губками, заявляющей, что уже взрослая. Ты на самом деле сразу бы повзрослела, если бы я рассказала тебе всю правду».

— Ты даже не представляешь, как я хочу тебе помочь, сказала она вслух, придвигая свой стул поближе к дочери, — и как я хочу стать тебе другом…

— Я помню, вы говорили… — нетерпеливо перебила ее девочка, встряхнув пышными волосами, — но докажите теперь это на деле. Расскажите мне, что творится у нас дома, почему все стало так сложно с тех пор, как вы появились. Кто вы такая и что вам нужно?

«Ну вот, опять этот вопрос! — Мария Алехандра, пытаясь выиграть время для ответа, взяла в рот соломинку и стала потягивать коктейль. — Мне не удастся оправдаться перед ней, если я не расскажу всю правду от начала и до конца… Но именно этого я и не могу сделать».

— Я жду, Мария Алехандра, — раздался взволнованный голос девочки.

— Что я могу тебе сказать? — Мария Алехандра внимательно посмотрела на дочь.

Та, не выдержав, отвела взгляд, делая вид, что рассматривает публику за столиками.

— Правду о ваших отношениях с моей матерью! — воскликнула она.

И вновь Мария Алехандра неимоверным усилием воли заставила себя сдержаться и не крикнуть: «Да я же и есть твоя мать, дурочка!» Глубоко вздохнув, она заговорила медленно, тщательно подбирая слова:

— Когда-то у нас с Дельфиной были очень теплые отношения, но потом все, к сожалению, изменилось.

— И что между вами произошло?

— Ну… — смущенно улыбнулась Мария Алехандра, — это довольно давняя история, и незачем теперь ее ворошить.

Но дочь не приняла ее улыбки и порывисто вскочила с места. От волнения она перешла на «ты»:

— По-моему, ты мне просто не доверяешь! Вообще, мне никто не доверяет! Теперь понятно, почему вам всем вдруг захотелось отправить меня за границу!

— Что?! — удивленно воскликнула Мария Алехандра, но дочь уже не сдерживалась и, глядя на мать своими широко раскрытыми глазами, кричала:

— Это все из-за тебя! Иначе, как это объяснить?

— Замолчи! На нас уже и так оглядываются! Кто тебе сказал, что ты должна уехать?

— Отец, кто же еще… — удивленная резким тоном Марии Алехандры, ответила девочка.

«Этого и следовало ожидать, — в ярости подумала Мария Алехандра, — наш достопочтенный сенатор, как всегда, готов на любую подлость. Только уж нет, на этот раз я не дам себя обмануть!»

— Нет, нет… — произнесла она вслух, смягчая тон и ласково глядя на свою раскрасневшуюся и похорошевшую дочь. — Ты никуда не уедешь. Ты останешься здесь. Я сделаю все ради этого и, если понадобится, расскажу всю правду.

— Если понадобится рассказать всю правду, это сделаю я!

При звуке этого голоса и Алехандра, и Мария Алехандра вздрогнули. Увлеченные разговором, они не заметили, как возле их столика появилась Дельфина. Вдоволь насладившись их замешательством, она продолжила:

— Впрочем, правда эта касается только нас с Марией Алехандрой! К тебе, Алехандра, она не имеет отношения.

— Но, мама, я тоже должна знать, что происходит… — попыталась возразить девочка, однако Дельфина жестом руки остановила ее.

— Это не твое дело! И вообще, что ты здесь делаешь? Кто позволил тебе являться сюда? — Глядя в упор на Алехандру, она заставила ее опустить глаза.

— Но, мама…

— Дельфина, я… — попыталась было вмешаться Мария Алехандра, чувствуя неловкость и за себя, и за дочь, но сестра была неумолима:

— Помолчи, Мария Алехандра! А ты, — она вновь повернулась к растерянной девочке, — немедленно убирайся домой! Ты и так достаточно натворила сегодня! Вот тебе деньги, возьми такси и жди меня дома. Нам с тобой еще предстоит серьезный разговор.

Девочка вопросительно посмотрела на Марию Алехандру, но та молча кусала губы и в ответ на ее взгляд только пожала плечами. Ей было больно видеть, как Дельфина обращается с Алехандрой, но еще больнее было сознавать, что она, Мария Алехандра не может даже вступиться за дочь. Поэтому она молчала, пока обиженная девочка не вышла из ресторана. Проводив ее взглядом, она хотела заговорить, но Дельфина, опередила ее:

— Что тебе нужно, Мария Алехандра? Ты позвала меня сюда ради этой сцены с участием моей дочери?

— Я не ожидала, что она тоже придет, — резко отозвалась Мария Алехандра, ошеломленная тем, что даже наедине с ней Дельфина осмеливается называть Алехандру своей дочерью.

— Ты лжешь! — не менее резко произнесла Дельфина. — Впрочем, я догадываюсь, что ты замыслила!

— Думай, что хочешь, но я не позволю так обращаться с девочкой. Ты даже не дала ей высказаться. Пойми, ей нужно было с кем-нибудь поговорить.

Сестры сидели друг против друга, обмениваясь презрительными взглядами.

— Не тебе учить меня, — холодно процедила Дельфина. — Лучше скажи прямо, что ты задумала? Будь честной хотя бы со мной.

— Я могу предложить тебе то же самое, Дельфина, — отозвалась Мария Алехандра, скрестив на груди руки. — Почему мою дочь хотят отправить за границу?

Удивившись, Дельфина помедлила с ответом:

— Так решил Самуэль. Откуда ты об этом знаешь?

— Не важно. Но имей в виду, что я этого не допущу. Это один из запрещенных приемов, на которые вы с мужем так горазды!

Дельфина, чувствуя, что трудного разговора не избежать, сделала знак официанту и заказала себе джин с тоником. Она сознавала, что Мария Алехандра во многом права, но именно правота сестры раздражала ее больше всего. Ведь и она, Дельфина, по-своему права и может это доказать. В конце концов, в этой борьбе за Алехандру у нее есть определенное преимущество.

— А что же ты хотела? — заговорила она почти спокойным тоном, глядя на рассерженную сестру. — Ты сама во всем виновата. Если бы ты с самого начала подумала о том, к чему могут привести твои нелепые попытки отнять у нас Алехандру, то сейчас бы все было нормально…

Мария Алехандра задохнулась от гнева. Казалось, она была готова испепелить сестру взглядом. Дельфина смеет обвинять ее?! Дельфина, укравшая у нее дочь?! Просто нет сил слушать весь этот бред!

А Дельфина, намеренно не обращая внимания на состояние сестры, невозмутимо продолжала:

— С тех пор как ты отдала мне свою дочь, прошло немало лет, и не ты одна мучилась все это время. Пятнадцать лет мне приходилось хранить чужую тайну, переживать, волноваться, не находить себе покоя… И все это ради чего? Ради твоей дочери! Да, да, Мария Алехандра, и не смотри на меня с такой ненавистью, я знаю, что говорю. Именно ради нее я согласилась стать женой Самуэля, который протянул мне тогда руку помощи. Мы с ним сделали твою дочь счастливой. Что ты теперь от меня хочешь, зачем превращаешь нашу жизнь в ад? И нечего строить из себя невинную жертву, в жизни все гораздо сложней!

Нет, это уже было невыносимо! Она еще смеет сидеть здесь и хладнокровно рассуждать об этих пятнадцати годах, которые не она, а Мария Алехандра провела в тюрьме! Мария Алехандра почувствовала, что не в силах больше оставаться с этой женщиной, к несчастью, приходившейся ей сестрой. Она порывисто встала, расплатилась с официантом и направилась к выходу, но, передумав, вернулась и бросила сестре на прощание только одну фразу:

— Я не дам вам разлучить меня с дочерью!

Себастьян Медина шел к своей машине, размышляя о только что состоявшемся телефонном разговоре с Мартином, который, позвонив ему домой, сообщил приятную новость: в медицинской коллегии пришли к выводу, что у погибшего ребенка не было никаких шансов выжить, а потому он, Себастьян, был не виноват в его смерти. Но самое главное — он теперь вновь может практиковать, у него есть шанс вернуть свою жизнь в прежнее русло. Окрыленный этой мыслью, он взялся за дверцу и тут услышал стук каблуков.

При виде Дельфины его приподнятое настроение мгновенно испарилось. Откуда, черт возьми, она здесь взялась?

— Я пришла потому, что нам нужно поговорить, — словно отвечая на его мысли, поспешно объяснила Дельфина.

— О чем?

— Я больше так не могу, Себастьян! Вся моя жизнь пошла прахом. Только теперь я это поняла. — Она непритворно вздохнула, достав из сумочки шелковый платок, словно собираясь расплакаться.

— Ничего, в жизни все поправимо. — Себастьян постарался произнести это как можно естественнее, но Дельфина все же уловила невольную иронию в его голосе и болезненно поморщилась:

— Оставь, оставь этот тон! У меня на самом деле большие неприятности.

Себастьян тяжело вздохнул, сознавая, что долгого и неприятного разговора не избежать. Вновь придется выслушивать упреки и бесконечные жалобы на жизнь. Черт, как же она все-таки здесь оказалась?!

— Что у тебя случилось? — обреченно поинтересовался он, садясь в машину и распахивая дверцу Дельфине.

— Многое, — и усаживаясь возле Себастьяна и делая вид, что не замечает его холодности, отозвалась Дельфина. — И вообще, я убедилась, что в этой жизни ничто не имеет смысла… Что бы ты ни делал, все равно ошибаешься и блуждаешь, как в запутанном лабиринте, из которого лучше и не искать выхода.

— Неужели ты все это говоришь только потому, что твоя дочь должна уехать? — холодно спросил Себастьян.

— О, нет. — Она приложила платок к глазам. — Это как раз наименьшая из проблем. — Дельфина взглянула на него с непонятным блеском в глазах. — Давай прямо сейчас уедем куда-нибудь подальше… Мне надо забыться хотя бы на несколько часов.

«Так я и знал, что этим кончится, — с досадой подумал Себастьян, следя за ее движениями. — Ну уж нет, если для того, чтобы избавиться от нее потребуется решительное объяснение… пусть будет решительное объяснение!»

— Куда ты хочешь ехать? — вяло поинтересовался он, заранее зная ответ.

— Ты сам не догадываешься?

Себастьян вздохнул и завел машину. Всю дорогу до отеля Дельфина молчала. Что-то странное, почти безумное было в ее взгляде, неподвижно устремленном вперед.

В номере отеля Дельфина, так же молча, присела на постель и стала раздеваться.

— Подожди, — остановил ее Себастьян. — Может, нам лучше поговорить и выслушать друг друга?

— О нет, Себастьян, только не сейчас, — возбужденно прошептала Дельфина, — сейчас у меня нет желания ни говорить, ни слушать. Я хочу отдаться тебе так, как еще никогда не отдавалась! Я хочу свести тебя с ума, хочу принадлежать тебе как животное, как шлюха, стать развратной, как Мессалина… Ну скажи, что я на нее похожа! — Она поднесла руки к груди и стала медленно расстегивать платье, не сводя с Себастьяна напряженно-растерянных глаз.

— Дельфина… — Он поймал ее за руки и крепко сжал. — Прекрати. Ты совсем не развратна, а у меня сейчас не то настроение.

— Не говори ничего! — Освободив руки, она вдруг резко прильнула к нему и попыталась поцеловать, одновременно расстегивая его рубашку. — Дай я все сделаю сама. Я хочу завладеть твоим телом, я хочу получить то удовольствие, о котором всегда мечтала…

— Да что с тобой? — Он резко встряхнул ее за плечи. — Ведь ты же притворяешься! Посмей только сказать, что это не так! Что означает вся эта игра?

— Нет, это я тебя хочу спросить, что с тобой, милый? — Дельфина сверкнула глазами и, передернув плечами, откинулась назад. — Что тебе не нравится? То, что я беру инициативу в свои руки? Может быть, тебе хочется почувствовать себя настоящим мужчиной-самцом? — Она вновь придвинулась к нему с манящим блеском в глазах. — Хорошо, тогда возьми меня силой. Я вся твоя, я твоя рабыня! Пусть даже… одна из многих. — Дельфина замерла в ожидании, но видя, что Себастьян не сдвинулся с места и смотрит на нее с явным отвращением, вдруг содрогнулась и простонала:

— О нет, только не это! Не отвергай меня, Себастьян!

Он схватился руками за голову, не в силах понять ее настойчивости и чувствуя страшную неловкость. Ему хотелось бежать, хотелось ударить ее и даже убить, лишь бы сделать хоть что-нибудь! Нет, хватит этих мучений, надо решить все раз и навсегда!

— Между нами все кончено, Дельфина, — откашлявшись, глухо сказал он, — ты просто никак не хочешь этого понять. Все наши отношения были построены на лжи, все ложь, ложь…

— Ложь? — возмущенно воскликнула Дельфина и стремительным движением распахнула платье, обнажив грудь. — И это тоже ложь? — Она прижалась вплотную к Себастьяну, не отводя от него горящих глаз. — Посмотри на это, возьми меня, а потом говори, что все это ложь!

— Прошу тебя, перестань! Неужели ты не видишь, что я тебя не хочу? Ты мне противна! И хватит изображать из себя шлюху!

— Ну почему же? — горько усмехнулась Дельфина. — Я и есть шлюха, но только для тебя. Почему бы не поиграть в эту игру, если она доставляет мне удовольствие?

— Не будь дурой! Неужели ты не поняла до сих пор, что наши отношения, Во всяком случае, для меня — не любовь, а месть?

По ее растерянному виду Себастьян догадался, что она действительно этого не понимает, и сейчас надо ожидать очередного взрыва.

— О чем ты говоришь? О чем ты говоришь, негодяй? — простонала Дельфина со слезами на глазах.

— Хочешь узнать всю правду? — спросил Себастьян. — Ну что ж, видно, иного выхода нет. — Он вздохнул. — Тогда слушай. Я просто сделал тебя орудием своей мести. Твой муж погубил мою карьеру, и, лежа с тобой в постели, я думал лишь о том, как расквитаться с ним…

— Ты лжешь! — взвизгнула Дельфина, и слезы брызнули у нее из глаз. — Ты лжешь!

— В тот вечер, когда мы познакомились на коктейле в посольстве, я собирался набить морду твоему мужу за то, что он восстановил против меня всю медицинскую коллегию. Но тут я увидел тебя и подумал…

— Хватит! Я не могу больше этого слышать.

— Ну почему же? — Себастьян попытался улыбнуться, но вместо этого его лицо исказила какая-то странная гримаса. Он смотрел на подавленную Дельфину, так и не застегнувшую свое кремовое платье, и не мог понять, что он сейчас чувствует к ней — то ли жалость, то ли отвращение… а может быть, он испытывал облегчение от того, что теперь их отношениям, построенным на непрестанном обмане, придет долгожданный конец.

— Я заметил — спокойным тоном продолжал он, — что супруга сенатора Самуэля Эстевеса явно жаждет наслаждения… Все было предельно просто, ты сама пошла за мной, Дельфина. Я был тебе нужен в тот момент.

— Ложь, ложь, какая же это гнусная ложь, — в отчаянии качала головой Дельфина, — ты просто решил отделаться от меня, потому что я тебе надоела…

— Вовсе нет. — Он покачал головой. — Просто должен же я быть честен хотя бы перед самим собой. — Сказав это, он тут же подумал, что его честность, будет стоить стольких слез этой в общем-то ни в чем не повинной женщине. — Я не люблю тебя. При этих словах она вздрогнула как от удара. — Все это была только игра, которой пора положить конец. Теперь мне пора вновь налаживать свою жизнь, потому что нельзя постоянно жить одной местью.

— Не бросай меня, — Дельфина сказала так жалобно, что он слегка поморщился от невольной и непрошеной жалости. — Умоляю тебя, забудем все, что только что наговорили друг другу, только не уходи от меня. Я не могу и не хочу без тебя жить!

В этом отчаянном восклицании было столько страсти, что Себастьян понял: то, что для него было лишь местью, для Дельфины являлось чем-то гораздо большим…

— Мне очень жаль, Дельфина, — как можно мягче сказал он, — честное слово, я очень сожалею. Я сейчас сам себе противен, поэтому не заставляй меня испытывать то же чувство к тебе.

— Ты лжешь! — снова всхлипнула она. — Ты ласкал и целовал меня по-настоящему…

— Прощай! — Себастьян повернулся и вышел из комнаты.

Оставшись одна, Дельфина долгое время сидела, не шевелясь и уставившись в одну точку.

— Ложь? — наконец, прошептала она. — Все было ложью?! Я не верю, Себастьян. Не могу поверить…

Мария Алехандра была так взволнована известием о предстоящем отъезде ее дочери за границу, что немедленно отправилась к Эулалии, которая встретила ее с распростертыми объятиями:

— А я уж думала, ты забыла меня, — проговорила она, выбежав навстречу своей подопечной в небольшой церковный дворик. Они радостно обнялись и поцеловались.

— Нет, просто столько всего случилось, Эулалия. — Мария Алехандра вытерла невольные слезы и присела на скамью, усадив монахиню возле себя.

— Да уж, — насмешливо кивнула та, — но об этом я теперь узнаю только из газет. Ну, рассказывай, ты была на дне рождения дочери?

— Она у меня просто красавица, — кивнула Мария Алехандра. — Я была на празднике. Мы даже перебросились с ней парой слов. Но дело не в этом. Сегодня она впервые обратилась ко мне за помощью.

— Прекрасно! — просияла монахиня. — Так чего же ты хнычешь? Почему такой кислый вид?

— Ее хотят отправить учиться за границу…

— Что?! — Эулалия нахмурила густые сросшиеся брови. Несколько минут она раздумывала, потом сказала: — Впрочем, я даже не хочу спрашивать, чья это затея… Знаешь, девочка, благодари Бога, что ты пришла ко мне. Эулалию не проведешь! Так что вытри слезы и ступай за мной!

Мария Алехандра недоуменно поднялась со скамьи, не понимая решительного настроя монахини.

— Что ты собираешься делать?

— Прежде всего выйдем на улицу и поймаем такси. Ты должна научиться отстаивать все то, что тебе принадлежит по праву. Все, слышишь, в том числе и любовь собственной дочери. Едем, объясним все это сенатору…

Мария Алехандра испугалась и хотела отказаться, но было уже поздно. Они вышли на улицу, Эулалия отчаянно замахала рукой, и у тротуара остановилась желтая машина такси. Эулалия распахнула дверцу и жестом приказала Марии Алехандре садиться.

— А если он нас не примет? — с трепетом спросила Мария Алехандра, чувствуя, что наступает один из тех решительных моментов, которые многое меняют в жизни человека.

— Пусть только попробует, — ответила неунывающая монахиня и, усмехнувшись, добавила: — Я отлучу его от церкви.

Однако им повезло — Кармен, секретарша сенатора, отошла в этот момент к факсу, и они беспрепятственно проникли в кабинет Эстевеса. Эулалия шла первой, и именно ей достался разъяренный взгляд Самуэля:

— Что это значит? Кто вы такая? — Тут он заметил ее спутницу. — Мария Алехандра, в чем дело?

— Мы пришли поговорить о моей дочери…

— Можете не осторожничать, сенатор, — тут же перебила ее Эулалия, с грозным видом приближаясь к письменному столу, за которым сидел Эстевес, — мне все известно. Я знала Алехандру еще совсем малышкой.

— Вот как? — Сенатор встал с кресла и вышел из-за стола. — Начало разговора очень напоминает шантаж…

— Выбирай выражения, Самуэль, — резко произнесла Мария Алехандра, — Эулалия не только служит Богу, но и является моей единственной подругой. Вот почему я и просила ее прийти сюда со мной… — Она сделала паузу и вдруг выпалила: — Тебе не удастся отправить мою дочь за границу!

Сенатор нажал кнопку селектора:

— Перла, ни с кем меня не соединяй и передай Кармен, что я ею недоволен.

Он подошел к Марии Алехандре, словно не замечая стоявшую рядом Эулалию.

— Ну что ж, давай поговорим. Но запомни, Мария Алехандра, это будет наш первый и последний разговор на данную тему!

— Я согласна. — Мария Алехандра смотрела в мрачные глаза Эстевеса и ощущала темную, злую силу, которую излучал этот человек. Как хорошо, что с ней Эулалия! Она оглянулась на монахиню и твердым голосом продолжила: — Пусть моя дочь никогда не узнает правды о своем рождении и того, кто ее настоящая мать. Пусть она никогда не узнает, насколько бесчестными людьми оказались вы с Дельфиной. Но я требую, да, требую, чтобы мне не препятствовали встречаться с Алехандрой, и настаиваю на том, что я знала о ее жизни все! Не смей отправлять ее за границу!

— Вот как? И как же ты собираешься этому помешать?

На этот вопрос ответила Эулалия, которая неизвестно откуда достала сложенный лист бумаги и молча передала его сенатору.

— Что это? — брезгливо поморщился тот.

— Это настоящее свидетельство о рождении моей дочери, — объяснила Мария Алехандра, — здесь есть и отпечаток твоего пальца. Я не собираюсь использовать этот документ, если ты сам меня к этому не вынудишь.

— Черта с два ты его используешь! — завопил сенатор, яростно разрывая бумагу на клочки и разбрасывая их по красному паласу, устилавшему пол кабинета.

— Это вы напрасно, — улыбнулась Эулалия, словно ее забавлял вид взбешенного Эстевеса, — вы разорвали только копию, а оригинал остался у меня.

— Так поступают настоящие шантажисты! — вновь завопил Самуэль. — Ты еще не знаешь, с кем связалась, Мария Алехандра! Смотри, не наживи себе неприятности!

— Благодаря тебе и моей сестре у меня их и так хватает, Самуэль, — хладнокровно отозвалась Мария Алехандра и, повинуясь жесту Эулалии, направилась к двери, но на пороге остановилась и добавила: — Сама Алехандра не хочет никуда уезжать, так что подумайте и о ней. Всего доброго, сенатор!

— Откуда же она успела узнать, что я собираюсь отправить Алехандру в Швейцарию? — сквозь зубы бормотал Эстевес, возбужденно прохаживаясь по кабинету после их ухода. — И что еще может натворить эта шалая бабенка? Надо будет поручить Монкаде выяснить, что это за монахиня с ней приходила. И где, черт подери, Дельфина? Следует отправить дочь как можно скорее, а она шляется неизвестно где и Бог знает с кем. Впрочем, на это мне плевать, а вот Алехандра…

— Даже если у тебя нет законных прав на собственную дочь, материнская любовь все равно сильнее всех законов, — говорила Эулалия, пока они ехали в такси к дому Себастьяна Медины, — и потому в любом случае ты правильно сделала, что объяснилась с сенатором начистоту…

— Он… он любит Алехандру, как и положено отцу, — разговаривая сама с собой, прошептала Мария Алехандра, забившись в угол сиденья. — Поэтому мне становится страшно.

Эулалия изумленно взглянула на нее:

— Знаешь, Мария Алехандра, порой я удивляюсь тебе — что ты за человек? — Наверное, я просто не такая, как тебе кажется. — Мария Алехандра грустно улыбнулась. — Раньше я считала, что на свободе жизнь такая же, как в тюрьме. Но теперь я поняла, что здесь еще хуже, чем там….

— Ну-ну, не преувеличивай, — улыбнулась монахиня и дружески обняла Марию Алехандру за плечи, — кроме того, хочу тебе сказать, что ты должна думать не только о своей дочери, но и о себе самой. Ты еще полюбишь кого-нибудь, и у тебя будет свой дом, семья…

В этот момент они проезжали вдоль парка, за невысокой оградой которого были видны прогуливающиеся парочки. Мария Алехандра проследила за взглядом Эулалии и медленно покачала головой:

— Об этом я тоже мало что знаю. В тюрьме мне не приходилось задумываться о том, чего я лишилась из-за того, что меня изнасиловали. За всю мою жизнь меня только раз поцеловал мужчина!

— Да? — Эулалия быстро взглянула на Марию Алехандру. — Значит, у тебя уже кто-то есть?

Ответом ей был лишь продолжительный вздох. Впрочем, после небольшой паузы, во время которой они проехали через площадь Согласия и свернули на улицу Кортасара, Мария Алехандра все же объяснилась:

— Это — Себастьян, я у него работаю. Он врач, но сильно пьет после того, как начались нелады с карьерой… В ту ночь он тоже был пьян, а я хотела его успокоить… Короче, он меня поцеловал, но тут мне стало страшно, и я почувствовала такое отвращение, словно повторился весь тот кошмар… Боже мой!..

— Успокойся, успокойся, тем более что мы уже подъезжаем… Мне кажется, тебе стоило бы обратиться к психиатру, чтобы он помог тебе преодолеть эти комплексы и стать нормальной женщиной. Ну вот и все, мы приехали, выходи.

— Спасибо тебе, Эулалия. — Мария Алехандра, поцеловав монахиню на прощание, вылезла из машины и пошла по дорожке к дому.

— Да благословит тебя Господь, дочка, — задумчиво пробормотала монахиня.

Алехандра была обижена и грубостью матери, и поведением Марии Алехандры, которую она уже стала считать своим другом, что о возвращении домой не могло быть и речи. Решение пришло неожиданно, когда она уже села в такси и водитель, молодой, смуглый парень с озорными глазами, спросил: «Куда едем?» Она дала адрес Фернандо, понадеявшись на то, что застанет его дома и ей не придется торчать на лестнице, дожидаясь его возвращения. Но уже нажав на кнопку звонка, она вдруг пришла в замешательство и, когда отворилась дверь, не смогла произнести ни слова.

— Боже мой, Алехандра! — весело приветствовал ее Фернандо. — Что случилось? Слон в Африке сдох?

— Не паясничай, — холодно сказала она, проходя в квартиру и осматриваясь. Беспорядок был ужасный: носки лежали на столе, а тарелка с недоеденными бутербродами стояла на полу; всюду валялись разбросанные нотные листы, а там, где была хоть какая-то ровная поверхность, лежал толстый слой пыли.

— Узнаю мою милую, сердитую Алехандру, — заявил Фернандо, вернувшись в комнату после того, как закрыл входную дверь. — Но, все-таки, что ты здесь делаешь?

— Пока отвечаю на дурацкие вопросы… Нет, ну как ты здесь только живешь, ведь это же свинарник!

— Ну, не преувеличивай, — смутившись, возразил Фернандо, — здесь просто немного не убрано, только и всего.

— Немного? Да здесь не убирали сто лет! Ладно уж, я постараюсь привести твою квартиру в божеский вид, потому что не смогу жить в такой грязи.

— Жить?

От удивления у него округлились глаза. Алехандра не выдержала и расхохоталась:

— Да, я ушла из дома и буду жить здесь не зависимо от того, нравится тебе это или нет.

— Послушай, Алехандра, но ведь это безумие!

— Вовсе нет. — Она закружилась по комнате. — Родителям захотелось избавиться от меня, вот я и облегчила им эту задачу. — Алехандра внезапно остановилась и настороженно посмотрела на Фернандо. — А ты что, не хочешь мне помочь, ты меня гонишь?

Фернандо почувствовал, что еще мгновение, и он может все потерять. Вот черт, теперь еще разбирайся в настроении этой своенравной, но такой очаровательной девчонки! И тут его осенила счастливая мысль:

— Вот что, я все равно собрался сейчас ужинать, так давай сначала поедим, а после обо всем подумаем. Нет, нет, — поспешно добавил он, видя, как Алехандра вскочила с кресла, в котором только что уютно устроилась, — я сам все приготовлю… — и ехидно добавил: — Не могу же я допустить, чтобы такая драгоценная гостья пачкала свои белые ручки!

— Откуда в тебе столько злости? — крикнула Алехандра ему вслед, когда он скрылся на кухне.

— Никогда не знаешь, как тебя может наказать судьба, — отозвался он, гремя посудой. — Мне и в кошмарном сне не могло присниться, что придется возиться с дочерью всесильного сенатора-реакционера Эстевеса.

— Ты же не знаком с моим отцом! Он самый порядочный человек на свете!

— Конечно, — согласился Фернандо, появляясь с двумя тарелками в руках и присаживаясь на диван, куда уже успела перебраться Алехандра, — по отношению к тебе он и не может быть другим, но вот остальные почему-то отзываются о нем совсем иначе.

— Кстати, готовит он намного лучше тебя, — отозвалась девушка, морща нос от непривычного запаха. — Что это?

— Сам не знаю, — широко улыбнулся Фернандо, — купил сегодня в супермаркете, в отделе полуфабрикатов. Что это вы плюетесь, сеньорита? К сожалению, у меня только вчера кончилась икра, так что ничего лучшего вам предложить не могу.

— Дело не в этом, ты просто не умеешь готовить. Завтра я сама накормлю тебя завтраком. Увидишь, я тоже кое-что умею делать.

— Ты все-таки решила остаться? Но у меня только одна кровать… — Как он ни старался, но последняя фраза вышла довольно двусмысленной, хотя Алехандра предпочла сделать вид, что не заметила этого.

— Тогда дай мне одеяло, и я переночую на диване, — просто сказала она.

— Ну, я все же не такой невоспитанный, чтобы не уступить тебе кровать на несколько дней… Надеюсь, ты у меня не задержишься?

— Если будешь так же кормить, как сегодня, то, разумеется, нет.

То, какому испытанию ему предстоит подвергнуться, ночуя в одной комнате с этой очаровательной девчонкой, Фернандо понял почти сразу, как только они вымыли посуду и стали готовиться ко сну.

— Погаси свет и отвернись, — скомандовала Алехандра, и он послушно выполнил и то и другое, уткнувшись носом в спинку дивана и слыша за спиной шорох снимаемой одежды. «Вот черт, интересно, о чем она сама думает и о чем вообще думала, когда шла сюда? Спокойно, Фернандо, спокойно, — уговаривал он сам себя, — ведь случись что — тебя ждет тюрьма. Кто поверит, что мы спали в одной комнате и между нами ничего не было? Да меня же первого засмеют приятели! Вот положеньице, и до чего же жарко!»

— А ты очень любишь своего отца? — спросил Фернандо, лишь бы прервать тягостное молчание, и Алехандра тотчас откликнулась, словно ждала этого вопроса.

— Да. Что бы там про него ни говорили, он самый добрый и порядочный человек из всех, кого я знаю… И он так любит мою маму!

— Тогда почему тебе хочется сделать ему больно? Ведь он же сейчас мучается, переживает…

Она ответила не сразу, а сначала поворочалась в постели, и он с трепетом подумал, неужели она встает и идет к нему? Услышав вновь ее голос, Фернандо неслышно вздохнул.

— Я понимаю, — задумчиво говорила Алехандра, сев на постели и обхватив руками колени, — и мне на самом деле его очень жаль, да и маму тоже. Но как иначе заставить их понять, что я уже не ребенок и со мной нельзя поступать, как им заблагорассудится, даже не объясняя, в чем дело?

— Ты завтра же позвонишь им и скажешь, что жива и здорова!

— Не буду я звонить, потому что тогда мой побег из дома теряет всякий смысл!

— Тогда позвоню я…

— Ну и звони! Предатель!

— Ладно, к черту, давай спать!

На следующий день, узнав об исчезновении дочери, сенатор Самуэль Эстевес буквально рвал и метал. Его мало успокаивали заверения преданного Монкады в том, что ни в больницы, ни в морги города никто, похожий по описанию на Алехандру, не поступал. Он чувствовал, что дочь совершила подобный поступок назло ему и теперь где-то скрывается — осталось только выяснить где? Из разговора с женой он узнал, что Алехандра была у своей настоящей матери и именно после этого разговора не вернулась домой. Отсюда следовало сделать только один вывод: появление в его кабинете Марии Алехандры и сестры Эулалии было всего лишь ловким ходом, чтобы скрыть похищение его дочери. Естественно, что за этой «чертовой бабой», как называл он про себя сестру жены, следовало проследить. За подобными размышлениями его и застала взволнованная Дельфина, только что побывавшая у Пачи.

— Ну, что еще случилось, — хмуро поинтересовался он, — тебе удалось узнать, где наша дочь?

— Нет, — с тяжелым вздохом отозвалась Дельфина, — Пача мне так ничего и не сказала. Я вспылила и даже дала ей пощечину…

— Именно это тебя так огорчает?

— Да, хотя тут есть и еще одно обстоятельство. Во время нашего разговора Паче позвонил какой-то парень. Она уверяет, что познакомилась с ним на дне рождения Алехандры, но судя по тому, как странно она с ним разговаривала, можно было предположить, что звонила сама Алехандра.

— Ну и?.. — насторожился сенатор.

— Ничего! Она мне все равно ничего не сказала!

— Ладно, пусть Алехандра только найдется, я поговорю с ней по-отцовски! — зарычал от злости Эстевес. — Впрочем, я, кажется, знаю, у кого скрывается наша дочь. Это как раз та ошибка Марии Алехандры, которую я ждал, чтобы снова отправить ее в тюрьму!

ГЛАВА 4

Как ни странно, но два ближайших друга Мартина — Себастьян Медина и Камило Касас — до сих пор не были знакомы между собой, хотя оба регулярно «исповедовались» перед ним во всех своих грехах и делились своими секретами. Причем оба были такими эгоистами, что мало интересовались его собственными делами, а он, как добрый ангел-хранитель, вынужден был утешать своих друзей и давать им советы, посвящая этому едва ли не все свое свободное время. Вот и сейчас Мартин ехал из клиники к Себастьяну, размышляя о проблемах Камило. А тот действительно попал в неприятную историю, связанную с убийством своей секретарши Дженни, занимавшейся проблемами, связанными с экологическим ущербом, который может причинить строительство плотины в Санта-Марии, на чем так твердо настаивал сенатор Эстевес. Это убийство было совершено с чудовищной жестокостью, причем, как предполагала полиция, мужчиной, находившимся в ту ночь с Дженни. Но главная проблема состояла в том, что, по собственному признанию Камило, сделанному им Мартину с глазу на глаз, именно он и был с ней в ту ночь. Однако Камило ничего не мог сказать по поводу убийства, поскольку в тот вечер впервые в жизни попробовал водки, после чего «отключился». Вообще, как это ни странно, но у сенатора Касаса — сильного, красивого, мужественного мужчины — всегда были проблемы с женщинами. Казалось, он боялся сходиться с ними на долгое время, ограничиваясь короткими связями и ни к чему не обязывающими разговорами. Наверное, только один Мартин знал, что причина этого кроется еще в той самой, невероятной юношеской застенчивости сенатора, которая давала такие необычные рецидивы у этого взрослого и внешне самоуверенного мужчины. Знал он и о давней любви сенатора к девушке по имени Мария Алехандра. В ту ночь, когда он наконец решился объясниться с ней, она была изнасилована, а затем сама же и убила своего насильника.

Подъехав к дому, Мартин остановил машину и пошел искать Себастьяна. Он не знал о сцене, происшедшей незадолго до его появления, а потому был весьма удивлен нелюбезным видом сеньоры Деборы, попавшейся ему на пути. А дело было всего лишь в том, что мать Себастьяна решила выяснить при помощи своей закадычной подруги Мечи, кем же является эта красивая девушка, которую привел в дом ее сын и которая занимается теперь воспитанием ее единственного внука. Велико же было удивление сеньоры Деборы, когда Мече сообщила ей, что Марии Алехандры Фонсеки просто не существует, то есть на это имя нет ни паспорта, ни иных документов! Заподозрив, что перед ней какая-то авантюристка, Дебора при первом же удобном случае попыталась поставить ее на место и была весьма обижена тем, как яростно и, пожалуй, даже грубо вступился за Марию Алехандру ее сын. Естественно, что у нее было скверное настроение, и она даже не стала интересоваться, с чем приехал к Себастьяну его лучший друг.

— Черт тебя побери! — горько воскликнул Мартин, входя в кабинет Себастьяна и застав его прикладывающимся к бутылке.

— Только один глоток, — смущенно сказал Себастьян, пожимая его руку, — я очень волнуюсь.

— И напрасно. В клинике уже ждут тебя.

— Мне будет нелегко начинать все сначала, Мартин.

— Я тоже так считаю, но у тебя нет иного выбора. И прежде всего, тебе надо обязательно бросить пить, а для этого стоит обратиться к специалисту.

— Чушь! — резко возразил Себастьян, со стуком захлопывая створки бара. — Я могу бросить в любой момент, когда захочу, так что нет оснований считать меня больным.

— Кого ты хочешь обмануть? — поинтересовался Мартин, подходя к окну и бросая рассеянный взгляд на лужайку перед домом, где находился плавательный бассейн. Его внимание привлекла высокая, загорелая девушка в купальнике, пытавшаяся уговорить маленького Даниэля прыгнуть в воду.

— Кто это? — недоуменно поинтересовался Мартин.

— Мария Алехандра, — коротко ответил тот, — она присматривает за моим сыном.

— И такую красавицу ты скрывал столько времени?

— Пойдем, я тебя с ней познакомлю.

Они вышли из дома и направились к бассейну. Даниэль уже барахтался в воде, поддерживаемый Марией Алехандрой, и при этом отчаянно визжал:

— Я угону, утону!

— Не говори глупости, — успокаивала его Мария Алехандра, — смотри, я уже почти не держу тебя… Ты плывешь сам.

— Отлично! Молодец, Даниэль! — похвалил его Себастьян, подходя к самому краю бассейна и обмениваясь улыбкой с Марией Алехандрой. — Похоже, этот бассейн наконец-то стали использовать по назначению!

— Может быть, вы тоже искупаетесь и поможете мне? — лукаво спросила Мария Алехандра.

— Правда, папа, искупайся, давай поиграем все вместе, — поддержал ее Даниэль.

— Увы, мне надо ехать в клинику, — извиняющимся тоном произнес Себастьян, кивая в сторону Мартина, стоявшего неподалеку. — Может быть, в другой раз…

— Ну хорошо. — Мария Алехандра посадила Даниэля на край бассейна. — Тогда помогите мне выбраться.

По мнению слуг — Ансельмо и Гертрудис — видевших всю эту сцену именно Мария Алехандра, сделав резкое движение, заставила Себастьяна свалиться в воду; хотя Мартин, который тоже все видел, затруднился бы сказать, как все произошло на самом деле. Но в конечном счете Себастьян, как был в костюме и при галстуке, оказался в бассейне под звонкий смех своего сына.

— Ну, этого я вам не прощу, — улыбаясь, заявил Себастьян, когда они все же выбрались из бассейна, — вы испортили мой лучший костюм.

— Можете вычесть его стоимость из моей зарплаты, — тоже улыбаясь, парировала Мария Алехандра. — Такой вариант вас устроит?

— А как мне расплатиться с вами за улыбку моего сына?

— Вы уже расплатились за нее своей собственной улыбкой. Знаете, когда вы улыбаетесь, то становитесь совершенно другим человеком.

— И как вам нравится этот «другой человек»?

«Господи, помоги мне, — вдруг подумала Мария Алехандра, глядя на улыбающиеся лица отца и сына, — но я, кажется, наконец нашла свое счастье!» Она вспомнила об их первом поцелуе и по одному только взгляду Себастьяна поняла, что он тоже помнит об этом. Ее обрадовало то, что они думают об одном и том же. Казалось, их души разговаривали друг с другом без слов.

— Мария Алехандра, — начал свое признание Себастьян, воспользовавшись тем, что Даниэль побежал поздороваться с Мартином, — может быть, это прозвучит сейчас нелепо, но в моем сердце впервые за долгое время проснулось настоящее чувство…

— Не надо, прошу тебя, — тихо произнесла Мария Алехандра, начиная волноваться. — Я боюсь любви. Мне и так хорошо, и я хочу, чтобы все оставалось по-прежнему…

Лицо его исказилось, как от боли, но он тотчас взял себя в руки:

— Вот, познакомьтесь, это Мартин, мой хороший товарищ.

— Очень рад, — первым приветливо произнес Мартин, пожимая смуглую и влажную руку Марии Алехандры.

— Взаимно. Простите. — Она вдруг почувствовала неловкость от того, что стоит в одном купальнике перед двумя одетыми мужчинами, даже несмотря на комический вид Себастьяна. — Простите, нам с Даниэлем нужно переодеться. Ну-ка, лентяй, — обратилась она к счастливому малышу, — давай посмотрим, кто из нас быстрее добежит до дома. — И они наперегонки помчались по зеленой лужайке.

— Твоего сына просто не узнать, — заметил Мартин, глядя им вслед и любуясь стройной фигурой Марии Алехандры, — с ней он стал совсем другим.

— И не только он, — отозвался Себастьян, когда они тоже пошли к дому, — она многое здесь изменила.

— Вижу. И где ты только нашел такую красавицу? Скажи хоть, кто она?

— Я почти ничего не знаю о ней, но у меня такое чувство, словно мы знакомы целую вечность. И я бы ни за что не хотел с ней расстаться. Она наполнила мою жизнь новым смыслом, я не могу жить без нее.

— Как врач я бы тебе тоже посоветовал побольше времени проводить с этой девушкой, — хладнокровно заметил Мартин, — ну иди переодевайся, я подожду тебя в машине.

Через полчаса они уже подъезжали к клинике, причем купание в бассейне пошло Себастьяну явно на пользу — он был трезв, спокоен и собран.

— Так, значит, ты уверен, что любишь Марию Алехандру? Занятно… — задумчиво проговорил Мартин, останавливая машину на перекрестке в ожидании зеленого света светофора. — Знаешь, у меня есть друг, который влюблен в девушку с точно таким же именем. Как-нибудь я вас с ним познакомлю… Кстати, а с Дельфиной у тебя все кончено?

— Да, и я уже сказал ей об этом, — отозвался Себастьян, глядя прямо перед собой, — тем более что наша связь стала болезненной для нас обоих, особенно для нее.

— Понятно. Ну, как ты себя чувствуешь? — бодро поинтересовался Мартин, когда впереди уже показались белые корпуса клиники.

— Все-таки волнуюсь и мечтаю выпить глоток.

— Лучше думай о чем-нибудь стоящем, например о Марии Алехандре… Черт подери!

— Дельфина! — воскликнул Себастьян, заметив знакомую женскую фигурку, прогуливающуюся прямо перед центральным входом клиники. Бросив растерянный взгляд на Мартина, который сочувственно поцокал языком, Себастьян нехотя выбрался из машины. Заметив его, Дельфина бросилась ему навстречу, не обращая внимания на любопытные взгляды врачей и медсестер.

— Что тебе здесь нужно? — сухо поинтересовался Себастьян, не ответив на ее взволнованное приветствие.

— Мне необходимо поговорить с тобой. Я просто в отчаянии. — По дрожащим рукам и отрывистому голосу Дельфины Себастьян понял, что она в любой момент может разрыдаться, а потому осторожно взял ее под руку и повел вдоль аллеи, стараясь как можно дальше увести от центрального входа.

— Что у тебя случилось? — со вздохом спросил он, боясь очередных неистовых признаний.

— Моя дочь Алехандра исчезла, ты меня бросил, моя жизнь кончена!

— Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь. Обратись в полицию или сиди дома в ожидании известий от дочери. В отношении нас с тобой я тебе уже все сказал. — Себастьян старался говорить как можно более безучастно и коротко, боясь, что при малейшем проявлении слабости с его стороны Дельфина сумеет вырвать у него какое-нибудь неосторожное обещание.

— Не говори так, — буквально простонала она, вцепившись в рукав его пиджака, — я не отпущу тебя, пока ты не скажешь, что все это неправда, что ты спал со мной потому, что любил меня и что…

— Прекрати! На нас же смотрят! Ты ведешь себя как безумная…

— А я действительно без ума от тебя, Себастьян Медина. Это ты пробудил во мне женщину, ты научил меня любить и чувствовать себя любимой. Ты, ты, и только ты!

— Хватит, Дельфина, в конце концов у тебя пропала дочь, а это гораздо важнее. Ты должна вернуться к мужу и заняться ее поисками. А меня ждут мои пациенты.

— Только не надо о пациентах, — вдруг злобно огрызнулась Дельфина. — Ты же давно не оперируешь. Скажи лучше, что у тебя появилась другая женщина! Кто она, Себастьян? За что ты ее любишь — она моложе и красивее меня, так?

— Выбрось эти мысли из головы, — грубо отвечал он, — возвращайся к мужу и занимайся своей дочерью, а мне предоставь возможность наладить собственную жизнь. Пойдем, я посажу тебя в такси.

— Думаю, что в этом нет необходимости, — вдруг раздался рядом невозмутимый голос Монкады, — сеньора может поехать домой и в моей машине.

Как только Мария Алехандра переоделась, высушила волосы и спустилась вниз, ее тут же окликнула сеньора Дебора:

— В гостиной вас ожидает какая-то монахиня.

— Сестра Эулалия? — недоверчиво уточнила Мария Алехандра.

— Да, кажется, ее зовут именно так. Она очень милая женщина и, пока дожидалась вас, все мне рассказала. — В голосе сеньоры Деборы слышалось плохо скрываемое торжество. Наконец-то она все знала об этой скромнице, которая сумела прельстить ее сына!

— Простите, но что именно она вам рассказала? — вежливо поинтересовалась Мария Алехандра.

— Все… точнее, всю твою жизнь. Но вот, кстати, и она сама. Мы поговорим с вами, сеньорита, когда вы вернетесь.

Действительно, Эулалии надоело сидеть в гостиной, просматривая женские романы — любимое чтиво сеньоры Деборы, и она пошла разыскивать Марию Алехандру, ориентируясь на звук голосов, доносившихся из соседней комнаты. При виде ее Мария Алехандра сразу поняла, что случилось нечто важное, тем более что монахиня красноречиво намекнула ей на необходимость остаться вдвоем, заговорщически кивнув на сеньору Дебору.

— Нам нужно куда-нибудь ехать? — упавшим голосом спросила Мария Алехандра.

— Да, дочка. В сиротском приюте неприятности. Помнишь Карлитоса, ну того симпатичного малыша… короче, ты понимаешь, о ком я говорю. Тебе придется поехать со мной, потому что без тебя мне не обойтись.

Мария Алехандра понятия не имела ни о каком Карлитосе, но, зная бурную фантазию своей давней подруги, послушно кивнула.

— Не беспокойтесь, сестра Эулалия, — с понимающим видом сказала сеньора Дебора, — я тоже помогаю благотворительным организациям: перевожу деньги на их счета или посылаю кое-какую одежду. Поезжайте, поезжайте, Мария Алехандра, и как же я сама раньше не догадалась!

— Идем, такси уже ждет, — поторапливала сестра Эулалия, и Марии Алехандре, недоумевающей по поводу того, о чем же все-таки не «догадывалась раньше» сеньора Дебора, не оставалось ничего другого, как последовать вслед за энергичной монахиней.

— Что ты там ей наговорила? И куда ты меня тащишь? — спросила Мария Алехандра, едва они вышли из дома и поспешно пошли к дороге.

— Я все тебе объясню, когда мы сядем в машину. О Боже, теперь мне придется просить об отпущении грехов у Фортунато за всю свою ложь! Да, самое главное… только не волнуйся, но твоя дочь куда-то пропала. Ну что ты остановилась, словно громом пораженная небесным? Видимо, ее так притеснял любезный папаша, что она решила уйти из дома. Ну и тип же, я тебе скажу, этот сеньор Эстевес! Вообрази себе, он явился прямо в церковь и заявил нам с Фортунато, что ты похитила свою дочь! Более того, он решил, что и я замешана в этом похищении, и стал требовать от меня вернуть Алехандру… Вот была потеха, жаль, что ты не видела при этом лица Фортунато!

Мария Алехандра смогла наконец перевести дух и поразмышлять над услышанным. Она прежде всего подумала о том же, о чем несколько часов назад думал и сенатор Эстевес. Если Самуэль, узнав о пропаже дочери, тут же решил, что это подстроила Мария Алехандра, явившись потом его шантажировать, чтобы замести следы, то и Мария Алехандра, в свою очередь, решила, что исчезновение ее дочери дело рук сенатора Эстевеса, который, чтобы отвести от себя всякие подозрения, устроил эту комедию с Эулалией и Фортунато. Да, как непримиримые соперники они друг друга стоили, приписывая друг другу самые худшие намерения и подозревая в чем угодно!

— Я сказала сеньоре Деборе, что ты много лет была послушницей, а затем отказалась от пострижения, — пытаясь вывести ее из задумчивости, — произнесла Эулалия, когда они уже ехали к дому Эстевеса.

— Только этого мне не хватало! — возмутилась Мария Алехандра.

— А как иначе можно оправдать твое долгое отсутствие в миру? Да и вообще, разве плохо быть послушницей?

— Не знаю, — невольно усмехнулась Мария Алехандра, — я — и вдруг послушница, подумать только!

— Хочешь я пойду с тобой к сенатору Эстевесу?

Мария Алехандра с сосредоточенным видом покачала головой:

— Не надо, Эулалия, на этот раз я должна сделать все сама. Или я научусь жить в этой тюрьме без решеток, или мне действительно только и останется, что податься в послушницы.

Бенита тщетно пыталась ее остановить, уверяя, что «сенатор очень занят и никого не принимает». Грозная, с горящими глазами, Мария Алехандра ворвалась в кабинет Эстевеса и закричала, едва завидев сенатора:

— Где моя дочь, Самуэль, что ты с ней сделал?

— Я думал, это ты похитила ее! — медленно произнес он, выходя из-за стола.

Они взглянули друг другу прямо в глаза и поняли, что их взаимные подозрения были напрасными. Мария Алехандра почувствовала внезапную слабость и опустилась в кресло. Сенатор остановился напротив нее, внимательно всматриваясь в ее побледневшее лицо.

— Зачем бы я это стала делать? — устало произнесла она. — Мой единственный грех состоит в том, что я произвела эту девочку на свет и любила ее, как могла.

— А я в чем виноват? — в тон ей отозвался Эстевес. — В том, что полюбил ее, как родную дочь, и оберегал, как самое драгоценное сокровище? Ты хоть можешь понять, как мне сейчас страшно? Она не ночевала дома, ты здесь ни при чем… Значит, ее похитили… Я не верю, что она ушла сама, потому что Алехандра слишком нас любит.

— Да, только ты никак не хотел признать, что она уже не ребенок! Знаешь, Самуэль, Алехандра похожа на меня не только внешне, но и характером тоже. Вы с Дельфиной должны дать мне возможность вложить в нее хотя бы частичку себя!

Она подняла глаза на Эстевеса, и, к ее немалому удивлению, он не стал возражать, более того, отвел взгляд и глухо сказал:

— Возможно, ты права… Мы с Дельфиной что-то упустили…

Мария Алехандра удивилась еще больше — сенатор Эстевес признает свои ошибки? Сенатор Эстевес готов разрешить ей воспитывать дочь? Что это? Минутная слабость или опять точно рассчитанное коварство?

— Я согласен, но ты должна дать мне слово не говорить ей, что ты — ее мать.

— А ты понимаешь, что означает для меня это условие?

— Да, понимаю, но не позволю тебе отнять ее у меня, ни под каким видом.

— Хорошо, — решившись, произнесла Мария Алехандра, — я обещаю тебе, что от меня она этого не узнает. А теперь давай решим, где нам ее искать. В первую очередь я хочу поговорить с ее двоюродной сестрой…

— Это бесполезно, — раздался вдруг голос Дельфины, стремительно вошедшей в кабинет. — Пача молчит, как русская шпионка.

— С вашего позволения, я все-таки попытаюсь поговорить с ней. — Мария Алехандра поднялась с кресла.

Эстевес безразлично пожал плечами, а Дельфина ответила сестре ничего не выражающим взглядом. Мария Алехандра уже подошла к двери, но вдруг остановилась и сказала:

— Мы все понимаем, что Алехандра ушла из дома не просто так, это наша общая вина. А потому, когда мы ее найдем, давайте постараемся вести себя так, чтобы подобного больше не повторялось.

— Тебе придется выбросить из головы эту затею — отправить ее за границу, Самуэль, — обратилась Дельфина к мужу, на что тот довольно равнодушно кивнул:

— Я уже отказался от этой затеи и хочу только одного: чтобы моя дочь поскорее вернулась домой. Остальное меня не интересует.

— Тогда еще одно… — Мария Алехандра сделала паузу, заметив, как сразу насторожился Эстевес. Она перевела взгляд на Дельфину, словно приглашая ее в свидетельницы того, что собралась сказать. — Я обещаю не рассказывать Алехандре правду о ее рождении, однако взамен хочу получить право не только видеться с ней, но и считаться хотя бы… ее родной тетей.

Эстевес переглянулся с Дельфиной, затем как-то неуверенно произнес:

— Подожди немного, Мария Алехандра.

— Нет, — решительно возразила Мария Алехандра, — это мое непременное условие. Не знаю, что вы придумаете и как все объясните, но я ее тетя! А теперь я пошла к Паче.

К удивлению Марии Алехандры, расследование и дальнейшие поиски дочери заняли у нее не слишком много времени. Она умела нравиться и внушать доверие, а потому и Пача, рассказавшая ей о Фернандо, и сам Фернандо, приведший ее в свою квартиру, не смогли устоять перед ее искренностью и обаянием. Действительно, разве можно было подумать, что встреча с этой милой молодой женщиной причинит какой-либо вред Алехандре?

Однако сенатор Эстевес был верен себе, и именно по его приказанию Монкада пристально следил за всеми передвижениями Марии Алехандры, благодаря этому сам Эстевес узнал о месте нахождения Алехандры почти одновременно с ее матерью.

— Сразу вас предупреждаю, что она меня за это убьет, — говорил Фернандо, поднимаясь впереди Марии Алехандры по старой, обшарпанной лестнице.

— Нет, нет, Фернандо, уверяю тебя, что ты поступаешь правильно, — слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, успокоила его Мария Алехандра.

Они вошли в квартиру, и пока Мария Алехандра с любопытством осматривала ее, Фернандо прошел к дивану и потряс за плечо спавшую на нем девушку.

— Ну что там еще? Дай поспать! — недовольно пробурчала Алехандра, но Фернандо был неумолим:

— Вставай, вставай, соня, к тебе тут пришла одна интересная сеньора.

Мария Алехандра улыбнулась про себя, видя недоумевающую и заспанную дочь, и решила первой начать разговор:

— Алехандра, ты поступила очень скверно, и я пришла, чтобы забрать тебя домой.

Вмиг очнувшись от сна, Алехандра с упреком взглянула на своего приятеля, смущенно отводившего глаза:

— Ну молодец, Фернандо! Предатель!

— Нет, нет, не торопись его обвинять, — поспешно произнесла Мария Алехандра, хотя ее очень забавлял сконфуженный вид этого крепкого бородатого парня, стоявшего перед ее маленькой, хрупкой дочерью. — Я сама его нашла, и никто тебя не предавал… Ты не оставишь нас на минутку одних, Фернандо?

— Хорошо, — кивнул тот и, обращаясь к Алехандре, добавил: — Я буду неподалеку.

— Ну и что вы хотите мне сказать? — с недовольным видом спросила Алехандра. — И вообще, зачем вы меня преследуете? Что вам от меня нужно?

— Я беспокоюсь о тебе… — начала объяснять Мария Алехандра и тут же поняла, что избрала неправильную тактику, потому что дочь мгновенно надула губы и недовольно перебила ее:

— А кто вы такая, чтобы беспокоиться?

— Выслушай меня, Алехандра, — терпеливо произнесла мать, делая вид, что не замечает недовольных гримас дочери, — вчера в ресторане у меня сложилось впечатление, что ты умная девушка, которую не понимают родители.

— И я просила вас объяснить, что же происходит между ними, но вы мне так ничего и не сказали!

Мария Алехандра почувствовала справедливость упрека, несмотря на всю невозможность подобных объяснений, тогда она попыталась скрыть это не самым удачным образом — упрекая сама:

— Однако твой побег только подтверждает, что тебе еще рано все знать. И побег, и то, что ты отказываешься признавать чувства других людей. — Она стала прохаживаться перед дочерью, сидевшей на диване. — Что ты можешь знать о том, что чувствую я, Дельфина, Самуэль? Тебя так избаловали, что ты вообразила себя центром Вселенной.

— Почему вы со мной так разговариваете?

Мария Алехандра на минуту остановилась, пораженная неприязненным тоном дочери, а затем взглянула ей прямо в глаза:

— Любовь иногда заставляет говорить неприятные вещи…

— Только не надо утверждать, что вы меня любите!

— Я утверждаю то, что считаю нужным, — в тон дочери, холодно сказала Мария Алехандра. — А теперь сделай одолжение, сними эту мужскую рубашку, оденься и едем домой.

Алехандра вызывающе блеснула глазами и не сдвинулась с места:

— А почему я должна вам подчиняться?

— А потому, что, если ты этого не сделаешь, я увезу тебя силой! Даю тебе десять минут на то, чтобы одеться и проститься с Фернандо. Я буду ждать тебя на улице. Все понятно?

В глубине души Мария Алехандра вовсе не была уверена в том, что дочь послушается, поэтому она рассеянно прохаживалась по тротуару перед домом, взволнованно покусывая губы. Если бы она не была так озабочена только что состоявшимся разговором с дочерью, то наверняка обратила бы внимание на темно-синий «шевроле», одиноко стоявший на другой стороне дороги. Как только появилась Алехандра, сидевший в машине Монкада тут же поднял телефонную трубку:

— Все произошло, как мы и думали, сенатор, они обе вышли из дома этого музыканта.

— Прекрасно, — отозвался Эстевес, — не попадайся им на глаза, пусть едут. И позаботься о том, чтобы этого паршивого музыкантишку каждый раз, когда он услышит мое имя, пробирала холодная дрожь, чтобы он просыпался, дрожа от страха, стоит ему увидеть во сне мою дочь!

— Будьте спокойны, сенатор, — ответил Монкада и положил трубку.

— Сейчас мы поймаем такси, и ты сразу поедешь домой, — между тем говорила Мария Алехандра, стараясь скрыть свою радость, вызванную приходом дочери. — Надеюсь, твой характер не помешает тебе извиниться перед родителями.

— Значит, вы со мной не поедете?

— Конечно, нет, иначе твои родители непременно стали бы расспрашивать, где я тебя нашла, а мне совсем не хочется рассказывать им, что я нашла тебя на холостяцкой квартире молодого парня, да еще в его рубашке и на его диване… Слушай, — Мария Алехандра слегка запнулась, — ну-ка посмотри мне в глаза… Вы не спали вместе?

— Конечно, нет, — улыбнувшись невольному испугу, прозвучавшему в голосе Марии Алехандры, ответила дочь, — я не такая уж глупая, чтобы не знать как появляются дети.

— Прекрасно, сеньорита, — тоже улыбнулась мать. — В таком случае желаю вам успеха, и не забудьте извиниться перед родителями за свой проступок. Если вы будете вести себя вызывающе, то ни к чему хорошему это не приведет.

Алехандра вдруг почувствовала искреннюю симпатию к этой малознакомой красивой женщине, проявлявшей такую заботу о ней. Ей стало жаль, что ее собственная мать оказалась неспособна на это.

— Вы правы… — согласилась Алехандра и вздохнула, — мне очень не хватало такого друга, как вы. Можно я вас поцелую и буду называть на «ты»?

Марии Алехандре удалось скрыть свое волнение лишь потому, что в этот момент подъехало такси.

Дома Алехандру ждали бледная, растерянная мать и разъяренный, испепеляющий своим гневным взглядом отец. Она едва успела пролепетать: — «Мама… папа… поверьте, я очень сожалею», как сенатор Эстевес бешено топнул ногой и зарычал:

— Не подходи ко мне!

— Но…

— Алехандра, иди к себе, — попыталась разрядить обстановку Дельфина, но Самуэль не позволил ей этого сделать:

— Нет уж, пусть сначала меня выслушает!

— Папа, я хотела…

— Помолчи. — Никогда раньше отец не обращался к ней в таком тоне, и потрясенная Алехандра застыла на месте, переводя умоляющий взгляд с отца на мать. — Ты надругалась над моими чувствами, — продолжал говорить Эстевес, распаляясь все больше и больше при мысли о том, чем его дочь могла заниматься ночью с этим «паршивым музыкантишкой», — над моим доверием и уважением к тебе. Твое поведение — это насмешка над моей заботой и старанием обеспечить тебе счастливую жизнь в этом доме. Знай: такого я не забываю. Ты утратила и мое доверие и мое уважение. Я никогда тебя не бил и сейчас до этого не унижусь, хотя ты вполне этого заслуживаешь. Иди к себе и плачь там, бесстыжая… Я прекрасно знаю, где ты была и с кем.

Последняя фраза поразила плачущую Алехандру больше всего. Она подняла мокрые глаза на отца:

— Но, папа…

— Иди к себе и не попадайся мне в этом доме на глаза, пока я сам тебе этого не разрешу. И помни — мое сердце теперь для тебя закрыто навсегда!

Только когда рыдающая дочь поспешно убежала наверх, Эстевес слегка перевел дух и обратил внимание на молчавшую все это время жену. Потрясенная случившимся, Дельфина застыла на диване. Несколько раз пройдясь по комнате, Самуэль что-то пробормотал ей сквозь зубы, но Дельфина ничего не поняла, а переспросить побоялась. Тогда Самуэль повторил громко и отчетливо:

— Моя дочь, пятнадцатилетняя девчонка, провела ночь на квартире какого-то бродяги, дешевого музыкантишки, подыхающего с голоду…

— Как ты об этом узнал? — поразилась Дельфина.

— Когда мне надо что-то узнать, я всегда найду способ это сделать. Твоя драгоценная сестрица нашла Алехандру именно там, но ничего нам не сказала… хороша тетушка… сводня!

Дельфина молчала, не зная, что ответить. Тогда Самуэль остановился перед женой и, глядя ей в глаза, произнес своим властным тоном:

— Ты должна сейчас же пойти к Алехандре и все у нее выведать. Мне необходимо знать, что у них там было этой ночью.

— Ты имеешь в виду, что…

— Да, да, черт подери, именно это! Мне надо знать, осталась ли моя дочь девственницей?!

Не в силах сдержать волнение, Дельфина вскочила с дивана. Казалось, подобное предположение ошеломило ее.

— Неужели ты веришь в то, что она и этот парень…

Такая реакция жены еще больше разозлила Самуэля. Он буквально скрежетал зубами:

— Дельфина, не спрашивай меня, верю я или нет, я ни во что и ничему не верю. Пусть верят попы и идиоты. Ты женщина, мать… поговори с ней по-женски и все узнай.

— Хорошо, — кивнула Дельфина, — завтра я с ней поговорю. — Она уже повернулась, собираясь уходить, как Самуэль подскочил к ней и схватил за руку.

— Не завтра, а прямо сейчас, иначе я этой ночью глаз не сомкну! Если он только притронулся к ней, я убью этого жалкого кретина!

Дельфина поняла, что придется уступить мужу, и, молча кивнув, направилась в комнату дочери.

Алехандра не была готова к серьезному разговору с матерью. Сцена в гостиной потрясла ее до глубины души, а теперь еще и это новое разочарование — предательство Марии Алехандры. Пача призналась Алехандре, что все ей рассказала. «Значит, — думала Алехандра, — отец мог узнать о Фернандо только от этой женщины. И это несмотря на все ее обещания! Какая подлость и какое коварство!» Алехандра никак не могла успокоиться, ее щеки горели от возмущения, глаза блестели. Появление матери она восприняла с нескрываемой враждебностью, как еще одно испытание такого ужасного дня.

Дельфина отослала Пачу на кухню и, только когда они остались одни, заговорила с дочерью.

— Алехандра, — в ее голосе не чувствовалось уверенности, — ты очень обидела нас с отцом, хотя мы понимаем, что в свои пятнадцать лет ты совсем-совсем ребенок. Возможно, ты просто не подумала о последствиях, когда сбежала от нас и скрывалась на квартире… этого молодого человека. — Дельфина глубоко вздохнула и села на кровать рядом с дочерью. — Посмотри на меня, Алехандра, и скажи…

Упрямый взгляд дочери мешал ей говорить, но отступать уже было поздно:

— Я ведь не ошибаюсь в тебе, Алехандра, ты вела себя правильно?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, мама, — отворачиваясь от нее, произнесла Алехандра, — но я не ночевала на квартире у Фернандо. Это ложь. Я была совсем в другом месте.

— Алехандра, только не надо лгать! Мы прекрасно знаем, где ты была, и ты хорошо поняла, о чем я тебя спрашиваю.

— Да, поняла, — равнодушным тоном согласилась Алехандра и отодвинулась подальше, словно ей было неприятно сидеть рядом с матерью, — но только потому, что я не такая инфантильная дурочка, какой вы меня привыкли считать. И я могу ответить на твой вопрос, который ты все никак не осмеливаешься мне задать, — да, мы с ним переспали!

— Как ты ужасно выражаешься, Алехандра!!!

— А разве не ты меня научила этому языку? — холодно поинтересовалась дочь, вставая с постели и отходя к окну. Дельфина поняла, что ничего уже больше не добьется и направилась к двери — нет, ну что за невозможная девчонка!

— Не понимаю, что с тобой происходит, — заговорила она снова, стоя уже на пороге, — но скажу тебе только одно: мы с отцом наставим тебя на путь истинный, как бы ты этому ни противилась. Мы выбьем из тебя это глупое бунтарство, которым ты с некоторых пор принялась нас запугивать. И я сама попрошу отца быть с тобой построже, потому что ты ведешь себя с поразительной наглостью.

И уже покидая комнату, она услышала брошенные ей вслед слова дочери:

— А тебе, мама, всегда недоставало бунтарского духа. И я никогда не буду такой, как ты, никогда…

Эстевес продолжал метаться по гостиной, как разъяренный лев. Заметив спускающуюся Дельфину, он подскочил к ней, уже заранее скаля зубы, чтобы взорваться очередным проклятием.

— Алехандра не хочет со мной разговаривать. Она отрицает, что провела ночь на квартире этого парня.

Эстевес ждал чего угодно, но только не этого, а потому в первый момент опешил:

— Отрицает? Но как она может это отрицать?

— Кроме того, она разговаривала со мной грубо и вызывающе…

— Ну так спала она с этим кретином или нет?

Дельфина уклонилась от прямого ответа, тем более что и сама не верила тому, что ей сказала Алехандра:

— Не знаю. Она не хочет об этом говорить. Разбирайся с этим сам… она твоя дочь.

— Проклятье! Но ты же мать, женщина, почему же ты не могла этого выяснить?

— Ты забыл, что я не настоящая мать?

Эстевес понемногу начинал успокаиваться, понимая, что вот так, одним лишь бешеным напором, он только повредит всему делу и ничего толком не узнает.

— Никогда этого не повторяй, — заметил он Дельфине. — Кстати, пока ты разговаривала с Алехандрой, мне звонила твоя чертова сестрица.

— И что?

— Я ответил, что мы еще не говорили Алехандре о ваших родственных отношениях, и тогда она напросилась на завтрашний визит… Но, черт подери, а это еще что?

Откуда-то снаружи, с лужайки возле дома, послышался приятный мужской голос, распевавший под гитару какую-то любовную песню. Самуэль и Дельфина застыли на месте, недоуменно переглядываясь…

ГЛАВА 5

— Да, — говорил Рикардо, приятель Фернандо по консерватории, вращая руль своего старенького пикапа, — мне жаль твою скрипку! А этот тип был вооружен?

— Не знаю… — отвечал Фернандо, сидевший рядом с ним на переднем сиденье, но меня как будто парализовало. От изумления я не мог сдвинуться с места и повел себя как последний трус.

— Но он тебе угрожал?

— Похоже на то, но все это было как-то между делом. Сначала он заявил, что очень любит оперу и мечтал когда-то стать оперным певцом. Потом сказал, что каждый должен знать свое место, а потому — если я в следующий раз приближусь к Алехандре Эстевес, то мои руки музыканта может постичь та же судьба, что и мой инструмент… И еще он произнес одну запомнившуюся мне фразу: «Сделать выбор в пользу будущего — это лучше, чем из каприза упорствовать в любви, у которой нет будущего». Согласись, что не каждый день встречается такой философствующий гангстер!

— Как тебя угораздило влюбиться в дочь сенатора, пользующегося такой дурной славой! Неужели трудно было найти другую девушку?

— Это не я, — только и вздохнул Фернандо, прижимая к себе футляр с гитарой, — это она меня нашла.

— Ну конечно, ведь ты же у нас такой неотразимый, — насмешливо заметил Рикардо, прибавляя газу.

— Не в этом дело, старик, я просто пытался помочь этой девчонке. У нее проблемы с родителями.

Рикардо в ответ лишь присвистнул, причем так насмешливо, что Фернандо смутился и молча уставился на дорогу. Был уже поздний вечер, и кроме редких огней, проносящихся мимо машин, ничего не было видно.

— Ну и в чем заключалась твоя помощь? — спросил Рикардо после небольшой паузы, выключая радиоприемник. — Помогал ей раздеваться и рассказывал сказочку на ночь?

— Между нами ничего не было, — буркнул Фернандо, не слишком довольный бесцеремонными расспросами приятеля, который в ответ лишь иронически усмехнулся:

— А ты и в самом деле талантливый сказочник. Дай-то Бог, чтобы тебе удалось убедить в этом сенатора, в противном случае тебе придется просить убежище в каком-нибудь африканском посольстве. Кстати, мы что, сейчас едем убеждать его в этом?

— Не совсем. Я хочу показать сенатору, что его угрозы на меня не действуют, и спеть Алехандре серенаду.

Рикардо показалось, что он ослышался:

— Что ты собираешься делать?

— Спеть ей серенаду. Пусть она поймет, что я от нее без ума, а он узнает, что я не какой-то трусливый заяц с дрожащими от страха лапками.

— Да ты часом не рехнулся? — Рикардо с сожалением покачал головой. Сожалел он о том, что поддался настойчивой просьбе Фернандо и согласился подвезти его в столь поздний час «на свидание с одной девушкой». Про себя он подумал, что слишком поздно узнал, кто эта девушка… но, с другой стороны, нельзя же бросить этого сумасшедшего!

— Значит, так, — заговорил он, останавливая машину около дома сенатора, — я, разумеется, с тобой не пойду, потому что не хочу, чтобы меня подстрелили, как… кролика, поэтому буду ждать тебя здесь, не выключая мотора… на тот случай, если придется быстро сматываться, в чем я абсолютно уверен.

Фернандо молча кивнул и вышел из машины. Рикардо проследил за ним взглядом до тех пор, пока он не перелез через невысокую металлическую ограду и замер в ожидании, больше всего на свете боясь услышать звук выстрела.

Быстрыми шагами Фернандо пересек лужайку, зачем-то пригибаясь, как повстанец, крадущийся к неприятельскому штабу; усмехнулся сам себе, и, приблизившись к освещенному дому, встал под окнами второго этажа, где, по его расчетам, располагалась комната Алехандры. Достав из футляра гитару, он глубоко вздохнул, набираясь мужества, и запел — сначала негромко, но потом все громче и уверенней. В песне было четыре куплета, но Фернандо не смог добраться даже до второго, так как внезапно распахнулась входная дверь. Ему на лицо упал мощный поток света, и он едва разглядел невысокую и коренастую фигуру сенатора Эстевеса, стоявшего на пороге и всматривавшегося в темноту, — а в том, что это был именно он, Фернандо не сомневался. За спиной сенатора виднелись две явно испуганные женщины. Никогда в жизни Фернандо еще не держали на мушке, а то, что в руке сенатора находится пистолет, было совершенно очевидно — уж очень характерно тот держал руку, согнув ее в локте.

— А ну-ка заткнись, кретин! Заткнись и немедленно убирайся отсюда!

Фернандо опустил гитару, но не тронулся с места, следя за неторопливым приближением сенатора. Бешено колотившееся сердце буквально выскакивало из груди, перед глазами поплыли красные круги, но он с трудом облизал пересохшие губы и охрипшим голосом произнес:

— Я не сдвинусь с места, пока не скажу вам то, ради чего пришел, — я люблю вашу дочь…

— Молчать!!! — взревел Эстевес, и его рука, державшая пистолет, стала выделывать какие-то странные колебательные движения. Фернандо заметил это и заговорил быстрее, стремясь выговориться до того, как раздастся выстрел:

— Я люблю ее настолько пылко, что, если вы меня сейчас не убьете, я все равно буду искать с ней встречи; ради одной ее улыбки я готов на все, и мне не страшны ни вы, ни ваши наемники!

— Гнусный развратник, ты недостоин даже произносить имя моей дочери… я сотру тебя в порошок. Фернандо показалось, что в глазах сенатора красное адское пламя. В доме послышался испуганный голос Алехандры, и это вдруг придало ему новые силы:

— Я не собираюсь скрывать ни своего страха перед вами, сенатор, ни любви к вашей дочери… И еще мне нужна скрипка такого же высокого качества, как и та, что разбил ваш подручный!

— Еще одно слово, — предупредил Эстевес, — и я стреляю. Пошел вон!

Фернандо решил больше не искушать судьбу и медленно попятился назад…

А в это время в доме разыгралась настоящая трагедия. Услышав голос Фернандо, Алехандра вместе с Пачей поспешно сбежала вниз и попыталась выйти из дома, но Дельфина преградила ей дорогу:

— Ты никуда не пойдешь, отец сам с ним разберется!

— Но, мама, он же убьет Фернандо! А я люблю его, и он любит меня. Ну что в этом плохого?

— Алехандра!!!

На помощь Дельфине пришла Бенита, и им вдвоем удалось оттеснить Алехандру от двери. Пача, оцепенев от ужаса, смотрела на все происходящее, не зная, что и делать. Она не узнавала своей двоюродной сестры, которая была похожа на разъяренную фурию, словно унаследовав непреклонный характер самого сенатора. В самый разгар этого скандала в холле появился Эстевес, и Алехандра тут же бросилась к нему:

— Что ты с ним сделал, папа?

— Немедленно в свою комнату, Алехандра!

— Но…

— В комнату, я сказал! Мы обо всем поговорим завтра. Сегодня ночью по твоей вине едва не произошла трагедия. Мне бы очень хотелось надеяться, что ты не давала повода этому кретину вести себя подобным образом. И я приказываю тебе, слышишь, Алехандра, ни в коем случае не смей встречаться с ним, иначе последствия могут быть самыми ужасными и для тебя, и для него! А теперь марш отсюда, мне надо побыть одному.

— Ну, старик, последний раз я соглашаюсь участвовать в подобном мероприятии, — заговорил Рикардо, когда бледный как смерть Фернандо занял свое место в кабине пикапа, — я пошел за тобой и все видел. Почему ты не убежал, когда увидел у него пистолет?

— Да потому что, когда я заговорил об Алехандре, то почувствовал себя таким сильным и уверенным, что уже не мог вести себя как трус. Более того, я обнаглел настолько, что потребовал у него новую скрипку!

Рикардо вытаращил на него глаза и чуть не врезался в ближайший фонарный столб:

— А о приданом ты с ним не успел поговорить?

— Нет, старик, кроме шуток. — Фернандо был на удивление спокоен и серьезен, его приятелю даже показалось, что рядом с ним сидит совсем другой человек. — Но эта девчонка перевернула мне душу. Давай заедем в ближайший бар и отметим это дело.

— Какое? Что тебя чуть не пристрелили?

— Нет, что моя жизнь имеет теперь только один смысл — Алехандра!

Марии Алехандре тоже пришлось пережить в этот вечер несколько неприятных минут. Пока возле дома сенатора Эстевеса происходили все эти бурные события, она успела побеседовать с доньей Деборой, и узнать от нее, каким сокровищем является Кэти, жена Себастьяна, и какой идеальной парой они еще будут, когда преодолеют «некоторые трудности в своих взаимоотношениях». Поскольку преданная Гертрудис ухитрилась подсмотреть за тем, как целовались Себастьян и Мария Алехандра, и, разумеется, доложила об этом своей хозяйке, то данная беседа имела откровенно назидательное значение. Однако и Мария Алехандра тоже не осталась в долгу и указала донье Деборе на ту опасность, которую она почему-то никак не замечала, — на алкоголизм ее сына. После чего она заявила матери Себастьяна, «что очень хорошо знает свое место в этом доме», и они расстались весьма озадаченные друг другом. Одна никак не ожидала такой прыти от бывшей «монашенки», а другая не понимала упорной слепоты матери, не замечающей в каком состоянии находится ее собственный сын.

А Себастьян безумно волновался перед предстоящей операцией, тем более что он уже не практиковал столько времени. Хуже того — к нему явился отец больного мальчика, умолявший спасти его сына. Все это не могло не сказаться на его душевном состоянии, и он с трудом сдерживался, чтобы не приложиться к бутылке. Темное прошлое Марии Алехандры, против которой его усиленно настраивала собственная мать, тоже отнюдь не способствовало его душевному успокоению.

Когда на следующий день, нагруженная всевозможными забавными сувенирами, Мария Алехандра появилась в доме Эстевеса, она, естественно, ни о чем не знала: ни о событиях прошедшей ночи, ни о том, что она якобы предала Алехандру, ни об утреннем разговоре сенатора с дочерью. Во время этого разговора он в своей обиходной зловещей манере сообщил взволнованной дочери, что у нее появилась новая тетушка, и поведал о том, что «в молодости Мария Алехандра Фонсека совершила некий проступок, опозоривший всю семью, после чего ей пришлось надолго расстаться со своими родственниками, так что никто уже не думал, что она когда-нибудь вернется». Разумеется, после подобных откровений Алехандра встретила свою «тетку» не только холодно, но и враждебно. В первый момент Мария Алехандра даже растерялась.

— Ну давай же, посмотри подарки, которые я тебе принесла, — тормошила она дочь, но та лишь с самым равнодушным видом отворачивалась.

— Никак не пойму, почему это люди верят, что подарками можно все уладить…

— Что уладить? — в недоумении спросила Мария Алехандра. Но дочь уклонилась от ответа.

— И вообще, мне как-то не нравится получать подарки от незнакомых людей.

— Но я же твоя тетка!

— Ну и что? — последовал равнодушный ответ.

— Я хочу, чтобы мы подружились…

— А я этого не хочу… Извините, но у меня болит голова, и мы с Пачей идем гулять… И заберите свои подарки.

Решив проверить свои подозрения, Мария Алехандра направилась к сенатору Эстевесу.

— Что вы ей наговорили обо мне? За один день у нее так резко изменилось отношение ко мне!

— Ничего, я сказал лишь то, о чем мы договорились, — спокойно отвечал Самуэль, стараясь скрыть довольную улыбку, — я сказал, что ты ее тетка, у которой в молодости были какие-то неприятности, но теперь все уже в прошлом.

Мария Алехандра чувствовала, что здесь таится какой-то подвох.

— Но многое зависит еще и от того, как сказать! Алехандра просто задыхалась от злости ко мне!

— А чего ты ждала? Ты думала, что она сразу бросится тебе на шею? Кроме того, у нее сейчас трудный период, она обозлилась на весь свет…

Мария Алехандра молча пожала плечами и с тяжелым сердцем покинула дом. Однако испытания этого дня еще только начинались. «Что же на самом деле происходит с Алехандрой? — думала она по дороге к Себастьяну Медине. Ей так хотелось побыть одной, что она отпустила такси за целый квартал и теперь медленно шла пешком, рассеянно прижимая к груди пакет с так и не пригодившимися подарками. — Неужели все дело только в переходном возрасте с его постоянной сменой настроений? Ну нет, это чушь, нельзя вот так, без всякой видимой причины, перейти к столь откровенной враждебности… Похоже, она обижена на меня, считает меня в чем-то виноватой… но в чем? Какое еще преступление успел приписать мне дьявольский ум Самуэля Эстевеса? В том, что без него здесь не обошлось, сомневаться не приходится. Напрасно я не нажала на него, позволила ему уйти от ответа». Мария Алехандра вздохнула и опустила голову, глядя себе под ноги. Она так ждала сегодняшнего дня… Радовалась, что у нее складываются дружеские отношения с дочерью… И вдруг такое разочарование… Размышляя о своих проблемах, Мария Алехандра медленно брела по улице. Если бы она знала, в каком состоянии находился в эти минуты Себастьян, то наверняка прибавила бы шагу.

Себастьян метался по комнате. Он то подходил к бару, чтобы приложиться к бутылке, то, схватившись за голову, бросался прочь, в дальний угол гостиной. Все, все, все, он человек конченый! Утром этого дня он так и не решился оперировать сам и трусливо прятался в ординаторской все то время, что продолжалась операция. Именно там и нашел его верный Мартин, когда пришел сообщить, что все прошло благополучно. «А я так надеялся на тебя!» — с горечью сказал он, увидев, в каком состоянии находится друг. И не только он, думал про себя Себастьян, все близкие в чем-то на него надеялись, а он не оправдал ничьих ожиданий. Даниэлито надеялся, что его отец женится на Марии Алехандре; она, в свою очередь, надеялась, что Себастьян бросит пить… Как все-таки ужасно быть предметом всеобщих надежд, не чувствуя в себе ни сил, ни решительности! Как сможет он спокойно смотреть в глаза своему сыну, постоянно помня при этом, что так и не решился встать за операционный стол и спасти жизнь одному из его сверстников, что сможет сказать в ответ на укоризненный взгляд милой Марии Алехандры?

Нет, это невыносимо! Себастьян сделал сразу два больших глотка и в отчаянии бросился на диван. Зачем он живет, что может дать своим близким людям, как сможет оправдать свое безволие и трусость? Он не имеет права называться мужчиной, он ничтожество, способное лишь на то, чтобы влачить жалкое существование и быть предметом всеобщего сочувствия или даже презрения. Так есть ли смысл в такой жизни? Неужели он так и не решится хотя бы на один мужественный поступок?

— Себастьян!!! — отчаянно закричала Мария Алехандра, появившись на пороге комнаты. Ей было достаточно одного взгляда на его безжизненное тело, распростертое в неестественной позе, чтобы сразу понять: произошло нечто ужасное. Ее подозрения только подтвердились, когда она увидела полупустую бутылку виски и, что самое ужасное, абсолютно пустой флакон из-под снотворного!

— Боже мой, что ты с собой сделал? Себастьян, Себастьян! — тщетно взывала она, пытаясь приподнять его тяжелое тело и перевернуть на спину. — Ансельмо! Ансельмо!

— Что случилось, сеньорита? — Слуга торопливо вошел в комнату. Впрочем, он мог бы этого и не спрашивать — все было ясно и так.

— Быстро вызови доктора Гутьерреса, — скомандовала Мария Алехандра, стоя на коленях возле дивана, — и пусть кто-нибудь побудет с Даниэлито, ему ни в коем случае нельзя этого видеть.

— Но что произошло с нашим доктором? — все еще не решаясь повиноваться, ревниво поинтересовался Ансельмо, досадуя на то, что не он первый обнаружил хозяина.

— Попытка самоубийства, — яростно сверкнула на него глазами Мария Алехандра, — звони скорее, у нас мало времени.

Все дальнейшие события она прочно взяла в свои руки, немало успев сделать до приезда Мартина. Во-первых, она попыталась самостоятельно сделать Себастьяну промывание желудка; во-вторых, кое-как сумела успокоить перепуганного Даниэлито: он все-таки вырвался из рук Гертрудис и прибежал в гостиную; и, в-третьих, успела учинить разнос самой Гертрудис, у которой хватило ума сказать мальчику, что отец пьет именно из-за него.

— Не смейте с ним вообще разговаривать до тех пор, пока не осознаете, какой вред может причинить ваш невоздержанный язык! — настолько гневно и повелительно сказала она служанке, что у той от изумления пропал дар речи. — Идите, соберите все бутылки со спиртным, какие только есть в этом доме, и спрячьте их подальше. И если после вас я найду хотя бы одну, то сделаю так, что за все случившееся сегодня придется отвечать именно вам.

Совершенно потрясенная подобным обращением, Гертрудис выбежала из комнаты. Когда вернется хозяйка, она обязательно пожалуется ей на своеволие Марии Алехандры.

Наконец приехал Мартин.

— Вы позвали меня вовремя, — заявил он, осмотрев Себастьяна и проделав все необходимые процедуры.

— Это он из-за операции, да? — удрученно спросила Мария Алехандра, стоявшая рядом с Мартином возле дивана, на котором неподвижно лежал Себастьян.

Мартин кивнул:

— Он не явился к назначенному времени, а когда все же пришел, то был уже пьян. Я стал его стыдить и…

— Ему и так, наверное, было ужасно стыдно, — вздохнула она, — ведь он же мне обещал больше не пить.

— Честно говоря, вы, по-моему, первая женщина, которая в состоянии оказывать на него влияние…

— А его первая жена? — тут же перебила Мария Алехандра, на что Мартин пренебрежительно пожал плечами.

— Я не люблю ни о ком говорить за глаза, но Кэти этого заслуживает. Она страшная женщина, именно при ее помощи Себастьян дошел до его сегодняшнего состояния. Кстати, — и он сделал выжидательную паузу, глядя Марии Алехандре прямо в глаза, — если вы любите моего друга и готовы за него бороться, то могу дать вам один совет.

— Неужели вы сомневаетесь в том, что у меня к нему настоящее чувство? — Мария Алехандра наклонилась и нежно поцеловала спящего Себастьяна во влажный лоб, затем выпрямилась и гордо взглянула на Мартина. — Можете говорить все, что считаете нужным.

— Вы слышали про общество анонимных алкоголиков?

О том, что произошло в ее доме, донья Дебора узнала самой последней и была этим совершенно потрясена. «Боже мой, — взволнованно размышляла она, отослав Гертрудис со всеми ее жалобами, — за что я заслужила подобную судьбу? Один сын убит какой-то девицей, обвинившей его в изнасиловании, другой — алкоголик, пытавшийся покончить с собой в собственном доме… За что Господь так жестоко меня наказывает?» Она досадливо поморщилась, уловив изрядную долю лицемерия в самом вопросе, — привыкнув лицемерить перед другими, она не могла удержаться от этого даже сама с собой. А ведь собственная память услужливо напоминала обо всех ее провинностях перед сыновьями, в том числе и о той, которую она так отчаянно надеялась замолить, создав в своем доме комнату старшего сына, охраняемую как священный алтарь. Там были собраны и тщательно сохранялись все его личные вещи и фотографии, а сама комната имела тот же самый вид, как и тогда, когда ее занимал старший сын доньи Деборы. В тот день, когда был убит Луис Альфонсо, она сбежала за границу, испугавшись общественного мнения, так как оно могло обвинить ее в том, что она воспитала насильника. Но ведь это ложь, ведь ее дорогой мальчик был таким порядочным и чистым, что никогда бы не смог пойти на такое преступление! Подумав об этом, Дебора почувствовала, что в ее душе раскаяние уступает место гневу. Ей следовало остаться, найти ту девчонку и вогнать ей в глотку все эти лживые обвинения! Только так можно было спасти доброе имя ее сына. Но ничего, даст Бог, она еще посчитается с той, которая так жестоко ее опозорила!

Сразу после своего выступления по телевидению, посвященного строительству плотины в Санта-Марии — предмету их давнего соперничества с сенатором Эстевесом, Камило Касас направился в тюремную часовню, где разыскал сестру Эулалию и имел с ней взволновавший его разговор. Монахиня подтвердила, что Мария Алехандра недавно вышла на свободу и «теперь изо всех сил пытается наверстать упущенное за те годы, что были вычеркнуты из ее жизни». Сестра Эулалия не упускала случая блеснуть красноречием. Однако она ничего не сказала о ее дочери, не дала адреса самой Марии Алехандры, да и вообще всячески старалась увильнуть от прямых ответов на его настойчивые и многочисленные вопросы. Но зато она обещала передать предмету их разговора его визитную карточку, и теперь Камило по-настоящему волновался, не зная, как отнесется Мария Алехандра к его желанию непременно увидеться с ней.

Каждый влюбленный стремится говорить только о предмете своей любви, поскольку иные темы его просто не интересуют. Влюбленная женщина может говорить об этом с кем угодно, и даже с тем несчастным, чьи чувства она отвергает, в то время как влюбленный мужчина предпочитает общество своего приятеля, на чью скромность он может положиться. Именно поэтому прямо из церкви, оттуда, где врачуются души, Камило отправился в больницу — туда, где врачуются тела и где как раз должен был находиться на дежурстве его ближайший друг Мартин, у которого на роду было написано выслушивать излияния своих ближайших друзей.

Какая странная и трогательная вещь — пробуждение в зрелом и опытном мужчине его первой, юношеской любви! Куда только деваются и солидность и мудрость, составляющие главное достояние прожитых лет, и откуда вновь всплывают давно забытые застенчивость и трепетность, когда опять начинает дрожать голос, прерываться дыхание, и за одну улыбку любимой не жаль отдать сотню ночей с другими женщинами. И кто бы мог подумать, что у красавца сенатора Камило Касаса вдруг снова проснется не только юношеская любовь, но и юношеская застенчивость, от которой он так страдал в свое время и которая помешала ему объясниться с Марией Алехандрой тогда, пятнадцать лет назад. Он и сам сейчас удивлялся своему состоянию, и не только удивлялся, но и радовался ему, как радуются самым светлым воспоминаниям молодости. Мария Алехандра… Какая она сейчас? Сможет ли он ее узнать и не разочаруется ли при этом — пятнадцать лет тюрьмы кого угодно могут изменить! А как она сама отнесется к их встрече и захочет ли вспомнить скромного мальчика, пылко влюбленного в нее когда-то — ведь свидания с юностью бывают порой не только трогательны, но и весьма болезненны? Но ему все равно во что бы то ни стало хочется увидеться с ней, и он обязательно ее найдет!

Во время ночного дежурства в клинике Мартин иногда позволял себе немного расслабиться и выпить легкого вина. Тем более что на этот раз был такой подходящий повод, как задушевный разговор с другом. Он уже привык быть поверенным в сердечных тайнах своих друзей, так что терпеливо и сочувственно выслушал очередную исповедь, пока они вдвоем с Камило сидели в полутемной ординаторской, освещаемой лишь дежурной лампой.

— Если ты собираешься дежурить со мной и дальше, тебе стоит выпить еще, — хладнокровно заметит он, передавая стакан Камило. Тот сделал несколько глотков и задумчиво покачал головой: — Никак не могу ее забыть!

— Марию Алехандру номер два?

— Почему номер два? — недоуменно вскинул брови Камило.

— Да потому что Марии Алехандре номер один мой друг Себастьян Медина сегодня вечером собирается сделать предложение. Интересно, получилось ли у него что-нибудь?

— А какая она, эта вторая Мария Алехандра? — зачем-то поинтересовался Камило. Может быть, он испытал легкое чувство ревности, оттого что неизвестный ему приятель Мартина так близок к тому, чтобы преуспеть с какой-то не менее неизвестной девушкой, носящей то же имя.

— Прежде всего она очень красива, — мечтательным тоном произнес Мартин, — и, кроме того, при разговоре с ней возникает впечатление, словно говоришь с существом с другой планеты. К ней словно бы не пристает земная грязь… недаром она собиралась стать монахиней.

— Ну что ж, повезло твоему другу, — с легким вздохом признал Камило, подумав про себя: «Когда же наконец и мне повезет?»

В отличие от сенатора Камило Касаса, склонного приукрашивать свои отношения с женщинами, сенатор Самуэль Эстевес считал себя человеком практичным и досконально познавшим все тайны женского сердца. Во всяком случае, его отношения с собственной секретаршей Перлой Фарфан, казалось, предоставляли для такого мнения достаточно убедительные основания. Перла действительно любила своего шефа, хотя эта любовь и не обходилась без некоторой доли тщеславия, потому что со временем она надеялась занять место Дельфины и была всецело ему предана. Однако ей приходилось многое сносить от сенатора, который бывал груб со всеми, кем хоть сколько-нибудь дорожил. Однажды, это было как раз во время исчезновения Алехандры, она осмелилась явиться в дом Эстевеса под предлогом беспокойства о судьбе его дочери, но он довольно грубо выставил ее вон, заявив при этом, что семья для него — «святое». Потом он, правда, весьма галантно извинился, прислав ей с посыльным роскошный букет роз и несколько необычную для него записку. Перла сохранила ее как память о его галантности. В этой записке было всего четыре строки:

«Если бы я обладал властью Всевышнего, то повелел бы именовать женщиной только тебя, Перла. Но я всего-навсего мужчина, а потому прошу у тебя прощения за то, что не понял твоих чувств. С любовью Самуэль».

Перла, конечно, простила, не могла не простить, и все же ее не покидало чувство неудовлетворенности. Ее состояние, в сущности, объяснялось достаточно просто. Она уже не соглашалась на роль неприхотливой секретарши, с которой можно заниматься любовью прямо в кабинете, а мечтала теперь об иной роли, позволявшей ей управлять этим импульсивным и недоверчивым человеком.

— Так я прощен или прикажешь мне умереть у твоих ног? — скользя усами по ее стройной шее, интересовался Эстевес, явившийся к ней домой вскоре после посыльного. Перла лишь слабо увертывалась, зная, что не в силах долго противиться его ласкам.

— Подожди, Самуэль, — произнесла она, кладя свою руку поверх его руки, лежавшей у нее на колене, — я хочу, чтобы ты понял одно — это была не просто ссора, ты нанес мне глубокую рану…

— И как же мне ее лечить? — усмехнулся Эстевес. — Я думал, что лучшее средство — это мои ласки и поцелуи, но сегодня ты на себя не похожа. Скажи слово — и мы найдем другое.

Перле показалось, что она уже близка к заветной цели, осталось лишь проявить немного терпения. Освободившись от объятий Эстевеса, она встала и, подойдя к сервировочному столику, взяла бокал с шампанским. Пусть только он выполнит ее просьбу, и это будет тот первый шаг, за которым последуют и все остальные!

— Пригласи меня на сегодняшний вечер куда-нибудь потанцевать!

— Потанцевать?

Даже стоя спиной к нему, она моментально почувствовала перемену в его настроении и укорила себя за поспешность. Но теперь уже поздно было отступать, и она резко повернулась.

— Да, потанцевать! До сих пор ты еще не делал ничего подобного.

— Но ведь меня же все знают, — слегка сбитый с толку ее вызывающим тоном, принялся оправдываться Эстевес, — это вызвало бы столько толков, губительных как для меня, так и для тебя, Перла. Проси все, что хочешь, но, умоляю, не подставляй меня под вспышки фотокорреспондентов.

— В таком случае, Самуэль, у меня есть все основания для того, чтобы прервать наши отношения.

«Да, на этот раз она загнала меня в ловушку, — думал, хмурясь, Эстевес, когда возвратился домой от Перлы на машине, которую вел Монкада, — если я буду и дальше отказываться вывести ее в свет, мне придется придумать взамен что-нибудь экстраординарное, чтобы не осложнять наших отношений. Но появиться с ней в общественном месте — значит оскорбить семью! Как должен вести себя мужчина моих лет, чтобы ублажить любовницу и не нанести ущерба семье? Насколько же проще в этом отношении было в молодости… Глупо терять Перлу с ее стройными ногами и роскошной грудью — она умеет доставлять мне столько удовольствия, но нельзя вызывать подозрения и у Дельфины, хотя, мне кажется, это бы ее не слишком взволновало… Но самое главное — это Алехандра! В тот день, когда ей скажут, что ее отец — распутник, мне останется только застрелиться».

Предаваясь подобным размышлениям, Эстевес явился домой и еще с порога поинтересовался у Бениты, где находятся дочь и жена. Узнав о том, что Дельфины нет дома, он заметно помрачнел и, приказав подать бульона, принялся нетерпеливо расхаживать по гостиной, дожидаясь прихода жены. Услышав звук открываемой двери, он бросился навстречу жене, но тут же в ярости отшатнулся:

— Почему ты возвращаешься домой так поздно, да еще вдребезги пьяной?

Дельфина действительно была пьяна, но дойти до такого состояния ее побудило одно ужасающее открытие. Оказывается, Себастьян собрался бросить ее потому, что и в самом деле завел себе другую женщину, и этой женщиной была Мария Алехандра! Сомневаться в этом больше не приходилось, поскольку Дельфина своими глазами видела, как они целовались. Это произошло в тот момент, когда она подъехала на такси к дому Себастьяна и, сидя в машине, принялась размышлять, каким образом можно оповестить его о том, что она уже здесь. Но не прошло и пяти минут, как из дома вышли Себастьян и Мария Алехандра и направились к его машине, поглощенные каким-то разговором. Сам Себастьян был бледен и задумчив, в то время как Мария Алехандра, казалось, в чем-то его настойчиво убеждала. Уже открыв дверцу машины, он вдруг улыбнулся, привлек ее к себе, и эта бесстыдница сама потянулась к нему навстречу с поцелуем!.. Дельфина пришла в бешенство, впившись зубами в собственную руку. «Она мстит, она мстит мне, проклятая. О Господи, да что же это такое?!»

Дельфина очнулась лишь тогда, когда машина, увозившая Себастьяна и Марию Алехандру, скрылась из виду и водитель такси, самоуверенный, красивый парень повернулся к ней и сочувственно-издевательски улыбнулся:

— Что, куколка, дружок изменяет?

Дельфина молча кивнула, вытирая платком глаза.

— Бывает, — безразличным тоном подтвердил таксист и опять улыбнулся: — Слушай, а ты красивая… Как тебя зовут?

— Рикарда, — сухо отозвалась Дельфина, еще не решив для себя, как относиться к заигрываниям водителя, и вдруг зачем-то добавила: — Но обычно меня называют Сенаторшей.

— Замечательно, — оживился тот, и в глазах его появился циничный блеск, — а как госпожа сенаторша смотрит на то, что мы заглянем в одно местечко, здесь, неподалеку, и пропустим по стаканчику — самое мировое средство утешиться, не считая, разумеется, и кое-чего другого…

«Ну нет, это уже свинство», — подумала Дельфина и холодно взглянула на таксиста, отметив при этом его полные, чувственные губы и нахальные маленькие усики.

— С чего это ты взял, что я куда-то пойду с такой деревенщиной, как ты?

Водитель вмиг перестал ухмыляться и злобно оскалился:

— Да ты что, крыса? Что ты о себе вообразила? Грива у тебя крашеная, шмотки, небось, взяла напрокат… Да и в постели, судя по тому, что твой приятель от тебя отделался, наверное, холодна, как труп.

— Вовсе нет. — Дельфина оскорбленно сверкнула глазами. — Просто я женщина не твоего пошиба, свинья!

— Женщина? — задохнулся от возмущения таксист. — Да таких стерв, как ты, я покупаю по три штуки за песо!

Дальнейший разговор уже становился опасен, и Дельфина, небрежно швырнув ему крупную купюру, заставившую его изумленно замолчать, выбралась из машины и пошла пешком. Голова у нее кружилась, ноги подкашивались, а в памяти вновь и вновь всплывала эта проклятая сцена — взволнованная Мария Алехандра открывает свои бесстыжие губы навстречу поцелую Себастьяна. Дельфина ощущала в себе такую ненависть к сестре, что готова была задушить ее собственными руками. Именно после выхода этой несчастной из тюрьмы, где для нее было самое место, в жизни Дельфины начались большие неприятности, она стала лишаться всего того, чем жила до сего дня — своей дочери и своего возлюбленного. По какому праву эта мерзавка перебегает ей дорогу, будь прокляты все эти амнистии и условные освобождения! Чувство вины перед сестрой уступило место всепоглощающей ярости. Нет, она не уступит без боя, она сделает все от нее зависящее, чтобы помешать этой притворной скромнице осуществить свои коварные планы!

За оставшуюся часть дня Дельфина посетила три бара, постепенно напиваясь все больше и больше, надеясь таким образом заглушить неутихающую тоску этой проклятой жизни. Заметив одинокую красивую женщину, которая пила только водку, к ней неоднократно подсаживались завсегдатаи баров, но теперь она сразу же отшивала их. Дельфина согласилась бы стать шлюхой для Себастьяна, но это вовсе не значит, что она и в самом деле была шлюхой.

— Нет, я не позволю тебе пройти! Не позволю пропитать мой дом запахом перегара! Не позволю, чтобы мордой дешевой шлюхи ты пятнала мою репутацию! — орал в ярости Самуэль, преграждая ей путь в ее комнату.

— Ну наконец-то дождалась правды, — вспыхивая от обиды и гнева, в свою очередь закричала Дельфина, — вот, значит, за кого ты меня принимаешь! Недаром ты и в жены меня себе покупал как шлюху!

— Заткнись! — потребовал Эстевес. — Мало того, что ты являешься в таком состоянии, ты еще осмеливаешься мне дерзить. Мне давно следовало выкинуть тебя на улицу, потому что именно там твое место… Где и с кем ты была?

Ответом ему был взрыв презрительного хохота. Дельфине стало так смешно, что она ухватилась, чтобы не упасть, за перила лестницы, глядя снизу вверх на мужа, стоявшего на три ступеньки выше нее.

— Ревнуешь? Нет, Самуэль, к моему глубочайшему разочарованию, я была одна! — Смех ее внезапно сменился рыданием. — Я была одна и все пила, пила, пила… только бы забыть о лжи, пропитавшей нашу жизнь. Мне не хочется жить, потому что я — жена человека, которого не люблю… и никогда не любила!

— Замолчи! — крикнул Эстевес, сжимая кулаки. — Ты не в своем уме и не соображаешь, что несешь.

— Ошибаешься, Самуэль, только сейчас я и говорю тебе правду… — Дельфина вызывающе подняла голову, заметив угрожающий жест мужа. — Тебе хочется меня ударить? Ну так бей, бей меня, Самуэль, ведь ты так любишь делать это в постели!

— Дельфина!!!

ГЛАВА 6

Поздно вечером, когда все в доме уже спали, а сама Мария Алехандра, лежа в постели, улыбалась в темноте, перебирая в памяти события минувшего дня, главным из которых была поездка с Себастьяном в общество анонимных алкоголиков, где он торжественно пообещал бросить пить, в гостиной вдруг раздался какой-то подозрительный шум. Мария Алехандра насторожилась. Шум повторился, и теперь в его происхождении уже не могло быть сомнений — кто-то осторожно пробирался по гостиной, видимо не зажигая света, поскольку то и дело на что-нибудь натыкался. В другое время она бы могла заподозрить грабителя, но сегодня ей в голову пришла совсем иная мысль…

Проворно выскользнув из постели, она набросила халат поверх ночной рубашки, надела туфли и осторожно спустилась вниз. Так и есть — по залу, приглушенно чертыхаясь, бродила чья-то темная фигура, в которой можно было легко узнать Себастьяна. Мария Алехандра разочарованно вздохнула и, выждав еще несколько секунд, зажгла верхний свет. Себастьян дернулся и пригнулся, как грабитель, застигнутый на месте преступления, а затем повернулся к Марии Алехандре.

— Привет, — холодно сказала она, скрестив руки на груди.

— Привет, — отозвался Себастьян. В руках у него был какой-то маленький футляр. Он улыбнулся и поспешно добавил: — Нет, нет, это совсем не то, что ты думаешь! Ведь ты решила, что я ищу выпивку, не так ли? Но я обещал и не обману тебя.

— Да уж, пожалуйста, — ничего не понимая, растерянно отозвалась Мария Алехандра, следя за его движениями.

— У меня для тебя кое-что есть, от чего, я надеюсь, ты не посмеешь отказаться. — Себастьян подошел к ней почти вплотную и, раскрыв футляр, протянул его Марии Алехандре. Там, внутри, на черном бархате, тускло поблескивало золотое кольцо с бриллиантом.

— Это — мне?

— Пожалуйста, возьми, — становясь серьезным, попросил Себастьян, — я давно хотел тебе его подарить, но нечаянно потерял и нашел только за минуту до твоего прихода. Я люблю тебя, понимаешь?

У Марии Алехандры закружилась голова. Нет, это все было так невероятно, что казалось сном — поздний вечер, пустая гостиная, кольцо с бриллиантом и умоляющие глаза любимого человека, объясняющегося в любви! Все это слишком неправдоподобно, чтобы в это можно было поверить. Она закрыла глаза и покачала головой, немало изумив тем самым Себастьяна.

— Я люблю тебя, — повторил он, начиная по-настоящему волноваться, — и хочу, чтобы ты стала моей женой, возлюбленной, другом… кем угодно, но только чтобы это было на всю жизнь!

— Ох, Себастьян, Себастьян… — Мария Алехандра не могла сдержать счастливой улыбки и застилавшие глаза слезы. — Ты сошел с ума! Как ты можешь просить меня стать твоей женой?

Себастьян, взявший ее за руку, смутился и отвел глаза. Он никак не мог уловить настроения Марии Алехандры и потому чувствовал себя неловко. Он-то хотел отложить это объяснение до завтра, но все получилось так неожиданно и странно.

— Да, я понимаю, — забормотал он, пытаясь собраться с мыслями, — все это очень поспешно и внезапно… я должен дать тебе время подумать… Но мне казалось, что все женщины так или иначе ждут такого момента.

— Но только не я, Себастьян… — Мария Алехандра заметила, как у него вытянулось лицо, и поспешила добавить: — Спасибо тебе за твое предложение… это был самый чудесный сон в моей жизни, но мне кажется, говорить о браке пока рано… Ты еще так мало меня знаешь. Оставим пока все как есть, и возьми назад свое кольцо.

— Нет, нет, — словно цепляясь за последнюю надежду, быстро заговорил Себастьян, — оставь его себе и никогда не снимай. Я согласен ждать твоего решения…

В холле резко и неожиданно зазвонил телефон. Мария Алехандра и Себастьян удивленно переглянулись, предчувствуя, что произошло что-то такое, что может иметь непосредственное отношение к их сегодняшнему объяснению. Себастьян недоуменно пожал плечами и снял трубку. Мария Алехандра застыла на месте, желая слышать все — каждое слово, каждую фразу.

— Да, — между тем говорил Себастьян, — нет, не разбудил… отлично, причем в этом есть и твоя заслуга… Операция?.. А сколько лет пострадавшей? — Наступила томительная пауза. Мария Алехандра не выдержала и подошла к Себастьяну. — Хорошо, сейчас приеду, — сказал он и положил трубку.

Мария Алехандра пристально смотрела на него и ждала объяснений.

— Это звонил Мартин, — пояснил Себастьян. — Срочный вызов. Кажется, случилось так, что других хирургов не оказалось под рукой.

— Ты так нервничаешь, — заметила Мария Алехандра. — Может, мне стоит поехать с тобой?

— Не стоит. Уже поздно, да и на улице холодно. Я поеду один, а ты ложись спать.

Но Мария Алехандра уже приняла решение.

— Я даже обсуждать это не буду, — решительно сказала она, направляясь к себе в комнату, — пока ты выводишь машину, я буду готова.

— И все же лучше не надо, — настаивал Себастьян. — Сегодня ночью в больнице могут произойти весьма неприятные события, поскольку пострадавшая — жена сенатора Эстевеса, известного своим скверным характером…

— Пострадавшая — Дельфина?!

Только совсем недавно у Камило Касаса в стенах сената произошло столкновение с Самуэлем Эстевесом, которое едва не переросло в большой скандал. Причина была все та же — Камило пригрозил выяснить, что стоит за горячей поддержкой сенатором Эстевесом строительства экологически вредной плотины; на это Эстевес пригрозил Касасу судом обвиняя в клевете. Расстались они крайне враждебно, а полому сам Камило впоследствии ругал себя за несдержанность. Узнав от Мартина о том, что Эстевес сейчас привезет в больницу свою жену, с которой произошло несчастье, он решил воспользоваться случаем и вновь поговорить со своим непримиримым противником, а для начала заказал по телефону корзину с фруктами на имя сеньоры Эстевес.

Хотя Эстевес вел себя сейчас сдержаннее и, казалось, был даже тронут беспокойством, проявленным Камило по поводу состояния его жены, договориться им не удалось. И причиной тому вновь стал злополучный вопрос о строительстве плотины. Однако на сей раз их разговор не дошел до взаимных оскорблений, более того Эстевес признал политический талант своего молодого соперника и даже выразил сожаление по поводу того, что они принадлежат к разным партиям. Камило Касас был представлен и дочери, и племяннице Эстевеса, которые, без всякого на то разрешения, взяли такси и, несмотря на поздний час тоже приехали в клинику. Все семейство Эстевеса осталось в приемной ждать результатов операции, которую, вопреки бурным протестам и угрозам сенатора, все же стал проводить Себастьян Медина; а Камило задумчиво направился к выходу, размышляя о поразительном сходстве Алехандры с девушкой из далеких воспоминаний юности. Пройдя по длинному больничному коридору, он свернул за угол и остановился, дожидаясь лифта. Когда дверцы лифта распахнулись, из него вышла высокая молодая женщина с взволнованным, озабоченным лицом. Камило от неожиданности застыл на месте, а затем, чувствуя, как бешено у него колотится сердце, преградил ей дорогу. Женщина удивленно взглянула на него, и тогда он в волнении произнес:

— Простите, сеньорита, но я уверен, что мы с вами где-то встречались.

Фраза получилась настолько пошлой, что он сам невольно поморщился, тем более что девушка лишь небрежно передернула плечами:

— Нет, вряд ли. Позвольте я пройду.

Но Камило решил проявить настойчивость:

— Посмотрите на меня повнимательней. Честное слово, это не та дешевая уловка, которой пользуются для знакомства с красивыми женщинами.

Девушка пристально всмотрелась в его побледневшее лицо, и в ее глазах промелькнула легкая тень воспоминания.

— Знаете, — произнесла она, — ваше лицо действительно кажется мне знакомым, но, боюсь, мне так и не удастся вспомнить, где мы могли встречаться.

— А я вам напомню, — обрадованный первой победой, оживился Камило. — Пятнадцать лет назад напротив вашего дома в Марино находилась небольшая лавка, в которой один старик торговал сладостями. Он очень любил, когда к нему приходила одна красивая девочка по имени Мария Алехандра, у нее еще был плюшевый медвежонок по кличке Фернандо…

— Подождите, — взволнованно перебила его девушка, — вы… то есть ты — Камило?

— Да, — счастливо улыбнулся Касас, — я тот самый внук дедушки Касаса, помогавший ему фасовать отборные сладкие финики. Но что такое? — встревожился он, заметив на лице Марии Алехандры выражение холодности и отчужденности. — Ты не рада меня видеть?

«Чему мне радоваться, — подумала Мария Алехандра, стараясь не встречаться с его пытливым взглядом. — Ты ведь еще одно напоминание о том времени, которое я, как ни стараюсь, никак не могу забыть. Где она теперь, та невинная и веселая девчушка, так радовавшаяся сладким финикам дедушки Касаса? Я все пытаюсь начать жизнь заново, но мне постоянно напоминают о моем прошлом… и враги, и… друзья».

— Нет, я рада тебе, Камило, — сухо произнесла она, — но теперь извини, мне надо идти.

— Подожди, подожди, — заволновался он, — я так давно мечтал с тобой встретиться… Я ездил в тюрьму и беседовал там с монахиней, которая обещала передать тебе мою визитную карточку… Мария Алехандра, когда мы снова увидимся?

— Зачем?

— Затем, что ты — одно из самых радостных моих воспоминаний, и я о многом мечтал с тобой поговорить. Ты могла бы помочь мне восстановить некоторые пробелы в памяти…

Камило был так расстроен холодным видом Марии Алехандры, что не сразу заметил, как из-за угла появился Мартин и подошел к ним.

— О, я вижу, вы уже беседуете, — весело сказал он. — Успели познакомиться? Камило, именно об этой Марии Алехандре я столько тебе рассказывал.

Сенатор призвал на помощь все свое самообладание, поскольку сюрпризы сегодня следовали один за другим, не давая времени опомниться. Пока он искал подходящий ответ, Мария Алехандра сама обратилась к Мартину:

— А вы знакомы?

— Ну еще бы, — отозвался тот, похлопывая Камило по плечу, — это мой школьный друг, а ныне сенатор, известный борец за сохранение природы. Неужели ты никогда не видела его выступлений по телевидению?

— Нет, — ответила Мария Алехандра и вдруг заторопилась, — простите меня, но мне надо узнать, как идет операция…

— А она уже закончилась, — поспешил обрадовать ее Мартин, — и все прошло как нельзя лучше. Если хочешь, можешь подождать Себастьяна в моем кабинете.

— Спасибо, я так и сделаю, — с видимым облегчением отозвалась Мария Алехандра, явно тяготясь молчаливым присутствием Камило и собираясь уходить.

— Надеюсь, мы увидимся снова, — только и успел сказать он, на что она как-то неопределенно кивнула и, поспешно цокая каблуками, пошла по гулкому больничному коридору.

— Не заглядывайся, старик, — вновь хлопнул его по плечу Мартин, — этот участок уже застолбили.

Однако Камило думал в этот момент совсем о другом…

Давно известную истину о том, что от прошлого никуда не уйти и оно вновь и вновь напоминает о себе, оказывая самое решительное воздействие на настоящее, постоянно приходится открывать заново. Да и как же иначе, если вдруг всплывают на свет старые документы и фотографии, появляются из небытия давно забытые люди и вновь начинают волновать прежние тайны, казавшиеся надежно погребенными под холодной золой перегоревших страстей. Спокойно живет только тот, кто не боится собственных воспоминаний. Что вызывает к жизни призраки прошлого и почему они появляются именно в том месте и в то время, когда сильнее всего становится их влияние на текущие события? Вот величайшая из загадок истории, если только не видеть в этом чьего-то злого умысла.

Что побудило донью Дебору заняться перед сном ревизией старой и пыльной шкатулки, найденной под кроватью: то ли любопытство, то ли бессонница?.. Но именно благодаря этому обстоятельству она и наткнулась на взволновавшую ее до глубины души заметку из газеты пятнадцатилетней давности: «ЗАДЕРЖАНА ДЕВУШКА, ВИНОВНАЯ В УБИЙСТВЕ МОЛОДОГО АДВОКАТА ЛУИСА АЛЬФОНСО МЕДИНЫ». Она жадно прочитала все от первой и до последней строки и была немало удивлена тем, что ни в одной фразе не упоминалось имени этой девушки — убийцы ее старшего сына. Только потом она сообразила, что во время совершения этого преступления та девушка была еще несовершеннолетней, а в подобных случаях закон запрещает упоминать в прессе имена.

Однако и того, что она узнала из текста заметки, ей хватило для многочасовых бессонных размышлений. Оказывается, у этой твари в тюрьме родилась дочь, то есть ее, Деборы, внучка! Но это невероятно, в это трудно поверить, в этом деле можно доверять лишь собственным глазам; и потому донья Дебора решила действовать, начиная прямо со следующего утра. Надо побывать в тюрьме и выяснить у начальницы имя этой мерзавки, а заодно и то, что сталось с ее новорожденной дочерью. Пока она не увидит эту девчонку, которой теперь никак не меньше пятнадцати лет, она не сможет понять, течет ли у той в жилах ее, Деборы, кровь!

Но если донья Дебора собиралась посетить тюрьму только завтра, то седая, толстая и неопрятная старуха по имени Маргарита постучалась в тюремные двери уже сегодня, переполошив всех охранников и надзирательниц. Она кричала, что является матерью Марии Алехандры Фонсеки и не уйдет, пока не узнает, где ее дочь. Тогда одна из надзирательниц решила посоветоваться с добрейшим отцом Фортунато, братом Эулалии. Именно ему выпало первому узнать еще одну страшную тайну. Оказывается, эта старуха сбежала из сумасшедшего дома, куда ее упрятал сенатор Эстевес. Легко было понять, какой опасности подвергается эта женщина, если влиятельный сенатор был так заинтересован в ее молчании, поэтому священник разрешил ей переночевать у себя, надеясь решить все остальное на следующий день при помощи Эулалии.

— Простите, это вы оперировали мою маму?

— А, так ты, значит, ее дочь? — Себастьян невольно залюбовался стройной, хорошенькой девчонкой с пышной гривой густых черных волос. Однако Алехандра по-прежнему сохраняла серьезность, несмотря на приветливую улыбку молодого хирурга.

— Можно узнать, как она?

— Некоторое время ей придется провести в постели, но причин для беспокойства нет, она вне опасности. А ты собираешься за ней ухаживать?

— Хотела бы, — вздохнула Алехандра, — но не знаю как.

— Ну это несложно. Ваш семейный врач все тебе объяснит.

— Наш семейный врач? — в комическом ужасе воскликнула девочка, широко раскрывая глаза. — Да ведь этот древний старик умеет только пичкать пилюлями. Пожалуйста, доктор, лучше вы сами лечите мою маму!

— Твой отец этого не хочет, — коротко сказал Себастьян, не желая больше ничего объяснять, но затем не удержался и добавил: — Во всяком случае, тебя я всегда готов лечить бесплатно, можешь обращаться ко мне.

— Почему? — изумилась Алехандра.

— А ты мне нравишься!

У Себастьяна было прекрасное настроение, поэтому и приход Марии Алехандры он воспринял как еще одно приятное событие. Однако она была удивительно грустной, если не сказать мрачной. Себастьян догадался, что она хочет ему что-то сказать, и быстро избавился от девчонок (Алехандра была вместе с Пачей), которые отправились навестить Дельфину. Когда они с Марией Алехандрой остались в ординаторской одни, он спросил:

— У тебя что-то случилось?

Она лишь вздохнула и села в кресло, не решаясь сразу сказать ему о том решении, к которому она пришла всего десять минут назад, взволнованная неожиданной встречей со своим прошлым, представшим перед ней в образе все так же влюбленного в нее Камило Касаса. Он знал все ее тайны и был другом Мартина, приятеля Себастьяна. «Зачем оттягивать это болезненное состояние, — говорила себе Мария Алехандра, — ведь когда он узнает обо мне всю правду, наше расставание будет гораздо мучительней. Нет, лучше сделать это сейчас, все равно у нас ничего не получится».

— Себастьян… — запинаясь произнесла она, — думаю, мы должны прекратить наши отношения. Пока не поздно, нам лучше расстаться.

Меньше всего он ожидал услышать от нее подобные вещи, а потому так растерялся и побледнел, что Мария Алехандра чуть было не пожалела о только что сказанном. В глубине души она понимала, что была с ним не совсем искренней, и, говоря о необходимости расставания, желала услышать его бурные протесты — он должен был попытаться переубедить ее, лишний раз доказав, что жить без нее не может. Все это было естественным женским кокетством, естественной, хотя и жестокой игрой, с помощью которой женщины овладевают мужскими сердцами. И если бы Себастьян повел себя неожиданно, хладнокровно согласился бы со всем, что она говорит, то Мария Алехандра была бы так шокирована, что скорее всего сама бросилась бы ему на шею. Однако, Себастьян был слишком простодушен, чтобы разбираться в хитроумном лабиринте женской души, а потому отреагировал именно так, как и ожидала Мария Алехандра, то есть по-настоящему испугался и дрожащим голосом пролепетал:

— Но почему? Что ты такое говоришь?

Чуть позже, вспоминая этот разговор, сам Себастьян решил, что лишь чудом избежал катастрофы. Он уже не помнил все свои лихорадочные уговоры и клятвы в любви, главное, что цель была достигнута — Мария Алехандра согласилась перенести этот разговор и ничего пока не решать. Теперь предстояло выяснить: что же случилось за те несколько часов, пока он делал операцию, поскольку даже известным женским непостоянством нельзя было объяснить столь резкую перемену? От Мартина он уже знал, что Мария Алехандра познакомилась с Камило Касасом, но это ничего не проясняло, разве что этот сенатор… совершенно неотразим. Гораздо правдоподобнее выглядело другое объяснение: Мария Алехандра откуда-то узнала о том, что он состоял в любовной связи с ее родной сестрой и в порыве ревности решила разом со всем покончить.

— Что у тебя такого в крови, что ты всем нравишься? — допытывалась Пача, когда они с Алехандрой вернулись домой и, сидя в спальне в пижамах, обсуждали события прошедшего дня.

— Честное слово, не знаю, — отвечала Алехандра, расчесывая волосы.

— Надо мне тяжко заболеть… Ты, как сестра, дала бы мне немного своей крови, а переливание сделал бы этот замечательный хирург… — мечтала Пача. — Может, и я тогда буду пользоваться таким же успехом, как ты?

— Глупенькая моя сестричка, — Алехандра звонко поцеловала Пачу, — ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой, потому что Бог знает что о себе вообразила. А на самом деле ты очень красивая, только одеваешься не так, как надо.

— Хуже ничего не могла придумать? — недовольно надула губы Пача.

— Нет, я серьезно, — продолжала Алехандра, — ты просто внушила себе, что у тебя комплекс неполноценности, и сама же от этого мучаешься. Знаешь, что пишут в журналах мод? Чтобы тебя считали красивой другие, ты сама должна считать себя красивой! Тебе это совсем несложно понять, ведь ты у меня такая умная девушка.

— Не хочу быть умной! — взорвалась Пача. — Лучше быть не умной, а такой, чтобы все мужчины на улице оглядывались и смотрели тебе вслед. Эх, нашлась бы какая-нибудь добрая фея и превратила бы меня из Золушки в прекрасную принцессу, а этого идиота Рикардо в осла, чтобы можно было запрячь его в мой экипаж!

Алехандра звонко расхохоталась, вспомнив, как совсем недавно познакомила Пачу с Рикардо, приятелем Фернандо; и, разумеется, за то время, что они оставались вдвоем, Пача успела с ним вконец разругаться. Глядя на смеющуюся сестру, Пача не удержалась и тоже улыбнулась.

— Ну ладно, — сказала она, — с моими жалобами покончено. Расскажи теперь, о чем вы разговаривали с Фернандо, пока этот гнусный тип пытался развлечь меня своими скудоумными остротами. Кстати, если твои родители узнают, что ты с ним виделась, нас обеих могут подвергнуть пожизненному заключению…

— А-а! — легкомысленно отмахнулась Алехандра и откинулась на подушку, мечтательно заложив руки за голову, — все это уже не важно. Главное, что мы с Фернандо любим друг друга и ни за что не расстанемся.

— А он хорошо целуется?

— Глупая, — сердито поморщилась Алехандра, — это уже интимные подробности!

— Хорошо, — усмехнулась Пача, которой нравилось слегка поддразнивать сестру, — тогда поговорим о менее интимном. Как он тебя ласкает и где вы встречаетесь?

— Если ты будешь задавать мне такие вопросы, я тебе вообще ничего не буду рассказывать!

— Ну хорошо, хорошо, молчу как рыба. Итак, о чем вы с ним говорили, кроме любви, разумеется?

— О многом. Во-первых, он не сдал экзамен в консерватории, поскольку из-за меня не смог подготовиться. Но это даже не самое главное… Знаешь, Пача, оказывается после моего ухода к нему приходил какой-то человек, посланный моим отцом, угрожал ему и даже разбил его скрипку…

— Монкада! — тут же воскликнула Пача. — Это мог быть только Монкада!

Однако Алехандра с сомнением покачала головой:

— Я разговаривала с ним об этом. Он заявил мне, что никогда никакой скрипки в руках не держал. Видите ли, в далеком детстве отец предупредил его, что если увидит его со скрипкой в руках, то разобьет эту скрипку о его голову. Вообще, разговаривать с ним совершенно невозможно.

— Подожди, подожди, — задумалась Пача и наморщила лоб, — ко если это так, то получается, что твой отец мог тебя просто вычислить, приказав проследить за Марией Алехандрой! — Скорее всего, так и было. — Алехандра уныло кивнула. — Мария Алехандра не стала бы мне лгать, а вот я к ней была очень несправедлива…

— И вернула ей подарки, — не удержалась от напоминания Пача, на что ее сестра только сокрушенно покачала головой и вздохнула.

— А мне теперь так нужна ее помощь… Ты знаешь, Пача, — вновь загораясь, заговорила она, — Фернандо познакомил меня со своей бабушкой. О, у него такая молодая и красивая бабушка, что просто не верится!

— А ты уверена, что это была бабушка? — не удержавшись, фыркнула Пача, но Алехандра решила не обращать на нее внимания и продолжала:

— И самое главное, я сумела ей понравиться…

— Я этому не удивляюсь…

— Подожди, не перебивай. Она заявила, что мы великолепно подходим друг другу.

— Осталось только добиться, чтобы такого же мнения придерживался и твой отец.

При мысли об отце Алехандра погрустнела. Она еще в больнице успела выложить ему все, что думала о разбитой скрипке Фернандо, и он не посмел ничего отрицать. Однако, отвечая на вопрос о том, за что он избил ее мать, сенатор остался верен себе и заявил, что «в любви есть вещи, которые дети понять не способны». «Ничего себе любовь, которая доводит до больничной койки, — думала Алехандра. — Вот Фернандо бы меня никогда не посмел ударить, в чем бы я перед ним ни провинилась. Впрочем, я и не собираюсь кичем его огорчать — ведь он такой милый».

Сенатору Эстевесу еще только предстояло оценить преданность Перлы, и чтобы помочь ему поскорей это сделать, она приготовила ему довольно неожиданный подарок. Явившись в офис к одному из его политических противников — сенатору Бетанкуру, Перла сумела убедить того, что некие функционеры из его же партии потребовали от финансовой комиссии расследования по поводу средств, полученных Бетанкуром в прошлом году. Конечной целью такого расследования должно было стать лишение его депутатской неприкосновенности и направление дела в суд. Показав не ожидавшему такого подвоха со стороны коллег Бетанкуру некоторые письма, неведомыми путями попавшие в ее руки, Перла добилась нужного эффекта — сенатор решил поддержать при голосовании предложение Эстевеса по строительству плотины. Теперь осталось только умело подать это Самуэлю и для начала не забыть продемонстрировать свою обиду по поводу его отказа показаться с ней на людях.

— Чем обязана твоему визиту? — холодно спросила она, открывая входную дверь. — Ты уже пытался подарить мне браслет, писал стихи и посылал цветы, но вот сводить меня потанцевать куда-нибудь так и не решился, поэтому я объявляю о разрыве дипломатических отношений.

— Признаю свою ошибку и постараюсь больше не огорчать тебя, — с нарочитым смирением заявил Эстевес, — позволь только вручить тебе этот конверт, и я сразу же уеду.

— А что в нем? — не выдержала Перла.

— Документы на владение этой квартирой.

Нет, против такого обаятельного любовника невозможно устоять, подумала Перла, широко распахнув дверь и свои объятия. Однако Эстевес был чем-то озабочен, и даже сообщение о том, что его поддержит Бетанкур, не слишком его обрадовало. Перла не торопилась расспрашивать и оказалась права — Самуэль все рассказал сам. Оказывается, во время очередной ссоры с женой та запальчиво выкрикнула, что знает о наличии публичных домов, принадлежавших нынешнему сенатору еще в ту пору, когда он только собирался баллотироваться в члены конгресса.

— Не понимаю, откуда она могла об этом узнать? — заметила Перла, пожав плечами. — Старые наши заведения давно распроданы, я держу только несколько женщин для особых случаев…

— И ты сама — лучшая из них, — пробормотал Эстевес, притянув ее к себе и страстно целуя в шею. Перла не сопротивлялась и, стараясь не расплескать бокал шампанского, который держала в руке, позволила сенатору увлечь себя на софу.

— Хочешь вина, дорогой? — проворковала она и, не дожидаясь ответа, вылила на свои смуглые груди весь бокал.

Мария Алехандра была ужасно потрясена сообщением Эулалии о появлении своей внезапно воскресшей матери. Они договорились о встрече, но, встретившись, отправились сначала не в тюрьму, где их дожидалась эта загадочная старуха, а на кладбище. По словам Дельфины, могила их с Марией Алехандрой матери должна была находиться рядом с могилой отца. И каково же было изумление Марии Алехандры, когда ее там не оказалось!

Потом в комнате Эулалии Мария Алехандра сразу же узнала в страшной, оборванной старухе свою мать. Сколько слез было пролито обеими, сколько всего переговорено! И вновь перед Марией Алехандрой стали открываться страшные тайны семейства Фонсека, все члены которого, как оказалось, испытали на себе зловещее влияние сенатора Эстевеса. Именно он, Самуэль, был виновен в смерти и разорении отца Марии Алехандры и Дельфины, не говоря уже о том, что после этого он отправил в сумасшедший дом донью Маргариту, их мать. От долгого пребывания в этом заведении она находилась теперь на грани помешательства.

— Я отомщу этому негодяю, мама, — рыдала в объятиях старухи Мария Алехандра, не слушая благоразумных увещеваний Эулалии, присутствовавшей при этой сцене и пытавшейся напомнить своей воспитаннице о таких христианских добродетелях, как смирение и всепрощение.

— Месть — страшная вещь, — говорила Эулалия, с жалостью глядя на мать и дочь. — Если ты искренне веришь в Бога, то должна знать, что и твоя сестра, и сенатор уже платят или заплатят позже за все свои прегрешения.

— Я не могу полагаться в этом деле на Бога, который был несправедлив ко всей моей семье…

— Бог не может быть несправедлив, — сурово прервала ее монахиня, — и как ты можешь говорить такое, если Он наделил тебя немалыми достоинствами? Помни о том, что ты не вправе вершить суд над другими людьми в тех делах, что целиком в Его власти! Иначе легко потеряешь все то, что сумела обрести!!

— А что я сумела обрести? — гневно воскликнула Мария Алехандра таким голосом, что Маргарита, сидевшая рядом с ней, вздрогнула. — Дочь, для которой я не мать, а тетка? Любовь к человеку, которому не могу сказать всей правды о своей жизни из страха его потерять?

Впрочем, эти упреки были не совсем справедливы, и очень скоро сама Мария Алехандра в этом убедилась. Договорившись что Эулалия спрячет Маргариту в безопасном месте, она поехала домой к Себастьяну Медине и увидела, что он ее давно ждет.

— О чем ты задумалась? — спросил он, стоило ей переступить порог, но, не дав ей ответить, тут же заговорил сам, словно торопясь высказаться, прежде чем будет прерван. — Мне не терпелось снова увидеться с тобой и сказать: ничто и никогда не должно нас разлучать, тем более твое прошлое, в котором не было меня… Я люблю тебя, дорогая моя!

Он произнес это с такой нежностью, что она не удержалась и бросилась в его объятия:

— Я тоже не могу без тебя, Себастьян!

После долгого поцелуя, от которого у обоих закружилась голова, Мария Алехандра вдруг решительно заявила:

— Мне необходимо на некоторое время покинуть этот дом, и я надеюсь, что ты меня поймешь.

— Нет, не пойму и не хочу понимать, — горячо заговорил он, но она его перебила:

— Остановись, Себастьян… у нас с сестрой есть одна общая тайна, поэтому я и не хотела говорить тебе о нашем родстве.

— Нет такой тайны, которая бы помешала нам любить друг друга, — сказал он таким уверенным тоном, что Мария Алехандра больше не колебалась и выпалила:

— У меня есть дочь. Подожди, — поспешно добавила она, заметив удивление на его лицо, — дай я договорю до конца. Я родила ее, когда была совсем девчонкой, но не могу рассказать тебе всех подробностей, потому что они затрагивают множество других людей. Скажу только одно — мою дочь похитили и воспитали так, что она не знает, кто ее настоящая мать.

— Кто это сделал? — тихо спросил Себастьян, беря за руки Марию Алехандру.

Они сидели на диване в гостиной, напротив живописной картины, изображавшей горный водопад. Мария Алехандра молчала, как будто рассматривая картину. Затем, не отводя взгляда от полотна, она сказала:

— Моя сестра Дельфина и ее муж Самуэль Эстевес…

Себастьян долго не мог прийти в себя от неожиданности, а Мария Алехандра с трепетом ждала его реакции на свои слова. Наконец он взглянул на нее и улыбнулся:

— Значит, та очаровательная девчушка, с которой я познакомился в больнице, твоя дочь?

— Ты ее уже видел? — изумилась Мария Алехандра.

— Да, она интересовалась здоровьем Дельфины, — ответил Себастьян и уже серьезно спросил: — Ты собираешься им мстить?

— Да.

— Но ты ничего не сможешь сделать!

— Посмотрим, — упрямо произнесла Мария Алехандра, и они вновь замолчали.

Себастьяну хотелось прервать эту затянувшуюся паузу, он тщетно подбирал слова.

— Во всяком случае, можешь на меня рассчитывать, — нашелся он и тут же, кое-что вспомнив, весело добавил: — Да, кстати, ты знаешь, как меня удивила сегодня моя мать? Оказывается, и у меня объявился неожиданный родственник, причем его появлению я тоже обязан нашей семейной тайне. Ты ведь знаешь, что у меня был старший брат — Луис Альфонсо. Так вот, после одного из его многочисленных любовных похождений на свет появился мальчик, и ему теперь восемнадцать лет. Как уверяет меня матушка, это замечательный парень, улыбкой очень похожий на своего отца. Он обещал прийти к нам обедать, так что вскоре мы оба сможем с ним познакомиться. К тому же он музыкант и учится в консерватории по классу скрипки. Мать говорила мне и еще о какой-то тайне… Но ты меня не слушаешь?

Мария Алехандра только вздохнула, сейчас ей было не до того. А если бы она дослушала Себастьяна до конца, узнала бы нечто весьма для себя интересное, поскольку донья Дебора, добившись благодаря Мече разрешения на посещение женской тюрьмы, в скором времени собиралась нанести визит начальнице этого заведения и узнать у нее имя той девушки, что сидела за убийство Луиса Альфонсо Медины.

— Извини, Себастьян, — сказала она, потирая виски, — но у меня что-то разболелась голова. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь…

— А еще лучше, — весело подхватил Себастьян, вставая вслед за ней с дивана, — прокатись на моем велосипеде, это иногда помогает.

Если бы он знал, какая встреча ожидает Марию Алехандру по дороге, то вряд ли стал предлагать ей эту велосипедную прогулку. Да она и сама ни о чем не подозревала, безмятежно катясь по лесной дороге, когда из-за поворота вдруг показался темно-синий джип, ехавший на большой скорости. Она испуганно вскрикнула и свернула на обочину, а джип резко затормозил, едва не задев бампером ее велосипед.

— Ты что, слепой, идиот?! — закричала Мария Алехандра.

Хлопнула дверца, водитель выскочил из машины, и Мария Алехандра тотчас его узнала — это был Камило Касас. Она не смогла удержаться от восклицания.

— Извини, — смущенно пробормотал он, подходя к ней, — я как раз ехал повидаться с тобой.

Результатом их долгого разговора стало укрепившееся в Марии Алехандре желание во что бы то ни стало отомстить Эстевесу, о черных делах которого она узнала уже так много. Она считала, что теперь имеет полное право потребовать у него отчета. В свою очередь и Камило получил от нее мощное оружие против своего противника. Теперь ему была ясна причина того, почему сенатор Эстевес так усиленно проталкивал через конгресс решение о строительстве плотины в Санта-Марии, не считаясь с возможным экологическим ущербом. Оказывается, земли, на которых должно было развернуться это строительство, были присвоены самим сенатором после смерти главы семейства Фонсека! Естественно, что теперь он мог продать их правительству втридорога, если только это долгожданное решение будет принято. «Но этому не бывать!» — стиснув зубы, поклялся Камило, провожая взглядом удалявшуюся Марию Алехандру. Он подождал, пока ее велосипед не скрылся за поворотом, потом развернул машину и поехал обратно.

ГЛАВА 7

Чувство вины может отравить жизнь любому человеку, и так будет продолжаться до тех пор, пока он либо не покается, либо не отдастся во власть иного, не менее сильного чувства, способного заглушить угрызения совести. Путь покаяния был для Дельфины закрыт, поскольку это означало бы отказ и от всех материнских прав на Алехандру, и — самое главное — от любви Себастьяна. А несмотря на все его обидные слова, Дельфина не переставала думать, что все же дорога ему, и что он обязательно одумается и вернется к ней. Но за это следовало бороться, пуская в ход все женские хитрости и все женское обаяние. Первым шагом такой борьбы должен был стать переезд Марии Алехандры в их дом. Этим Дельфина достигала сразу двух целей: препятствовала регулярным встречам Себастьяна с Марией Алехандрой и получала возможность в какой-то мере контролировать ситуацию, внося смятение в душу сестры своими признаниями. В том, что Мария Алехандра не откажется хотя бы временно поселиться в их доме, она почти не сомневалась, если только ей, Дельфине, удастся пробудить в ней родственные чувства и посетовать на отсутствие рядом близкого человека. Сложнее оказалось убедить мужа, который пришел в ярость, узнав о предполагаемом переезде.

— Ты сошла с ума, — завопил он, брызгая слюной, — эта женщина хочет отнять у нас дочь, а ты предлагаешь ей поселиться в нашем доме!

— Во-первых, эта женщина моя родная сестра, — хладнокровно парировала Дельфина, на всякий случай отодвигаясь подальше от мужа, — а во-вторых, вспомни, как мы поступили с ней! Нечего прикидываться жертвой, когда на деле ты — палач!

— Ты все это придумала, чтобы отомстить мне, я угадал? — подозрительно поинтересовался Эстевес, сбитый с толку внешним спокойствием жены.

— Нет, я так поступаю, потому что мне необходим радом верный человек. Я не могу больше доверять ни тебе, ни твоим людям, после того как ты оказался способен спустить меня с лестницы!

— Но я же извинился перед тобой и готов извиниться еще раз.

— Что мне от твоих извинений, — поморщилась Дельфина, демонстративно ощупывая огромный, во всю щеку, синяк под левым глазом. — Мария Алехандра будет жить в этом доме. Я ей уже позвонила, и она дала свое согласие.

— А я этого не допущу, я не позволю…

— А мне плевать на твои позволения, Самуэль! — перебила Дельфина. — Или будет так, как я сказала, или мы уйдем отсюда втроем, взяв с собой Алехандру.

— Ты не посмеешь! — злобно прошипел Эстевес, подходя к ней почти вплотную.

— Так брось мне вызов, Самуэль, тогда и посмотрим! Пойми раз и навсегда — я тебя ненавижу и никогда больше не позволю тебе распоряжаться моей жизнью!

Тяжело дыша и обмениваясь ненавидящими взглядами, они разошлись в разные стороны, а через полчаса в доме появилась Мария Алехандра.

— Самуэлю, видимо, не слишком-то приятно мое присутствие, — заметила она, появляясь в комнате Дельфины, — я поздоровалась с ним при входе, но он пробурчал в ответ что-то невнятное.

— Меня совершенно не интересует, что приятно, а что неприятно Самуэлю, — поморщилась Дельфина, — я терпела этот адский брак целых пятнадцать лет, но больше терпеть не намерена. Если б ты знала, сколько обид, унижений, насилия пришлось мне вытерпеть за эти годы… — Она помолчала и, тщательно подобрав соответствующую интонацию, поинтересовалась: — Ведь мы можем быть откровенны друг с другом?

— Я всегда была откровенна с тобой, Дельфина, — просто ответила Мария Алехандра, не ведая еще, к чему ведут эти таинственные приготовления.

— А я — нет, — задумчиво отвечала Дельфина, словно беседуя сама с собой, и при этом краем глаза следя за реакцией сестры. — Я запуталась в собственной лжи и почти утратила веру в будущее. Единственное, что у меня осталось, — это любовь… Нет, Самуэля я никогда не любила и теперь не могу простить себе этой сделки, которой с самого начала и являлся наш брак. — Она помедлила и вздохнула. — У меня есть другой мужчина, и он моя последняя надежда на счастье, от него я не откажусь ни за что на свете!

Произнеся эту напыщенную фразу, Дельфина испугалась, что переигрывает и что Мария Алехандра может догадаться, для чего затеян весь этот разговор. Она искоса взглянула на сестру, но та выглядела спокойной, хотя и поинтересовалась, знает ли об этом Самуэль. Было видно, что она спрашивает об этом скорее из вежливости, чем из любопытства. «Ну, голубушка, сейчас ты у меня попляшешь!» — злорадно подумала Дельфина, а вслух сказала:

— Нет, кроме тебя, об этом никто не знает. Да ты его видела, это тот самый врач, что делал мне операцию.

Мария Алехандра твердила себе, что не стоит доверять сестре, что, солгавши раз, она не погнушается сделать это снова и снова, что Дельфина, прожив с Эстевесом столько лет, просто разучилась быть искренней… И все же последние слова сестры причинили ей настоящую боль, а сама Дельфина отметила это с плохо скрываемым удовольствием.

— Что с тобой? — принимая озабоченный вид, поинтересовалась она и даже спустила ноги с кровати, на которой полулежала во время всего разговора. — Тебе плохо?

«Да, мне очень плохо, — подумала Мария Алехандра, качая головой. — Неужели Себастьян — любовником моей сестры, и все его слова о любви ко мне — это ложь? Ну нет, скорее всего лжет она, как лгала все эти годы, как лгала, когда говорила о смерти матери. Ну, а если это все-таки правда? Спокойно, Мария Алехандра, — уговаривала она себя, — не будь такой наивной дурочкой, которой тебя здесь считают, и не позволяй себя обмануть! Теперь, когда ты уже столько знаешь, ты без труда сможешь определить степень искренности своей дорогой сестрицы».

— Ты лжешь, Дельфина, — сделав над собой усилие, спокойно сказала она, — ты лжешь мне, как лгала всю жизнь. Кто говорил, что мамы давно нет в живых?

Дельфина, уже немало озадаченная долгим молчанием сестры, поразилась этому неожиданному вопросу.

— А с чего ты взяла, что она жива? — осторожно поинтересовалась она.

— Я была на кладбище и не нашла ее могилы. Теперь скажешь, зачем лгала мне?

— Да ради твоего же блага, — сердито отозвалась Дельфина, досадуя на то, что разговор неожиданно ушел в сторону. — После того как ты угодила в тюрьму, а папа умер, мама сошла с ума. Самуэль поместил ее в больницу для престарелых, ну и… вот, собственно, и все.

— Нет, не все, — строго произнесла Мария Алехандра, поднимаясь с места, — мы еще продолжим этот разговор в присутствии нашей мамы.

«Ну вот, на ловца и зверь бежит», — с удовлетворением подумал Монкада, заметив, что напротив дома Эстевеса остановилось такси и из него с трудом выбралась толстая седая старуха. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы сразу узнать Маргариту, которую он, по приказанию сенатора, безуспешно разыскивал уже целых два дня. Вот и сейчас он как раз выходил из дома, чтобы отправиться на ее поиски, но, к счастью, далеко идти не пришлось. А Маргарита, что-то недовольно бурча себе под нос, расплатилась с таксистом, который сразу уехал, и остановилась на тротуаре, рассматривая фасад роскошного особняка. Монкада решил, что пришло время действовать, неторопливо спустился вниз и зашагал по дорожке, мощенной серыми каменными плитами, навстречу старухе.

— Сеньора что-нибудь ищет? — подойдя к ней, вежливо осведомился он.

Старуха дернулась и затрясла головой. Монкада терпеливо ждал, пока она соблаговолит ответить, и молил Бога, чтобы в этот момент из дома не вышел кто-нибудь еще. Улица перед особняком сенатора была пустынна, и потому свидетелей Монкада пока мог не опасаться. Однако следовало действовать быстро и при этом не дать старухе что-нибудь заподозрить.

— В этом доме живет сенатор Самуэль Эстевес?

— Да, сеньора, но…

— Спасибо, молодой человек, — перебила его Маргарита, — сюда-то мне и надо. Я хочу кое-что высказать этому господину, спросить с него за все то, что он мне причинил…

— Подождите минутку, — поспешно сказал Монкада, видя, что старуха решительно направилась к дому, — я шофер сенатора и сейчас как раз собирался ехать за ним в офис.

— В офис? — недоверчиво переспросила старуха. — А где этот чертов офис? Опять придется брать такси, а это стоит денег…

— В этом нет необходимости, сеньора, — вежливо заметил Монкада, сдерживая нетерпение, — я охотно вас отвезу.

— Прекрасно, — оживилась старуха, — тогда поскорее поехали к нему, мне не терпится высказать этому негодяю все, что я о нем думаю.

— Я уверен, сенатору приятно будет вас видеть, прошу в мою машину.

Пока все шло успешно. Маргарита, ничего не подозревая, устроилась на переднем сиденье, и Монкада завел мотор. Он уже знал, что будет делать дальше, а потому не торопился, вежливо отвечая на злобную болтовню старухи. Когда ему это надоело, он включил радиоприемник и сразу наткнулся на сводку новостей.

— Власти пребывают в полной растерянности в связи с участившимися за последний месяц в столице убийствами нищих и бродяг. Только сегодня было обнаружено шесть трупов… — сообщил диктор.

— Ох! — не выдержала Маргарита. — Что же это происходит с миром, сеньор, если убивают этих несчастных?

— Да, это настоящая трагедия, — невозмутимо отозвался Монкада, продолжая внимательно следить за дорогой.

— Шесть человек! — ужаснулась старуха. — Можете себе представить — шесть человек!

— По-моему, вы ослышались сеньора — семь.

— Да нет, сеньор, это вы ослышались — шесть!

Монкада усмехнулся и не стал спорить. Он привез Маргариту в красивую старинную церковь, стоявшую на окраине города, поскольку был уверен, что сейчас, когда месса уже закончилась, в церкви никого нет, и потому можно слегка расслабиться и дать волю своему философскому красноречию, прежде чем совершить то, за что ему будет так благодарен сенатор Эстевес. Увидев, куда он ее привез, Маргарита совсем не удивилась и охотно вышла из машины.

— О, благодарю вас, сеньор, — растроганно сказала она, — я уже столько лет не была в церкви.

— Самое лучшее в церкви, — заговорил Монкада, осторожно беря ее под руку и ведя к стрельчатому входу, украшенному обильной каменной резьбой, — это то, что сколько бы времени человек здесь ни показывался, Бог все равно ждет его, ждет, когда боль, раскаяние или близкая смерть заставят человека прийти сюда, моля о спасении.

— А мы с вами? Что привело сюда нас?

— Смерть, сеньора, — просто ответил Монкада, — смерть.

— А кто умирает? — воскликнула старуха, бросая испуганный взгляд на его невозмутимое лицо.

— Мы. Каждый день мы медленно умираем, но иногда смерть поражает нас как молния, так что не успеваешь опомниться и в последний раз взглянуть на священный лик Господа нашего.

Внутри церкви, как и ожидал Монкада, было пусто. Тихо колебались огоньки свечей, бросая тени на гигантское распятие. В глубине здания, впереди черного ряда деревянных скамей, ярко сиял алтарь, озаряемый солнечным светом, проникавшим через витражи. Вся обстановка настраивала на умиротворенный лад, и Маргарита почувствовала теплую волну признательности к этому странному человеку, который был столь любезен, что привез ее сюда. Но почему он так печален, будто скорбящий ангел?

— А я и есть ангел, — словно прочитав ее мысли, тихо сказал Монкада. — Я держу огненный меч в своей деснице и помогаю покинуть этот мир всем несчастным, брошенным, забытым, повергнутым в прах самой жизнью. Давайте помолимся, сеньора, но молите Бога только о сегодняшнем дне, поскольку завтрашнего может уже не быть…

Когда они вышли из церкви и сели в машину, Маргарита пребывала в таком благостном состоянии, что далеко не сразу заметила, куда направляется машина. К этому времени они уже успели выехать за пределы города и теперь мчались по пустынному шоссе в сторону заброшенного известкового карьера. Монкада всю дорогу молчал, храня ангельски скорбное выражение лица, а Маргарита не осмеливалась его ни о чем расспрашивать и заговорила только тогда, когда они свернули с шоссе и, трясясь на ухабах, подъехали к краю карьера, откуда начинался глубокий обрыв.

— Где мы?

— Можно сказать, почти на небесах. Ну может, всего ступенькой ниже.

— Вы же обещали отвезти меня в офис сенатора Эстевеса!

— Ну, это было давно, а теперь мои намерения изменились. Я думаю, надо использовать нашу встречу с максимальной пользой. Ваш облик, сеньора, напоминает мне мою мать, поэтому я бы хотел исповедаться перед вами и сделать одно признание, касающееся вашей дочери. Но для начала давайте выйдем из машины.

Испуганная и заинтригованная, Маргарита нехотя подчинилась. Но подойдя к краю обрыва и взглянув вниз, она в ужасе отшатнулась и бросилась к Монкаде:

— Знаете, сеньор, мне страшно. Давайте лучше вернемся.

— Увы, сеньора, к моему величайшему сожалению, обратной дороги нет. Откуда-нибудь еще можно было вернуться, но отсюда никогда. Скажите, вы могли бы представить меня мужем вашей старшей дочери Дельфины?

— Дельфины? — ничего не понимая, переспросила Маргарита. — Но у нее уже есть муж. Она вышла замуж за человека, хуже которого на всем свете не сыскать. Неужели вы ее любите?

— Как никого другого, сеньора, — печально отвечал Монкада. — И если бы вы только знали, как много я приношу в жертву этой любви! Я хотел бы защитить ее от грубостей мужа и не смею этого сделать, боясь лишиться возможности быть рядом с ней. Я хотел бы свернуть шею ее любовнику — и не решаюсь этого сделать, чтобы не доставлять ей новых огорчений. Как бы я хотел назвать вас своей мамой, но вместо этого буду вынужден освободить вас от ваших страданий. — Он почти силой схватил Маргариту под руку и потащил к краю обрыва. Дул свежий ветер, ярко светило солнце, но Маргарите показалось, будто светло-серый карьер вмиг накрыла огромная черная тень.

— Посмотрите вниз, сеньора, — настойчиво попросил Монкада, — посмотрите и скажите, что вы там видите.

— Пустоту… — стуча зубами от ужаса, пролепетала Маргарита.

— Вам страшно?

— Очень.

— Однако там, внизу, придет конец всем вашим несчастьям и огорчениям. Там ваши страхи исчезнут навсегда, растворившись в бездонной темноте, в которой погаснут даже звезды. Там обретете вы покой и возблагодарите Бога и… меня за то, что я помог вам.

— Нет! — в ужасе закричала Маргарита, и эхо далеко разнесло ее крик по карьеру.

Излишнее любопытство доньи Деборы на этот раз чуть было не довело ее до беды. Явившись вместе с Мечей в кабинет начальницы тюрьмы, она так и не успела узнать имя заключенной, совершившей убийство Луиса Альфонсо, потому что откуда-то снизу, из внутреннего двора тюрьмы, вдруг донеслись опаянные крики и несколько выстрелов подряд, В кабинет начальницы ворвалась взволнованная надзирательница — огромная, двухметровая негритянка, которая доложила, что начался бунт и заключенным удалось заблокировать все выходы из тюрьмы, разоружив несколько человек из охраны. Услышав это известие, донья Дебора едва не упала в обморок, а толстая Мече покраснела и начала задыхаться. Их смятение еще больше усилилось, когда выяснилось, что заключенные ухитрились отключить связь. Разъяренная начальница тюрьмы, узнав о том, что уже есть первые жертвы, приказала подать сигнал общей тревоги и стрелять на поражение. Выяснив, что проход к карцерам еще свободен, она, чтобы избавиться от этих хнычущих дам, приказала запереть их в одну из камер для их же безопасности.

Так, впервые в своей жизни, сеньора Дебора оказалась в тюремной камере, и не просто в камере, а в тесном и темном карцере женской тюрьмы для особо опасных преступниц. Снаружи доносился какой-то приглушенный шум, но у нее уже так разыгрались нервы, что она набросилась с упреками на Мече, беспрестанно повторяя одну и ту же фразу: «Они убьют нас, убьют!» И только после того, как взбешенная Мече пригрозила, что отвесит лучшей подруге парочку оплеух, если та немедленно не прекратит истерику, донья Дебора поневоле умолкла.

Вскоре выяснилось, что, поместив их сюда, начальница тюрьмы приняла опрометчивое решение. Бунт охватил всю территорию тюрьмы. Распахивались двери все новых и новых камер. Через полчаса здание тюрьмы было уже почти полностью в руках заключенных, за исключением кабинета начальницы и небольшого участка коридора, где забаррикадировалась сама начальница и несколько успевших прорваться к ней помощниц. Тех, кто сидел в карцере, выпускали в первую очередь, и велико же было изумление заключенных, когда в одной из камер они обнаружили двух дрожащих от страха дам, по одному лишь виду которых легко было определить, что они относятся к высшим слоям общества.

Та самая Мача, которая, собственно, и затеяла бунт, первой напав на надзирательницу и отобрав у нее пистолет, мгновенно поняла, какой шанс дает судьба в ее худые, сильные и беспощадные руки. Несмотря на отчаянные мольбы доньи Деборы и глухие уговоры Мече, их обоих вытащили из карцера, объявили заложницами и поволокли по длинному коридору во двор, где толстая Мече, не выдержав нервного напряжения и быстрой ходьбы, упала на землю, жадно заглатывая ртом раскаленный от полуденной жары воздух, — у нее начался приступ астмы. Убедившись, что идти она больше не в состоянии, Мача резко изменила планы и, оставив обеих дам в толпе своих сподвижниц, незаметно скрылась.

А подоспевшая наконец полиция уже ломала наружные двери тюрьмы, оцепив плотным кольцом весь квартал. Вскоре специально экипированные полицейские, в бронежилетах и касках с забралами, ворвались в здание, стреляя в воздух и разбрасывая гранаты со слезоточивым газом. Те заключенные, что не успели ускользнуть, принялись поспешно разбегаться, стремясь поскорее вернуться в свои камеры. Дебора окончательно потеряла голову от страха, стоя на коленях в тюремном дворе перед неподвижно распростертым телом своей подруги, — Мече потеряла сознание. И тут к ним подбежал Себастьян, который, узнав от Гертрудис, куда поехала мать, и услышав в новостях сообщение о бунте, поспешил приехать к воротам тюрьмы. Себастьян ворвался внутрь вместе с полицейскими, уверяя всех, что он врач.

Но даже оказавшись дома и немного оправившись от пережитого ужаса, донья Дебора не оставила мысли найти убийцу своего старшего сына и через пару дней вновь продолжила свои поиски. А ее служанку Гертрудис, которая с утра осталась дома одна, ожидал крайне неприятный сюрприз, когда, открыв на звонок входную дверь, она нос к носу столкнулась с Лореной, или той же Мачей. Маче удалось выскользнуть из тюрьмы через задний двор еще до начала штурма, и теперь, оказавшись на свободе без гроша в кармане, ей пришлось вспомнить о своей сводной сестре — дочери ее второго отчима.

Нельзя сказать, что их встреча отличалась особой теплотой, но Гертрудис все же пригласила ее в дом, хотя вскоре и пожалела об этом. Мача ничуть не изменилась, оставшись все такой же наглой и бесцеремонной. Заявив, что она бежала из тюрьмы и теперь вынуждена скрываться от полиции, Мача потребовала от «своей дорогой сестрички» деньги, одежду и убежище. Отдав часть своих сбережений, Гертрудис удалось выпроводить опасную гостью, а та на прощание пообещала «не забывать единственное близкое ей существо», чем отнюдь не обрадовала озабоченную служанку. Волнения Гертрудис были не напрасны, ибо, как вскоре выяснилось, уходя, Мача прихватила с собой фамильные драгоценности сеньоры Деборы Медины.

Земли, на которых намечалось строительство плотины, принадлежали явно фиктивной фирме. Судя по всему, к ней имел какое-то отношение сенатор Эстевес. Камило как раз размышлял на эту тему, когда секретарша Флоральба доложила ему о приходе неизвестной красивой сеньориты, желавшей поговорить с ним о делах, имеющих непосредственное отношение к экологическим проблемам. Изрядно заинтригованный, Касас приказал проводить ее в свой кабинет и был удивлен еще больше, узнав в посетительнице секретаршу Эстевеса Перлу.

Выглядела она весьма эффектно: черные колготки, короткая черная юбка, плотно обтягивающая бедра, и ярко-красная блузка с высоким воротом. Длинные, цвета вороньего крыла, волосы, обычно свободно распущенные по плечам, на этот раз были взбиты в эффектную прическу, а умело накрашенные глаза еще с порога одарили Касаса откровенно вызывающим взором. Поздоровавшись с Камило, Перла опустилась в кресло, стоявшее напротив его письменного стола, и с самым отсутствующим видом закинула ногу за ногу, показывая тем самым, что не замечает насмешливого взора сенатора.

— Я многократно изучила все те аргументы, которые выдвигаются вами против строительства плотины, — заявила она деловым тоном.

— И сенатор Эстевес послал вас ко мне, чтобы мы вместе их обсудили?

— Никто меня никуда не посылал, — дернула плечом Перла, стараясь не замечать явной издевки, прозвучавшей в этом вопросе. — Я здесь потому, что я — думающая женщина. Вам нравятся думающие женщины?

— Это зависит от того… что они думают, — усмехнулся Камило.

Перла поняла, что так ничего не добьется, и решила сменить тон. Она сразу догадалась, что с Касасом ей придется намного тяжелее, чем с Бетанкуром, тем более что у нее не было никаких обличающих его документов. Именно поэтому она и решила сыграть на своем женском обаянии, ведь, кроме всего прочего, это была увлекательная игра, а сенатор был эффектным молодым мужчиной.

— Я думаю, — вновь заговорила она, слегка меняя позу, — нам не стоит отгадывать намерения друг друга, а есть смысл заключить, пусть даже временное, перемирие. Тогда, возможно, нам и удалось бы отыскать в этом проекте те положительные стороны, какие вы упорно не хотите замечать.

— Очень трудно отказывать такой женщине, как вы… — не торопясь, заговорил Камило, но Перла его перебила:

— А вы и не отказывайте. Давайте сегодня поужинаем вместе, и я постараюсь вас убедить, что вы во многом заблуждаетесь. Ну же, сенатор, — усмехаясь ярко накрашенными губами, произнесла она, заметив его колебания. — Не бойтесь, а то я подумаю, что все эти препирательства в сенате нужны вам лишь для того, чтобы не заснуть на его заседаниях!

— Ну что ж, — отозвался Касас, тоже вставая с места, — в какой ресторан меня приглашает сеньорита?

— Сеньорита приглашает вас к себе на квартиру.

Она вновь устремила на него проницательный взгляд своих черных глаз, но он уже решил подыгрывать ей во всем, а потому лишь вежливо наклонил голову. Тем не менее, когда вечером он парковал свою машину у дома Перлы, его не оставляло сомнение в том, правильно ли он поступает. Ведь все это могло быть самой тривиальной провокацией, затеянной против него Эстевесом. Правда, Камило в это не верил, поскольку Перла, на его взгляд, не годилась на роль провокатора, для этой роли больше бы подошла незнакомая ему женщина. Касас также не сомневался, что его не удастся ни в чем переубедить. Но тогда зачем же он шел к Перле — из любопытства или поверив, что она может вести какую-то свою игру? Как бы то ни было, решил он про себя, но букет роз не помешает.

— Меня приводят в восхищение настоящие мужчины, — проворковала Перла, открывая ему входную дверь и прижимая к груди цветы. — Проходите, Камило. Хотите что-нибудь выпить?

— Вообще-то, я не пью, — отозвался Касас с любопытством, осматривая апартаменты Перлы, — но для вас сделаю исключение. Только без яда, пожалуйста.

— Неужели вы думаете, что у меня такое бедное воображение, и я расправлюсь с вами столь скучным способом? — усмехнулась Перла, подходя к небольшому столику и наполняя два бокала.

— Никогда не думал, что на жалованье секретарши можно приобрести такую прелестную квартиру, — небрежно заметил Касас, опускаясь на диван и принимая из рук Перлы бокал.

— Вы забыли о нашем перемирии? — поинтересовалась она, опускаясь рядом и небрежно запахивая розовый пеньюар, подарок Эстевеса. На ней был сейчас и другой его подарок — модное французское белье, но время демонстрировать его пока не пришло. — И расслабьтесь, можете снять пиджак. Я чувствую, вы меня считаете каким-то лживым монстром, в то время как я, напротив, женщина вполне открытая…

— Я это заметил… — улыбнулся Касас, бросая взгляд на ее полуобнаженные груди.

Она поняла его взгляд и улыбнулась в ответ:

— Давайте продолжим наш разговор после ужина, а то голодные мужчины ужасно несговорчивы.

— Или чересчур податливы, — в тон ей заметил Камило. — Что вы от меня хотите, Перла?

Она постаралась ему это объяснить, пока он с аппетитом поедал изумительно приготовленное жаркое. Как ни странно, но ничего нового она ему не сказала, поэтому Касас, настроившийся на упорную борьбу, был даже слегка разочарован. Секретарша Эстевеса постаралась выразить свою озабоченность экологическими проблемами, затем произнесла тривиальную фразу: «политика — искусство компромиссов» и, наконец, призвала его проявить понимание текущего момента.

— Вы так ничего и не сказали о главном, — заметил он, вставая и благодаря, — хотя надо отдать вам должное — готовите вы превосходно.

— А что, по-вашему, является сейчас главным? — томно поинтересовалась Перла, подходя, а вернее, по-кошачьи подкрадываясь к нему.

— Строительство плотины в этом районе принесло бы неисчислимый экологический ущерб стране и огромные прибыли владельцу затопляемых земель. Так вот, сейчас главное — выяснить, кто на самом деле является этим владельцем. И, кажется, я это уже знаю, — добавил он, заметив изучающий взгляд Перлы.

— Вы уходите?!

— Да, если проведу у вас слишком много времени, то буду уже не столь тверд в своих убеждениях.

— Так в чем же дело? В моем доме для гостей нет графика, и вы можете оставаться здесь сколько хотите.

Призыв звучал настолько откровенно, что Камило решил не рисковать. «Черт возьми, а все-таки нелегко уходить, на ночь глядя, от такой эффектной женщины, только потому, что она работает на твоего политического противника!» — подумал он, покидая ее дом.

Сообщение о том, что в заброшенном известняковом карьере был найден обгоревший труп женщины, при котором оказался документ на имя Маргариты Фонсеки, повергло в ужас и Дельфину, и Марию Алехандру. У Дельфины началась истерика и она все время кричала, что и ее ждет такой же страшный конец. Когда же она наконец успокоилась, то попросила Монкаду позаботиться о похоронах ее матери. Тот обещал сделать все возможное и полностью заменить в этих хлопотах саму Дельфину, сопровождая тело несчастной Маргариты вплоть до самого погребения.

Мария Алехандра, оправившись после шока, тут же заподозрила в этом преступлении сенатора Эстевеса и, содрогаясь от рыданий на плече Эулалии, стала кричать, что «убьет это чудовище». Затем она отправилась в офис Камило и все ему рассказала, не утаив ни своих подозрений, ни желания отомстить.

Сам сенатор Эстевес, который узнал об этом раньше всех, вздохнул с большим облегчением и, так же как и его жена, поручил все заботы о похоронах Монкаде: «Главное, чтобы все было тихо и быстро, а девочки ничего не должны знать».

И получилось так, что именно Монкада своими непрестанными заботами о достойных похоронах растрогал даже служителей похоронной конторы, один из которых пожал ему руку и, выразив соболезнования, заметил, что никогда еще не видел такой преданности со стороны родственников. Монкада, действительно, так увлекся своими новыми обязанностями, что сенатору Эстевесу пришлось немало потрудиться, пока не нашел своего верного помощника в похоронном бюро.

— Можно узнать, что ты здесь делаешь? — поинтересовался он, когда убедился, что Монкада один.

— Представляю семью покойной сеньоры, сенатор.

— Какой еще сеньоры? Вот этой кучки обгорелого дерьма? — брезгливо поморщился Эстевес. — Хватит меня смешить. Ты разговаривал с адвокатами о землях старухи Фонсеки? Нужна подпись моей жены?

— Да, сенатор. Вам причитается часть владений Фонсеки-старшего, поскольку он был вашим компаньоном и есть документы, подтверждающие, что он вам остался должен.

— Это я помню, — нетерпеливо кивнул Эстевес, — а что с остальной частью? Я так и не смог добиться от старухи подписи на документе о передаче этих земель.

— Это бы ничего не изменило, так как она уже была объявлена душевнобольной, благодаря чему нам и удалось поместить ее в сумасшедший дом. Теперь эти земли должны перейти к ее наследникам.

— Проклятье! Жена вышвырнула меня из супружеской постели, и теперь я сомневаюсь, что она согласится заверять даже мои собственные счета.

— Но требуется не обязательно ее подпись, — хладнокровно заметил Монкада, — подписать может и Мария Алехандра.

«Все-таки тяжело иметь двух друзей, влюбленных в одну и ту же женщину», — решил Мартин после того, как у него состоялся обстоятельный разговор с Камило. В тот вечер они сидели за стойкой бара на улице Кортасара, причем если Мартин заказывал себе виски, то Касас пил только пиво. Сначала разговор зашел об убийстве секретарши, и Мартин рассказал о состоявшейся беседе со следователем. Тот высказал предположение о том, что преступление мог совершить и сам Камило, страдавший необъяснимыми провалами памяти. Как врач, Мартин и сам не мог отрицать правомерность такого предположения, и потому ему было вдвойне тяжело видеть, как ужаснулся при этом сообщении его друг. Сознавать себя невольным маньяком-убийцей — нет, это было слишком чудовищно! Ни подтвердить, ни опровергнуть это было невозможно, а поэтому оставалось только ждать результатов следствия.

Немного успокоившись, Камило заговорил о Марии Алехандре, которая приходила к нему в офис, потрясенная жестоким убийством матери, и просила помощи в розыске и наказании убийцы. Однако, рассказав Мартину о вновь открывшемся обстоятельстве, о том, что сенатору Эстевесу были до зарезу необходимы подписи наследников Маргариты Фонсека, чтобы стать единоличным владельцем всех земель, предназначавшихся под строительство плотины, Камило непроизвольно умолчал о совете, который он дал любимой женщине. А совет заключался в том, чтобы воспользоваться проживанием в доме сенатора и попытаться найти в его архиве, компрометирующие документы, благодаря которым можно было бы раскрыть все махинации Эстевеса, связанные с землями семьи Фонсека. Сначала Мария Алехандра призналась, что боится, но потом, когда он убедил ее, что это едва ли не единственный способ вывести на чистую воду ее коварного и жестокого противника, обещала подумать.

Но тяжелее всего пришлось Мартину тогда, когда Камило заговорил о своих чувствах к Марии Алехандре. Ему стало ясно, что речь идет не о какой-то любовной интрижке, а о той настоящей любви, что переворачивает всю жизнь. Но ведь и чувство Себастьяна к этой удивительной женщине тоже заставило его преобразиться! Получалось, что ни один из его друзей не имел преимуществ, и все предстояло решить самой Марии Алехандре. Впрочем, нет, Камило все же находился в более выигрышном положении и сам это сознавал, поскольку он знал правду о ее прошлом, и, несмотря на это, любил ее уже пятнадцать лет. В то время как Себастьяну еще только предстояло об этом узнать, и как он отнесется к тому, что любимая женщина столько времени провела в тюрьме, убив его родного брата, оставалось только гадать. Тем более что и сама Мария Алехандра была отнюдь не уверена в том, что Себастьян поймет ее, и даже пыталась порвать с ним, не дожидаясь шокирующих разоблачений. Короче, Мартин уже настолько запутался во всех этих хитросплетениях, что решил как можно меньше вмешиваться и не давать никаких советов.

Сенатор Эстевес чувствовал себя на редкость скверно, никогда у него еще не было столько проблем и неприятностей сразу. Не успел он вернуть домой дочь и помириться с ней, как Дельфина устроила ему грандиозный скандал, заявив, что ее тошнит от одного его присутствия, поэтому она не только не позволит ему больше притронуться к себе, но даже требует развода. Черт подери, но именно этого нельзя было допустить ни в коем случае! Претендент на пост президента страны — а именно в этом заключалась самая сокровенная мечта сенатора — должен быть безупречным семьянином! То, что у нее был любовник — тот самый врач, которого он однажды лишил практики и чье имя она произносила в бреду, лежа на больничной койке с переломанными ребрами, было наименьшей из проблем. Потому-то два дня назад Эстевес сумел удивить даже Монкаду, привыкшего думать, что сенатор никогда не ошибается.

В тот день, услышав голоса в холле, Эстевес вышел из своего кабинета и застал внизу такую сцену: Себастьян стоял в дверях с докторским чемоданчиком в руке, Монкада преграждал ему путь, а растерянная Бенита переводила взгляд с одного на другого.

— Я лечащий врач сеньоры Эстевес, — говорил Себастьян, — час назад она звонила мне домой. Сказала, что плохо себя чувствует, и просила приехать и осмотреть ее.

— Да, конечно, — отозвалась Бенита, — поднимайтесь наверх, доктор, а я принесу вам кофе.

— На кофе придется сэкономить, Бенита, — холодно заявил Монкада, не сводя глаз с Медины, — сеньор никуда подниматься не станет, поскольку уже уходит.

— Я пришел осмотреть больную, и без этого никуда не уйду, — возмутился Себастьян, который и так приехал сюда с большой неохотой, подозревая за этим вызовом страстное желание Дельфины устроить ему очередную сцену, но сейчас, разъяренный наглостью этого сенаторского холуя, передумал: — Я ее врач!

— Я бы скорее назвал вас наглецом. Проваливайте отсюда, любезный, пока вас не вытолкали пинками.

Пожалуй, впервые Монкада позволил себе дать волю своей ревности, уверенный, что и сенатор не потерпит присутствия любовника жены в своем доме. Однако он глубоко ошибся.

— Пусть он войдет, Монкада, — приказал Эстевес и сам спустился в холл, пропуская наверх Себастьяна. Когда Бенита тоже поднялась наверх и они остались одни, сенатор счел нужным объяснить свой поступок застывшему в недоумении Монкаде.

— Меня мучает чувство беспомощности, а это, можешь мне поверить, одно из самых мучительных чувств, особенно для такого человека, как я. Распадается моя семья, а я ничего не могу с этим поделать! Что толку препятствовать этому докторишке и зачем лишний раз противиться желаниям своей жены? И так уже слово «нет» стало самым употребительным во всех наших разговорах. Лучше иметь врага перед глазами, чем знать, что он действует у тебя за спиной. Тебе трудно меня понять, поскольку у тебя никогда не было семьи, так что поверь мне на слово: самое страшное в любви — это безразличие. Если уж нас с женой больше не связывает взаимное влечение, то пусть свяжет что-то иное, пусть даже это будет несчастье или боль…

Эстевес так и не понял, удалось ли ему убедить Монкаду, однако себя он убедил вполне и даже смирился с присутствием в своем доме своего главного врага — Марии Алехандры. Более того, он даже сумел извлечь из этого определенную выгоду, пригласив свою дочь и Марию Алехандру совершить вертолетную прогулку над своими земельными владениями. Дочь была в восторге, а Мария Алехандра откровенно недоумевала, зачем ему это понадобилось, тем более что Эстевес никогда и ничего не делал «просто так». На следующий день после прогулки сенатор понял, что пребывание Марии Алехандры в его доме, может быть не только полезным, но и приятным.

Случайно спустившись в холл, он застал там накрашенную дочь и сделавшую себе элегантную прическу Марию Алехандру. Обе были одеты в изящные вечерние платья и явно собирались уходить.

— Мария Алехандра пригласила меня сегодня поужинать в ресторан, — радостно сообщила дочь. — Ведь ты не будешь возражать, правда, папочка?

— Да, теперь я понимаю, почему ты так накрасилась, несмотря на мои запреты, — задумчиво проговорил Эстевес, окидывая внимательным взглядом свояченицу. — Рядом с такой прелестной женщиной, как Мария Алехандра, тебе необходимо нечто, что привлечет внимание и к тебе… Ну что ж, идите, я не возражаю, только возвращайтесь домой не слишком поздно.

Мария Алехандра изумленно вскинула черные брови — мало того, что Самуэль впервые делал ей комплимент, но он никогда раньше не смотрел на нее таким откровенным мужским взглядом! Чем это можно было объяснить? И не кроется ли за этим очередной подвох? Пока это было неясно, а потому оставалось лишь полагаться на время, которое все расставит на свои места, да быть предельно осторожной.

После их ухода Эстевес и сам вдруг почувствовал необходимость развеяться и, взяв с собой Монкаду, отправился в свой любимый бар «Ночная звезда».

ГЛАВА 8

После своей первой неудачи с Камило Касасом Перла не только не пала духом, но, напротив, почувствовала себя раззадоренной. «Ну что ж, — думала она, — если наш милый сенатор отказал в доверии мне, то посмотрим, как он запоет, когда я пришлю в его офис одну хорошенькую маленькую киску». Ее замысел был достаточно прост, но зато обещал гарантированный успех устроить на работу к Касасу преданную ей секретаршу. И как раз сейчас у нее была на примете подходящая кандидатура — Анна Мария Харамильо. Это была стройная девушка небольшого роста с удивительно изящной фигуркой и очень симпатичной мордашкой. Такие «кошечки» особенно нравятся зрелым мужчинам, сводя их с ума своими, по-детски ясными глазками и пикантными ножками. Пообещав этой девушке, что позаботится об освобождении из тюрьмы ее отца, Перла могла быть почти уверена, что Анна Мария не откажется выполнить ту роль, какую ей предназначали.

И, действительно, когда в его кабинет вошла красивая юная девушка в ярко-зеленой блузке, красной юбке и модных цветных лосинах, Камило был полностью очарован; и его первое впечатление только усилилось, когда он убедился, что Анна Мария всерьез увлечена экологическими проблемами. Таким образом, с приемом на работу никаких проблем не возникло, и уже на следующий день Анна Мария смогла доложить Перле об успешном осуществлении первой части намеченного плана. Поздравив свою протеже, Перла тут же дала ей первое задание — проникнуть в личный архив сенатора Касаса и снять фотокопии всех бумаг, имеющих отношение к сенатору Эстевесу. Однако произошла небольшая заминка — в личный архив сенатора имела доступ только Флоральба, работавшая у Касаса уже много лет. Узнав об этом, Перла задумалась и по телефону пообещала Анне Марии устранить препятствие. Вечером того же дня с Флоральбой произошел несчастный случай — ее сбила машина. Получив множество тяжелых увечий, она оказалась надолго прикована к больничной койке. Тогда Перла решила, что настал ее черед действовать и самое время повторить атаку.

Внимательно осмотрев себя в зеркало и особенно порадовавшись своей новой короткой юбке, великолепно открывавшей ее длинные, стройные ноги, Перла отправилась в офис сенатора Касаса. В приемной никого не было — Анна Мария, ужаснувшись несчастью, происшедшему с Флоральбой, побежала ее навещать — и потому она беспрепятственно прошла в кабинет, насмешливо улыбнувшись недоумевающему Камило.

— Так поздно, а вы все еще работаете, сенатор.

— Должен признаться, что вы умеете застать врасплох, — откликнулся Камило, поднимаясь из-за стола.

— Интересно, поверите ли вы мне, если я скажу, что тоже работала и, уже собираясь уходить, заметила в ваших окнах свет?

— Скорее я готов поверить в то, что сенатор Эстевес — человек упорный и вполне способен воспользоваться услугами секретарши для достижения своих целей.

— Ну, Камило, — протянула Перла, присаживаясь на край стола и забывая при этом одернуть юбку, — вы слишком агрессивны.

— Нет, — сухо отвечал тот, — я просто откровенен и краток, а это совсем другое дело.

Перла почувствовала, что разговор опять заходит в тупик, и поторопилась сказать то, ради чего пришла:

— Ну что ж, тогда и я буду вести себя таким же образом и скажу откровенно — я пришла сюда с единственным намерением пригласить вас пойти выпить.

— Выпить? — Камило был весьма удивлен этим предложением, поскольку никак не предполагал, что Перла осмелится повторить свою попытку. Честно говоря, ему и самому уже надоело разбираться в ворохе бесконечных бумаг, поэтому сама возможность провести вечер в обществе такой эффектной женщины, пусть даже и секретарши-любовницы его злейшего врага, была весьма заманчива.

— Ну же, сенатор, — продолжала настаивать Перла, видя, что он колеблется, — оставьте эту работу для своей секретарши. Помните, что одно из самых ценных качеств руководителя состоит в умении переложить свою работу на других.

— А вы научились хорошо разбираться в руководителях, улыбнулся Камило, — я принимаю ваше приглашение, хотя и не обещаю, что буду пить.

«Ну, это мы еще посмотрим, — подумала Перла, когда они уже сидели в машине Касаса и направлялись в бар, насколько же труднее работать вот с такими святошами, которые изображают из себя трезвенников и девственников. Но ничего, еще не все потеряно, будем надеяться на лучшее — то есть на грехопадение непогрешимого сенатора Касаса».

— Выпейте хотя бы глоток и давайте перейдем на «ты», сказала она, после того как официант принес заказ и наполнил бокалы. — Можно подумать, что ты постоянно чего-то боишься, Камило!

— Просто я привык тщательно выбирать людей, с которыми пью. — Он понимал, что этой фразой может ее обидеть, и все же решил не церемониться, чтобы выяснить, до какой степени заинтересована в нем секретарша Эстевеса. Но Перла и не думала обижаться.

— Так что? — весело воскликнула она. — Я такой чести еще не заслужила? А может быть, ты намекнешь, как это сделать… томно добавила она.

— Это я целиком предоставляю твоему воображению. — Камило хотелось сказать «развращенному», но в последний момент он прикусил язык, чтобы не давать ей повода думать, будто начал поддаваться на ее уловки. Но уже следующая такая «уловка» чуть было не поставила его в тупик.

— Тогда пойдем потанцуем, — предложила Перла, первой поднимаясь с места. — Только не говори мне, что ты не любишь танцевать. — И она тут же схватила его за руку.

— Вообще-то назначение этого древнего ритуала не совсем понятно; хотя, надо признать, мне нравится наблюдать за тем, как его исполняют красивые женщины с длинными ногами. Ты именно сюда приходишь с сенатором Эстевесом?

Перла уже положила руки на плечи Касаса и теперь ответила ему нарочито обиженным взглядом:

— Он мой шеф — не более того.

— Однако в кулуарах сената можно услышать и другое…

— Слухи… куда от них денешься.

— Да я им и не особенно верил, — произнес Камило, обнимая Перлу за талию и осторожно переступая с ноги на ногу, стараясь попадать в такт мелодии. Немного помедлив, он добавил еще одну порожденную его мужским самолюбием фразу, которая наверняка должна была уязвить Перлу: — Трудно представить такую высокую и стройную сеньориту в объятиях лысого коротышки.

«Да он в постели в сто раз лучше тебя, зануда», — злобно подумала Перла, но в ответ лишь принужденно улыбнулась:

— И не пробуй этого сделать, Камило, я с ним никогда не танцевала!

Когда музыка закончилась и они вернулись к своему столику, их уже ждал официант с бутылкой французского шампанского.

— Извините, но это вам прислал сенатор Эстевес.

«Предсказание Мартина все-таки сбылось! — отчаянно подумал Себастьян после очередного объяснения с Дельфиной. — Недаром он говорил, что эта связь принесет мне много проблем». А проблем действительно хватало. Дельфина становилась неуправляемой и ничего уже не стеснялась. «Мы любим друг друга и готовы на любое безумство!» — кричала она в присутствии Марии Алехандры до тех пор, пока та, заткнув уши, не выбежала прочь. «Моя сестра никогда тебя не любила, — заявила она Себастьяну, когда они остались одни, — это была всего лишь жалость. Ты любишь меня, и только меня, пусть даже сейчас так слеп, что сам не замечаешь этого. Иди расскажи ей о том, что целых два года был моим любовником и предавался со мной самым утонченным ласкам с единственной мыслью отомстить Самуэлю. Посмотрим, что она тебе на это ответит!»

Да, здесь она была права: женская ревность не знает границ, а когда еще к ней добавляются уязвленная гордость и обманутое самолюбие, тогда трудно рассчитывать на какое-то понимание. И Себастьян не мог найти нужных слов, чтобы объяснить Марии Алехандре всю лживость исступленных речей Дельфины; он боялся новой встречи с ней, понимая, как многое она может решить.

Один небольшой эпизод немного отвлек его от мрачных мыслей. Когда он покинул комнату Дельфины и собрался спуститься с лестницы, то в коридоре вдруг столкнулся с худенькой прыщавой девушкой, племянницей Эстевеса, которая приходила вместе с Алехандрой в больницу. По тому, как она слабо вскрикнула и отвернулась, пытаясь закрыть лицо руками, он понял, что она стыдится своих прыщей, и, усмехнувшись, заставил ее опустить руки.

— Ну, стыдиться здесь нечего, ведь это всего лишь симптом того, что ты из девочки превращаешься в женщину, Я могу порекомендовать тебе крем, от его употребления они исчезнут за несколько дней. И, вообще, у тебя красивое лицо, так что если сделать хорошую прическу и подобрать очки поменьше, ты превратишься в очаровательную девушку. Тебя, кажется, зовут Пача, то есть Франсиска, не так ли?

— Ой, вы даже запомнили, как меня зовут? — изумилась Пача, смотря на него с восхищением.

— А кто смог бы забыть такую девушку, как ты? — усмехнулся Себастьян и стал спускаться вниз, не замечая того восторженного взгляда, каким его проводила Пача.

Прямо от Эстевесов Себастьян поехал на встречу с Мартином, который ждал его в открытом летнем кафе, располагавшемся в небольшом парке, неподалеку от клиники. Он застал его за одним столиком с красивым, загорелым мужчиной одних с ними лет, тот задумчиво пил апельсиновый сок и внимательно слушал, что говорит Мартин.

— Наконец-то я могу познакомить двух своих лучших друзей, — улыбнулся Мартин, — присаживайся, Себастьян, мы с Камило как раз говорили о тебе.

— О вас и о Марии Алехандре, — неожиданно поправил его Камило.

— А вы знакомы? — встрепенулся Себастьян.

— И очень давно. В юные годы мы с ней были соседями и… друзьями.

— Мир тесен, — холодно заметил Себастьян, чувствуя инстинктивную неприязнь к своему собеседнику. Мартин, насторожившись уже при виде того, что они так и не обменялись рукопожатием, молчал.

— Да, и я подумал то же самое, когда узнал, что она работает в вашем доме, — спокойно согласился Камило.

— Не работает, а помогает мне воспитывать сына…

— Возможно, но я надеюсь, вы не станете возражать, если я время от времени буду к ней наведываться?

— Мне кажется, вам будет лучше наведываться к ней в дом сенатора Эстевеса!

— Послушайте, — сказал Камило, — не стоит воспринимать происходящее подобным образом…

— Я сам знаю, что и как воспринимать!

И вот тут-то у Себастьяна неожиданно прорвалось долго накапливавшееся раздражение. Он вскочил с места и ударил по лицу сидевшего Камило. Тот вместе со стулом отлетел в кусты, а Мартин поспешно встал между ними:

— Ну что с вами обоими случилось? Успокойтесь, прошу вас…

Но успокоился Себастьян только по дороге домой, еще не зная, что самые большие неприятности и сюрпризы сегодняшнего дня только начинаются. Первой его огорошила мать, напомнив о визите племянника и рассказав о пропаже своих драгоценностей. Дебора старалась не перегибать палку, чтобы не пробудить ненависти к себе в собственном сыне, но все же не удержалась, поведав о своих подозрениях в отношении Марии Алехандры. Все это было настолько гнусно слышать, что Себастьян вновь ощутил знакомый прилив раздражения. К счастью, эта тема все же не стала основной для сегодняшнего вечера, поскольку сама Гертрудис побоялась нагнетать напряжение и под большим секретом рассказала хозяйке о визите сестры.

Однако на смену неприятной неожиданности вдруг явилась неожиданность приятная и, даже можно сказать, удивительная. Когда в доме появился Фернандо, ему не пришлось никому представлять свою девушку, поскольку ею оказалась Алехандра. Но самым замечательным было даже не это, а то, что она явилась в гости в компании своей тетки.

Когда Мария Алехандра вместе с дочерью вышли из дома Эстевеса, они, разумеется, совсем не собирались идти в ресторан. Это был лишь удобный предлог вырваться на волю, не вызывая подозрений сенатора. Однако Мария Алехандра и представить себе не могла, чьим племянником окажется Фернандо; и поняла это лишь тогда, когда он назвал таксисту адрес. Ей так не хотелось представать пред изумленным взором доньи Деборы и второй раз за сегодняшний день объясняться с Себастьяном, что она охотно бы избежала этого визита, но Алехандра и Фернандо буквально затащили ее в дом. Впрочем, поняв причину ее отказа, они весело переглянулись и решили, что Мария Алехандра и Себастьян будут прекрасной парой. Однако, если бы они услышали их разговор, состоявшийся в кабинете Себастьяна, то поняли бы, что до этого еще далеко.

— Ну и что тебе от меня нужно, Себастьян? — вопрошала Мария Алехандра, скрестив руки на груди. — Ты уже разбил жизнь сестры, а теперь решил взяться за мою?

— Все совсем не так, как ты говоришь, — мучительно морщился он, — ты появилась в моей жизни тогда, когда между мной и Дельфиной уже все было кончено. Я не хотел начинать наши отношения с таких неприятных вещей, и только потому решил ничего не рассказывать. Но между нами и не было никакой любви — я спал с ней, чтобы отомстить ее мужу, а она просто бесилась от безделья, хотя сейчас нафантазировала себе какие-то бешеные страсти.

— Ох, Себастьян, — покачала головой Мария Алехандра, — если ты мог так чудовищно поступить с моей сестрой, то где гарантии, что и меня не ждет та же участь?.

— Ты никак не хочешь понять, как сильно я тебя люблю!

— Наверное, и Дельфине приходилось слышать такие же слова. Нет, я теперь просто не могу тебе верить!

В этот момент в комнату постучали, и в приоткрытую дверь просунулась плешивая голова Ансельмо:

— Доктор, вас к телефону одна из ваших пациенток.

— Сейчас не могу, Ансельмо, — яростно отмахнулся Себастьян, не отводя глаз от Марии Алехандры.

— Но она говорит, что вы ей срочно нужны.

— Что за черт!

Себастьян неохотно вышел из комнаты и взял трубку:

— Алло.

— Если ты сейчас же не выйдешь, то я приду к тебе домой и тогда все узнают, какое ты ничтожество.

Дельфина была пьяна, и он сразу это понял по голосу. Понял — и испугался, что она может наделать глупостей, которые потом не исправить.

— Хорошо, я иду, — коротко сказал он.

— Я жду тебя на улице, жалкий и презренный тип, и если ты не выйдешь, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь…

Он нашел ее в машине, которая стояла неподалеку от главного входа, скрытая кустами, что росли вдоль дороги. Удивительно, как она в таком состоянии еще смогла сесть за руль! Себастьян открыл дверцу с той стороны, где находилось сиденье водителя, и заставил ее пересесть на соседнее. В руках она держала бутылку, содержимого в которой оставалось совсем на донышке.

— Что это значит, Дельфина? — строго спросил он, но она его тут же перебила:

— Ты, наверное, целовался сейчас с моей сестрой, Себастьян?

— Не говори ерунды. Ты не ответила на мой вопрос — что ты здесь делаешь?

— Пришла к тебе, любимый, — вдруг жалобно захныкала она и попыталась его поцеловать, но он вовремя уклонился. — Ты не смеешь так поступать со мной, мне уже больше нечего терять, а она тебя все равно не любит…

— Давай я сейчас отвезу тебя домой, а завтра мы обо всем поговорим спокойно. Тебе просто необходимо успокоиться…

— Но я совсем не хочу успокаиваться! Я хочу лечь с тобой в постель… свою постель… и я хочу, чтобы нас застал Самуэль. От одной этой мысли я прихожу в восторг и у меня дух захватывает… Да, поехали ко мне домой и скорее, скорее!

Себастьян завел мотор и, развернув машину, поехал в сторону дома Эстевеса, думая сейчас о том, что делает в его отсутствие Мария Алехандра, которую он оставил в своем кабинете. Дельфина всю дорогу болтала какую-то чушь и, наконец допив свою бутылку, где-то на полдороге неожиданно потребовала:

— Останови!

— Но…

— Или ты остановишься, или я выброшусь из машины, — с неожиданной твердостью заявила она, распахивая на ходу дверцу, — мне хочется выпить.

— Тебе уже хватит, Дельфина, — слабо запротестовал Себастьян, но она ничего не желала слушать. Притормозив возле какого-то бара, Себастьян задумался над тем, что делать дальше, но Дельфина, оказывается, уже решила все за него.

— Выходи и ты, — потребовала она, вылезая из машины и открывая дверцу с его стороны, — выходи, не бойся, я обещаю вести себя хорошо. Мне надо только выпить и поговорить с тобой, а уж в постель мы заберемся завтра…

Не желая привлекать внимания прохожих, Себастьян выбрался наружу, запер машину и вслед за Дельфиной вошел в широкие двери бара, над которыми сияла огромная разноцветная вывеска «Ночная звезда».

— А тебе не кажется, что твой шеф нас выследил? — поинтересовался Камило, когда они оба увидели сенатора Эстевеса, сидевшего вместе с Монкадой за столиком по другую сторону танцевальной площадки.

— Нет, — не слишком уверенно отозвалась Перла, с досадой думая о предстоящем объяснении с Самуэлем, — это чистая случайность.

— Ты уверена?

— Конечно. Мне надо подойти и поздороваться с ним.

— Желаю успеха.

Громко заиграл рок-н-ролл, замелькали разноцветные огни цветомузыки, по потолку и полу забегали переливчатые тени; а Перла, протиснувшись через толпу танцующих, приблизилась к столику Эстевеса. Он уже ждал ее, но сесть так и не предложил, поэтому на протяжении всего разговора она вынуждена была стоять полусогнувшись, как провинившаяся школьница, и с покорным видом выслушивать его.

— Значит, стоит мне только отвернуться, и ты уже танцуешь с одним из моих заклятых врагов?

— Самуэль, я тебе все объясню…

— Больше всего оскорбляет то, что меня считают идиотом!

— Тише, Самуэль, ты должен мне верить.

— Я верю только собственным глазам, и они меня не обманывают. Ты только что прижималась к этому негодяю…

— Я делала это ради тебя…

— Что? Может, и в постель ты с ним ляжешь ради меня? — Самуэль потерял контроль над собой и, брызгая слюной, кричал так, что едва не перекрывал звуки рока. — Короче, возвращайся к нему и веди себя так, словно ничего не произошло. Ты меня уже достаточно унизила, но унижаться перед Касасом я не собираюсь… Пошла!

Перла молча снесла это оскорбление и вернулась к своему столику. Касас наблюдал всю сцену и решил про себя, что она разыграна просто мастерски. Черт возьми, а почему бы и ему не подыграть этим лицемерам?

— Я думаю, нам пора уходить, — хмуро заговорила Перла, опускаясь на свое место, — завтра мне с утра на работу…

— Но ведь еще рано, — усмехнулся Камило, — и нам еще о многом надо поговорить. Я только сейчас, пока ты стояла перед своим шефом, вдруг понял, какая ты очаровательная женщина. Теперь мне вдруг уже самому захотелось пить, танцевать, и… заниматься множеством других вещей. Нет, но у тебя действительно не было связи со своим шефом?

— Тебя это очень волнует?

— Нет, мне даже нравится сегодняшнее приключение.

Тем временем за столиком Эстевеса Монкада тщетно пытался успокоить своего хозяина, бросавшего ненавидящие взгляды в сторону Перлы.

— Мне кажется, нам лучше уйти, сенатор.

— Ошибаешься, Монкада, это будет означать, что мы оставили поле битвы за своим противником. Нет, ну какова Перла, а я-то еще пожалел, что не взял ее с собой! Смотри, Монкада, этот мерзавец еще больше решил вывести меня из себя… ну нет, я не доставлю ему этого удовольствия.

Когда начался очередной танец, Камило взял за руку Перлу и, несмотря на ее недовольный вид, вывел из-за столика и повел танцевать. Несмотря на все ее попытки воспротивиться его намерению, он, медленно покачиваясь в танце и держа ее в тесных объятиях, все ближе подводил к столику Эстевеса, который не мог оторвать от них злых глаз.

— У вас очаровательная сотрудница, Эстевес, — заговорил он, когда они сблизились до расстояния полутора метров, — вы даже представить себе не можете, как я вам завидую. Но почему у вас такой мрачный вид, может быть, вам самому хочется потанцевать с Перлой?

— Я четко разграничиваю свои служебные и личные дела, и всем моим сотрудникам это прекрасно известно, — мрачно отозвался Самуэль.

— Значит, вы не будете возражать, что я на этот вечер похищу у вас вашу секретаршу?

Эстевес лишь скрипнул зубами в бешенстве, но ничего не сказал, а встревоженный его видом Монкада перегнулся к нему через столик и вновь предложил уйти. Но тот лишь упрямо и отрицательно покачал головой. А Перла была весьма удивлена подобным поведением Касаса и, когда они вновь вернулись за свой столик и выпили по бокалу шампанского, не преминула сказать ему об этом:

— Не думала я, что ты будешь пользоваться такими низкопробными и безвкусными приемами, да еще с моей помощью!

— В политике, моя дорогая, лучше всего придерживаться того же уровня, что и твой противник… каким бы низким ни был этот уровень. Естественно, что это не мой стиль, но с такими ничтожествами, как Эстевес, именно так и надо обходиться.

Перла с удивлением взглянула на казавшегося довольным Касаса, но ничего не сказала.

— А вот тебе и подтверждение моих слов, — добавил он, кивая на Эстевеса и Монкаду, — ты видишь, что они уходят.

Действительно, Эстевес понял, что явно переоценил свои силы. Он больше не мог видеть самодовольное торжество Касаса и поддался на уговоры Монкады, умолявшего его не делать из себя посмешище и не позволять своей любовнице и своему врагу так унижать себя. Они поднялись с места, расплатились и сопровождаемые насмешливым взглядом Камило пошли к выходу. В этот момент, в бар как раз входила Дельфина, поддерживаемая Себастьяном, и получилось так, что все четверо столкнулись буквально нос к носу. Как только прошло мгновение всеобщего оцепенения, Эстевес иронически прищурился и заговорил первым:

— Ну надо же, какая сцена… королеву застают в обществе ее верного телохранителя.

— Что ты здесь делаешь? — с трудом выдавила из себя Дельфина.

— Тот же самый вопрос я могу адресовать и тебе — что ты здесь делаешь, да еще в обществе этого сеньора?

Себастьян решил, что должен вмешаться:

— Я думаю, что смогу вам все объяснить, сенатор…

Но Эстевес меньше всего был расположен разговаривать именно с ним.

— Заткнись, мерзавец! — рявкнул он, но вместо Себастьяна тут же возмутилась Дельфина:

— Самуэль, я не потерплю больше ни одного оскорбления.

— Конечно, не потерпишь… потому что немедленно отправишься вместе со мной домой.

— Никуда я с тобой не пойду!

— Что-о-о?

— У меня есть разговор к доктору Себастьяну Медина.

— Ну, у меня тоже есть разговор к этому паршивому доктору!

— Не надо так горячиться, сенатор, — примирительно заметил Себастьян, — честное слово, у вас нет для этого никаких оснований.

— Нет оснований? — переспросил Эстевес и вдруг, словно что-то задумав, резко переключил свое внимание с жены на бледного и серьезного Себастьяна. — Давайте-ка отойдем с вами в сторонку и поговорим как мужчина с мужчиной.

— К вашим услугам!

— Что ты задумал, Самуэль? — не выдержала Дельфина.

— Не твое дело. Иди в бар вместе с Монкадой и жди меня там.

Дельфине пришлось повиноваться. Они с Монкадой вернулись в бар и сели за стойку, заказав два бренди; впрочем, Дельфина не могла сидеть спокойно и тут же вскочила, после чего, неукоснительно соблюдая правила вежливости, встал и Монкада. Она пыталась выяснить у него, знает ли Самуэль о ее связи с Мединой, но Монкада дипломатично уходил от ответа, заявляя, что сенатор никогда не обсуждает с ним свои личные дела. Однако пойти в комнату отдыха, куда удалились Эстевес и Медина, он наотрез отказался, заметив, что это личное дело сенатора, вмешиваться в которое никому не позволено. Дельфине оставалось только ждать, гадая о том, что в данный момент происходит между мужем и любовником; и она была настолько взволнована, что не заметила Перлу и Касаса, они были весьма заинтригованы ее появлением в этом баре и странным исчезновением Эстевеса.

А тот, прохаживаясь перед Мединой, как бойцовский петух, говорил, что все знает о его связи со своей женой, и потому не надо считать его идиотом. Себастьян был поражен тем, насколько неожиданным предстал перед ним сенатор Эстевес, когда услышал от него следующее:

— Я понимаю, что вы хотели отомстить мне, соблазнив Дельфину. Вам, молокососу, не понять, как снисходителен может быть зрелый мужчина к слабостям своей жены, как он терпим и терпелив, желая сохранить трепетный огонек любви. Но я не позволю вам ее опозорить, и снимаю с себя парламентскую неприкосновенность, чтобы рассчитаться за тот долг чести, что вы были обязаны вернуть не мне, а ей!

Себастьяну чертовски не хотелось драться из-за постылой и смертельно надоевшей любовницы, он изо всех сил пытался вернуть ее мужу. Но теперь он даже проникся симпатией к Эстевесу, который вел себя как мужчина, хотя в предстоящей драке не имел ни малейших шансов.

Эстевес и сам прекрасно это понимал, но, позволив избить себя в кровь своему молодому и более сильному сопернику, добился этим того, чего и хотел — Дельфина была так взволнована его мученическим видом, что не могла сдержать слез. И не только Дельфина, но и Перла пришла на помощь своему шефу, когда он лежал на полу бара, и даже призналась ему в любви, воспользовавшись недолгим отсутствием жены. Но уж свою коварную секретаршу он простить никак не мог и, с трудом шевеля разбитыми губами, потребовал, чтобы завтра же на его столе лежало ее заявление об уходе.

Именно Камило, а не Монкада, разнял дерущихся, и, воспользовавшись моментом, поспешил высказать Себастьяну все, что о нем думал. Несколько дней назад тот ударил его во время разговора о Марии Алехандре, а теперь вдруг вздумал драться из-за жены сенатора Эстевеса!

— Имей в виду, что судьба Марии Алехандры мне не безразлична, — строго предупредил он Себастьяна, — и я не откажусь от нее в пользу такого человека, как ты.

— Пошел к черту! — мрачно выругался Себастьян и ушел, оставив Дельфину с избитым мужем, хотя она всячески порывалась ему что-то сказать.

Эстевес, прежде чем жена повезла его домой, приказал Монкаде позаботиться о том, чтобы этот скандал в баре не попал в завтрашние утренние газеты.

А дома его ждало и еще одно замечательное последствие этого инцидента, ради которого он, пожалуй, мог бы позволить избить себя еще раз. Алехандра была так взволнована видом окровавленного отца, что сама проводила его в комнату, помогла лечь и упросила рассказать о том, что произошло.

— На меня напал какой-то мужчина, — поглаживая по голове дочь, заговорил растроганный Самуэль, — ты же понимаешь, что, занимаясь политикой, обязательно наживаешь себе кучу врагов. А этот тип не разделяет моих взглядов… и, кроме того, он был пьян. Такое случается со мной не в первый и, наверное, не в последний раз.

— Но почему же тебя не смог защитить Монкада, бедненький? — Алехандра первый раз видела отца в таком состоянии и с трудом сдерживала слезы.

— Монкада в этот момент куда-то вышел… — Эстевес приподнялся на подушке и пристально посмотрел на дочь, свет настенного бра освещал ей лицо. — А я и не заметил, как ты стала женщиной… и красивой женщиной, Алехандра. Из-за своего родительского эгоизма я бы хотел, чтобы ты всегда оставалась ребенком… маленькой девочкой. Ты засыпала у меня на руках, и тебе снились прекрасные феи из рассказанных мною сказок. Я помню, что, когда тебе почему-то делалось страшно, ты со своим медвежонком приходила ко мне ночью и смотрела на меня своими большими удивительными глазами.

— Папа… — произнесла Алехандра, пораженная внезапным приливом нежности Эстевеса.

— Родители не замечают, как их дети становятся взрослыми; им хочется, чтобы они всегда оставались малышами и любили их по-прежнему…

— Но я и сейчас люблю тебя так же, папа!

— И я очень рад этому, Алехандра. Но теперь, кроме любви, я прошу у тебя и понимания для себя и для твоей матери. Ты открываешь сейчас этот мир, а мы с ней открываем в тебе женщину, которая только начинает расцветать, но у которой уже такой сложный характер… Пойми нас и прости. Да, кстати, — сенатор неожиданно сменил тон, и Алехандра встрепенулась. — Я хочу заказать большую семейную фотографию нас всех — тебя, меня, мамы, Пачи, чтобы поместить ее на обложках сразу нескольких журналов. Пусть знают все мои недруги, какая замечательная семья у сенатора Эстевеса.

— Вот здорово! — воскликнула Алехандра, хлопая в ладоши. А мне можно будет немножко накраситься, чтобы получше выглядеть на этой фотографии? Ну пожалуйста, папочка!

— Можно, можно, — улыбаясь проговорил Эстевес, — хотя ты у меня и так хороша.

Пока в комнате сенатора проходил этот трогательный разговор, внизу, в гостиной, так и не протрезвевшая до конца Дельфина устроила очередную сцену своей сестре, которая даже не успела переодеться после ужина в доме Медины.

— Ты притворщица и лицемерка! — заявила она усталой Марии Алехандре. — Наслушавшись моих откровений, ты позавидовала мне и решила броситься на шею Себастьяну. Ты хочешь отомстить за то, что я якобы украла у тебя дочь! Но передо мной тебе не удастся разыграть роль жертвы, потому что истинная жертва — это я! И нечего так недоверчиво усмехаться, я знаю, что говорю. Ради чего, по-твоему, я продала свою молодость и красоту Самуэлю, как не ради того, чтобы обеспечить твою собственную дочь? Ради чего я терпела возле себя этого негодяя столько лет? А вот теперь, когда я решила все бросить и уйти к любимому человеку, появляешься ты, убийца, и хочешь перейти мне дорогу! Но запомни — Себастьян не для тебя!

Марии Алехандре стоило больших усилий сдержаться и не наговорить сестре грубостей, тем более что она вполне это заслужила. Но видя, в каком состоянии находятся и Дельфина, и Самуэль, Мария Алехандра была почти уверена — произошло нечто такое, что имеет самое непосредственное отношение и к ней. Мария Алехандра пошла спать, но долго не могла уснуть, ворочаясь в своей постели и смотря в залитое лунным светом окно. Она решила, что завтра же вновь отправится навестить Даниэля и, если получится, поговорить с Себастьяном; но перед этим обязательно заедет посоветоваться к сестре Эулалии.

Именно из-за того, что она целых два часа провела в задушевных разговорах с монахиней, Мария Алехандра не застала Себастьяна дома, поскольку он уже уехал в клинику; но зато ее ждал крайне неприятный сюрприз. Когда Ансельмо отворил ей входную дверь и она, приветливо улыбаясь, прошла в гостиную, то из-за журнального столика, навстречу ей, поднялась невысокая, худенькая женщина, одетая в столь короткое и легкое платье, что напоминала бы девочку-подростка, если только смотреть на нее издалека. Однако вблизи, несмотря даже на модную, короткую стрижку, она производила не слишком приятное впечатление — на шее и в уголках глаз уже появились предательские морщины, кожа лица заметно поблекла, но косметика была вызывающе яркой. Женщина была довольно молода, хотя благодаря своему холодному, оценивающему взгляду, которым она окинула несколько растерянную Марию Алехандру, показалась ей старше.

— Здравствуйте, сеньора, — вежливо произнесла она, еще не догадываясь, кто эта женщина, — меня зовут Мария Алехандра.

— Очень приятно, — живо откликнулась та, — я знаю, вы заботитесь о Даниэле. А я — Катарина Гримальди, мать этого непослушного мальчишки и жена Себастьяна. Что с вами, сеньорита, вы смотрите на меня как на привидение!

— Простите… — с запинкой ответила Мария Алехандра, пытаясь поскорее овладеть собой, тем более что она чувствовала на себе злорадный взгляд неожиданной соперницы, — я столько о вас слышала, но ни разу не видела, даже на фотографии.

— Да, я не слишком фотогенична и не очень люблю фотографироваться, — небрежно ответила Кэти, прекрасно поняв Марию Алехандру, — я вам очень благодарна за внимание к моему сыну, хотя, как я уже успела заметить, вы его изрядно избаловали. Но ничего, я специально вернулась из Канады, чтобы помириться с мужем и самой заняться воспитанием ребенка. Теперь, как вы сами понимаете, потребность в ваших услугах отпадает, так что вы можете пройти наверх и сложить свои вещи.

— Но, сеньора, меня брал на работу доктор Себастьян Медина…

— На этот счет можете не волноваться, милочка, мой супруг всегда соглашается с моими решениями.

Вот здесь Кэти солгала, и солгала не моргнув глазом. Когда сегодня утром она объявилась на пороге дома и радостно объявила раздосадованному ее появлением мужу, что приехала «спасти наш брак», то Себастьян не только не согласился с этим ее решением, но потребовал, чтобы она немедленно убиралась обратно, и даже предложил подбросить в аэропорт. Хуже того, Даниэль состроил кислую мину при виде «его дорогой мамочки» и тут же поинтересовался у отца, когда придет Мария Алехандра. Однако Кэти не теряла оптимизма, и несмотря на пожелание Себастьяна «по возвращении из клиники не видеть здесь ни ее, ни ее чемоданов», все же принялась их распаковывать; тем более что донья Дебора была ей откровенно рада. Этому обстоятельству имелось одно простое объяснение — Себастьян заявил ей, что хочет жениться на Марии Алехандре, а ее прошлое его не интересует. Донья Дебора была несколько испугана непреклонной решимостью сына, и хотя она, в принципе, не имела ничего против Марии Алехандры, ей все же казалось, что «эта девушка не для него». Кроме того, в отличие от сына, она чрезвычайно интересовалась прошлым Марии Алехандры. Неожиданный приезд Кэти во многом облегчал решение всех накопившихся проблем, по этой причине Дебора встретила ее с распростертыми объятиями.

Но Мария Алехандра ничего этого не знала и молча отправилась собирать свои вещи. Неужели Себастьян предал ее и на этот раз и стоит оставить его Дельфине и собственной жене, у которой такие холодные рыбьи глаза? Собрав чемодан, она вновь спустилась в гостиную и попросила у Кэти разрешения проститься с Даниэлем. Мальчик был заперт в своей комнате Гертрудис, выполнявшей распоряжение Кэти, решившей заранее обезопасить себя от «ненужных», по ее мнению, сцен.

— Я понимаю вас, но предпочла бы, чтобы вы этого не делали, — сказала она и приблизилась к Марии Алехандре, протягивая ей стодолларовую бумажку, — а это вам за причиненное мной неудобство. Надеюсь, это больше, чем сумма, обговоренная с моим мужем?

— О, намного больше, сеньора! — радостно воскликнула Гертрудис, наблюдавшая всю эту сцену.

— Оставьте свои деньги при себе, сеньора. Я нанималась на работу не к вам, так что не вам со мной и расплачиваться.

Мария Алехандра вышла из дома, с трудом волоча за собой большой саквояж, и, не оглядываясь, пошла по дороге. Она не почувствовала, что ее любимый Даниэлито смотрит в этот момент ей вслед из окна своей комнаты и горько плачет, приговаривая:

— Не уходи, Мария Алехандра, не уходи!

ГЛАВА 9

К большому разочарованию Перлы, Камило Касас и второй раз, соскочил у нее с крючка, заставив всерьез усомниться в собственной неотразимости. Такой двойной неудачи она давно уже не испытывала и теперь даже несколько растерялась, не находя этому удовлетворительного объяснения. Может быть, дело в том, что она слишком горячо бросилась заботиться о поверженном на пол Эстевесе, а потом еще долго не могла прийти в себя от всего происшедшего; а может быть, все можно объяснить еще проще — половой несостоятельностью самого Касаса или его гипертрофированной порядочностью?

Первое предположение подтвердили слова Камило, сказанные им сразу после того, как сенатора Эстевеса увезли домой, взволнованные посетители бара расселись по своим местам и вновь заиграла музыка.

— А ваши отношения с Эстевесом гораздо серьезнее, чем я думал, — заметил он, внимательно изучая мрачное лицо Перлы, вот уж никак не думал, что ты будешь так переживать.

— Думай что хочешь, — холодно заметила она, — а по-моему мнению, этот Медина просто мерзавец. Он моложе и намного сильнее сенатора, и было подлостью с его стороны так жестоко воспользоваться своим преимуществом.

— Может быть, ты и права, — задумчиво ответил он, — в любом случае — извини.

Дальнейший разговор уже не клеился, и вскоре они вышли из бара, сели в машину Касаса и поехали к дому Перлы. У нее вдруг пропало всякое настроение заигрывать с ним, а сам Касас думал о чем-то своем, поэтому большую часть пути они молчали. И все же, когда он остановил свой «джип» прямо напротив ее подъезда, Перла сделала над собой усилие и натянуто улыбнулась:

— Благодарю.

— Нет, это я должен тебя поблагодарить за незабываемый вечер… И вообще, во многих отношениях ты женщина необыкновенная.

— В таком случае как насчет того, чтобы подняться в квартиру к этой необыкновенной женщине и выпить по чашечке кофе, который она необыкновенно умеет готовить?

— Перла…

Она бросила на него мимолетный взгляд и, хотя в полутьме кабины не смогла разобрать выражения его глаз, но поняла, что он сейчас откажется. Что за странный тип! Делает искренние комплименты женщине и при этом отказывается лечь с ней в постель! Вот в этот-то момент Перле и пришло на ум второе из ранее упоминавшихся предположений. Однако она все же решилась на последнюю попытку и самым жалобным голосом тихо произнесла:

— Пожалуйста, Камило, ты и представить себе не можешь, как мне сейчас одиноко…

— Знаешь, Перла, меня не так легко провести, как тебе кажется. И я понимаю, почему тебе так одиноко… Естественно, это немалое потрясение — увидеть, как яростно шеф бросается в драку, стремясь отстоять любовь своей жены. Ты женщина не только красивая, но угрожающе умная и амбициозная. И все-таки одной вещи тебе не хвастает для того, чтобы стать совершенством. И знаешь чего? Искренности.

После таких слов ей оставалось лишь холодно поблагодарить за проповедь и вылезти из машины. Черт бы побрал этого Касаса! Интересно, есть ли у него вообще любовница и какая женщина в состоянии терпеть такого зануду?

Она не понимала этого человека, и потому могла испытывать к нему нечто похожее на уважение; но зато прекрасно понимала и презирала Монкаду, видя в нем такого же беспринципного циника, как и она сама, имевшего к тому же еще и самые холуйские наклонности. Он, несомненно, относился к ней с неменьшей неприязнью, так как на следующий день не поленился специально заехать в офис, чтобы забрать у нее заявление об уходе, которое вчера потребовал Эстевес, и лично отвезти его сенатору. Но Перла не собиралась сдаваться без боя и была уверена в своих силах.

— А кто вам сказал, что я собираюсь уходить, Монкада? Если я вчера вечером была в баре с сенатором Касасом, то исключительно потому, что этого требовали интересы сенатора Эстевеса. И, вообще, пока я из кожи вон лезу, стараясь обеспечить успех политической карьеры сенатора, у вас и вам подобных головы забиты какой-то свинячьей пошлостью.

— Я так тронут вашей самоотверженностью, сеньорита Перла!

— Можете издеваться сколько угодно, но из нас двоих я для сенатора делаю гораздо больше! Впрочем, с какой стати я вообще вступила с вами в какие-то нелепые разговоры… Я сама немедленно поеду к сенатору и поговорю с ним обо всем.

Это решение пришло довольно неожиданно, но, приняв его, Перла уже больше не сомневалась. Ее не остановили никакие возражения Монкады, пытавшегося объяснить, что в данный момент ее появление в доме сенатора будет для него губительно, поскольку к нему приедут журналисты, чтобы сделать семейный портрет в домашнем интерьере, Перла не желала ничего слушать. И только войдя в дом и заметив разъяренно-растерянный взгляд Самуэля, который как раз инструктировал фотокорреспондентов, она поняла, что несколько погорячилась, но отступать было поздно.

«Только ее мне здесь еще не хватало», — подумал Эстевес, пытаясь не показывать своего раздражения. Всего полчаса назад он долго и настойчиво уговаривал жену принять участие в фотосъемке и продемонстрировать перед журналистами «счастливую семью сенатора Эстевеса». Дельфина отказывалась лицемерить, требовала развода и вообще вела себя так, словно вчерашний скандал в баре произошел вовсе не по ее вине. И только припугнув ее тем, что разрушением его имиджа она может помешать ему занять пост президента страны, чего он ей никогда в жизни не простит, Эстевесу удалось смирить непокорный дух Дельфины и заставить повиноваться. Она переоделась, привела себя в порядок и теперь скупо улыбалась нацеленным на нее фотокамерам. Эстевес сидел рядом с ней на диване, надувая щеки и пытаясь сделать значительное лицо, а Алехандра и Пача хихикали за их спинами, заранее предвкушая удовольствие увидеть на глянцевых журнальных обложках веселые рожицы.

Неожиданно появилась Перла, заявив, что у нее к сенатору срочное дело, которое не может ждать. Мысленно выругавшись, Эстевес извинился перед присутствующими и повел ее в свой кабинет.

— Как смеешь ты являться в мой дом?.. — в бешенстве закричал он, раздувая ноздри, но Перла не дала ему договорить.

— Ты просил меня написать заявление об уходе — вот оно. В офисе я уже больше не появлюсь, поскольку теперь я тебе никто — ни секретарь, ни друг, ни любовница.

— И тебе очень хочется, чтобы все об этом узнали? — подозрительно поинтересовался Эстевес. — Ты что, не знала, что у меня в доме полно журналистов?

— Не будь смешным, Самуэль, — небрежно отмахнулась Перла, — ты думаешь, я забыла, как ты покупаешь прессу, ведь я сама выписывала чеки газетчикам?

— Короче, говори, что тебе нужно, и уходи.

А что ей было нужно? Перла пришла высказаться и получить подтверждение или опровержение того, что Эстевес собирается ее бросить. Может быть, и не следовало начинать с упреков, но она не смогла удержаться:

— Пока я вчера весь вечер старалась обработать Камило Касаса, чтобы он перестал препятствовать твоим планам, ты, как мальчишка, бросался с кулаками на любовника своей жены — хорош, нечего сказать. Я помню все, чем тебе обязана, и, как мне кажется, вполне за это расплатилась — ты занимался со мной любовью когда и сколько хотел. Да, я была ничем, а ты сделал меня своей помощницей, но теперь ты сам обратился для меня в ничто… и вот именно это я и хотела тебе сказать!

К ее удивлению, Эстевес ни разу ее не прервал, хотя весь дрожал от ярости. Увидев, что она высказалась, он подошел поближе и заговорил, гипнотизируя ее цепким взглядом:

— А теперь послушай меня, мерзавка. Сама по себе ты как была, так и осталась пустым местом, а точнее сказать, зеркалом, которое может отражать лишь то, что перед ним поставят. Я не просил тебя использовать свои врожденные задатки шлюхи и заручаться поддержкой Камило Касаса…

— Выбирай выражения, Самуэль!

— Молчать! Сейчас ты вернешься к себе домой, наденешь подаренное мной французское белье, приготовишь вино и станешь дожидаться моего прихода. Я готовил тебя к блестящему будущему, а ты сама стремишься опуститься до унижающей тебя роли. Мы с тобой не влюбленные школьники, а два честолюбивых человека, до поры до времени нуждающихся друг в друге. Ты все поняла, Перла?

Она поняла, потому что, опустив глаза, смиренно спросила:

— Я могу считать это повторным наймом на работу?

— Нет, — сказал Эстевес, после чего обнял ее и страстно поцеловал в губы, — а вот теперь — да.

Создание семейного портрета сенатора Эстевеса оказалось омрачено небольшим скандалом — заметив, каким довольным он вышел из кабинета вслед за Перлой, Дельфина вспылила, что-то резко прокричала и побежала к себе.

— Остановись, мы же еще не кончили позировать!

— Фотографируйся со своей секретаршей!

Камило уже второй раз чуть было не сбил Марию Алехандру, когда ехал все по той же окруженной высокими деревьями и кустарниками дороге, направляясь к дому Медины. Но теперь она была не на велосипеде, а шла пешком, сгибаясь под тяжестью огромного саквояжа. На ней были голубые джинсы, белая блузка и красный пиджак, а потому он сумел заметить ее издалека и вовремя затормозить. Да и она увидела приближение его «джипа» и остановилась, опустив саквояж на землю.

— Почему ты с чемоданом? — вместо приветствия спросил Камило, выпрыгивая из машины и подходя к ней.

— Я уже больше не работаю в семье Медина. Ты меня подвезешь?

— Разумеется.

Мария Алехандра еще не решилась сразу же поехать к сестре, и потому Камило предложил ей свои апартаменты. Она безразлично кивнула и всю дорогу молчала, глубоко переживая столкновение с Кэти. Касас, решив, что она поссорилась с Себастьяном, ни о чем не спрашивал и тоже молчал.

И только в новой квартире Касаса, после того как они выпили по глоточку бренди, Мария Алехандра слегка оттаяла и рассказала Камило обо всем происшедшем. И тут он понял, что судьба предоставляет ему такой шанс, который ни в коем случае нельзя упускать, тем более что сама Мария Алехандра невольно спровоцировала его на признание, когда, рассказав о собственном разочаровании в любви, спросила его, любил ли он сам?

— О да, — сразу отозвался он, чувствуя необыкновенное волнение, — это было единственный раз в моей жизни, но зато благодаря ему я уже пятнадцать лет живу с надеждой, и она помогает мне преодолевать все невзгоды. И вот сегодня, когда любимая женщина пришла ко мне и заявила, что любовь — это только иллюзия, моя надежда вспыхнула с новой силой и я понял, что главное в любви — это умение терпеливо ждать своего часа, который обязательно наступит.

Мария Алехандра, пораженная его вдохновенным видом, этими сияющими, устремленными на нее глазами, не знала, что ответить, и ободренный ее молчанием Камило продолжал:

— Любовь требует самопожертвования и самозабвения, ей нельзя посвящать час или два в день, как сексу, она требует всего времени и всех мыслей, и даже всех снов и всех грез. Именно так я любил и люблю, и счастлив тем, что теперь могу сказать это открыто, в надежде на то, что меня услышат и поймут. — Говоря это, Камило приблизился к ней почти вплотную. Как долго я ждал этого момента и как часто твердил про себя, что он обязательно наступит, и тогда моя любовь к этой женщине окажется для нее необходимой и я сумею доказать ей это. Нет, любовь — это не иллюзия, иначе жизнь просто не имела бы смысла! Пусть иногда нам кажется, что все было напрасно, что любовь не дает нам того, чего мы от нее ждали, — в ней все равно нельзя разочаровываться, потому что тогда жизнь станет совсем бессмысленной. Но это не так, в такие мгновения мы просто не замечаем любви, хотя она может быть совсем рядом…

— Что же ты замолчал? — почти шепотом спросила Мария Алехандра, удивленная, испуганная и завороженная этим неожиданным признанием; и тогда он вдруг ответил неизвестными ей, но такими прекрасными стихами:

— Здесь изнемог высокий духа взлет,

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнца и светила…

Она не успела ничего сказать, как вдруг губы Камило нежно коснулись ее губ и Мария Алехандра почувствовала, что поддается пылающей страсти этого трепетного поцелуя…

Раздался звонок в дверь. Мария Алехандра очнулась и отпрянула от косяка.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, — ответил Камило, проклиная звонившего, кем бы он ни был. Извинившись перед Марией Алехандрой, он пошел открывать и, к своему изумлению, увидел на пороге Мартина. Однако Мартин, застав в квартире Камило Марию Алехандру, изумился еще больше.

— Я был неподалеку и хотел кое о чем поговорить с тобой, смущенно забормотал он, понимая, что помешал, — впрочем, я вам помешал… это дело подождет…

— Нет, нет, — сразу отозвалась Мария Алехандра, — я пойду в ванную приводить себя в порядок и оставлю вас одних, так что можете говорить спокойно.

Она удалилась, но разговора между Мартином и Камило так и не получилось. Мартин, забыв о том, ради чего пришел, тут же принялся выяснять у Касаса, что в его доме делает Мария Алехандра. Узнав обо всем происшедшем, он совсем некстати принялся говорить о ее любви к Себастьяну, заклиная разъяренного Камило «проявить благородство и не пользоваться подходящим моментом».

— К черту твоего Себастьяна! — воскликнул Касас, чувствуя большое желание выставить за дверь старого друга. — Я сам люблю эту женщину больше всего на свете и не уступлю ее этому типу, который совсем запутался в своих отношениях с женой и любовницей, а страдает Мария Алехандра.

— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал Мартин, — в конце концов, я вовсе не желаю терять из-за одной женщины сразу двух ближайших друзей. Я уже дал себе обет ни во что не вмешиваться, и уж извини, что от неожиданности поневоле его нарушил. Увидимся позже.

После его ухода Мария Алехандра вышла из ванной и попросила разрешения у Камило позвонить Даниэлю, с которым ей так и не удалось попрощаться. Касас стал невольным свидетелем ее разговора и, хотя и не слышал того, что говорили Марии Алехандре, по ее односложным ответам и изменившемуся выражению лица понял, что произошло нечто серьезное.

— Мне надо срочно ехать в больницу, — наконец сказала она, кладя трубку и начиная собираться. — С Даниэлито произошло несчастье. Ему не дали проститься со мной, заперев в своей комнате, и тогда, сразу после моего ухода, он выпрыгнул в окно со второго этажа. Сейчас его отвезли в больницу на обследование, и мне надо обязательно быть там.

— Я тебя отвезу, — кивнул Камило.

— Хорошо.

Мария Алехандра не стала ему говорить о том, что к телефону подошел Себастьян, который долго извинялся перед ней за поведение своей жены, заявив, что если бы в тот момент он был дома, «то ушла бы не Мария Алехандра, а она». Она чувствовала себя обязанной Камило и не хотела его сейчас разочаровывать.

Подъехав к детской больнице, он остановил машину напротив центрального входа и сказал Марии Алехандре, что будет ждать ее возвращения. Она сосредоточенно кивнула и поспешила выйти из машины. Камило проводил долгим взглядом ее стройную фигуру и глубоко задумался. Ждать ему пришлось довольно долго и тем более обидно было увидеть, что Мария Алехандра появилась не одна, а с Себастьяном. Судя по всему, у них был очень бурный разговор, завершившийся в итоге примирительным поцелуем. При виде этой сцены Камило изо всех сил стиснул зубы, стараясь не поддаваться внезапно возникшему искушению дать полный газ и как можно скорее уехать отсюда. Что за женщина, право! Было отчего сойти с ума. Всего два часа назад она упоенно слушала его любовные признания, позволила себя поцеловать, и… кто знает, что было бы дальше, если бы так некстати не появился Мартин. И вот она уже на его глазах целуется с его соперником и теперь идет к машине, как ни в чем не бывало садится в нее и благодарит за то, что он подождал.

А Мария Алехандра была ему действительно благодарна, поскольку в больнице ее ждали Немалые эмоциональные потрясения и ей совсем не хотелось сейчас оставаться одной. Во-первых, она вновь столкнулась с Кэти, которая на этот раз разговаривала с ней намного грубее, потребовав оставить в покое ее мужа и сына, поскольку ей здесь уже «нечего ловить». Мария Алехандра не осталась в долгу, заметив, что прекрасно понимает намерение Кэти через мнимую материнскую заботу о Даниэле вновь сойтись с Себастьяном. После таких откровений им осталось только обменяться презрительными взглядами и разойтись в разные стороны; но перед окончательным уходом Мария Алехандра все-таки зашла в палату Даниэля, чтобы проститься со своим любимцем, не зная теперь, когда увидит его снова. Мальчик плакал и говорил, что не хочет, чтобы она уходила, что если она уйдет, то и он уйдет вместе с ней; и, глядя на него, едва не расплакалась и сама Мария Алехандра. В палате Даниэля появился Себастьян и прямо в присутствии сына попросил ее руки. Раздосадованная на Себастьяна за то, что он так нечестно решил воспользоваться ситуацией, Мария Алехандра поспешно вышла из палаты и пошла по коридору к лифту.

Заметив, что Себастьян устремился за ней, она не стала дожидаться лифта и побежала по лестнице вниз, но он догнал ее в пролете между вторым и третьим этажом, и здесь у них произошло очередное объяснение. Мария Алехандра чувствовала себя униженной от всех тех сцен, что ей поочередно устраивали то Дельфина, то Кэти, и потому все признания Себастьяна, что она его единственная и самая искренняя любовь, не находили в ней должного отклика. И все же на прямой вопрос, любит ли она его, Мария Алехандра ответила утвердительно, но тут же добавила, что все равно у них ничего не выйдет. И она не устояла перед его поцелуем, хотя уже вышли на улицу, и она прекрасно ощущала на себе взгляд Камило.

Забравшись в машину, Мария Алехандра заметила мрачное выражение его лица и попросила отвезти ее в дом к сестре.

— Себастьян опять просил меня выйти за него замуж, но я отказалась, — глядя на дорогу и ни к кому не обращаясь, произнесла она, чтобы хоть немного разрядить возникшее напряжение.

— Да? — холодно переспросил Камило. — А я смотрел, как вы целовались, и думал, что ты соглашаешься. Честно говоря, я тебя не понимаю… ты заявляешь, что устала страдать, что хочешь наверстать упущенное время, что стремишься к счастью, и при этом связываешься с человеком, от которого одни Неприятности!

— Я не связалась с Себастьяном, а полюбила его как никогда еще не любила, — отозвалась Мария Алехандра, а Камило захотелось в этот момент сделать что-нибудь ужасное например, врезаться в ехавший навстречу грузовик. Любовь и ревность разрывали его сердце на части, поэтому он молчал и старался даже искоса не посматривать на Марию Алехандру, а та всю дорогу думала о чем-то своем и тоже не хотела заговаривать первой.

Неугомонная донья Дебора даже после приключения в тюрьме не отказалась от мысли найти убийцу своего старшего сына. По совету все той же Мече она обратилась за помощью к известному экстрасенсу Обатало, но вышла от него разочарованной. Мало того, что этот «чародей» содрал с нее изрядную сумму, но при этом еще и наговорил «кучу глупостей».

— Представь себе, — обратилась она к Мече, которая дожидалась ее возле дома Обатало, — этот шарлатан заявил, что я могу не искать убийцу своего сына, поскольку уже нашла эту женщину! Целый час я должна была выслушивать весь этот бред, и все по твоей милости!

— Странно, — заметила обескураженная Мече, — а меня уверяли, что он никогда не ошибается…

Теперь поиски должны были неминуемо зайти в тупик, поскольку донья Дебора не имела ни малейшего желания вновь отправляться в тюрьму и завершить тот разговор с ее начальницей, который был так некстати прерван восставшими заключенными. Впрочем, это бы уже не дало никаких результатов, поскольку сестра Эулалия, узнав о том, ради чего приходила Дебора, строго-настрого запретила начальнице открывать тайну «во избежание больших несчастий». «Какой ужас, — подумала она, — среди великого множества мужчин Мария Алехандра влюбилась именно в того, кого ей следовало всеми силами избегать! И хуже того, я сама помогала ей, советуя настойчивее бороться за свою любовь! Нет, с этим надо что-то делать!»

Эулалия, решив поговорить с Марией Алехандрой, отправилась в дом Медина. Первой, кого она встретила, была все та же донья Дебора, которой ее появление показалось прямо-таки перстом судьбы. Поведав монахине о том, почему Мария Алехандра больше не живет в их доме, она пригласила ее выпить чаю и за неспешным разговором попыталась выведать имя интересующей ее женщины. Однако Эулалия уже была начеку и, мысленно взмолившись Богу, чтобы он простил ей эту ложь, не моргнув глазом, заявила, что заключенная уже умерла.

Все шло хорошо до тех, пока в доме не появился Фернандо, решивший воспользоваться разрешением своего дяди и поработать на его компьютере за неимением своего. Любопытная монахиня не преминула поинтересоваться, «кто этот милый юноша, который так похож на Иисуса Христа?» Узнав, что он сын покойного Луиса Альфонсо, к тому же ухаживает за «племянницей» Марии Алехандры, сестра Эулалия не выдержала всех этих потрясающих совпадений и, поняв, что Алехандра и Фернандо являются по отцу братом и сестрой, упала в обморок.

Только это спасло ее от участия в новой затее доньи Деборы — отправиться вместе с ней на кладбище и показать ей могилу той женщины. Донья Дебора была женщиной настойчивой, и, когда ей приходила в голову какая-то мысль, ее уже невозможно было переубедить. Поэтому уже на следующий день она заехала за сестрой Эулалией и повезла ее на кладбище. Бедная монахиня потерянно бродила среди могильных плит, разбросанных там и здесь в густой зеленой траве, и никак не могла ни на что решиться. В конце концов, когда утомленная донья Дебора стала наседать на нее особенно решительно и дальнейшее промедление могло вызвать множество подозрений, Эулалия отважилась на очередную ложь. Подведя свою спутницу к одинокой могиле, находившейся рядом с двумя деревьями, на которой были выбиты подходящие даты рождения и смерти, она со вздохом призналась, что именно здесь лежит женщина, убившая ее сына; а затем в очередной раз мысленно воззвала к Господу Богу с покаянной мольбой простить ей этот обман, бросавший к тому же тень на никому не ведомую покойную Каридад Гусман.

Однако Господь не внял ее молитве и тут же разоблачил коварную монахиню. Не успела донья Дебора, вспомнив о главной христианской добродетели — всепрощении, томно устремить глаза к небу и, сложив перед собой ладони, помолиться за грешную душу убийцы своего сына, как откуда ни возьмись на кладбище появилась старая знакомая сестры Эулалии — мать Кармела. Заметив двух одиноко стоящих женщин, она немедленно устремилась к ним. После короткой процедуры знакомства мать Кармела выразила искреннее изумление, что у одинокой монахини — сестры Каридад, которую в самом юном возрасте неожиданно призвал к себе Господь, вдруг оказались родственники.

Сестре Эулалии ничего не оставалось делать, как только сослаться на слабую память и множество лет, истекших с той поры; однако в душу доньи Деборы уже закралось смутное подозрение, и она не замедлила поделиться им с Мече.

Вернувшись домой, донья Дебора застала в своей гостиной одну элегантную даму довольно привлекательной наружности, которая изъявила страстное желание познакомиться. Этой дамой, к приятному удивлению Деборы, оказалась мать Алехандры и жена могущественного сенатора Эстевеса. Обе сеньоры быстро нашли общий язык и за легкой беседой коротали время до тех пор, пока не появились Кэти и Себастьян. Для последнего появление в его доме Дельфины было неожиданностью гораздо менее приятной, чем для его матери, хотя именно ради встречи с ним Дельфина и явилась сюда, как только в разговоре с дочерью случайно узнала о том, что ее «жених» — родной племянник Себастьяна. Знала бы Алехандра, почему ее мать вдруг так резко изменила свое мнение об «этом бесцеремонном щенке»!

Дельфина решила идти до конца и своим обаянием покорить всех в этом доме. Когда Дебора представила их друг другу, они с Кэти остались одни — Себастьян пошел к себе переодеваться, а донье Деборе было необходимо поговорить с Гертрудис по ее просьбе. Дельфина и Кэти сразу же почувствовали симпатию друг к другу, которая со стороны Кэти только усилилась, после того как Дельфина посоветовала ей не упускать такого чудесного мужа, как Себастьян, и, со своей стороны, пообещала всяческое содействие. Ее лицемерие было, наконец, вознаграждено. Когда Себастьян спустился вниз, именно Кэти попросила его осмотреть Дельфину, у которой якобы еще не зажил шов после операции. Себастьян чувствовал за всем этим несомненное притворство, но не мог отказать. Тогда Кэти пошла наверх за канадским болеутоляющим, а Дельфина с Себастьяном остались в гостиной одни.

— Ну и чего ты хочешь добиться этим фарсом? — хмуро поинтересовался он, облокачиваясь на камин и стараясь держаться от нее подальше.

— Того же, чего и всегда.

— Ты добьешься только того, что я тебя возненавижу.

— Лучше твоя ненависть, чем равнодушие.

— Тебе прекрасно известно, кого я люблю, и тем не менее ты не оставляешь меня в покое…

Дельфина незаметно подкралась к нему и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза откровенно-бесстыдным взором:

— Для меня это уже не имеет значения. Я не требую от тебя верности и лишь хочу, чтобы ты раздевал меня, как и раньше, ласкал, как и раньше…

— Только и всего? — усмехнулся Себастьян. — Сеньоре хочется немного секса? А ты что — газетных объявлений не читаешь? Найдется немало крепких ребят, которые полностью удовлетворят все твои желания всего за несколько тысяч песо.

Дельфина дала ему пощечину и удалилась, хотя то, что он ей сказал напоследок, надолго сохранилось в ее памяти.

— А ведь ты развратная женщина, Дельфина, — произнес Себастьян, распахивая перед ней дверь наружу, — и я даже не представлял, насколько ты развратна!

— О да, — ответила она ему с кривой улыбкой, — и у тебя еще будет возможность в этом убедиться!

И все же, мысленно подводя итог своего первого визита в дом Медина, Дельфина была весьма довольна собой — теперь у нее есть надежный плацдарм в виде дружбы доньи Деборы и Кэти, поэтому она может появляться там вновь и вновь, независимо от желаний самого Себастьяна. Постепенно он привыкнет к ее неизбежному присутствию, перестанет смотреть на нее как на врага и тогда… «Но хватит мечтать, — резко оборвала она себя, до этого еще далеко, к тому же неизвестно, что там еще выкинет моя драгоценная сестрица».

А Мария Алехандра сидела на том самом диване в гостиной, где совсем недавно позировало корреспондентам все семейство Эстевесов, нервно покачивала ногой и со всевозрастающим раздражением ждала появления Дельфины. Алехандра уже поделилась с ней радостью, вызванной внезапно изменившимся отношением ее матери к Фернандо, теперь она горела желанием устроить грандиозный скандал этой лицемерной развратнице.

Именно так она и назвала сестру, когда та наконец появилась в дверях, сдержанно улыбаясь.

— Значит, ты прикрываешься любовью моей дочери и Фернандо, чтобы видеться со своим любовником?

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — мгновенно отреагировала Дельфина и хищно оскалила свои мелкие зубки: — Ты что, ревнуешь, сестренка?

— А ты уже потеряла всякий стыд, если опустилась до такого поведения.

— Причем тут стыд? Ты, видимо, забыла, что, кроме нас с тобой, права на Себастьяна оспаривает его законная жена Кэти, и что же тут удивительного, что я сражаюсь за его любовь всеми доступными мне средствами?

— Но это же безнравственно!

Только не такими доводами можно было пронять Дельфину, и она мысленно усмехнулась наивности своей сестры.

— А ты, дорогуша, после стольких лет в тюрьме продолжаешь считать себя образцом нравственности? Может, и мне надо кого-нибудь убить, чтобы подняться до твоего уровня?

Мария Алехандра вдруг поняла, что своим поведением Дельфина напоминает ей Самуэля с которым, незадолго до этого она имела не менее бурный разговор; и, поймав себя на этой мысли, Мария Алехандра с отвращением отвернулась.

А разговор с Эстевесом был на довольно необычную тему, да и начался он столь же необычно. Самуэль сам поднялся в ее комнату и предложил пообедать вместе, заявив, что ему надо кое о чем ей рассказать. В столовой он был так любезен, что даже отпустил Бениту и сам накрыл на стол; то ли в шутку, то ли всерьез уверяя немало озадаченную таким поведением Марию Алехандру, что в своем предыдущем воплощении, он наверное, был метрдотелем. «Если Самуэль так обходителен, значит, ему что-то от меня надо, — подумала она. — Ну что ж, будем держать ушки на макушке».

— Так в чем дело? — поинтересовалась она, когда они оба принялись за еду. — Хватит ходить вокруг да около.

— Мне нравится, что ты такая решительная, — усмехнулся Эстевес, разрезая жаркое, — а дело в том, что твой отец, царствие ему небесное, оставил после смерти большие долги, за которые я расплатился своими собственными деньгами.

— Да, и в качестве залога передал тебе бумаги на пользование нашими землями, — перебила его Мария Алехандра, — все это я уже знаю.

— Прекрасно. Теперь мне надо, чтобы ты поставила свою подпись в качестве наследницы, что не возражаешь против того, чтобы эти земли отошли в мою собственность. А за это я…

— А за это ты дашь мне денег на губную помаду и пакетик леденцов, — усмехнулась Мария Алехандра.

Неприятно пораженный ее язвительным тоном, Эстевес оторвался от своей тарелки и внимательно взглянул на нее.

— Что это значит и чем вызвана эта ирония?

— Но ведь моя мать отказалась подписать эти бумаги?

— Твоя мать была признана сумасшедшей, и ее подпись все равно бы признали недействительной.

— Но зато я не сумасшедшая, Самуэль, — проговорила Мария Алехандра, поднимаясь из-за стола, — и я столько лет провела в тюрьме, что теперь даже толком не знаю, о чем идет речь. Мне нужно время, чтобы самой во всем разобраться.

— Но у меня нет времени! — вспылил Эстевес, начиная раздражаться. — Эти земли были переданы мной одной компании, которая собирается продать их правительству для строительства водохранилища. Дело очень срочное, затрагивающее государственные интересы.

— Ничего, — уже стоя в дверях, ответила Мария Алехандра, — государство немного подождет. Желаю приятного аппетита.

— Минуту! — Самуэль тоже встал. — А могу я узнать, с кем ты собираешься советоваться?

Мария Алехандра не видела причины этого скрывать, и потому ответила:

— Со своим другом детства Камило Касасом.

Эстевес, словно пораженный молнией, застыл на месте, а Мария Алехандра отправилась в гостиную и стала собираться. Перед тем как ехать к Касасу, ей хотелось увидеть Дельфину, чтобы высказать ей все, что она о ней думает; и лишь после состоявшегося разговора с сестрой, который закончился явно не в пользу самой Марии Алехандры, она взяла такси и поехала в офис Камило.

А у того были свои неприятности, над которыми он и размышлял, бегло проглядывая бумаги. После разговора со следователем Могольоном, высказавшим предположение, что сенатор Касас мог убить свою секретаршу, находясь в состоянии умопомрачения, о котором сам потом не мог вспомнить, Мартин решил всерьез заняться провалами памяти своего друга и предложил ему пройти предварительное обследование. Оно показало наличие в мозгу Касаса небольшой опухоли, способной прогрессировать и привести к самым опасным последствиям. Однако, к большому сожалению Мартина, Камило отказался ложиться на операцию, сославшись на неотложные дела. Одним из таких дел он как раз и был занят, когда в его кабинет вошла Мария Алехандра.

— С тобой можно посоветоваться насчет земель моих родителей? — коротко поздоровавшись, сразу спросила она.

— Да, да, конечно, — немного растерявшись от Такого удивительного совпадения, отвечал Касас, у него на столе лежали бумаги, связанные именно с этим делом.

— Эстевес заставляет меня подписать какие-то документы, и мне необходимо узнать, зачем ему это нужно…

— Ну, это очень легко объяснить. Закладные, подтверждающие долги твоего отца, оказались все до одной фальшивыми. Так что тебе ни в коем случае не следует ничего подписывать, поскольку вы с сестрой являетесь обладателями крупного состояния.

Все это звучало настолько невероятно, что Мария Алехандра не сразу в это поверила.

— Откуда ты об этом узнал? — привстав со стула, недоверчиво поинтересовалась она.

— Ну, являясь членом сената, многое можно узнать. Это только журналисты пишут, что мы используем наши связи в целях личного обогащения. Кстати, я надеюсь, ты не собираешься строить на этих землях водохранилище? И, вообще, нам пора приниматься за дело и подать на Эстевеса в суд.

При слове «суд» Мария Алехандра сразу встрепенулась и подумала о своей дочери.

— Но, Камило, — не очень уверенно произнесла она, — Алехандра слишком любит своего отца, и мне бы не хотелось причинять ей подобных страданий.

— А мы сделаем так, что об этом будут знать только три человека: ты, я и Самуэль, — не очень уверенно пообещал ей Касас, с трудом представляя себе, как это можно сделать. Заметив, что Мария Алехандра уже собирается уходить, он немного помялся, встал из-за стола и, обойдя его вокруг, присел на самый угол. Она пристально следила за его передвижениями, думая, что он вновь хочет начать разговор о своей любви. Однако первая же его фраза немало ее удивила.

— Ты не могла бы рассказать мне о том, что произошло в ту ночь. Ты понимаешь, что я имею в виду ночь, когда ты оказалась в тюрьме?

Мария Алехандра кивнула:

— Но зачем тебе это нужно? Я столько раз пыталась все забыть, а ты хочешь заставить меня вспоминать снова. Зачем?

Камило сложно было ей объяснить, поскольку для этого потребовалось бы рассказать о своих провалах памяти, ночных кошмарах и долгих, мучительных попытках вспомнить то, что он сам видел в ту ночь, но о чем не сохранил никаких ясных воспоминаний. Однако Мария Алехандра, увидев судорожную гримасу боли, исказившую его красивое лицо, и сама не стала настаивать, поверив, что он спрашивает не из праздного любопытства. Сложив руки на коленях и опустив глаза, она тихим голосом принялась рассказывать, все больше погружаясь в картины своей загубленной юности.

И перед ней вставала та самая четырнадцатилетняя девочка, которой она была тогда; девочка с грустными глазами и большим плюшевым медведем в руках — последним подарком своего покойного отца. В тот вечер Мария Алехандра вместе со своей подругой детства Тересой отправилась на небольшую ферму, принадлежавшую ее отцу, где и решила заночевать. Отослав недоумевающую Тересу во флигель для слуг, она легла спать одна в том самом доме, точнее, небольшой хижине, где так часто жила вместе со своим отцом — ей хотелось вволю выплакаться и чтобы при этом никто не видел ее слез. Она полюбила одиночество сразу после его смерти, потому что именно в одиночестве ее посещали лучшие детские воспоминания.

Устав от рыданий, она крепко заснула, прижимая к груди своего игрушечного медведя, и не заметила, как в хижине неожиданно появилось несколько мужчин. Один из них набросился на нее и стал яростно задирать платье, а когда испуганная девочка принялась кричать, попытался заткнуть ей рот. Впрочем, в ту ночь был такой сильный ветер, что ее крики все равно не были услышаны слугами, спавшими в соседнем доме. От боли и нервного потрясения она на несколько минут потеряла сознание, а когда очнулась, то увидела, что ее насильник, застегивая брюки, стоит прямо над ней. Случайно нащупав выпавший у него из кармана пистолет, она схватила его обеими руками, зажмурила глаза и выстрелила…

— Все, все, хватит, — перебил Камило, с жалостью смотря на ее побледневшее лицо, — я не должен был заставлять тебя вспоминать, но ты понимаешь… — он замялся, не находя нужных слов, — я и сам что-то видел, и все стараюсь вспомнить, что именно… стараюсь понять, чем это может быть…

Когда Мария Алехандра ушла, Камило все продолжал в раздумье расхаживать по своему кабинету, едва не натыкаясь на кадку с небольшой пальмой, стоявшую рядом с полкой для книг. То, что рассказала Мария Алехандра, не слишком ему помогло, значит, надо искать каких-то иных свидетелей или… тут ему пришла в голову одна мысль. Он быстро подошел к телефону, набрал номер библиотеки сената и заказал подшивку газет пятнадцатилетней давности.

ГЛАВА 10

Гертрудис была настроена весьма решительно. Только что ей позвонила незнакомая девушка и заявила, что сестра Лорена тяжело больна и у них нет денег, чтобы отправить ее в больницу. Если бы не пропажа драгоценностей, Гертрудис пожелала бы своей тяжело больной сестре только одного — поскорее сдохнуть; но в данном случае она вынуждена была записать адрес и, пообещав приехать, начала собираться. Перед тем как выйти из дома, она, уже одетая, зашла к Деборе и попросила выдать ей аванс. Однако та, узнав, для какой цели ее служанке требуются деньга, наотрез отказалась что-нибудь дать, мотивируя это тем, что ни в коем случае нельзя поддаваться шантажу.

Впрочем, Мача чувствовала себя настолько плохо, что ей было совсем не до шантажа. Укрытая до самого подбородка одеялом, она все равно дрожала от озноба, не в силах совладать с неожиданно свалившимся приступом лихорадки. Тереса растерянно прохаживалась по их небольшой комнатушке, не зная, чем еще можно помочь своей подруге. Их знакомство произошло довольно неожиданно. По рекомендации одной из своих приятельниц Мача пришла устраиваться барменшей в подпольный публичный дом и там впервые увидела эту стройную, красивую девушку с длинными белокурыми волосами. Она была так непохожа на обычных проституток, на ее милом лице была написана такая испуганность и беззащитность, что Мача не выдержала и вступилась за эту девушку, когда к ней стал особенно агрессивно приставать один подвыпивший посетитель. Ей удалось отделать этого пьяного бездельника, от чего хозяйка борделя пришла в восторг и немедленно предложила ей мужскую должность вышибалы.

Тереса, как оказалось, работала официанткой и попала туда совсем недавно. Она горячо благодарила Мачу за заступничество, и та, почувствовав себя растроганной, предложила девушке свое покровительство. Тереса радостно согласилась и в ответ предложила Маче пожить пока у нее — в маленькой, но очень уютной квартирке, которая находилась под самой крышей и за аренду которой ей приходилось отдавать едва ли не половину своей зарплаты.

— Давай я немного приведу тебя в порядок, — сказала она Маче, подходя к ней с массажной щеткой в руках, — а то скоро приедет твоя сестра.

— Напрасно ты ей позвонила, — прохрипела Мача, с трудом приподнимаясь на локтях.

— Почему? — удивилась Тереса, присаживаясь на кровать радом с ней и начиная расчесывать густые, спутанные волосы Мачи. — Она очень разволновалась, когда услышала, что ты больна. Не понимаю, чего ты боишься?

— Ох, Тересита, — только и вздохнула та, с благодарностью смотря на свою подругу, — не хотела я тебе говорить, но теперь, видимо, придется. Я сбежала из тюрьмы.

Тереса вздрогнула и инстинктивно отстранилась, смотря на Мачу широко раскрытыми и по-детски испуганными глазами.

— Но как ты там оказалась?

— Можно сказать, случайно, мне просто не повезло. И ты не бойся — я не преступница, я лишь защищалась от мужчины, который хотел меня изнасиловать. Знаешь, Тересита, моя мать была шлюхой и каждый день приводила домой мужчин. Сначала я ничего не понимала, но когда подросла, ее кавалеры стали обращать на меня внимание и даже распускать руки… И что хуже всего — моей матери совсем не было до этого дела, она считала вполне естественным, что дочь пойдет по ее стопам. За это я не могу ее простить до сих пор! В конце концов какой-то тип твердо решил меня изнасиловать. Но я защищалась, как дикий зверь, и чуть было его не прикончила. И тогда этот подонок — можешь себе представить! — чтобы отомстить мне, заявил, что я сама на него напала! Он был богатым человеком, вот почему в тюрьму посадили не его, а меня.

— Да, — подавленно вздохнула Тереса, — теперь я понимаю, за что ты так ненавидишь мужчин.

— И не только мужчин! В тюрьме я сидела вместе с одной девицей, которая убила своего насильника. Благодаря каким-то связям ее выпустили на волю, а меня оставили гнить дальше! Это меня так возмутило, что я сказала самой себе: «Хватит, Мача, если ты будешь сидеть здесь и дальше и надеяться на справедливость, то тебя вынесут отсюда в гробу!» После этого мне удалось устроить массовые беспорядки, в результате чего я смогла вырваться на волю. Ну вот, теперь ты все обо мне знаешь.

Мача с тревогой посмотрела на задумавшуюся девушку. Неужели она выгонит ее из своей квартиры или выдаст полиции? Но, как оказалось, Тереса думала совсем о другом.

— Знаешь, Мача, с одной моей подругой детства произошла очень похожая история, — наконец, произнесла она, — когда-нибудь я тебе обязательно о ней расскажу.

Мача кивнула и, слабо улыбнувшись, откинулась на подушку. В этот момент в дверь позвонили. Тереса пошла открывать. В квартирку не вошла, а ворвалась Гертрудис.

— Где они? — возопила она, подбегая к постели Мачи и с отвращением смотря на улыбающуюся сестру. — Говори где — и немедленно, а не то я вызову полицию. В таком виде ты далеко не улетишь, голубка.

Мача молчала, но Тереса, удивленно смотревшая на Гертрудис, сказала:

— Пожалуйста, потише, сеньора! Разве вы не видите, что ваша сестра серьезно больна?

— А по мне так хоть бы вообще сдохла. Кого интересует жизнь этой помойной крысы? Где украденные драгоценности, Лорена?

И тогда Мача, злорадно улыбаясь, дрожащей рукой достала из-под подушки какой-то сверток и кинула его на пол, прямо под ноги Гертрудис.

— На, подавись.

Та охнула и упала на колени, поспешно собирая раскатившиеся кольца и ожерелья.

— Надеюсь, что здесь ничего не пропало, — бормотала она сквозь зубы, — а еще я надеюсь, что вижу тебя последний раз.

— Пошла вон, паскуда, — холодно сказала Мача, презрительно щуря блестящие глаза и облизывая пересохшие губы. Гертрудис вспыхнула, выпрямилась и хотела что-то ответить, но тут в их разговор вмешалась Тереса.

— Вы слышали, что вам сказали? Вон отсюда!

И, к изумлению и Мачи, и Гертрудис, вдруг схватила последнюю за шкирку и силой вытащила на лестничную площадку, с шумом захлопнув за ней дверь.

— Молодец, девочка, ты делаешь успехи, — только и произнесла Мача, нежно смотря на свою раскрасневшуюся подругу. — Ей-Богу, неплохо для начала!

— Я больше не потерплю, чтобы нас кто-нибудь унижал! — гордо ответила расхрабрившаяся Тереса.

А Перла продолжала плести интриги вокруг Камило Касаса. Анна Мария успешно справилась со своим первым заданием — она проникла в личный архив сенатора Касаса и сняла фотокопии некоторых документов. Случилось так, что, пока она возилась с этими бумагами, в комнату вошел сам Камило. Однако Анне Марии не составило большого труда убедить своего шефа в том, что она залезла в его архив исключительно из желания помочь ему разобраться с делами. Камило поверил и даже заявил, что полностью ей доверяет. Да и какой бы мужчина отказал в доверии такой очаровательной девушке с оливковым цветом лица и милыми, застенчивыми глазками!

Тем не менее сама Анна Мария испытывала большое беспокойство и ей все меньше нравилось то, что она вынуждена была делать, подчиняясь бесцеремонному давлению Перлы. Первые угрызения совести начались у нее еще тогда, когда, потрясенная известием о несчастье с Флоральбой, она приехала в больницу и, по просьбе этой немолодой и одинокой женщины, отправилась к ней домой кормить ее кота. В квартире Флоральбы самыми драгоценными были воспоминания, запечатленные в многочисленных фотографиях и сувенирных безделушках, да еще огромный, пушистый и очень ласковый кот, приветливо встретивший Анну Марию радостным мурлыканьем. Она сразу почувствовала симпатию к этой очень одинокой и не слишком-то счастливой женщине; да и сенатор Касас, улыбнувшийся своей простодушной мальчишеской улыбкой и попросивший называть его просто Камило, очень понравился ей и как шеф, и как мужчина. Они оба производили впечатление искренних и порядочных людей, в то время как зловещая улыбка Перлы всегда была пропитана тонким ядом!

Однако Анна Мария любила своего отца и всячески стремилась помочь ему поскорее выбраться из тюрьмы, а именно Перла обещала ей это. Поэтому, придя на назначенную встречу в кафе, Анна Мария безропотно отдала ей все добытые фотокопии, и довольная Перла тут же отправилась с ними к сенатору Эстевесу.

Тот пребывал в самом благодушном настроении, поскольку незадолго до ее приезда наконец-то впервые после долгого перерыва добился благосклонности собственной жены. Причем все это произошло случайно, благодаря тому, что он зашел в комнату Дельфины как раз в тот момент, когда она переодевалась. Увидев входящего мужа, она судорожно запахнула пеньюар.

— Что такое? Что это ты от меня закрываешься?

— Ничего, — как-то смущенно отозвалась Дельфина, пряча глаза от его пытливого взора, — просто так…

Эстевес прошелся по ее спальне и вдруг заметил ажурный бюстгальтер ярко-красного цвета. Он всегда питал слабость к элегантному женскому белью, а потому не преминул взять его в руки и внимательно рассмотреть.

— Я раньше не видел у тебя такого белья… — заметил он, держа в руках бюстгальтер и подходя к Дельфине, которая почувствовала себя так неловко при его приближении, что даже поежилась. — Какой интересный цвет… а что, трусы тоже красные?

Она кивнула, а затем добавила:

— Пожалуйста, оставь в покое мои вещи.

— Интересно… — протянул Эстевес, и Дельфина внутренне вся сжалась, ожидая внезапного нападения, — если женщина покупает белье такого вызывающего цвета, значит, она хочет раздразнить мужчину, как быка, а следовательно, ей самой хочется чего-то запретного.

Он положил руки ей на плечи и ловким движением сдернул пеньюар. Она оказалась перед ним в одной юбке и обычном белом бюстгальтере.

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Дельфина, чувствуя, как его пальцы начинают расстегивать молнию на ее юбке.

— Хватит валять дурака! Ты — моя жена, и прямо сейчас будешь исполнять свои супружеские обязанности.

— Я не хочу…

— Нет, ты хочешь… если мне этого хочется!

Все прошло даже лучше, чем он думал. При всем нежелании Дельфины выказывать ему свои чувства, она разделяла его страсть и в этом невозможно было ошибиться. Эстевес был очень доволен собой, поскольку по-настоящему любил свою жену и даже не хотел пытаться соблазнить Марию Алехандру, с тем чтобы добиться ее подписи. Именно такой несколько странный совет дал ему Монкада, который, в свою очередь, не ставя об этом в известность шефа, поручил своей любовнице Бените всячески способствовать сближению Марии Алехандры и Эстевеса. Та же Бенита поведала ему о намерении Дельфины развестись с мужем и уйти к Себастьяну, чего сам Монкада никак не хотел допускать, чтобы не потерять свою госпожу. Самое интересное, что такое же поручение, хотя и руководствуясь прямо противоположными соображениями, дала ей и Дельфина. Что может быть лучше — обменять старого и нелюбимого мужа на такого молодого красавца, как Себастьян!

Тем не менее она вынуждена была уступить его неожиданному натиску, а потому визит Перлы пришелся на период хорошего настроения сенатора, и он не слишком расстроился, поняв, что с помощью доставленных ею бумаг можно лишь поставить Касаса в неловкое положение, не более.

— Иногда меня просто удивляет твоя наивность, — заявил он раздосадованной Перле, — хотя такой ты мне нравишься еще больше. В глубине души ты все еще остаешься чрезвычайно тщеславной девчонкой, которая слишком молода, чтобы играть в политику.

— Ты меня оскорбляешь, — попыталась сделать обиженный вид Перла.

— А ты — меня. Терпеть не могу, когда за моей спиной устраивают ненужную возню. И все же я теперь понял, на что ты способна ради меня, и благодарен тебе за это. Однако впредь тебе стоит посоветоваться со мной, прежде чем что-то предпринимать.

— Я так и сделаю, даю слово.

— Вот и хорошо. А вообще говоря, твое знакомство с Касасом может принести нам немалую пользу. Необходимо выяснить, с какой стати он вздумал интересоваться землями Марии Алехандры Фонсека и каковы его планы в отношении нее самой. Сенатор Касас может споткнуться там, где мы меньше всего ожидаем.

Незадолго до прихода гостей Себастьян пригласил Кэти выпить шампанского и поговорить. Обрадованная таким приглашением, она сразу же согласилась, думая, что речь пойдет об их примирении. Она сама наполнила бокалы и провозгласила тост за новое начало совместной жизни. Однако Себастьян даже не притронулся к своему бокалу.

— Никакого нового начала не будет, — холодно сказал он, — я предпочел бы жить со змеей, хотя, в общем-то, вы не слишком отличаетесь друг от друга.

— В таком случае зачем же ты затеял весь этот фарс с шампанским? — недовольным тоном спросила она.

— Хотел подсластить пилюлю, которую тебе сейчас придется проглотить. Видишь вот эти бумаги? — Себастьян издали показал их Кэти и, так и не дождавшись ответа, продолжил: — Из чистого любопытства и зная, на что ты способна, я послал запрос в Канаду и час назад получил по факсу эти документы. Оказывается, ты наделала там долгов и тебя разыскивают. Я так и думал, что ты не изменилась. Ночные казино, дорогие круизы, шикарная одежда — ты осталась все такой же прожигательницей жизни, моя милая.

— Да, у меня есть долги, — согласилась Кэти, обретая прежнее хладнокровие, — но вернулась я вовсе не из-за них, а потому что соскучилась по тебе и Даниэлю.

— Зато мы совсем без тебя не скучали, — криво усмехнулся Себастьян, — нам таких трудов стоило наладить свою жизнь, а ты приехала, чтобы разом все разрушить. Пусть наше спокойствие обойдется нам в кругленькую сумму, но я ее заплачу. Ты получишь от меня денег на оплату своих долгов, как только дашь мне развод. В церкви мы с тобой не венчались, так что это не составит особых затруднений.

Кэти почувствовала, как начинает беситься:

— Ты хочешь откупиться от меня и жениться на Марии Алехандре? Да ни за какие деньги я не дам тебе развода! Иди лучше, встречай гостей.

Себастьян молча вышел, подумав про себя, что рано или поздно, отчаявшись достать денег, она вынуждена будет согласиться, вот тогда они и вернутся к этому разговору. Первыми явились Фернандо и Рикардо, который, как большой любитель дармовой выпивки, не мог не увязаться за своим другом. Себастьяну очень не хотелось встречаться с Дельфиной, и потому, пока они втроем прогуливались по краю бассейна, он сказал своему племяннику, что должен будет скоро уехать. Но тот пришел в такое отчаяние и стал так горячо умолять Себастьяна не оставлять его один на один с будущей тещей, что тот поневоле согласился.

Вскоре на участке показалась Дельфина в сопровождении Алехандры и Пачи. Последнюю было сегодня просто не узнать: благодаря мази Себастьяна прыщи благополучно прошли; она накрасилась, сменила прическу и надела яркое, модное платье. Поскольку очки никак не вписывались в ее новый облик, она оставила их дома, заранее предвкушая, какое впечатление она сумеет произвести на своего любимого Себастьяна. И стоило Алехандре на минутку отлучиться, чтобы поздороваться с Фернандо, как Пача, заслышав голос Медины, забыв обо всем, устремилась ему навстречу.

Разумеется, она тут же бултыхнулась в бассейн, который оказался у нее на дороге и который она не сумела вовремя разглядеть из-за отсутствия очков.

— Она не умеет плавать! — испуганно вскрикнула Алехандра, поворачиваясь на всплеск воды, и тогда Себастьян немедленно нырнул в бассейн и подхватил Пачу на руки.

— О, благодарю! — нежно пролепетала она, склоняя свою мокрую голову ему на грудь и чувствуя себя на седьмом небе от счастья. — Я так и знала, что ты меня спасешь.

Несколько удивленный Себастьян отнес ее в дом, и, пока Рикардо прогуливался вдоль бассейна, размышляя о том, скоро ли подадут выпивку, Алехандра и Фернандо целовались в кустах, причем в перерывах между поцелуями он рассказывал ей о том, что устроился певцом в один недорогой кабак; Дельфина и Кэти оживленно разговорились, сидя под тентом неподалеку от дома. Кэти жаловалась сразу на обоих влюбленных — Себастьяна и Марию Алехандру. На мужа, естественно, за то, что он требует развода, обещая оплатить долги; а на Марию Алехандру за то, что она ведет себя как хищница, откровенно заявляя о своем желании выйти за него замуж. И тут Дельфина буквально осчастливила свою новую подругу, заявив, что одолжит денег, так что развод ей не понадобится.

— Сколько тебе надо? — поинтересовалась она.

— Ах, Дельфина, мне так не хочется злоупотреблять твоим доверием и твоей дружбой, — пропела Кэти, так что Дельфина несколько насторожилась. — Хотя, говоря между нами, мне кажется, что ты это делаешь не столько ради меня, сколько для того, чтобы помешать планам твоей сестры.

Подобное взаимопонимание, когда невозможно скрыть ни одной, даже самой потаенной мысли, не слишком-то нравилось Дельфине, однако отступать уже было поздно.

— Так сколько тебе все-таки надо? — вновь спросила она.

— Где-то около шестидесяти тысяч долларов, — притворно вздохнув и опустив глаза, что должно было означать ее крайнюю сконфуженность, произнесла Кэти. Дельфина уже чувствовала по ее ужимкам, что сумма будет велика, но теперь даже растерялась.

— Я не уверена, что на моем счету имеется столько денег… — нерешительно произнесла она, — видимо, мне придется поговорить с мужем…

— Ах, да зачем так беспокоиться, — усмехнулась Кэти, и в ее глазах вспыхнул огонек, — можем сделать еще проще. Ты одолжишь мне столько, сколько сможешь, а мы отправимся с этими деньгами в ближайшее казино, и уж там я постараюсь приумножить эту сумму. Ну что, идет?

«Так вот откуда у нее такие долги, — подумала Дельфина, чокаясь с Кэти и улыбаясь, — мы обе с ней одержимы страстью, только у меня это Себастьян, а у нее — рулетка».

Мария Алехандра ехала на свидание к Себастьяну, которое он назначил ей по телефону, позвонив прямо в дом Эстевесов, размышляя над тем, что говорила ей сестра Эулалия во время их последней встречи. Она не знала причин, побудивших монахиню к этому, и весьма болезненно отреагировала на заявление Эулалии, что Себастьян ей не пара, поскольку она постоянно будет причинять ему вред своим прошлым. Та явно что-то скрывала, не договаривая до конца, и это беспокоило Марию Алехандру больше всего. А Эулалии действительно было что скрывать, и она просто представить себе не могла, как сумеет сказать своей духовной дочери, что Фернандо и Алехандра — брат и сестра по отцу. Вторая новость, которую ей сообщила начальница тюрьмы, тоже была не из приятных — вскоре Марии Алехандре наконец-то предстояло предстать перед судом, и этот процесс обещал перерасти в большой скандал, поскольку в ее деле было слишком много неясного и фальсифицированного.

А Себастьян всерьез размышлял над дружеским советом Мартина — поскорее развестись с Кэти, жениться на Марии Алехандре и уехать подальше от Дельфины. Он надеялся, что сегодня состоится решительное объяснение и Мария Алехандра даст согласие стать его женой. Для такого свидания он и место выбрал самое романтичное — выкупив все места одного вагончика канатной дороги в Монсеррате.

Когда на площадке появилась Мария Алехандра, он на мгновение даже зажмурился от восторга — так хороша она была сегодня — элегантная, бледная, взволнованная. Они молча поцеловались, зашли в вагон, и это чудесное путешествие началось — они были совсем одни на высоте два километра, а под ними медленно проплывал густой темно-зеленый лес, взбегавший на вершину горы.

— Ты подумала о моем предложении? — с трудом произнес Себастьян, волнуясь, как мальчишка.

— Я просто не могла думать ни о чем ином.

Задать следующий вопрос было еще труднее, и Себастьян немного помолчал, прежде чем решился на это.

— И что… что ты решила?

Настоящая женщина, даже признаваясь в любви и соглашаясь на то, чего желает не менее страстно, чем ее избранник, обязательно сделает эту небольшую паузу, которую сделала сейчас Мария Алехандра, чувствуя устремленные на нее тревожные глаза Себастьяна. Сначала она посмотрела вниз, на проплывавшие под ними деревья, затем прищурилась от солнечных лучей, скользнувших по переднему стеклу вагончика, и лишь затем перевела ласковый взгляд на Себастьяна и, улыбаясь, сказала:

— Я решила всегда быть рядом с тобой и бороться за наше счастье, несмотря ни на какие преграды.

Себастьян радостно вздохнул и, не выдержав, наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Нам не придется затратить слишком много усилий. Мой развод — это лишь дело времени. Кэти обязательно понадобятся деньги, и тогда она вынуждена будет согласиться. Я так рад, Мария Алехандра, так рад! И ты себе не представляешь, как будет рад Даниэль! Скоро он первый раз пойдет в школу, и тогда мы вместе приедем за ним после занятий, отправимся есть его любимое мороженое и все ему расскажем.

— А ты уверен, что у нас с тобой все получится?

— Ты имеешь в виду?..

Да, она имела в виду именно те гарантии, которые любая женщина хочет получить от влюбленного в нее мужчины, прежде чем решиться вступить с ним в самые серьезные отношения. Это должны быть гарантии того, что он ее не бросит, не разлюбит, не обманет после того, как добьется желаемого и пройдет первый угар страстей. И хотя гарантировать это невозможно, но веками и тысячелетиями женщины требуют, а мужчины дают такие гарантии, ссылаясь на то, что вечная любовь возможна и это не только красивая выдумка поэтов.

И когда они вышли из вагончика на вершине горы и, взявшись за руки, подошли к самому краю смотровой площадки, чтобы полюбоваться живописной панорамой раскинувшейся внизу Боготы, Себастьян поклялся ей в том, что она хотела от него услышать: она единственная его настоящая любовь и дороже ему всего на свете. И еще он обрадовался тому, что пригласил Марию Алехандру для этого объяснения на такую заоблачную высоту, поскольку силу и влиятельность человеческим словам придают или чувства, с которыми их произносят, или обстановка, в которой они произносятся. В данном случае было и то, и другое, и Мария Алехандра поверила своему счастью и сама прижалась к Себастьяну, глядя на крошечные разноцветные домики, раскинувшегося внизу города. Среди них выделялась белая громада Капитолия, неподалеку от нее можно было рассмотреть памятник Симону Боливару. По улицам бегали автомобили, казавшиеся с такой высоты игрушечными, и бродили люди, наверное, в поисках счастья. Когда двое влюбленных находятся рядом, жизнь не может не быть прекрасной и удивительной…

Среди принесенных Гертрудис драгоценностей почему-то не оказалось обручального кольца, и в то время как растерянная служанка, мысленно проклиная свою непутевую сестрицу, наверняка уже пропившую это кольцо, лепетала какие-то жалкие оправдания, донья Дебора строго потребовала от нее найти и привести к ней Мачу. Ей, видимо, захотелось почувствовать себя благодетельницей, наставившей на путь истинный хотя бы одну «заблудшую» душу, а несчастная Гертрудис в поисках Мачи угодила в самый настоящий бордель. Более того, она оказалась там как раз в тот момент, когда хозяйка борделя донья Альсира проводила очередной инструктаж, раздавая девушкам презервативы и требуя, чтобы они непременно ими пользовались, независимо от желания клиентов.

К удивлению Гертрудис, их новая встреча с Мачей прошла намного миролюбивее и — что уж самое удивительное — ее сестрица согласилась прийти и поговорить с доньей Деборой по поводу пропавшего кольца. И даже представ перед доньей Деборой, Мача не дерзила, вела себя скромно и в итоге сумела пробудить в ней такое сочувствие, что растроганная сеньора изъявила желание взять ее на работу в качестве помощницы Гертрудис. Трудно сказать, чем руководствовалась Мача, но она согласилась и на это предложение, «чтобы отработать стоимость пропавшего кольца».

Однако в тот момент, когда она уже стала прощаться с растроганной от собственных благодеяний доньей Деборой, в доме неожиданно появились веселые и оживленные Себастьян и Мария Алехандра. Встреча двух бывших сокамерниц прошла весьма напряженно, и, хотя обе притворились, что впервые видят друг друга, глаза Мачи блеснули мстительной радостью, зато Мария Алехандра была похожа на испуганную овечку. Она стала немедленно собираться домой, решительно отвергая все уговоры Себастьяна, которому всего полчаса назад обещала оставаться в его доме до вечера, и этим возбудила в нем немалые подозрения.

Именно поэтому, высадив ее неподалеку от дома Эстевеса, Себастьян не уехал, а, немного отогнав машину, стал наблюдать за тем, как Мария Алехандра направилась к главному входу. Его подозрения полностью оправдались, поскольку откуда ни возьмись появился Камило Касас, и после недолгого разговора с ним Мария Алехандра села в его машину.

— Черт подери, — сквозь зубы пробормотал Себастьян, заводя мотор и следуя на небольшом отдалении за машиной Касаса, — так вот, значит, к кому она так торопилась!

Через несколько минут «джип» Камило свернул с центральной, улицы и остановился напротив небольшого сквера, немногочисленные деревья, расположенные в кем отбрасывали на пешеходные дорожки густую тень. Касас и Мария Алехандра вылезли из машины и стали прогуливаться неподалеку, ведя очень оживленную и, видимо, весьма волновавшую обоих беседу. Себастьян, наблюдая за ними, буквально скрежетал зубами от ревности, с трудом сдерживая желание вмешаться в их разговор и набить морду еще одному сенатору, который так нагло ухаживает за его невестой. И когда счастливо улыбающаяся Мария Алехандра вдруг бросилась на шею Касасу, Себастьян не выдержал, выскочил из машины и, даже не захлопнув дверцу, бросился через дорогу к ним.

А Мария Алехандра обняла Камило всего лишь от избытка чувств, когда он показал ей отредактированный его адвокатами обвинительный акт против сенатора Эстевеса, подкрепленный такими доказательствами, от которых он бы никак не смог отпереться. Заметив разъяренного Себастьяна, быстрыми шагами приближающегося к ним, она сразу все поняла и попыталась предотвратить столкновение, встав между ним и Камило, последний мысленно уже прикидывал свои шансы в драке против этого здоровенного хирурга.

— Успокойся, Себастьян, я тебе сейчас все объясню!

Мария Алехандра произнесла это столь решительным тоном, что Медина хотя и не успокоился, но все же замешкался и, упустив момент сразу наброситься на Касаса, вынужден был вступить в объяснения.

— А что тут объяснять, когда я все видел собственными глазами? Отойди в сторону, Мария Алехандра, это наше с ним мужское дело!

Камило даже поморщился от невыносимой пошлости этого идиота, которому для самоутверждения надо было обязательно измолотить кулаками соперника, да еще в присутствии женщины. Однако он уже мысленно приготовился к драке, поэтому хладнокровно сказал:

— А вы верны себе, Медина, и лезете в драку каждый раз, когда застаете одну из ваших дам с другим мужчиной! Но, к вашему сожалению, я на двадцать лет моложе Самуэля Эстевеса, поэтому так просто вам со мной не справиться.

— Я устал от вас, Касас, и вы даже представить себе не можете, с каким удовольствием я разобью вам лицо…

— Себастьян, не смей! — взвизгнула Мария Алехандра и, видя решительное лицо Камило, обратилась к обоим: — Да что вы, с ума сошли? Неужели вы меня совсем не уважаете?!

— Не знаю, как насчет этого тупого животного, — презрительно сказал Касас, — но я не привык вести себя перед женщиной как неотесанный дикарь. До свидания, Мария Алехандра, я тебе позвоню. — И, не обращая внимания на провокационный вопрос Медины: «Вы уже уходите, Касас?» — он повернулся к нему спиной и неторопливо направился к своей машине.

— Тебе надо научиться доверять мне, Себастьян, — первой заговорила Мария Алехандра, после того как оба проводили взглядами удалявшуюся машину Касаса. — Камило помогает мне в одном важном деле, о котором я тебе как-нибудь обязательно расскажу.

— Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю, Мария Алехандра!

— Представляю, потому что люблю тебя не меньше. И поверь мне раз и навсегда — у тебя нет никаких оснований меня ревновать. А теперь отвези меня домой и будь умницей.

Она сама подставила ему губы, и, успокоенный этим поцелуем, Себастьян вновь отвез ее к Эстевесам, после чего направился домой. Поставив машину в гараж, он открыл своим ключом дверь, прошел в холл, и в этот момент снаружи кто-то позвонил. Слуг поблизости не оказалось, и Себастьян пошел открывать сам. На пороге стоял черноволосый, смуглый мужчина, одетый в элегантный светлый костюм. Лицо его было не слишком красиво, зато дышало бодростью и дружелюбием. Его светский облик дополняли золотые часы «Роллекс» и цветастый шейный платок. Судя по всему, он явно не ожидал увидеть Себастьяна, поэтому обратился к нему с некоторой растерянностью:

— Добрый день. Меня зовут Морис Фабре. Могу я поговорить с сеньорой Кэти?

— Пожалуйста, проходите, — заинтересованно отозвался Себастьян, отступая назад и пропуская незнакомца в дом, — однако вам придется немного подождать — ее пока нет дома.

— Ничего страшного. — Сеньор Фабре прошел в гостиную и, бегло осмотревшись, вновь обратился к Себастьяну: — Простите, а с кем имею честь говорить?

— Себастьян Медина, муж Кэти.

— Вы шутите, — изумился тот, — это я имею счастье быть мужем этой дамы.

Настал черед изумиться Себастьяну.

— Вы — муж Кэти?

— Да. А вы, насколько я понимаю, являетесь ее бывшим мужем?

— Конечно, конечно, — спохватился Себастьян, начиная что-то соображать, — так как, вы сказали, вас зовут?

— Морис Фабре, к вашим услугам. У вас красивый дом, вероятно, он стоит кучу денег… А вы не в курсе, когда вернется моя жена?

— Да с минуты на минуту. — Себастьян вдруг почувствовал такую симпатию к этому человеку, что ни за что на свете, не хотел бы выпустить его из своего дома. — Да вы присаживайтесь и, если хотите, можем попробовать поискать что-нибудь выпить, хотя вообще-то в этом доме плоховато со спиртным. Вы не могли бы рассказать мне, где и когда вы поженились с Кэти?

Когда к дому подъехало такси и Кэти позвонила в дверь, Себастьян не только все узнал сам, но и успел рассказать об этом пришедшей в ужас донье Деборе. Более того, он познакомил ее с Морисом, поскольку прекрасно знал о слабости своей матери ко всему, что было связано с Францией, а тот оказался именно французом. Много лет назад, в Париже, донья Дебора познакомилась со своим мужем и всегда вспоминала о том времени как о лучших днях своей жизни.

В сиявшем от радости Себастьяне проснулся талант режиссера, он постарался как можно более тщательно приготовиться к предстоящей сцене, заранее удалив свою мать и ни о чем не предупредив Мориса. И все получилось замечательно: Кэти прямо с порога потянулась к нему с поцелуем:

— Себастьян, любимый мой… — но он отвел ее руки и весело сказал:

— Твой любимый ждет тебя в гостиной, и мне было очень приятно с ним познакомиться!

После разговора с Камило, которому так некстати помешал Себастьян, Мария Алехандра тем не менее отнюдь не утратила желания начать сражение со своим заклятым врагом. Поэтому, придя домой, она первым делом прошла в рабочий кабинет Эстевеса и, кинув ему в лицо полученные от Касаса документы, свидетельствовавшие о том, что ее отец ничего не был должен сенатору, с большим удовольствием назвала его лгуном и мошенником. Тот побагровел, стал оправдываться и в конце концов сумел выведать у Марии Алехандры, что всеми этими документами ее снабдил все тот же Касас.

Оставив Эстевеса обдумывать ответный удар, Мария Алехандра направилась к Дельфине, чтобы заручиться ее поддержкой в начинающейся борьбе за их общее наследство. Однако у Дельфины были свои проблемы, поэтому она встретила сестру весьма холодно. Самуэль обнаружил, что она куда-то перевела сорок тысяч долларов, и потребовал объяснений. Устроив ему очередной скандал, Дельфина заявила, что вполне отработала эти деньги тем, что «в течение пятнадцати лет с омерзением терпела его ласки», и теперь вправе потратить деньги на то, «чтобы купить себе немного счастья». Разумеется, Эстевес не удовлетворился подобным лирическим объяснением и поручил Монкаде выяснить, кому была переведена эта сумма; он подозревал, что этим «кто-то» окажется Себастьян Медина. Дельфина бы ничего не узнала об этом, если бы сам Монкада не решился продемонстрировать ей, что отнюдь не является «жалким ничтожеством, прозябающим в тени «великого Эстевеса». (Она назвала его так, когда он отказался выполнить ее распоряжение, идущее вразрез с распоряжением сенатора.) Дельфина действительно взглянула на него другими глазами, когда Монкада сказал, что хотя и знает — эти деньги были переведены на счет Катарины Гримальди, супруги доктора Медина, — но заявит своему шефу нечто иное; например, что Дельфина покупала ценные бумаги на нью-йоркской бирже.

Поэтому разговор двух сестер оказался довольно напряженным. Сначала Дельфина отказалась предпринимать какие-нибудь шаги, противоречащие интересам собственного мужа, но потом, глядя на нарядную Марию Алехандру и размышляя над тем, не собралась ли она на свидание к Себастьяну, вдруг заявила, что могла бы и поддержать свою сестру, если та, в свою очередь, откажется в ее пользу от Себастьяна. Разъяренная Мария Алехандра заявила в ответ, что ее сестра столь многому научилась от своего мужа, что теперь они могли бы составить великолепную пару, после чего вышла, яростно хлопнув дверью. Хорошенько поразмыслив, Дельфина пришла к выводу, что ради того, чтобы насолить своей сестре, выдаст доверенность Самуэлю на их земли, как только он ее об этом попросит. Долго это ждать не пришлось, поскольку сразу после ухода Марии Алехандры Эстевес поднялся в комнату жены.

Прошло несколько дней, в течение которых произошел ряд весьма важных событий. Во-первых, Мария Алехандра еще раз встретилась с Себастьяном, они сходили в один уютный ресторан и еще раз обговорили свою предстоящую женитьбу. По замыслу Себастьяна она должна была состояться на острове Сан-Андрес в местечке под романтичным названием «Изумрудная луна». Казалось, что все идет прекрасно и теперь осталось только дождаться развода, на который Кэти, под угрозой разоблачения ее двоемужества, не могла не согласиться.

Счастливый Себастьян поделился своей радостью с Мартином, а тот, в свою очередь, рассказал об этом Камило. Касас понял, что у него остается единственный шанс, чтобы помешать их браку, поэтому, как только ему позвонила Мария Алехандра, чтобы рассказать об отказе Дельфины, он самым серьезным тоном предложил ей немедленно приехать к нему в офис, уверяя, что ему надо сообщить ей что-то очень важное. Дожидаясь ее приезда, Касас взволнованно ходил по кабинету и пытался разобраться в своих чувствах. Ради чего он собирается открыть ей глаза — ради ее собственного счастья или под влиянием ревности? В этом случае благородство и себялюбие так смешались одно с другим, что трудно было осознать подлинную причину своих поступков.

Но и то и другое чувство тут же сменила жалость, как только он увидел, с каким ужасом Мария Алехандра отреагировала на известие о том, что ее жених является родным братом того человека, которого она убила пятнадцать лет назад. Она сильно побледнела, и у нее по-детски обиженно задрожали губы. Видя, что она собирается расплакаться, Камило усадил ее на стул, подал стакан воды и мысленно укорил себя за жестокость. Но дело было сделано, и все остальное Марии Алехандре предстояло решать уже самой.

От Камило она отправилась к Эулалии, которая уже знала обо всем от своего брата и только всплеснула руками, увидев свою духовную дочь.

— Ты знала об этом, Эулалия? — сразу спросила Мария Алехандра, поймав понимающе-сочувственный взгляд монахини.

— Да, дочка, — откровенно призналась та, — мне рассказали об этом совсем недавно в связи с делами доньи Деборы, и я все не решалась тебе сказать…

— Но что же делать, ведь это все так ужасно, ужасно…

Эулалия только вздохнула, не зная, чем утешить. Впрочем, она быстро нашлась — чтобы отвлечь Марию Алехандру от грустных мыслей о себе, надо было заставить подумать ее о дочери. Именно об этом она ей тут же и сказала, на что Мария Алехандра недоуменно подняла голову:

— Но с Алехандрой все в порядке. Мы прекрасно понимаем и любим друг друга. О, Господи, хоть этого мне удалось добиться!

— Прекрасно, — перебила ее монахиня, — но я имею в виду совсем другое. Ведь эта девочка сейчас находится в очень похожей ситуации и ей больше не стоит встречаться со своим братом…

ГЛАВА 11

«Какой странный запах, — подумала Кэти, выходя поутру из ночного казино. — Чем же так может пахнуть? О Боже, да что я, с ума сошла — это же свежий воздух!» Настроение у нее было паршивым — все деньги Дельфины перекочевали в карман местного шулера, ее собственный муж выгнал из дома, а тут еще этот Морис без копейки денег, да еще с подозрительной кредитной карточкой, которую не принимают ни в одном отеле.

— Сеньора, сеньора, подайте на молоко для моего ребенка!

Кэти вздрогнула и обернулась. Неподалеку, на самой бровке тротуара, стояла то ли смуглая, то ли грязная индианка совершенно неопределенного возраста, одетая в разноцветное тряпье. В сумке за плечами у нее сидел спящий ребенок.

— Не могу, милочка, — отозвалась Кэти, брезгливо морща нос. — Не одна вы переживаете тяжелые времена.

— Ну, пожалуйста, хоть каких-нибудь пятьсот песо, — продолжала канючить индианка. — Моему ребенку нужно молоко…

— Тогда кормите его грудью, — посоветовала Кэти, отпирая дверцу своей машины, — детям такого возраста необходимо именно грудное молоко.

— Да, но чтобы оно было, мне самой нужно питаться, а я уже два дня не могу поесть даже хлеба.

— Как же ты меня достала! — вздохнула Кэти, садясь за руль. — Не можешь есть хлеба — питайся пирожными.

Она не знала, что за двести лет до нее подобный же совет дала одна французская королева. Впрочем, Кэти была не столько тщеславна, сколько корыстолюбива, и подобное сходство ее бы не слишком заинтересовало. А раздобыть денег можно было теперь только у Дельфины, хотя Кэти и гордилась своим воображением и предпочитала не черпать два раза из одного и того же источника, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений.

Однако на этот раз ей так и не удалось ничего придумать, поэтому, слегка отоспавшись, она отправилась с визитом к Дельфине и заявила ей, что полученных от нее денег хватило лишь на оплату основных долгов, однако подходит срок платить остальные и, видимо, без развода не обойтись, поскольку Себастьян согласен дать требуемую сумму. Дельфина не понимала, что с ней играют — настолько сильно боялась она развода, точнее, даже не развода, а того, что за ним неизбежно последует. Увидеть своего возлюбленного в объятиях своей сестры — нет, от этого можно было сойти с ума! Но ведь и сумма, которую запрашивала Кэти, опять же исчислялась десятками тысяч долларов, а потому на этот раз поневоле придется обратиться к Самуэлю.

В это время Эстевес, случайно узнав, что его жена куда-то перевела сорок тысяч долларов, поручил Монкаде выяснить имя этого респондента, в глубине души подозревая, что им окажется Себастьян Медина. Черт подери! При упоминании двух этих имен — Касас и Медина — у него начинает болеть голова. Особенно настырным становится Касас, и если уж их дуэль входит в решающую стадию, пора повидаться со своим противником. Приняв такое решение, Эстевес захватил с собой Монкаду и еще двух человек, однако, прибыв на место, оставил их дожидаться себя в машине. Глупо запугивать этого юнца такими дешевыми трюками.

Касас, казалось, даже не удивился, увидев столь позднего гостя.

— Добрый вечер, коллега, — произнес он, гостеприимно распахивая дверь.

— Я думаю, мы не будем ходить вокруг да около, — сразу заявил Эстевес, проходя в комнату, но не снимая плаща, — и поговорим как серьезные люди.

— Согласен, — кивнул Камило, а про себя подумал, что, зная характер Эстевеса, можно было держать пари, что никакого «серьезного» разговора не получится. В том, что он оказался прав, его убедили следующие слова гостя.

— Не хотите присесть? — предложил Касас, видя, что Эстевес продолжает стоять посреди комнаты.

— Хочу, — кивнул тот, — но на твоей могиле!

— Боюсь, что в таком случае ничем не могу вам помочь, — холодно отпарировал Камило, чувствуя, что начинает закипать. Что за проклятая манера считать всех неисправимыми идиотами и относиться к ним с откровенно хамской пренебрежительностью! Если вы и дальше намерены продолжать в том же духе, то мне не совсем ясна цель вашего визита.

— Ты знаешь, я имел дело с разными людьми и всегда мог прийти к какому-либо соглашению ними. Но ты не политик, не бизнесмен и даже не эколог. Ты — дешевый популист, который носит джинсы для привлечения голосов молодых избирателей.

— Ну что ж, — глубоко вздохнул Камило, — если уж у нас сегодня вечер откровений, то и я вам скажу, кто вы, Самуэль Эстевес. Вы не просто вор и мошенник, готовый обманывать всегда и везде, начиная от членов собственной семьи и кончая государством. Вы — недалекий демагог, представитель поколения политических трупов, которые отчаянно тщатся считать себя живыми, хотя не способны провести ни одной дискуссии, не скатываясь на примитивные оскорбления и копание в грязном белье.

— Ты так смел потому, что даже не представляешь себе, какая сила стоит за мной, надо мной и рядом со мной, — зловеще оскалился Эстевес, — и эта сила сметает с пути всякого, кто вздумал оказаться у нее поперек дороги. Когда тебе станет совсем плохо, Камило Касас, я надеюсь, тебе достанет времени вспомнить о сегодняшнем разговоре.

Нет, разговаривать с ним и сохранять спокойствие было невозможно! Камило почувствовал, что еще немного, и, уподобившись Себастьяну Медина, бросится на этого лысоватого коротышку с кулаками. Как удивительно он все же умеет провоцировать людей на самые безобразные скандалы! Чтобы покончить с этим разговором, Касас подошел к двери и распахнул ее настежь.

— Потрудитесь удалиться. Благодаря нашей встрече я лишний раз убедился, что никакие переговоры с вами в принципе невозможны.

Эстевес пошел к двери, однако он не мог уйти просто так, не оставив за собой последнего слова. И это слово было сказано самым мелодраматическим тоном, заставившим Камило брезгливо поморщиться.

— Ты бросил вызов дьяволу, Касас, так что теперь тебе остается только молиться.

Пока его шеф обменивался любезностями, Монкада проводил время более плодотворно. Вскоре после того, как Эстевес вошел в дом, один из помощников указал Монкаде на черный «понтиак», стоявший неподалеку от въезда во двор, но по другую сторону фонтана. Достаточно было одного наметанного взгляда, чтобы распознать самую элементарную слежку.

Монкада негромко отдал команду, все трое незаметно вылезли из своей машины и, подкравшись к «понтиаку», дружно бросились на него, вытащив оттуда невысокого и невзрачного человека, который предъявил полицейское удостоверение на имя инспектора Могольона. В ответ Монкада показал ему собственное удостоверение и потребовал сообщить, кто приказал следить за сенатором Эстевесом. И вот тут-то обнаружился интересный факт — оказывается, детектив Могольон проводил официальное расследование, но следил он вовсе не за сенатором Эстевесом, а за сенатором Касасом. Заинтересованный Монкада после небольшого нажима сумел убедить Могольона рассказать ему о том, в чем же подозревается Камило Касас. А подозрение было более чем серьезное: зверское убийство личной секретарши сенатора, с которой он, судя по всему, имел нечто большее, чем чисто служебные отношения. Обрадованный Монкада извинился перед детективом и взял с него обещание и дальше информировать его о ходе этого расследования, еще больше обрадовался такому известию сам Эстевес, когда он наконец вышел из дома и узнал от своего помощника обо всем происшедшем. Решение было принято быстро: надо собрать журналистов и устроить пресс-конференцию, на которой известить всю страну о подозрениях в отношении своего противника.

Через два дня такая пресс-конференция состоялась, и, благодаря присутствию телевидения, во всех выпусках новостей прошел материал с отчетом о сенсационном выступлении сенатора Эстевеса.

— Я долго задавал себе вопрос, — принимая задумчивый вид, говорил он в нацеленные на него микрофоны, — почему мой коллега, сенатор Касас, так упорно выступает против поддержки моего проекта о строительстве плотины в Санта-Марии? Ведь выгоды для всей страны от нового источника дешевой электроэнергии очевидны, а экологический ущерб минимален. И вот теперь я, кажется, получил ответ на этот вопрос! Сенатор Касас находится под следствием и подозревается нашими славными полицейскими в зверском убийстве своей помощницы, вот почему для него это единственный шанс отвлечь внимание общественности от расследования собственного уголовного дела. Мне кажется, что в данном случае необходимо вмешательство нашего почтенного сената, поскольку такие факты наносят серьезный ущерб его репутации.

— Браво, сенатор, — заметил Монкада, входя после пресс-конференции вслед за своим шефом в его кабинет, — блестящее выступление.

— Ты так считаешь? — довольно улыбнулся тот. — А я не казался озлобленным, преследующим личные интересы?

— Ничего подобного. Вы говорили размеренно, спокойно, аргументированно. После такого интервью нашему другу Касасу придет конец.

— А ты знаешь, Хоакин, — вдруг задумчиво произнес Эстевес, опускаясь в глубокое кожаное кресло, — мне его даже жаль. Ведь он еще так молод, верит в какие-то идеалы, а политика — это дело трезвого расчета…

— И откровенной лжи! — яростно добавила Мария Алехандра, врываясь в его кабинет. — То, что ты сделал, Самуэль, это настолько подло, что лишний раз доказывает, каким беспринципным ничтожеством ты являешься.

Эстевес как ужаленный вскочил со своего места.

— Как ты смеешь, глупая девчонка! Этот дурак Камило идет на все, чтобы повредить мне, фабрикует фальшивые документы, пытается поссорить меня со своей семьей… А в это время полиция подозревает его в зверском убийстве собственной секретарши!

— Камило не убийца! А вот ты — вор, и тебе придется вернуть назад то, что ты украл у нашей семьи.

Мария Алехандра ждала, что после таких слов Эстевес придет в бешенство и бросится на нее, но вместо этого он вдруг заговорил спокойным и даже каким-то опечаленным тоном:

— Послушай, девочка, но ведь у нас же с тобой есть дочь, которую мы оба любим больше всего на свете. Неужели ради ее спокойствия ты не откажешься от своего намерения смешать меня с грязью? Да и зачем все это, неужели тебе чего-то не хватает?

Мария Алехандра так растерялась, что не нашлась что ответить, она еще раз блеснув глазами на Эстевеса и порывисто вышла из комнаты.

— Браво, сенатор, — вновь повторил Монкада, молчаливый свидетель всей этой сцены, — вы одержали еще одну победу. Теперь она, пожалуй, согласится подписать нужные нам документы…

— Простите, сенатор, — торопливо заговорила Анна Мария, взволнованно вбегая в кабинет Касаса, — но произошло нечто серьезное. Вам надо немедленно включить телевизор.

— А в чем дело? — удивленно поинтересовался Касас, беря в руки пульт дистанционного управления.

— Сенатор Эстевес провел пресс-конференцию, отчет о которой идет во всех выпусках теленовостей. Вам обязательно надо прослушать.

Касас только покачал головой, чувствуя, что его противник выполняет свое обещание и уже начал действовать. Когда на экране появился сенатор Эстевес и принялся спокойным тоном излагать свое выступление, Камило почувствовал, что стал покрываться холодным потом. Не переводя дыхания, он не отрывал взгляд от телевизора до тех пор, пока отчет о пресс-конференции не закончился, и лишь затем удрученно откинулся в кресле. Анна Мария неуверенно приблизилась к нему и, дождавшись, пока он поднимет на нее потрясенный взгляд, тихо сказала:

— Этот человек поступил крайне жестоко, бросив вам столь страшное обвинение.

Камило никогда еще не видел свою хорошенькую секретаршу в таком волнении, и постепенно, сочувствие этой замечательной девушки, напомнило ему, что он — мужчина и что борьба еще не закончена.

— Могу я вам чем-то помочь? Я бы хотела что-нибудь для вас сделать…

— А вы не боитесь работать с таким преступником, как я, который убивает своих секретарш? — вымученно улыбнулся Камило.

И тут Анна Мария заплакала.

— Вы замечательный человек… сенатор… — говорила она сквозь всхлипы, — и я очень рада тому, что работаю вместе с вами. Что бы там о вас ни говорили, я не верю ни единому слову… Вы обязательно оправдаетесь…

— Разумеется, — сказал Камило, вставая со своего места и подходя к ней. Он вдруг испытал желание обнять ее и почувствовать на своих губах вкус этих слез, которые проливают такие чудесные глазки. — Прошу тебя, не плачь, а то еще подумают, что ты дрожишь от страха за свою жизнь. Ну же, улыбнись, у тебя такая замечательная улыбка, Анна Мария…

— Да, — ехидно заметил Рикардо, — это заведение посещают одни священники да монашки. Посмотри, какая хорошенькая пошла, вон та, белокурая, с длинными ногами и пышным бюстом. Вот черт, как она на тебя посмотрела!

Он пришел в этот кабак, чтобы помочь приятелю настроить аппаратуру, да и вообще поддержать его во время первого выступления, поскольку Фернандо ужасно волновался. По внешнему виду, «Красный поплавок» напоминал обычный бар, каких немало во всех районах Боготы. Однако довольно странная публика, множество хорошеньких, ярко накрашенных девушек в коротких платьях, они подсаживались к посетителям, болтали и выпивали за их счет, а затем незаметно удалялись с ними в задние комнаты, чтобы вновь спуститься в зал через полчаса, — все это сразу наводило на мысль, которую и не замедлил высказать Рикардо.

— Что поделаешь, старик, — только и сказал бледный от волнения Фернандо, — надо же где-то начинать.

— Все верно, но только в таком месте можно сразу и кончить. Видела бы тебя здесь твоя Алехандра… нет, но вот той блондинке ты явно понравился, и это очень кстати — деньги сэкономишь.

— Отстань, — отмахнулся Фернандо, — а еще лучше посоветуй, что мне исполнять.

— О, это совсем несложно. — Рикардо просто не мог не острить. — Во-первых, можешь вообще ничего не исполнять, поскольку никто тебя здесь слушать не будет. Ну а уж если станет невтерпеж, спой что-нибудь о несчастной любви и разлученных любовниках — им это понравится. В конце концов, если ты сумеешь растрогать эту публику, то будешь иметь успех и у любой другой.

Однако по-настоящему заинтересованного и взволнованного слушателя Фернандо нашел в лице лишь той самой белокурой официантки, на которую ему указывал Рикардо. Сразу после его выступления она подошла и взволнованно призналась, что никогда еще не слышала ничего подобного. Ее звали Тереса, и у нее были такие невинные и искренние глаза, что Фернандо просто терялся в догадках — что она делает в подобном заведении. Да и Тересе очень понравился этот молодой музыкант, и весь вечер она просто сияла, что не преминула отметить Мача.

— Что это вы такая радостная, донья Тересита? — не без ехидства поинтересовалась она, когда они уже собирались ложиться спать.

— A-а, даже и не знаю, — протянула та, расчесывая перед зеркалом свои тонкие белокурые волосы, — последнее время мне начинает казаться, что жизнь — не такая уж плохая штука.

— А мне начинает казаться, что ты просто без ума от этого музыкантика, — довольно добродушно заметила Мача, улыбаясь своей подруге.

— Но ведь он хороший парень, — полувопросительно произнесла Тереса, поворачиваясь к ней лицом.

— Все они такие, — наигранно зевнула Мача, — пока им что-нибудь нужно. Зато потом превращаются в обыкновенных грубиянов.

— Ну нет, он не из таких! Ты слышала, какие песни он исполнял?

— Да ну! Мне иногда кажется, что все стихи и песни, сочиненные мужчинами для женщин и о женщинах, — такая нестерпимая фальшь… Но самое главное, подруга, даже не в этом. Я тебя хочу предостеречь, чтобы ты не забывала, какую чудесную пару вы будете представлять собой — музыкант и официантка из какого-то паршивого борделя, и у обоих ни гроша за душой…

Впрочем, Тереса мечтательно улыбалась и почти не слушала свою подругу. «Все не так уж и беспросветно, думала она про себя, — стоит только поверить, увлечься и обзавестись надеждами».

Между тем Фернандо и не подозревал о чувствах Тересы, а если бы и узнал об этом, то страшно смутился бы. Его роман с Алехандрой был в самом разгаре. Обычно он поджидал ее возле колледжа, куда Алехандра подходила с Пачей, разительно изменившейся за последнее время. Фернандо перекидывался с ней несколькими шутливыми фразами, после чего обнимал Алехандру и уводил с собой, а Пача, глубоко вздохнув, шла на занятия. Ну как можно заниматься такой ерундой, как химия, сольфеджио или английский, сочувствуя ей, говорили между собой Фернандо и Алехандра, когда на улице прекрасная погода, они молоды, влюблены и весь мир кажется прекрасным и удивительным. Во время одной из таких прогулок, в коротком промежутке между двумя поцелуями, Фернандо предложил организовать у него на квартире небольшую вечеринку вчетвером, пригласив Пачу и Рикардо. Алехандра радостно согласилась, но, зная характер Пачи и ее отношение к приятелю Фернандо, решила действовать осторожно.

Однако при первых же словах о том, чтобы пойти в кино или на дискотеку вчетвером, Пача разразилась возмущенной тирадой:

— Во-первых, с этим нахалом я бы не согласилась пойти даже в рай; а во-вторых, зачем мне вообще куда-то идти — охранять твою невинность?

— Ох, Пачита, — принялась за свои уговоры Алехандра самым нежным голосом, — неужели в тебе нет ничего женского и ты не хочешь расквитаться с этим «нахалом» за все свои прошлые обиды. Увидев тебя в новом облике, он потеряет голову, и тогда ты сможешь сделать с ним все что захочешь…

— Больше всего на свете я хочу окунуть его с головой в какое-нибудь вонючее болото, — мстительно сказала Пача, вспоминая о том, как Рикардо своими невыносимыми шуточками однажды, можно сказать, загнал ее в подобное место. — Хорошо, я пойду, — сказала она, обращаясь к сестре, — но скажу тебе честно: мне совсем не нравятся такие щенки, как Рикардо. Мой идеал настоящий, взрослый мужчина, такой… как Себастьян.

— Ох, сестренка, — только и вздохнула Алехандра, — лучше бы ты влюбилась в Роберта Гира или Арнольда Шварцнеггера.

К тому времени, когда настал день предполагаемой вечеринки, Эстевес приобрел своей племяннице модные контактные линзы, так что теперь она могла обходиться без очков и не бояться при этом разных неприятных происшествий, вроде падения в бассейн или столкновения со стоящим на остановке автобусом. Узнав, о том, что им предстоит посещение отнюдь не кино, а холостяцкой квартиры Фернандо, Пача устроила своей легкомысленной сестре очередной выговор, заявив, что «честные девушки только так и попадают в истории». Тем не менее деваться уже было некуда — они были одеты, накрашены и полностью готовы к встрече со своими кавалерами. Вот только цели у них были разные: одна отправлялась «повергать к своим стопам идиота Рикардо», другая — обсуждать с Фернандо их предстоящую помолвку.

Со своей задачей Пача справилась великолепно. Рикардо открыл рот от изумления, когда Алехандра, не без ехидства, представила ему свою сестру, а Фернандо рассмеялся и дружески похлопал его по плечу. Надо сказать, что оба приятеля к приходу девушек так и не успели толком приготовиться, а потому кроме пива, принесенного предусмотрительным Рикардо, угощать было нечем. Поэтому Фернандо отозвал в сторонку Алехандру и спросил:

— Ты не хочешь сходить со мной в магазин? Я собираюсь угостить вас своим фирменным блюдом — спагетти с кетчупом.

— Что, опять? — поморщилась Алехандра, вспоминая, как однажды уже ела у него в гостях нечто подобное.

— Что значит — опять? — шутливо нахмурился Фернандо. Тебе что — не понравилось?

— Наоборот, я была просто в восторге. Ну ладно, пошли.

Алехандра вышла в большую комнату, где Пача рассматривала развешанные на стенах пейзажи и фотографии киноактрис, а Рикардо наливался пивом и не знал, о чем с ней говорить, после того как уже два раза извинился за свое прошлое поведение. Пача холодно ответила, что не принимает никаких извинений, а пива она не пьет, и на этом их беседа закончилась.

— Эй, ребята, чур не баловаться. Мы с Фернандо идем в магазин, купить что-нибудь поесть…

— Я пойду с вами, — бросила Пача.

— Не нужно, сестренка, лучше останься с этим бедным юношей, который того и гляди повесится от угрызений совести.

— Скорее, лопнет от пива, — хмуро буркнула Пача, однако осталась на месте, не сводя настороженного взгляда с Рикардо, сделавшего вид, что ничего не замечает.

— Ну что ты на меня так сердишься, — неожиданно серьезным тоном заговорил он, когда Алехандра и Фернандо ушли, — я понимаю, что вел себя как скверный мальчишка, но знаешь… во-первых, и ты виновата в том, что выглядела как замухрышка, хотя тебе ничего не стоило привести себя в божеский вид намного раньше. А во-вторых…

— Что же во-вторых? — агрессивно поинтересовалась Пача, уже обдумывая самый язвительный ответ, которым она окончательно сразит это ничтожество.

— А, во-вторых, мой отец говорил мне, что мужчины взрослеют намного позже женщин, и теперь я прошу тебя дать мне возможность доказать, что я уже повзрослел.

— Ты это докажешь не мне, а той несчастной женщине, что еще встретишь на своем жизненном пути. А я уже нашла своего мужчину, который сумел рассмотреть в той самой замухрышке женщину, которую ты теперь видишь перед собой и которая преобразилась именно под его влиянием.

— Но мне теперь не нужна другая женщина…

И вдруг Пача заметила, что потеряла одну из своих замечательных линз, и ударилась в панику. Пока испуганный Рикардо уверял, что немедленно найдет эту несчастную линзу, а если нет, то купит ей другую, Пача поднесла к губам бокал с какой-то газированной шипучкой и сделала глубокий глоток, чтобы успокоиться. Но, к своему величайшему ужасу, она тут же почувствовала, как в ее горло проскользнуло что-то твердое и холодное. «Я ее проглотила! — подумала она, начиная плакать. О, Боже, это могло случиться только со мной!»

— Не плачь, Пача, — нежно сказал Рикардо и взял ее за подбородок, — у меня сердце разрывается сейчас, когда я вижу, как ты плачешь.

— Но почему же только сейчас, а не раньше?

Она почувствовала, что он ее вот-вот поцелует и уже заранее закрыла глаза, но тут в дверях появились Алехандра и Фернандо с сумками и пакетами.

— Знаешь, Алехандра, — говорил Фернандо, когда они возвращались из супермаркета, — меня уже начинает раздражать, что ты постоянно ходишь в сопровождении своей сестры. Пача, конечно, отличная девчонка, но мне все же хочется иметь возможность встречаться с тобой наедине.

— Мне тоже, Фернандо, — со вздохом согласилась Алехандра, но ты знаешь, как все сложно с моими родителями, как трудно мне бывает выбраться из дома…

— Поэтому нам надо сделать какой-нибудь решительный шаг, — горячо перебил ее Фернандо, — я уже вполне могу зарабатывать столько, чтобы содержать тебя и оплачивать твою учебу. Подумай сама — разве не чудесно было бы прожить эти лучшие годы вместе, пока у нас есть молодость, страсть, желание?

— Я очень люблю тебя, Фернандо, — серьезно сказала она. Но нам надо хорошенько обо всем подумать, чтобы потом не раскаиваться в наших поступках.

Фернандо с удивлением взглянул на нее. Это говорила уже не хорошенькая пятнадцатилетняя девчонка, любимая дочка своего дорогого папочки, а вполне взрослая женщина, всерьез думающая о создании своей семьи. Они вошли в подъезд и начали подниматься по лестнице. Фернандо не удержался и, остановившись на одном из пролетов, прижал Алехандру к себе и поцеловал.

«Забавно, — подумала Дельфина, рассматриваемая кольцо с бриллиантом, которое ей только что преподнес Самуэль, — в нормальной семье супруг и не вспомнил бы о такой дате, как годовщина свадьбы…»

— Все это напрасно, Самуэль, — устало произнесла она, поднимая на него грустные глаза, — все это напрасно и… поздно. Нам лучше не обманывать друг друга в тщетной попытке спасти наш союз. Давай лучше спокойно дадим друг другу возможность попробовать найти свое счастье с кем-нибудь другим. Если ты меня действительно любишь, то отпусти меня!

— Ну уж нет, — нахмурился Эстевес, — я могу быть счастлив только рядом с тобой. И учти — другой такой любви ты уже не встретишь!

Дельфина неопределенно пожала плечами и вяло улыбнулась.

— Ты перевел мне деньги?

— А разве я тебе когда-нибудь в этом отказывал? Более того, я очень рад, что ты стала играть на бирже…

— Спасибо, — перебила его Дельфина, собираясь уходить, но Эстевес удержал ее:

— Не за что. Все, что у меня есть, принадлежит тебе, включая и мое сердце. Его я перевел на твой счет уже много лет назад, но до сих пор никак не могу получить положенных процентов. Тем не менее оно все еще лежит там и я надеюсь, что рано или поздно… — Эстевес заметил презрительную улыбку, пробежавшую по губам жены, и резко сменил тон. — А теперь о деле.

— Что я должна подписать? — тут же спросила Дельфина, делая нетерпеливое движение. — Давай бумаги.

Эстевес с удивлением повиновался, достав из ящика письменного стола несколько бумаг и протянув Дельфине свою золотую паркеровскую ручку.

— Это документы о долгах твоего отца… — сказал он, глядя на то, как торопливо и небрежно расписывается Дельфина.

— А хоть бы и мой смертный приговор!

— Ты даже не хочешь их прочесть?

— А зачем? Разве ты способен обмануть собственную жену? Кроме того, тебе у меня больше нечего украсть, поскольку ты и так завладел всей моей жизнью, а остальное не имеет никакого значения!

— Если встретишь Марию Алехандру, попроси ее зайти ко мне.

Дельфина передала сестре просьбу мужа, но перед этим они не преминули сцепиться в очередной раз, и опять из-за Себастьяна. Мария Алехандра вошла в ее комнату вся какая-то сумрачная и еще с порога обвинила Дельфину в том, что она все знала о брате Себастьяна, но не говорила ей, в надежде расстроить предстоящую свадьбу. В ответ на это Дельфина лишь презрительно пожалела сестру, сообщила о подписании всех необходимых Самуэлю бумаг, наговорила кучу гадостей о ее женихе, и, наконец, закончила обещанием всячески препятствовать браку Алехандры и Фернандо, чтобы не допустить кровосмешения. И это при том, что сама она такие отношения всячески поощряла, с тех пор как узнала, чьим племянником является Фернандо.

— И на том спасибо, — холодно сказала Мария Алехандра и отправилась выяснять, какой еще сюрприз ей приготовил Эстевес. Впрочем, и на этот раз он не изменил себе и потребовал от Марии Алехандры поставить свою подпись рядом с подписью Дельфины, угрожая в противном случае выгнать ее из дома и лишить возможности видеться с Алехандрой. Однако она не дрогнула и достаточно спокойно парировала все его угрозы, доведя Эстевеса до белого каления.

— Вон из моего дома! — кричал он. — Убирайся прочь, чертова девка! Я проклинаю тот день, когда тебя выпустили из тюрьмы, где должны были сгноить, как ты того и заслуживаешь!

Крики отца случайно услышала Алехандра и, пораженная этим известием, попыталась выяснить, действительно ли ее дорогая тетя сидела в тюрьме. Мария Алехандра, которая, собрав вещи, зашла проститься со своей дочерью, не стала ничего отрицать, но и не стала ничего рассказывать, пообещав сделать это когда-нибудь в будущем. Свой уход из дома Эстевесов она объяснила просто — у нее не сложились отношения ни с Самуэлем, ни с Дельфиной. Алехандре такого объяснения было явно недостаточно — она чувствовала, что за всеми поступками близких ей людей таится какая-то тайна, которую от нее тщательно скрывают. Лишний раз ее в этом убедил разговор с отцом. Как и Мария Алехандра, он уклонился ото всех прямых вопросов дочери, уверяя ее в том, что «все в этом доме делается только ради ее же блага».

Конечно, Алехандра после всех этих разговоров чувствовала себя растерянной и подавленной. Да и как было не растеряться, если вдруг и ее мать, и Мария Алехандра, которые до недавнего времени не имели ничего против Фернандо, вдруг в один голос стали убеждать ее отказаться от всяких отношений с ним! Причем и та, и другая явно переживали — у Марии Алехандры даже слезы блестели на глазах — но опять-таки ничего, кроме уверений в безграничной любви, Алехандра добиться не смогла.

— Нет, это становится невыносимым! — заявила она Паче. В этом доме все плачут, но никто ничего не объясняет; все страдают, но не говорят почему. В конце концов, мне все это надоест и я уйду жить к Фернандо!

Дельфина была изрядно заинтригована странным поведением Монкады. С какой стати этот верный пес сенатора Эстевеса вздумал покрывать ее тайные дела и, вообще, что он о себе возомнил? Она решила основательно его допросить и, когда однажды застала его в кабинете мужа в отсутствие самого Эстевеса, немедленно приступила к делу.

— Ну и зачем ты солгал Самуэлю?

Монкада оторвался от бумаг и невозмутимо посмотрел на нее:

— Обычно утопающий не задает вопросов своему спасителю.

— Не строй из себя философа! — резко сказала Дельфина, опускаясь на диван, расположенный прямо под книжными полками. — С какой стати верный слуга мужа хранит секреты его жены?

— А сами вы как думаете?

— Не знаю. Но я ненавижу этот ореол таинственности, каким ты себя окружил. Меня раздражает и сбивает с толку твое поведение. У меня такое чувство, что каждый раз ты мне хочешь что-то сказать и каждый раз не решаешься. Может, сейчас наконец настало для этого время?

— Почему именно сейчас, сеньора? — почтительно поинтересовался Монкада, бросая на нее взгляд исподлобья. — Я храню все ваши секреты очень давно и, как видите, делаю это весьма успешно.

— Что, что, что? Какие там секреты? Что ты еще обо мне знаешь? — Чем больше возбуждалась Дельфина, тем более невозмутимым становился ее собеседник. Видя это, она раздражалась еще больше. — Будь со мной поосторожнее, Монкада! Достаточно одного моего слова, и Самуэль выкинет тебя из нашего дома навсегда.

Однако Монкада продолжал говорить афоризмами:

— Когда человек боится, он становится агрессивным. Чего вы боитесь, сеньора? Я знаю о вас больше вашего мужа, но вовсе не хочу вас ни пугать, ни интриговать. Единственное, о чем я вас прошу — это всегда помнить, что рядом с вами есть человек, способный действительно хранить тайны.

— А ведь ты просто наслаждаешься своими речами, — прищурилась Дельфина. — Тебе нравится владеть какой-то информацией, которую можно в нужный момент пустить в ход. Да ты такой же циник и лицемер, как и мой муж.

— О нет, — протестующе покачал головой Монкада, — я — аналитик и хорошо изучил род человеческий. Некоторые его представители, к ним принадлежите и вы, сеньора, — он слегка поклонился, — предпочитают жить в прошлом, пренебрегая настоящим. Вы живете воспоминаниями о любви, которая когда-то давно целиком вас поглотила. И вдруг он погиб… Луис Альфонсо Медина…

У Дельфины перехватило дыхание, а Монкада, выждав несколько мгновений и не дождавшись ответа, продолжал:

— Но у вас, к вашему сожалению, так ничего с ним и не было, и тогда вы стали любовницей его брата.

— Странно, — глухим голосом вдруг произнесла Дельфина, — но это было так давно, что я никогда над этим не задумывалась… а ведь они действительно братья!

— Это зов крови, сеньора.

— Ну хорошо, а что ты еще знаешь?

— Я знаю обстоятельства его смерти.

— Этого человека убила моя сестра!

— Не совсем так, и вам это прекрасно известно.

— Замолчи, я не желаю ничего больше слушать! — У Дельфины сдали нервы, и она, поднявшись с дивана, несколько раз взволнованно прошлась по комнате. Именно в таком состоянии ее и застал Эстевес, появившийся в этот момент в кабинете. Он с удивлением перевел взгляд со взволнованной жены на невозмутимого Монкаду, дождался, пока Дельфина оставит их одних, а затем твердо потребовал:

— Чтобы этого больше никогда не было!

— Чего, сенатор?

— Не смей вести с моей женой беседы наедине!

— Но речь шла о делах…

— О чем бы то ни было, не смей!

А Дельфина потерянно прошла в свою комнату и прилегла на постель, словно не в силах выдержать груз нахлынувших воспоминаний. Луис Альфонсо Медина! Красивый всадник на элегантной черной лошади, который внезапно появился откуда-то из-за деревьев, когда она купалась обнаженной в небольшой реке с прозрачными и чистыми водами, протекавшей через их поместье.

«Простите, я не хотел вам мешать, я просто сбился с пути».

«Уезжайте немедленно, это частные владения!»

Дельфина усмехнулась, вспомнив испуганную голую девушку, прикрывавшуюся ветками кустарника от горячих взглядов красивого кабальеро.

«Вы не могли бы сказать, где я могу найти дона Алехандро Фонсеку? Меня зовут Луис Альфонсо Медина, и я его адвокат».

«Дельфина… Дельфина Фонсека… это мой отец. Только умоляю вас, не рассказывайте моему отцу о нашей встрече!»

«Ну что вы, сеньорита, положитесь на мою скромность. Я сохраню эту тайну в глубине своего сердца как одно из счастливейших воспоминаний».

Дельфина вспомнила себя, прикрывающей руками грудь и зачарованно глядящей вслед удаляющемуся всаднику. Как же давно это было! Но… но ведь Фернандо — его сын! Дельфина так разволновалась, что встала с постели и подошла к окну, чтобы открыть его пошире и хоть немного освежиться. И тут, случайно бросив взгляд на дорожку, она увидела, что к дому быстрыми и уверенными шагами идет Себастьян Медина.

ГЛАВА 12

Себастьян чувствовал себя подавленным. Судьба словно нарочно уготовила ему самый сокрушительный удар в тот момент, когда он этого меньше всего ждал. В тот день все казалось таким великолепным — он наконец-то развелся с Кэти и поспешил домой, чтобы обрадовать этим Марию Алехандру. Но она вдруг попросила его выйти в сад и там после долгих колебаний заявила, что не может выйти за него замуж. Себастьян был потрясен, он принялся уговаривать ее, расспрашивать, умолять, но все было тщетно — она вырвалась и, чуть не плача, убежала. За тот короткий срок, что они не виделись, с ней явно что-то произошло.

Себастьян терялся в догадках, проклинал переменчивый женский характер и все яснее осознавал, что страшнее несчастья может быть только такое несчастье, причины которого нам неизвестны. По натуре он был человеком решительным, а потому направился прямо в дом Эстевесов, где вместо Марии Алехандры натолкнулся на удивительно приветливого сенатора. Эстевес вдруг повел себя так, словно между ними и не было никакой драки в баре, — пригласил пройти в свой кабинет и при этом так настаивал, что Себастьян вынужден был согласиться. А ведь как только он узнал, что Мария Алехандра здесь больше не живет, он тут же вознамерился продолжить свои поиски.

— Вы не поверите, если я скажу, что вы мне начинаете нравиться? — поинтересовался Эстевес, приглашая Себастьяна садиться.

— Ну, зачем так лицемерить, — усмехнулся тот.

— Нет, правда, — продолжал сенатор, принимая задумчивый вид. — С высоты своего ума и положения я рассматриваю копошащихся внизу людишек как муравьев. Одних, знаете, приходится давить, но за другими наблюдать весьма любопытно. И вы тоже относитесь к их числу. Когда я заметил, что вы всерьез увлечены сестрой моей жены, то сказал себе: «Самуэль, с этим молодым человеком непременно произойдет нечто любопытное!» Как видите, я не ошибся.

«Неужели он знает причину того, почему я здесь? — удивился Себастьян. — Или ему известно о Марии Алехандре что-то такое, чего не знаю я и что послужило причиной нашей размолвки?»

Эстевес не стал дожидаться, пока он что-нибудь скажет, и продолжил свои размышления вслух.

— У нас с вами есть немало общего. Мы умеем добиваться любви красивых женщин, поэтому нам и не следует удивляться тому, что они позволяют себе кое-какие вольности… например, с Себастьяном Мединой… или Камило Касасом. Кстати, этот кретин успел заехать за Марией Алехандрой раньше вас.

Себастьян как ошпаренный выскочил из дома и широкими шагами направился к своей машине. Теперь он прекрасно понимал причину столь вкрадчивого тона этого проклятого сенатора! Но нет, не может быть, Мария Алехандра не стала бы столь тонко и искусно притворяться. Да и зачем? Что ей стоило сказать: «Себастьян, я тебя не люблю?» Но тогда в чем же причина и как можно сопоставить эти чистые и ясные глаза и эти бесконечные умолчания и увертки? Себастьян задумался и, лишь когда сел в машину, обнаружил еще один неприятный сюрприз.

— Дельфина? Что ты здесь делаешь?

— Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, Дельфина. Будь любезна покинуть мою машину.

— Если ты меня выгонишь, я брошусь под ее колеса прямо на улице.

— Как врач, имевший дело с подобными попытками, — криво усмехнулся Себастьян, — я бы порекомендовал тебе мост — надежнее… Немедленно вылезай из машины, пока я не вытащил тебя силой!

— А я позову охранников Самуэля, и они пристрелят тебя за покушение на мою безопасность!

— Ты побоишься устраивать скандал возле дома… Какого черта тебе от меня надо? Ты решила стать моей тенью и преследовать меня по пятам?

Дельфина только и ждала этого вопроса, немедленно принявшись рассказывать о своей любви и страданиях, а Себастьян делал вид, что слушает, но думал при этом совсем о другом. Значит, Эстевесу очень хотелось заставить его помучиться от ревности? Значит, этот мерзкий сморчок выгнал из дома Марию Алехандру да еще посмел намекать на ее неверность? Ну, черт возьми, отомстить ему за это будет совсем несложно — вот оно, орудие мщения, заливается горючими слезами и вымаливает у него блаженные мгновения.

— Хорошо, — резко оборвал он Дельфину, заводя мотор, — тебе хочется блаженных мгновений? Ну я тебе устрою блаженство и утомлю тебя так, как ты меня уже утомила… Видимо, иначе от тебя просто не отвязаться. Поехали в наш мотель, но учти — я буду себя вести с тобой грубо и мерзко.

Испуганная его тоном, Дельфина замолчала, и всю дорогу до мотеля они не разговаривали. Но даже войдя в номер, когда она повернулась к нему и попыталась прижаться и поцеловать, Себастьян все так же молча снял со своих плеч ее руки и толкнул ее на постель. Дельфина упала и ошеломленно смотрела, как он с циничной усмешкой расстегивает брюки, а затем задирает ей юбку. Ни слова, ни ласкового жеста, ни поцелуя — только грубые и сильные толчки мускулистого мужского тела да частое и жаркое дыхание. Закончив, Себастьян направился в ванную, оставив Дельфину сидеть на постели, перебирая разорванные им колготы.

— Но ведь ты меня даже не приласкал, Себастьян! — отчаянно выкрикнула она.

— Ласки — это для тех, кто влюблен, — раздался его голос через полуприкрытую дверь.

— Я первый раз почувствовала, как меня использовали, — продолжала она и сделала паузу, чтобы услышать его ответ.

— Лиха беда начало.

— Себастьян!

Он появился из ванной и стал надевать пиджак.

— А чтобы тебе стало еще проще разобраться в своих ощущениях, вот взгляни, во что я оценил нашу сегодняшнюю встречу.

Достав из бумажника купюру в тысячу песо, он небрежно кинул ее на туалетный столик и, не оглядываясь, вышел.

Приехав домой, он еще успел застать донью Дебору, которая активно готовилась к отъезду в Санта-Марию, отдавая последние приказания слугам. Себастьян прекрасно знал неукротимый характер своей матушки, а потому даже не пытался ее отговаривать, раз и навсегда решительно заявив, что желает забыть о прошлом и абсолютно не интересуется именем убийцы. Донья Дебора не могла понять такого равнодушия, но ее отъезд задержался из-за разбитой стеклянной рамки большой настенной фотографии Луиса Альфонсо. Донья Дебора обнаружила весьма любопытную надпись, сделанную рукой ее старшего сына: «Моей любимой и неповторимой Дельфине».

— Странное дело, — заметила она Мече и Гертрудис, — Луис Альфонсо всегда рассказывал мне обо всех своих девушках, но никогда ни о какой Дельфине я и не слышала. Кем бы она могла быть?

— Какой-нибудь местной крестьянкой, — предположила Гертрудис, — недаром он каждое воскресенье стремился уехать в Санта-Марию.

— Или женой сенатора Эстевеса, — лукаво заметила Мече, которая не была знакома с Дельфиной лично, но знала о ней по рассказам своей подруги.

Однако Дебора отмела оба предположения:

— Какую чушь вы обе говорите! Впрочем, сейчас не время болтать, нам с Мече уже давно пора ехать.

Она нежно расцеловала Себастьяна и укатила, попросив поцеловать за нее Даниэля. Впрочем, Себастьян недолго оставался один, поскольку всего через час после отъезда матери в дверь позвонила сестра Эулалия, она явилась за вещами для монастырского приюта, обещанными ей Деборой. Однако, узнав куда и зачем она поехала, монахиня как-то сразу переменилась в лице и, забыв о цели своего прихода, мгновенно умчалась.

На смену ей явился опечаленный Фернандо, который хотя и дал обещание Марии Алехандре не видеться больше с ее «племянницей», но так, что решил попросить дядю переговорить с этой суровой, но очаровательной «тетушкой», чтобы она освободила его от тягостного обета.

— Нашел кого просить, — печально вздохнул Себастьян. Мария Алехандра бросила меня еще вчера. Наша свадьба так и не состоится.

— Да ну? — удивился Фернандо. — Слушай, а может, это у них наследственное — я имею в виду бросать мужчин без всякого объяснения? Или, может быть, в нас самих есть какие-то изъяны?

— Да нет, — задумчиво проговорил Себастьян, — видимо, что-то случилось. Нет, надо найти Марию Алехандру, кроме нее вряд ли кто-нибудь способен объяснить происходящее.

Высадив Фернандо у консерватории, Себастьян поехал в монастырь. Прямо на пороге церкви он столкнулся с отцом Фортунато. Узнав о том, кого разыскивает Себастьян, священник сделал непроницаемое лицо.

— О Марии Алехандре надо спрашивать в доме сенатора Эстевеса.

— Ах, падре, как же вам не стыдно нарушать одну из заповедей! — возмутился Себастьян. — Я звонил Алехандре, и та подтвердила, что она здесь.

— Да, она здесь, — слегка смутившись, признался священник, не желает никого видеть. Кроме того, ей хочется побыть одной. Знаете, в ее жизни были такие обстоятельства, из-за которых она долго не могла повзрослеть. Сейчас она растерялась, как ребенок, и надо просто дать ей время прийти в себя и сориентироваться.

— Я полностью с вами согласен, — горячо заговорил Себастьян, — но согласитесь и вы, падре, — с помощью моей любви ей это будет сделать значительно легче.

— Любви? А что вы понимаете под любовью, молодой человек?

— Бесконечную тоску по любимой женщине, — почти не задумываясь, ответил Себастьян.

— Это — определение эгоиста, — заметил отец Фортунато, не спеша прохаживаясь между рядами черных деревянных скамей, так что его шаги гулко отдавались под сводами церкви. — Вы знаете, я много наслушался исповедей от влюбленных — эта часть человечества, надо вам сказать, исповедуется наиболее охотно, — а потому смог вывести и собственное определение. Любовь — это не страдание из-за отсутствия кого-то или чего-то, а способность к страданию во имя другого. Сын Божий принял за нас крестные муки — и это было высшим проявлением любви. Страдание очищает и обожествляет, в то время как наслаждение губит и развращает, поскольку уподобляет человека животным.

— Странно, — пробормотал Себастьян, — а я-то всегда считал, что высшая цель любви — это избавление от страдания. Но не будем спорить, святой отец. Мои чувства сейчас настолько сильнее воли и разума, что я плохо владею собой. Мне во что бы то ни стало надо увидеть Марию Алехандру, и я увижу ее, пусть даже для этого мне придется сделать подкоп и заложить мину.

— Но вы способны все забыть и все простить? — с некоторым беспокойством поинтересовался Фортунато, глядя на возбужденного Себастьяна.

— А мне не надо ничего забывать и мне нечего прощать! Прошлого для меня не существует, а есть только настоящее, которое я изо всех сил хочу сделать прекрасным для Марии Алехандры и… для себя.

— Ну, хорошо, — вздохнул Фортунато, — подождите меня в ризнице, а я пойду узнаю, пожелает ли она с вами разговаривать.

Священник ушел, а Себастьян мысленно взмолился перед алтарем, моля Бога не лишать его простого человеческого счастья. Пусть он сделает так, что Мария Алехандра одумается, и прямо сейчас, с сияющим лицом, выбежит ему навстречу. Он даже зажмурил глаза, чтобы отчетливее представить себе все это, но, когда опять их открыл, увидел лишь обескураженного священника, подходящего к нему с виноватым видом.

— Мне больно говорить вам об этом, друг мой, но она не пожелала вас видеть. Еще больнее мне передавать вам ее подлинные слова. Она просила сказать, что не любит вас и никогда не любила и теперь горько раскаивается в своем заблуждении…

Себастьян, ошеломленный, выбежал прочь.

После того как Эстевес распорядился издать приказ о денежном премировании Монкады и повышении его жалованья, Перла начала ревновать, а когда она узнала за что, эта ревность только усилилась. И хотя Самуэль уверял, что она завоевала прочное место в его сердце, ее это совсем не утешало. Она была очень тщеславной женщиной — и сам Эстевес не раз отмечал в ней это тщеславие — поэтому ее никак не устраивала роль всего лишь любовницы-секретарши. Успех Монкады и удачная организация им пресс-конференции заставили ее призадуматься, а затем всерьез взяться за Анну Марию.

— Так неужели он так и не назначил пресс-конференцию, поинтересовалась она, развалившись в любимом кресле Эстевеса и прищуриваясь на Анну Марию, скромно стоявшую посреди комнаты. Перла намеренно не предложила ей сесть, «чтобы не распускать девчонку». — А почему, интересно, он этого не сделал?

— Не знаю, — пожала плечами Анна Мария, — наверное, сенатор не чувствует себя виноватым и ничего не боится.

— А не боится он потому, что за все время своей работы у него ты принесла лишь фотокопии самых незначительных документов! — Перла начала раздражаться. — Если так и дальше будет продолжаться, то твой отец останется в тюрьме отбывать пожизненное заключение. Помни о том, что пока ты, вся расфуфыренная, бегаешь по коридорам Конгресса, он сидит на грязных и завшивленных нарах!

Анна Мария нерешительно кивнула.

— Я помню об этом.

— Вот и прекрасно. А завтра я сама займусь твоим шефом. Так что можешь подольше не являться после обеденного перерыва.

На следующий день Перла пришла в офис Касаса, надев короткую черную юбку, черные колготки и ярко-красный пиджак. В приемной никого не было, она осторожно приоткрыла дверь кабинета, увидела, что Касас один, и смело вошла. Сенатор был так увлечен составлением какого-то документа, что не сразу поднял голову.

— А вам не говорили о том, что когда вы заняты делом, то становитесь просто неотразимы? — поинтересовалась она, останавливаясь посередине комнаты и принимая самую изящную позу, чтобы Касас мог вволю налюбоваться ее стройными ногами.

— Нет, но зато мне говорили, что являться без приглашения верх невоспитанности, — отозвался Касас, захлопывая папку и поднимаясь из-за стола. — Зачем вы явились, Перла? Или сенатору Эстевесу хочется узнать о моем самочувствии, после того как он вылил на меня ушат грязи? Ведь твой почерк легко прослеживается во всей этой истории — и в организации пресс-конференции, и во всем остальном.

— Нет, нет, — живо отозвалась она, — я не имею к этому ни малейшего отношения. Это все мерзавец Монкада, который еще и не на такое способен. А я, наоборот, принесла тебе подарок.

Перла подошла поближе и протянула Касасу документ.

— Что это? — недоуменно поинтересовался он.

— Приказ об отстранении от должности инспектора полиции Могольона за разглашение тайны служебного расследования.

— Я не знаю этого человека… — начал было Камило, но тут же сообразил. — Дешевые уловки, Перла. Узнаю стиль Эстевеса — сначала использовать человека, а затем выбросить его на помойку.

— Да забудь об Эстевесе, Камило, — раздосадованно воскликнула она и вдруг добавила: — Я люблю тебя и люблю так, что даже самой становится страшно.

— Нет, Перла, со мной этот номер не пройдет.

— Я знаю, что ты мне не веришь, но я ужасно настойчива, а потому… — краем глаза Перла увидела, как отворилась дверь кабинета и на пороге возникла взволнованная Анна Мария, — а потому нам еще о многом надо поговорить. Приходи сегодня вечерком ко мне домой, и мы продолжим наш разговор. Адрес, надеюсь, еще не забыл? — Она слегка коснулась губами щеки удивленного Камило и своей обычной самоуверенной походкой вышла из кабинета, громко стуча каблуками.

Перла была не слишком уверена, что Касас воспользуется ее приглашением, и тем не менее постаралась тщательно подготовиться, приготовив великолепный ужин и не забыв о модном французском белье — любимом подарке сенатора Эстевеса, который был ужасно падок на такие штучки. Когда в восемь часов вечера раздался звонок в дверь, она сразу сорвалась с места и побежала открывать. Касас, хотя и принес ей букет цветов, однако не изменил своему спортивному стилю — джинсы, светлый пиджак и рубашка с расстегнутым воротом.

— Я не ожидала тебя так рано, — радостно защебетала она.

— Странно, что ты вообще меня ожидала, — усмехнулся Камило, проходя в гостиную. — Ведь я пришел только из любопытства.

— Значит, ты мне не доверяешь? — спросила Перла, ставя цветы в вазу.

— Нет.

— И совершенно напрасно, потому что в отношении тебя у меня далекоидущие намерения.

Перла хотела сначала пригласить его поужинать, помня банальную истину, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок; однако Касас был так напряжен и сосредоточен, что ей пришлось на ходу менять тактику.

— Послушайте, сенатор, — насмешливо произнесла она, присаживаясь на диван и приглашая Касаса опуститься рядом, — вы ведете себя со мной так, словно постоянно ожидаете от меня какого-то подвоха. Что мне нужно сделать, чтобы вы расслабились? Может быть, раздеться?

— Пожалуй, — кивнул Касас, — тем более что этот ход вы еще не пробовали.

Перла усмехнулась, подумав о том, как долго он устоит, точнее усидит, поскольку она тут же встала с дивана и, повернувшись к Касасу лицом, медленно распахнула пеньюар и легким движением руки отбросила его на ковер, оставшись в одном кружевном белье. Не прошло и минуты, как Камило оказался рядом с ней и принялся жадно целовать ее шею и плечи, а затем, расстегнув бюстгальтер, и груди. Перла откровенно млела от его поцелуев — все-таки он был красивым и сильным молодым мужчиной в отличие от…

— Твой шеф просто счастливчик, — словно угадав ее мысли, вдруг произнес Камило. — У тебя изумительная кожа и замечательная грудь. Но ему не удастся купить меня ценой неудержимых искушений.

Он вдруг оставил ее стоять почти голой и отступил в сторону. Перла вздрогнула и открыла глаза. Увидев откровенно издевательский взгляд Камило, она сразу все поняла и вспыхнула от гнева:

— Ты не посмеешь со мной так поступить!

— Мне очень жаль, но я не могу играть в такие игры…

— Не смей издеваться!

— Какое уж тут издевательство, когда я упускаю возможность заняться любовью с такой красивой женщиной. Прощай, Перла, и помни, что я покидаю тебя с болью в сердце.

Только когда хлопнула входная дверь, Перла поняла, что случилось.

— Нет, — странным полушепотом произнесла она, поднимая с ковра свой пеньюар, — нет, Камило, ты не смеешь со мной так поступать… — И тут она поняла, что он уже так поступил, что он уже оставил ее в таком положении, унизительнее которого для женщины и быть не может, и тут же вспыхнула от гнева, с трудом сдерживая рыдания:

— Я уничтожу тебя, мерзавец!

А Касас, не без некоторой доли сожаления, спустился вниз; не обратив внимания, прошел мимо той машины, в которой притаился следивший за ним Монкада; и только взялся было за дверцу собственного «джипа», как вдруг откуда-то из темноты вышел невысокий, лысоватый человечек с таким выражением лица, что сенатор поневоле вздрогнул.

— Не пугайтесь, сенатор, — криво усмехнулся тот, — я вовсе не грабитель, скорее даже наоборот…

— Кто вы такой и что вам угодно?

— Я служу… точнее служил в полиции до того, как вы воспользовались своими связями, чтобы отстранить меня от должности.

— Не понимаю…

— Моя фамилия — Могольон, и я занимался расследованием вашего дела, забыв о том, что все политики неприкосновенны, вне зависимости от степени их коррумпированности.

— Так это благодаря вашим стараниям мой противник облил меня грязью, раструбив на всю страну о ваших нелепых подозрениях?

— Мои подозрения отнюдь не нелепы, — твердо заявил Могольон. — И я хочу довести до вашего сведения, что намерен продолжить расследование вашего дела, только на этот раз уже как частного лица. Мою дорогую сестру убил ее богатый поклонник, который благодаря своим связям сумел уйти от ответственности, так что теперь я считаю долгом чести и требованием справедливости довести свое расследование до конца.

— Желаю успеха, — холодно сказал Камило. — Только на этот раз стройте свои обвинения на неопровержимых доказательствах. Мне бояться нечего — я никого не убивал и, кстати, не отстранял вас от должности.

— А вы не подсылайте ко мне больше своих хорошеньких секретарш, хотя, как я вижу, вы большой специалист именно по секретаршам — недаром мы с вами беседуем у дома очаровательной секретарши Эстевеса.

— Идите к черту! — вспыхнул Камило и сел в машину, а Могольон с издевательским поклоном опять скрылся в темноте. Уже заводя мотор, Камило вдруг задумался над последними словами своего странного собеседника. О какой секретарше он говорил в самом начале — неужели Анна Мария ходила к этому следователю? Но зачем?

Несмотря на состоявшиеся похороны, когда под ее именем были захоронены чьи-то неопознанные останки, донья Маргарита не только была жива и невредима, но и чувствовала себя как нельзя лучше. Монкада поселил ее в своем доме и заботился о ней как о родной матери. Когда он бывал в отъезде, в дом приходила специально нанятая им сиделка, так что Маргарите не надо было ни о чем заботиться самой. Поэтому, чтобы хоть чем-то занять время, она принялась вязать свитер «своему дорогому сыночку» — именно так она называла про себя этого предупредительного молодого человека, обещавшего купить ей собаку, о которой она давно его просила. Хоакин не уставал рассказывать о своей любви к ее старшей дочери Дельфине, и при этом был так откровенен со старухой, как не был откровенен ни с кем другим.

— Сенатор мне как отец, — однажды задумчиво говорил он, когда они пили чай на лужайке во дворе его дома, — и ему я обязан преданностью. Однако любовь к Дельфине не оставляет мне никакого выбора. Вскоре ваша дочь оценит достойного ее человека, и тогда мы будем счастливы, все втроем. Скажите, а она очень любила адвоката Луиса Альфонсо Медина?

Старуха затрясла головой:

— Не знаю, но надеюсь, что это не так. Моя дочь Дельфина — злая женщина, способная принести множество несчастий. Она вряд ли способна кого-нибудь любить, да и адвокат был злым человеком. Это по его вине Мария Алехандра оказалась в тюрьме.

— А ведь она его не убивала, — проговорил Монкада полуутвердительным тоном.

— Знаю, — решительно подтвердила Маргарита, — вот только не знаю, кто это сделал на самом деле.

— Ничего, — пробормотал Монкада, — нам это еще предстоит узнать.

По совету отца Фортунато, которому Себастьян показался «серьезным и порядочным человеком», Мария Алехандра решила рассказать ему обо всем, но сделать это не лично — на такое у нее просто не хватит духа, а с помощью письма. Сколько душевных сил, волнений и пролитых слез стоило ей, чтобы изложить на трех листах бумаги всю горестную историю собственной жизни! Сколько раз приходилось рвать написанное и начинать все заново! Конечно, самым простым способом доставки было бы отправить письмо по почте, однако Мария Алехандра боялась, что оно может попасть в чужие руки. Кроме того, это был лишний повод и, может быть, последний, увидеть любимого человека!

Она взяла такси, подъехала к центральному входу в клинику и, приказав шоферу ждать, стала нетерпеливо прохаживаться неподалеку, зная, что именно в эти часы у Себастьяна кончается дневная смена. Его машина была припаркована на стоянке, следовательно, он был на работе. Ждать ей пришлось недолго — вскоре появился Себастьян в сопровождении Мартина, который, дружески помахав ей рукой, тут же исчез. Себастьян был немало взволнован и явно не знал — радоваться ему или огорчаться, поскольку сумрачный вид Марии Алехандры не предвещал ничего доброго.

— Я не могу покинуть тебя, так ничего и не объяснив, — заговорила она, протягивая ему письмо. — Здесь я описала все свое прошлое. Прочти и… прощай.

Себастьян медленно взял письмо в руки и, не задумываясь, порвал его на глазах изумленной Марии Алехандры.

— Меня не интересует твое прошлое, любовь моя. Будешь рассказывать о нем нашим внукам. Но нельзя хоронить себя в нем заживо, отказываясь от будущего!

— Но, Себастьян…

— Подожди, я еще не договорил. Ведь тебе очень мало обо мне известно, а в моем прошлом тоже есть свои секреты и такая ужасная история, хуже которой и быть не может. Но я готов начать все сначала и прошу тебя о том же. Давай начнем жить, не скрываясь от прошлого, но не вспоминая о нем!

— Но я так не могу, Себастьян! — простонала Мария Алехандра.

— Сможешь! — уверенно сказал он. — И я думал подобным образом, однако один поцелуй твоих нежных губ заставил меня воскреснуть. Поверь, что мои ласки помогут сделать тебе то же самое. Не отсылай же нас обоих в кромешный ад воспоминаний, и пусть наши ужасные истории не разделяют нас, а сближают.

Мария Алехандра была так взволнована его горячими речами, его уверенностью и настойчивостью, что больше не чувствовала в себе сил сопротивляться.

— Себастьян…

В этот момент к ним приблизился таксист, которому уже надоело ждать.

— Простите, сеньорита, но мы наконец поедем, или вы пожелаете рассчитаться?

— Да, поедем! — тут же воскликнул Себастьян и, заметив движение Марии Алехандры, тут же добавил: — Не говори ничего, счастье мое. Доверься спокойствию и любви, когда для нас рождается новый мир. Мы немедленно отправимся в аэропорт, чтобы вылететь оттуда на Сан-Андрес, и да здравствует любовь!

Это решение пришло ему в голову совершенно неожиданно, но как и всякое решение, обязанное своим происхождением наитию, показалось абсолютно правильным. Мария Алехандра была ошеломлена и пыталась возражать; говорила о том, что еще до этой поездки им надо откровенно обо всем поговорить, потому что лишь после такого разговора она готова будет поверить в возможность кое-что в этой жизни начать с нуля — все было тщетно, поскольку Себастьян уже не желал слушать никаких возражений.

— Когда ты расскажешь мне обо всем, о чем захочешь, ты сможешь наконец поверить в постоянство моих чувств, — успокаивал он взволнованную Марию Алехандру. — Но, пожалуйста, не надо омрачать этих счастливых минут разными неприятными воспоминаниями! Я уже давно не ощущал такой великолепной полноты жизни!

Они приехали в аэропорт, и Себастьян, подведя ее к ближайшей стойке туристического агентства, обратился к симпатичной молодой мулатке с большими, лукавыми глазами:

— Я покупал билеты в другом агентстве, но забыл их дома. Мне надо аннулировать старые и приобрести новые.

— Понятно, сеньор, — охотно согласилась мулатка, с любопытством поглядывая на молчавшую Марию Алехандру, — но если бы вы…

— Никаких «если», сеньорита! — сердито оборвал ее Себастьян. — Нам надо ближайшим рейсом улететь на Сан-Андрес, и мы не можем возвращаться домой, потому что очень спешим.

— Хорошо, сеньор, — спокойно согласилась мулатка, — назовите, пожалуйста, ваши имена.

— Мария Алехандра Фонсека и Себастьян Медина… Послушай, закончи здесь все остальное, а я сбегаю позвоню Мартину, чтобы заменил меня в клинике.

Марии Алехандре совсем не хотелось оставаться одной, и потому она нерешительно кивнула, торопливо спросив:

— А ты скоро?

— Разумеется. И не беспокойся ты так, все будет великолепно.

Себастьян быстрыми шагами направился к телефонам, а Мария Алехандра только со второго раза поняла смысл вопроса, который ей терпеливо повторила мулатка:

— У вас есть багаж, сеньора?

— Нет, нет, сеньорита, у нас ничего нет!

Себастьян действительно вернулся довольно скоро, пребывая все в том же великолепном расположении духа, даже несмотря на встревоженный тон Мартина. А тот встревожился, когда узнал, что его друг решил наконец воспользоваться его же собственным давним советом — развестись с Кэти, взять с собой Марию Алехандру и уехать как можно дальше от Дельфины. И хотя Себастьяну показалось несколько странным то обстоятельство, что Мартин вдруг вздумал его разубеждать, он не стал ничего слушать.

Мартин уже знал от Камило, который прочитал об этом в одной из газет пятнадцатилетней давности, что Мария Алехандра убила родного брата Себастьяна, блестящего молодого адвоката Луиса Альфонсо Медина. Незадолго до своей смерти он занимался какими-то делами, связанными с продажей земельных участков. Естественно, что сразу после звонка Себастьяна, Мартин немедленно перезвонил Касасу, который, в отличие от Эулалии, не преминул поделиться своим открытием с Марией Алехандрой и теперь вдруг решил немедленно отправиться на тот же экзотический остров. Зачем? Он не смог ответить на этот вопрос Мартина, хотя в глубине души таил не слишком-то благородные надежды. Ведь если Мария Алехандра еще ни о чем не говорила Себастьяну, и если это открытие повергнет того в шок или смятение — тогда для него, Камило, лучше всего в тот момент оказаться рядом с любимой женщиной, чтобы поддержать ее в трудную минуту или… воспользоваться ее минутной слабостью. Любовь облагораживает, но страсть развращает, и кто может указать границы — где кончается одно и начинается другое? А потому Себастьян и Мария Алехандра еще только садились в самолет, а Камило уже отдавал последние распоряжения Анне Марии, сказав, что летит отдохнуть на Сан-Андрес.

— Ты что — нервничаешь? — удивился Себастьян, когда они заняли свои места в комфортабельном салоне самолета.

— Нн-ет… точнее, я умираю от страда, — отозвалась Мария Алехандра, лихорадочно оглядываясь по сторонам, — я первый раз в жизни оказалась самолете, и мне еще как-то не верится, что такое огромное сооружение способно взлететь.

— Успокойся, — усмехнулся Себастьян, — я знаком с летчиком, и это отличный парень, только ужасно любит поспать. Он говорил мне, что в полете его всегда укачивает…

— Ох, оставь свои шутки! И давай поменяемся местами — я не хочу сидеть возле иллюминатора.

— Почему?

— Потому что я вижу, что мы находимся уже слишком высоко!

— Да мы еще даже не взлетели!

— А почему же тогда так трясет?

— Позволь я открою иллюминатор и посмотрю, не отвалились ли крылья…

— Себастьян!

— Ох, какой же ты еще ребенок. Неужели ты не чувствуешь уверенности, когда я нахожусь рядом с тобой?

— Уверенность чувствую, но… не чувствую земли.

— А это потому, что мы наконец оторвались от нее и воспарили к небу.

— Ой, мама, пусть остановят, я хочу сойти!

Только через полчаса Мария Алехандра стала понемногу успокаиваться, глядя на других пассажиров, каждый из которых занялся своим делом: кто-то читал, кто-то болтал с соседом или соседкой, кто-то дремал, откинувшись в мягком кресле. Себастьян откровенно любовался ею — такой трогательной и милой в своем детском испуге.

— Расскажи мне о том месте, где мы с тобой поженимся, неожиданно попросила она, — я хочу думать о чем-нибудь другом, кроме того, что нахожусь в самолете.

— Охотно, — тут же откликнулся Себастьян, но, к удивлению Марии Алехандры, вдруг заговорил стихами, очень напоминавшими детскую считалочку:

— Это — красивейший остров,

Остров забвений и грез;

Там все чудесно и просто,

Нет там ни горя, ни слез.

Яркое синее небо

И голубая вода;

Кто здесь по пляжам не бегал,

Рая не знал никогда.

— Ты это сам сочинил? — изумленно спросила Мария Алехандра.

— Нет, ну что ты, просто от кого-то слышал.

— Себастьян, ты опять будешь смеяться, если я скажу тебе одну вещь…

— Тогда обязательно говори!

— Я не только никогда не летала самолетом, но еще и ни разу не видела моря!

— Значит, я сделаю тебе самый изумительный подарок, — обрадовался Себастьян, — покажу море! Знаешь, я знаком с губернатором этого острова, он замечательный человек — философ и поэт, воспевший собственные владения. Я сейчас подумал, что попрошу его поженить нас по местным обычаям, и мне даже пришла в голову отличная идея, где это можно сделать.

— Ну и где? — заинтересовалась Мария Алехандра.

— А прямо в море, зайдя в него до подбородка. А потом мы всем будем рассказывать, что у нас была морская свадьба!

— Великолепно. Я люблю тебя, Себастьян!

— А я просто без ума от тебя, моя будущая женушка.

Все дальнейшее напоминало удивительную неповторимую сказку. Уже вечером этого дня они стояли на молу, неподалеку от гостиницы «Акуарио», слушали музыку, доносившуюся из ресторана на набережной, и любовались морским закатом.

— Если бы мы могли прожить здесь всю жизнь, глядя на море и наблюдая за рыбами, которые совсем не боятся людей, — вздохнула Мария Алехандра, прижимаясь к Себастьяну.

— Я бы тосковал только о Даниэле, — тихо сказал он.

— А я — об Алехандре. Я не могу рассказать тебе о ней и том, почему ее отняли у меня, потому что мы поклялись не вспоминать прошлое, а все мое прошлое связано с ней.

— Не надо о прошлом, — прошептал Себастьян, — иди лучше сюда.

Он обнял ее, и они стали медленно кружиться на молу, стараясь попадать в такт далекой музыки.

— Если ты захочешь, — прошептал Себастьян, обжигая ей ухо своим горячим дыханием, — мы действительно останемся жить здесь, и я буду целовать твою тень в солнечные дни и тосковать о тебе в пасмурные…

А на следующий день их обвенчали прямо на песчаном берегу маленького островка Провидения. Губернатор произнес торжественную речь, и все присутствующие местные жители радостно побросали в воду свои сомбреро; а по окончании церемонии Себастьян и Мария Алехандра вошли в море, и вслед за ними все остальные. И смеющийся Себастьян, подхватив на руки Марию Алехандру, вынес ее из моря и, мягко ступая по золотистому песку, понес к стоявшей на берегу хижине, украшенной цветами. А потом стемнело, и прямо из моря возник волшебный свет, который озарил их дорогу к счастью.

— Сейчас ты увидишь, как над нами взойдет изумрудная луна, — шептал Себастьян, сидя радом с Марией Алехандрой, лежавшей в гамаке, и осторожно целуя ее в ложбинку на груди, — и в эту ночь я буду с тобой так нежен, что ты не забудешь ее никогда…

ГЛАВА 13

Камило не застал Себастьяна и Марию Алехандру в гостинице «Акуарио», поскольку прибыл туда лишь через несколько часов после их отъезда на остров Провидения. Однако он не отчаивался и, взяв напрокат моторную лодку, решил отправиться в погоню. Проплывая мимо того самого мола, где вчера вечером они устроили свой брачный танец, Камило, случайно взглянув в сторону берега, вдруг заметил стройную женскую фигурку в великолепном разноцветном купальнике. Даже издалека он узнал Анну Марию, которой, улетая на Сан-Андрес, предоставил небольшой отпуск. Заинтригованный ее неожиданным появлением здесь, Камило подъехал поближе к берегу и, улыбаясь, поинтересовался:

— Что ты здесь делаешь?

— Вы же сами предоставили мне отпуск, — улыбаясь в ответ, сказала девушка, похожая в своем купальнике на великолепную статуэтку. — Вот я и провожу его на курорте. А вы далеко направляетесь?

— Не знаю… пожалуй, не очень… — неуверенно ответил Камило, не имея четкого представления о том, где ему искать Марию Алехандру и Себастьяна.

— А можно мне с вами?

— Пожалуйста. Сейчас я подплыву поближе к берегу…

— Ну что вы, не стоит.

И Анна Мария с разбегу бросилась в море и поплыла к его лодке. Камило почувствовал легкое и слегка будоражившее волнение, пока помогал ей взобраться на борт. Она была восхитительно стройна, а нежная золотистая кожа делала ее похожей на морскую богиню.

Близился вечер, и пока они плыли вдоль небольшого островка, одного из тех почти необитаемых островков, которые расположены неподалеку от Сан-Андреса, мотор неожиданно заглох. Весел не было, поэтому обоим пришлось окунуться в море и, толкая лодку перед собой, поплыть к берегу. Только выбравшись наконец на пляж, они поняли, какое приключение их ожидает — островок был действительна необитаем, и теперь оставалось только надеяться на то, что их заметят с какой-нибудь другой лодки.

— Впрочем, — заметил Камило, — если это и произойдет, то не раньше завтрашнего дня. Давайте собирать хворост и разводить костер, чтобы не замерзнуть ночью.

Анна Мария послушно кивнула, выжимая мокрые волосы, и по ее лукавой улыбке Камило понял, что она знает и другой способ избежать ночных холодов. В тропиках не бывает сумерек, и ночь наступает неожиданно, словно божественная рука гасит дневной свет и погружает всех в темноту. Камило и Анна Мария сидели у костра, обмениваясь многозначительными взглядами, а где-то высоко в небе уже всходила изумрудная луна…

— Какой же ты все-таки пошляк, — недовольно заметила Кэти, застав Мориса в гостиничном номере в тот момент, когда он любезничал с горничной. — Уж и прислугу взялся обольщать!

— Ха! — самодовольно улыбнулся тот. — Да многие светские дамы отдали бы половину своего состояния, чтобы иметь такие стройные ножки, как у этой малышки.

— Надеюсь, что мне подобные траты не угрожают?

— Разумеется, нет. Ну как дела со старухой?

Кэти только что вернулась от Деборы, успев до ее отъезда в Санта-Марию вымолить себе прощение. Сев на диван, она приняла бокал из рук Мориса и отпила крошечный глоток.

— В порядке. Дождись ее возвращения из какой-то очередной экспедиции и можешь пускать в ход свою басню о занятиях виноделием. Она ссудит тебе любую сумму.

— Неужели она тебя все-таки простила? — восхищенно воскликнул Морис. — Ну, значит, она не так глупа, как кажется, а гораздо глупее. Ей предстоит стать моей самой легкой добычей.

— Это уж наверняка, — подтвердила Кэти и добавила: — Все-таки приятно было иметь мужа, у которого такая мать и такая любовница!

— Ты имеешь в виду Дельфину?

— Разумеется. Через час мне предстоит отправиться к ней за очередным чеком. Интересно, что плетет эта бедняжка своему мужу-сенатору?

Морис с восхищением посмотрел на свою невозмутимую подругу.

— Ты, Кэти, действительно обладаешь каким-то дьявольским обаянием, заставляющим людей верить в любую твою ложь!

— Только, пожалуйста, без комплиментов, — поморщилась Кэти. — Если б только эта дура знала, что мой бывший муж не стоит и гроша из тех денег, что она на него тратит!

— Хочешь, я займусь ею после старухи? — плотоядно поинтересовался Морис.

— Ни в коем случае. Это — моя добыча и в отношении нее у меня свои планы.

— Это прекрасно. А какие у тебя планы на сегодняшний вечер? Хорошо бы сходить поиграть…

— У меня прекрасное настроение, и я готова рискнуть, хотя в том же Атлантик-сити, после одной из твоих глупостей, нас вполне бы могли отправить на корм акулам.

В этот вечер им везло, и Кэти сумела с большой выгодой использовать, полученные от Дельфины деньги. Их замечательный альянс оказался на высоте, и они сумели выиграть пятьдесят тысяч долларов. Играли вчетвером, сама Кэти оказалась в числе проигравших и своим мрачным видом наглядно продемонстрировала двум другим кабальеро, что, как и они, тоже осталась без гроша. А через час Морис уже стучался в ее номер, горя желанием немедленно отправиться с ней в постель, где и отпраздновать этот крупный успех. Однако Кэти пожелала сыграть со своей подругой очень злую шутку, и потому сначала усадила Мориса за стол, чтобы продиктовать ему любовное послание к Дельфине от Себастьяна, и лишь затем позволила себя раздеть.

На следующий день она вернулась домой и, узнав от Гертрудис, что Себастьян куда-то уехал, попросила служанку немедленно позвонить Дельфине Эстевес и сообщить, что доктор Медина оставил для нее письмо. Поскольку в руке она при этом держала двадцатидолларовую бумажку, Гертрудис не стала особенно упрямиться. Дельфина примчалась быстрее «скорой помощи» и Кэти не отказала себе в удовольствии понаблюдать из окна своей машины за тем, с каким сияющим лицом она вышла излома Медины.

Однако иногда бывает и Так, что, желая сказать правду, невольно говоришь ложь, или, желая сказать ложь, невольно говоришь правду. Кэти так привыкла лгать, что была бы очень удивлена, если бы кто-то сказал ей, что в своем подложном письме она солгала лишь наполовину. А в этом письме, написанном от лица Себастьяна, счастливая Дельфина уведомлялась о том, что он ждет ее на острове Сан-Андрес, желая поскорее заключить в свои объятия.

Прочитав это письмо, Дельфина обезумела от радости и все дальнейшее проделала в лихорадочно быстром темпе — вернулась домой и, пока Бенита укладывала чемодан, позвонила и сделала два заказа — на авиабилет до Сан-Андреса и на номер в гостинице на самом острове. Вечером того же дня она уже входила в холл гостиницы вслед за носильщиком, который тащил ее чемодан. Если бы она была в состоянии хоть немного успокоиться и задуматься, то, вероятно, удивилась бы тому, что «Себастьян» в своем письме не указал гостиницу, в которой он ее ждет. Кроме того, ей стоило бы удивиться и внезапной перемене в нем — и это после такого количества холодных и жестоких слов! Однако она не обратила внимания на такие мелочи и, оказавшись в своем номере, тут же принялась обзванивать все гостиницы, указанные в телефонном справочнике, и узнавать, «не останавливался ли у них доктор Себастьян Медина из Боготы?» И даже отрицательные ответы не убавили ее оптимизма — тем лучше, значит, он остановился в той же гостинице, что и она; следовательно, достаточно дать денег горничной и поручить ей узнать, в каком номере находится ее возлюбленный. На следующий день Дельфина вдруг обнаружила, что и сама она оказалась объектом поисков.

Сенатор Эстевес продолжал безумно любить свою жену, почти так же, как и в первый день свадьбы. Но если на протяжении пятнадцати лет она считала нужным сдерживать свои подлинные чувства к нему, то теперь уже не стеснялась в выражениях, поставив себе целью любой ценой добиться развода. Каково было слышать все эти истеричные вопли: «Я не люблю, не понимаю и терпеть тебя не могу, Самуэль! Более того, я ненавижу тебя за то, что ты сделал меня несчастной, заставив прожить с тобой такое количество пустых и бессмысленных лет, сделав игрушкой твоего показного благополучия!» Вот она, благодарность за все его труды на благо собственной семьи!

Да и другие дела тоже шли на редкость неважно, но если в случае с Дельфиной дорогу ему перешел этот жалкий лекаришка Медина, то в случае с подписью Марии Алехандры на документах, предусматривающих передачу в его собственность земель семейства Фонсека, помешал еще один кретин по имени Камило Касас. Хуже того, один из телохранителей, присматривающих за Перлой, заявил, что этот ублюдок приходил к ней вчера вечером. Нет, положительно два этих молодца решили лишить его всего, начиная от любимых женщин и кончая карьерой! А ведь Перла знает чересчур много, и если она вздумает откровенничать со своим новым любовником… нет, этого ни в коем случае нельзя допустить, да и стали ли они любовниками — это еще тоже вопрос! Поручив прояснить эту щекотливую проблему Монкаде, Эстевес решил и сам наведаться к Перле и поговорить с ней откровенно.

— Раньше ты приходил чаще, — только и сказала она, впуская его в свою квартиру, — а сейчас мне приходится тебя чуть ли не упрашивать. Что случилось, ты что-то ищешь?

Эстевес действительно прошелся по комнатам с самым подозрительным видом и только что в шкафы и под кровать не заглядывал в поисках Камило Касаса, который в этот момент уже сидел в самолете, направлявшемся на Сан-Андрес. Услышав обращенный к нему вопрос Перлы, он словно очнулся и тяжело опустился на диван, ослабляя узел галстука и расстегивая пиджак.

— Нет, ничего… просто я вспоминаю тот день, когда купил тебе эту квартиру, которая должна была служить нам убежищем ото всех, а стала… черт знает чем!

— Ты явно устал, — подсаживаясь к нему, проворковала Перла, нежно поглаживая ладонями его плотную грудь и расстегивая пуговицы белоснежной сорочки, — хочешь, пойдем примем душ вместе? Это тебя взбодрит.

Однако, к изумлению Перлы, Эстевес отвел ее руки, продолжая все так же задумчиво хмурить брови.

— Мы с тобой не женаты, не имеем никаких взаимных обязательств и нам хорошо друг с другом, потому что наши отношения основаны на искренности… — Говоря все это, он устремил испытующий взгляд на Перлу, которая приняла это все за шутку и вновь потянулась раздеть его, договорив за Эстевеса:

— …И на том наслаждении, которое мы умеем доставлять друг другу.

— Нет, — произнес он, вновь отталкивая ее блудливые руки, — главное состоит в том, что мы с тобой откровенны.

— Да что с тобой в самом деле? — возмутилась Перла и, запахнув халат, встала с дивана, немного прошлась по комнате и села напротив Эстевеса в кресло, устремив на него изучающий взгляд.

— У тебя здесь был Камило Касас, не так ли?

— Ах, вот оно в чем дело… — усмехнулась она и тут же неожиданно скривилась от резкой и злой пощечины, которую звонко влепил ей Самуэль.

— Только такая шлюха, как ты, могла пригласить сюда…

— Заткнись, мерзавец, как ты посмел меня ударить! А ну убирайся вон из моего дома!

— Твоего дома? Да если б не я, твоим домом был бы самый дешевый бордель! И как я только мог изменять своей жене с такой тварью, как ты!

— Да пошел к черту, старый хрыч, пусть твоя жена терпит твои хамские выходки!

Они стояли посредине комнаты и, забыв обо всем и раскрасневшись от злобы, выкрикивали друг другу в лицо самые грубые ругательства. Первым опомнился Эстевес и, круто повернувшись на каблуках, резко вышел из квартиры, изо всех сил хлопнув дверью. И только тогда пришла в себя и Перла. Она опустилась на диван и схватилась за голову обеими руками:

— Что же я наделала?

Самуэль тоже переживал и, уже выйдя от секретарши, укорил себя за несдержанность. Приехав домой, он первым делом спросил бокал вина и лишь потом поинтересовался у Бениты, где находится его жена. Велико же было его изумление, когда выяснилось, что Дельфина поспешно уехала и никто во всем доме не знает куда. Первой его мыслью было подозрение, что она окончательно решила его бросить и, сделав первый шаг, пришлет своего адвоката, чтобы потребовать развода. Однако затем, прохаживаясь по комнате, он вдруг случайно заметил листок бумаги, лежавший на телефонном столике рядом с аппаратом. Взяв его в руки, Эстевес с удивлением прочитал небрежные заметки, сделанные рукой Дельфины в тот момент, когда она разговаривала с Сан-Андресом.

— Так, заказ номер двенадцать тысяч восемьдесят восемь, пробормотал он себе под нос, — а что, Сан-Андрес — замечательное местечко, чтобы отдохнуть там от такого мужа, как я. А не попробовать ли повторить наш медовый месяц, который проходил именно на этом острове? Ведь в конце концов вчера у нас была годовщина свадьбы, хотя моя драгоценная жена вряд ли об этом вспомнила.

Решение было принято, оставалось лишь предупредить об этом дочь и племянницу и взять с обеих девочек обещание вести себя хорошо и заниматься только учебой. Собрав чемодан и послав Монкаду покупать билеты, сенатор Эстевес дал последние наставления Бените и отбыл в аэропорт. Не прошло и часа, как в дверь дома Эстевесов позвонила Перла.

— Как дела, Бенита? — непринужденно поинтересовалась она, появляясь в дверях.

— Все в порядке, сеньорита Перла, — с трудом сдерживаясь от ехидного тона, отвечала служанка.

— Могу я поговорить с сенатором? В офисе возникла одна проблема…

— Странно, — заметила Бенита, пытаясь придать своему голосу удивленную интонацию, — а разве он вам ничего не сказал?

— Что именно, Бенита? — разом переставая улыбаться, спросила Перла.

— Сенатор уехал на Сан-Андрес отмечать вместе с сеньорой годовщину их свадьбы.

— На Сан-Андрес?.. Годовщина?.. Ах, да, да…

— Странно, что вы забыли. Обычно секретарши сами напоминают об этом своим начальникам. Так, по крайней мере, показывают в кино.

— Но я, видимо, просто не видела таких фильмов, Бенита, холодно улыбнулась Перла и, с трудом сдерживаясь, покинула дом Эстевеса. Неужели всему конец и все из-за такой нелепой ссоры? Нет, она еще будет бороться за Самуэля, ведь если не он, то все ее честолюбивые планы могут рухнуть.

На следующий день она уже брала такси в аэропорту Сан-Андреса. Ей повезло, поскольку не пришлось долго разыскивать Эстевеса — в первой же пятизвездочной гостинице, куда ее доставил таксист, она, войдя в холл, сразу заметила постную физиономию Монкады.

— Привет, Хоакин, — небрежно кивнула ему Перла, — отдых за казенный счет, не так ли?

Обычно невозмутимая физиономия Монкады на этот раз откровенно вытянулась от удивления:

— Что ты здесь делаешь? — не отвечая на ее приветствие, подозрительно поинтересовался он.

— С каких это пор я должна перед тобой отчитываться? Скажи лучше: где Самуэль?

— Сенатор Эстевес находится вместе со своей супругой, самым официальным тоном отчеканил Монкада и хотел еще что-то добавить, но Перла не дала ему этого сделать.

— Я, кажется, спросила не с кем, а где?

— А вот это уже не твое дело. Пошли, я отвезу тебя в другой отель, — сказал Монкада, взяв ее за руку.

Перла с негодованием вырвала руку, едва сдерживаясь, чтобы на глазах изумленно наблюдавшего за ними портье не залепить пощечину по этой ненавистной физиономии с настороженно прищуренными глазами. Они с Монкадой терпеть не могли друг друга, оспаривая, подобно двум преданным псам, любую милость своего хозяина. У Перлы, как женщины, было здесь неоспоримое преимущество, но теперь, когда она поссорилась с Эстевесом и он вознамерился ее бросить, такое положение вещей как нельзя лучше устраивало Монкаду, и он поклялся сделать все от него зависящее, чтобы не допустить к сенатору вновь эту красивую, пронырливую стерву.

— Слушай ты, урод, мои отношения с сенатором слишком много для него значат. И я не поеду в другой отель, потому что должна быть рядом с ним. Если хочешь оказать ему услугу, отвези лучше в другой отель свою хозяйку…

Эстевес изнемогал — опять и опять повторялась одна и та же сцена. Он признавался в любви, Дельфина кричала, что ненавидит его; он предлагал помириться и воссоздать семейный очаг, а она то угрожала, то умоляла, требуя развода; он говорил, что никогда от нее не отступится, а она билась в истерике: «Хоть бы ты сдох и оставил меня в покое!» Их разговор в ее номере так ничем и не кончился — она спустилась в бар, а он остался мерить яростными шагами шикарные апартаменты жены, не зная, что делать дальше. И вдруг послышался робкий стук в дверь. Эстевес, подумав, что вернулась Дельфина, поспешно повернул ручку и увидел перед собой Перлу, стоявшую с самым униженным видом.

— Самуэль, господин мой, позволь мне войти и поговорить с тобой.

— Какого черта тебе здесь нужно? — брезгливо поинтересовался он, тем не менее делая шаг назад и пропуская ее в номер.

— Я приехала сказать, что извиняюсь за все, что прошлый раз тебе наговорила. Ты ударил меня, и я пришла в ярость…

— Ах, в ярость? — иронично переспросил Эстевес. — Так это в ярости ты назвала меня старым хрычом и мерзавцем?

— Прости меня, Самуэль, — потупив глаза, еще раз покорно попросила Перла, — я была дурой, но я ни за что на свете не хочу тебя потерять.

— А что хорошего в таком старом хрыче, как я? Камило Касас гораздо моложе и красивее. А знаешь, Перла, когда тебя поставили на место, ты дрожишь, как испуганная сука, и, видимо, способна представлять большой интерес… для кобелей.

Она вскинула на него глаза:

— У тебя отвратительный характер, Самуэль, но ты должен понимать, что достоинство…

— Не говори мне о достоинстве, Перла, я сейчас не в состоянии воспринимать таких шуток. А если тебя не устраивает мой характер, можешь исчезнуть из моей жизни — только и всего.

— Но, Самуэль, Самуэль! — отчаянно вскричала она, ломая руки. — Ведь ты же доверял мне, так не гони сейчас прочь!

Однако Эстевес лишь брезгливо поморщился:

— Доверял? Да я никогда не доверяю женщинам, поскольку они склонны мыслить той частью своего тела, которая слишком расположена к изменам. Оставь свои трюки бездарной актрисы и немедленно убирайся прочь. Сейчас должна прийти моя жена.

И Перла действительно столкнулась с Дельфиной возле лифта, когда уже спустилась на первый этаж.

— А я и не думала, что здесь соберутся все служащие моего мужа, и Самуэль ничего не говорил мне об этом, — с деланным изумлением воскликнула Дельфина, снимая темные очки и прищуривая глаза на Перлу.

— Нет, нет, сеньора, я приехала сюда за свой счет и собираюсь хорошо провести время, — с трудом улыбнувшись, ответила секретарша.

— Ну, в таком случае советую тебе быть осторожнее с сенатором Эстевесом, у него есть скверная привычка сначала использовать людей, а затем выбрасывать их на помойку.

На такое грубое и плоское оскорбление нельзя было не ответить, и Перла не сдержалась, выбрав из своего арсенала самое сильное оружие — возраст.

— А вы, донья Дельфина, будьте осторожнее с солнцем… в вашем возрасте надо щадить кожу.

— В этом ты права, — сказала Дельфина и, уже входя в лифт, добавила: — Но, к счастью, ум и опыт не увядают…

Как назло, когда до Сан-Андреса оставалось всего двадцать минут езды, у «мерседеса» доньи Деборы спустило колесо. Обе дамы уже изнемогали от жары и утомительной дороги, а Мече еще при этом ругалась, как заправский шофер. После тщетных попыток остановить одну из проезжающих мимо машин и попросить помощи Дебора тяжело вздохнула:

— Наверное, в этой стране не осталось джентльменов, которые способны оказать помощь попавшим в беду дамам.

— Или они просто лежат дома в такую жару, — тяжело отдуваясь, заметила Мече, наблюдая за тем, как ее подруга достает из багажника гаечный ключ.

— Мне не раз приходилось менять колеса, — заметила донья Дебора, становясь на колени и тщетно орудуя ключом, — однако здесь слишком туго затянуты гайки. Сколько раз я просила этих олухов из автомастерской не затягивать их с такой силой!

— Но ведь тогда колесо может отвалиться на ходу, — удивленно прокомментировала Мече.

Дебора вскинула на нее глаза.

— Чем стоять без дела, лучше попробуй встать на ключ, может быть, под твоим… — Она замялась, не желая обижать подругу, но Мече уже все поняла.

— Ты хочешь сказать, что я слегка полновата? Да ладно, я сама это знаю… Куда надо встать?

Однако эта попытка закончилась плачевно, поскольку под тяжестью Мече ключ переломился пополам.

— И это при том, что до Санта-Марии оставалось так близко! — в отчаянии воскликнула донья Дебора, опуская руки и не зная, что делать дальше.

— Ну и что? Какого черта мы там будем делать, если все равно никого не знаем! — раздраженно отозвалась Мече, в душе досадуя на себя за то, что сама же подала донье Деборе эту идею.

— Ох, Мече, зачем я тебя вообще взяла с собой, если ты только и делаешь, что ворчишь!

Благодаря проколотому колесу сестре Эулалии удалось опередить обеих дам по дороге в Санта-Марию. Из окна грузовичка, шофер которого согласился подбросить ее до этой деревни, она увидела их стоящими возле «мерседеса», однако попросила водителя не останавливаться, а сама перекрестилась и облегченно перевела дух. Прибыв в Санта-Марию, она прошлась по домам, предупреждая о скором визите двух светских дам и заклиная именем Господа не открывать им никаких подробностей давней трагедии, и немало преуспела в этом.

Таким образом, когда в деревне, изнемогая от жары и пыли, показались Дебора и Мече, казалось, что их предприятие стараниями вездесущей монахини заранее обречено на неудачу. Особенно страдала от жары толстая Мече, пытавшаяся прикрыться от палящего солнца широкополой шляпой и большими темными очками.

— Извини меня, Дебора, но если так и дальше будет продолжаться, мы просто расплавимся на солнце.

— Потерпи, дорогая, — ответила Дебора, заметив в конце улицы какого-то сморщенного старикашку, непринужденно развалившегося в тени большого каучукового дерева, — надо же все узнать об этой гадине. Вон тот сеньор, видимо, местный, он-то нам Все и скажет.

Они подошли к старику, который с изумлением приподнял свою дырявую соломенную шляпу, глядя на двух хорошо одетых дам, тяжело бредущих прямо по середине улицы.

— Добрый день, уважаемый сеньор! — первым обратилась к нему донья Дебора.

— Здравствуйте, достопочтенная, — вежливо отозвался он, приподнимаясь с земли.

— Мы разыскиваем бывших жильцов вон того дома, что стоит в самом конце улицы.

— Который сейчас пустует? — услужливо переспросил старик.

— Совершенно верно. По-моему, у дочери его владельцев были нелады с полицией, да и вообще, здесь неподалеку произошло страшное преступление…

— Знаете, сеньора, от этой проклятой жары у меня так пересохло в глотке, что если не промочить ее глоточком агуардиенте…

— Понятно. Мече, — обратилась донья Дебора к подруге, предварительно порывшись в своей сумочке, — у тебя нет купюр по пятьсот песо, а то у меня только крупные?

— Да пятьсот песо ему хватит на целый самогонный аппарат, — недовольно пробурчала та, тем не менее доставая требуемую купюру и передавая ее старику, который с благодарностью сжал деньги в своей коричневой морщинистой руке.

— Да благословит вас Господь.

— Аминь, — поспешно сказала донья Дебора, — а теперь скажите нам, как звали девочку из того дома.

— Какую девочку?

— О которой мы сейчас говорили. Вся эта история произошла пятнадцать лет назад.

— Пятнадцать лет? Да я здесь всего неделю. Вон там живет семья Альвасанте… они здесь давно, так что спросите у них.

— Все ясно, спасибо.

И обе женщины разочарованно поплелись дальше. Однако у семьи Альвасанте их ждало очередное разочарование, поскольку и там уже успела побывать сестра Эулалия. Никто ничего не помнил — и это в деревне, где все знали своих соседей как облупленных и коротали время за бесконечными сплетнями! Подобное казалось невероятным и наводило на определенные подозрения. И когда Дебора и Мече уже совсем было отчаялись и почувствовали, что уже не в состоянии продолжать свои поиски, к ним вновь приблизился все тот же старикашка, которому агуардиенте явно пошло на пользу — он выглядел весьма бодро, и глаза его заговорщически блестели.

— Сеньоры, могу я с вами поговорить?

— Ох, у меня больше нет денег, — только и вздохнула Мече, на что старик, к их общему изумлению, вдруг покачал головой:

— Нет, дело не в этом. Но я только что говорил с человеком, который знал всю эту семью.

— Неужели?

— И он сможет нам что-нибудь рассказать? — хором воскликнули обе сеньоры.

— Да, — кивнул старик, — и у него даже есть фотография девочки из этого семейства, она убила одного мужчину.

— Так чего мы ждем? — встрепенулась донья Дебора, решительно сверкнув глазами. — Веди нас к нему!

Однако старик не двинулся с места.

— Дело в том, достопочтенные сеньоры, что этот человек не хочет ни с кем встречаться; и, кроме того, он поручил мне узнать, сколько вы заплатите за эту фотографию.

— Триста тысяч песо его устроит? — не раздумывая спросила донья Дебора, а Мече тут же добавила:

— Только не давай ему денег, пока не получишь фотографию!

— Да, — и глаза старика радостно блеснули, — я думаю, он согласится. Но это будет только завтра утром… на этом же самом месте. — Все трое как раз стояли на площади, неподалеку от почты, в тени большой развесистой пальмы.

— Прекрасно! — воскликнула Дебора. — Я обязательно буду здесь и охотно заплачу эти деньги, только вы уж, пожалуйста, меня не подведите.

— Как можно, сеньора, будьте спокойны.

Они распрощались и Мече с Деборой направились в местную гостиницу.

— Ну, Мече, — сказала ей по дороге донья Дебора, — я чувствую, что это будет самая длинная ночь в моей жизни. Приготовься к тому, что мы ее проведем за картами, поскольку я все равно глаз не смогу сомкнуть, пока не увижу фотографию этой девицы. Поверь моей интуиции — нас ждет потрясающее открытие.

— Возможно, — как всегда рассудительно, отвечала Мече, но не забывай о том, что мы еще не выяснили, кем является некая Дельфина, которой Луис Альфонсо подарил свою собственную фотографию. Может быть, эта женщина тоже имеет отношение к убийству, а может быть, именно ее-то мы и разыскиваем.

— Нет, вряд ли. Скорей всего это из другой оперы, поскольку мой сын был известным ловеласом. Ты же знаешь моего дорогого внука Фернандо, который обязан своим появлением на свет одному из любовных похождений моего сына.

Жара, бессонная ночь, томительное ожидание и волнующие предчувствия — все это и послужило причинами той трагедии, которая разыгралась на следующий день. Не дождавшись Мече, собравшейся принять душ, донья Дебора пошла на встречу со стариком одна, но когда увидела принесенную им фотографию и узнала в этой юной девушке Марию Алехандру, ей стало плохо и она упала в обморок прямо на площади. Собралась толпа, через нее с двух сторон стали пробиваться растерянная Мече и озабоченная Эулалия. Совместными усилиями им удалось сначала перенести донью Дебору в гостиницу, затем вызвать доктора Седеньо, а когда выяснилось, что донью Дебору разбил паралич, переправить ее на вертолете в Боготу и доставить домой. Во время всей этой суматохи фотография стоимостью в триста тысяч песо, разумеется, бесследно исчезла, но Эулалия и так уже догадалась, кого узнала на ней донья Дебора.

Несмотря на ее состояние, Мартин не счел необходимым госпитализировать мать своего друга, которому никто не мог сообщить о случившемся, поскольку не было известно, где он находится в данный момент. Мартин понял, что и эту трудную миссию ему придется взять на себя, и принялся звонить в Сан-Андрес.

Из разговора с Мече Эулалии стало ясно, что, несмотря на все ее старания, настырной донье Деборе все же удалось узнать имя убийцы своего сына; и, воспользовавшись тем, что они остались одни, она умоляюще сложила руки и обратилась к больной, которая лишилась дара речи, но, судя по выражению глаз, понимала все, что ей говорили.

— Бедная донья Дебора, я буду молить Бога, чтобы он сохранил вам жизнь, но во имя всего святого, если вы что-то узнали о моей девочке… вы понимаете, о ком я говорю… умоляю вас простить ее! Она чудесное, невинное создание, она стала жертвой рокового стечения обстоятельств. И она слишком дорого заплатила за все, так что когда вы снова сможете говорить — а я буду молиться, чтобы это случилось как можно скорее, — то ведь вы простите ее, не так ли?

Трудно было понять по выражению глаз доньи Деборы, что она хотела ответить, и потому монахиня решила ухаживать за ней до тех пор, пока она не поправится — а доктор Седеньо всех обнадежил, сказав, что это вполне возможно, — чтобы быть рядом с ней и уберечь от необдуманных поступков.

В свое время Эулалия предприняла немало усилий, чтобы через своего брата познакомиться и с Алехандрой, и с Фернандо. Для этого она даже отправила скромного священника к самому сенатору Эстевесу. Добиваясь разрешения повидаться с его дочерью, бедный отец Фортунато пошел неверной дорогой своей драгоценной сестры и наплел сенатору с три короба. Он заявил, что церковь ищет идеальную семью, которую можно было бы взять за образец всем остальным гражданам; и семья «знаменитого сенатора Эстевеса» кажется ему для этого наиболее подходящей. Растаявший Эстевес не очень поверил священнику, но, пообещал прислать к нему свою дочь, чтобы та «как на духу» высказала все, что думает о своем отце. Поговорив с Фортунато, Алехандра почувствовала к нему искреннюю симпатию, и потому охотно передала Фернандо его просьбу о встрече. Того тоже не разочаровала встреча со священником, и именно благодаря этому Эулалия могла влиять на поступки юных влюбленных через своего достопочтенного брата.

Несмотря на то, что Алехандра и Фернандо после разговора с отцом Фортунато пообещали больше не встречаться, их страстное влечение друг к другу вспыхнуло с новой силой. Теперь они изредка перезванивались и, лежа, каждый в своей постели, шептали друг другу нежные слова прерывающимися от страсти голосами. Первой на решительный шаг отважилась Алехандра, решив воспользоваться отъездом своих родителей на Сан-Андрес. Сказав Паче, что идет на консультацию по английскому, она взяла такси и поехала на квартиру Фернандо.

Однако после первых самых нежных объятий и поцелуев он заявил, что у него сегодня важный экзамен, который никак нельзя пропускать. Алехандра была слегка разочарована этой новой отсрочкой, но после новых поцелуев и клятв Фернандо окончательно успокоилась, а затем, покраснев от волнения, пообещала прийти к нему сегодня вечером и остаться на всю ночь.

Случайно роясь в письменном ящике Алехандры в поисках своей тетради, Пача обнаружила противозачаточные таблетки, пришла в ужас и по возвращении своей двоюродной сестры устроила ей небольшой скандал, не хуже Дельфины. Алехандра ничего не могла возразить на вполне убедительные доводы Пачи, с которыми та выкинула ее таблетки: «Тебе еще пятнадцать лет, с половой жизнью можешь и подождать», а потому просто пришла в ярость и с криком: «Не смей со мной больше разговаривать, не смей рыться в моих вещах и вмешиваться в мою личную жизнь!» выбежала из комнаты. Однако потом, поостыв, она почувствовала, что на душе у нее не так спокойно, как ей бы самой этого хотелось, поскольку предпринимаемый ею шаг может слишком многое перевернуть во всей ее жизни. Чтобы избавиться от всех сомнений и колебаний, она направилась к своему доброму знакомому — отцу Фортунато, в чьей скромности и деликатности могла быть уверена.

«Странное дело, — думала она по дороге, — люди рождаются, любят друг друга, а потом умирают; и получается, что любовь — это и есть то главное, ради чего и стоило появляться на свет. Но почему же тогда именно с ней связано наибольшее количество запретов и ограничений, делающих столько людей несчастными? Зачем ограничивать и запрещать то, ради чего рождаются и живут не только люди, но и животные? Зачем ждать и терять время, когда всей душой и телом уже хочется любви, и хочется этого так сильно, что не страшны никакие запреты? Иногда мне кажется, что можно похоронить себя заживо, если тебе не дозволена любовь к тому, кого ты желаешь…»

Когда отец Фортунато услышал, что эта стройная, загорелая девочка с серьезными и задумчивыми глазами пришла к нему покаяться в том, что она еще только собирается сделать, то он просто-напросто открыл рот от изумления и пожалел, что рядом с ним сейчас нет верной Эулалии, — уж она-то умела находить выход даже из самой щекотливой ситуации! Однако Алехандра ждала у него ответа прямо сейчас, более того, она хотела воспользоваться своим правом тайной исповеди и все ему рассказать, поэтому священнику поневоле пришлось согласиться.

Проводив ее в исповедальню, он впустил девочку в одно полутемное и прохладное отделение, сам зашел в другое и предложил Алехандре говорить в небольшое окошко, затянутое частой сеткой.

— Я не считаю, что собираюсь поступить неправильно, — горячо заговорила Алехандра, — потому что не может быть грехом такая любовь к мужчине, когда хочешь отдать ему всю себя целиком и сделать это в действительности, после того как уже столько раз делала это в мыслях.

— Но зачем же торопиться?

«Он рассуждает как Пача», — с досадой подумала Алехандра, но вслух продолжила:

— Потому что я боюсь потерять его, падре, потому что слишком много людей хотят нас с ним разлучить.

— Но не кажется ли тебе, что ты путаешь любовь со страстью, ибо в твоем возрасте в молодых людях бушуют такие смутные желания, которые невольно толкают их к ошибкам. Признайся честно: ты не думала об этом?

— Ох, отец Фортунато, — только и вздохнула Алехандра, — в том-то вся и проблема, что я так захвачена своей страстью, что просто не в состоянии размышлять!

Ни о чем другом, кроме предстоящей ночи, не мог размышлять и Фернандо. Он то валился на диван и, закинув руки за голову, представлял себе то, что должно было произойти, то, чувствуя, что изнывает от желания, вскакивал и принимался ходить по комнате, старательно обходя по дороге пианино — сегодня ему явно было не до музыки. Когда в дверь позвонили, он так обрадовался, подумав, что Алехандра пришла раньше времени, что бросился открывать, едва не свалив по дороге журнальный столик. Но, к его изумлению, перед ним стояла Тереса — официантка из того самого кабака, где он уже начал петь по вечерам, аккомпанируя сам себе на пианино. У них сложились чисто дружеские отношения, хотя, если бы Фернандо не был так возбужден предстоящим свиданием с Алехандрой, то наверняка бы задумался, зачем в его холостяцкую квартиру вдруг явилась эта эффектная, высокая блондинка.

Чувствуя его растерянность и нервозность (а Фернандо действительно нервничал, опасаясь, что в любую минуту может прийти Алехандра), Тереса не стала долго задерживаться, тем более что и сама не могла объяснить причины этого визита. Ее просто тянуло к этому черноволосому и чернобородому юноше с такими искренними и простодушными глазами.

ГЛАВА 14

Казалось, что после всех жизненных бурь, они, наконец-то, достигли блаженной и тихой заводи. Этот островок, и эта хижина, и этот пляж могли быть только раем, потому что именно в раю нечего больше желать. А чего еще можно желать под ярко-голубым небом, на берегу теплого моря, в объятиях любимого человека? Если бы Себастьяну или Марии Алехандре задали этот вопрос, то, пожалуй, оба ответили бы одинаково — чтобы не посещали тревожные сновидения, эти зловещие посланники прошлого. Однако днем, когда они нежились на пляже или подальше от берега, в тени роскошных пальм, ничто не могло омрачить их безмятежного настроения.

— Ой, смотри, пчела, — воскликнула Мария Алехандра, когда они лежали рядом, смотря друг на друга сквозь неплотно прикрытые веки. — И она сидит у тебя на спине.

— Только не пробуй ее прихлопнуть, — лениво отозвался Себастьян, — а то она оставит во мне свое жало. Ты еще сама будешь не раз жалить меня, дорогая…

— Нахал! — улыбаясь, воскликнула Мария Алехандра и тут же с визгом вскочила на ноги. — Ой, она летит ко мне, ой, ой, Себастьян, я боюсь!

— Ничего страшного, ведь у нас же с тобой медовый месяц!

Мария Алехандра, схватив рубашку Себастьяна, стала кружиться на месте, отмахиваясь ею во все стороны, а когда опасность миновала, то, развеселившись от своей победы над пчелой, весело шлепнула своего мужа:

— Вставай, лентяй, я хочу пить!

— У нас есть кокосовое молоко…

— Я хочу ловить рыбу!

— Возьми мою рубашку, которую ты держишь в руках, опусти в воду и, подождав, пока какая-нибудь сардинка не соблазнится запахом моего одеколона, вытаскивай ее вместе с рубашкой.

— А если я опущу в воду свой купальник? Вдруг попадется что-нибудь покрупнее?

— Да уж, тогда приплывет настоящий кит!

В блаженстве забываешь о времени, в несчастье о нем вспоминаешь…

Пока Мария Алехандра и Себастьян блаженствовали на островке Сан-Андресе, в гостинице «Акуарио» разыгрывались бурные страсти, косвенной причиной которых и явились, сами того не подозревая, молодожены. Ради Себастьяна приехала сюда Дельфина, вслед за Дельфиной здесь появились Самуэль и Монкада, а в погоне за Самуэлем в той же гостинице оказалась и Перла.

После первого объяснения с Самуэлем, который одним своим появлением здесь вмиг отравил ей все очарование этого места, — места, где ее должен был ждать Себастьян, Дельфина направилась в бар, где изрядно выпила. К моменту ее случайного столкновения с Перлой она уже была изрядно пьяна, но горела желанием выпить еще.

Когда Эстевес, разочарованный такой встречей с женой, приложился к бутылке, чтобы немного поднять себе настроение, а затем отправился гулять по набережной, неподалеку от мола его ожидала странная картина. Невероятно пьяная Дельфина, пошатываясь и с трудом удерживаясь на ногах, выделывала немыслимые па под рэггей, который играли три музыканта, стоявшие в нескольких метрах от нее. Эстевес незаметно подкрался к жене и, во время одного из ее поворотов, ловко схватил ее за талию.

— Развлекаетесь, сеньора?

— Привет… это ты… да, это вы, сенатор Эстевес, — не сразу его узнав, с трудом сказала Дельфина.

— Ошибаетесь, сеньора, я вовсе не сенатор, а подвыпивший искатель жемчуга, сегодня вечером решивший поискать приключений. А кто вы?

— А я бедная рабыня, которую продали на невольничьем рынке, причем меня купил один негодяй, соблазнив разными несбыточными обещаниями… Но сегодня я сбежала от него и никогда больше к нему не вернусь.

— Ну и бедняга же твой хозяин. Я б отдал полжизни за то, чтобы другую ее половину наслаждаться такой рабыней, как ты.

— Но с какой стати ты бы за меня так дорого платил?

— А потому что ты необыкновенное воплощение святости и пытаешься изобразить из себя развратницу, а настоящему мужчине всегда интересно держать в своих объятиях не шлюху, а святую.

Дельфину явно утомил этот разговор и стали раздражать плотные объятия Эстевеса. Она попыталась вырваться, но он не хотел ее отпускать.

— Да пусти же меня, скотина! — после недолгой, но ожесточенной борьбы выкрикнула она, оттолкнула Эстевеса и, пошатываясь, побежала по набережной. Он, усмехаясь, посмотрел ей вслед, затем повернулся и, заметив удивленные лица музыкантов, сделал небрежный жест:

— Любовные страсти, сеньоры, любовные страсти…

Затем он пошел вслед за ней, в гостиницу, но решил не заходить в свой номер, а пойти помириться с Перлой. Она тотчас открыла дверь на его стук и, казалось, даже не удивилась, увидев его на пороге.

— Ты кого-нибудь ждешь или мне можно войти?

— Конечно, входи. Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь пришел. Подчиняясь твоему приказу, я целый день провела в номере, скучала, грустила и мечтала.

Эстевес несколько удивился — не часто ему доводилось видеть свою расчетливую секретаршу в тоске и грезах. Может быть, это курортная атмосфера так на нее действует, а может быть, он сам в этом виноват?

— Мне очень жаль, что наши отношения так ухудшились, — извиняющимся тоном произнес он, устало опускаясь в кресло. — Возможно, я уделяю тебе слишком мало внимания?

— Дело не в этом, — покачала головой Перла, — просто у меня складывается впечатление, что ты чувствуешь себя гораздо лучше в обществе своей жены.

— Не надо, — болезненно поморщился Эстевес, — я столько раз тебя просил не трогать эту тему.

— Извини, я забыла.

— Ты знаешь, — продолжал он, легким кивком головы приняв ее извинение, — я всегда любил власть и всегда к ней стремился… думаю, что именно это и притягивает тебя ко мне. Но вот сегодня я вдруг почувствовал, что иногда эта власть заставляет чувствовать себя таким одиноким…

Перла спокойно подошла к Самуэлю и, сев ему на колени, поцеловала в голову.

— Король всегда чувствует себя одиноким… и только королева способна помочь ему в этом.

Она ожидала, что он, как обычно, обнимет ее и начнет раздевать, но вместо этого Эстевес вдруг хмуро спихнул ее со своих колен и поднялся.

— Куда ты? — метнулась к нему Перла. — Самуэль, не уходи, прошу тебя.

Но он как-то пьяно покачал головой.

— Извини, Перла, но я должен уйти, и я ухожу, ухожу…

— Искать свою жену? — уже в спину ему злобно спросила она. — Ведь ты идешь искать ее, я угадала?..

Ответом ей послужил лишь звук закрываемой входной двери.

Хоакин Монкада все-таки дождался своего часа! В тот самый миг, когда он столкнулся с пьяной Дельфиной в пустом холле гостиницы и она вдруг упала без сознания в его объятия, он понял это и дальше действовал уже почти автоматически. Принеся Дельфину в свой номер, он уложил ее на диван, раздел и, осторожно прикрыв покрывалом, стал ждать, когда она очнется. Сидя в кресле напротив, он с нежностью рассматривал лицо Дельфины и думал о том, как она отреагирует, когда обнаружит, где оказалась. Не таким представлял он себе их первое любовное свидание, но все равно надо ценить милости Фортуны, особенно когда она вздумает неожиданно расщедриться.

— Где я? — слегка пошевелившись, удивленно спросила Дельфина.

— В моей постели, — мгновенно оказавшись возле нее, сказал Монкада. — Вы упали в обморок… прямо мне на руки… Я видел, как вам плохо, и принес вас сюда.

— А кто меня раздел?

— В этом номере кроме нас никого нет.

— Ну надо же, — прищурилась Дельфина, слегка привставая на локте и придерживая на груди покрывало, — это что — прелюдия к еще одной из услуг, которые ты оказываешь хозяину?

— Нет, — покачал головой Монкада, — я сделал это не задумываясь.

— Странно… Хоакин Монкада способен сделать что-то не задумываясь? Значит, кое-что человеческое тебе тоже не чуждо?

— Разумеется. И я даже способен видеть и чувствовать то, чего не могут видеть и чувствовать другие.

— Ну а чего же не вижу, например, я?

— Собственного одиночества.

— Какая чушь! Я прекрасно сознаю, что я самый одинокий человек на свете… что ты делаешь?.. почему ты дрожишь?.. никто в жизни не целовал меня с такой нежностью… Я ненавижу тебя, потому что ты точная копия Самуэля… отпусти меня… впрочем… не надо…

— Ты слышишь море? Всегда, когда я мечтал о тебе, то почему-то представлял именно его. Ты даже представить себе не можешь, как долго я о тебе мечтал и что я для этого делал… И эту мою тайну, тайну многих лет моей жизни, никто и никогда не узнает…

Раздался стук в дверь, и они мгновенно отпрянули друг от друга, обменявшись испуганными взглядами.

— Хоакин, открой, пожалуйста, это — я, — приглушенно раздался из коридора голос Эстевеса. — Хоакин, ты меня слышишь?

— Да, да, одну минутку, сенатор, — отозвался Монкада, спрыгивая с кровати и знаками показывая Дельфине, чтобы она скрылась в спальне. Быстро перенеся туда ее вещи, разбросанные по разным углам гостиной, Монкада накинул халат и открыл дверь пьяному и несчастному шефу.

— Я с ума схожу, Монкада, — заговорил Эстевес, проходя мимо него и взволнованно расхаживая по гостиной. — Я повсюду искал Дельфину, но ее нигде нет!

— А не могла она выйти из отеля?

— Это-то меня и волнует. Она была пьяна и не контролировала свое поведение, а в таком состоянии с ней Бог знает что может произойти. У тебя есть виски?

— Да, сенатор, минутку.

Пока Эстевес пил и, захлебываясь словами, рассказывал молчаливому Монкаде, как он сходит с ума от любви к своей жене; как раскаивается от того, что не умеет вовремя понять ее настроений и желаний; как он хочет добиться ее ласк, отсутствие которых толкает его в объятия других женщин — той же Перлы, например, — Дельфина, стоя почти обнаженной за дверью спальни, слушала излияния мужа и все больше мрачнела.

Выговорившись до конца, Эстевес поблагодарил Монкаду за терпение и, тяжело ступая, отправился в тот двойной номер, что они занимали вместе с Дельфиной. Однако, когда он открыл дверь, то замер на месте, не в силах прийти в себя от изумления. В комнате царила непонятно как сюда попавшая Перла, устроившая дикий погром. С помощью ножниц она перерезала и перепортила все вещи Дельфины, разбросав кусочки по всем углам комнаты в виде конфетти. При виде Эстевеса она воинственно потрясла ножницами, и он понял, что она тоже пьяна.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Где твоя жена? Ты ее не привел? — вопросом на вопрос ответила Перла.

— Ты рехнулась? Что ты наделала?

— О, это еще цветочки. Вот когда появится твоя жена, я разойдусь по-настоящему, если, конечно, до этого времени ты сам не решишь, кто тебе дороже — она или я?

Эстевес решительно направился к секретарше и попытался отобрать у нее ножницы.

— Ну-ка дай сюда, ты можешь ими пораниться…

— Не дам, я приготовила их для твоей жены, я раскромсаю ее на мелкие кусочки и развею их над морем…

После короткой борьбы ножницы перешли в руки Эстевеса.

— Ну, а теперь говори в чем дело, — сердито поинтересовался он. — Какая муха тебя укусила?

— Он еще спрашивает! — подперев рукой бок, воинственно воскликнула Перла. — Сначала приходит ко мне, а потом тут же уходит, оставляя в постели одну… словно я холодная лягушка…

— Так вот что тебя обидело, — усмехнулся Эстевес. — Ты боишься, что я тебя разлюбил? — Он схватил ее за запястья и потащил в спальню. — Ну, сейчас я тебе мигом докажу обратное…

— Нет, — вдруг начала упираться Перла, — я не хочу здесь, не хочу в этой постели…

— Какая разница!..

Вся эта сцена была столь бурной и стремительной, что лишь овладев Перлой, Эстевес вспомнил, что забыл запереть дверь. Услышав чьи-то быстрые шаги в коридоре, он хотел встать и уже спустил ноги с кровати, как хлопнула входная дверь и через минуту на пороге спальни показалась Дельфина. Увидев Перлу, невозмутимо лежащую на ее постели, она стремительно подскочила к ней, не обращая внимания на жалкие увещевания Эстевеса.

— Шлюха! А ну сейчас же убирайся из моей постели!

— Ага, ты хочешь подраться? — радостно воскликнула Перла, воинственно сверкнув глазами. — Ну что ж, прекрасно, давай нападай.

И не успел Эстевес опомниться, как обе женщины с визгом вцепились друг другу в волосы и принялись яростно кататься по постели. Зрелище было потрясающее — куда девались две элегантные дамы с их обычной светской невозмутимостью — теперь это были две кошки, две тигрицы, царапающие друг друга когтями, кусающие и рычащие.

— Дельфина, не делай глупостей… отпусти ее… давай поговорим, хватит скандала… прошу тебя… — Выбрав момент, когда Дельфина оказалась верхом на Перле и с торжествующим воплем принялась отвешивать ей звонкие оплеухи, Эстевес попытался удержать свою жену.

— Не дотрагивайся до меня, скотина! — взревела она. — Я убью эту шлюху.

В этот момент Перле удалось выскользнуть, и, поспешно вскочив на ноги, она бросилась к выходу.

— Стой, тварь! — закричала Дельфина и понеслась вслед за ней, по дороге с такой силой отпихнув Эстевеса, что он ударился спиной о стену и упал на пол, не в силах прийти в себя от изумления. А драка продолжалась и на этот раз переместилась в лоджию, которая находилась прямо над морем, поскольку гостиница стояла на самом берегу. Дельфина, почувствовав себя сильнее соперницы, подтащила упирающуюся Перлу к самому краю балкона и теперь изо всех сил пыталась перебросить ее через перила. Их жуткие вопли, раздававшиеся в ночной тишине и заглушавшие шум прибоя, разбудили постояльцев соседних номеров, которые с любопытством высунули головы, наблюдая за двумя женщинами, опасно свесившимися прямо над морем.

— Это еще что такое? — пробормотал Монкада, выходя на свой балкон четвертого этажа и смотря на то, что происходило этажом ниже. Ему удалось застать финальную сцену схватки, когда Дельфина, сделав решительное усилие, смогла перекинуть отчаянно визжавшую Перлу через перила и сбросить ее в воду с высоты третьего этажа.

С трудом переводя дыхание, она проследила взглядом за падением соперницы и, перегнувшись вниз, победно закричала:

— Захлебнись, подохни, мерзавка! Будешь знать, как связываться с чужими мужьями!

Упоминание о муже натолкнуло ее на еще одну мысль, и она, поспешно повернувшись, ринулась в свой номер. Подбежав к Эстевесу, она отвесила ему две звонких пощечины и, схватив его за шиворот, потащила к двери, лихорадочно приговаривая:

— Ну, спасибо, Самуэль… благодарю. Теперь мне все ясно. Как давно эта тварь стала твоей любовницей? Заткнись, можешь не отвечать. Это даже лучше, если ты с ней уже давно… тогда это полностью оправдывает мое поведение… Никакие мои поступки нельзя сравнить с той мерзостью, которой ты занимался, спутавшись с этой дрянью. Благодаря тебе я наконец избавилась от чувства вины. Ну, а теперь убирайся из моего номера… я пришлю твои вещи… ты мне омерзителен. Отправляйся на дно морское, спать вместе со своей шлюхой…

Ошеломленный Эстевес так и не успел вставить ни единого слова, как оказался в коридоре, и перед ним с треском захлопнулась дверь. Осознав, в каком он виде — босой, в одних брюках и незастегнутой рубашке, Эстевес пришел в ужас и осторожно, стараясь не попадаться на глаза горничным, стал пробираться в номер Монкады. Однако на его лихорадочный стук никто не отвечал, и ему пришлось еще полчаса прятаться в холле, пока в коридоре не появился Монкада, который, опасаясь последствий одержанной его возлюбленной победы, отправился вниз, посмотреть, что стало с Перлой.

Он обошел здание гостиницы и появился на берегу моря как раз в тот момент, когда из воды, пошатываясь, выходила Перла, похожая на потерпевшую кораблекрушение.

— Ага, ты уже здесь, подхалим несчастный, — хрипло сказала она, заметив Монкаду. — Какого дьявола тебе от меня надо?

— Я пришел сказать, чтобы ты заткнулась и немедленно убралась в свой номер, — хладнокровно отвечал Монкада.

— Ну уж нет, я сейчас опять поднимусь наверх и выцарапаю глаза этой негодяйке…

Монкада схватил ее за локоть и встряхнул.

— Никуда ты не пойдешь. Я не позволю тебе устраивать еще один скандал. Попробуй только не подчиниться, и я приму свои меры.

— Какие еще меры? Ты мне угрожаешь?

— У меня есть множество фотографий на которых и ты и твои партнеры запечатлены в самых интересных позах. Не хочешь взглянуть?

— А что мне смотреть на этих негодяев, тем более что ты хуже всех, — отозвалась Перла, но заметно присмирела.

На следующий день она улетела с острова первым же самолетом. В салоне самолета она столкнулась с Эстевесом, который теперь, при дневном освещении, мог вволю полюбоваться на то, что сделала его жена с его любовницей. Дельфина же осталась в гостинице, решив настойчиво дожидаться Себастьяна.

На сей раз ей повезло. Спустившись после обеда в холл, она сразу же наткнулась на своего возлюбленного, только что вернувшегося с острова Провидения. Отправив Марию Алехандру в номер, Себастьян задержался перед стойкой администратора, чтобы заранее оформить обратные авиабилеты. И тут перед ним возникла Дельфина, одним своим появлением моментально испортившая его настроение.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно поинтересовался он, с удивлением смотря на ее исцарапанное лицо.

— И ты еще спрашиваешь, что я здесь делаю? — отозвалась она. — Жду тебя, разумеется.

Они отошли в сторону и сели в кресла, расположенные под небольшой пальмой.

— А как ты узнала, что я здесь?

— Ты издеваешься, Себастьян? В твоем письме четко говорилось…

— В каком письме? О чем ты говоришь? — устало простонал Себастьян.

— Да в твоем письме, которое ты оставил для меня у Гертрудис.

— Какая чушь! Я приехал сюда, чтобы стать мужем любимой женщины, твоей сестры, и никогда бы не стал писать тебе никаких писем.

— Но вот же оно, — растерянно прошептала Дельфина, готовая расплакаться. Но Себастьян даже не стал на него смотреть.

— Пора бы тебе уже стать взрослой женщиной, а не поддаваться на детские розыгрыши. А теперь извини, — и он встал с места, — но меня ждет жена. Здесь было так чудесно, — не удержался и добавил Себастьян, — пока не приехала ты…

Он поднялся в свой номер и в коридоре столкнулся с Марией Алехандрой, спешившей ему навстречу. По одному ее виду он понял, что счастливая полоса в его жизни кончилась и теперь начинаются неприятности.

— Себастьян… случилось большое несчастье. Оказывается, пока нас не было, тебе звонил Мартин и просил передать, что донью Дебору разбил паралич. Нам надо немедленно вернуться в Боготу.

— Извините, отец Фортунато, но у меня мало времени, — говорил Фернандо, стоя перед священником и видя, что тот никак не решается сказать ему то, ради чего пригласил его приехать в монастырь. — При все моем уважении к вам, если вы выполняете просьбу родителей Алехандры…

— Нет, нет. — Отец Фортунато был крайне недоволен тем, что Эулалия стала поручать ему самые неприятные и деликатные дела. Его природная застенчивость не позволяла ему свободно изложить самую суть проблемы этому симпатичному юноше, потому, разными обходными путями, он старался подготовить Фернандо до тех пор, пока тот не стал терять терпение. — Приготовься к тому, сын мой, что ты услышишь нечто необычное, что в корне изменит всю твою жизнь. Твоя возлюбленная Алехандра… не является дочерью сенатора Эстевеса.

— И всего-то? — с облегчением вздохнул Фернандо. — Это действительно для меня новость, но я не вижу в этом никакой трагедии, скорее даже наоборот. Алехандра — не родная дочь Эстевеса, а значит, он не имеет права коверкать ей жизнь и чинить нам разные препятствия. И это все, падре?

— К сожалению, нет. Дело в том, что тайна рождения Алехандры мне не принадлежит и я не должен был бы о ней рассказывать… Ты помнишь своего отца?

— Ну а при чем здесь мой отец?

— Не горячись, сынок, дело очень щекотливое, и мне трудно о нем говорить.

— Конечно, вам трудно, потому что вы самым трагическим тоном говорите о том, в чем я не вижу никакой проблемы. Давно пора перейти к самой сути, а то я уже по горло сыт разными попытками разлучить меня с Алехандрой.

Теперь они, медленно прохаживаясь по церкви, остановились перед алтарем, и отец Фортунато бросил отчаянный взгляд на лик Спасителя. Ах, почему этого не могла сказать сама Эулалия!

— Дело в том, что до этого вас пытались разлучить люди, а теперь вас разлучает само Провидение.

— Ну, вы меня еще больше запутали! — раздосадованно воскликнул Фернандо. — Да узнаю ли я, наконец, в чем дело?

— Твой отец, предположительно, погиб от руки одной женщины…

— Мне знакома эта история, хотя я никогда не знал своего отца и едва помню свою мать. Но к чему вы клоните?

— Та девушка родила ребенка от твоего отца… девочку, которую потом удочерили в другой семье… Это семья Эстевесов.

Фернандо мгновенно все понял и пошатнулся.

— Алехандра — моя сестра?

— Увы…

— Извините, падре, но мне необходимо побыть одному.

«Да, — думал ошеломленный Фернандо по дороге домой, — теперь я понимаю, почему этот священник так долго мялся… Но какая чудовищная вещь — испытывать невыносимую плотскую страсть к собственной сестре по отцу… Интересно, а кто ее мать? Впрочем, какое это имеет значение! Но что же теперь делать — ведь я не могу без нее, я хочу ее, я люблю ее! Да и как отнесется к этому сама Алехандра? О Боже, а мне ведь теперь нужно будет отталкивать ее, ничего не объясняя при этом… а хватит ли у меня мужества? Что за нелепая история и как это мой отец ухитрился наплодить столько детей… Я обещал священнику ничего никому не рассказывать… а-а, теперь я понимаю, почему себя так странно вела Мария Алехандра, умоляя дать обещание не встречаться с ее племянницей… А что было бы, если бы между мной и Алехандрой уже что-то произошло? Нет, воистину, ум за разум заходит. Если она… если моя сестра будет мне звонить или, не дай Бог, зайдет, то я постараюсь вести себя с ней как можно грубее, чтобы она обиделась и подумала, что я ее просто бросил. Это самый идеальный, хотя и самый тяжелый выход… Но что делать — кровосмешение еще хуже».

Алехандре стоило больших трудов вырваться из дома, потому что ее милейшая сестрица, узнав о том, что она собирается к Фернандо, стала вести себя как мегера и даже порвала ее лучшее платье, пытаясь удержать. Алехандра в ярости накинулась на Пачу и отлупила ее так, что та даже заплакала. При виде слез своей любимой сестры Алехандра не выдержала.

— Ну вот чего ты теперь ревешь?

— Я только хотела…

— Хотела, хотела… Я все равно достану другое платье, еще более соблазнительное, и пойду к своему жениху. Если ты расскажешь обо всем отцу, то на этом кончится наша дружба, а не моя любовь к Фернандо. Ну, успокойся, глупышка, — и Алехандра, не выдержав, обняла заплаканную Пачу и стала гладить ее по голове, — если ты будешь вести себя хорошо, я расскажу тебе о том, как сегодня ночью стану женщиной.

Однако Пача молча вырвалась из ее объятий и красноречиво повертела пальцем вокруг виска. Поэтому, даже подходя к дому Фернандо, Алехандра все еще была зла на сестру. Мало того, что взрослые постоянно вмешиваются в ее личную жизнь, но теперь еще этим решила заняться та, которую она всегда считала своей лучшей подругой и союзницей!

— Привет, — немного смущенно произнесла она, проходя в квартиру Фернандо, — а ты чего такой мрачный?

— Скажи лучше, чего это ты так вырядилась? — хмуро отозвался он. — Кого ты хотела этим удивить?

Ему было от чего злиться, потому что в этом эффектном платье с небольшим вырезом на груди, в этих элегантных туфельках с золотыми застежками, да еще распустив свои роскошные черные волосы и умело наложив макияж, Алехандра была на редкость соблазнительна и тем самым чертовски затрудняла его задачу. Фернандо постоянно приходилось напоминать себе, что Алехандра его сестра, он злился и досадовал, а потому старался вести себя грубо и бесцеремонно. Ему чертовски жаль было обижать свою любимую девчонку, и от злости на себя он все сильнее злился на нее, желая от всей души поскорее покончить с этим и остаться один.

— Я хотела тебе понравиться, — тем временем словно бы оправдывалась Алехандра, — и оделась так именно для тебя. Но что с тобой, что-то случилось?

Она попыталась обнять его, но Фернандо резко отстранился, стараясь избежать ее растерянного взгляда.

— Оставь, Алехандра, поиграли и хватит. Ты так и осталась любимой дочкой сенатора Эстевеса. Хватит с меня этих шуток…

— Ты пьян? — изумилась она, широко раскрывая глаза.

— Вовсе нет. А ты хотела, чтобы я тебя встретил с бутылкой шампанского, как в кино? Извини, но у меня на это нет денег. Слушай, а почему бы тебе не вернуться домой и не лечь в постель, умыв перед сном личико?

Алехандра задрожала. Никогда еще Фернандо не позволял себе такого тона. А ведь она так ждала этого вечера!

— В чем дело, Фернандо? — заговорила она, стараясь оставаться спокойной и еще надеясь, что все это какое-то недоразумение. — Ты на меня сердишься? Но чем я могла тебя обидеть?

Фернандо мучился не меньше нее. Черт бы подрал все на свете! Как же ему хочется обнять ее и успокоить, сказать, что это была глупая шутка, и на коленях вымолить прощение. Но нет, надо быть твердым и идти до конца. Лучше сразу покончить с этим, чтобы потом не испытывать таких мучений снова и снова.

— Знаешь что, — заговорил он самым решительным тоном, — оставь меня в покое. Всегда надо уметь вовремя остановиться. Богатая девчонка из семьи преуспевающего политика завела роман с бедным музыкантом. Все это, конечно, очень интересно, но у меня больше нет времени на такое ребячество. — Он чувствовал, что говорит чушь, но теперь уже решил идти до конца. — В общем, спасибо за визит и… спокойной ночи.

— Нет, я тебя просто не узнаю. Неужели ты испугался моего отца? Ты ведешь себя сейчас отвратительно…

«Знаю, — подумал про себя Фернандо, — но что делать?»

— Прощай, Алехандра, — сказал он, открывая перед ней дверь, — забудь мой адрес и телефон… Тебе еще надо немного подрасти, прежде чем заводить женихов. Извини меня, и прости… умоляю… нам надо забыть друг друга…

Последние слова он, не выдержав, уже произносил ей вослед, успев заметить, как она заплакала и молча побежала прочь.

Эта ночь была самой тяжелой в его жизни. Фернандо ругал себя последними словами, переживал разрыв с Алехандрой и проклинал все на свете. И ведь именно этой ночью они должны были быть вместе — вот что делало ее такой невыносимо-долгой! На следующий день, полусонный и мрачный, он пошел на занятия, небрежно отмахиваясь от удивленных вопросов Рикардо; а вечером отправился выступать в баре, где на этот раз пел настолько невыразительно и плохо, что донья Альсира всерьез стала подумывать над тем, чтобы отказаться от его услуг. От этого намерения ее отговорили Тереса и Мача, заметившие странное состояние Фернандо, они поняли, что с ним что-то случилось. После его выступления Тереса попыталась выяснить, в чем дело, но на все ее встревоженные вопросы Фернандо давал самые уклончивые ответы и в конце концов даже обидел ее, отказавшись от прямого предложения проводить его домой.

Тем не менее она все еще не оставляла попыток увлечь этого юношу и на следующий день явилась к нему домой, как раз в тот момент, когда он собрался уходить. Несколько минут назад ему позвонил Ансельмо и, рассказав о несчастье с доньей Деборой, попросил приехать. Если бы Фернандо не был так занят своими переживаниями по поводу разрыва с Алехандрой да еще этим неожиданным параличом бабушки, то он, наверное, не остался бы равнодушным к столь явным ухаживаниям красивой девушки. А так он довольно холодно поцеловал ее в щеку, когда они выходили из его дома, затем взял такси и поехал к Медине, размышляя по дороге о том, чем сейчас занята Алехандра.

А Алехандра была занята тем, что из такси следила за его домом и прекрасно видела, как он вышел вместе с какой-то стройной блондинкой и поцеловал ее, прежде чем они расстались. Вот теперь ей все было ясно! Оказывается, она напрасно подозревала Пачу в том, что та успела позвонить Фернандо и что-то ему наговорить. Ну конечно же, он променял ее на настоящую женщину! Ему интереснее встречаться с подругами, уже немало преуспевшими в искусстве любви, чем с таким «ребенком» как она. Алехандра представила себя рядом с этой стройной блондинкой и чуть не заплакала от обиды — ну что делать, если она еще девчонка и даже никак не подрастет, хотя бы на два сантиметра!

— Ну иди, поцелуй меня скорее, проказница! — Такими словами встретил ее отец, когда она, вытерев слезы и приведя себя в порядок, вернулась домой. — Я тебя жду уже несколько часов. Но почему у тебя заплаканные глаза? Только не говори мне, что это из-за уроков английского.

— А где мама?

Эстевес помрачнел.

— Вот о твоей маме я бы и хотел с тобой поговорить. Дело в том, что на Сан-Андресе у нас вышла крупная размолвка, так что теперь я нуждаюсь в твоей помощи.

— Но чем же я могу помочь?

— Понимаешь, Алехандра, я очень люблю твою мать, хотя, по-моему, любовь — это такой призрак, который насмехается над здравым смыслом. Дельфина хочет со мной развестись, поэтому, когда она появится дома, постарайся дать ей понять, что ты ее любишь, нуждаешься в ней… короче, что ее место здесь, в нашем доме. Я не хочу ее терять, ты меня понимаешь?

«Еще бы я сейчас этого не понимала!» — подумала про себя Алехандра, а вслух сказала:

— Конечно, папа, ты можешь на меня рассчитывать.

В ту удивительную ночь, когда над лагуной взошла покровительница всех влюбленных — изумрудная луна, Камило и Анна Мария сидели на необитаемом острове у костра и обменивались многозначительными взглядами. Сама упоительная атмосфера этой тропической ночи, вливаясь в легкие вместе с влажным морским воздухом, волновала кровь и будоражила воображение. При красноватом трепещущем свете костра Анна Мария была удивительно хороша собой — ее пухлые губы казались теперь темно-вишневыми, в глазах мерцал загадочный огонь, а все движения исполнились великолепной тропической неги.

Камило не успел даже подумать или удивиться этому, как вдруг они оказались рядом и он ощутил изумительное прикосновение ее нежных губ. Его руки плавно скользнули по ее гибкой спине, расстегнув застежку купальника, который она сама, грациозно встряхнув руками, сбросила на песок. У Анны Марии была великолепная грудь, самой идеальной формы, и Камило с упоением прижался к ней губами, когда девушка томно откинулась на спину…

Сначала Анна Мария просто не поняла, в чем дело, и лишь почувствовала какое-то странное напряжение, вибрирующими волнами исходившее от Камило. Она открыла глаза и в ужасе вскрикнула — в склонившемся над ней лице не было ничего человеческого! Тот, кто всего минуту назад был таким нежным и обходительным, теперь смотрел на нее безумно-страдальческим взглядом и злобно оскаливался. В тот момент, когда он занес над ней свою руку, больше похожую на когтистую лапу чудовищного монстра и попытался вцепиться ей в горло, Анна Мария пронзительно вскрикнула и, проворно увернувшись, перекатилась на живот и вскочила на ноги.

— Камило, что с тобой? — вскричала она, видя, как медленно и страшно он встает вслед за ней. — Опомнись, умоляю тебя!

Вздрогнув от ее крика, он на какой-то миг оцепенел, а затем закачался и поднес руки к голове:

— О, Боже, я теряю контроль над собой! Помоги мне, прошу тебя!

Только теперь в его глазах блеснуло что-то человеческое, потому что уже в следующую минуту он проворно бросился на Анну Марию. Она сумела отпрыгнуть в сторону и подобрать большую суковатую палку, валявшуюся вблизи костра. Словно восставший из гроба вампир, он шел на нее, покачиваясь и выставив вперед руки с крючковато сжатыми пальцами.

— Он одержим дьяволом! — пробормотала Анна Мария и, через секунду закричала от боли, почувствовав, как его правая рука со страшной силой вцепилась в ее обнаженную грудь. Она изо всех сил ударила его палкой в левый висок, и Камило упал на землю, но тут же его тело стало извиваться в конвульсиях. Анна Мария подхватила с песка свой купальник, но Камило ухитрился схватить ее за щиколотку, и она со всего размаха упала на землю.

— Отпусти, мне больно! О, Господи, да что же это!

Выражение его глаз напоминало ей выражение глаз гигантского паука, подкрадывающегося к своей добыче. Когда он привставал с земли, чтобы вновь наброситься на нее, она изо всех сил толкнула его ногой, вскочила и помчалась к лодке.

— О, пресвятая дева Мария, — только бы она завелась!

Она судорожно возилась с мотором, когда на берегу, озаряемый светом костра, вновь появился Камило, шагая странной, раскачивающейся походкой, будто бы его действиями руководил кто-то другой. Он вошел в воду и стал приближаться к лодке, смотря и словно бы не видя испуганную девушку. Он уже был совсем рядом и протянул руку, чтобы вцепиться в борт лодки, как вдруг произошло чудо — мотор взревел, лодка дернулась и устремилась к выходу из лагуны. Анна Мария лихорадочно перекрестилась и еще успела увидеть, как Камило вышел на берег, испустил страшный вопль, заставивший ее содрогнуться, затем упал на песок и замер.

На следующее утро она с трудом вспомнила, как добралась до гостиницы, пребывая во власти только что пережитого кошмара. Но надо было на что-то решиться, и тогда она, прямо с утра, позвонила в полицию и сообщила об исчезновении сенатора Касаса, который отправился на лодочную прогулку в направлении острова Провидения. После чего Анна Мария стала лихорадочно собирать вещи, намереваясь вылететь в Боготу этим же вечером.

Велико же было ее потрясение, когда она, спустившись вниз и подойдя к стойке администратора, чтобы оплатить счет, вдруг увидела сенатора Касаса, который, как ни в чем не бывало, направлялся к ней!

— Привет! — подходя и несколько принужденно улыбаясь, сказал он, но заметил ее испуганный вид и добавил: — Не бойся, это не привидение, это действительно я, твой шеф.

Анна Мария не могла поверить своим глазам — это был совсем обычный, только несколько сконфуженный Камило, в нем, при всем желании, нельзя было найти никаких следов вчерашнего монстра.

— Спасибо тебе за то, что ты позвонила в полицию, — тем временем продолжал он, — именно они то меня и спасли. Но как тебе удалось завести лодку?

— А вы что… — осторожно поинтересовалась Анна Мария, — ничего не помните?

Камило смущенно усмехнулся и отвел глаза.

— Нет, почему же? Я помню этот великолепный остров… ночь, костер, луна… и мы вдвоем, и ты такая красивая… — тут уже Анна Мария почувствовала легкое смущение, — а затем я даже не заметил, как заснул, и ты, наверное, обиделась.

Анна Мария вздрогнула. «Неужели такое возможно? Он ничего не помнит или только притворяется? Но нет, он всегда отличался искренностью… Но тогда что с ним происходит? Может быть, и свою прежнюю секретаршу он убил, находясь в таком же состоянии?»

— У тебя есть все основания обижаться, — не дождавшись ее ответа, заявил Камило, — тем более что я приехал на этот остров в поисках любимой женщины. Но найти мне ее так и не удалось, а теперь, видимо, и нет смысла продолжать поиски… если ты хочешь, мы сегодня же вечером вылетим в Боготу.

Анна Мария кивнула, и тогда обрадованный ее согласием, Камило смущенно сказал:

— Мне бы очень не хотелось, чтобы ты от меня ушла после такого досадного случая… Все мои извинения…

— Я не уйду от вас, сенатор! — встряхнув волосами, решительно сказала Анна Мария, решив при первом же удобном случае выяснить у доктора Седеньо, какой болезнью можно объяснить такое необычайное поведение ее шефа.

Позже, когда они уже летели в самолете, сенатор Касас обратил ее внимание на одинокую женщину с мрачным, исцарапанным лицом, которая, казалось, ни на кого не обращала внимания, полностью погрузившись в явно нелегкие раздумья.

— Жена сенатора Эстевеса, — пояснил Камило, мысленно добавив про себя: «И любовница Себастьяна Медины». — Интересно, почему ее никто не сопровождает?

Дельфина же находилась в таком отчаянном положении, когда уже можно решиться на любой, даже самый дерзкий поступок. Все было кончено — и последняя надежда, блеснувшая в виде письма Себастьяна, оказалась призрачной. Прилетев в аэропорт, она взяла такси и поехала в шикарный пятизвездочный отель, где заняла самый роскошный номер, приказав принести туда бутылку лучшего шампанского и букет белых цветов. Заперевшись в номере, она долго и медленно смаковала шампанское, вдыхая аромат белых орхидей и думая о том, как прекрасно они украсят ее погребальное ложе. Затем, когда с шампанским было покончено, она сняла телефонную трубку и набрала номер Себастьяна. Он узнал от Мече, что случилось с его матерью, и потому был крайне мрачен.

— Себастьян, — произнесла Дельфина с глубоким надрывом, — ты говоришь с призраком женщины, которая познала жизнь в твоих объятиях и теперь, лишившись твоей любви, умирает!

ГЛАВА 15

Для горничных гостиницы «Бельвер» день начался как обычно. Марта и Мария, нагрузив свою тележку чистым сменным бельем, катили ее вдоль коридора.

— Что это? — спросила Мария, остановившись и разглядывая розоватую жидкость, вытекшую из-под одной из дверей. — Откуда здесь такая лужа? Откройте! Откройте дверь, пожалуйста, — постучалась она, но за дверью не было слышно ни одного звука. Мария попыталась открыть дверь сама, но та не поддавалась.

— У меня нет ключа от этого номера, — сказала Мария, растерянно глядя на Марту. — Сходи вниз за ключом и вызови кого-нибудь из охранников. И поскорей, Марта! Не нравится мне все это. Боюсь, не было бы несчастья.

Через четверть часа двум охранникам удалось наконец вскрыть дверь, которая оказалась закрытой изнутри на стул, и проникнуть в номер. Следом за ними вошли и обе женщины. Один из охранников приоткрыл дверь в ванную комнату и, обернувшись к своему напарнику, произнес сдавленным голосом:

— Вызывай скорую помощь! Быстро!..

Марта тоже заглянула в приоткрытую дверь и увидела, что в ванной, переполненной водой, смешанной с кровью, лежит молодая красивая женщина. Вены на запястьях ее рук были перерезаны, а лицо приобрело зеленоватый оттенок. В глазах у Марты потемнело…

Самуэль раздраженно бросил трубку телефона. В авиакомпании ему сообщили, что Дельфина прилетела два часа назад. «Она должна была бы быть дома, а раз ее до сих пор нет, значит это конец. Между нами все кончено. Она мне никогда не простит того, что застала меня с Перлой в нашей спальне. Конечно, это было безумие! С моей стороны это было непростительной ошибкой. Иногда бывает так сложно разобраться в собственных чувствах, что мы и сами не понимаем, кого мы любим. Вот так и Дельфина. Она не знает, что любит меня. А теперь только чудо может спасти наш брак… Нет, не надо себя обманывать! Все кончено… Дельфина меня бросила и никогда не вернется, — Самуэль посмотрел на часы и вздохнул. — Пора в парламент, а оттуда заеду к Перле. Она по крайней мере выслушает меня. За всю нашу совместную жизнь Дельфина так этому и не научилась… У Перлы есть то, чего так недостает Дельфине, чтобы быть идеальной женой. Что поделать? Мир несовершенен.»

— Собирайся, Хоакин, едем в парламент, — решительно сказал Самуэль, поднимаясь с кресла.

Солнце играло в голубой воде бассейна.

— Посмотри, папа! Я уже научился плавать под водой! Это совсем нестрашно! — закричал Даниэлито отцу, сидящему в шезлонге на лужайке перед бассейном.

Себастьян открыл глаза, но смотрел не на сына, а на. Марию Алехандру, которая плавала в бассейне рядом с Даниэлито. Она заметила его взгляд и послала ему воздушный поцелуй. Через открытую стеклянную дверь террасы на лужайку вышел Мартин.

— Привет, Мартин! — помахала ему рукой Мария Алехандра.

— Здравствуйте! Рад тебя видеть Мария Алехандра… — Мартин уселся на траву рядом с Себастьяном. — Я зашел проведать донью Девору. Как ты ее находишь?

— Я тебе очень благодарен за все, что ты для нее сделал, Мартин, — искренне сказал Себастьян. — Она очень плоха… Я просмотрел ее анализы и согласен с твоим диагнозом… Здесь очень важен психологический фактор, и я надеюсь, что она скоро поправится.

— Ей дают успокоительное? — поинтересовался Мартин.

— Да, Мария Алехандра сама делает ей уколы, — ответил Себастьян.

— Ну а вы как? Поженились наконец?

— Да. И хотя наш медовый месяц получается не совсем таким, о каком мы мечтали, должен признаться тебе, что мы счастливы… Если бы мама была здорова, наше счастье было бы полным, — отозвался Себастьян.

— Ну, дай-то бог! А я вот еду в больницу… Кстати, а ты когда думаешь появиться на работе?

— Скоро, — Себастьян положил руку на плечо друга. — Послушай, Мартин, приходи сегодня к нам поужинать, а?

— С удовольствием, но не могу. У меня сегодня дежурство, — Мартин помолчал. — Похоже, вы действительно счастливы… Я от всей души желаю, чтобы ваше счастье длилось как можно дольше.

— О чем это ты? — не понял Себастьян.

— Да нет, я просто так, — поспешил ответить Мартин, отводя взгляд. — Ну, до скорого!

Мартин поднялся и зашагал к дому. У двери он обернулся и увидел целующихся Себастьяна и Марию Алехандру, которая уже вышла из воды. Мартин озабоченно покачал головой и исчез в дверях.

— Ну, что тебе рассказал Мартин? — поинтересовалась Мария Алехандра.

— Да так, ничего нового. Он какой-то странный. Наверное обиделся, что мы не пригласили его на свадьбу.

— Что-то пить хочется… Принести тебе сок? — Мария Алехандра ласково потрепала волосы Себастьяна. Тот согласно кивнул головой. Мария Алехандра вошла в прохладный полумрак дома, но направилась не на кухню, а к телефону, быстро набрала номер и, услышав на другом конце провода знакомый голос, поздоровалась:

— Бенита, как поживаете?.. Позовите, пожалуйста, Алехандру… Тогда передайте ей, когда она вернется, что звонила Мария Алехандра и что мне очень нужно ее увидеть… Скажите ей, что я ее очень люблю и скучаю…

Мария Алехандра вышла на лужайку, неся в руках высокий стакан с соком, в котором тонко позванивали кубики льда.

— Твоя мама все еще спит. Эулалия не отходит от нее ни на шаг, — сказала она, протягивая стакан Себастьяну. — Не волнуйся ты так! Донья Девора — женщина с сильным характером. Она поправится, вот увидишь!

— Я сейчас думал не об этом… Я не хотел тебе говорить, но никак не могу выбросить из головы… Этот тон… Сегодня утром мне позвонила твоя сестра. Она говорила со мной так, как будто прощалась с жизнью и винила в этом меня. Ты думаешь, она способна?.. Я хочу сказать, как ты считаешь, Дельфина действительно может пойти на такой шаг?

Мария Алехандра задумалась на несколько минут и, сделав неопределенный жест рукой, медленно произнесла:

— Себастьян, если бы я стала уверять тебя в том, что прекрасно знаю Дельфину и то, что она может чувствовать и о чем думать, это было бы ложью.

— Я сначала не придал этому значения… Это мог быть своего рода шантаж с ее стороны, желание отомстить мне за то, что я женился на тебе, — глаза Себастьяна с тревогой смотрели на Марию Алехандру, — но ее голос…

— Не знаю, что тебе сказать, Себастьян, — покачала головой Мария Алехандра. — Я не знаю… Мне больно думать о моей сестре… Иногда мне кажется, что от нее можно ожидать всего, чего угодно…

Алехандра чувствовала, как обида и отчаяние овладели ею. Перед глазами стояла картина: Фернандо и неизвестная женщина. Что может быть между ними? Почему Фернандо начал избегать ее, Алехандру? Неужели он и эта женщина?.. Нет, этого просто не может быть! Ведь еще совсем недавно Фернандо смотрел на нее и в его глазах светилась любовь, а она чувствовала себя такой счастливой!.. Алехандра не в состоянии была больше терпеть тяжесть навалившуюся на нее, ей необходимо было выговориться, поделиться с кем-нибудь. Она принялась нервно ходить по комнате, изредка бросая взгляд на Пачу, которая склонилась над тетрадками за письменным столом.

— Нет, так больше не может продолжаться, — бросила Алехандра в пустоту, ни к кому не обращаясь.

Пача оторвалась наконец от тетради, перевела взгляд на Алехандру, но не осмелилась заговорить.

— У него появилась другая… Все дело в этом! Я видела, как он вышел из своего дома с женщиной и они поцеловались на прощание. — Алехандра до боли сжала руки.

— Тебе надо с ним поговорить начистоту и все выяснить, — не выдержала Пача.

— Все было так прекрасно! Как он мог измениться так сразу?

— Алехандра, ты опять не делаешь уроки и прогуливаешь занятия, — с упреком сказала Пача. — Мой тебе совет…

— Никто твоих советов не спрашивает! — резко перебила ее Алехандра. — Или ты забыла, что мы в ссоре и не разговариваем? Это мое дело и я сама разберусь!

Пача обиженно насупилась и опять склонилась над тетрадью.

В своем рабочем кабинете Самуэль рассеянно просматривал почту. Быстро пробежав глазами очередное письмо, он нахмурился.

— Это еще что за новости?! С каких это пор Алехандра прогуливает занятия? — спросил он, обращаясь к Монкаде.

— Надо бы расспросить шофера, ведь он ее отвозит в колледж, — отозвался тот, продолжая перебирать бумаги на столе.

— Нет, не стоит… И так все ясно. Вот тут директор пишет, что она прогуливает и снизила успеваемость. А сегодня вернулась домой вся в слезах. Что с ней происходит?

— А вы как думаете? — осторожно поинтересовался Монкада.

— Единственная причина, которая приходит мне в голову и по которой пятнадцатилетняя девушка начинает пропускать занятия и обманывать родителей, это этот мерзавец Фернандо.

— Что, скрипач?

— Да, именно он. Ну, хорош гусь! Я вечно занят и у меня совершенно нет времени для дочери. Но насколько далеко должны были зайти их отношения, чтобы мне присылали такие вот письма! — Самуэль с досадой скомкал письмо и бросил его на пол.

— Можно послать одного из моих людей проследить за Алехандрой, предложил Монкада.

— Нет, вопрос слишком деликатный, чтобы посвящать в него кого-нибудь еще, — отверг предложение Самуэль. — Я хочу, чтобы ты занялся этим лично. Узнай, что там произошло между моей дочерью и этим музыкантишкой, — приняв это решение, Самуэль почувствовал облегчение.

Занятия в консерватории закончились и студенты стайками разбредались по домам. Фернандо вышел один. Настроение у него было хуже некуда. К тому же сильно болела рука. Он перешел улицу и только тогда заметил поджидавшую его Алехандру.

— Как ты здесь очутилась? — недовольно буркнул Фернандо.

— Я больше не могу так! Ты так резко переменился ко мне, Фернандо, и я не понимаю, почему, — выпалила Алехандра заранее заготовленную фразу и от волнения на ее щеках проступил румянец. Она была очень хороша в этот момент.

— Послушай, давай оставим все как есть, — устало проговорил Фернандо. — Я же сказал, что ты еще ребенок и влюбилась не в меня, а в кого-то, кого ты сама себе выдумала.

— Нет, это неправда! Дело совсем не в этом, то есть не только в этом! — Алехандра смотрела прямо в глаза Фернандо, пытаясь прочесть в них ответ на мучающий ее вопрос. — Мы же с тобой договорились и хотели провести тот вечер вместе у тебя дома. И ты хотел этого не меньше, чем я!

— Вот здесь ты ошибаешься, — Фернандо попытался отстраниться от девушки. — Все это было не всерьез.

— Нет, это было более чем серьезно! — возразила Алехандра, наступая на него. — И с самого первого дня для нас двоих все было ясно. Ты познакомил меня со своей семьей. Я представила тебя своим родителям… Мы строили планы на будущее…

— Я ошибся, Алехандра, — Фернандо сознавал, какую боль он причиняет девушке и голос его звучал неуверено.

— Скажи мне, что ты меня не любишь… Ведь ты же не сможешь мне это сказать! — с отчаянием произнесла Алехандра.

— Я тебя не люблю, — медленно роняя слова выговорил Фернандо. Он хотел уйти, но Алехандра задержала его, схватив за руку:

— У тебя есть другая! Ведь это из-за нее ты бросил меня? Ведь так? — В глазах Алехандры дрожали слезы.

Фернандо бросил на нее затравленный взгляд и быстрыми шагами пошел прочь.

— Фернандо! Фернандо! — закричала ему вслед Алехандра, но он не остановился. Алехандра, чувствуя как у нее подкашиваются ноги, едва добрела до скамейки и разрыдалась.

Перла в зеркале рассматривала глубокую царапину, которую оставили на ее лице ногти Дельфины.

— Гадюка! — злобно прошипела она, замазывая гримом царапину. — Ты еще об этом пожалеешь! Придет момент и я разделаюсь с тобой!

В дверь позвонили. Окинув себя еще раз взглядом в зеркале, Перла убедилась, что царапины больше не видно, и пошла открывать.

За дверью стоял Самуэль. Перла молча посторонилась, пропуская его в комнату.

— Нам с тобой надо поговорить, — сказал Самуэль, усаживаясь в кресло.

— У нас с тобой может быть только одна тема для разговора, — холодно произнесла Перла. — Выбирай: или ты разводишься с этой женщиной или потеряешь меня навсегда. После того, что произошло у меня нет другого выхода. Либо ты женишься на мне, либо между нами все кончено!

— Перла, всю мою жизнь и все мои силы я положил на то, чтобы сделать карьеру в политике. А сейчас настал момент, когда на карту поставлено все. Все, чего я добился в жизни и чего могу достичь в будущем! — Самуэль поднял глаза на Перлу, которая выжидающе смотрела на него. — Пойми, мне очень нелегко принять решение.

— Я это знаю, — кивнула головой Перла. — Поэтому я считаю, что нам надо расстаться. Я больше не могу так жить. Я оскорблена и унижена. Вместе мы с тобой могли бы многое сделать в мире политики. Я стала твоей правой рукой… Я так об этом мечтала, но теперь иллюзиям пришел конец.

— Это не последний наш с тобой разговор. После того, что произошло на Сан-Андресе, моему браку с Дельфиной тоже пришел конец.

— Я тебя понимаю, но пойми и ты меня, — продолжала Перла. — Я не могу ждать тебя всю жизнь. Мы должны соединить наши судьбы или расстаться навсегда. Так что выбор за тобой.

— Прошу тебя, не настаивай! Дело слишком серьезное, — нахмурился Самуэль.

— Я не настаиваю, но и не собираюсь сидеть сложа руки, пока ты мечешься между мной и Дельфиной. Для меня этой проблемы не существует. Для меня твоей жены просто нет! — заключила Перла.

— Наверно, я должен был сказать тебе это давно. Возможно, я был несправедлив к тебе… — Самуэль потер лоб рукой. — Да, это будет нелегко. И как это воспримет моя дочь? Для нее это может быть большим потрясением, но в конце концов ей придется смириться. Ну, что ж, я разведусь с Дельфиной, Перла… Скажи, ты согласишься выйти за меня замуж?

Перла недоверчиво посмотрела на Самуэля. Она явно не ждала, что он так быстро уступит ее нажиму.

— Ты что же, делаешь мне предложение? — спросила Перла, ожидая какого-то подвоха. — Если ты думаешь, что сможешь со мной помириться, отделавшись пустыми обещаниями…

— Я хочу, чтобы мы поженились, — Самуэль притянул к себе Перлу и крепко обнял ее. — Когда я держу тебя в объятиях, для меня больше ничего на свете не существует, Перла. Я совсем потерял от тебя голову. Поэтому Дельфина и застала нас вместе. Да, пусть я безумец, но я знаю, чего хочу!

— Слова, слова… — сморщила губы Перла, но в душе она торжествовала. — Я столько раз поддавалась на твои уговоры, а потом, оставшись одна… Вы, мужчины не понимаете, что чувствует женщина в моем положении… Это так унизительно!

— Но сейчас я вполне официально предлагаю стать тебе моей женой и первой дамой в стране, — Самуэль нежно поцеловал Перлу в висок. — Ты будешь первой дамой моего сердца. Я попрошу индульгенцию у Папы и поведу тебя к алтарю в белом платье и фате. У тебя будет такой дом, о котором можно только мечтать…

Радужные планы прервал резкий звонок в дверь. «Кто там еще так некстати?» — подумала Перла, открывая замок. В прихожую вошел возбужденный Монкада и, не замечая Перлы, направился прямо к сенатору.

— Случилось несчастье! — в волнении произнес он. — Донья Дельфина пыталась покончить с собой…

Самуэль поднялся с кресла, на ходу надевая пиджак.

— Подожди меня в машине. Позвони в больницу и узнай, как она себя чувствует. Поддерживай с ними постоянную связь, — распорядился он.

Перла вышла из квартиры вслед за Самуэлем, гадая, что сулит ей новый поворот событий.

— Самуэль, ты придешь сегодня вечером? — окликнула она Самуэля.

— Перла, дорогая, сейчас не время говорить об этом, — рассеянно ответил тот.

— Хорошо. Тогда я жду твоего звонка… Хотя бы для того, чтобы узнать, как чувствует себя твоя жена, — вздохнула Перла, пытаясь изобразить сочувствие на лице.

— Я ничего не могу тебе обещать… Я просто не знаю, как там все обернется.

Перла видела, что мысли Самуэля были далеко.

— Ладно, иди! — бросила она ему вслед, еле сдерживая досаду. — Дельфина всегда находит способ привлечь твое внимание.

Когда Самуэль спустился к машине, Монкада уже сидел рядом с Наполеоном, который тщетно пытался завести мотор.

— Ну что, едем? — спросил Самуэль, усаживаясь на заднее сиденье.

— Да вот… Машина не заводится, — виновато пробормотал Наполеон.

— Дай сюда руль, — Монкада буквально выпихнул шофера из машины и ему пришлось обежать ее вокруг. Едва Наполеон опустился на сиденье, мотор завелся и Монкада резко рванул машину с места. Наполеон захлопнул дверцу машины уже на ходу.

— Спокойнее, Хоакин… — попросил Самуэль своего помощника, тронув его сзади за плечо, но Монкада, казалось, не слышал его и продолжал гнать машину. В его глазах застыли боль и страх за судьбу Дельфины.

Обеденный час. Ресторан «Палома» был почти полон. За угловым столиком у окна, задернутого шелковыми зелеными шторами, сидели Мартин и Камило.

— Так ты ее видел? Видел Марию Алехандру? — вилка застыла в руке Камило.

— Они поженились и очень счастливы, Камило, — с упреком в голосе отозвался Мартин.

— Значит, ты ее видел и она счастлива? — настаивал Камило.

— Я уже сказал… Слушай, ты можешь говорить о чем-нибудь другом? — недовольно проговорил Мартин.

— А ты не знаешь, Себастьян знает правду? Мария Алехандра ему рассказала? — продолжал расспрашивать его Камило.

— Камило, я не хотел разговаривать с Себастьяном о прошлом Марии Алехандры, — ответил Мартин. Было видно, что этот разговор ему неприятен. — Себастьян — мой друг и я чувствую себя ужасно неловко. Лучше мне было бы ничего этого не знать!

— Извини… Я понимаю, что надоел тебе своими вопросами, но у меня нет другой возможности узнать о Марии Алехандре. Прости, я пойду, — Камило поднялся со стула, намереваясь уйти.

— Да куда ты? — схватил его за руку Мартин. — Успокойся, сядь!

— Ты совершенно прав!.. Мне незачем нагружать тебя моими проблемами, — виновато произнес Камило, вновь опускаясь на стул.

— Твоя проблема заключается в том, что ты влюблен в Марию Алехандру, а она любит Себастьяна, — усмехнулся Мартин. — И у меня создалось такое впечатление, что ты только и ждешь, что у них ничего не выйдет, чтобы попытаться сблизиться с ней.

— Ничего подобного! Здесь ты очень сильно ошибаешься, — горячо возразил Камило. — Я действительно люблю Марию Алехандру и именно поэтому желаю ей счастья, пусть даже и не со мной. И мне бы очень хотелось, чтобы у нее с Себастьяном все было хорошо, но я очень боюсь за нее и чувствую, что ничем не смогу помочь, когда твой друг Себастьян узнает правду. А она будет очень страдать.

Мартин взглянул на часы и заторопился:

— Мне уже пора на дежурство. Прости, если я наговорил тебе лишнего. Расплатись за меня, пожалуйста, а то я опаздываю.

Мартин вытащил из бумажника несколько банкнот и положил рядом со своей тарелкой, подал на прощание руку Камило и быстрыми шагами направился к выходу из ресторана.

В отделении реанимации Мартина ждала новая пациентка.

— Она потеряла много крови, доктор, и до сих пор не приходила в себя, — закончила медсестра, которая вводила Мартина в курс дела.

Пациентка лежала на каталке посреди реанимационной палаты, окруженная капельницами. Волосы закрывали половину ее лица. Одна ее рука свесилась с каталки и Мартин увидел забинтованное запястье.

— Так значит она решила свести счеты с жизнью… покачал головой Мартин, подходя к больной.

— Да, такая красивая женщина!.. И так ее жаль! — совсем не по-деловому прокомментировала медсестра.

Мартин отвел в сторону прядь волос, упавшую на лицо женщины, но узнал ее не сразу.

— О! Так ведь это супруга сенатора Эстевеса… — с удивлением произнес он.

В этот момент зеленый лучик, скакавший по монитору электрокардиографа, вдруг вытянулся в прямую линию.

— Остановка сердца!.. — сказала медсестра, с тревогой глядя на Мартина.

— Быстро! Дефибрилятор! — отрывисто бросил Мартин медсестре и, обернувшись к санитару, крикнул: — А ты что стоишь? Помоги мне переложить ее на пол!

…Когда Самуэль и Монкада, запыхавшись от бега, почти одновременно ворвались в помещение, отделенное от реанимационной палаты стеклянной стеной, Мартин делал Дельфине искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. От этой картины у Самуэля потемнело в глазах и он схватился за сердце:

— О, нет! Боже! Она умерла! Это я ее убил! Я убил! — закричал он в отчаянии, чувствуя как земля уходит у него из-под ног. Монкада подхватил его под руку и усадил на топчан у стены. Люди в белых халатах за стеклянной стеной не обратили на них внимания, занятые тяжелым делом спасения человеческой жизни. Только что вернулась медсестра, везя за собой на каталке дефибрилятор. Пока она подсоединяла аппарат к сети, Мартин приложил концы дефибрилятора к грудной клетке Дельфины.

— Все отошли! — скомандовал он. — Ток!

Самуэль с ужасом увидел, как тело его жены дернулось, когда через него пропускали ток.

— Ну же, ну! — проговорил Мартин. — У нас совсем не остается времени!

Но сердце Дельфины молчало.

— Инсулин в сердце! — распорядился Мартин. Сестра подала ему шприц с длинной изогнутой иглой. Мартин сделал укол. — Отойдите все! Ток!.. Наконец-то!.. Ну, все!

Мартин удовлетворенно улыбнулся. Медсестра вытерла салфеткой крупные капли пота со лба. Мартин отошел от больной, давая возможность санитарам опять переложить Дельфину на каталку, и тут заметил за стеклом Самуэля и Монкаду. Самуэль перехватил его взгляд и благодарно улыбнулся в ответ. С лица Монкады не сходило напряжение. Он смотрел только на Дельфину и видел только ее одну.

В гостиной Перлы громко тикали часы. Перла, пытаясь успокоиться, ходила по комнате. «Попытка самоубийства? Как бы не так! Хорошо разыгранный спектакль! У-у, гадюка!.. Ну, что, Перла, во сколько тебе обойдется стать первой дамой страны? Неужели ты позволишь, чтобы в последний момент эта змея вырвала твою победу у тебя из рук?» — Перла задумалась. Бездействие было противно ее активной натуре. Она сняла трубку и набрала номер радиотелефона в машине Самуэля.

— Это ты, Маргарите? — спросила Перла.

— Да, я вас слушаю, Перла, — отозвался шофер. — Только не зовите меня Маргарите. Я — Наполеон, запомните.

— Как тебе будет угодно. Расскажи, как там идут дела?

— Не знаю. Сенатор и дон Монкада в больнице, а я здесь, жду их в машине, — сказал Наполеон.

— Самуэль был очень расстроен?

— Разумеется… Еще бы! — Наполеон замялся. — Я понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете, не такой уж я дурак… У сенатора жена при смерти. Конечно, он расстроен. Даже у меня поджилки трясутся.

— Да, конечно… Бедняжка Дельфина! Да поможет ей бог! — притворно посочувствовала Перла. — Да, кстати, Наполеон, сенатор так спешно уехал, что я даже не успела спросить его… Так, на всякий случай… В какой больнице его жена?

…В приемном отделении больницы Перла осведомилась у дежурной медсестры о состоянии Дельфины.

— Сеньора Дельфина Эстевес? — переспросила сестра, перелистывая регистрационную книгу. — А-а-а, вот! Ее только что перевели из реанимационного отделения в палату интенсивной терапии.

— Огромное спасибо! Скажите, ее жизнь вне опасности? — изобразив на лице тревогу, спросила Перла.

— Да. Она втором этаже. Но к ней вас все равно не пустят.

Перла поблагодарила медсестру и отошла от окошка. Потом она оглянулась и быстрыми шагами направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Навстречу ей спускались две медсестры, разговаривая между собой:

— Сейчас, Филомена, я только переоденусь и мы пойдем.

Услышав это, Перла спустилась с лестницы и пошла вслед за медсестрой, которая собиралась переодеваться. Медсестра зашла в раздевалку. Перла осталась в коридоре. Через несколько минут медсестра появилась в дверях. На ней были блузка и юбка. Халат она все еще держала в руках. Потом, спохватившись, она оглянулась, бросила халат в корзину с грязным бельем, закрыла дверь раздевалки и быстро пошла по коридору. Перла осталась одна, подошла к раздевалке и нажала на ручку двери. Дверь открылась, Перла зашла в комнату и, тяжело дыша, прислонилась на несколько минут спиной к двери. «Что ж, первый шаг сделан… — подумала Перла, переводя дух. — Итак, Дельфина Фонсека, наша с тобой война подходит к концу. Сегодня я уберу тебя с моей дороги. Ты уйдешь, как говорится, в лучший мир.» Перла усмехнулась и быстро начала переодеваться.

На кухне в доме Себастьяна Гертрудис чистила плиту.

— Гертрудис! — входя, окликнула ее Кэти. — Как там дела у моей свекрови?

— Ах, донья Кэти! — обрадовалась ей Гертрудис и заговорила со скорбным выражением на лице. — И не спрашивайте меня! Я ничего не знаю.

— Что такое? — удивилась Кэти. — Что это с тобой?

— С тех пор как здесь воцарилась новая сеньора Медина, эта тихоня Мария Алехандра, я не выхожу с этой кухни. Из кухни ко мне в комнату и обратно. Все совсем не так как было при вас.

— А что же новобрачные? Дома? — усмехнулась Кэти.

— Выгляните в окошко и сами их увидите. Целый день то в саду, то в бассейне… Целуются, ласкаются… Смотреть тошно! А несчастная донья Девора лежит наверху разбитая параличом и ходит за ней монашка.

— Сестра Эулалия сейчас у нее наверху? — поинтересовалась Кэти.

— Только что я видела как она прошла тоже в сад, поручив на это время богу позаботиться о донье Деворе, — с сарказмом заметила Гертрудис.

— Не придирайся, Гертрудис! Ведь кому-то надо следить за Деворой? А кто это может сделать лучше, чем монахиня?

Кэти вышла из кухни и поднялась на второй этаж. «Только бы она не спала!..» — подумала Кэти, входя в спальню свекрови. Девора не спала. Кэти села на стул рядом с ее кроватью и осторожно взяла Девору за руку.

— Девора, ты должна меня понять! Я не могу оставить Марии Алехандре моего сына. Ты ведь не допустишь, чтобы твоего внука воспитывала чужая женщина?

Девора силилась что-то ответить, но понять ее было невозможно. В комнату зашла Гертрудис.

— Пока нет сестры Эулалии, я принесла вам сок.

— Подожди, Гертрудис, не мешай мне! — остановила ее Кэти и, обращаясь к Деворе, продолжала: — Послушай, Девора, давай с тобой договоримся так. Я буду задавать тебе вопросы, а ты, если хочешь сказать «да», закроешь глаза один раз, а если «нет», то два раза, поняла?

Девора прикрыла глаза один раз.

— Ну вот… Хорошо. Я видела это в одном фильме… — Кэти опять склонилась к Деворе. — Итак, ты считаешь, что Мария Алехандра должна воспитывать моего сына?

Девора закрыла глаза два раза.

— Вот видишь! И я тоже так думаю! — обрадовалась Кэти. — Значит, я должна забрать Даниэлито к себе.

— Вот здорово! — восхитилась Гертрудис.

Кэти рассерженно оглянулась на нее:

— Помолчи, Гертрудис! Не мешай! Оставь нас, пожалуйста, одних.

Гертрудис понимающе кивнула и вышла из комнаты.

— Но дело в том, Девора, что мой муж оставил меня, приревновав к Себастьяну. Себастьян сделал несчастной меня и моего сына. Девора, у меня нет денег, чтобы уехать в Канаду. И нет денег, чтобы содержать Даниэлито. Ты поможешь мне? Дашь мне денег? — Кэти напряженно вглядывалась в лицо Деворы. Та закрыла глаза один раз. — Я знала!.. Я так и знала, что могу на тебя рассчитывать.

Кэти довольно рассмеялась, сжав с благодарностью руку Деворы, затем вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Проходя мимо спальни Себастьяна, она заглянула в приоткрытую дверь. Себастьян перед зеркалом завязывал галстук. Кэти решительным жестом распахнула дверь:

— Себастьян, я хотела поговорить с тобой о Даниэлито.

Себастьян недовольно обернулся к ней.

— Как-нибудь в другой раз, — сухо сказал он. — Мне не нравится, что ты заходишь ко мне. Не забывай, я теперь женатый человек.

— Не беспокойся, я не забыла об этом, — горько усмехнулась Кэти.

— Что-нибудь еще? — процедил сквозь зубы Себастьян.

— Я хотела поговорить с тобой наедине, но тебя так трудно застать одного, без твоей благоверной, что я решила воспользоваться первой же представившейся возможностью, — оправдывалась Кэти.

— Если ты так желаешь поговорить со мной, мы можем сделать это завтра за обедом. Я тебе обещаю, что мы обговорим с тобой дни и часы, когда ты сможешь видеть сына, — сказал Себастьян, собираясь выйти из спальни, но Кэти преградила ему дорогу.

— Я хочу увезти сына в Канаду, — заявила она решительно.

— Что?! Ты сама понимаешь, что говоришь? — удивился Себастьян.

— Твоя мама уже в курсе и согласна оказать мне финансовую поддержку.

— Бред, чепуха! — вышел из себя Себастьян. — Мама не может говорить.

— А я смогла с ней поговорить, — сказала Кэти и упрямо закусила губу.

— Как я мог так попасться! — рассвирепел Себастьян. — Я не должен был позволить тебе опять переступить порог этого дома! Ты ничуть не изменилась. Для того чтобы достичь своего, ты готова использовать все, даже собственного сына, а в итоге все сводится только к одному: к деньгам!

— Мне наплевать, что ты обо мне думаешь! Но я заберу с собой Даниэлито! — на щеках Кэти проступили пятна.

— Ни за что! Ребенок в первый раз в жизни почувствовал, что такое семья. Он окружен заботой и любовью женщины, которая готова посвятить ему свою жизнь… Ты никогда не сможешь дать ему это, — упрекнул Себастьян свою бывшую жену.

— Ну, конечно! Где уж мне сравняться с безупречной и безгрешной Марией Алехандрой! — парировала Кэти.

— Вот что… Собирай-ка свои вещички и убирайся отсюда сейчас же! Слышишь? — Себастьян был в ярости. — Можешь уезжать куда угодно! Куда ты там хотела, к твоему любовнику в Канаду?

— Даниэлито я возьму с собой, — упрямо повторила Кэти.

— Даниэлито тебе нужен для того, чтобы мама присылала тебе деньги и ты могла бы вести беззаботную жизнь, к которой привыкла, не так ли? — презрительно скривил губы Себастьян. — На этот раз, Кэти, у тебя ничего не выйдет! Я уже не тот простодушный и доверчивый парень, которого ты знала и которым вертела, как тебе заблагорассудится. У меня есть семья и я буду бороться за ее счастье… Я запрещаю тебе приходить в этот дом, слышишь?

Кэти высоко подняла голову и вышла из спальни, ничего не ответив. Она была довольна: во-первых, она заручилась поддержкой Деворы, во-вторых, ей удалось вывести из себя Себастьяна. На пороге дома Кэти остановилась, открыла сумочку, вытащила из нее темные очки и, надев их, пошла по залитой солнцем улице к школе, которую посещал Даниэлито. За решеткой сада школы она увидела сына, играющего с детьми, и помахала ему. Даниэлито с неохотой оторвался от игры и подошел к решетке.

— Привет! — хмуро сказал мальчик.

— Что это еще за привет? Ты должен сказать «здравствуй, мама», «как я рад тебя видеть», — ласково упрекнула его Кэти.

— Здравствуй, мама, — послушно повторил Даниэлито.

— Здравствуй, сын, — ответила ему Кэти. — А ну-ка, догадайся, почему я здесь?

— Мама, мы играем… — недовольно произнес Даниэлито.

— Какого черта!.. — вскипела было Кэти, но тут же спохватилась. — Послушай, малыш, я пришла за тобой. Ты пойдешь со мной?

— С тобой? Куда?

— Мы уедем далеко-далеко… Я говорила с твоей бабушкой и она очень обрадовалась, что мы будем с тобой вместе. Идем! — нетерпеливо, но решительно сказала Кэти. — Даниэль! Ты меня слышишь? Мы с тобой уезжаем!

— Я не могу, мама. Мне не разрешают выходить, — серьезно произнес мальчик, оглядываясь на играющих детей. Было заметно, что ему не терпелось вернуться к друзьям.

— Кто может запретить тебе выйти? — Упрямство сына начало действовать Кэти на нервы.

— За мной должна прийти Мария Алехандра, а вовсе не ты! — заявил Даниэлито.

— Мария Алехандра тебе никто. Я, я твоя мать! Я дала тебе жизнь! — еле сдерживаясь, чтобы не закричать, говорила Кэти. — Эта Мария Алехандра у меня уже в печенках сидит!

Даниэля напугало злое выражение лица матери, и ему стало неприятно, что она плохо отзывается о Марии Алехандре. Мальчик повернулся и бегом припустился к играющим детям.

— Даниэль! — окликнула его Кэти, но мальчик даже не оглянулся. «Проклятый мальчишка! Несносный сопляк!» — разозлилась про себя Кэти. В голове у нее вызревал новый план.

Самуэль смотрел на бледное, заострившееся лицо Дельфины, лежащей в палате интенсивной терапии в окружении аппаратов и капельниц. «Не умирай, только не умирай! — мысленно молил он жену. — Как ты могла так поступить со мной? Ведь в сущности единственным моим прегрешением было то, что я люблю тебя! Перла — это только увлечение, слабость, которой я поддался от отчаяния… Ты слишком жестоко наказываешь меня за эту слабость… Чего бы я не отдал, чтобы вернуться назад и исправить все мои ошибки! И чтобы ты была счастлива!..» В палату вошел Мартин, подошел к Дельфине, внимательно осмотрел мониторы аппаратов.

— Она поправится? — спросил его Самуэль тихим голосом.

— Остановка сердца произошла от сильной потери крови, — объяснил Мартин. — Выкарабкается ли она? Это зависит от ее воли к жизни…

— Могу я побыть с ней?

— Она еще не скоро придет в себя… Впрочем, как хотите… Можете остаться, — разрешил Мартин и вышел из палаты.

В приемном покое больницы Монкада, сидя в кресле, перелистывал газету. Вошла запыхавшаяся Алехандра. От Бениты она узнала, что с матерью плохо. В середине зала Алехандра остановилась, огляделась и направилась к Монкаде.

— Где она? Где моя мать?

— В палате интенсивной терапии. К ней никого не пускают, так что лучше сядь здесь и подожди. Твой отец сейчас выйдет, он разговаривает с лечащим врачом, — спокойно сказал Монкада.

— Что с ней случилось?

— Несчастный случай, — лаконично произнес Монкада.

— Неправда! — воскликнула Алехандра. — Я звонила сюда, в больницу, и мне сказали, что у мамы была остановка сердца и что ее доставили при смерти. Они с отцом опять поссорились?

Монкада растерялся и не знал что ответить.

— Я не в курсе, не знаю подробностей, — пробормотал он, отводя взгляд.

— Ну, конечно же, ты все знаешь, Монкада, — иронично заметила Алехандра, — разве не так? Просто тебе запретили говорить, а ты как всегда, выполняешь приказ твоего хозяина… Впрочем, мне и так все ясно! Мои родители ненавидят друг друга. Но должен же хоть кто-нибудь из них иметь достаточно смелости и порядочности и признать, что их брак оказался неудачным. Не надо было доводить дело до трагедии!

Монкада с удивлением смотрел на Алехандру, чувствуя себя бессильным что-либо возразить. Девушка сердито отвернулась от него и стала смотреть в окно. Вдруг за спиной ее кто-то окликнул. Алехандра повернулась и увидела Марию Алехандру.

— Алехандра, дорогая, я тебя повсюду ищу…

— С мамой очень плохо! — едва сдерживая слезы, сказала Алехандра.

— Да, я знаю… Я звонила вам домой и Бенита мне все рассказала, — Мария Алехандра обняла девушку за плечи. — Ты не волнуйся, она поправится, вот увидишь.

— Не знаю, что и думать! Никто не хочет мне сказать, что же произошло с мамой, — пожаловалась Алехандра.

— Успокойся, все будет хорошо! — сказала Мария Алехандра, садясь в кресло. Алехандра села рядом. Наконец-то она могла поделиться с кем-то своими переживаниями, и девушка начала рассказывать Марии Алехандре о Фернандо и о том, что у него появилась другая.

— Внутри я чувствую такую пустоту!.. — с тоской произнесла Алехандра. — Все произошло слишком быстро. Я даже не знаю, злиться мне на него или ревновать?

— Ты должна реально смотреть на вещи и принимать жизнь такой, какая она есть. И учиться на своих ошибках. Фернандо не тот человек, который тебе нужен. Он старше тебя, твой отец его терпеть не может… К тому же он встречается с другой… Так что все к лучшему, — рассудительно сказала Мария Алехандра и погладила девушку по волосам. — Он бы тебе принес только страдания.

— Ты не поняла… Я не собираюсь от него отказываться! — твердо сказала Алехандра.

— Как? Что ты говоришь?! — насторожилась Мария Алехандра.

— Слишком поздно!.. С этим уже ничего не поделаешь… — покачала головой Алехандра. — Я его люблю, и он будет моим. Я знаю, что мне будет нелегко, но я готова идти до конца…

Некоторое время Монкада следил за Марией Алехандрой и дочерью сенатора, но те были слишком заняты своим разговором. Монкада встал с кресла и незаметно выскользнул в коридор. Войдя в палату Дельфины, он решительными шагами направился к Самуэлю.

— Внизу, в приемном покое, ваша дочь и Мария Алехандра. Но приехали они в больницу по-отдельности, — сообщил Монкада сенатору.

— О Господи! Как все это объяснить дочери? — схватился за голову Самуэль.

— Дежурная медсестра ей сказала, что речь идет о сердечном приступе.

— А откуда узнала Мария Алехандра? — озабоченно спросил Самуэль.

— Не знаю, сеньор.

— Я пойду, поговорю с дочерью, а ты оставайся здесь… На всякий случай… — попросил Самуэль.

Монкада согласно кивнул головой. Когда сенатор закрыл за собой дверь, Монкада обошел вокруг кровати, на которой лежала Дельфина, и уселся в углу на табурете. «Отдыхай, любимая, и не беспокойся ни о чем, а я буду охранять твой сон», думал Монкада, с нежностью глядя на Дельфину.

…Марии Алехандре стоило большого труда сдержаться и не вмешаться в разговор Самуэля с дочерью. «Какое лицемерие!» — думала она, глядя на сенатора.

— Я был удивлен не меньше тебя, дорогая, но к счастью, жизнь твоей мамы уже вне опасности, — деланно бодрым тоном говорил Самуэль.

— Но в регистратуре мне сказали… — начала было Алехандра.

— Не придавай значения тому, что может сказать какая-то там медсестра! — отрезал Самуэль. — Произошел несчастный случай. Вот и всех! И никто в этом не виноват. Сейчас и особенно когда мама вернется домой, мы должны окружить ее заботой. Надо бы позвонить Бените и успокоить ее и Пачу. В конце коридора есть телефон. Позвони им, хорошо?

— Да, конечно… — Алехандра посмотрела на отца, затем на Марию Алехандру и, поняв, что отец хочет остаться наедине с Марией Алехандрой, пошла разыскивать телефон.

— Все это очень печально… — начал Самуэль.

— Да, наверно, — холодно произнесла Мария Алехандра, глядя прямо в глаза Самуэлю. — Особенно для того, кто во всем этом виноват.

— Минутку, Мария Алехандра, я не…

— Вы, и именно вы виноваты во всем! — перебила его Мария Алехандра. — Вы погубили мою сестру, превратили ее жизнь в ад… Я все знаю! Дельфина хотела покончить с собой. Неужели вам этого не достаточно? Оставьте ее в покое, Самуэль! Дайте ей возможность прожить спокойно оставшуюся жизнь!

Мария Алехандра резко повернулась и почти побежала к выходу. Самуэль растерянно смотрел ей вслед. Ее слова глубоко его задели.

…В регистратуре Себастьян просматривал список своих пациентов. Лицо его выражало досаду.

— Ну, наконец-то ты появился! — раздался за его спиной голос Мартина. — Где ты пропадал? Ты ведь должен был приехать к девяти…

— У меня был очень неприятный разговор с Кэти, хмуро сказал Себастьян. — Представляешь, что она выдумала? Она собирается увезти Даниэлито в Канаду!

— Боюсь, что сегодня у тебя не самый лучший день, — невесело усмехнулся Мартин. — Плохие новости. Дельфина Фонсека пыталась покончить с собой. Она лежит у нас в больнице, в отделении интенсивной терапии.

— Это я виноват, Мартин! Перед тем, как сделать это, она позвонила мне, но я ей не поверил… — Себастьян тяжело вздохнул. — Я вел себя, как последний кретин!

— А вот этого не надо! — остановил его Мартин. — Она пыталась играть тобой.

— Ничего ты не понимаешь! Она страдает! Какое надо испытывать отчаяние, чтобы захотеть, уйти из жизни!

— Если человек действительно хочет свести счеты с жизнью, смерть обходит его стороной, — философски заметил Мартин. — С ее стороны, это просто попытка привлечь твое внимание, заставить тебя вернуться к ней.

— Я в этом далеко не уверен, — возразил Себастьян. — В последнее время я ужасно вел себя с Дельфиной, унизил ее. Я не должен был поступать так с женщиной, которая любит меня до безумия. На каком-то этапе моей жизни я использовал ее и теперь несу ответственность за то, что с ней происходит…

…Перла в марлевой повязке на лице и с волосами, спрятанными под шапочку, была неотличима от других медсестер больницы. Увидев у входа в одну из палат оставленную тележку с инструментами и лекарствами, Перла решила, что удача сегодня на ее стороне. Она покатила тележку вдоль коридора и остановилась у палаты, где лежала Дельфина. Перла распахнула дверь и подкатила тележку поближе к кровати, взяла шприц, заполнила его воздухом и склонилась над рукой Дельфины, ища вену. Но прежде, чем она успела ввести иглу, за ее спиной раздался голос Монкады, которого Перла не заметила в полумраке комнаты:

— Что вы собираетесь делать?

Перла похолодела от ужаса. Она узнала голос Монкады. Боясь быть разоблаченной, она не обернулась и ничего не ответила, но бросила шприц на тележку и схватила скальпель, лежавший среди инструментов. Монкада по-своему расценил ее молчание.

— Я работаю на семью этой больной, так что вы можете быть со мной откровенной. Что вы собираетесь делать? — повторил свой вопрос Монкада, безуспешно пытаясь поймать взгляд мнимой медсестры. — Вы меня слышите?

В это время раздался стук в дверь и в палату вошла Алехандра:

— Я хочу видеть мою мать!..

Монкада обернулся к Алехандре, выпустив из поля зрения Перлу.

— А сенатор тебе разрешил? — спросил он, преграждая Алехандре дорогу.

— Я хочу видеть мою мать, Монкада. Не мешай мне! — решительно сказала Алехандра.

Улучив момент, Перла выскользнула за дверь.

— Врачи запретили ее навешать, Алехандра, — сурово произнес Монкада.

— Но ты же здесь! Раз тебе можно, значит, можно и мне, — парировала Алехандра.

— Сестра, прошу вас, скажите ей вы… — Монкада обернулся, ища поддержки, но сестры уже и след простыл. — Куда она подевалась?

— Сама я отсюда не уйду. Если хочешь, попробуй вывести меня силой! Но за последствия я не ручаюсь! — заявила Алехандра.

Я никогда и ни к кому не применял силы, — спокойно заметил Монкада. — Не стану делать этого и сейчас, сеньорита.

С этими словами Монкада вышел, решив, что самым благоразумным в такой ситуации будет разыскать Самуэля, и пусть он решает. Оставшись наедине с матерью, Алехандра не могла сдержать слез.

— Мамочка! Родная! Не умирай! Я, наверное, не самая примерная дочь, но я тебя люблю! — запричитала Алехандра сквозь рыдания. — Ты помиришься с папой. И все будет как прежде. Только не умирай, ты мне нужна!

Алехандра взяла Дельфину за руку, чтобы поцеловать, но заметила, что запястье руки забинтовано. Заподозрив неладное, девушка откинула простыню, которой была прикрыта Дельфина, и увидела, что и второе запястье туго затянуто бинтом. Ужасная догадка поразила ее.

— Мамочка, как ты могла?! Зачем ты это сделала?! — недоумевала Алехандра, испуганно всматриваясь в лицо матери.

…Выскочив из палаты Дельфины, Перла с такой скоростью помчалась прочь, что на повороте буквально сбила с ног Самуэля. Испугавшись, что он узнает ее, Перла с силой оттолкнула его.

— Нельзя же так! Послушайте! — пытался задержать ее Самуэль, но Перла не остановилась и продолжала, не оглядываясь, бежать по лестнице. — Что это с ней? Сумасшедшая какая-то!

Почти добежав до раздевалки, Перла увидела двух медсестер, одна из которых несла в руках ее одежду.

— Надо отнести это сестре-хозяйке. Пусть узнает, кто это здесь оставил, — сказала она, проходя мимо Перлы и не обратив на нее внимания. Перла поняла, что домой ей придется возвращаться в халате. «Черт! Вот не везет!» — разозлилась Перла. Когда она выходила из больницы, у дверей ее остановил санитар из машины «скорой помощи»:

— Сестра! Помогите! Здесь привезли женщину… У нее выкидыш.

— Тем хуже для нее! — отрезала Перла, даже не взглянув на него.

Ошеломленный таким ответом санитар увидел, как «медсестра» остановила на улице такси, села в машину и уехала.

ГЛАВА 16

В рабочем кабинете Себастьяна Мария Алехандра пыталась утешить мужа, воспользовавшись недолгим просветом в приеме больных.

— Не казни себя, дорогой!.. Ты не мог знать, что Дельфина решится на такое, — убежденно произнесла Мария Алехандра.

— Я обязан был выслушать ее! Я должен был понять ее чувства? — Себастьян обхватил голову руками.

— Семейная жизнь Дельфины была сплошным наказанием, — вздохнула Мария Алехандра. — С Самуэлем она была очень несчастна. Неудивительно, что она влюбилась в тебя, но источник ее несчастья — Самуэль Эстевес… Себастьян, ради Бога! Я не могу видеть, как ты убиваешься!

— Мария Алехандра, тебе тоже надо отдохнуть. Поезжай домой… Дельфина будет без сознания еще несколько часов, — Себастьян ласково погладил жену по щеке.

— Я не могу уйти, оставив тебя в таком состоянии, — возразила Мария Алехандра. — Я не уеду домой до тех пор, пока не увижу на твоем лице улыбку.

Себастьян, сидя в кресле, притянул к себе стоящую перед ним жену и спрятал лицо у нее на груди. Мария Алехандра с трогательной нежностью провела рукой по его волосам.

Самуэль открыл дверь в палату Дельфины. Алехандра плакала, сидя у кровати матери.

— Почему, папа? Почему она это сделала? — спросила Алехандра, увидев входящего отца.

Самуэль обнял Алехандру за плечи и поднял с табурета.

— Давай выйдем отсюда… — предложил Самуэль.

— Нет, я не могу оставить ее одну! — сопротивлялась Алехандра. — Почему она хотела уйти из жизни? Ответь мне, папа! Почему ты меня обманывал?

— Я не обманывал тебя… я хотел оградить тебя от всего этого, от страданий, — объяснил Самуэль.

— Ты не имел права скрывать от меня то, что произошло с мамой! Боже, как же ей должно было быть плохо, чтобы ей захотелось умереть! — с отчаянием произнесла Алехандра. — Бедная моя мамочка!

Рыдания опять начали сотрясать ее. Самуэль ласково похлопал дочь по спине.

— Успокойся!.. Не плачь больше… — пытался утешить ее Самуэль. — Я люблю твою мать, Алехандра. И, клянусь тебе, никогда не хотел сделать ничего, что причинило бы ей боль. Я предпочел бы жить вдалеке от нее и даже отказаться от нее совсем, только чтобы не причинять ей боли.

— Так вот в чем дело? — глаза Алехандры мгновенно высохли. — Ты хочешь ее оставить? Ты собираешься разводиться с ней?

— Доченька, это ей нужно оставить меня… — Самуэль почувствовал как у него перехватило в горле.

— Но почему? — большие глаза Алехандры смотрели с недоумением. — Ты ведь самый лучший муж в мире!

— Но она так не считает… — возразил Самуэль.

— Нет, папочка! Не надо вам разводиться! Я этого не вынесу! — прижалась к отцу Алехандра.

— Давай не будем сейчас об этом… — попросил Самуэль. — Самое главное сейчас — это твоя мама, ее здоровье…

— Ты не веришь, что ваши отношения могут уладиться? — в глазах Алехандры застыла тревога. Самуэль вдруг увидел, как повзрослела его дочь.

— Что я могу тебе ответить? — пожал плечами Самуэль. — Если ошибку совершают в твоем возрасте, у человека есть еще вся жизнь впереди, чтобы ее исправить. К сожалению, в моем возрасте время ограничено.

— Какую ошибку ты имеешь в виду?

— Сложный вопрос… — задумался Самуэль. — Видишь ли, некоторое время тому назад твоя мама попросила у меня развод, но я отказал ей… И вот результат!.. Я не хотел развода, не хотел разрушать нашу семью, пойми меня! Я так ее люблю, что был согласен на «плохой мир», только не развод. Ко больше я не буду на этом настаивать. Она меня не любит…

— Этого не может быть!.. — прошептала Алехандра. Ей до боли было жалко отца.

— Это правда. Она меня не любит и чувствует, что я испортил ей жизнь. Она хочет быть свободной, а я стал мешать ей… Как вспомню, как мы бывало по вечерам садились в гостиной… Ты забиралась ко мне на колени и читала вслух и мама сидела рядом… — Самуэль не мог продолжать, чувствуя, что сейчас разрыдается. Алехандра сжала его руку в своих ладонях.

Гертрудис любила эти послеобеденные часы. Дела по дому уже все переделаны, а до ужина еще далеко. Хозяева разъехались кто куда. Даже сестра Эулалия ушла повидаться со священником. Гертрудис вышла в сад, наполненный благоуханием цветов. Увидев Мече, она пригласила ее сесть рядом на скамейку. Женщины принялись обсуждать последние новости. Разговор вертелся вокруг домашних дел. Гертрудис поведала Мече о том, что Кэти разговаривала с доньей Деворой.

— Все дело в том, что сеньора Кэти — очень умная женщина и так любит донью Девору, — со значением выговорила Гертрудис.

— Я ничего не поняла, Гертрудис, — заинтересованно сказала Мече. — Как они могли разговаривать?

— Ну, разговором это не назовешь… Просто сеньора Кэти задавала вопросы, а донья Девора отвечала ей, прикрывая глаза. Когда она хотела ответить «да», то закрывала глаза один раз, а когда «нет» закрывала глаза два раза, — ответила Гертрудис, очень довольная тем, что смогла объяснить Мече, как хорошо все придумала Кэти.

— Боже! Как же я сама не догадалась! — вскричала Мече. — Так просто! Конечно же Девора все время пыталась назвать имя той, которая убила несчастного Луиса Альфонсо. Этим и объясняются ее припадки и судороги. Вот что… Я побегу домой и подготовлю список всех знакомых Деворы. Я ей их всех перечислю, а она мне ответит глазами. Таким образом мы узнаем имя убийцы! Как же я раньше не догадалась!

Гертрудис с удивлением смотрела вслед Мече, которая бежала к дому, размахивая в воздухе руками. В дверь позвонили и Гертрудис пришлось вернуться в дом. На пороге стояла Кэти.

— Гертрудис, ты должна мне помочь! — сказала она, проходя в гостиную. Опустившись в кресло, Кэти откинула прядь волос со лба и принялась излагать Гертрудис свой план.

— Ох, сеньора, боюсь у вас ничего не получится! — Гертрудис была явно напугана. — А уж какие неприятности ожидают меня!..

— Ничего тебе не будет! — заверила ее Кэти. — В конце концов, я — мать Даниэля и имею полное право забрать его с собой.

— Но чем я могу помочь? Что мне делать? — участливо спросила Гертрудис.

— Тебе надо только собрать ему чемодан. Положи кое-что из вещей. Ну, и какую-нибудь игрушку! А когда его привезут домой, выведи его потихоньку ко мне, — убеждала Кэти Гертрудис.

— Вывести его из дома? А как же Мария Алехандра? — опять испугалась та.

— При мне ты лучше даже не упоминай ее имени! — рассердилась Кэти. — Ты выведешь моего сына из дома и передашь его мне!

— Но мальчик меня не слушается, сеньора. Он вообще никого не слушается, кроме… — Гертрудис осеклась, боясь опять рассердить Кэти.

— Кроме Марии Алехандры? — переспросила Кэти. Гертрудис кивнула. — Ничего. Я смогу поставить ее на место. Последнее слово будет за мной. Ну, пойдем…

— Куда? — встрепенулась Гертрудис.

— Надо воспользоваться тем, что Себастьяна и его благоверной нет дома. Пойдем в комнату Даниэлито и соберем его вещи. — Кэти решительно встала и направилась на второй этаж. Гертрудис замялась. Кэти обернулась к ней: Не бойся! Все у нас выйдет просто замечательно! Вот увидишь!

Эулалия устало семенила по улице. «До чего же плохо работает транспорт! Если хочешь куда-то поехать, приходится затратить на это весь день!» — с досадой думала она, переходя улицу, но спешила она зря. Автобус ушел у нее из-под носа. Теперь придется не меньше двадцати минут ждать следующего. Эулалия вздохнула, глядя вслед удаляющемуся автобусу, который, притормозив на перекрестке, свернул на соседнюю улицу. «Бог наконец-то вспомнил о моей бедной девочке, о Марии Алехандре! По всему чувствуется, что она счастлива! Улыбка не сходит с ее лица. И вообще они с Себастьяном — прекрасная пара! Любящая, дружная семья… И подумать только, что счастье их висит на волоске!.. Слава Богу, Девору разбил паралич и она не может говорить… О Господи, прости меня, грешную, за эти мысли… — Эулалия перекрестилась. — Я не желаю Деворе зла, но по ее лицу, по глазам я поняла, что она знает правду. Когда она увидела Марию Алехандру в своей спальне, она, если бы смогла, закричала ей: «Убийца!» Для всех было бы лучше, чтобы Мария Алехандра и ее супруг уехали куда-нибудь из этого дома… Но разве Себастьян, любящий сын, может бросить свою мать, когда она в таком беспомощном состоянии? Вот и получается заколдованный круг! Рано или поздно Девора выздоровеет, и что же тогда?.. Нет, я должна ее убедить, дойти до ее сердца… Ведь она же мать и должна понять, что если она выдаст эту ужасную тайну, то тем самым сделает несчастной на всю оставшуюся жизнь не только Марию Алехандру, но и своего собственного сына…» Эулалия настолько глубоко была погружена в свои мысли, что не сразу расслышала обращенный к ней вопрос.

— Так вы едете? — переспросил ее вежливый молодой человек в темных очках. Эулалия обернулась и увидела, что за ней выстроилась очередь и все смотрели на нее. Эулалия смутилась, потому что только теперь заметила, что автобус уже подошел и распахнул перед ней двери. Она поспешно поднялась в автобус и протянула водителю деньги. «Надо же! Ждать пришлось совсем недолго!», — удивилась она про себя…

— Ну вот я и вернулась, Алехандра! — сказала Эулалия, открывшей ей дверь служанке. — Какие новости? Как там донья Девора?

— Новостей в общем никаких, если не считать, что донью Девору приходили навещать… — начала Гертрудис.

— Вот и отлично! Вот и хорошо! — перебила ее Эулалия. — Ну, и как наша больная?

— Она уже говорит! — выпалила Гертрудис.

— Говорит? — изумилась сестра Эулалия и испуг отразился на ее лице. — Неужели она заговорила?

— Что вы так испугались, сестра Эулалия? — удивилась в свою очередь Гертрудис. — Ведь это же хорошая новость!

И Гертрудис, рассыпаясь в похвалах уму сеньоры Кэти, рассказала, как та придумала разговаривать с доньей Деворой.

— Да, очень умно, — согласилась Эулалия, несколько успокоившись. — Хотя особой пользы я от этого не вижу.

— Не видите пользы?! — возмутилась Гертрудис. — Сеньора Кэти расспросила ее обо всем, о чем хотела!.. А теперь у нее Мече… Она-то сразу сообразила, какую из этого можно извлечь пользу и принесла список всех знакомых доньи Деворы.

— А это еще зачем? — насторожилась Эулалия.

— Ну как же! Мече говорит, что узнает очень важную вещь, если будет читать этот список, а донья Девора ей покажет глазами «да» или «нет», — закончила Гертрудис, довольная тем, что оказалась сообразительней сестры Эулалии.

…В спальне Деворы Мече отложила в сторону свой список.

— Ничего не понимаю! — с досадой проговорила она. — Неужели я кого-то пропустила? Но кого? Я назвала всех близких тебе женщин… Ведь это кто-то из близких?

Девора один раз прикрыла глаза в знак согласия.

— Так кто же? А-а-а, подожди! Может эта та?.. Некая Дельфина? — спросила Мече.

Девора пыталась ей что-то сказать, связать имя Дельфины с Марией Алехандрой, но безуспешно. Лицо Деворы напряглось и покраснело. Она была на грани нервного срыва.

— Так это она, Девора? Эта женщина с фотографии? — допытывалась Мече.

Дверь в спальню распахнулась и в комнату влетела сестра Эулалия.

— Мече! Что вы здесь делаете? — почти выкрикнула монашка.

— Тише! Ради Бога, сестра, тише! Девора сейчас нам скажет… — попыталась отмахнуться от нее Мече.

— Прошу вас, Мече, оставьте ее в покое! — произнесла Эулалия тоном, не терпящим возражений. — Вы что? Не видите, в каком она состоянии? Прошу вас немедленно выйти!

— Что это с вами, сестра? — растерянно пробормотала Мече, не ожидая такого обращения от монахини и оскорбленно поджимая губы. По тому, какими взглядами обменялись обе женщины, было ясно, что отныне они — враги.

— Да будет вам известно, Мече, донью Девору поручили моим заботам, — сестра Эулалия пыталась говорить спокойно, но это у нее плохо получалось. — Я должна оградить ее от волнений. Доктор Седеньо дал мне четкие указания на этот счет. А вы приходите сюда и доводите больную до такого состояния… до нового приступа…

— Так вы меня обвиняете в том, что произошло с Деворой? Меня, ее лучшую подругу?! — возмутилась Мече. — Да я день и ночь только и думаю о том, как такое могло с ней случиться! О том, что моя подруга хочет мне сказать…

— Скорее всего она хочет вам сказать, чтобы вы оставили ее в покое, — с сарказмом заметила Эулалия. — Прошу вас, выйдите отсюда, дайте больной отдохнуть!

— Вы меня выгоняете?! — оскорбленная до глубины души Мече схватила со стола свою сумку и стала запихивать в нее листки с именами. — Девора! Меня выгоняют!.. Да что же это такое?! Стоило мне сказать, что Девора хочет раскрыть имя убийцы своего сына, как вы, сестра Эулалия, делаете все, чтобы она молчала.

— На что вы намекаете, сеньора? — похолодела Эулалия.

— Я ни на что не намекаю! Я утверждаю, что вы мешаете Деворе назвать имя убийцы! И потом… — Мече подозрительно взглянула на монахиню. — Что вы делали в Санта-Марии именно тогда, когда мы с Деворой были там?

— Говорите прямо, в чем вы меня подозреваете? — решила пойти ва-банк Эулалия.

— Я только хочу сказать, что не знаю почему, но вы, очевидно, заинтересованы в том, чтобы имя убийцы Луиса Альфонсо Медины осталось в тайне! — разъяренная Мече выскочила из комнаты. В гостиной она наткнулась на Гертрудис: — «Я ухожу! Ноги моей больше здесь не будет, пока в этом доме всем заправляет монашка!»

— Что случилось, донья Мече? — удивилась Гертрудис.

— Здесь происходят странные, необъяснимые вещи! — заявила Мече. — Но я это так не оставлю! Я до папы римского дойду! Пусть он узнает, какие у него есть монашки! У меня есть знакомый епископ…

В этот момент дверь открылась и вошли Мария Алехандра и Даниэлито.

— Что за шум? — спросила Мария Алехандра. — В чем дело, сеньора Мече? Почему вы так кричите?

— Да, я кричала! Но больше не буду! — сверкнула глазами Мече. — И Девора ничего не скажет, и я не буду кричать! И все это благодаря сестре Эулалии!

И Мече с грохотом захлопнула за собой дверь.

Прямо из больницы Самуэль поехал к Перле. После разговора с дочерью он чувствовал себя опустошенным, считая, что его семейный очаг разрушен навсегда.

— Ах, Самуэль, я извелась здесь одна! Ну, как там твоя жена? — встретила его Перла.

— Я видел, как она умирала… И как ее воскрешали врачи. Им удалось спасти ей жизнь, — ответил Самуэль.

Перла налила ему коньяка и протянула бокал со словами:

— Ну, слава Богу!..

Поймав растерянный взгляд Самуэля, Перла спросила:

— Ты думаешь, что у меня нет сердца! Представь, я тоже за нее переживаю!

— Я говорил с дочерью… Сегодня я понял, что она совсем уже взрослая, — сказал Самуэль, отпив коньяк.

— О чем вы говорили?

— О моем разводе… О том, что наша семья… наш семейный очаг разрушен безвозвратно… — В голосе Самуэля звучала глубокая печаль.

Перла обняла Самуэля, прижалась к нему щекой, пытаясь утешить.

— Ты в этом уверен? Ты действительно решил развестись с ней и жениться на мне? — Перла посмотрела ему в глаза. — Я не хочу, чтобы твоя дочь страдала из-за меня… По-моему, и ты сам не уверен, что хочешь развода.

— Нет, корабли уже сожжены. Назад хода нет, — покачал головой Самуэль. — Как только Дельфина придет в себя… Врачи сказали, что примерно через час-полтора я смогу поговорить с ней… Я предложу ей развестись. Сегодня же все решится.

Даниэлито в своей комнате вынимал учебники из школьной сумки.

— Вот, посмотри, что мы делали сегодня на уроке труда! — сказал он и протянул Марии Алехандре сердце из красного пластилина. — Это мое сердце! И я дарю его тебе.

— Спасибо, мой дорогой! — сказала польщенная Мария Алехандра.

— Да, я забыл тебе сказать, что сегодня в школу приходила моя мама. Она хотела забрать меня, но я ей объяснил, Что за мной приходишь только ты! — выпалил мальчик.

— Напрасно ты так! — упрекнула его Мария Алехандра. — Раз мама пришла за тобой, значит, соскучилась по тебе.

— Но я не хочу уезжать с ней! — возразил Даниэлито.

Мария Алехандра сидела, задумавшись, и не обратила внимания на его слова. Даниэлито заметил в вырезе ее блузки цепочку с амулетом и, заинтересованный, спросил:

— Что это такое?

— Это? — улыбнулась Мария Алехандра. — Как тебе сказать?.. Это амулет… Мне дал его Симон, губернатор Сан-Андреса. А другой такой же он дал твоему отцу в день нашей свадьбы. Это было так красиво! Мы были на острове, окруженном со всех сторон морем. Вода в нем такая синяя-синяя и настолько прозрачная, что можно разглядеть все, что делается на дне. Легкий ветерок играл в листьях пальм. И все — и мужчины, и женщины — держали в руках цветы. Губернатор Симон говорил о любви и о море… И еще о зеленой луне, покровительнице влюбленных. Там был еще старик с длинной седой бородой… Вместе с губернатором Симоном они благословили наш брак. И вот тогда губернатор дал нам эти амулеты, чтобы никто и ничто не могло разлучить меня и твоего папу.

— Жаль, что у меня нет такого амулета!.. — вздохнул Даниэлито.

— Зачем он тебе? — засмеялась Мария Алехандра. — Разве ты собираешься жениться?

— Нет, не для того, чтобы жениться, а для того, чтобы никто и ничто не могло разлучить нас: тебя, папу и меня, — пояснил Даниэлито.

— Нас никто не разлучит, глупыш! — улыбнулась Мария Алехандра и поцеловала Даниэлито в лоб. — Делай уроки, а я пойду, узнаю, как там твоя бабушка.

Мария Алехандра зашла в спальню свекрови. Девора спала после укола, который сделала ей сестра Эулалия.

— Что произошло между тобой и доньей Мече? — шепотом спросила Мария Алехандра у монахини.

— Ничего особенного. Мне пришлось выставить ее, она беспокоила больную. Вот и все! — лаконично ответила Эулалия.

— Ты чем-то огорчена? — Мария Алехандра участливо заглянула в глаза Эулалии.

— Нет, дорогая… Просто я немного устала!

— Дай я помогу тебе, поухаживаю за ней, — кивнула Мария Алехандра в сторону спящей Деворы. — Я хочу, чтобы она видела во мне свою дочь. Потому что я искренне ее люблю. Она так одинока и так много страдала! Я мечтаю, что в один прекрасный день она встанет с этой кровати, увидит меня и поймет, что мне можно довериться… Вот тогда мы с ней наговоримся!

На губах Марии Алехандры играла мечтательная улыбка. «Знала бы ты, что тебе скажет Девора, когда речь вернется к ней!» — с грустью подумала сестра Эулалия.

Гертрудис была начеку, и как только Мария Алехандра вышла от Даниэлито, служанка поднялась в его комнату.

— Даниэлито, сынок, я только что видела, как какой-то мальчик сел на твой велосипед и уехал… Пойдем, ты успеешь его догнать! Идем быстрей!

«У сеньоры Кэти ума палата! — думала Гертрудис, спускаясь по лестнице вслед за мальчиком. — Он мне поверил… Все действительно просто!»

— Надо же! Украсть мой велосипед! — возмущенно говорил Даниэль. — Я этого не допущу!..

— Да-да… Беги! Он уехал вон в ту сторону! — Гертрудис указала рукой направление.

Даниэль бегом припустился по улице, добежал до поворота и растерянно огляделся. Велосипедиста нигде не было. Мальчик обернулся, собираясь вернуться домой, но буквально натолкнулся на Кэти.

— Здравствуй, дорогой! Ты ищешь свой велосипед? — озабоченно спросила мальчика мать.

— Да, Гертрудис сказала, что…

— Что его украли? Да, это правда! Пойдем скорей. Его надо найти, — сказала Кэти и, не давая Даниэлито опомниться, потащила его вниз по улице, в конце которой стоял ее автомобиль.

Медсестра меняла бутыль с физиологическим раствором в капельнице у кровати Дельфины, которая все еще была без сознания. В палату зашла еще одна медсестра.

— Я принесла кровь, — сказала она, протягивая бутыль с кровью первой медсестре. — Кстати, ты слышала новости из лаборатории? Там провели анализы и оказалось, что наша больная ждет ребенка!

— Бедняжка! Наверно, поэтому она и хотела наложить на себя руки…

— Нет, скорее всего она и сама этого не знала… В лаборатории установили, что ее беременности всего-то 72 часа…

Самуэль зашел в приемный покой больницы и уже было прошел мимо регистратуры, как вдруг услышал, что одна из медсестер произнесла его фамилию. Самуэль остановился и прислушался к разговору медсестер за стеклянным окошком, стараясь, чтобы они его не заметили.

— Ты уверена? Здесь недавно был доктор Седеньо, но ничего не сказал… — говорила миловидная рыжеволосая медсестра с ярко накрашенными губами.

— Наверно, она ждет сенатора, чтобы лично сообщить ему, что тот будет отцом, — предположила брюнетка.

— Значит, сеньора решила уйти из жизни, узнав, что ждет ребенка? — спросила рыжеволосая.

— Нет, Росио сказала, что срок очень маленький и скорее всего она сама не знала. Бедняжка! Такая красивая женщина!.. И супруга сенатора… Жалко ее! — посочувствовала брюнетка.

Самуэль, пораженный услышанным, стал медленно подниматься на второй этаж. Навстречу ему спускался Мартин.

— Доктор Седеньо!.. — окликнул его Самуэль. — Можно вас на минутку?

— A-а, сенатор… Вы все еще здесь?

— Нет, я уезжал ненадолго и только что вернулся, — объяснил Самуэль. — Как моя жена? Пришла в себя?

— Нет еще… Но хорошо, что вы здесь, — сказал Мартин. — Я хотел с вами поговорить…

— О том, что анализы показали, что она беременна? — напрямую спросил его Самуэль.

— Откуда вы знаете? — удивился Мартин.

— Это неважно… — уклонился от ответа Самуэль. — Но я хотел вас попросить, чтобы вы пока держали это в тайне. А какой у нее срок?

Разговаривая, Самуэль и Мартин дошли до палаты Дельфины. Врач распахнул перед Самуэлем дверь и они вошли.

— Пока я не могу вам сказать… Я еще не получил ответ из лаборатории, — ответил Мартин.

— Поймите, доктор, это очень важно для меня! — Самуэль взглянул на жену и понизил голос, как будто она могла его услышать. — Это меняет многое… Но в лаборатории не могли ошибиться?

— Нет, сенатор, современная медицина располагает очень надежными методами и ошибка практически исключается. Но, если вы хотите, я могу распорядиться провести повторный анализ, — предложил Мартин.

— Вы просто не представляете, что это для меня значит… Скажите, доктор, а то, что с ней произошло и остановка сердца, отразится на ребенке?

— Не беспокойтесь, в этом отношении с ней все в порядке, — заверил его Мартин. — А теперь извините меня, но я должен идти: меня ждут другие пациенты. Мы с вами еще вернемся к этому разговору, когда я получу отчет из лаборатории… Да, кстати, я позабочусь, чтобы, как вы просили, это оставалось пока в тайне.

Самуэль поблагодарил врача. Мартин вышел. Оставшись наедине с женой, Самуэль подошел к ее кровати и осторожно положил руку на живот Дельфины. «Ведь это мой ребенок, Дельфина? — мысленно спрашивал Самуэль жену. — Да, должен быть мой! После стольких лет ожидания… Неужели это возможно?.. Любовь моя! Это все меняет… Я буду с тобой до самого конца… С тобой, Дельфина, на всю жизнь!» Какое-то новое чувство к жене проснулось в нем. Ему хотелось оградить ее от невзгод окружающего мира и щемило сердце от сознания хрупкости человеческой жизни. Самуэль с трогательной нежностью поцеловал Дельфину в лоб.

Перла остановилась у витрины ювелирного магазина, разглядывая выставленные в ней украшения. Это занятие целиком поглотило ее внимание. Мимо нее вихляющей походкой прошла женщина довольно вульгарного вида. Женщина прошла несколько шагов, потом вдруг повернула назад, подошла к Перле и тронула ее за плечо.

— Ба! Да это никак ты, Перла? — спросила она низким прокуренным голосом.

— Альсира! — узнала Перла подругу по ночным похождениям в Кукуте. — Какими судьбами?

— Я уже два года, как перебралась в Боготу… А вот о тебе как-то ничего не было слышно. Что ты, где ты?

Перла была в замешательстве. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы ее кто-нибудь увидел в компании женщины, чей вид явно указывал на род ее занятий, а с другой стороны, ей ужасно хотелось похвастаться своей столичной жизнью перед бывшей подругой, с которой ее связывало столько воспоминаний. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что они не привлекли к себе ничьего внимания, Перла решилась ответить:

— Я теперь птица высокого полета, Альсира. А ты? Чем ты занимаешься в столице?

— Да так, дела и делишки!.. Ты ж понимаешь! — коротко хохотнула Альсира. — Тем же, чем и всегда… Красивая женщина и фраера с деньгами… Ты же помнишь, как это было в Кукуте?

— Ну, это было так давно! — Перла опять настороженно оглянулась.

— Хорошо, не будем вспоминать о прошлом. Расскажи лучше, что ты сейчас поделываешь? — спросила Альсира, заметив смущение Перлы.

— Представь, я занялась политикой! — со значением произнесла Перла.

— Чем? Политикой? — громко прыснула Альсира.

— Да, и я не понимаю, почему ты смеешься, — обиделась Перла. — Я собираюсь замуж за сенатора.

— Ты это серьезно? Ты подцепила сенатора? — опешила Альсира.

— Да, пока он только сенатор… Но у меня хорошие шансы стать первой дамой страны.

— Перла, я балдею!.. — Альсира с завистью смотрела на бывшую подругу. — Нет, с ума можно сойти! Давай зайдем куда-нибудь, ты должна мне все рассказать…

— Хорошо. Только сначала помоги мне выбрать обручальное кольцо… Как тебе вон то?.. Ах, нет, вот это дороже! — Перла усмехнулась про себя, довольная тем, какое впечатление произвели на Альсиру ее слова и цены, указанные на этикетках украшений, и толкнула дверь в магазин.

Запыхавшаяся Кэти открыла дверцу своего автомобиля и обернулась к Даниэлито:

— Ну, что же ты? Давай, садись! Или ты думаешь, что мы сможем догнать его пешком?

Даниэлито, заподозрив неладное, попятился от машины:

— Ну и не надо!.. Я не стану его догонять… Лучше я вернусь домой!

— Что за непослушный ребенок! — рассердилась Кэти, схватила сына в охапку и пыталась засунуть в машину. — Я твоя мама, а маму надо слушаться! Раз я сказала садись, ты должен сесть!

— Я хочу домой! Отстань от меня! — захныкал Даниэлито.

— Даниэль, я тебя предупреждаю: садись в машину или я тебя накажу! Ты слышишь, что я сказала?! — Кэти наконец удалось усадить мальчика в машину и захлопнуть дверцу. Даниэлито увидел на сидении свой чемодан и, плача, начал звать Марию Алехандру. Кэти обошла вокруг машины, чтобы занять место водителя, но мальчик нажал на предохранитель и закрыл машину изнутри. Ключи от машины торчали в замке зажигания.

— Открой сейчас же дверь! — рассвирепела Кэти. — Даниэль, открой дверь, я тебе говорю!

Кэти кричала, ругалась, била по стеклу машины, пинала колеса ногой, но добилась только того, что вконец напугала сына. Когда Кэти опять стала обходить вокруг машины, Даниэль открыл дверцу и выскочил на дорогу. Кэти с криком бросилась за ним, схватила за руку, но мальчик вырвался от нее. Кэти подскользнулась и упала. Ругаясь, она скинула туфли и бросилась догонять сына. Даниэлито бежал к калитке в сад, громко зовя на помощь Марию Алехандру.

А Мария Алехандра уже обошла весь дом в поисках Даниэлито, расспросила Гертрудис, которая постаралась убедить ее, что мальчик прячется где-то в саду. Мария Алехандра вышла в сад…

Кэти, все еще держа туфли в руках, выбежала на дорожку сада и остановилась. Перед ней стояла Мария Алехандра, заслоняя собой Даниэлито.

— Верни сейчас же мне моего сына, иначе я не отвечаю за последствия! — Кэти вложила в эти слова всю ненависть, которую она испытывала к этой женщине.

Мария Алехандра вспыхнула. Первым ее желанием было дать пощечину Кэти, но, вспомнив о Даниэлито, Мария Алехандра сдержалась.

— Сеньора, никто не лишал вас права видеться с сыном, — сказала она как можно спокойнее.

— Видеться? Да ты спятила?! Ты знаешь, кто я? — наступала Кэти.

— Разумеется, знаю. Вы — мать Даниэлито и обожаете своего сына. — Мария Алехандра не спускала глаз с Кэти, но ее слова предназначались для того, чтобы успокоить Даниэлито. — Вам очень хотелось прогуляться вместе с сыном, ведь так?

— Вот именно!.. — До Кэти, наконец, дошло намерение Марии Алехандры, и она приняла игру. — Это было единственным моим желанием.

— Даниэль, нам с твоей мамой нужно поговорить… — Мария Алехандра ласково погладила мальчика по голове. — Иди в дом. Я скоро приду.

Даниэлито кивнул и побежал к дому, не оглядываясь. Женщины остались одни.

— Как вы, образованная женщина, можете так себя вести с собственным сыном? — Мария Алехандра смерила Кэти презрительным взглядом.

— Такая уж, какая есть! — сощурила глаза Кэти. — И не тебе меня осуждать! Я — мать Даниэлито! И мне его воспитывать!

— Даниэль — сын моего мужа и, чтобы забрать мальчика из этого дома, вам придется переступить через мой труп! — твердо сказала Мария Алехандра.

— Ну, это мы еще посмотрим! — подскочила к ней Кэти.

— Прошу вас, не доводите меня до крайности! — с трудом сохраняя спокойствие, ответила Мария Алехандра.

— Уйди с дорога или я расцарапаю твое нежное личико! — зашипела Кэти и толкнула Марию Алехандру в грудь, но та и не думала отступать. Встряхнув Кэти за плечи, Мария Алехандра дала ей две звонкие пощечины.

— Как ты смеешь, мерзавка? — оторопела Кэти.

— Да, смею!.. Ради этого ребенка я пойду на все! — задыхаясь от ярости, произнесла Мария Алехандра. Кэти с визгом вцепилась ей в волосы, но Мария Алехандра кулаком свалила ее с ног. Кэти поняла, что ей не одолеть соперницу силой, и поднялась с земли, со страхом и ненавистью глядя на Марию Алехандру.

— Ты заплатишь за это! — в бессильной ярости заскрипела Кэти зубами. — Ты и Себастьян заплатите мне за все! Я уничтожу вас обоих!

Кэти развернулась и выбежала из сада.

«Я этого так не оставлю! Я вас уничтожу! Раздавлю как тараканов! Я — мать, и у меня все права! Я найму адвоката!.. — думала Кэти, спускаясь по улице и садясь в машину. — Я объясню ему, что эта мерзавка отняла у меня сына!.. Эта негодяйка, это ничтожество хочет воспитывать моего сына!.. Она и этот алкоголик, мой бывший муж!.. Ну, вот вы и попались! Алкоголик! Вот оно, волшебное слово!»

Кэти довольно рассмеялась и рванула машину с места.

Перла открыла ключом дверь своей квартиры, вошла и на минуту задержалась в прихожей у зеркала, улыбнувшись своему отражению. Сбросив пакеты с покупками на пол, Перла танцующей походкой прошла в гостиную и замерла от неожиданности:

— Самуэль? Как ты здесь очутился?

— С помощью вот этого ключа… — ответил Самуэль, вставая ей навстречу. — Я пришел вернуть его тебе.

Самуэль положил ключ на край журнального столика.

— В чем дело, Самуэль? Что-нибудь случилось? — удивленно спросила Перла.

— Да, случилось… — Самуэль опустил глаза. — Видишь ли, я поторопился, выдавая желаемое за действительное…

— Я не понимаю, о чем ты?

— О нашей свадьбе… Я хочу, чтобы ты знала… Мои чувства к тебе не изменились… Изменились только обстоятельства… Да, вот именно!.. Появились новые обстоятельства… — не очень внятно объяснил Самуэль.

— Новые обстоятельства? — начала сердиться Перла. — Согласись, что это звучит несколько странно… Особенно если учесть, что мы расстались только три часа назад…

— Для того, чтобы все изменилось, бывает достаточно одной минуты… — возразил Самуэль. — Я знаю, что тебе нелегко это принять, но я рассчитываю на твое понимание…

— Я не выношу, когда ты говоришь со мной таким тоном, Самуэль! — процедила сквозь зубы Перла.

— Пойми, мне тоже нелегко… Но я должен сказать тебе… Мы не сможем пожениться, Перла! — Самуэль взял Перлу за руку и умоляюще взглянул на нее. — Я не могу сейчас уйти от Дельфины, оставить ее в таком положении… Короче, я поторопился сделать тебе предложение…

— И ты ждешь, чтобы я с этим согласилась? — Перла выдернула свою руку и окинула Самуэля колючим взглядом.

— Нет. Разумеется, нет! Я надеюсь, что ты поймешь… Войдешь в мое положение… — пробормотал Самуэль.

— Вот как? Но что заставило тебя изменить решение?

— Я не хотел бы сейчас говорить об том, но поверь, что на то есть причины… Очень личные причины… — Самуэль опустил глаза.

— Ну что ты за человек, Самуэль?! Почему ты считаешь, что можешь играть моими чувствами? И не находишь нужным даже дать хоть какое-нибудь объяснение! — Перла откинулась в кресле, холодно глядя на Самуэля. — Мне ясно только одно: инсценировка самоубийства, которую устроила твоя женушка, принесла свои плоды!

— Ну зачем ты так, Перла? — Самуэль осуждающе покачал головой.

— В конечном итоге, ты оказался таким же, как и все! Как все мужчины, которые позволяют, чтобы жены вертели ими! Как только такой мужчина высунется из-под туфельки своей жены, она прихлопнет его сверху покрепче и вот он опять уже на своем месте: у нее под каблуком! — с горькой иронией произнесла Перла.

— Я вижу, ты не хочешь понять меня… Но я тебя понимаю? — Самуэль вздохнул и встал с кресла. У двери он обернулся: — Я был очень счастлив с тобой, Перла! Но теперь между нами все кончено… Прощай!

— Прощай?.. Нет, золото мое, до свидания!.. — Перла вздрогнула, услышав, как за Самуэлем захлопнулась дверь. — Да будет тебе известно, я тоже умею устраивать спектакли!

Но Самуэль ее уже не слышал. Он торопился домой, к дочери. К его удивлению Алехандры дома не оказалось. Встревоженный Самуэль позвонил в больницу. Дежурная медсестра сообщила ему, что состояние Дельфины осталось пока без изменений и что его дочери в больнице нет. Самуэль повесил трубку телефона и тут услышал, как повернулся ключ в замке входной двери. Самуэль поспешил в прихожую.

— Где ты была? — мягко упрекнул Самуэль дочь. — Я оставил тебя в больнице… Позвонил туда, мне сказали, что ты ушла…

— Я обедала… — растерянно сказала Алехандра. — К маме пустят только завтра… Ты очень на меня сердишься?

— Просто мне не нравится, что ты одна разъезжаешь в такси, — Самуэль обнял дочь за плечи и усадил рядом с собой. — Я хотел с тобой поговорить о маме… и обо мне. Возможно, все еще и уладится между нами. Дело в том, что мама ждет ребенка.

— Ребенка? У мамы будет ребенок? — С недоверием переспросила Алехандра.

— Да, только она еще сама об этом не знает. Но врачи провели анализы и установили, что она в положении. Ты рада? — смущенно спросил Самуэль.

— Наверно, я должна была бы радоваться, но нет… Я не рада… — волнуясь, призналась Алехандра.

— Ну, что ты, доченька? Ты всегда будешь моей несравненной и обожаемой Алехандрой, — заверил дочь Самуэль.

— Нет, я не об этом. Просто теперь, когда все мы могли бы быть счастливы, вы решили разводиться, — объяснила Алехандра.

— И об этом я тоже хотел с тобой поговорить… Я постараюсь помириться с мамой, обещаю тебе, — почти торжественно произнес Самуэль.

— Ты это серьезно, папа? — обрадовалась Алехандра. — Ты думаешь, что это возможно?

— Во всяком случае с моей стороны я сделаю все возможное и невозможное, чтобы сохранить нашу семью, чтобы мы были вместе. Ты мне поможешь в этом? — Самуэль с надеждой смотрел на дочь.

— Конечно, папа. Можешь на меня рассчитывать! — Алехандра обняла отца за шею и рассмеялась впервые за сегодняшний день. — Нет, ты только представь: мама, ты, я и наш малыш!.. Ты бы кого хотел: мальчика или девочку?

— Это неважно… Хотя, по правде говоря, я предпочел бы сына, — признался Самуэль. — Но и еще одна дочь тоже ведь неплохо, а? Только хочу тебя предупредить… Твоя мама еще об этом не знает. И мне кажется, что сейчас ей не стоит об этом говорить… Пока она не окрепнет окончательно. Ты меня поняла?

— Да, папа… Надо же! Ребенок! Вот здорово!.. И все будет, как прежде… Нет, теперь мы просто обязаны быть счастливы! — и Алехандра закружила отца по комнате.

Сознание медленно возвращалось к Дельфине. Сначала в виде отрывочных воспоминаний: она в гостинице в объятиях Монкады, она и Себастьян, с презрением глядящий на нее… Потом чувства, владевшие ею перед самоубийством, начали одолевать ее. Дельфина ощущала себя униженной, нежеланной, одинокой. Такая пустота вокруг и она, никому ненужная, затерялась в этой пустоте… Все бесполезно, все потеряло смысл… Дельфина открыла глаза и увидела белые больничные стены и какие-то дурацкие трубки и шланги, которыми она была подключена к аппаратам… Значит, она в больнице… Зачем? Зачем ей эта бессмысленная жизнь? Она никому не нужна! Дельфина беспокойно зашевелилась и вдруг лихорадочными движениями начала срывать с себя бинты и трубки приборов.

— Зачем?.. Я не хочу жить!.. Я не хочу больше жить!! — ей казалось, что она кричит, но с ее губ срывался шепот, а по щекам катились крупные слезы.

В палату вбежали Мартин Седеньо и медсестра.

— Успокойтесь, сеньора! Прошу вас, успокойтесь! — схватила Дельфину за руки медсестра.

— Оставьте меня! Дайте мне умереть! — молила Дельфина.

— Успокойтесь! Смерть — это не выход. И жить стоит, поверьте мне, — уговаривал Мартин, вводя ей в вену снотворное. — Все еще будет хорошо… Я вам помогу… Успокойтесь! Вот, так-то лучше.

Мартин полуобнял за плечи содрогающуюся от рыданий Дельфину и сделал знак медсестре, чтобы она подсоединила приборы. Опустив обмякшее тело женщины на кровать и следя за тем, как она засыпает, Мартин впервые почувствовал к ней жалость. И он решил поговорить с Себастьяном.

…Себастьян в зеленом халате хирурга готовился к операции. Тщательно вымыв обнаженные по локоть руки, он обернулся к медсестре и та начала натягивать на него резиновые перчатки. В этот момент в предоперационную заглянул Мартин:

— Себастьян, можно тебя на минутку? Мне надо поговорить с тобой.

— Вообще-то я немного выбился из графика… Я сегодня обедал с Алехандрой и…

— Буквально на один момент, Себастьян… — Мартин наклонился к Себастьяну И прошептал ему в ухо: — Когда ты в последний раз вступал в интимные отношения с Дельфиной?

— Какое это имеет отношение к истории болезни Дельфины? С каких это пор тебя интересует интимная жизнь твоих пациентов? — недоуменно уставился на друга Себастьян.

— Собственно я хотел бы знать ответ на два вопроса… И первый это: почему она испытывает такое отвращение к жизни? Десять минут назад она опять пыталась покончить с собой, — объяснил Мартин. — И отсюда вытекает второй вопрос: не от тебя ли ребенок, которого она ждет?

— Ребенок? Откуда ты взял, что он мой? — Себастьян был неприятно поражен этой новостью.

— Успокойся, я вовсе не утверждаю, что это твой ребенок… Срок очень маленький… Она зачала его совсем недавно… — Мартин испытующе смотрел на Себастьяна.

— Наша с ней связь длилась более года, но Дельфина всегда была осторожна и предохранялась. Не понимаю, что могло ее заставить потерять бдительность… — растерялся Себастьян.

— Дельфина любит тебя до безумия… Может, таким образом она решила тебя удержать? — предположил Мартин.

— Нет, этого не может быть! — Себастьян отрицательно покачал головой.

— Слушай, я понимаю, что тебе бы не хотелось, чтобы это был твой ребенок, но ты мне ничего не прояснил, — с досадой сказал Мартин.

— Я ничего не могу утверждать наверняка, Мартин. А это не ошибка? Ты уверен, что она в положении?

— М-да… Я так ничего и не выяснил… Иди, тебя ждут… Извини, что побеспокоил тебя перед операцией, но с этой женщиной очень плохо. Мне очень хочется ей помочь. Я вижу, что стал невольным свидетелем ее драмы, и хочу предугадать ее реакцию, когда она узнает, что ждет ребенка, — не гладя на друга, Мартин вышел из предоперационной. Себастьян озадаченно смотрел ему вслед.

Перла металась по квартире. Хваталась то за одно домашнее дело, то за другое, и бросала все на полдороге. Ей захотелось кофе, но на кухне она обнаружила, что нет ни одной чистой чашки. Она вымыла чашку и поставила ее в сушилку, забыв о том, что хотела выпить кофе. Проходя мимо буфета в гостиной, решила налить себе коньяку, но сломала ноготь, открывая бутылку. Перла направилась в ванную за лейкопластырем. Проходя через прихожую, она наткнулась на пакеты с покупками и, забыв о сломанном ногте, отнесла пакеты в спальню и стала перекладывать покупки в шкаф. В мыслях у нее царил сумбур. «У-у-у, змея! Хотела бы я на тебя посмотреть, если бы тебе пришлось провести два дня в том районе бедноты, где я родилась и росла!.. — думала Перла, разрывая обертки и складывая вещи на полки. — Если бы тебе пришлось пройти через горе и унижения, как мне, может быть, тогда бы ты поняла, что значит для меня Самуэль!.. Но где тебе понять… Тебе же все поднесли на блюдечке с голубой каемочкой!..» Перла хотела захлопнуть дверцы шкафа, но что-то мешало им закрыться. Она нагнулась и вытащила с нижней полки медицинский халат. С минуту она смотрела на него бессмысленным взглядом, затем отбросила его на кровать и начала быстро раздеваться. Глаза ее лихорадочно блестели, но мысль работала четко. Переодевшись в медицинский халат, Перла вышла из дома, поймала такси и поехала в больницу. Дорога была ей уже хорошо знакома. Перла прямо направилась в палату Дельфины. Вошла, огляделась. В палате не было никого, кроме спящей Дельфины. Перла взяла полотенце, свернула его жгутом и подошла к Дельфине, намереваясь задушить ее. «Прощай, змея! — злорадно подумала она. — Когда я стану первой дамой страны, я назову твоим именем какую-нибудь улицу, а еще лучше тупик.»

Неожиданно дверь в палату открылась и вошел Себастьян. Перла отпрянула от больной, сделав вид, что вытирала полотенцем ее лицо.

— Сестра, что вы делаете? Вы же можете разбудить больную! — набросился на нее Себастьян. Ему хотелось остаться наедине с Дельфиной. — Кто вас прислал?

— Я… Меня… — растерялась Перла. В мозгу у нее билась только одна мысль: «Черт, сорвалось!.. Опять сорвалось!..»

— Вы, очевидно, перепугали палату, — сказал Себастьян, подталкивая Перлу к выходу.

Выпроводив медсестру, Себастьян подошел к Дельфине.

— Неужели ты меня так сильно любишь, Дельфина? — тихо спросил он, вглядываясь в бледное лицо спящей женщины и чувствуя как к горлу подкатывает комок.

Монкада, подтянутый и деловой, зашел в рабочий кабинет Самуэля и остановился в изумлении. Самуэль сидел в кресле без пиджака, ослабленный узел галстука был сдвинут в сторону, в руках бутылка шампанского, которую он открывал. На письменном столе стояли два бокала.

— Простите, сенатор, — сухо сказал Монкада и хотел было уйти, но Самуэль остановил его.

— A-а, Хоакин! Заходи! — широко улыбаясь, приветствовал помощника Самуэль. — Возьми бокал и давай выпьем!

— По какому поводу? — осторожно осведомился Монкада. — За выздоровление вашей супруги?

— Нет, Хоакин, не за это, — продолжал улыбаться Самуэль, разливая шампанское. — Хотя это тоже, конечно, хороший повод. Да, жизнь Дельфины вне опасности, но есть еще что-то, за что мне хочется не только выпить, а просто-таки напиться до бесчувствия. Подумать только, несколько часов назад Дельфина чуть не умерла… Для меня это были ужасные минуты, Хоакин… И они оказались решающими в моей жизни, потому что я понял, насколько я люблю мою жену.

Монкада взял из рук Самуэля бокал с шампанским:

— Так за что же мы пьем, сенатор?

— Мы выпьем с тобой за жизнь, за ее начало, за будущее, о котором я и не подозревал, но которое сразу все изменило, — Самуэль поднес свой бокал к бокалу Монкады. Стекло мелодично зазвенело. — Хоакин… Дельфина ждет от меня ребенка!..

И Самуэль залпом осушил свой бокал. Монкада вздрогнул от неожиданности, слегка расплескав шампанское. Самуэль опять потянулся к бутылке и повернулся к Монкаде спиной, а то бы он увидел, какая буря чувств отразилась на обычно бесстрастном лице его помощника. Когда Самуэль второй раз наполнил бокалы, Монкаде уже удалось взять себя в руки и даже выдавить на лице улыбку. Однако напился в этот день совсем не Самуэль, который так и ограничился двумя бокалами шампанского, а его всегда подтянутый помощник.

ГЛАВА 17

Кэти припарковала машину на тихой респектабельной улице, напротив особняка Эстевеса. У парадного входа в особняк стоял служебный автомобиль сенатора. Кэти пересекла улицу, поднялась по ступенькам, ведущим к двери, и позвонила. Открыла Бенита.

— Добрый вечер! Что вы хотели? — спросила она.

— Вы меня не помните? Я — подруга Дельфины, — представилась Кэти.

— Ах, да!.. Как вы поживаете, сеньора? — вежливо осведомилась Бенита.

— Спасибо, хорошо… А Дельфина дома?

— Нет, дело в том… Сеньора… — замялась Бенита.

— Ну, это неважно, — тряхнула головой Кэти. — Сенатор ведь дома? Я видела у входа его машину…

— Да, это мой автомобиль, — подтвердил Самуэль, который спускался в этот момент по лестнице, ведущей со второго этажа в холл. — А в чем, собственно, дело?

— О, сенатор!.. В жизни вы гораздо моложе и элегантнее, чем на фото, которые публикует пресса, — грубо польстила Кэти. — Добрый вечер! Я — жена Себастьяна Медины.

— Вот как? Вы — его жена? Тесен мир! — взгляд, который Самуэль бросил на гостью, трудно было назвать любезным.

— Нет, я должна была сказать, что я его бывшая жена, потому что теперь он женат на сестре вашей жены, на Марии Алехандре, — поправилась Кэти.

— Вот как? Я этого не знал… Но это меня не удивляет, — холодно заметил Самуэль.

— Я не хочу отнимать у вас время, сенатор, поэтому сразу перейду к причине моего визита, — волнуясь, сказала Кэти. — Когда-то вы временно запретили Себастьяну заниматься медицинской практикой, вы помните?

— Я никогда ничего не забываю, — заверил Самуэль гостью.

— Вы сделали это, потому что он был алкоголиком, — продолжала Кэти.

— Не был, а есть… Алкоголизм, как известно, не лечится, — процедил сквозь зубы Самуэль.

— Так вот… Я не хочу, чтобы Себастьян и его новая жена воспитывали моего сына. И прошу вас, чтобы вы мне помогли отобрать его у них, — подняла Кэти умоляющие глаза на Самуэля.

— Пройдемте ко мне, — пригласил Самуэль Кэти.

Они прошли в рабочий кабинет Самуэля и хозяин жестом пригласил Кэти занять кресло напротив него.

— Итак, вы приходите в мой дом и просите, чтобы я использовал мой авторитет сенатора для того, чтобы отобрать сына у вашего бывшего мужа? А вам не кажется, что это похоже на то, как если бы кто-то купил «роллс-ройс» и стал перевозить в нем рыбу? Стоит ли палить из пушки по воробьям? — в словах Самуэля явно сквозила ирония.

— Простите меня, сенатор, я не хотела вас обидеть… Но к вашему голосу прислушиваются… Вы возглавляли комиссию по правам человека… О вас отзываются, как о защитнике семьи и как о человеке с большим сердцем, — пыталась подобрать аргументы Кэти.

— Поймите, сеньора, я занимаюсь государственными делами, а не семейными неурядицами, — возразил Самуэль, изучающе глядя на Кэти. — Простите мне мою прямоту, но меня удивляет ваша просьба.

— Я бы никогда не решилась обратиться к вам, если бы мы с Дельфиной не были подругами… Я собираюсь подать в суд на Себастьяна и свидетельство такого уважаемого человека, как вы, могло бы стать решающим на этом процессе, — Кэти с отчаянием взглянула на Самуэля. — Помогите мне вернуть сына!

— Что ж, я обещаю вам подумать… Меня тронуло ваше горячее желание спасти сына от дурного влияния отца-алкоголика, но… — Самуэль притворно вздохнул, — здесь замешана моя родственница… сестра жены…

— Она не позволяет мне даже видеться с ним! — сказала ободренная словами Самуэля Кэти. — Я говорю вам это, потому что знаю, какого мнения Дельфина о своей сестре.

— Да, тут вы правы… — кивнул Самуэль.

— Так вы мне обещаете, сенатор? Я могу на вас рассчитывать? — поднялась с кресла Кэти.

— Дайте мне время подумать, — сказал Самуэль, провожая Кэти до двери и пожимая ей на прощание руку. — Возможно, я смогу вам помочь.

«А заодно и себе!..» — мысленно добавил Самуэль, когда дверь за Кэти закрылась, и на его лице заиграла довольная улыбка.

Даниэлито сидел за столом в спальне Деворы и, склонив голову набок, старательно рисовал.

— Вот это наш дом, — Даниэлю самому понравился его рисунок. Он взглянул на бабушку, которая только смотрела на него, но не могла ничего ответить. — Мария Алехандра говорит, что ты скоро поправишься и сможешь встать с кровати… Она тебя очень любит… И меня любит… И папу тоже… А теперь я нарисую солнце над нашим домом и назову его Мария Алехандра… Ну вот и готово! Посмотри, бабушка! Тебе нравится?

Даниэлито совсем не удивился, заметив, что бабушка пошевелила правой рукой.

— Тебе тоже хочется порисовать, бабушка? — спросил мальчик и, вложив в руку Деворы карандаш, пододвинул к ней свой рисунок. — Что ты хочешь написать?

Рука Деворы медленно задвигалась, выводя на бумаге букву «М».

Вернувшись из больницы, Себастьян припарковал машину у дома. Он чувствовал себя безмерно усталым. День выдался настолько напряженным, что ему казалось, будто он уехал из дома месяц назад. Себастьян, тяжело ступая, поднялся по ступеням и открыл ключом дверь. За порогом его ждала Мария Алехандра.

— Себастьян!.. Наконец-то! — Мария Алехандра обняла Себастьяна, и он ощутил знакомый запах ее духов. — Я тебя так ждала! Как будто мы месяц не виделись! Ты очень устал?

— Честно говоря, да… День был тяжелый, но теперь я уже дома. — Себастьян погладил прижавшуюся к нему жену по спине, чувствуя, как напряжение этого дня начинает спадать. — Знаешь, когда я подъезжал к дому, мне тоже казалось, что мы не виделись по крайней мере месяц.

— Как там Дельфина? — спросила Мария Алехандра, помогая мужу снять туфли.

— О, вот именно этого мне и не хватало для полного счастья: надо было снять туфли! — Себастьян, улыбнувшись, плюхнулся в уютное кресло.

— Как состояние Дельфины? Без изменений? — повторила свой вопрос Мария Алехандра.

— Состояние? — насторожился было Себастьян. — В общем, неплохо. Она спит. Завтра ты сможешь ее увидеть. Ну, а как здесь у вас дела?

— У нас была неприятность… Из-за Кэти, — сказала Мария Алехандра и, увидев, что Себастьян нахмурился, поспешила добавить: — Ты только не волнуйся… Она хотела увезти Даниэлито. Но мы ей этого не позволим, ведь так?

— Разумеется… — Себастьян увидел, что Мария Алехандра вытащила из комода свою сумочку. — Ты что, собираешься куда-то?

— Я хочу поехать к дочери… Она очень переживает из-за Фернандо… Я говорила с ней в больнице… Ее надо поддержать…

— Да, ты права. Я сегодня обедал вместе с ней и она была в очень подавленном состоянии. Она мне сказала, что Самуэль Эстевес собирается развестись с Дельфиной. Я ее заверил, что она может во всем рассчитывать на нас с тобой, — Себастьян обнял за плечи Марию Алехандру. — Мне очень хотелось сказать ей, что ты — ее мать, и что у нее лучшая мать в мире!

— Бедная моя девочка! — вздохнула Мария Алехандра. — Представляю, какой одинокой она должна себя чувствовать!

— А что произошло с настоящим отцом Алехандры? — робко спросил Себастьян. Мария Алехандра, ничего не ответив, высвободилась из его объятий и отошла к зеркалу, поправляя волосы. — Прости!.. Я не должен был спрашивать… Это одна из тех вещей, которых мы договорились никогда не касаться?

— Да, именно так! — твердо сказала Мария Алехандра.

— А если настоящий отец Алехандры вдруг появится? Ты скажешь ему, что Алехандра — его дочь?

Мария Алехандра вздрогнула и опустила голову.

— Отец Алехандры никогда не появится, — тихо сказала она.

Себастьян погладил жену по волосам:

— Прости! Я не должен был тебя спрашивать…

— Не в этом дело!

— Нет, в этом! Ты сразу стала такой печальной!

— Иногда я думаю, что мы были неправы и между нами не должно быть никаких секретов, — выдала Мария Алехандра свои тайные мысли.

— Не забывай, что секретов два: твой и мой… Я был очень несчастлив, Мария Алехандра, из-за вещей, которые делал, не думая о последствия. Мы оба дали друг другу возможность забыть, для того, чтобы быть счастливыми, — Себастьян наклонился к уху жены и прошептал: — Ты меня любишь?

— Да, люблю! Люблю безумно! — Мария Алехандра повернула лицо к Себастьяну и их губы встретились. — Поцелуй меня еще!.. Ну, я пойду!.. Мне надо увидеться с дочерью!

Себастьян нехотя отпустил жену:

— Подожди! Сейчас я тебя отвезу!

— Нет, не надо, ты слишком устал. Я возьму такси, — сказала Мария Алехандра. — Я скоро вернусь… А ты зайди к твоей маме. Я не хочу, чтобы она думала, что из-за меня ты забыл о ней.

— Прекрати, Мария Алехандра! Мама тебя обожает, уж я-то знаю! — заверил ее Себастьян.

…Мария Алехандра отпустила такси и позвонила в дверь особняка сенатора Эстевеса. Всю дорогу до этого дома Мария Алехандра готовила себя к встрече с Самуэлем, прекрасно понимая, что хозяин особняка не обрадуется ее визиту. Она тоже не жаждала встречи с ним, но ради Алехандры была готова на все. К счастью, дверь ей открыла Алехандра.

— О, тетя! — обрадовалась девушка. — Заходи, заходи!

— Я не очень поздно? Извини, но мне очень хотелось тебя увидеть, — робко улыбаясь, сказала Мария Алехандра.

— Да что ты, тетя! Я всегда тебе рада! — заверила ее Алехандра.

— Ты одна?

— Нет… Папа у себя в кабинете, а остальные разбрелись, кто куда по дому, — неопределенно махнула рукой Алехандра.

— Скажи мне, как ты?.. Себастьян тебе уже, наверно, сказал, что завтра ты сможешь увидеть маму, — Мария Алехандра присела на край софы в гостиной.

— Да, я знаю… А он тебе ничего больше не сказал? — спросила Алехандра, садясь рядом.

— Себастьян говорил мне… о том, что твои родители собираются разводиться, — замялась Мария Алехандра.

— Нет, не об этом… То есть, я действительно сказала это Себастьяну, потому что так оно и было… Но самую последнюю новость… Неужели он тебе ничего не сказал? — удивилась Алехандра.

— О чем? — внутренне напряглась Мария Алехандра.

— Похоже, что отношения между папой и мамой еще могут наладиться, — Алехандра не могла сдержать улыбки. — Произошло такое, чего никто не ожидал!

— Вот и хорошо! Судя по всему, это какая-то хорошая новость? — спросила Мария Алехандра, глядя на оживленную девушку.

— Только ты никому не говори, что это я тебе сказала!.. Не выдавай меня, ладно? Папа хочет, чтобы все оставалось в тайне до тех пор, пока он сам об этом не объявит. И то только с разрешения мамы, — было видно, что Алехандре не терпелось выдать секрет.

— Тогда лучше ничего мне не говори… — пыталась сдержать ее Мария Алехандра.

— Нет, тетя… Тебе можно рассказать… Ты ведь сестра моей мамы и моя любимая тетя! — девушка сжала руку Марии Алехандры.

— Я тоже тебя очень люблю, дорогая моя девочка! — искренне сказала Мария Алехандра.

— Все-таки ты должна знать, тетя, — не выдержала Алехандра, — у мамы будет ребенок…

— Да, действительно, неожиданная новость… — растерялась Мария Алехандра, но больше всего ее уязвило то, что Себастьян ей ни словом об этом не обмолвился. — Дельфина беременна?

— Ну да! А что тебя так удивляет? Ведь она была беременна мной! И теперь она тоже ждет ребенка… — улыбнулась Алехандра. — Папа ужасно рад. Представь, в его возрасте опять стать отцом!.. А ты не рада? Разве тебе не хочется быть дважды тетей?

— Разумеется, я рада… — стараясь не выдать своих чувств, произнесла Мария Алехандра.

— Ты сможешь нянчиться с малышом, чтобы набраться опыта к тому времени, когда у вас с Себастьяном родится свой… Как здорово должно быть родить ребенка от человека, которого любишь! — мечтательно вздохнула Алехандра.

— В один прекрасный день ты влюбишься в какого-нибудь парня, который сейчас тоже вздыхает, как и ты, мечтая о большой любви. Вы посмотрите друг другу в глаза и поймете, что созданы друг для друга, — обняла девушку Мария Алехандра.

— Все именно так и было у меня с Фернандо!.. — слезы хлынули из глаз Алехандры. — Я никогда… никогда не смогу полюбить никого другого!..

Алехандра резко поднялась, порываясь уйти.

— Алехандра, дорогая, родная моя девочка!.. — попыталась задержать ее Мария Алехандра, но девушка выбежала из комнаты. — И кто меня дергал за язык!

Мария Алехандра вздохнула и направилась к выходу из гостиной. В дверях она столкнулась с Самуэлем.

— Добрый вечер, Самуэль! — сухо поздоровалась с ним Мария Алехандра и хотела выйти, но Самуэль с улыбкой на лице преградил ей дорогу.

— Пройдем ко мне в кабинет, Мария Алехандра, — мягко проговорил он. — Нам надо поговорить.

Раздосадованная Мария Алехандра послушно последовала за ним. Они сели в кожаные кресла кабинета друг напротив друга.

— С тех пор, как вы покинули этот дом, я ничего не знаю о вашей жизни, Мария Алехандра, — вкрадчивым голосом начал Самуэль.

— Если мне не изменяет память, вы выгнали меня из дома, обозвали убийцей и кричали еще, что мое место в тюрьме, где я должна заживо гнить. Неужели вы этого не помните? — с сарказмом сказала Мария Алехандра.

— Иногда у меня бывают минуты плохого настроения… Все мы срываемся время от времени… — примирительно заметил Самуэль. — Вы ведь подали на меня в суд, претендуя на земли, которые никогда вам не принадлежали. И больше мы с вами не виделись. Хотя до меня доходили слухи о вас… Я знаю, что вы вышли замуж за Себастьяна Медину и стали уважаемым членом общества… Но наше дело так и не было разрешено, а мне бы очень хотелось с ним покончить.

— Моя сестра в больнице. Она перерезала себе вены, а вас только одна тема волнует: деньги! — презрительно скривила губы Мария Алехандра.

— Разве я сказал хоть слово о деньгах? Я говорил о земле, которую надо использовать на благо нашей родины, — менторским тоном поправил ее Самуэль.

— Ах, да, конечно! Вы говорите о государственных делах! — усмехнулась Мария Алехандра.

— Вот именно, о государственных интересах, — уточнил Самуэль.

— Ну, в таком случае, скажите нашей родине, что на землях моего отца никаких плотин строиться не будет. И точка! — раздраженно ответила Мария Алехандра.

— Ни за какую цену? — спросил Самуэль, закурив сигарету и выпуская колечко дыма.

— Разумеется, землю можно купить… Но вот такая незадача: меня купить нельзя! — резко сказала Мария Алехандра.

— Вы уверены?.. Я — нет! В этой жизни все имеет свою цену… И я взял на себя смелость установить цену на нашу с вами сделку, — многозначительно проговорил Самуэль.

— Вы собираетесь удивить меня какой-то сумасшедшей цифрой? — иронично заметила Мария Алехандра.

— Вовсе нет… Опять вы ошиблись… Речь идет не о деньгах, а о другом… Что вы скажете, если эти земли останутся за мной, а ваш муж сохранит своего сына? — Самуэль заметил, как вздрогнула и побледнела Мария Алехандра. — Дело в том, что ко мне обратилась за помощью бывшая жена Себастьяна. Она хочет забрать сына к себе и она в отчаянии… Я, как избранник народа, не могу не отозваться на столь горячую просьбу.

— Избранник народа, у которого есть своя цена… — проницательным взглядом окинула его Мария Алехандра.

— Разумеется… — согласно кивнул головой Самуэль и деланно рассмеялся: — Я не такой лицемер, как вы… Да, у меня есть цена. И я это признаю… И когда это нужно, я плачу.

— Понятно. Вы собираетесь опять проделать то, что уже проделали со мной. Подкупите кого надо, чтобы они подписали бумаги и Кэти смогла увезти Даниэлито… Вы точно также отняли у меня Алехандру, — с горечью сказала Мария Алехандра.

— Все было совсем не так! — возразил Самуэль. — Ничего общего!

— Нет, именно так… И вы это знаете! — Мария Алехандра задумалась на минуту и решительно сказала: — Нет, я не согласна платить эту цену!

— Мне казалось, что вы больше любите своего мужа, — с упреком в голосе заметил Самуэль.

— Ради него я готова на все… И я буду бороться вместе с ним за то, чтобы ребенок остался с нами. Но я не приемлю шантаж и не торгую детьми! — сверкнула глазами Мария Алехандра. — И вам не удастся перепродать за тройную цену мои земли государству, чтобы оно построило там никому не нужную плотину! Это было бы предательством по отношению к моему другу Камило Касасу!

Марии Алехандре стоило труда перебороть себя, чтобы поехать в дом сенатора Эстевеса, но покидала его она с еще более тяжелым сердцем. Сначала ее неприятно поразило то, что Себастьян ничего не сказал ей о беременности Дельфины. Почему он промолчал? Мария Алехандра терялась в догадках. А потом циничное предложение Самуэля и угроза, нависшая над ее счастьем, над ее семьей… Кэти обратилась за помощью к Самуэлю? Что ж, у нее тоже есть к кому обратиться. Она попросит защиты у сенатора Касаса.

Камило Касас сел в машину и отъехал от дома, не обратив внимания, что вслед за его машиной, точно повторяя все ее маневры, едет машина Могольона. Камило ехал по ночным улицам города к своему секретарю Анне Марии. Сегодняшний разговор с ней оставил его в недоумении. Анна Мария говорила недомолвками и даже загадками, Упоминала о каком-то происшествии на острове и обещала все объяснить ему, если он приедет к ней домой сегодня вечером. Именно туда и направлялся Камило. Он остановил машину на тихой улице у дома Анны Марии. Могольон припарковал свою машину на противоположной стороне улицы и стал отдавать распоряжения своему помощнику-фотографу:

— Сделай фотографию сенатора, входящего в дом своей секретарши.

Фотограф был молодой человек, робкий на вид и несколько неловкий. Звали его Даго.

— Секундочку, шеф!.. Вот у меня телеобъектив, чтобы объект не заметил, что за ним следят… Так написано в учебнике! — Даго нацелил фотоаппарат с телеобъективом на сенатора Касаса и нажал на спуск, но забыл отключить вспышку и ее свет на секунду ослепил Камило.

— Что ты наделал! — набросился на фотографа Могольон.

— Я не хотел… Этот фотоаппарат у меня недавно и я еще не совсем с ним освоился… — оправдывался Даго. — Не думаю, что сенатор нас заметил. Он, наверно, подумал, что это молния.

Но Камило их заметил. Он спокойно подошел к машине Могольона и, пригнувшись к окошку, сказал:

— A-а, детектив Могольон! Не знаю, зачем вам понадобилась эта фотография, но на всякий случай пришлите мне копию.

Не дожидаясь ответа, Камило развернулся на каблуках и вошел в дом, где жила Анна Мария. Он поднялся в лифте и позвонил в дверь квартиры своей секретарши. Открыла ему Анна Мария. Одета она была в маленькое облегающее платье, оставляющее обнаженными руки и плечи. Камило, привыкший видеть ее в деловой одежде, удивленно разглядывал девушку.

— Заходите! — пригласила Анна Мария.

Камило зашел в комнату и недоуменно остановился на пороге. Посередине комнаты лежал пушистый ковер, по которому в живописном беспорядке были разбросаны подушки. В комнате стоял мягкий полумрак.

— Здесь очень красило! — подхватил Камило. — Сразу чувствуется, что у хозяйки этой квартиры хороший вкус. Но мне кажется, что обстановка здесь не самая подходящая для нашего разговора.

— А мы не будем много разговаривать, — сказала Анна Мария. — Мы просто проведем эту ночь вместе… Как на том острове. Садитесь, чувствуйте себя как дома… Сегодня ночью вы узнаете, какая на самом деле Анна Мария… И, возможно, какой на самом деле Камило Касас.

Анна Мария протянула ему бокал, в котором рубиновыми бликами играло вино.

— Не знаю, почему, но у меня такое ощущение, как будто я участвую в каком-то эксперименте, — сказал Камило, принимая из ее рук бокал и отпивая вино.

— Так оно и есть, — согласилась с ним Анна Мария.

— Мне очень приятно проводить с вами время… И здесь у вас так хорошо! — Камило отпил еще глоток вина. — Но мне не терпится услышать то, зачем я сюда пришел.

— Я же сказала, что сегодня мы почти не будем говорить… Или вы мне не доверяете? — Анна Мария отпила глоток вина из своего бокала и провела кончиком языка по верхней губе. Затем протянула свой бокал Камило: — А теперь отпейте отсюда!..

— Это такая игра? — спросил Камило и отпил вино из ее бокала.

— Да, это такая игра… Камило, я еще никогда ни с каким мужчиной не испытывала такого… Ты, победил во мне робость. Я стала другой женщиной… Я тебя шокирую моей откровенностью? — многозначительно глядя на него, спросила Анна Мария.

— Нет, нисколько… Но я никак не могу соотнести с собой твои слова… — удивленно поднял брови Камило.

— То, что произошло на острове, убедило меня в том, что ты — тот единственный мужчина, которого я ждала всю жизнь, — Анна Мария медленно приблизила к лицу Камило чувственно приоткрытые губы. Камило обнял девушку и впился в ее губы долгим, страстным поцелуем. Сквозь полуприкрытые ресницы Анна Мария следила за тем, чтобы видеокамера, спрятанная за подушками в углу комнаты, записала эту сцену. Убедившись, что видеокамера работает, Анна Мария откинулась на подушки и начала нетерпеливо расстегивать одежду Камило. Камило страстно целовал лицо, плечи и грудь девушки… Вдруг тело Камило одеревенело, рука потянулась к ее нежному горлу и начала сжимать его.

— Камило! Что с тобой? Ты меня слышишь? Камило! — вскрикнула Анна Мария, но руки Камило так сильно сдавили ее горло, что она не могла больше произнести ни слова. В течение нескольких минут девушка отчаянно боролась с Камило. На какое-то мгновение мужчина ослабил свою хватку и Анне Марии удалось вырваться от него. Она отбежала к стене и, схватив с пола металлическую палку, опять повернулась к Камило.

— Я хочу помочь тебе! Неужели ты не понимаешь? Я тебя люблю!.. Я помогу тебе вырваться из этого ада! Ради всего святого, приди в себя! — испуганно рыдала Анна Мария, пытаясь в полумраке разглядеть лицо Камило. — Ты же не убийца!.. У тебя просто бывают такие приступы и я хочу тебе помочь! Прошу тебя, очнись, скорей!

Камило тоже поднялся с ковра и, шатаясь, шел по направлению к девушке. Подойдя к ней вплотную, он опять поднял руку и схватил ее за горло. Анна Мария все еще сжимала в руках палку и могла бы его ударить, но не захотела причинять ему боль. Отбросив палку, Анна Мария уткнулась лицом в грудь Камило и разрыдалась:

— Что ж… Убей меня! Убей, если хочешь!

Рука, сжимавшая горло Анне Марии, вдруг опустилась. Камило зашатался и рухнул на ковер, потеряв сознание.

Анна Мария, все еще плача, опустилась рядом с ним, положила его голову себе на колени и стала гладить его по волосам и лицу.

— Все уже прошло… Все позади… я тебе помогу… — говорила она сквозь слезы, прижимая его голову к своей груда.

Заботливо подложив под голову Камило подушку, Анна Мария вышла на кухню и вернулась с компрессом, который положила на лоб Камило. Камило медленно открыл глаза и удивленно огляделся вокруг.

— Что это было? Что случилось? — Камило явно не помнил ничего из того, что произошло в этой комнате.

— Как ты себя чувствуешь? — заботливо склонилась к нему Анна Мария.

— Почему ты плакала? — спросил Камило, проводя пальцем по щекам девушки.

— Камило, у тебя опять был приступ…

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — раздраженно сказал Камило, — поднимаясь с ковра. — Слушай, оставь эти игры! Я пришел, чтобы ты мне объяснила, что произошло тогда на острове…

— Вот, здесь все записано, — протянула ему Анна Мария маленькую видеокассету. — Извини, что мне пришлось прибегнуть к этому трюку, но иначе ты бы мне не поверил.

— Я не знаю, в какие юры вы играете, Анна Мария. Вы меня чем-то здесь опоили и я потерял сознание… Возможно, здесь что-то и произошло, но я к этому никакого отношения не имею! — опять переходя на «вы», сказал Камило.

— Да, я знаю… С тех пор, как это произошло на острове, я пыталась найти какой-то выход, читала специальную литературу… Это происходит с вами помимо вашей воли… — Анна Мария смотрела на Камило с мольбой и жалостью.

— Минутку… Что же это такое? О чем это вы?.. Это уже переходит все рамки!.. Да еще записать меня на видео, когда я был одурманен… Да, кстати, что это такое вы дали мне выпить? — Камило окинул девушку подозрительным взглядом.

— Это было вино… Просто вино и больше ничего, Камило, — умоляюще произнесла Анна Мария. — Прошу вас, поверьте мне!.. Просмотрите эту запись!

Камило выхватил из рук Анны Марии кассету:

— Дайте сюда! Не знаю, в чем тут дело, но если это какая-то интрига… западня, вы об этом очень пожалеете! — с угрозой в голосе предупредил Камило. На ходу надевая пиджак, Камило подошел к двери, рванул ее на себя и отпрянул… За дверью стояла Перла. Камило обернулся к Анне Марии:

— Что все это значит? Что ей здесь нужно? Вы знакомы?

— Камило, я вам сейчас все объясню! — занервничала Анна Мария.

— Нет! Пусть она объяснит! — сказал Камило, указывая на Перлу.

— Кто же не знает, что Анна Мария — ваш секретарь? — попыталась уклониться от ответа Перла.

— А ты — секретарь Самуэля Эстевеса, человека, чьими интригами я уже сыт по горло! Так что тебе здесь нужно? — допытывался Камило.

— Камило, послушайте!.. — пыталась остановить его Анна Мария.

— Я спрашиваю не у вас, а у нее! — отрезал Камило.

— Я пришла поговорить с твоим секретарем, потому что в последнее время, когда я пыталась поговорить с тобой, ты вел себя очень агрессивно. Вот и все! — заключила Перла.

— И о чем же ты хотела говорить с Анной Марией? — недоверчиво глядя на Перлу, спросил Камило.

— Я пришла сообщить новость о том, что я уже не работаю у Самуэля Эстевеса… И что ты можешь располагать мной! — произнесла Перла почти торжественным тоном.

— Ах, вот оно в чем дело! Так я тебе и поверил! — Камило оценивающим взглядом окинул Перлу и повернувшись к Анне Марии, сказал: — Завтра я жду вас на работе. Нам есть, о чем поговорить. Надеюсь, вы не оставили у себя копию этого?

Камило запихнул кассету себе в карман и вышел из квартиры, с шумом захлопнув за собой дверь.

Перла лукаво подмигнула Анне Марии:

— Как ты думаешь, он знает?

— Да, теперь он что-то заподозрил… — ответила Анна Мария. — Послушай, уходи отсюда! Нам не о чем говорить! Я никогда за ним не шпионила и не собираюсь делать это в будущем! Запомни, я никогда не предам Камило Касаса!

— Обстоятельства изменились, Анна Мария… Отныне я собираюсь использовать информацию о Самуэле Эстевесе, чтобы положить конец его политической карьере. И готова сделать все, чтобы Камило победил на выборах! — Перла доверительно положила руку на плечо Анны Марии.

— Ладно, — устало вздохнула Анна Мария. — Завтра обо всем поговорим… А сейчас я очень хочу спать!

Анна Мария закрыла за Перлой дверь и прошла в ванную. «Главное, что он взял кассету с собой!» — думала она, стоя под горячими струями воды и чувствуя, как нервное напряжение понемногу начинает спадать.

Себастьян принял душ, надел мягкий махровый халат и в таком домашнем виде поднялся в спальню матери.

— Как мы себя чувствуем, донья Девора? — ласково спросил он, взяв мать за руку. — Ничего, мама, скоро ты поправишься. Сейчас для тебя главное — сохранять спокойствие и веру в то, что совсем скоро ты сможешь встать с этой кровати.

Девора глазами пыталась указать сыну на рисунок Даниэлито.

— В чем дело, мама? — спросил Себастьян, целуя ее руку. — Чем ты обеспокоена? Что ты хочешь мне сказать?

Себастьян проследил за взглядом Деворы и взял в руки рисунок сына с надписью, сделанной его матерью.

Даниэлито, одетый в пижаму, закончил читать на ночь молитву. Эулалия с одобрением погладила мальчика по голове.

— Сестра Эулалия, я давно хотел спросить вас… — поднялся с колен Даниэлито. — Бог ведь невидимый?

— Вовсе нет… — улыбнулась монахиня. — С чего ты взял?

— Но если его можно увидеть, то где же он? — удивился мальчик.

— Бог в тебе, во мне, во всех тех вещах, до которых ты можешь дотронуться и во всем том, что ты чувствуешь, — объяснила Эулалия. — Бог наполняет своим присутствием всю вселенную, потому что Бог есть любовь.

— Да… Теперь я понимаю… И в Марии Алехандре тоже есть бог, ведь правда?

— Конечно, малыш! — подтвердила Эулалия, укутывая Даниэлито в одеяло.

— Она такая красивая и такая хорошая! — с восторгом произнес Даниэлито. — С тех пор, как она живет с нами, у меня так все хорошо стало получаться! Я сегодня нарисовал бабушке очень красивый рисунок.

— И что же ты нарисовал?

— Наш дом и над домом светит солнце, — Даниэлито сложил ладошки под щеку и сказал, закрывая глаза: — Бабушке очень понравилось. Она даже попросила рисунок у меня, чтобы тоже что-нибудь нарисовать…

— Бедная твоя бабушка! Она так больна! — Эулалия наклонилась к мальчику и поцеловала его в лоб. — Где уж ей рисовать!

— Я дал ей карандаш и рисунок… — бормотал Даниэлито, засыпая. — Она может писать…

Тревожное предчувствие сжало сердце Эулалии. Она вышла из спальни Даниэлито, тихо прикрыв за собой дверь, и почти бегом направилась в комнату Деворы. Запыхавшись, она открыла дверь в спальню Деворы и увидела у ее кровати Себастьяна, который вертел в руках рисунок сына.

— Эулалия, вы знали, что мама может писать? — спросил он монахиню. — Вы можете мне объяснить, что это значит?

Эулалия побледнела как мел, догадываясь, что могла написать Девора. У нее не было сил взять в руки рисунок.

— Что там написано? — слабым голосом произнесла монахиня.

— Насчет Марии Алехандры… — ответил Себастьян, протягивая ей рисунок.

Сердце Эулалии бешено билось, как будто ему было тесно в груди. Хватая ртом воздух, монахиня осела на пол. Глаза ее закатились. Эулалия потеряла сознание. Испуганный Себастьян подхватил ее на руки, вынес в соседнюю комнату и уложил на кровать. Взяв из ванной бутылочку с нашатырем, он открыл пробку и поднес нашатырь к носу Эулалии. Монахиня открыла глаза, приходя в себя.

— Сестра Эулалия, посмотрите на меня! — позвал ее Себастьян. — Дышите глубже, вам станет легче. Вы переутомились… Сейчас все пройдет.

— Да, мне уже лучше… Все в порядке, — Эулалия порывалась встать, но Себастьян ее удержал.

— Куда это вы собираетесь? — спросил он.

— Я должна быть рядом с доньей Деворой… Мне уже хорошо! — слабо сопротивлялась Эулалия.

— Вот что, сестра Эулалия, сегодня ночью у мамы подежурит Гертрудис, а вы останетесь здесь. Отдыхайте! А завтра поговорим… — Себастьян поставил бутылочку с нашатырем на тумбочку, прямо на рисунок Даниэлито, который он забыл там раньше, когда бросился в ванную в поисках лекарства. — Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь, зовите меня. Спокойной ночи!

Себастьян вышел. Эулалия несколько секунд со страхом смотрела на рисунок, потом взяла его в руки, пытаясь прочесть фразу, написанную нетвердой рукой Деворы. «Мария Алехандра уб…» — смогла разобрать каракули больной монахиня. «Бог мой! Значит, Девора во что бы то ни стало хочет выдать Марию Алехандру… Ну нет! Я этого ей не позволю!» — Эулалия сложила листок вдвое и спрятала его в тумбочку.

…Утром Себастьян зашел в комнату сына.

— Подъем! — весело закричал он. — Вставай, а то в школу опоздаешь!

— Доброе утро, папа! — Даниэлито откинул одеяло и сел на кровати, нащупывая ногами тапочки. — Папа, я уже решил, кем я буду, когда вырасту!

— Три дня назад ты хотел быть пожарником, — рассмеялся Себастьян.

— Нет, я буду хирургом, как ты. И женюсь на Марии Алехандре! — заявил мальчик.

— Так вот кто мой соперник! — шутливо погладил Себастьян голову сына. — Значит, у меня нет никаких шансов!..

Отец с сыном начали сражаться подушками и с хохотом повалились на кровать.

— Подумать только, еще совсем недавно все было так мрачно и печально, а теперь мы так счастливы! — сказал Себастьян. — Как будто вместе с Марией Алехандрой в наш дом вошло солнце!

— Папа, я так и сказал вчера бабушке! — с радостным изумлением посмотрел Даниэлито на отца. — Я нарисовал дом и над ним солнце и сказал, что солнце — это Мария Алехандра!

— A-а, теперь я понял, что хотела написать бабушка на твоем рисунке! — догадался Себастьян. — Бабушка думает также, как и мы с тобой. Поэтому она над твоим солнцем написала «Мария Алехандра». Ну, а теперь быстро одевайся, умывайся и завтракать, а то наше солнышко нас уже заждалось!

Проводив сына в школу, Себастьян и сам стал собираться на работу.

— Надо ехать в больницу, а мне так хочется остаться дома и провести с тобой весь день! — признался он Марии Алехандре, которая помогала ему завязать галстук. — Да, кстати, ты разговаривала вчера с Алехандрой?

— Да, она очень расстроена из-за Фернандо, — ответила Мария Алехандра.

— А Самуэля Эстевеса ты видела? — поинтересовался Себастьян.

— Да… Но только так… Здрасьте и до свидания… — замялась Мария Алехандра. Она решила не передавать мужу свой разговор с сенатором.

— Ну и хорошо! Чем дальше от него, тем лучше… Ну, я пошел! — Себастьян чмокнул жену в щеку.

— Себастьян! — позвала она.

— Что?

— Почему ты мне ничего не сказал?

— О чем? — остановился в дверях Себастьян.

— О том, что Дельфина ждет ребенка, — глаза жены испытующе смотрели на Себастьяна.

— Ах, да, действительно! — покраснел Себастьян. — Ты меня ошарашила новостью о том, что Кэти хотела похитить Даниэлито и я как-то забыл. Да, Дельфина беременна. А что?

— Нет, ничего. Просто меня удивило, что ты мне ничего не сказал, — отвела взгляд Мария Алехандра.

— До вечера! — попрощался Себастьян.

Оставшись одна, Мария Алехандра села, уронив руки на колени. Ею овладело двойственное ощущение. Она почувствовала некоторую натянутость в словах мужа, проскользнувшую фальшь в его ответе. Но она сама не была с ним откровенна. Она устала от секретов, которые отдаляли ее от мужа, но безумно боялась потерять Себастьяна. Где же выход? С детства привыкнув делиться всеми своими тревогами с сестрой Эулалией, Мария Алехандра и на этот раз рассказала монахине о том, что волновало ее больше всего: о вчерашнем разговоре с Самуэлем Эстевесом.

— Я решила обратиться за помощью к Камило Касасу. Он — единственный человек, который может мне помочь в данной ситуации, — заключила она свой эмоциональный рассказ.

— А ты не считаешь, что должна сказать Себастьяну об ультиматуме Самуэля Эстевеса? — засомневалась сестра Эулалия.

— Нет, что ты! Ты плохо знаешь Себастьяна. Он сцепился бы с Эстевесом, а Самуэль — опасный человек! И договориться с Эстевесом поменять земли на Даниэлито я тоже не могла. Во-первых, дело уже в суде, а во-вторых, Даниэлито — не предмет торговли… И у нас есть веские аргументы, чтобы не позволить Кэти увезти с собой мальчика, — привела свои доводы Мария Алехандра.

— Дорогая моя, не будь так наивна! — грустно улыбнулась Эулалия. — Сама понимаешь, перед властью сенатора…

— Да, я знаю… Поэтому я и хочу попросить Камило Касаса помочь мне. Он — тоже сенатор, — с вызовом сказала Мария Алехандра.

— Но он влюблен в тебя, — мягко заметила сестра Эулалия.

— Он знает, что я люблю Себастьяна… И уважает мои чувства, — возразила Мария Алехандра.

— И ты думаешь, что Себастьяну понравится то, что тебе станет помогать Камило Касас? — с недоверием спросила монахиня.

— Мне придется это сделать потихоньку от Себастьяна, — решительно сказала Мария Алехандра.

Камило Касас проснулся совершенно разбитым. Вчера все слишком смахивало на какую-то политическую интригу. «Да, похоже, я попался в ловушку… Сначала этот детектив и фото, потом подмешали что-то в вино и засняли на видео, а в конце заявилась Перла… Кто же подстроил все это? Кто за Этим стоит?» — размышлял он, спускаясь в домашнем халате в гостиную.

— Ладно, пока посмотрим, что там на кассете, — сказал он вслух, включив свой «Бетамакс».

То, что он увидел, потрясло его до глубины души. Подавленный, Камило сидел, обхватив голову руками. «Нет, не может быть!.. О Господи!.. Так, значит, это я… Это я изнасиловал Марию Алехандру!.. Но тогда Алехандра — моя дочь…» — решил он. Камило нажал на кнопку видеомагнитофона. Кассета с сухим щелчком выскочила из аппарата. Вытащив пленку из кассеты, Камило смял ее в руках и потянулся к телефону. Набрав номер Анны Марии и услышав в трубке ее голос, Камило, забыв поздороваться, сказал:

— Я все видел…

— Камило, простите меня, я не должна была этого делать… — взволнованным голосом сказала Анна Мария. — Я сделала это не из-за вас, а ради меня, самой… G моей стороны это было эгоизмом.

— Анна Мария, вы и представить себе не можете, что я чувствую! Я ведь мог убить вас…

— Нет, я верила в вас, Камило, — возразила Анна Мария. — И была права.

— Я должен вас увидеть. Я сейчас же выезжаю к вам! — Камило повесил трубку и пошел одеваться.

Когда раздался звонок в дверь, Анна Мария на кухне допивала кофе.

— Иду, иду, Камило! — закричала она и бросилась открывать дверь.

Но в прихожую зашла Перла, одетая в медицинский халат.

— Привет, предательница! — небрежно поздоровалась Перла.

— Сеньорита Перла, в чем дело? — спросила изумленная Анна Мария.

— Вот именно… В чем дело? Я всю ночь задавала себе именно этот вопрос, — усмехнулась Перла. — И пришла к выводу, что между моей протеже Анной Марией и моим дорогим другом Камило Касасом что-то происходит.

— К чему весь этот маскарад? — спросила Анна Мария, указывая на халат Перлы.

— А-а-а, ты об этом… — деланно рассмеялась Перла. — С некоторых пор меня беспокоит здоровье моих друзей… И моих врагов тоже. А ты — мой враг!

— Нет, неправда! — возразила Анна Мария.

— Правда, дорогуша. Ты — мой враг или станешь моим врагом в ближайшем будущем. А это не входит в мои планы и я не допущу, чтобы ты их расстроила, — сказала Перла, подступая к Анне Марии. — Я пришла сделать тебе прививку от предательства!

Анна Мария почувствовала, как игла вонзилась в ее тело, перед глазами поплыли круги и она потеряла сознание.

… Перла действовала быстро и решительно. Она прошла суровую школу жизни. Хотя она не была профессиональной убийцей, ей уже приходилось убивать. Когда ей было одиннадцать лет, ее собственный брат продал ее богатому старику, потому что ему не хватало денег на наркотики. И получил за нее свои тридцать сребреников: жалкие пятьдесят тысяч песо. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, старик, который сам уже не мог, заставил ее спать со своими друзьями. И однажды она убила его и сбежала, но перед этим убила и своего брата… В тот день она поклялась убивать любого, кто станет на ее пути. Жаль, что это оказалась Анна Мария, но ничего уж не поделаешь… Перла отвезла одурманенную наркотиками девушку к национальному парку, пустынному в столь ранний час… Через четверть часа Перла вернулась к своей машине, сняла с себя халат, надетый прямо на платье, и медленно поехала по шоссе. У ближайшего телефона-автомата она остановила машину и набрала номер полиции.

— Я только что проезжала по окружной и видела, как недалеко от национального парка ссорились какие-то мужчина и женщина, — сказала Перла дежурному полицейскому. — Я побоялась остановиться, но мне показалось, что женщина в опасности. Пришлите, пожалуйста, патрульную машину… Я? Нет, я не могу вам назвать моего имени, но очень прошу, чтобы вы поторопились, — сказала Перла и повесила трубку.

Перла села в машину и погнала ее к центру города. Она прошла прямо на свое рабочее место, в приемную сенатора Самуэля Эстевеса. Вытащив из стенного шкафа элегантный чемоданчик — подарок Самуэля, — Перла стала перекладывать в него свои вещи из письменного стола. Дверь открылась и вошел Самуэль. Несколько минут Перла и Самуэль смотрели друг на друга.

— Прошу тебя, ничего не говори! — сказала Перла, увидев, что Самуэль хочет к ней обратиться.

— Не волнуйся, я не стану тебя удерживать. Я вижу, ты приняла решение… — сказал Самуэль и добавил: — И готов его уважать.

— Решение? — взорвалась Перла, не глядя на него и продолжая укладывать вещи. — Я не принимала никакого решения! С тех пор как я с тобой познакомилась, решения всегда принимал ты! А ты относился ко мне, как будто я не живой человек, а робот какой-то. Нажал на кнопку и он делает, что приказали. Нажал еще раз — и выключил. Стал мешать — взял и переставил в другое место!

— Ты и сама признаешь, что я тебе никогда ничего не обещал. Единственный раз, когда я пообещал тебе, я сделал это в порыве страсти. И не смог выполнить обещанного, но мои чувства к тебе остались неизменными, — многозначительно произнес Самуэль.

— Самуэль, ты хоть понимаешь, с кем ты разговариваешь? — с иронией спросила Перла, поняв его намек. — Я ведь не Дельфина… Неужели ты еще не понял, в чем разница между ней и мной? Я не твоя рабыня. Я сплю с тобой, потому что мне это нравится, потому что ты опытный любовник и знаешь, как удовлетворить женщину, а не потому, что у тебя власть. А еще я была с тобой, потому что мы хотели добиться одного и того же… Но ты не захотел быть со мной, и я пойду к своей цели одна, а ты к своей пойдешь… с Монкадой.

Перла прошла мимо Самуэля с высоко поднятой головой и аккуратно закрыла за собой дверь. Самуэлю не понравилась затаенная угроза в ее словах. Он зашел к себе в кабинет и вызвал Монкаду.

— Сведения о том, что Алехандра прогуливает занятия, подтвердились, — начал свой отчет Монкада. — Мне пока не удалось узнать, чем она занимается в то время, когда должна быть на уроках, но это будет легко узнать.

— Я все это уже знал… У тебя нет ничего поновее этой новости? — раздраженно спросил Самуэль.

— Неужели вы думаете, сенатор…

— Я не думаю, я уверен, что ты здесь недоработал! — резко прервал его Самуэль. — Я тебе уже однажды сказал, что не желаю видеть этого музыкантика рядом с моей дочерью… И что ты сделал? Куда подевалась твоя энергия, Хоакин?

— Я следовал вашим инструкциям, но без помощи со стороны Алехандры весьма трудно положить конец этой связи.

— С ее помощью или без нее, но это надо сделать, Монкада. Я не хочу больше слушать оправдания, я хочу действий… Этот музыкант должен исчезнуть из жизни моей дочери. Тебе ясно? — холодно сказал Самуэль. — И еще одно дело… Перла… Она обижена и чувствует себя отвергнутой, а нет ничего опаснее, чем женщина в таком состоянии. Она ушла и больше не работает у меня, но она хорошо осведомлена о моих делах, в том числе и о таких, которые не подлежат огласке. Узнай, куда и к кому она направилась.

Вместо ответа Монкада кивнул, понимая, чем вызвано раздражение Самуэля и какую угрозу для него может представлять Перла.

ГЛАВА 18

Мартин, уснувший под утро на жестком топчане в своем кабинете, проснулся оттого, что у него затекло плечо, и сразу посмотрел на часы. Было шесть часов утра. Он спал не больше двух часов, но чувствовал себя бодрым. Умывшись и надев халат, Мартин зашел в палату Дельфины.

— Как вам спалось? — спросил он, приветливо улыбаясь. — Как вы себя чувствуете?

— Как человек, у которого все внутри умерло, но он продолжает жить, — под глазами Дельфины лежали тени, но лицо приобрело розоватый оттенок.

— Жаль, что вы не можете подойти к окну, чтобы посмотреть на рассвет. Сегодня будет солнечный день, — Мартин ласково взял Дельфину за руку, осторожно коснувшись забинтованного запястья. — Жизнь прекрасна, если мы умеем принимать ее такой, какая она есть. Вы молоды и красивы и у вас впереди еще будет много хорошего.

— Вы тоже молоды, а говорите, как старик. Что значит принимать жизнь такой, какая она есть? Хотя, наверно, вам легче это сделать, чем мне. У вас другая жизнь, — сказала Дельфина, убирая руку.

— У каждого из нас бывают трудные периоды. Нет людей без проблем. Иногда нам кажется, что мы столкнулись с непреодолимыми трудностями… И не знаем, что решение проблем лежит где-то очень близко, — искренне сказал Мартин. — Нет ничего более ценного, чем человеческая жизнь.

— Только в том случае, если человек любит жизнь, а если ему незачем жить? С вами такого не случалось, доктор? — спросила Дельфина.

— Почему же?.. Случалось, — задумался Мартин.

— И что же вы предприняли?

— Ничего. Просто я понял, что то, чего я так страстно желал, было мне недоступно. И что я хотел расстаться с жизнью из-за каприза… Жизнь — очень большая, Дельфина и в ней много неожиданностей. И надо жить! — Мартин заботливо поправил одеяло у Дельфины. — Ваши родные были очень обеспокоены… Они вас любят. Такую любовь надо ценить… И надо любить себя тоже. Я это вам говорю не как врач, а как друг.

— Спасибо, доктор… Я вам благодарна за эти слова, — растроганно сказала Дельфина.

— Они идут от сердца, — Мартин увидел, как по щеке Дельфины скатилась слеза. — А вот плакать не надо. Сегодня я разрешу вашим близким навестить вас. И у вас будет много гостей.

Улыбаясь сквозь слезы, Дельфина протянула руку Мартину и он нежно сжал ее пальцы в своей ладони.

В палату зашла медсестра, толкая перед собой столик, на котором было приготовлено все для утреннего туалета. Мартин, улыбнувшись Дельфине, вышел. Медсестра сменила Дельфине постельное белье и принялась умывать ее.

— Сестра, мне ничего не сказали… Наверно, не хотят меня огорчать… Но я знаю, что беременна, — сказала Дельфина, пристально глядя на молодую медсестру. — Скажите, прошу вас, я из-за всего этого… потеряла ребенка?

— Сеньора, я не могу вам ничего сказать… — замялась медсестра.

— Я никому вас не выдам, но я должна это знать! — горячо заговорила Дельфина. — Я его потеряла, ведь правда? Потеряла?

Девушка с состраданием смотрела на взволнованную Дельфину, думая, что она переживает за ребенка и не подозревая, что на самом деле Дельфина хотела, чтобы этого ребенка больше не было.

— Сеньора, если узнают, что я вам сказала, меня могут выгнать с работы… — видя нервозное состояние Дельфины, медсестра хотела успокоить ее и решилась сказать правду: — Хорошо, я скажу… Вы можете быть спокойны, сеньора. Вы его не потеряли… И, дай Бог, ребеночек родится здоровым и веселым!

Дельфина сжала губы и застывшим взглядом смотрела в потолок.

— Я хочу остаться одна! — вдруг сказала она.

— Но я еще не закончила вас мыть… — растерялась медсестра.

— Ничего… Вы закончите потом, а теперь идите! — потребовала Дельфина. — Уходите!

— Хорошо, как хотите… — согласно кивнула головой девушка. — Только прошу вас, никому ни слова о том, что я вам сказала.

— Я никому не скажу! — успокоила ее Дельфина.

Первым приехал навестить Дельфину в больнице Самуэль. Он появился в палате в элегантном костюме и с маленьким, но очень красивым букетом белых роз в руках. Самуэль подошел к кровати Дельфины и срывающимся от волнения голосом произнес:

— Дельфина, прошу тебя… умоляю… прости меня… Прости! Я никогда не думал… не хотел причинить тебе такую боль. Если бы ты умерла, жизнь потеряла бы для меня всякий смысл.

— У тебя есть Алехандра и это единственное, что тебя по-настоящему волнует в жизни. Она и твоя политическая карьера, — отвернула лицо Дельфина. — Я вам только мешаю.

— Нет, это неправда! Как ты можешь мешать мне? Это я тебе все время мешал! — виновато произнес Самуэль.

— Самуэль, я устала! — прервала его Дельфина.

— Дорогая, я только хочу… Обещай мне подумать… Я могу измениться и изменить все ради тебя. Я готов на все… — умолял ее Самуэль.

— Я не могу тебе ничего обещать, Самуэль… Сначала я должна решить для самой себя, стоит ли мне жить, а уже потом — как мне жить, — с тоской сказала Дельфина.

Самуэль взял ее руку и страстно поцеловал, но Дельфина никак не отреагировала на это, будто рука не принадлежала ей.

— Я благодарю Бога за то, что ты выжила, и за то, что встретил и полюбил тебя… А теперь мне остается только молить его о том, чтобы ты меня простила и вернулась ко мне!.. — Самуэль поцеловал Дельфину в лоб, но она отвернула лицо. Тяжело вздохнув, Самуэль тихо вышел из палаты.

— Слова… Одни слова… Паутина из слов, — равнодушно констатировала Дельфина, продолжая смотреть в потолок.

Мария Алехандра легко взбежала по ступеням на второй этаж больницы. Навстречу ей по коридору шел Мартин.

— Здравствуй, Мартин! — окликнула его Мария Алехандра. — Как дела у Дельфины? Ей уже лучше?

— Доброе утро, Мария Алехандра! Да, Дельфина чувствует себя уже лучше, но она потеряла много крови, и для того чтобы восстановиться, ей понадобится немало времени.

— Да, конечно… Алехандра мне сказала, что Дельфина ждет ребенка… — Мария Алехандра внимательно следила за выражением лица Мартина.

— Да, кажется… — смутился Мартин. — Но надо повторить анализы, проверить, как все это отразилось на ребенке.

— Алехандра говорит, что Самуэль в восторге от этой новости, — Мария Алехандра отметила про себя смущение Мартина.

— Ну что ж, прекрасно!.. Извини, я просил, чтобы прислали доноров. Нам нужна кровь для Дельфины. Пойду, посмотрю, не пришел ли кто, — Мартин спешил закончить щекотливый разговор.

— Да, один донор уже здесь. Это я, — просто сказала Мария Алехандра.

— Отлично! Тогда идем в лабораторию, — сказал Мартин и, чтобы скрыть свою досаду, пропустил Марию Алехандру вперед. Он-то хотел под благовидным предлогом отделаться от женщины.

…Из лаборатории Мария Алехандра прошла прямо в палату Дельфины.

— Дельфина! — позвала Мария Алехандра сестру, увидев, что ее кровать пуста. Обернувшись на шорох, исходивший из угла комнаты, Мария Алехандра с ужасом смотрела на Дельфину. Лицо Дельфины было искажено гримасой, в глазах — нездоровый блеск.

— Ты не сможешь мне помешать!.. — закричала Дельфина. Она явно была не в себе. — Я все равно это сделаю!

Только тут Мария Алехандра заметила, что в руке ее сестры был скальпель, которым она опять пыталась перерезать себе вены.

— Дельфина! Остановись! Сестренка моя! — Мария Алехандра понимала, что приближаться к Дельфине было опасно. Она могла обрушить всю свою ярость на нее, Марию Алехандру, а в руке у Дельфины был скальпель. И все-таки Мария Алехандра подошла к сестре.

— Уходи! — закричала Дельфина и зарыдала: — Я не могу больше!.. Я должна положить этому конец! Я не хочу ребенка, который будет расплачиваться за мои грехи!

— Прошу тебя, Дельфина, не надо!.. Ради всего святого, не делай этого!

— Я никого не люблю и меня никто не любит! Все, финита для комедия! — Дельфина занесла скальпель над своим левым запястьем.

— Неправда! Я тебя люблю! Ты не одна, сестренка! Несмотря ни на что, я понимаю тебя и знаю, как ты страдаешь и как одинока. Ты нужна мне, Дельфина! — воспользовавшись тем, что Дельфина закрыла глаза, Мария Алехандра резко ударила сестру по руке и та выронила скальпель.

— Неправда! Все ложь! Я хочу умереть! — зашлась в крике Дельфина.

— Ты не умрешь, сестричка! — Мария Алехандра крепко обняла Дельфину за плечи и повела к кровати. — Я не дам тебе умереть!

Дельфина упала на кровать и забилась в истерике:

— Я должна умереть! Я не хочу жить!

В палату вбежали две медсестры и доктор Седеньо. Медсестры с трудом удерживали Дельфину, пока Мартин вводил ей в вену сильное снотворное.

— Дайте мне умереть!.. Я одна, все меня бросили… — бормотала, засыпая, Дельфина.

— Мартин, ты должен что-то сделать! Это же моя сестра! И она пыталась покончить с собой у меня на глазах! — потребовала у врача Мария Алехандра.

— Я очень мало могу сделать для нее, а точнее — почти ничего. Это уже не в моей компетенции, — тихо ответил Мартин.

— Что ты хочешь сказать? — удивилась Мария Алехандра.

— Здесь нужен психиатр, — жестко пояснил Мартин. — Я распоряжусь, чтобы ее перевели в психиатрическое отделение, в специальную одиночную палату для буйных, иначе, проснувшись, она опять попытается покончить с собой.

Мартин обернулся к медсестре:

— Сестра, перевезите больную на четвертый этаж… И позаботьтесь, чтобы, когда она проснется, на ней была смирительная рубашка…

Мария Алехандра была потрясена услышанным. Медленно спускалась она по лестнице, по которой так легко взбежала лишь час назад.

— Мария Алехандра! Что ты здесь делаешь? — услышала она голос мужа.

— Я пришла к Дельфине… Сдала для нее кровь… Она опять пыталась покончить с собой. Хорошо, что я вовремя зашла. Ты представляешь, каково это — увидеть родную сестру со скальпелем в руках, пытающуюся опять перерезать себе вены? — Мария Алехандра смотрела на Себастьяна глазами, полными тревоги.

— Я думал, что ей уже лучше… — сказал Себастьян, чувствуя себя виноватым за случившееся. — О черт! Что же с ней такое?!

— Это из-за ребенка, которого она носит в себе… Она знает, что беременна и не хочет, чтобы он родился. — Мария Алехандра не сводила пристального взгляда с лица мужа, пытаясь уловить его реакцию на ее слова.

— Пойдем поговорим с Мартином, — предложил Себастьян.

Мартина они нашли в его кабинете.

— Ты считаешь, что ее необходимо держать в смирительной рубашке? — удрученно спросил Себастьян друга.

— К сожалению, да… — ответил врач.

— А ты подумал, каково ей будет, когда она проснется после укола? — с содроганием произнесла Мария Алехандра.

— Плохо. Ей будет очень плохо. Но зато она будет жива. Поймите, я отвечаю за ее жизнь и вынужден был принять это решение. До тех пор, пока не пройдет кризис… — развел руками Мартин.

— А ее мужу сообщили? — спросил Себастьян.

— Да, он выехал сюда. Он должен подписать разрешение… — Мартин отвернулся к окну, голос его звучал глухо: — Я еще никогда не видел, чтобы человек страдал так, как Дельфина.

— Мне кажется, что в глубине души она хочет убить не себя, а ребенка, которого она ждет, — сказала Мария Алехандра. — Да простит меня Бог за эти мысли, но для моей сестры должно быть настоящей трагедией родить ребенка Самуэлю Эстевесу.

Мартин бросил понимающий взгляд на Себастьяна. «Весь вопрос в том, чей это ребенок», — подумал он.

Алехандра опять сбежала с уроков, чтобы увидеть Фернандо. Девушка много слышала о том, что за любовь надо бороться, и решила идти до конца, отбросив все устаревшие условности. «Любовь оправдывает все», — думала Алехандра. А она любила! Любила первый раз в жизни и это чувство поглотило ее целиком. Для нее не было ничего важней ее любви к Фернандо. Алехандра стояла перед дверью в квартиру Фернандо. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выскочить из груди. Глубоко вздохнув, Алехандра позвонила. Дверь открыл Фернандо в небрежно наброшенном на плечи халате.

— Алехандра? — удивился Фернандо. — Извини, я тебя не ждал… И я очень тороплюсь.

— Я не отниму у тебя время… Мне очень нужно поговорить с тобой. Это очень срочно! — настаивала Алехандра.

— Я сейчас собирался принять душ… И мне надо бежать… — не сдавался Фернандо. — Я очень занят.

— Прошу тебя, я на секундочку!.. Ты можешь принять душ, я тебя подожду, — Алехандра смотрела на Фернандо с такой мольбой и таким отчаянием, что он не выдержал.

— Ну, хорошо… — сказал он, впуская девушку в квартиру. — Заходи, но должен тебя предупредить, что как только я выйду из ванной, я уйду. Я и так опаздываю!

— Ты за меня не беспокойся… Я посижу здесь, — Алехандра присела на тахту и взяла со столика журнал, как будто она пришла не к любимому, а на прием к врачу.

Фернандо зашел в ванную, скинул халат и подставил свое крепкое мускулистое тело под теплые струи. Фернандо закрыл глаза и перед его мысленным взором предстала сцена: падре Фортунато раскрывает перед ним тайну его рождения… Он, Фернандо, приходится братом Алехандре…

Дверь в ванную открылась. На пороге стояла Алехандра. Ее наготу скрывало только обернутое вокруг ее тела махровое полотенце, которое Алехандра поддерживала одной рукой.

— Алехандра! — возмущенно воскликнул Фернандо. — Что ты задумала?.. Ты сошла с ума!

— Не отталкивай меня, Фернандо! Я вовсе не такой ребенок, как тебе кажется… — Алехандре хотелось, чтобы ее слова звучали решительно, но на самом деле ее сердце замирало от страха.

— И ты решила доказать мне это вот таким способом? — с иронией спросил Фернандо.

— Нет, я решила доказать тебе, что хочу быть с тобой! — в отчаянии призналась Алехандра. Полотенце упало к ее ногам, и Алехандра встала рядом с Фернандо под душ. — Я хочу, чтобы мы были вместе… Всегда! Я знаю, что нравлюсь тебе! И не отрицай этого!

— Хватит! Довольно! Дай мне выйти! — Фернандо чувствовал, что еще немного и он не выдержит. Алехандра была так прекрасна и так искренна!..

— Ты сам хотел, чтобы мы жили вместе… Скажи, что я должна сделать, чтобы все стало, как прежде… — взмолилась Алехандра.

— Как прежде уже никогда не будет! И ты должна это понять! — Фернандо встряхнул девушку за плечи.

— Посмотри, как я готова унижаться перед тобой! Неужели ты не понимаешь, что ты мне нужен?! — слезы бессилия текли по щекам Алехандры, смешиваясь с водой.

Фернандо вышел из душа и надел халат.

— Прошу тебя, оденься… И уходи! — не глядя на девушку, сказал Фернандо. И вышел из ванной, прикрыв дверь.

Кровь бросилась в лицо Алехандры. Стыд жег ее. Наспех вытершись, она быстро оделась и выбежала из квартиры Фернандо.

…Алехандра появилась у колледжа, когда занятия уже закончились. У входа она натолкнулась на Рикардо.

— Привет, Алехандра! Где это ты так вымокла? — удивленно спросил Рикардо, указывая на еще влажные волосы Алехандры. — Попала под дождь?

— Вот именно, под дождь! — угрюмо ответила Алехандра. — Ты ищешь Пачу?

— Да, я ее уже видел. Я хотел пригласить ее на вечер в консерваторию, — сказал Рикардо, показывая билеты. Ты не могла бы ей передать?

— В консерваторию? А Фернандо там будет? — заинтересовалась Алехандра.

— Да, конечно. Понимаешь, мы организуем вечер, чтобы собрать немного денег, а Фернандо входит в организационный комитет, — простодушно объяснил Рикардо. — Так передай мое приглашение Паче. А то я ее пригласил, а она убежала…

— Хорошо, я передам… — улыбнулась Алехандра. — Ты позвони мне, хорошо?

— Конечно! Договорились! — довольный, Рикардо ушел.

Алехандра осталась у входа в колледж дожидаться машину, которую за ней присылал отец. Она не догадывалась, что машина давно уже была неподалеку, а в ней помимо шофера сидел Монкада, который видел, что Алехандра пришла к колледжу после окончания занятий, одетая отнюдь не в школьную форму, да еще с мокрыми волосами.

Камило вышел из дома. Проходя мимо контейнера с мусором, стоящего на углу улицы, Камило замедлил шаг и оглянулся. Улица была пустынна. Камило открыл крышку контейнера и бросил в него зажеванную видеопленку с кассеты, которую ему накануне передала Анна Мария. Оглянувшись еще раз по сторонам, Камило быстрым шагом направился к машине, сел в нее и уехал. Минуты через три после этого из-за угла осторожно высунулся Могольон, подошел к контейнеру, откинул крышку и вытащил пленку. Довольно хмыкнув, Могольон засунул пленку к себе в карман и помчался в лабораторию к Даго.

— Ты сможешь восстановить пленку? — в волнении спросил Могольон у фотографа.

— В академии мне поставили отлично за восстановление документов и микрофильмов, — самодовольно ответил Даго. — Только одна неувязочка, шеф… Когда нам объясняли, как восстанавливать видеопленку, я как раз болел и пропустил эту лекцию. Но я думаю, что справлюсь. Это несложно!

— Главное, сделай это побыстрей. Может, в ней ничего путного и не окажется, но мы не должны пренебрегать ничем, — наставительно произнес Могольон, скептически следя за тем, как Даго пытается намотать пленку на видеокассету.

…Камило подошел к двери квартиры Анны Марии и позвонил. Подождав немного, он хотел было позвонить еще раз, но тут заметил, что дверь была незаперта. Камило толкнул дверь и вошел в квартиру.

— Анна Мария! — позвал он. — Анна Мария, вы дома?

Не услышав ответа, Камило прошел по комнатам, но квартира была пуста. Озадаченный Камило вышел, захлопнув за собой дверь и не заметив шприц, валявшийся в углу прихожей.

Приехав в парламент, Камило поднялся в свой рабочий кабинет, надеясь застать в приемной Анну Марию, но ее не было. Камило прослушал запись на автоответчике. Анна Мария ему не звонила. Камило снял трубку и набрал номер телефона Анны Марии. К телефону никто не подошел. Тогда Камило позвонил в приемную парламента.

— Говорит сенатор Касас. Скажите, мой секретарь Анна Мария Гонсалес приезжала сегодня в парламент?.. Нет?.. Спасибо… Нет, меня интересовало только это. Еще раз, спасибо, — Камило положил трубку телефона, вздохнул и принялся готовить свое выступление в шестой комиссии, которое было назначено на завтра.

Кэти приехала в парламент к назначенному часу, но сенатор Эстевес не смог ее принять. Его секретарь Монкада сообщил Кэти, что сенатора срочно вызвали в больницу к жене.

— Спуститесь вниз, в секретариат, и запишитесь к нему на прием в другой день. Сегодня приема не будет! — холодно выпроводил Монкада пытавшуюся было возражать Кэти. Как только Кэти вышла, Монкада набрал номер телефона больницы. «Только бы с Дельфиной ничего не случилось! Она не должна умереть, ведь я так ее люблю!» — думал Монкада, нетерпеливо ожидая, когда его соединят с больницей.

…Камило вышел на площадь перед парламентом и направился было к стоянке служебных машин, как вдруг увидел, что перед входом остановилось такси и из него вышла Мария Алехандра.

— Камило! Как я рада тебя видеть! — воскликнула Мария Алехандра, искренне обрадовавшись встрече. Собственно, она приехала специально, чтобы поговорить с Камило.

— Мария Алехандра… Я тоже хотел тебя видеть. — Камило обнял Марию Алехандру и прикоснулся губами к ее щеке.

«Вот так сюрприз! Итак, у благонравной супруги Себастьяна есть дружок!» — усмехнулась про себя Кэти, наблюдавшая за этой сценой через стеклянную дверь помпезного подъезда парламента.

— Как ты поживаешь? Мы с тобой не виделись с тех пор, как ты вышла замуж, — Камило все еще обнимал Марию Алехандру за плечи. — Ты сказала Себастьяну правду о себе?

— Нет… И не знаю, что будет, но пока мы любим друг друга и счастливы, — с наигранной беспечностью махнула рукой Мария Алехандра.

— Это лучшая новость, которую я слышал за последнее время. Для меня самое важное — это твое счастье, поверь мне, — проникновенно произнес Камило.

— Я знаю… Мне очень повезло, что у меня есть такой искренний друг, как ты, — Мария Алехандра ласково погладила Камило по щеке. — У меня к тебе серьезный разговор, Камило.

— Что ж! Я как раз собирался обедать. Поехали вместе! — Камило увлек Марию Алехандру за собой.

…Мария Алехандра и Камило заняли столик в глубине ресторана, а в другом конце зала, за столиком у колонны сидела не спускавшая с них глаз Кэти. Она не могла слышать их разговора, но делала свои выводы.

— Ты не должна уступать шантажу Самуэля Эстевеса. Я тебе помогу, — Камило положил ладонь на руку Марии Алехандры. — Хочешь, я поговорю с Себастьяном?

— Нет! Прошу тебя… Ты же знаешь, Себастьян очень ревнив и косо смотрит на нашу дружбу. Мне не хотелось бы его волновать, — смутилась Мария Алехандра.

— Значит, Себастьян не знает, что ты решила обратиться ко мне? — удивился Камило.

— Он ничего не должен знать, — твердо сказала Мария Алехандра. — Он был бы против того, чтобы я встречалась с тобой, а ты — единственный человек, который может нам помочь.

— Как же ты его любишь! Ради него ты готова на все… — погрустнел Камило. — А какое место в твоей жизни ты отводишь мне?

— Камило, я знаю, как ты относишься ко мне, но я не могу ответить тебе тем же. Не ставь меня в неловкое положение, прошу тебя, — покраснела Мария Алехандра.

— Прости меня, я не хотел… Прости… Но я тоже хочу попросить тебя, — Камило поднял на нее умоляющие глаза. — Не могли бы мы как-нибудь поехать куда-нибудь погулять втроем: ты, я и… Алехандра?

— Алехандра? — вскинула на Камило удивленный взгляд Мария Алехандра.

— Да. Ведь она — твоя дочь и… — Камило замялся. — Ты и твоя дочь много значите для меня…

«Да, это явно любовная интрижка», — подумала Кэти и, решив, что она увидела уже достаточно, подозвала официанта, чтобы заплатить по счету.

Дельфина медленно приходила в себя. В ее воспаленном мозгу, одурманенном снотворным, неясными силуэтами проплывали образы троих мужчин: мужа, Себастьяна и Монкады. Они умоляли, насмехались, издевались над ней, сливаясь в одну ненавистную фигуру. Дельфина хотела рукой отогнать ужасный призрак, но не могла пошевелиться. Она открыла глаза. «Что это? Смирительная рубашка? Они надели на меня смирительную рубашку?! — Дельфина застонала сквозь зубы. — Они считают, что я сошла с ума! Но я не сумасшедшая! Нет, это они меня довели!.. И они заплатят мне за это! Все трое… Будь они прокляты! Это все из-за них… Я чуть не умерла… Но я не безумна и знаю, что мне делать!»

…Себастьян открыл дверь в палату Дельфины. «Я должен узнать, от кого она ждет ребенка. Только Дельфина и одна она может разрешить мои сомнения. Женщина всегда знает, интуитивно чувствует, когда она зачала», — думал Себастьян. Дельфина, спеленутая в смирительную рубашку, лежала на кровати, глядя в потолок. Сердце у Себастьяна дрогнуло от жалости. Он склонился над женщиной:

— Так больше не может продолжаться, Дельфина! Подумай обо всех тех, кого ты своими действиями заставляешь страдать…

— Разве ты… страдаешь? — недоверчиво посмотрела на него Дельфина.

— Да… И я, и Мария Алехандра, и твоя семья, и… ребенок, которого ты ждешь. Подумай о нем, об этом существе, которое целиком и полностью зависит от тебя и от твоих решений, — увещевал ее Себастьян.

— Единственное существо на свете, которое меня интересует, — это ты! — страстно прошептала Дельфина.

— Ради Бога, Дельфина, не начинай!.. — запротестовал Себастьян.

— Дай мне сказать!.. Я признаю мое поражение. Когда я узнала, что ты женился на Марии Алехандре, я поняла, что бессмысленно настаивать. Между нами все кончено. Но я все еще люблю тебя, Себастьян! И хочу, чтобы ты был счастлив с моей сестрой. Именно поэтому я и хотела уйти из жизни… У меня не было выбора, — в голосе Дельфины звучало отчаяние.

— Не надо доводить до крайности, Дельфина, — с упреком сказал Себастьян.

— Тогда скажи, как мне жить?! На какое существование обречена я вдали от тебя, зная, что ты счастлив с моей сестрой и что ребенок, которого я вынашиваю, — твой? Ведь отец этого ребенка — ты, Себастьян! — Огромные глаза Дельфины смотрели на Себастьяна с мольбой.

Себастьян опустил голову. Дельфина говорила с таким убеждением! Но ему нечего было ей ответить. Себастьян был в смятении…

— Ты уверена в том, что говоришь? — пробормотал он. — Я думал, что ты предохранялась…

— Да, так оно и было… До определенного момента… А потом я стала делать глупости. Я думала, что если забеременею, то ребенок поможет мне удержать тебя. Прости меня, Себастьян! Я не знала, что делала… Я была без ума от тебя! — Дельфина расплакалась.

— Ну, хватит, прошу тебя. Не надо, не плачь! — Себастьян обнял женщину за плечи.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотела жить? Я совершила ошибку и ничего нельзя исправить. Я оказалась в тупике, откуда был только один выход: уйти, исчезнуть из этой жизни! Я не хочу мешать твоему счастью, я слишком сильно люблю тебя!

— Я знаю… И я понимаю тебя, — Себастьян провел рукой по волосам Дельфины. — Но сейчас надо подумать холодной головой и найти другой выход.

— Так ты не возненавидел меня? — робко взглянула на Себастьяна Дельфина.

— Разумеется, нет, — успокоил ее Себастьян.

— Ты мне веришь, Себастьян? И не ненавидишь ребенка, которого мы зачали вместе, твоего ребенка? — надежда засветилась в глазах Дельфины.

— О чем ты говоришь? Конечно, я тебе верю. Такими вещами не шутят… Разве я могу ненавидеть ребенка? Ведь это мой ребенок! — Себастьян склонился к Дельфине и неловко поцеловал ее в лоб.

— Ты вернул меня к жизни, Себастьян… Спасибо… — Дельфина прикрыла глаза, показывая, что разговор утомил ее.

Тяжело вздохнув, Себастьян встал и понуро пошел к двери. Дельфина следила за ним из-под опущенных ресниц. Когда за Себастьяном закрылась дверь, Дельфина открыла глаза и злорадно усмехнулась. Спектакль удался.

Встревоженный Самуэль ворвался в кабинет Мартина. Врач поднялся ему навстречу и они обменялись рукопожатием.

— Что случилось, доктор? Почему вы поместили мою жену в психиатрическое отделение? Неужели она сошла с ума? — Самуэль был не на шутку взволнован.

— Ваша супруга не сошла с ума, но она в глубокой депрессии, — объяснил Мартин.

— В таком случае я требую, чтобы ее немедленно перевели из психиатрического отделения! — властным тоном произнес Самуэль.

— К сожалению, пока это невозможно. Сеньора Фонсека пыталась покончить с собой и мой долг врача сделать все, чтобы сохранить ей жизнь, — Мартин закурил. — Сейчас она вне опасности и она будет находиться там, пока у нее не пройдет желание свести счеты с жизнью.

— Что нужно для этого сделать? — Самуэль был подавлен и растерян.

— Ждать… Рано или поздно ваша жена вернется домой и тогда все будет зависеть от вас, сенатор. Постарайтесь вновь завоевать ее доверие, окружите ее любовью и заботой. Учтите, что в ваших руках будущее вашей жены и ребенка, которого она ждет, — Мартин ободряюще улыбнулся Самуэлю. — А теперь, если хотите, можете пройти к ней.

… Самуэль вошел в палату Дельфины. Его жена лежала на кровати, одетая в смирительную рубашку.

— Дельфина, умоляю тебя, выслушай меня! — Самуэль опустился на край кровати. — Я пришел не для того, чтобы требовать от тебя объяснений. Я хочу сделать тебе предложение и в твоей воле принять его или отвергнуть. Каким бы ни было твое решение, я тебе обещаю, что соглашусь с ним, как бы тяжело мне ни было. Я люблю тебя, Дельфина!.. Люблю до самозабвения. И во имя этой любви я хочу предложить тебе, если это возможно и если ты согласна… Давай забудем о том, что было в прошлом, и посмотрим в будущее. Ребенок, которого ты ждешь, может дать начало новой жизни для нас обоих… Ты сама признаешь, как много для меня значит Алехандра… Представь, что я чувствую, зная, что ты носишь в себе ребенка от меня… Я так счастлив! И я мечтаю о том, чтобы все мы опять стали дружной любящей семьей, как было когда-то. Это мое самое горячее желание. Я жду твоего решения… Если хочешь, подумай, не отвечай мне сейчас же. Я буду ждать…

Самуэль опустил голову, боясь взглянуть на жену.

— Самуэль, сядь поближе, — попросила Дельфина. — Я верю тебе и наши желания совпадают… Прошу тебя, не оставляй меня! Верни мне веру в жизнь! Возьми меня с собой в тот рай, который ты хочешь построить для нас двоих!

Лицо Самуэля осветилось счастьем. Он радостно рассмеялся и обнял жену. Прижимаясь щекой к его груди, Дельфина думала о том, как легко обмануть даже очень умного и хитрого человека, если он любит.

Пача была уверена, что Рикардо ей перезвонит. И тогда она, делая вид, что уступает его настойчивости, а на самом деле горя желанием встретиться с ним, согласится пойти на вечер. А что же ей надеть? Пача открыла шкаф и стала перебирать свои наряды. Розовое платье или голубое?

— Алехандра, мне нужен твой совет. Какое платье мне надеть? — Пача приложила к себе вешалку с платьем. — Это? Или это?

— Я всегда говорила, что голубое тебе идет больше, — лениво ответила Алехандра. — А куда это ты собираешься?

— Понимаешь, сегодня после занятий у колледжа меня поджидал Рикардо, он пригласил меня на вечер в консерваторию, — простодушно рассказывала Пача. — Я, конечно, сначала отказалась, но уверена, что он позвонит, и тогда я соглашусь.

— Не трудись, Пача. Ты не пойдешь на этот вечер, — холодно бросила Алехандра.

— Почему? — у Пачи округлились глаза.

— Потому что Рикардо пригласил меня и я согласилась пойти с ним, — избегая встретиться с Пачей взглядом, ответила Алехандра.

— Пача, стараясь изо всех сил сдержать слезы, опять открыла шкаф, чтобы повесить платья на место. Алехандра, чувствуя себя виноватой, выскользнула из комнаты, спустилась в гостиную и сама позвонила Рикардо.

— Привет! — бодрым голосом сказала она. — Это Алехандра. Послушай, а ты не хотел бы пойти на этот вечер со мной?

— Там будет весь наш факультет, Алехандра… Нет, я не могу так поступить в отношении моего друга, — неуверенно возразил Рикардо.

— Ну при чем здесь это? Между мной и Фернандо все кончено… И потом, я тебя прошу, чтобы ты меня пригласил на вечер, а не взял замуж, — капризно сказала Алехандра.

— Я прекрасно понимаю, чего ты хочешь, и не намерен играть роль подсадной утки, — холодно заметил Рикардо.

— Прошу тебя, Рикардо… Ты ведь мой друг и мне нужна твоя помощь, — умоляла его Алехандра.

— Ну, хорошо… А что я должен делать?

— Возьми напрокат лучший смокинг, который ты можешь достать. О деньгах не беспокойся, я тебе возмещу расходы. Но ты должен быть одет элегантно, — торопливо проговорила Алехандра.

— И буду чувствовать себя круглым идиотом! — прокомментировал с сарказмом Рикардо.

— Я тебе никогда не забуду эту услугу! — Алехандра испугалась, что Рикардо откажется. — Умоляю тебя, для меня это вопрос жизни и смерти!

— Ладно, хорошо… Договорились, — уступил Рикардо, сердясь на самого себя за свою слабость.

«Так вот в чем дело! — подумала Пача, которая подслушивала этот разговор по параллельному телефону. — Я никогда не прощу этого Алехандре!»

Камило сидел в своем кабинете, обхватив голову руками. «О Господи! Что же мне делать? Я — убийца и насильник! Мне надо лечиться… Возможно, сделать операцию… Или сдаться полиции?.. Как быть?» — думал он. После встречи с Марией Алехандрой Камило, мучимый угрызениями совести, зашел даже в церковь исповедаться у падре Фортунато. Священник не узнал его, а Камило чуть было не выдал себя, сознавшись, что одной из его жертв был дорогой для падре Фортунато человек. Камило искал успокоения в исповеди, но не нашел. На душе было муторно. Он виноват, но в чем? Камило и сам не знал, не помнил ничего.

Дверь в кабинет распахнулась и вошла Перла, одетая в светло-зеленый костюм «шанель».

— Как дела у будущего президента нашей прекрасной страны? — Перла многозначительно смотрела на Камило.

— Зачем ты пришла? Что ты хочешь узнать? — насторожился Камило.

— Камило, я больше не работаю на Самуэля Эстевеса. Я поняла, что он защищает неправое дело. И если он сядет в президентское кресло, то это будет огромным несчастьем для нашей страны, — Перла сдвинула в сторону бумаги на письменном столе и присела на его край.

— И теперь ты хочешь работать на меня? — усмехнулся Камило.

— Вот именно. Я владею такой информацией о сенаторе Эстевесе, что нам будет нетрудно заставить его навсегда покинуть политическую арену, — Перла наклонилась к Камило и он почувствовал терпкий запах ее духов.

— Знаешь, куда ты можешь пойти с этой твоей информацией? — Камило резко встал с кресла.

— Подожди, Камило… Выслушай меня! — Перла тоже встала и близко подошла к Камило. — Все началось с того, что меня влекло к тебе, как женщину… Но теперь я по-другому смотрю на вещи. Я восхищаюсь тобой, как политиком. Я чувствую, что мы с тобой сработаемся и готова сделать все, чтобы ты выиграл на выборах. Клянусь, мы этого добьемся!

Дверь в кабинет опять открылась и вошли двое полицейских.

— Сенатор Камило Касас? — спросил один из них у Камило.

— Да, это я. А в чем дело?

— Сенатор, мы просим вас поехать с нами в морг опознать труп, — официальным тоном произнес полицейский.

— Я? Опознать труп? — удивился Камило.

— Сенатор, сегодня был найден труп женщины, и судя по всему, речь вдет о вашем секретаре Анне Марии Гонсалес. У сеньориты Гонсалес нет родственников, поэтому мы решили обратиться к вам, — пояснил полицейский.

— Нет, этого не может быть! Как это случилось? Когда? — Камило был потрясен.

— Ее тело было найдено неподалеку от окружной дороги. Она была убита несколько часов назад. Три или четыре часа, — поправился полицейский.

— Три-четыре часа назад мы с сенатором проводили инспекторскую проверку на строительстве спортивных сооружений и были очень удивлены, что Анна Мария не приехала, — вставила Перла.

Камило удивился тому, что сказала Перла, но он был настолько поражен вестью о смерти Анны Марии, что ничего не возразил. Перла и Камило в сопровождении полицейских поехали в морг. На столе, прикрытая простыней, лежала Анна Мария. Полицейский откинул край простыни и Камило отшатнулся. Перла поддержала его под руку:

— Да, это она, — глухим голосом сказал Камило.

— Пройдемте, сенатор, вы должны подписать протокол опознания, — сказал полицейский.

— Как она умерла? — спросил Камило.

— Ее задушили, — равнодушно пояснил полицейский, очевидно, привыкший к виду смерти.

На обратном пути за рулем своей машины Камило был погружен в мрачные мысли. Эта девушка!.. Она любила его… И заставила его заглянуть так глубоко в собственную душу!..

— Я до сих пор не могу поверить, что Анны Марии больше нет… Какой ужас! — с болью произнес Камило.

— Полицейские разберутся в этом деле и найдут убийцу, — заверила его Перла.

— А какое отношение имеешь к этому ты? — спросил Камило.

— Я? Ты сошел с ума! — похолодела Перла.

— Но почему ты им сказала, что в момент убийства ты была со мной? — с подозрением взглянул Камило на Перлу. Он не верил этой женщине.

— А ты сам не догадываешься? — прищурила глаза Перла. — Завтра все газеты напечатают, что еще один секретарь сенатора Касаса был убит при странных обстоятельствах. И сенатор Эстевес не преминет воспользоваться этим и возобновит свои нападки на тебя, связывая твое имя с этими убийствами.

— Он не сможет такого сделать! — ужаснулся Камило, в глубине души понимая, что Перла права.

— Не сможет? А кто ему помешает? Скажи мне, Камило, где ты был три часа назад? — спросила Перла, внимательно глядя в глаза Камило.

— Я разыскивал Анну Марию… Был у нее дома… Потом зашел в ближайший магазин, думал, она там… — и растерянно оправдывался Камило, сознавая, как неубедительно звучат его слова.

— Короче… Тебя никто не видел и некому подтвердить твое алиби, — констатировала Перла. — Ты сейчас слишком расстроен, чтобы думать об этом, но смерть Анны Марии может здорово осложнить твою жизнь, Камило. На всякий случай лучше обзавестись алиби.

— И мое алиби — это ты? — спросил Камило. — А тебе зачем это нужно?

— Мне нужно, чтобы ты начал мне доверять. Я уже сказала тебе и повторю еще раз: теперь я на твоей стороне, Камило, — Перла положила ладонь на плечо Камило.

Камило согласно кивнул головой.

…Вернувшись к себе в кабинет, Камило позвонил Мартину и попросил его срочно приехать.

— После того как я просмотрел видео, которое записала Анна Мария, я увидел себя самого… — рассказывал врачу Камило. — Я увидел мое лицо… Таким я себе еще не знал… Я пытался убить Анну Марию… Но это еще не все. Я позвонил ей и мы договорились встретиться у нее. Я приехал к ней, но ее не оказалось дома. Я всюду ее искал, но не нашел… Анну Марию убили… Задушили… Завтра эта новость появится в газетах. Ты что-нибудь понимаешь? Неужели в этом причина моих приступов? И во время этих приступов потери памяти я совершаю убийства?

— Ты думаешь, что это ты убил твоих двух секретарей? — удивленно взглянул на него Мартин.

— Не знаю. Я уверен, что не убивал Анну Марию. Сегодня у меня не было приступа… Я не знаю, что и думать… Неужели я схожу с ума? — затравленно посмотрел на врача Камило.

— Подожди… Надо разобраться… Сделать новые анализы… Провести обследование, — Мартин был растерян не меньше, чем Камило.

— Но что делать мне? Я хотел сдаться полиции…

— Но ты же не уверен в том, что это ты убил, — возразил Мартин.

— Как мне жить дальше с таким грузом на совести? — почти застонал Камило.

— Возможно, у тебя раздвоение личности. Этот диагноз очень трудно установить, — покачал головой Мартин.

— Скажи, что мне делать?

— Пока не говори никому ни слова о том, что ты мне рассказал. И успокойся! Если случится новый приступ, вызови меня немедленно. Надо дождаться, чтобы полиция закончила расследование этих убийств. Если ты виноват, они тебя найдут, — принял решение Мартин. — Надо выждать. Возможно, появится настоящий убийца.

— Да, ты прав, — согласился Камило. — Надо выждать!.. И спасибо!

У Алехандры остался неприятный осадок от последнего разговора с Пачей и она решила объясниться с ней. Нашла она Пачу в саду.

— Пача! Я тебя повсюду ищу, а ты, оказывается, здесь! Что ты делаешь? — примирительно спросила Алехандра.

— Хороню мои чувства, — мрачно отозвалась Пача.

— Ну, зачем ты так? Рикардо пригласил тебя. Ты отказалась. Я воспользовалась случаем, потому что мне необходимо быть на этом вечере. Я должна доказать Фернандо, что могу обойтись без него, что он мне совсем не нужен, хотя это неправда, — Алехандра обняла за плечи Пачу.

— Ты не беспокойся обо мне… Что обо мне волноваться? Кто я такая в конце концов? Бедная и некрасивая родственница, живущая у вас в доме из милости! Где мне сравняться с тобой?! — с горечью сказала Пача.

— Пача, у меня ведь тоже были неприятности из-за тебя… Прости, если я тебя обидела. Но между нами было не только плохое, но и хорошее тоже! — пыталась утешить Пачу Алехандра.

— Да уж! Очень хорошее! — с сарказмом заметила Пача. — Когда я влюбилась в Себастьяна Медину, ты выставила меня полной идиоткой… Впрочем, я тебе благодарна за это. А теперь ты увела у меня парня, который впервые пригласил меня на вечер. Конечно, у меня и без этого в жизни полно развлечений!

— Послушай, я хотела объяснить тебе, почему я иду на этот вечер с Рикардо, но ты не желаешь меня выслушать. Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой, но этого ты не добьешься! — раздраженно сказала Алехандра.

— Ты виновата? Да что ты! Наоборот, я хочу, чтобы ты веселилась от души на этом вечере вместе с Рикардо. Ты ни в чем не виновата, — заключила Пача и передернула плечами, сбрасывая руку Алехандры.

Дверь в палату Дельфины медленно приоткрылась и в нее заглянул Монкада.

— Это ты, Хоакин? — ласково окликнула его Дельфина, приподнимаясь на кровати.

Монкада вошел, озираясь и ища кого-то взглядом.

— А где сенатор? — спросил он.

— Его здесь нет… Не бойся! Это я тебя позвала, — улыбнулась Дельфина. — Почему ты не пришел навестить меня?

— Сенатор поручил мне заняться срочными делами и я просто не мог вырваться, — не очень внятно объяснил Монкада.

— Неужели тебе было все равно, что происходит со мной, Хоакин? — с упреком спросила его Дельфина.

— Я волновался больше всех! — заверил ее Монкада.

— Я этого как-то не заметила, — покачала головой Дельфина.

— Сенатор запретил мне приезжать в больницу, — признался Монкада.

— И ты был не способен нарушить его запрет, даже ради меня? — возмутилась Дельфина.

— Я не хотел мешать. В такой счастливый момент… — Монкада многозначительно замолчал.

— Какой счастливый момент? — не поняла Дельфина.

— Сенатор так счастлив, что будет отцом, — объяснил Монкада.

— А ты что об этом думаешь? — испытующе взглянула на него Дельфина.

— Я завидую его счастью, — искренне сказал Монкада.

— Тебе не следует завидовать ему, Хоакин, потому что этот ребенок… не Самуэля. Женщина всегда знает, в какой момент она забеременела. Самуэль может говорить что угодно, кричать на всех углах, что это его ребенок, но только я знаю правду… — вкрадчивым голосом произнесла Дельфина. — А ты не хочешь узнать, кто отец моего ребенка?

— Хочу… Но я не осмелился бы спросить сам, — Монкада замер, напряженно ожидая, что скажет Дельфина.

— В ту ночь на Сан-Андресе ты заставил меня пережить такое, чего я никогда еще не чувствовала ни к одному мужчине.

— Потому что никто тебя не любил так, как я, — вставил Монкада.

— Когда ты держал меня в своих объятиях, мне хотелось продлить эти мгновения близости с тобой… И когда мы, уставшие от ночи любви, лежали обнявшись, я поняла, что чудо произошло. Ребенок, который растет во мне, — твой, Хоакин. Я это знаю. Теперь мы кровно связаны на всю жизнь, — Дельфина пристально смотрела на Монкаду.

— Нет, это ты открыла для себя только теперь, — сказал Монкада, приподняв ее за подбородок и нежно целуя в губы. — Я это знал уже давно.

Дельфина ответила ему долгим, страстным поцелуем.

Услышав звонок, Кэти легкими шагами прошла в прихожую, мельком взглянула на себя в зеркало, поправляя волосы и только потом открыла дверь. Это был Себастьян.

— Спасибо, что ты пришел, — почти приветливо сказала она.

— По телефону я что-то ничего не смог понять. Объясни, чего ты хочешь? — сухо спросил Себастьян. — Я сегодня дежурю в больнице, так что у меня совсем нет времени.

— Я собираюсь подать в суд, чтобы забрать у тебя Даниэлито, — выпалила Кэти, садясь и кладя ногу на ногу.

— Я ждал чего-то в этом роде… Но у тебя ничего не получится, — усмехнулся Себастьян.

— Увидим! Я заручилась поддержкой очень влиятельных людей, но мне хотелось бы договориться по-хорошему, прийти к джентльменскому соглашению, — сказала Кэти, разглядывая свои стройные ноги в обтягивающих черных брюках.

— С тобой невозможно ни о чем договориться! Я не отдам тебе Даниэлито, — отрезал Себастьян.

— Ты не понимаешь, что судья будет на моей стороне… Ребенку нужна мать, — убежденно произнесла Кэти.

— У Даниэлито есть мать — Мария Алехандра, — не менее убежденно отозвался Себастьян.

— Вот как? — с усмешкой взглянула на него Кэти. — А на сколько ее хватит?

— О чем это ты? — не понял Себастьян.

— Сколько продлится ваш брак? Через какое время Мария Алехандра оставит тебя… ради другого мужчины? — прищурила глаза Кэти.

— На что ты намекаешь? — задохнулся от возмущения Себастьян.

— Ни на что. Просто я сильно сомневаюсь, что твой брак окажется прочным, — Кэти искоса посмотрела на Себастьяна.

— Не все женщины похожи на тебя, — раздраженно произнес Себастьян.

— Вот тут ты прав! Я, по крайней мере, всегда была с тобой откровенна, — с издевкой сказала Кэти.

— Говори ясно, черт возьми! — не выдержав, Себастьян крепко сжал руку Кэти выше локтя и повернул свою бывшую жену к себе лицом.

— Отпусти! — дернулась от него Кэти.

— Послушай, Кэти, предупреждаю тебя… Тебе не удастся поссорить меня с Марией Алехандрой! Так что придумай что-нибудь другое, это у тебя не пройдет! — Себастьян встряхнул Кэти и разжал руку.

— Время нас рассудит… Меня беспокоит только судьба моего сына! — заявила Кэти.

— Ха! Не смеши меня! — с сарказмом отозвался Себастьян.

— Смейся на здоровье!.. Но я не хочу, чтобы Даниэлито стал свидетелем того, как рушится твоя новая «семья». Я знаю много такого, Себастьян, о чем ты и не подозреваешь. Твоя жена — совсем не такая, как ты о ней думаешь… Не спрашивай меня, откуда я это знаю, я все равно тебе не скажу. Я предоставляю тебе возможность убедиться самому. Так ты не сможешь обвинить меня ни в чем в будущем, — с деланным негодованием сказала Кэти.

Себастьян хотел было что-то ответить, но передумал. Бросив на Кэти презрительный взгляд, он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Кэти потянулась в кресле и довольно улыбнулась. Ей опять удалось вывести Себастьяна из себя.

— Вот именно так он и сказал падре Фортунато, — Эулалия положила руку на колено Марии Алехандры.

— Но этого не может быть! — воскликнула Мария Алехандра, выслушав рассказ Эулалии о том, как какой-то мужчина пытался исповедаться у ее брата. — Там не было никакого мужчины, кроме Луиса Альфонсо!

— Ты была совсем ребенком. Тебя избили и ты потеряла сознание… Кто знает, что могло там произойти? И кто там мог оказаться в этот момент? — возразила Эулалия.

— Ты же знаешь, что я не хочу вспоминать об этом! Всю мою последующую жизнь я пыталась забыть то, что произошло той ночью! — лицо Марки Алехандры страдальчески исказилось.

— Ты должна вспомнить! Кто еще там мог быть? — испытующе посмотрела на нее Эулалия.

— Однажды мой друг Камило Касас уже расспрашивал меня об этом. Я рассказала ему то, что помнила, а потом спросила, почему он меня об этом спрашивает. Он мне ответил, что в ту ночь он хотел заехать за мной, но не приехал, — задумчиво сказала Мария Алехандра. — Но к чему вспоминать об этом опять? Я уже заплатила за все сполна!

— Нет, дорогая… Ты еще не расплатилась… Твой муж ничего не знает. А что будет, когда он узнает? Может быть, тебе придется расплачиваться всю твою жизнь, кто знает… — Эулалия озабоченно покачала головой. — Вот что… Ты должна увидеться с Камило Касасом и расспросить его. Сегодня же!

Мария Алехандра кивнула, быстро собралась и вышла из дома. Она приехала к дому Камило на такси. Расплатившись с шофером, Мария Алехандра поднялась в лифте и позвонила в квартиру сенатора Касаса.

— Мария Алехандра? — удивился Камило. — Вот уж кого не ждал!..

— Здравствуй, Камило! Я не помешала? — застенчиво спросила Мария Алехандра.

— Ну, что ты! Конечно, нет! — Камило широким жестом пригласил ее в гостиную. — Но что тебя привело ко мне?

— Мое прошлое, Камило, — ответила Мария Алехандра, присев на край софы. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне все, что ты знаешь о той роковой для меня ночи, когда я убила брата Себастьяна. Ты ведь должен был заехать за мной, помнишь? Расскажи, что ты видел и слышал… Камило, это очень важно для меня!

— Но в ту ночь я так и не поехал к тебе… Семейные проблемы… Короче, мой отец запретил мне выходить из дома. Но я тебе уже говорил об этом, разве ты не помнишь? — Камило сглотнул слюну и закашлялся. — Только на следующий день я узнал о том, что произошло, от кого-то из соседей. Но почему ты опять вспоминаешь об этом ужасном событии?

— Понимаешь, похоже, есть кто-то третий… какой-то мужчина, который замешан в том событии. Возможно, он знает ответы на те вопросы, которые так меня мучают, — на мгновение замявшись, ответила Мария Алехандра. — Возможно, он и есть настоящий убийца Луиса Альфонсо…

Камило отвернулся от Марии Алехандры, чтобы не выдать себя. Он прекрасно знал, кого Мария Алехандра имеет в виду. Стараясь сдержать дрожь в руках, он наполнил два бокала красным вином и, овладев собой, протянул один из них Марии Алехандре.

— Ты знаешь, что я готов все сделать, чтобы помочь тебе, но здесь я бессилен, — сказал Камило.

— Я надеялась, что ты что-нибудь вспомнишь… Что-нибудь такое, что позволит мне не считать себя убийцей брата Себастьяна, — Мария Алехандра отпила глоток вина. — Но ничего не поделаешь. Извини, Камило.

— Я убежден в том, что ты невиновна… После того, как я узнал о случившемся, я пытался доказать это, но все — свидетели, доказательства, давление семьи Медина — все было против тебя, — Камило боялся взглянуть в лицо Марии Алехандры.

— Да, я знаю… Но внезапное появление этого загадочного мужчины дало мне надежду… Слабую, правда, но все-таки… Почему он появился только сейчас? И чего он добивается? Чего хочет? — терялась в догадках Мария Алехандра.

— Давай поедем поужинать куда-нибудь, — сменил тему Камило. — Заодно и поговорим о деле твоего мужа и его сына.

— Нет, лучше останемся здесь. Я не хочу давать повод для слухов, — Мария Алехандра слегка покраснела. — Или ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, что ты! Никого я не жду!

— Но у тебя на лице такой ужас… Похоже, что ты боишься остаться со мной наедине, — усмехнулась Мария Алехандра.

— Что ты выдумываешь! — проворчал Камило.

— Ну, хорошо. Поедем куда-нибудь. Но с одним условием: ты мне расскажешь, что тебе удалось узнать… Ведь Кэти не сможет отнять Даниэлито у Себастьяна, правда? — с надеждой взглянула на Камило Мария Алехандра, поднимаясь с софы.

Камило, выходя из дома, взял Марию Алехандру под руку. Они подошли к его машине, сели и уехали.

Пача сидела на кровати. Слезы тихо катились по ее лицу. Алехандра уехала на вечер и сейчас, наверно, танцует с Рикардо в залитом светом зале, прижимается к нему… Дверь тихо отворилась, и вошла Бенита.

— Золушка не осталась дома и поэтому вышла замуж за принца, — сказала Бенита, приподнимая за подбородок лицо Пачи. — Ты тоже поедешь на этот бал.

— Спасибо, Бенита, но я не могу, — вытирая слезы, произнесла Пача.

— Конечно, ты поедешь. Ты сейчас оденешься и я помогу тебе удрать отсюда. Дона Самуэля нет дома, так что никто и не узнает, — тихонько рассмеялась Бенита.

— Нет, я не хочу, чтобы надо мной смеялись, — всхлипывая, отозвалась Пача.

— Кто станет смеяться над самой красивой девушкой на этом вечере? Вот увидишь, все выйдет прекрасно! А ну-ка, вставай! Будем одеваться, — приказала Бенита.

— Бенита, я не… — слабо отбивалась Пача.

— Молчи! Такая умница и красавица, как ты, заслуживает лучшей доли! И я буду твоей феей! — Бенита зажгла свет в комнате, открыла шкаф и сняла с вешалки голубое платье Пачи.

Увидев Рикардо, одетого во фрак, шляпу и перчатки, Алехандра фыркнула:

— Господи, Рикардо! Я же просила тебя взять напрокат смокинг, а не этот маскарадный костюм!

— Меня заверили, что это — самый элегантный наряд, — оправдывался Рикардо. — Но если ты возражаешь, я могу и не идти…

— Не вздумай! — одернула его Алехандра. — Идем! Только оставь в гардеробе шляпу и перчатки.

— А мне они нравятся! — заявил Рикардо.

— Дай их сюда! — потребовала Алехандра. — Вот, без них уже лучше.

— Фернандо нас убьет! — сказал Рикардо.

— Ты что? Боишься его?

— Нет, но он мой друг! Дай Бог, чтоб сегодняшний вечер не закончился трагедией, — проворчал Рикардо.

— Я думала, ты будешь рад появиться со мной на вечере, — капризно надулась Алехандра.

— При других обстоятельствах может быть… — сказал Рикардо, пропуская Алехандру в дверь впереди себя.

— Ах, извини! Я забыла! Ты, должно быть, скучаешь по своей Паче? — с издевкой спросила его Алехандра.

— Вовсе нет!.. То есть, я хотел сказать… Я не обязан давать тебе объяснения, — рассердился Рикардо.

— Не трусь, парень! — рассмеялась Алехандра, беря его под руку и входя в зал.

ГЛАВА 19

"Н-да, ну теперь на этой вечеринке не обойтись без скандала, — скептически подумал Рикардо, когда увидел, что к ним приближается Фернандо, обнимая за талию высокую, белокурую блондинку. — А что если попробовать увести Алехандру?" Однако, та наотрез отказалась уходить, более того, сама подошла и поздоровалась, с несколько удивленным Фернандо, первой. Воспользовавшись тем, что Фернандо на минуту отлучился сказать пару слов своему приятелю, она вызывающе посмотрела на Тересу и бесцеремонно спросила:

— Ну что это ты так на меня смотришь?

— Как тебя зовут? — поинтересовалась Тереса, словно бы не замечая откровенной враждебности Алехандры.

— А что, мой жених Фернандо еще не успел это сказать?

— С какой стати он мне должен был это говорить? — удивилась Тереса и, после секундной паузы добавила. — Ты очень похожа на одну мою подругу…

— Да? — и Алехандра чуть не задохнулась от возмущения. — Вот еще новости! Я похожа на подругу обычной проститутки из бара?

— Не называй меня так, — тихо, но твердо сказала Тереса. — Это — неправда. — И она, резко повернувшись, пошла к выходу. Алехандра осталась стоять на месте, провожая свою соперницу презрительным взглядом, а Фернандо, который видел всю эту сцену издалека, сорвался и побежал. Он успел перехватить Тересу у самых дверей, удержав ее за руку.

— Куда ты?

— Туда, откуда мне не стоило высовываться. Эта публика не для меня, — решительно отвечала она, пытаясь освободиться.

— Но что случилось?

— Спроси об этом у своей "невесты"!

Фернандо быстро взглянул в сторону Алехандры, которая ответила ему откровенно вызывающим взглядом.

— Ну, послушай, Тереса, ты пришла сюда со мной, и тебе совершенно нечего стыдиться. Да ты гораздо эффектнее этой нахальной соплячки — смотри, все на тебя оборачиваются и мне завидуют! Ну-ка пошли, разберемся, я ее сейчас проучу! — И Фернандо буквально потащил за собой Тересу, направляясь в сторону Алехандры, к которой уже успел вернуться Рикардо. Подойдя к ней вплотную, он выпустил руку Тересы и с силой встряхнул Алехандру за плечи.

— Кто дал тебе право вести себя так нагло и бесцеремонно?

— Отпусти меня, — скривилась Алехандра, — мне больно!

— Я уже сыт твоими глупостями по горло и не позволю тебе обижать беззащитных людей, чтобы продемонстрировать свою эмоциональную тупость.

— Да отпусти же меня! — Алехандра уже чуть не плакала от боли и унижения, и тогда Рикардо счел нужным вмешаться. Он положил руку на плечо Фернандо и примирительным тоном сказал:

— Фер, дружище, держи себя в руках…

— А ты не лезь не в свое дело! — Фернандо резко скинул его руку и с размаху ударил Рикардо по лицу, так что тот отлетел в сторону.

— Ну при чем здесь я! — возмущенно произнес он и грубо выругался. — Откуда я знал, с кем ты придешь? И вообще, ты музыкант или боксер?

Фернандо уже пожалел о своей минутной вспышке и теперь отвернулся от него, ища глазами Тересу. Однако, к его немалому удивлению, Алехандра уже стояла одна. Он понял, что Тереса успела уйти и его охватило горькое чувство разочарования и сожаления.

— Ты — невоспитанная, капризная и злая девчонка, — произнес он, глядя в упор, в широко раскрытые глаза Алехандры. — Когда-нибудь ты пожалеешь о том, что сегодня совершила.

— А кто виноват? Это ты променял на эту… на эту… — Она увидела, как Фернандо ало блеснул глазами, и чисто инстинктивно поняла, что если повторит то же слово, которым обозвала Тересу, то немедленно схлопочет пощечину. — Короче, тебе самому лучше знать, что она за женщина.

— А вот здесь ты права, — неожиданно согласился Фернандо, — она, действительно, настоящая женщина, а не какая-то взбалмошная девчонка с комплексами и причудами. И, вообще, тебе лучше убраться отсюда.

— Вот уж нет! Я не с тобой сюда пришла, не с тобой и уйду, и нечего мной командовать. Иди, догоняй, свою… настоящую женщину. — В этот момент начался новый танец, и она резко повернулась к Рикардо: — Пригласи меня!

Тот опасливо покосился на хмурого Фернандо, однако затем пожал плечами и кивнул. А Фернандо уже не обращал на них внимания, потому что неожиданно увидел Пачу, которая, по-видимому, только что вошла на эту дискотеку и теперь озиралась во все стороны, кого-то разыскивая.

— Привет, Пачита, — протиснувшись к ней, сказал он. — Ты пришла одна?

— Вообще-то меня кое-кто пригласил, — задумчиво протянула она, — но затем, судя по всему, передумал. Но я все равно пришла, хотя и не уверена, что правильно сделала…

— Нет, нет, хорошо, что ты пришла, потанцуем?

— С удовольствием.

А Тереса, в этот момент, возвращалась домой одна, изо всех сил кусая губы, чтобы не расплакаться. Нет, Фернандо явно не ее поля ягода. Кто она — официантка в том самом заведении, где женщины продаются за деньги, и пусть даже она сама этим не занимается, в это никто и никогда не поверит. Он, конечно, настоящий мужчина, и ни словом не обмолвился о том, что они явно не пара, но ей надо было и самой это давно понять, недаром же она старше его! "Я, все-таки, безнадежно глупая мечтательница, — думала она, шагая по оживленным улицам, мимо освещенных витрин, и рассеянно улыбаясь своим мыслям. — Когда же я перестану мечтать о такой жизни, которой у меня никогда не будет?" Она и сама прекрасно знала ответ на этот вопрос — никогда, поскольку отказ от мечтаний означал бы только одно — безнадежное смирение со своим нынешним положением. А хуже этого ничего уже быть не могло. Впрочем, мечты ведь и существуют для того, чтобы мечтать, но кто сказал, что надо стремиться воплотить их в действительность?

— А ты очень хорошо танцуешь, Фернандо, — деловито заметила Пача, пока они переминались с ноги на ногу в непосредственной близости от другой пары — Рикардо и Алехандры.

— Как, интересно, ты это определила? — усмехнулся он.

— Ты ни разу не наступил мне на ногу!

— Алехандра… не надо так сильно ко мне прижиматься, — сквозь зубы проговорил Рикардо, тщетно пытаясь соблюдать дистанцию.

— Вот уж не думала, что ты так застенчив, — съязвила она.

— Я совсем не застенчив, просто не люблю, когда со мной нежничают, чтобы досадить другому. Ну, посмотри, он же не хватает Пачу и не пытается ее поцеловать.

— Только этого еще не хватало!

В этот момент закончился танец, Алехандра исподлобья глянула в сторону Фернандо и убедилась, что ее поведение возымело нужный эффект — он что-то сказал Паче и оставил ее одну, резко направившись к выходу. Алехандра, даже не извинившись перед Рикардо, побежала за ним. Едва они вышли наружу, как ей удалось настичь его и сильно дернуть за рукав. Он обернулся, и зло отстранился.

— Сколько раз тебе говорить — не ходи за мной!

— Теперь я понимаю, в чем дело. Скорей всего, мой отец предложил тебе денег, и ты продал свою любовь ко мне за какие-нибудь гроши, чтобы купить себе очередную скрипку или… женщину.

— Да на мою любовь к тебе не купишь и банку пива, — досадливо отмахнулся Фернандо.

— Ну-ка посмотри мне вы глаза! — вдруг потребовала она. — И скажи, что ты меня любишь.

— Алехандра!.. Или мы остаемся друзьями, или я начну тебя ненавидеть.

— Я тоже тебя возненавижу, если ты меня немедленно не поцелуешь!

— Попробуй только пальцем коснуться и я убью тебя!

Самуэль Эстевес уже несколько дней порывался поговорить с дочерью о беременности Дельфины, но никак не мог выбрать для этого времени. "Милая моя девочка, — думал он, поднимаясь этим вечером в ее комнату, — ты всегда останешься моей повелительницей, несмотря на то, что у меня скоро появится новый ребенок. Я буду любить его, потому что в его жилах будет течь мая кровь и у него будет мой характер, но тебя я полюбил еще тогда, когда в первый раз увидел твои испуганные глазки…" Постучав и не дождавшись ответа, он повернул дверную ручку и вошел внутрь, но уже через мгновение выскочил в коридор, рыча от ярости и призывая Бениту.

Впрочем, той не надо было объяснять причину ярости хозяина. Именно она-то помогла и Паче незамеченной выбраться из дома, взяв ей такси, "желтое, как тыква из сказки про Золушку", и отправив ее на ту же вечеринку, где уже развлекалась Алехандра. Она чувствовала, что последнее время из-за всего случившегося с Дельфиной дом был полон грусти, а девчонками никто толком не занимался, и у них стало резко меняться настроение. Сама Бенита обладала взрывным темпераментом, так хорошо знакомым ее любовнику Монкаде, а потому не могла спокойно переносить какую-то подавленную атмосферу всеобщего унынья. "Если уж никто в этом доме не способен веселиться, — подумала она, — то пусть съездят туда, где много музыки и молодых парней. А то что им киснуть в этом монастыре, под неусыпным взглядом сурового настоятеля."

Узнав от служанки, что обе девочки находятся на какой-то дискотеке, он пригрозил немедленно вышвырнуть ее на улицу, если она не отвезет его туда. Скрепя сердце, Бенита была вынуждена повиноваться и, сев вслед за Эстевесом в машину, стала указывать дорогу. Она чувствовала, что этот вечер может кончиться гораздо хуже, чем он начинался, а потому на душе у нее скребли кошки. И надо же было такому случиться, что не успели они подъехать к тому зданию, откуда доносились звуки музыки, как тут же, еще из окна машины, увидели стоящих на улице Фернандо и Алехандру, которые бурно выясняли отношения.

— Алехандра, в машину!

— Но, папа, мне надо, чтобы ты меня выслушал и наконец, понял.

— Немедленно в машину, я кому сказал!

— Не пойду! Сначала…

И тут Эстевес не выдержал и залепил дочери пощечину. Алехандра вскрикнула и дикими глазами взглянула на отца — никогда еще он не осмеливался поднять на нее руку, тем более в присутствии посторонних.

— Не трогайте ее… — попросил Фернандо, который до этого стоял молча.

— А ты молчи, мерзавец, с тобой я потом разберусь.

У Алехандры явно началась истерика — она какими-то безумными глазами посмотрела сначала на отца, потом на Фернандо и вдруг начала говорить, торопясь и захлебываясь словами.

— Давай, Фернандо, скажи ему раз и навсегда, что мы любим друг друга и что никакая сила нас не разлучит…

Однако Фернандо лишь невозмутимо пожал плечами и обратился к Эстевесу:

— С вашей дочерью, сенатор, не все в порядке. Хочу вас заверить, что она меня не интересует, так что берегите ее получше и не пускайте гулять одну… Я не люблю тебя, Алехандра, и никогда в жизни не любил!

Странное дело! Сколько раз Эстевес приходил в ярость от того, что какой-то "безродный музыкантишка" осмеливается любить его дочь; но вот теперь, когда тот принародно заявил, что это не так, Самуэль вдруг почувствовал ни с чем не сравнимое чувство горечи и унижения. Его дочь любила этого парня, а он ее отвергал — и в этом случае его отцовская власть кончалась и он ничем не мог ей помочь. А ведь муки отвергнутой любви были ему прекрасно известны.

— Негодяй! — только и произнес Эстевес, отводя плачущую дочь в машину и передавая ее Бените. Сам он собрался отправиться на поиски Пачи, однако и этого ему не пришлось делать, поскольку она сама появилась на улице, о чем-то болтая с оживленным молодым человеком. После короткого, но яростного разговора, и ее тоже удалось усмирить и заставить сесть в машину.

— С этого дня в доме устанавливаются другие порядки! — твердо заявил он обиженным девочкам.

— С этого дня, папа, — не менее твердо заявила Алехандра, — ты потерял всю мою любовь и уважение, которые я к тебе когда-либо испытывала.

— Я отправлю тебя за границу в закрытый пансион и вот тогда посмотрим, как ты запоешь.

— А я никуда не поеду!

На этот раз Камило и Мария Алехандра встретились во французском ресторане, чтобы пообедать и обсудить накопившиеся проблемы. Когда им принесли великолепно приготовленных омаров и бутылку выдержанного бургундского, Камило сам разлил его по бокалам и, чокнувшись с Марией Алехандрой, провозгласил тост за ее семейное счастье. Имел ли он при этом в виду ее счастье именно с Себастьяном, она не стала уточнять, поскольку была слишком озабочена предстоящим судебным процессом — Кэти решила добиваться, чтобы Себастьяна лишили отцовства и взялась за дело весьма профессионально. В этом отношении неоценимую услугу ей бы мог оказать Самуэль Эстевес, если бы сослался на то, что подследственная, ожидающая судебного процесса, не может выступать в роли матери — а Мария Алехандра, действительно, теперь жила в ожидании этого процесса, по тому делу пятнадцатилетней давности, за которое она уже сполна рассчиталась своим тюремным заключением.

Услышав об этом от Камило, она так разволновалась, что пролила несколько капель темно-пурпурового вина на свою белоснежную юбку. Возвращаться домой в таком виде — значит вызвать неминуемые подозрения Себастьяна, который и так уже последнее время стал очень ревновать. Поэтому, Мария Алехандра сама предложила зайти к Камило, который жил совсем неподалеку, чтобы именно у него отстирать свою юбку и подождать, пока она высохнет.

"Порой ее наивность граничит прямо-таки с идиотизмом, — подумал при этом сам Камило, не питая никаких иллюзий по поводу предстоящего посещения его квартиры. — Неужели она так и осталась маленькой девочкой и не понимает, что идти по такому поводу домой ко влюбленному в нее мужчине — это или провоцировать его, или заставлять страдать?"

Однако едва не получилось еще хуже. Когда Мария Алехандра, выстирав свою юбку и закутавшись в его халат, вышла из ванной, в дверь позвонили. Камило никого не ждал, но, на всякий случай, попросил ее пройти в другую комнату и подождать там. Эта предосторожность оказалась не лишней, поскольку на пороге стоял Себастьян.

А он приехал к Камило отнюдь не выслеживать свою неверную жену, а, повинуясь врачебному долгу и дружеским обязанностям. Дело в том, что за несколько часов до этого, когда он находился на дежурстве в клинике, к нему зашел Мартин и попросил его посмотреть томографические снимки мозга Камило Касаса. Опытному взгляду Себастьяна не составило особого труда различить последствия какой-то застарелой юношеской травмы, может быть, какого-то сильного удара, в результате которого образовалось уплотнение в районе теменной кости. Мозг был увеличен, и в нем отчетливо прослеживались зоны повышенного внутричерепного давления. Мартин попросил Себастьяна заняться этим случаем, и тот не смог отказать.

— Добрый день, сенатор, — произнес он, проходя в гостиную, — я осмелился прийти к вам только потому, что дело исключительно серьезно и касается вашего здоровья.

— Да, да, конечно, — несколько озадаченно отозвался Касас, никак не ожидавший такого гостя. — А со мной что-нибудь не в порядке?

— Увы, сенатор. Я сегодня просмотрел ваши томографии и пришел к выводу, что необходимо хирургическое вмешательство и как можно скорее.

— А оперировать будете вы?

— Если только вы ничего не имеете против.

Камило замялся. — Знаете, Себастьян, ваше предложение для меня так неожиданно, что мне необходимо его тщательно обдумать.

— Разумеется, только учтите, что времени у вас в обрез.

— Знаете что… как только я приму решение, я вам обязательно позвоню.

— Хорошо, — согласился Себастьян, — спокойной ночи. — И он ушел, несколько озадаченный поведением Касаса, который даже не поинтересовался, что за болезнь у него нашли, и, казалось, был озабочен только тем, чтобы поскорее его выпроводить.

— Какой ужас! — поеживаясь, словно от холода, произнесла Мария Алехандра, появляясь в гостиной. — И ведь он мог обнаружить мое присутствие! Ты представляешь, что бы тогда могло произойти?

— Да, — задумчиво согласился Камило, — просто невероятно, что именно сегодня и именно сейчас.

— Ты думаешь, он нас подозревает?

— Нет, вряд ли. Он пришел совсем по другой причине и, вообще, решил, что у меня находится какая-то женщина, так что, по-видимому, даже остался доволен своим визитом.

— А зачем же он приходил?

— Предложить лечение.

— Ты болен?

— Так, ерунда, небольшое нервное расстройство… Пойдем, я отвезу тебя домой.

— Нет, спасибо, сегодняшний случай послужил мне хорошим предупреждением. Я доберусь сама.

Себастьян вернулся домой, когда его совсем не ждали, поскольку в это время он должен был быть на дежурстве в клинике. Слегка смущенный его неожиданным появлением, Ансельмо предложил приготовить ему чай, но Себастьян ответил отказом.

— Спасибо, старина, но я лучше отправлюсь в постель, а то Мария Алехандра не может спать спокойно, когда меня нет рядом.

— Этой ночью, доктор, таких проблем у вас не будет, — ядовито заметила Гертрудис, которая стояла рядом. — Сеньора еще не вернулась домой.

А дальше разыгралась классическая супружеская сцена — через полчаса явилась Мария Алехандра и Себастьян потребовал от нее объяснений. Однако, она не умела лгать, а потому бледнела, краснела, говорила что-то невразумительное, а, в конце концов, заявила, что очень устала, хочет принять душ и просит его пойти с ней, потереть ей спинку. Но Себастьян не поддался на эту легкую провокацию, лег в постель и отвернулся к стене. Его вдруг поразила одна деталь — там, в апартаментах Касаса, он видел одну изящную женскую сумочку, но не обратил тогда на нее особого внимания. Но, как только Мария Алехандра появилась на пороге его дома, он сразу же увидел у нее на плече точно такую же, или, во всяком случае, очень похожую. Конечно, надо быть женщиной, чтобы разбираться в этом, да и вообще, вполне возможно, что именно такие сейчас в моде и все же… все же…

На следующий день Себастьян, как обычно, уехал на работу, а Мария Алехандра пересадила донью Дебору в инвалидную коляску и с помощью Ансельмо и Гертрудис спустила ее в сад. При этом донья Дебора смотрела на свою невестку каким-то странным взглядом, который понимала только одна Эулалия. Но даже монахиня не знала о том страшном сне, который преследовал донью Дебору уже несколько ночей подряд. В этом кошмаре Мария Алехандра, одетая во все черное, с развевающейся гривой черных волос и зловеще сверкающими глазами, подходила к ее дорогому Луису Альфонсо, держа в руке пистолет.

"Не делай этого, это мой сын!" — отчаянно кричала во сне донья Дебора, однако, Мария Алехандра хладнокровно спускала курок, и Луис Альфонсо падал замертво с выражением смертной муки на своем красивом лице. А Мария Алехандра медленно поворачивалась к Деборе и, мстительно улыбаясь, говорила ей: "Следующим будет Себастьян, а за ним и ты, Дебора!"

Неудивительно, что после такого сна донья Дебора с большим беспокойством следила за всеми действиями Марии Алехандры, которая, неторопливо толкая перед собой коляску, гуляла с ней по саду. Откуда-то издалека прибежал запыхавшийся Ансельмо:

— Сеньора Мария Алехандра, вас там спрашивает один человек.

— Хорошо, иду, — отозвалась она и улыбнулась донье Деборе. — Я ненадолго вас оставлю и сразу же вернусь. Честно говоря, мне удивительно, почему вы на меня так смотрите, ведь я люблю вас и хочу, чтобы вы поскорей поправились.

Сказав это, она направилась к выходу с участка, где ее дожидался судебный секретарь, чтобы вручить повестку для мужа — Кэти начинала судебный процесс в надежде получить Даниэля.

В этот-то момент и произошло что-то странное. Когда Мария Алехандра оставила донью Дебору одну, она поставила ее коляску на тормоз, однако сразу после этого происшествия вовремя подоспевшая Мече уверяла, что тормоза были отпущены. В любом случае итогом этого чуть было не стала трагедия — коляска скатилась под уклон и опрокинула донью Дебору в бассейн. Если бы на крики Ансельмо не примчалась Мария Алехандра, которая с ходу нырнула в воду и спасла, уже начинавшую тонуть больную, этот день мог бы стать для доньи Деборы последним. Потрясение ото всего происшедшего было столь велико, что Мече, которая помогала переодеть ее во все сухое, она вдруг услышала, как сеньора Медина начала издавать отдельные звуки. Постепенно, эти звуки стали складываться в слова, и первыми такими словами оказались:

— Эт-то сде…ла-ла… Ма-рия …Алехандра…

После того как Перла стала помощницей Касаса, она принялась работать не за страх, а за совесть, причем теми методами, которые она в совершенстве переняла от Эстевеса. Назвать эти методы можно кнутом и пряником, или, более современно — подкупом и запугиванием. Для начала она встретилась с комиссаром полиции, которому было поручено вести расследование зверского убийства Анны Марии. Она попросила его как можно меньше упоминать при этом имя ее нового шефа.

— Даже не знаю, как это сделать, — задумчиво сказал комиссар, — тут надо подумать…

— Только не раздумывайте слишком долго, — лукаво улыбнулась Перла, — а то ваш сын успеет вернуться из Соединенных Штатов, а мы не сумеем подыскать ему подходящего местечка в министерстве иностранных дел.

Тем не менее, сообщение об этом убийстве многие газеты вынесли на свои первые полосы, поместив и фотографии несчастной девушки. Камило понял, что без Перлы с ее связями ему сейчас не обойтись и предоставил ей полную свободу рук.

У него сейчас были другие проблемы — после своей первой исповеди у Фортунато, он испытывал настоятельную необходимость побывать у него еще раз, но теперь уже поговорить открыто, не прячась за зарешеченным окошком исповедальни. Дождавшись позднего вечера, он сел в свой джип и поехал в монастырь. Двери уже были заперты и ему пришлось долго стучать, пока не появился заспанный отец Фортунато.

— Извините, падре, что пришел так поздно, но мне посте необходимо было поговорить с вами, — торопливо проговорил он, боясь, что священник не захочет его выслушать.

— Странное дело, — задумчиво пробормотал тот, пропуская его в помещение и зажигая свет, — лицо ваше мне не знакомо, а вот голос я, определенно, где-то слышал.

— Я — Камило Касас, друг Марии Алехандры. — Сенатор набрал в грудь побольше воздуха и решительно сказал: — Это я приходил к вам на днях исповедаться в том, что в ту самую ночь, пятнадцать лет назад, я изнасиловал Марию Алехандру и убил того человека, за которого она отбывала свой тюремный срок.

Священник слегка задрожал. В этом красивом и респектабельном человеке, который так спокойно признавался в самых страшных преступлениях, было что-то противоестественное; что-то, заставлявшее предположить наличие нечистой силы, руководившей им в определенные мгновения его жизни.

— Я не убийца, падре, — с чувством произнес Камило. — Ведь все это происходило бессознательно и помимо моей воли. Клянусь, вам, что я забываю обо всем, когда вхожу в это состояние… В моем мозгу творятся странные вещи, от которых меня хотят попробовать избавить хирургической операцией…

— Но что вам от меня угодно? Почему вы не идете в полицию?

— Мне нужен ваш совет. Что я могу сделать для Марии Алехандры и для ее дочери, которую я уже начинаю считать своей?

— Перестаньте лукавить. Мария Алехандра сейчас замужняя женщина и о ней есть кому позаботиться. Вы просто влюблены в нее и вам не хочется оставлять ее в покое, хотя это лучшее, что вы для нее можете сделать. Но вы не ответили на мой вопрос — почему вы не хотите пойти в полицию, чтобы сделать признание там и искупить свое преступление?

— Боюсь, падре, мы с вами не понимаем друг друга, — грустно сказал Касас.

— Нет, почему же? — достаточно жестко сказал Фортунато, смотря прямо в глаза Камило. — Мне думается, что я вас правильно понял. Вы не хотите отвечать по людским законам, поскольку считаете, что все эти злодейства совершили не вы, а какая-то злая сила, которая сидит внутри вас; но вы хотите облегчить свою совесть и жить в согласии с законами небесными. Трудная задача, сенатор!

Касас ушел, но Фортунато никак не мог успокоиться, а потому так обрадовался долгожданному появлению Эулалии. Когда он рассказал ей о разговоре с Касасом, не называя его по имени, дабы не нарушать тайну исповеди, она выслушала его с самым мрачным видом и заявила, что лишний раз убеждается в правильности принятого решения. Узнав о том, что это за решение, Фортунато сначала открыл от изумления рот, а затем бурно запротестовал. Однако Эулалия была неумолима.

— Ты прекрасно знаешь, — заявила она брату, — как часто я была вынуждена кривить душой и нарушать данные мной обеты, и все ради того, чтобы помочь моей бедной девочке. Я устала от этого постоянного противоречия между своими мирскими привязанностями и обязанностями, налагаемыми духовным саном. В конце концов, Господь прекрасно обойдется и без меня, отнюдь не самой достойной овцы из его стада, а вот Марии Алехандре это будет сделать намного сложнее. Кроме того, я хочу найти этого мерзавца, который повинен в трагедии моей девочки. И уж когда я его найду, то сумею изгнать из него дьявола по-своему! Он еще ответит за содеянное и перед Господом, и перед людьми!

Сразу трое мужчин считали себя отцом будущего ребенка Дельфины. Монкада не сомневался, что это он, исходя из самого простого соображения — у самого сенатора не было детей пятнадцать лет, но зато через неделю после того, как он стал любовником жены своего шефа, она забеременела. О таком радостном событии он, разумеется, не преминул уведомить Маргариту, которая отнеслась к этому достаточно скептически. Впрочем, скептически она относилась ко всему, что было связано с ее старшей дочерью. Пожалуй, даже Монкаду она теперь любила больше нее.

Однако распиравшие Монкаду гордость и самодовольство, лишили его привычной сдержанности и осторожности, а потому, чуть было не привели к достаточно серьезному конфликту с Эстевесом, который еще никогда не слышал от своего помощника слов "не могу".

В тот день Монкада заехал к Дельфине безо всякого на то указания Эстевеса, который поэтому был неприятно поражен, застав его у постели своей жены. И вот здесь-то, когда он приказал Монкаде выйти и подождать его в машине, тот впервые и произнес те удивительные слова — "не могу", которые сначала заставили Эстевеса повторить свое приказание, а затем по-новому, взглянуть на своего помощника. Какого черта он здесь делал?

Однако, все это выяснится позже, а пока он задал жене тот вопрос, ради которого и пришел:

— На каком ты месяце, Дельфина?

— А почему тебя это интересует?

Они обменялись быстрыми взглядами, благодаря которым прекрасно поняли друг друга.

— Ты что — сомневаешься, что это твой ребенок? — поинтересовалась Дельфина.

— Совсем нет, — раздраженно огрызнулся Самуэль, хотя его, действительно, обуревали такие сомнения. — Я просто поинтересовался на каком ты месяце, только и всего.

"И, все-таки, она уклонилась от ясного ответа", — подумал он про себя, выходя из палаты жены, и спускаясь к машине, где уже сидел Монкада.

— Послушай, Хоакин, — сурово заговорил Эстевес, опускаясь на заднее сиденье, — я уже говорил тебе это один раз, но теперь вынужден повторить снова — не смей приближаться к моей жене без моего ведома. Тебе все ясно?

— Конечно, сенатор, — спокойно ответил Монкада, уже успевший надеть прежнюю маску невозмутимости, — что же тут неясного.

В то время как Эстевес и Монкада, один тайно, другой явно, радовались предстоящему отцовству, Себастьян был этим крайне озабочен. Дельфина уверяла, что этот ребенок именно его, что она лжет мужу, а потому боится и не хочет покидать больницу.

— Обещай мне, что тебе не безразлична моя судьба и что ты позаботишься о моем будущем.

"Не мытьем, так катаньем, но она все-таки добилась своего, — яростно подумал Себастьян, покидая ее палату, — теперь я уже вновь к ней прикован и даже не представляю себе как смогу освободиться."

В этот момент его позвали к телефону, сказав, что звонит жена. Он поспешно взял трубку и услышал взволнованный голос Марии Алехандры. Она рассказала ему обо всем, что случилось с Деборой и попросила срочно приехать. Себастьян положил трубку и отправился к верному Мартину с очередной просьбой о замене на дежурстве. А у того как раз в кабинете была очень интересная пациентка, знакомство с которой чуть было не кончилось для обоих плохо. В тот день Мартин торопился в клинику и ехал на повышенной скорости. И вдруг откуда-то из-за машины, стоявшей у бровки тротуара, появилась женщина и, заметив мчащуюся прямо на нее машину Мартина, с криком попыталась отскочить в сторону. Сам Мартин отчаянно затормозил и вывернул руль влево. Женщине повезло — ее лишь слегка стукнуло бампером, и тем не менее она обрушила на голову Мартина такой поток отборных ругательств, что он лишь с изумлением присвистнул и понял, что его помощь этой странной даме не требуется. А через два дня Мача (ибо это была она) сама явилась к нему на прием с травмой ноги, которую получила, разнимая очередную драку в баре. Сама-то она считала свою рану пустяковой, но заботливая донья Альсира настояла на своем.

Узнав во враче того самого водителя, из-под машины которого она вынуждена была выпрыгивать "как лягушка из-под слона", Мача бурно запротестовала.

— Друг мой, — сказала она Мартину, — если вы даже машину водить не умеете, то как же я могу вам позволить лечить свою ногу… как вы вообще смеете браться лечить людей?

— Дежурный врач сказал, что у вас ушиб левой ноги, — не обращая внимания на ее речи, дружелюбно улыбнулся Мартин. — Давайте-ка посмотрим. — И с этими словами он придвинулся вместе со стулом к Маче и положил руку на ее колено.

— Уберите руки! — мгновенно вспыхнула она и с силой оттолкнула его подальше.

— Знаете, а вы довольно забавная пациентка, — еще шире улыбнулся Мартин. — Сеньорита, ведь я врач, а не развратник!

— А вот этого никто не знает, — недовольно буркнула она.

— Ну что ж, в таком случае придется сделать несколько рентгеновских снимков. — Мартин поднялся и направился к двери, но уже оттуда еще раз улыбнулся и сказал: — Знаете, а я все-таки рад, что мы с вами еще раз встретились!

После рентгена они встретились вновь, и Мартин, все так же дружелюбно улыбаясь и не обращая внимания на ее грубые выпады, наложил ей специальную повязку и предложил прийти завтра. Лорена была так потрясена галантным обхождением "лекаришки", который в виде искупления вины за свой наезд, отказался даже говорить о деньгах, что вечером того же дня в таких тонах и красках живописала Тересе свое приключение с доктором, что та, не выдержав, обняла ее и улыбнулась:

— Ох, Лорена, наконец-то ты попалась! Ты говоришь, как влюбленная женщина!

На следующий день, увидев, что Мача вновь собралась к "лекаришке", чертыхаясь и преувеличенно прихрамывая, Тереса поняла, что не ошиблась, и от души порадовалась за свою нелепую подругу.

Вот именно с такой пациенткой Себастьян и застал своего друга, когда заглянул к нему в кабинет, чтобы договориться о замене. Получив согласие Мартина, Себастьян спустился в лифте на первый этаж и энергично направился к машине, когда его вдруг окликнул чей-то девичий голосок.

— Алехандра?!

— Интересно, — пробормотал Фернандо, возвращаясь домой после консерватории и обнаруживая входную дверь открытой. — Меня, кажется, ограбили? Любопытно бы узнать, что именно у меня унесли. Ноты? Фортепьяно? Старые носки? Или те две сосиски, которые еще оставались в холодильнике?

— Сосиски съела я, — раздался вдруг хорошо знакомый голос, от которого Фернандо чуть не подпрыгнул на месте. — Все остальное на месте.

— Что ты здесь делаешь, Алехандра?

— Не переживай из-за замка, который мне пришлось выломать, — продолжала она, не обращая внимания на его изумленный вид. — Я тебе за него заплачу.

— Что ты здесь делаешь, я тебя спрашиваю?

— Я пришла искать у тебя помощи, потому что опять ушла из дома.

— Надо сказать, что твои поступки не отличаются особым разнообразием.

— Кончай острить! Отец опять хочет отправить меня за границу. Но, если это произойдет, то я просто с ума сойду!

— Алехандра. — Фернандо сел на стул напротив нее и мысленно приготовился к серьезному разговору. Хорошо бы еще обойтись без истерики, а то еще на крики могут сбежаться соседи и, увидев выломанную дверь, подумать черт знает что. — Алехандра, — вновь повторил он. — Я хочу сказать тебе правду, просто не могу ее не сказать. Да, я люблю тебя по-прежнему и нисколько не сомневаюсь в твоей любви, и, тем не менее, между нами ничего быть не может.

— Но почему? Назови хоть какую-то причину!

— Может быть, как-нибудь потом, когда меня освободят от обета молчания…

— Всю свою жизнь, — уставившись в пол, напряженным голосом заговорила Алехандра, — я должна была только принимать чужие решения и соглашаться с ними. Мне никто ничего не объяснял — ни отец, ни мама, ни Мария Алехандра. Я надеялась, что хоть с тобой будет по-другому, что хоть ты будешь интересоваться моим мнением…

— Алехандра, — он взял ее за руки и заставил подняться. — Пойми меня сейчас правильно, но тебе необходимо уйти. Твой отец начнет искать тебя именно отсюда. Ведь так уже один раз было и мой адрес ему прекрасно известен. Мой тебе совет — обратись за помощью к тетке…

Фернандо был абсолютно прав, потому что разъяренный Эстевес уже мчался к его дому. Выпроводив Алехандру и посадив ее на такси, Фернандо даже не стал ложиться спать, приготовившись встречать непрошеных гостей.

ГЛАВА 20

После того, как Себастьян, привез Алехандру к себе домой, у них с женой состоялся серьезный разговор по поводу будущего этой девочки. Мария Алехандра заявила, что пришло время, когда ей стоит по-настоящему вернуть себе дочь, а потому она собирается поговорить с Эстевесом и предложить ему сделку. Она подпишет все требуемые документы на земли семейства Фонсека, в обмен на его обещание отдать ей дочь. Себастьян с сомнением покачал головой, подумав, что Эстевес вряд ли пойдет на такую сделку, однако отговаривать жену не стал.

На следующее утро Мария Алехандра отправилась в дом Эстевесов.

— Девочка у тебя? — первым делом спросил тот, не успела она перешагнуть порог его дома.

— Да, и останется там, пока мы с тобой не договоримся, — твердо кивнула Мария Алехандра.

— Тогда пройдем в мой кабинет.

Они вошли в кабинет Эстевеса и тот собственноручно закрыл дверь, чтобы убедиться, что их разговор никто не подслушает.

— Я подпишу все необходимые бумаги по поводу земель моего отца, — заговорила Мария Алехандра, когда он закончил все приготовления и вопросительно взглянул на нее, — и согласна забыть о всех своих правах на наследство.

Эстевес мгновенно все понял.

— Ты хочешь купить у меня Алехандру?

— Н-нет, — замялась молодая женщина, — я просто хочу, чтобы ты на какое-то время оставил ее у меня… только и всего.

— Ах, даже так? — иронически переспросил Эстевес. — Только и всего? И ты думаешь, что сможешь о ней позаботиться лучше, чем я?

— Конечно, ведь ты же так занят государственными делами, — в тон ему отвечала Мария Алехандра.

— Алехандра совершенно вышла из-под контроля, имей это в виду. Она таскается повсюду за этим мерзавцем, как уличная девчонка, позабыв о гордости.

— Если дело только в этом, то я согласна, что их отношениям должен быть положен конец. Но нельзя делать этого так, как делаешь ты, Самуэль! Нельзя давить на Алехандру, заставлять ее покинуть страну и всячески стараться их разлучить. Неужели ты так плохо знаешь ее характер и не понимаешь, что она просто сбежит и уйдет к нему?

— Не тебе меня учить как обращаться с собственной дочерью!

Все-таки, Эстевес великолепно умел провоцировать людей и всегда мог придать любому разговору самый конфликтный характер! Услышав его последнюю фразу, Мария Алехандра мгновенно вспыхнула:

— Ты ей не отец!

— Нет отец, поскольку пока ты прохлаждалась в тюрьме, я растил ее и заботился о ее воспитании… Убирайся прочь из моего дома со всеми твоими землями и идиотскими предложениями, и верни мне мою дочь!

Дальнейший разговор продолжать было бессмысленно и Мария Алехандра, яростно сверкнув глазами, вышла из кабинета и стала спускаться вниз. И тут вдруг ее позвала Бенита, которая спряталась за колонной, прямо под лестницей.

— Скажите, — прошептала она, убедившись, что кроме них в гостиной никого нет, — ведь Алехандра у вас?

— Да, — ответила Мария Алехандра, несколько удивленная странным поведением горничной. — А что?

— Ни в коем случае не отдавайте ее сенатору.

— Но как это сделать? — вздохнула Мария Алехандра. — Ведь по закону она его дочь.

— Ох, сеньора, ведь она не родная дочь сенатора и если бы можно было найти ее настоящих родителей, то я бы смогла помочь вам доказать незаконность ее удочерения.

— Неужели? — Глаза Марии Алехандры мгновенно вспыхнули от радости. Возможно, она не стала бы так полагаться на помощь Бениты, если бы знала, что коварная горничная действовала по приказу своего тайного возлюбленного — Монкады, который продолжал вести свою сложную игру, в результате которой, в один прекрасный день, всемогущий сенатор Эстевес оказался бы полностью сокрушен, а его жена досталась бы верному слуге.

Немного успокоенная заверениями Бениты, Мария Алехандра прямо из дома Эстевеса, отправилась поговорить с Камило. Рассказав ему о состоявшемся разговоре с Эстевесом, она попросила совета у своего преданного друга. И Камило, по небольшом размышлении, нашел выход.

— Позвони своей дочери и предложи ей приехать ко входу в конгресс, — сказал он Марии Алехандре. — И передай, что мы там ее будем ждать.

Алехандра приехала на встречу очень возбужденная, поскольку с момента отъезда Марии Алехандры, в доме Себастьяна появился Монкада, который потребовал, чтобы она немедленно собиралась и ехала с ним, в противном случае угрожая вызвать полицию. Сама Алехандра, возможно, и согласилась бы с этим требованием, не желая доставлять неприятности своей тете и Себастьяну, однако, сам Себастьян придерживался другого мнения и категорически заявил Монкаде, что девочка никуда не поедет. Тому пришлось ретироваться.

Радостно расцеловав свою дочь, Мария Алехандра представила ее Камило, и оставила их наедине. Касас подробно рассказал девушке о своем плане и, получив ее согласие, повел ее в комиссариат по делам семьи. Его идея заключалась в том, что Алехандре стоит подать в это государственное учреждение заявление, о том, что ее отец грубо обращается с ней и подавляет ее личность. После этого, она автоматически подпадала под защиту закона и сенатору Эстевесу грозили крупные неприятности.

Самой Марии Алехандре не слишком понравился план Камило, но он сумел убедить ее в необходимости сделать именно так, чтобы вынудить Эстевеса вступить в переговоры и с ней, и с ее дочерью. Если бы он отказался сделать это, то комиссия по делам несовершеннолетних, могла бы назначить Марию Алехандру опекуншей девочки. Размышляя обо всем этом, она вернулась в дом Себастьяна и здесь ее ждало ужасное известие — донья Дебора скоропостижно скончалась.

Морис оказался коварнее и хитрее самой Кэти. Узнав о том, что донью Дебору разбил паралич и теперь на нее рассчитывать не приходится, он просто исчез со всеми деньгами своей жены, оставив ей издевательскую записку — "Ты прекрасная актриса, дорогая, но тебе еще предстоит многому научиться. Я не позволю себя дурачить. Ты приехала за своим сыном — ну так и оставайся с ним, а я забираю все денежки. Его бабушка достаточно богата, чтобы отстегнуть тебе еще. В крайнем случае, обратись опять к своей лучшей подруге Дельфине. Я люблю тебя, дорогая, прощай навсегда! Вечно твой, Морис".

Прочитав все это, Кэти сначала пришла в неистовую ярость, а затем, немного успокоившись, принялась действовать. Обстоятельства вынуждали ее на самые отчаянные поступки, а потому она теперь вполне созрела для совершения самого ужасного преступления. Надо было помочь этой парализованной старухе умереть, снабдив ее проездным билетом прямо в рай, и тогда часть ее наследства достанется Даниэлю. Отняв его по суду у Себастьяна, Кэти становилась бы законной опекуншей денег своего сына.

Именно она, незаметно прокравшись в сад и, выждав момент, когда донья Дебора останется одна, отпустила тормоз ее инвалидной коляски, в результате чего беспомощная больная скатилась прямо в бассейн, и, не подоспей вовремя Мария Алехандра, Кэти смогла бы торжествовать победу. Однако, даже после первой неудачи, она не опустила руки и задумала прибегнуть к более надежному средству. В этом ей, как ни странно, невольно помогла лучшая подруга самой Деборы. Мече ужасно хотелось узнать имя убийцы, а потому как только Дебора сумела заговорить и приказала Гертрудис позвонить ее лучшей подруге, немедленно примчалась в дом Медины. И Дебора рассказала ей о том, что узнала на той фотографии Марию Алехандру, но взяла с Мече страшную клятву хранить полное молчание, "поскольку речь идет о счастье Себастьяна". И тут Мече поступила неосторожно.

— Боже мой! — воскликнула она. — В твоем доме находится убийца, а ты хочешь, чтобы никто об этом не знал. А ведь именно Мария Алехандра на пару с этой подозрительной монашкой запрещала мне приближаться к тебе, из опасения, что ты ее разоблачишь. Кто знает, что они замышляют, а ты хочешь и дальше подвергать свою жизнь опасности. Я немедленно поговорю с Себастьяном!

— Нет, нет и нет! — донья Дебора так разволновалась, что ей стало плохо. И вот в этот момент в ее комнате появилась Кэти, которая давно уже наблюдала из своей машины за домом Медина, и, убедившись, что там никого нет, поспешила проникнуть внутрь, вслед за Мече. Увидев, потерявшую дар речи донью Дебору, и, испуганно мечущихся Гертрудис и Мече, она сразу поняла, что пришел ее час.

— Мече, — обратилась она к толстухе, незаметно подменяя ампулу с успокоительным на другую, которую принесла с собой в сумочке. — Ты должна сделать ей укол. Сама я просто не представляю, как это делается. И поторопись, пожалуйста, ты же видишь, как плохо нашей бедной донье Деборе.

— Но, может, лучше подождать Себастьяна? — испуганно спросила та.

— Нет, нет, — продолжала настаивать Кати, — до его прихода она может просто умереть. Тем более, что это же всего-навсего успокоительное, которое еще никому не причиняло вреда.

И тут ее неожиданно поддержала Гертрудис:

— Да, да, я помню, что доктор Седеньо рекомендовал делать ей инъекции каждые три часа.

— Однако Себастьян сказал, что в этом нет необходимости, — робко напомнила Мече.

— Но он, без сомнения, сделал это по наущению Марии Алехандры, — бестрепетно возразила служанка, являя собой лучший пример пословицы "простота хуже воровства".

Услышав имя Марии Алехандры, Мече взялась за шприц.

— Ах, извините меня, но я не могу смотреть, как мучается бедная донья Дебора, — буквально простонала Кэти. — Мне лучше удалиться.

И буквально через полчаса после ее ухода донья Дебора уже перестала мучиться.

Если бы не неожиданный приход Тересы, то для Фернандо дела могли закончиться совсем плохо. Его разговор с Эстевесом и Монкадой, которые ввалились в его квартиру, буквально через полчаса после ухода Алехандры, стал принимать самый угрожающий оборот.

— Если по твоей вине с моей дочерью что-то случится, — говорил Эстевес, покраснев от гнева, — то можешь считать себя уже покойником.

В этот-то момент и появилась Тереса с удивлением оглядываясь сломанную дверь и двух незнакомых мужчин, которые с самым угрожающим видом подступали к Фернандо.

— Привет, — обратилась она к нему. — Я не помешала?

— Нет, нет, что ты, — радостно воскликнул он. — Сеньоры уже уходят. Кстати, сенатор, позвольте вам представить мою невесту Тересу.

Эстевес пробурчал что-то невнятное и, сделав знак Монкаде, разочарованно удалился.

— Кто эти типы? — поинтересовалась она после их ухода.

— Тот, что постарше — отец Алехандры, а другой — его наемный головорез.

— Ох, как страшно! А что они от тебя хотели?

— Узнать, где находится Алехандра… Кстати, что это у тебя в сумке? — поинтересовался Фернандо, желая сменить тему разговора.

Тереса лукаво улыбнулась.

— Я решила, что тебе хватит питаться сосисками и задумала приготовить настоящий обед.

— А ты умеешь готовить?

— Сейчас ты сам в этом убедишься.

Вскоре запахло так вкусно, что голодный Фернандо только поводил носом да интересовался, не пора ли подавать на стол. "Вот как забавно проявляется отличие настоящей женщины от девчонки, — думал он про себя. — Алехандра лишила меня последних сосисок, а Тереса, наоборот, пришла кормить!"

— А где ты всему этому научилась? — поинтересовался он, уплетая за обе щеки, когда обед наконец-то был готов.

— В деревне, — отозвалась Тереса, — там всему можно научиться.

— А твои родители живы?

— Нет. После их смерти я несколько лет прожила в Аргентине, но это худшие воспоминания моей жизни, и я не хотела бы вдаваться в подробности. Давай я тебе еще положу.

— Спасибо, я уже сыт.

Фернандо пересел на диван и, глядя на проворные движения Тересы, убиравшей со стола, неожиданно расчувствовался.

— Знаешь, Тересита, ты чудесная женщина и в твоем обществе любой мужчина может почувствовать себя счастливым.

Она резко обернулась и, встряхнув волосами, вдруг подошла и присела рядом с ним.

— А ты? Ты можешь почувствовать себя счастливым радом со мной?

Фернандо несколько смутился от такого прямого вопроса и, опустив глаза, невнятно пробормотал:

— Я? Да, конечно, но знаешь, мне еще надо время, чтобы оправиться от своего разрыва с Алехандрой…

— А, кстати, кто ее родители? — Тереса видела, как тяжело ему дается этот разговор, а потому поспешила сменить тему. — Отца я сегодня видела, а кто мать?

— Донья Дельфина Эстевес.

— Эстевес? А ты не знаешь ее девичьей фамилии?

Фернандо удивленно вскинул глаза.

— Фонсека. А зачем тебе это?

Но Тереса, сразу заволновавшись, вдруг встала и прошлась по комнате.

— Она — сестра Марии Алехандры Фонсеки?

— Да, а ты ее знаешь?

— В детстве мы были лучшими подругами. Но ты уверен, что Алехандра — дочь именно Дельфины?

— Ну конечно же! А почему ты задаешь такие странные вопросы?

— Да потому что она гораздо больше похожа на Марию Алехандру. А ты не мог бы устроить нашу встречу?

— Нет ничего проще. Однако давай поговорим о чем-нибудь другом. — Фернандо встал и, подойдя к Тересе, обнял ее за плечи. Они взглянули друг другу в глаза и дальнейших слов вдруг не потребовалось…

"Он любит меня, — в восторге думала Тереса по дороге домой. — Этот взгляд, улыбка, нежные поцелуи не могут обмануть. О, Господи, неужели, я, наконец, нашла свое счастье. Пресвятая дева Мария, сделай так, чтобы это не оказалось сном!"

Дельфина уже выписалась из больницы и теперь заново обживалась в собственном доме. Она шла по слабо освещенному коридору первого этажа, когда вдруг, одна дверь распахнулась, Монкада схватил ее за руку и втащил в комнату. Его поцелуи были горячими и страстными, однако, Дельфина холодно отстранилась.

— Ты сошел с ума. Самуэль дома…

— Он в своем кабинете… нам ничего не грозит, любовь моя… — задыхаясь, проговорил Монкада. — Я просто умирал от желания видеть тебя! Все время я мечтаю о тебе и о нашем сыне.

— Я тоже, Хоакин, — Дельфина подумала о том, как опасно было заводить любовника в собственном доме, а потому постаралась его всячески успокоить. — Но мы должны быть благоразумны. Самуэль уничтожит нас обоих, если убедится, что его предали.

— Ничего, дорогая. — Монкада сделал над собой усилие и постарался успокоиться. — Скоро твой муж перестанет быть препятствием для нас…

Дельфина вышла из комнаты и пошла дальше, размышляя над словами Монкады. Что он задумал и как далеко посмеет зайти? Неужели она его действительно недооценивала? Она решила сама зайти к мужу, чтобы поинтересоваться его настроением.

— Дорогая, — напыщенным тоном произнес он, вставая из-за стола и идя ей навстречу, едва только она приоткрыла дверь кабинета. — Ты и представить себе не можешь, какая пустота водворяется в этом доме, когда тебя нет.

— Я не могу поверить, что мы потеряли столько времени из-за взаимного непонимания, — в тон ему отвечала Дельфина. — И причиняли друг другу боль, в то время как счастье было так возможно.

— Не думай об этом, дорогая. Я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоилась. Да хранит тебя Бог, Дельфина. Господь, видимо, услышал мои молитвы и послал мне счастье вновь быть вместе с тобой.

"Ну и дурак же ты, Самуэль!" — подумала про себя Дельфина, приветливо улыбаясь мужу.

А Эстевес действительно еще не чувствовал никакого предательства ни со стороны Дельфины, ни со стороны своего преданного слуги. Его гораздо больше сейчас занимал вопрос о вероломном поведении Перлы, которая неожиданно переметнулась на сторону его злейшего врага — Касаса. Мало того, что она пустила в ход все свои связи, чтобы поскорей закрыть дело об убийстве Анны Марии, но еще и сделала заявление, подтверждающее полное алиби сенатора Касаса.

Встретив ее в коридоре конгресса, Эстевес не удержался от того, чтобы не поинтересоваться у своей бывшей любовницы, чем объясняются ее странные поступки. В ответ на это она ядовито поинтересовалась здоровьем его беременной жены, а также посоветовала обратиться к врачам, чтобы выяснить, в состоянии ли он был иметь детей. "Бедная Перла, — грустно подумал Эстевес после этого разговора, к своему собственному удивлению не испытывая особого гнева. — Я так и знал, что если тебя загонят в угол, ты решишься на самые отчаянные поступки. Ну что ж, этого и надо было ожидать. Самое скверное, конечно, в том, что ты украла некоторые мои конфиденциальные документы, хотя я очень бы удивился, если бы ты этого не сделала, прежде чем уйти от меня. Все дело в том, что за все время наших отношений, ты так и не забеременела. Правда, ты говоришь, что это не по твоей вине… Ну нет, к чему эти грязные намеки на мою неспособность сделать ребенка, тем более, что они исходят от уязвленной женщины? Вот черт, а может стоит все же позвонить врачу и пройти обследование?"

А Перла, разойдясь с сенатором Эстевесом, спустилась вниз, к своей машине и, как и на Сан-Андресе, нос к носу столкнулась с Дельфиной. Обе женщины обменялись великолепно-презрительными взглядами и не смогли удержаться от взаимных уколов. Первой, на этот раз, начала Перла.

— Как вы себя чувствуете, дорогая донья Дельфина? Я вижу, что попытка самоубийства пошла вам на пользу. Говорят, вы скоро станете матерью — это не опасно, в вашем-то возрасте?

— Мой возраст просто идеально подходит для того, чтобы иметь детей, мужа и семью, — невозмутимо отвечала Дельфина. — А как поживаешь ты, дорогая? Уже ищешь работу? С твоими внешними данными и умением залезать в чужие постели, ты, без сомнения, быстро найдешь что-нибудь подходящее.

Перла чуть не подавилась от злости и Дельфина, чувствуя себя победительницей, удалилась. Мысленно послав ей вслед самое грязное ругательство, Перла отправилась пообщаться со своей давней подругой, доньей Альсирой. Именно она, узнав, что Перла рассталась с сенатором Эстевесом, который так и не решился уйти от жены по причине ее неожиданной беременности, посоветовала той намекнуть своему бывшему шефу на необходимость пройти медицинское обследование на предмет своей детородной способности. "Чертовски интересно знать, — подумала она, ведя машину и направляясь на окраину Боготы, — решится ли Самуэль на такое обследование, а если решится, то каковы будут результаты? Неужели проклятый Монкада все-таки добился своего и помог вырастить рога своему шефу?"

А Дельфина в этот момент уже находилась в кабинете мужа и протянула ему официальное извещение, которое принесли в тот момент, когда его не было дома. Читая эту бумагу, Эстевес побледнел:

— Меня вызывают в комиссариат по делам семьи за жестокое обращение с дочерью?

С того момента, как сестра Эулалия объявила своем брату о намерении сложить с себя сан и возвратиться в мир, прошло уже так много времени и событий, что при их новой встрече им было о чем поговорить. За это время Эулалия успела съездить к своей старинной подруге — донье Дионисии Апонте, которая, влюбившись в знатного человека, отказалась от своего обета и вышла замуж. И хотя до самой смерти своего мужа — сеньора Кабрера — она была счастлива, их долгий разговор с Эулалией состоял в том, что донья Дионисия уговаривала ее не покидать монастырь, а сама Эулалия колебалась и не знала на что решиться.

— Ведь когда-то и я родила девочку, — задумчиво говорила она своей подруге, — и это произошло прямо в поле, когда вокруг никого не было. А потом явился тот, кто был ее отцом, и отнял ее у меня. И больше я никогда о ней не слышала. Чтобы забыть о ней я и решила посвятить свою жизнь Богу, сиротам, больным… но однажды в тюрьме, увидела плачущую беременную девочку со смешным плюшевым медвежонком на руках. И я полюбила ее как свою дочь и перенесла на нее всю свою нерастраченную материнскую нежность.

Донья Дионисия сочувственно кивала головой и обещала сделать все, что от нее потребуется. Эулалия слегка успокоилась, тем более что пока ей требовался только совет и она его получила.

Вернувшись к Фортунато, она сказала ему о том, что передумала, и будет и дальше оставаться монахиней, хотя и ни за что не покинет Марию Алехандру.

А у священника только сегодня состоялся еще один разговор с сенатором Касасом. На этот раз Фортунато сам явился к нему в кабинет и решительно потребовал, чтобы Камило пошел в полицию и заявил о своем преступлении; в противном случае, ему, Фортунато, придется нарушить тайну исповеди. Камило был несколько подавлен решительным настроением священника и, в глубине души, может быть и пожалел о своей неосторожности. Однако, он упросил Фортунато дать ему время совершить операцию, которая бы могла — как он сам на это надеялся, вопреки уверениям Мартина — помочь ему вспомнить прошлое, чтобы наверняка увериться в своей виновности. Теперь он уже не колебался и сам этого хотел. С некоторой неохотой, подозревая за этим очередную уловку, отец Фортунато согласился с доводами сенатора и вот теперь они обсуждали с Эулалией сложившееся положение дел.

— Представляешь себе, — говорил священник, стоя перед алтарем, — как важно, чтобы этот человек, наконец, признался. Тогда бы все узнали, что Фернандо и Алехандра не являются братом и сестрой, и бедным детям не пришлось бы мучиться в разлуке. Я сам взялся бы донести до них эту радостную весть.

— Предоставь это дело ангелам, — насмешливо заметила Эулалия, глядя на разошедшегося брата. — Судя по твоим рассказам, этот человек просто боится ответственности и не пойдет на себя доносить.

— Нет, это не так, — покачал головой Фернандо, — просто у него что-то не в порядке с головой — провалы памяти, странные сновидения и тому подобные вещи. Мне показалось, что он был искренен.

— Ну что ж, посмотрим, как поведет себя этот "искренний человек", — подвела итог Эулалия, а про себя подумала: "Эх, знать бы мне его имя!"

Двое полицейских детективов явились прямо на кладбище, во время похорон доньи Деборы. Они уже успели получить результаты вскрытия — отравление цианидом — и установили, что последнюю инъекцию произвела лучшая подруга покойной — сеньора Мерседес Паласио. У них на руках уже был ордер на ее арест.

— Подождите хотя бы до конца церемонии, — попросила Мария Алехандра, и оба согласно кивнули головами и отошли в сторонку, не спуская глаз с могучей толстухи, выделявшейся своими габаритами среди всех присутствующих.

— …И вот, донья Дебора ушла из жизни земной, чтобы родиться для жизни вечной, где все мы, когда-нибудь, встретимся с ней для обретения божественной благодати, — вдохновенно говорил отец Фортунато, возводя очи к небу. — Так простимся же с ныне усопшей в полной уверенности, что Всевышний помнит своих возлюбленных чад, ниспосылая им надежду и утешение.

Мече уже перестала громко рыдать и теперь, поднося к глазам черный, кружевной платок, подозрительно косилась на двух странных типов в почти одинаковых костюмах и шляпах, которые — и в этом она бы могла поклясться — не имели никакого отношения к донье Деборе, но зато внимательно стерегли каждое движение самой Мече.

— Что это за типы? — поинтересовалась она у Гертрудис. — И почему они на меня так таращатся? Это действует мне на нервы!

— Не знаю, сеньора, — отозвалась служанка, вытирая покрасневшие от слез глаза, — может, какие-нибудь сочувствующие…

Кэти, которая стояла рядом с ними, прекрасно поняла, что это за люди, и заметив, как многозначительно они поглядывают на Мече, в глубине души возрадовалась удачному выполнению своего плана, а вслух произнесла:

— Донья Дебора была великой женщиной. Я просто не представляю себе, как мы будем жить без нее… — На самом-то деле именно это она представляла себе лучше всего, заранее прикидывая, как распорядится наследством своего сына. "Жаль, что старуха успела узнать про Мориса и, видимо, изменила завещание, а то бы и на мою долю что-нибудь досталось".

Тем временем, лакированный гроб из мореного дуба, украшенный витыми бронзовыми ручками, был осторожно опущен в могилу, и все присутствующие стали подходить и бросать горсти земли на его лакированную крышку. Для того, чтобы окончательно закопать могилу, проворным рабочим хватило и пяти минул, а еще через пятнадцать минут, было установлено и гранитное надгробие. В этот момент, Мече заметила, что оба незнакомца приблизились к ней и ее охватило скверное предчувствие.

— Сеньора Мерседес Паласио? — поинтересовался один из них, предъявляя полицейский жетон.

— Да, это я… А в чем дело?

— Вам придется пройти с нами в полицейский участок.

Мече задрожала от страха.

— Но… но в чем дело?

— Вы обвиняетесь в убийстве доньи Деборы Хартман, вдовы дона Медины.

— Что?! — Мече покачнулась и схватилась за сердце.

— Не волнуйтесь, все выяснится, — поспешила успокоить ее Мария Алехандра, которая, заметив передвижение полицейских, тоже подошла к Мече. — Мы наймем вам адвоката…

Она не успела договорить, потому что Мече немедленно обрушила на ее голову град разъяренных упреков:

— Ты наймешь его себе, потому что именно ты во всем виновата, и если бы я не дала слово своей бедной подруге, то разоблачила бы тебя прямо сейчас. Такого бесстыдства и лицемерия белый свет еще не видывал!..

— Успокойтесь, вы просто не знаете о чем говорите, — растерянно пробормотала Мария Алехандра и поспешила отойти, пока Мече, продолжающую осыпать ее проклятиями, уводили с кладбища. Кэти заявила, что требуется приготовить дом к визитам многочисленных друзей доньи Деборы, желающих выразить свои соболезнования и тоже исчезла, прихватив в собой упирающуюся Гертрудис, хотевшую помолиться на могиле своей хозяйки.

— Какие сейчас могут быть молитвы, — поморщилась Кэти, — когда драгоценности доньи Деборы могут попасть в чужие руки. Ведь ты же не хочешь, чтобы Себастьян, в конце концов, подарил их Марии Алехандре? Значит, нам надо спасти их из хищных лап этой сексуальной террористки!

И это спасение состоялось, поскольку Кэти, обнаружив драгоценности в шкатулке своей бывшей свекрови, попросту присвоила их себе, мгновенно пресекая робкие попытки Гертрудис возразить.

— Не вздумай никому ни о чем говорить! — сурово сказала она, — иначе мгновенно окажешься на улице, поскольку Мария Алехандра тебя просто терпеть не может и будет рада любой возможности вышвырнуть тебя вон. И не смотри на меня такими глазами — я уверена, что бедная Дебора, глядя сейчас с небес, одобряет все мои поступки.

— Но почему вы хотите, чтобы никто не знал о ваших посещениях доньи Деборы? — наморщив лоб, мрачно поинтересовалась Гертрудис, которой все меньше нравилось поведение Кэти. — А может быть, это именно вы подменили ампулу?

— Что ты говоришь, Гертрудис! — резко прикрикнула на нее Кэти. — Приди в себя и успокойся…

— Нет, донья Кэти, ведь именно вам больше всего были нужны деньги моей бедной сеньоры.

— Что здесь происходит? — Марию Алехандру привлекли громкие голоса, и она поднялась на второй этаж, чтобы узнать, о чем они так спорят. Она успела услышать часть разговора, заметила бегающие глаза Кэти и грозно поинтересовалась: — Как это понимать, Кэти, значит ты проникала к донье Деборе, когда никто об этом не знал?

— А кто ты такая, чтобы меня об этом допрашивать? — мгновенно принимая надменный вид, заносчиво поинтересовалась та. — Неужели ты подозреваешь меня в какой-то гнусности?

— А кого же еще! — запальчиво воскликнула Мария Алехандра, раззадоренная ее надменностью. — Ты — эгоистичная, самолюбивая и бесчувственная женщина, на все способная ради денег…

— Ты еще ответишь мне за эти слова! — пригрозила Кэти и, опасаясь появления Себастьяна, поспешила удалиться.

"Наверняка, старая дева!” — с ненавистью подумал Эстевес, смотря в глаза служащей комиссариата по делам семьи — немолодой, строго одетой женщины, с пучком волос, скрепленных узлом на затылке. Он явился в этот комиссариат, сразу после того, как Дельфина принесла ему повестку, и немедленно потребовал свидания с дочерью. Однако, эта неумолимая сеньора, заметив его возбуждение, заявила ему буквально следующее:

— Если ваша дочь нуждается в защите от вас, то, прежде чем разрешить свидание, мы должны убедиться в двух вещах. Во-первых, заинтересована ли в этом сама несовершеннолетняя, а, во-вторых, своевременен ли ваш приход в подобном состоянии.

— Что? — мгновенно взбеленился Эстевес. — Да вы не знаете, с кем говорите! Я — сенатор Самуэль Эстевес и сегодня вы работаете здесь последний день.

— Если я даже пострадаю при исполнении своих служебных обязанностей, — сухо отвечала эта сеньора, с неприязнью смотря куда-то в сторону, — то это не заставит меня изменить своим принципам. Что ж поделаешь, если в нашей стране только такие, как вы, могут безнаказанно нарушать закон, хотя должны были бы показывать пример его соблюдения другим гражданам.

— Оставьте свои разглагольствования при себе, — надменно поморщился Эстевес, — и немедленно отведите меня к моей дочери.

Служащая вышла из-за стола, и Эстевес не без злорадства отметил, какие у нее худые и некрасивые ноги.

— Подождите меня здесь, — сказала она, заметив его движение, — сначала я поговорю с вашей девочкой, а потом посмотрим.

Через какое-то время она вернулась вместе с Алехандрой и, проводив их в соседнюю комнату, оставила одних. Эстевес начал разговор с мелодраматических упреков, на что Алехандра твердо отвечала одно:

— Мне очень жаль, папа, но я больше не позволю тебе решать за меня. Я не игрушка и хочу сама определять свою судьбу.

— Но ведь все, что я делал, я делал исключительно ради твоего блага, имея в виду, что потом ты сама поблагодаришь меня за это.

— Я никогда не поблагодарю тебя за то, что ты хочешь разлучить меня с Фернандо, — упрямо возразила дочь. — А потому я заберу назад свое заявление только в том случае, если ты позволишь нам встречаться.

Эстевес изумленно вскинул брови.

— Но ведь это же самый обычный шантаж!

— Называй, как хочешь, — сказала Алехандра, — но это мое последнее слово. Ты сам подталкиваешь меня к подобным поступкам.

— Нет, — задумчиво проговорил Эстевес, — тебя к этому подталкивает кто-то другой. Это — твой дружок, да?

— Ничего подобного, — и Алехандра для убедительности даже покачала головой, — Фернандо был здесь сегодня утром и просил меня вернуться домой. Это ты, в своем эгоизме, запирал меня в четырех стенах, а потом терзал и мучил нелепыми запретами и приказаниями.

— Мои приказания не могут быть нелепыми! — вспыхнул Эстевес, обиженный тоном дочери. — Разве нелепо запрещать несовершеннолетней убегать из дома для встречи с мужчиной, который намного ее старше? Кроме того, этот тип тебе не подходит, и я тебе об этом уже много раз говорил. Такой королеве как ты негоже связываться с подобным отребьем!

— Ну почему ты так говоришь, папа! — простонала Алехандра, блестящими от слез глазами, глядя на своего отца. — Ведь ты его совсем не знаешь! Тебе давно пора обращаться со мной, как с женщиной, а не как с несмышленым ребенком.

— Нет, ты именно и есть несмышленый ребенок, и если ты не заберешь свое заявление добровольно, у меня хватит сил и влияния, чтобы извлечь тебя отсюда силой.

Эстевес не умел слишком долго уговаривать. И, главное, кто вздумал пойти против его воли — всегда такая нежная и послушная дочь, о которой он заботился больше всего на свете. Однако, в данном случае, коса явно нашла на камень.

— Если ты посмеешь так поступить, — не менее решительно заявила Алехандра, — то лишишься всех остатков моей любви к тебе, так и знай!

Эстевес не в силах был дольше выносить этот разговор, и, бросив в лицо взволнованной дочери, очередное грозное предупреждение, удалился; решив про себя, что с ней разговаривать бесполезно и надо действовать только силой. Он так бесновался и угрожал служащей комиссариата, что в конце концов, та просто не выдержала.

— Если вы не успокоитесь, то я буду вынуждена вызвать охранника, чтобы он вывел вас силой.

— Только попробуй, и через десять минут тебя самой здесь уже не будет!

— Если таким образом будет продемонстрировано, что существует хотя бы один государственный служащий, который не боится репрессий, то я приняла бы свое увольнение с большим удовольствием! — гордо заявила "старая дева", а Эстевес при этом подумал, не состоит ли она в компартии.

— К чему мне ваш дурацкий героизм, — презрительно заявил он, — мне нужна моя дочь, и немедленно!

— Сначала вы Должны выполнить все необходимые формальности. Будьте любезны подойти к столу.

Эстевес приблизился, с отвращением смотря на те бумажки, которые разложила перед ним служащая комиссариата.

— Уберите весь этот мусор, — гордо заявил он, — я вам не кто-нибудь, а сенатор республики!

— А ведете себя так, словно вы ее диктатор, — съязвила эта строгая сеньора. — Уверяю вас, что ваша грубость ни до чего хорошего не доведет, тем более, что ваша дочь находится под защитой другого сенатора, который ведет себя не в пример вежливее.

— Это кого же? — мгновенно заинтересовался Эстевес. — О ком, черт подери, вы говорите?

— О сенаторе Камило Касасе…

— Так вот какой негодяй манипулирует моей дочерью!

— Не манипулирует, а представляет ее интересы!

Эстевес презрительно прищурил глаза, однако сотрудница комиссариата не спасовала и ответила ему откровенно вызывающим взором. Так и не дождавшись, чтобы она опустила глаза, Эстевес заговорил первым.

— Да вы хоть знаете, что этот, так называемый сенатор на самом деле отъявленный мерзавец, субъект с подозрительным прошлым, который таким образом пытается помешать моим разоблачениям его преступной деятельности?! А вам известно, что две его секретарши погибли при весьма подозрительных обстоятельствах? Не пожелал бы я вам работать у этого "сенатора"!

— Все это дела не меняет, — сухо отозвалась служащая, — я не могу вам передать вашу дочь. Девочка не отказывается от своего заявления, пока не устранены те причины, которые привели ее сюда.

— Я вижу, что с вами бесполезно разговаривать, — успел вставить Эстевес, но служащая, не обратив внимания на его слова, спокойно продолжала.

— …А потому, если вы хотите увести свою дочь, то должны заполнить этот документ, в котором обязуетесь не обращаться с ней грубо и согласиться на наблюдение за ней со стороны комиссариата…

— Что, что, что? Ваш… — Эстевес проглотил одно прилагательное, — …комиссариат будет следить за моими отношениями с дочерью?

— В противном случае мы вынуждены будем назначить ей опекуна и она не вернется к вам до тех пор, пока не прояснится все дело.

Эстевес встал со стула.

— Принять ваши условия, значит признать то, чего не было. А я никогда не обращался грубо со своей дочерью! И никогда, ни при каких обстоятельствах, я не смогу причинить ей ни малейшего вреда.

Прямо из комиссариата Эстевес отправился на квартиру к своему злейшему врагу — Касасу, но их разговор вновь свелся к взаимному обмену угрозами и оскорблениями.

— Вы ведете себя как надменный индейский божок, — заявил Камило, — но скоро всей вашей наглости придет конец, поскольку вам придется расстаться с наворованным богатством, а кроме того, вы лишитесь любви и уважения вашей дочери, которая, кстати сказать, совсем и не ваша дочь.

— Я напьюсь твоей крови, ничтожество, — отозвался Эстевес, — поскольку ты поднял свою грязную руку на самое святое.

— Единственное, что я в вас уважаю, так это вашу старость. Только поэтому я не выкидываю вас пинками, а говорю: пошел вон!

— Когда ты будешь лизать мне руки и умолять о прощении, то вспомни этот день, потому что прощения не будет.

И оба врага расстались, отправившись готовиться к решительной схватке. Эстевес решил заехать к Могольону, а Касас — к Перле. Однако, прежде чем направиться к бывшему детективу, Эстевес заехал домой и тут Дельфина, выслушав рассказ о его разговорах с Алехандрой и Касасом, неожиданно предложила решение.

— Откажись от своей мысли отправить Алехандру за границу, и, таким образом, ты сразу лишишь своих противников всех козырей.

— Да? И после этого буду жить в постоянной тревоге, что моя дочь в любой момент может встретиться с этим ничтожным музыкантишкой? — хмуро поинтересовался Эстевес.

— Она сама откажется с ним встречаться, как только узнает кто его отец, — спокойно возразила Дельфина.

— А кто может быть отцом этого кретина, как не какой-нибудь подзаборный забулдыга?

— Ошибаешься, Самуэль. — Дельфина сделала хладнокровную паузу, чтобы возбудить любопытство мужа. — Он сын Луиса Альфонсо Медина, то есть того самого человека, которого убила Мария Алехандра.

У Эстевеса мгновенно заблестели глаза.

— Ты уверена в том, что говоришь?

— Абсолютно уверена, поскольку уже наводила справки. А потому тебе стоит только сказать дочери, что Мария Алехандра провела в тюрьме пятнадцать лет за убийство отца ее ненаглядного Фернандо, и, можешь мне поверить, Алехандра, как девушка умная, сама сделает необходимые выводы.

— Почему же ты мне не сказала об этом раньше? — поинтересовался Эстевес, берясь за телефонную трубку и набирая номер.

— Потому что ты никогда не спрашиваешь моего совета, прежде чем что-либо предпринять, — ответила Дельфина, присаживаясь в кресло. — А кому ты звонишь?

— Монкаде. Я хочу, чтобы Алехандра узнала обо всем именно от него, тогда у нее не будет повода обвинить меня в предвзятости.

Однако, Монкада, явившийся по вызову своего шефа, неожиданно отказался выполнить требование Эстевеса, заявив, что это дело слишком личное и деликатное, а потому он не может брать на себя ответственность и рассказывать Алехандре подобные вещи. Эстевес не терпел неповиновения и, мгновенно, обрушил на голову Монкады град упреков и оскорблений, самым мягким из которых было напоминание о том, что "я подобрал тебя на улице, где ты мыл машины, а теперь ты настолько обнаглел, что осмеливаешься мне возражать?". Тем не менее Монкада твердо стоял на своем и неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы за него не заступилась, присутствовавшая при разговоре Дельфина. — Монкада прав и с Алехандрой ты должен поговорить сам, — твердо сказала она мужу, после чего тот удалился, изрыгая ужасные проклятия, а Дельфина осталась наедине с Хоакином.

— Я не знаю, сколько еще смогу терпеть нынешнее положение, — горячо заговорил он, подступая к ней. — Я люблю тебя и хочу видеть рядом с собой. Я уже накупил столько вещей для нашего малыша, что просто не могу представить себе, что он родится в доме Эстевеса.

— И я разделяю твои чувства, Хоакин, — осторожно сказала Дельфина, пытаясь вырваться из его сильных объятий. — Но, пока между нами стоит Самуэль, у нашей любви нет будущего.

— Если дело только за этим, — просиял верный слуга своего шефа, — то скоро этого препятствия не станет. У меня на руках есть такие документы, которые навсегда выведут сенатора Эстевеса из игры. Ради своей любви к тебе, я готов буквально на все.

Дельфина не сумела увернуться и он пылко поцеловал ее в губы, и не выпускал до тех пор, пока она не стала задыхаться и мотать головой.

— Успокойся, Хоакин, я так ненавижу своего мужа, что буду считать минуты до того мгновения, когда ты с ним окончательно покончишь, — с трудом переводя дыхание произнесла супруга сенатора Эстевеса, а, когда обнадеженный такими словами, Монкада удалился, злобно подумала: "Ты слишком высоко заглядываешь, холуй. Да, я ненавижу мужа за его несусветную глупость и надменность, но ты для меня всего лишь инструмент… порой даже весьма приятный и удивительно нежный… но инструмент. Ах, Себастьян, если б ты только знал, на что я иду, чтобы освободить и тебя, и себя и вновь слиться с тобой в наших волшебных объятиях!"

А Эстевес явился к немало удивленному Могольону и с ходу предложил ему сотрудничество.

— Но чего вы добиваетесь, сенатор?

— Я думаю, того же, чего и вы — чтобы этот джинсовый клоун, этот позор республиканского конгресса получил максимально большой срок, какой только есть в нашем уголовном кодексе. Добившись этого, сеньор Могольон, вы, с моей помощью, решите все свои финансовые и профессиональные проблемы до конца своей жизни.

Эстевес не хотел этого, но нечаянно слетевшее с языка выражение заставило обоих собеседников повнимательнее приглядеться друг к другу. Ведь "конец жизни" может наступить в любую минуту и совсем необязательно в качестве результата естественных причин. А уж кому-кому, как не Могольону знать о способах избавления от ставших ненужными исполнителей! Догадавшись, о чем подумал его собеседник, Эстевес усмехнулся.

— Не волнуйтесь, сеньор Могольон, если вы избавите меня от Касаса, то ваша жизнь будет долгой и счастливой. Покажите же мне, наконец, что у вас на него имеется.

Могольон кивнул и достал довольно объемистую папку.

— Во-первых, у меня есть свидетельства, подтверждающие то обстоятельство, что Дженни Ортега провела ночь с сенатором Касасом, а на следующее утро после их любовных упражнений она была найдена задушенной в том же самом доме. Далее, на этих фотографиях вы можете видеть самого Касаса, входящего в собственную квартиру в сопровождении своей второй секретарши, ныне покойной сеньориты Анны Марии Харамильо. А вот здесь он уже с другой сеньоритой…

— Проклятье! Каков мерзавец! — буквально прорычал Эстевес, узнав Перлу.

— А вот это самое ценное мое доказательство. — И Могольон показал Эстевесу видеокассету. — Я уж не знаю, для каких целей все это записывалось, но на ней запечатлена сцена, когда сенатор Касас, находясь в весьма интимной обстановке, на квартире своей второй секретарши, набрасывается на Анну Марию и пытается ее задушить.

— Превосходно! — Эстевес не удержался и жадно схватил протянутую ему видеокассету. — А как она попала к вам в руки?

— Сенатор Касас пытался выбросить смятую видеопленку в мусорный бак, но мой помощник Даго извлек ее оттуда и сумел реставрировать. Желаю приятного просмотра.

— Спасибо. — Эстевес был так возбужден предстоящим разоблачением, что даже не уловил иронии. — И если все так, как вы говорите, я устрою публичный просмотр этой пленки на заседании сената!

— Что, братишка, сегодня решил заложить за воротник без своих друзей? — весело поинтересовался Рикардо, застав Фернандо в недорогом баре, находившемся неподалеку от консерватории — любимом местонахождении всех нерадивых студентов. Тот сидел за столиком один и перед ним уже красовались шесть пустых бутылок пива.

— Присаживайся, — сделал пьяный жест Фернандо, — бывают такие обстоятельства, когда не хочется разговаривать даже с друзьями.

— И остается только считать бутылки, — насмешливо отозвался Рикардо, отодвигая стул и садясь рядом. — Это сколько ты уже выпил?

— Не знаю, — отмахнулся Фернандо, — я никогда не был силен в математике. Понимаешь, Рикардо, я фактически, сам того не желая, испортил жизнь Алехандре и теперь не знаю, что мне делать. Если б не я, она бы вышла замуж за какого-нибудь аристократа и жила бы где-нибудь в Париже…

Рикардо слишком хорошо знал своего приятеля, а потому понял, что у того уже созрело какое-то решение.

— Ну, не крути, Фер, а говори, что задумал.

— Я женюсь на Тересе.

Рикардо вытаращил глаза и открыл рот.

— Зачем? Она же официантка…

— А какая разница между музыкантом и официанткой?.. Только в чаевых.

— Ну, не говори глупостей. Когда сходишь с ума по одной, зачем жениться на другой? Так ты только измучаешь и ее, и себя.

— Ишь, какой ты стал рассудительный, — усмехнулся Фернандо и, одним движением допив свой стакан, поднялся с места. — Тогда мне остается только один выход…

— Какой?

— Пойти и броситься с моста!

— Ну тогда хотя бы оплати счет и закажи мне пива, чтобы я мог помянуть лучшего друга!

Фернандо усмехнулся и так и сделал. Однако, оставив Рикардо в баре, сам он направился вовсе не к ближайшему мосту, а поехал в свой бар и вызвал Тересу на улицу.

"Все-таки, она очень красивая женщина, — подумал он, смотря на ее встревоженное лицо и сияющие глаза. — А что я ей могу предложить — лишь какую-то жалкую конуру, вместо квартиры, пару коробок сардин, вместо ужина, и старую кровать, скрипящую громче симфонического оркестра. Бедняжка, но ведь она так меня любит, что, наверняка, согласится. Однако, я порядочная свинья; мне нужно утешение, а ей — любовь.

— Ну, что случилось, Фернандо? Что с тобой? — не выдержав его испытующего взора, тревожно спросила Тереса, ежась от холодного ветра — она была одета лишь в открытое, легкое платье, в котором полагалось обслуживать клиентов.

— Ничего особенного, кроме того, что хочу предложить тебе выйти за меня замуж. Что ты теперь молчишь?

— Я не знаю, что сказать, — растерянно произнесла Тереса. — Брак — это очень серьезная вещь, а нас с тобой связывает лишь один случайный поцелуй.

— Справедливое замечание, — пробормотал Фернандо и, мгновенно наклонившись, поцеловал Тересу в трогательно-полуоткрытые губы. — Ну вот, теперь уже два поцелуя. Если мы и дальше двинемся вперед такими же темпами, то нас будет связывать очень и очень многое.

— А как же Алехандра?

— Ну, при чем здесь Алехандра? — досадливо поморщился он. — Она мне… как сестра, а вот ты меня притягиваешь именно как женщина.

— На сестру не смотрят с такой ревностью, с какой ты смотрел на нее во время той вечеринки, — напомнила Тереса. — И, вообще, ты сейчас пьян, и я не уверена, что ты вспомнишь о своем предложении, когда проспишься. Иди домой, и если ты не передумаешь до завтрашнего дня, я приду и скажу тебе свой ответ…

Однако, когда на следующий день, Тереса зашла к Фернандо, она застала его не менее, а то и более пьяным, чем вчера.

— С какой стати ты опять так надрался? — недовольно поинтересовалась она. — Если тебя мучает жажда после вчерашнего, то мог бы напиться воды.

— Вода, моя красавица, хороша только для уток, — назидательно заметил Фернандо, проводя ее в комнату и предлагая бокал. — Лучше выпей со мной и скажи, наконец, что ты там решила.

Тереса отважно выпила целый бокал какого-то дешевого красного вина и, немного помедлив, сказала, что согласна выйти за него замуж, но лучше будет "если мы какое-то время просто поживем вместе, чтобы получше узнать друг друга". Именно такой совет дала ей мудрая Мача, когда узнала о предложении Фернандо.

А тот, обрадованный этим решением, немедленно заключил ее в объятия, и, покрывая лицо и плечи горячими поцелуями, стал подводить поближе к своей знаменитой кровати, не уставая при этом клясться в самой горячей любви. В этот момент и раздался звонок в дверь.

— Алехандра? — изумился он. — Какого черта ты здесь делаешь?

Сразу после бурного разговора с Эстевесом, Камило поехал посоветоваться с Перлой, однако, по дороге решил сначала проведать Алехандру, которая должна была провести эту ночь в комиссариате. Купив ей красивую, шелковую пижаму и пакет разных сладостей, он постучал в комнату девушки.

— Просто не знаю, как вас и благодарить, — улыбнулась она, рассматривая его подарки.

— Очень просто, — улыбнулся в ответ Камило, — угости меня печеньем, а то я сегодня так и не успел поужинать.

Пока они оба уплетали печенье, Алехандра рассказала ему о разговоре с отцом.

— …Так что он вышел отсюда злой, как черт, — добавила она в конце своего рассказа.

— Это и неудивительно, — заметил Камило. — Твой отец терпеть не может того, чтобы кто-нибудь ставил ему условия. Но ничего, завтра Попечительский совет вынесет свое решение, и если сенатор Эстевес откажется подписать требуемые обязательства, твоим опекуном назначат Марию Алехандру. Надеюсь, ты не будешь возражать против этого?

— Нет, — покачала головой девочка, — наоборот, я буду рада.

— И я тоже, — вдруг раздался голос Марии Алехандры, которая неожиданно появилась в дверях, и теперь, с трудом сдерживалась, чтобы не броситься на шею своей дочери.

Она приехала навестить Алехандру, но время было уже позднее, и не успели они обменяться несколькими словами, как появилась служащая комиссариата и попросила обоих взрослых удалиться. Камило проводил Марию Алехандру вниз и уже хотел было предложить довезти до дома, как вдруг появился Себастьян и, сухо кивнув Камило, взял под руку недоумевающую жену и повел к своей машине.

— Как ты там оказался, Себастьян? — удивленно спросила Мария Алехандра, когда они уже ехали по дороге к дому.

— А как там оказалась ты, да еще в обществе Касаса? — ответил он вопросом на вопрос. — Ты не хотела, чтобы я тебя сопровождал в комиссариат и теперь мне стало ясно почему.

— Не говори глупости! — взорвалась Мария Алехандра. — Камило оказался там чисто случайно и он совсем не знал о моем приезде. Тем более, он помогает решить проблемы Алехандры, и я не могу не быть ему за это благодарной.

— Ну и насколько далеко может простираться твоя благодарность?

— Себастьян!!

— Я люблю тебя и при одной мысли о том, что какой-то другой мужчина может целовать твои прекрасные губы и ласкать твое изумительное тело, приводит меня в неистовство и я не могу совладать с собой.

— Но ты же знаешь, что этого никогда не будет, так зачем себя понапрасну изводить?

— После того, что я увидел, я вовсе не считаю свою ревность напрасной.

Мария Алехандра, сидя на переднем сиденье, повернулась к мужу, сосредоточенно смотревшему на дорогу, и сверкнула на него глазами.

— Знаешь, Себастьян, если от взаимного доверия мы перешли ко взаимному недоверию, то ведь и у меня к тебе есть один вопрос, который тебе будет не слишком-то приятно услышать. Это от тебя моя сестра ждет ребенка?

Алехандра уже примерила подаренную ей пижаму и собиралась ложиться спать, когда ей вдруг позвонила Пача и поспешила поделиться новостью, которую она только что узнала от Рикардо. Оказывается, Фернандо собирается жениться на той самой официантке, которую он приводил с собой на вечер в консерваторию. После такого известия, о сне не могло быть и речи. Алехандра оделась и осторожно выскользнула из здания, обманув бдительность служащей комиссариата. Однако, оказавшись на пустынной улице и вспомнив о том, что у нее нет денег даже на такси, она пришла в замешательство. Пройдя немного вперед, она заметила какую-то странную женщину — высокую, длинноногую, одетую в короткое, открытое платье и вызывающе-ярко накрашенную. Она, казалось, кого-то ждала, нетерпеливо прохаживаясь по тротуару взад и вперед. Алехандра никогда не видела переодетых гомосексуалистов, и, тем не менее почувствовала во всем облике и манере поведения этой странной женщины что-то неестественное. Впрочем, выбирать не приходилось, а потому она робко приблизилась к ней и остановилась неподалеку.

— Простите, сеньора, но мне просто необходима ваша помощь.

— Да? — низким баритоном переспросила "сеньора", выпуская ей в лицо струю сигаретного дыма и окидывая ее изучающим взором. — И в чем же она будет выражаться, милочка?

— Вам это покажется странным… но мне нужны деньги…

— Чего ж тут странного, хотела бы я увидеть того, кому они не нужны! С твоей внешностью, детка, постой немного на улице и через пару минут клиент будет тут как тут.

— Вы не поняли, — торопливо заговорила Алехандра и сама не слишком-то поняв эти странные речи, — я ушла из дома и теперь мне необходимо срочно вернуться… Одолжите мне денег на такси и я завтра же вам их верну.

— Ох, — только и вздохнула "сеньора", красноречиво покрутив пальцем у виска, — такая молодая и уже сумасшедшая. Иди с Богом, красотка, и не распугивай моих клиентов.

— Ну, пожалуйста, поверьте мне, — продолжала молить Алехандра, — я — дочь сенатора Эстевеса.

— А я — дочь папы римского, ну и что?

У отчаявшийся Алехандры остался только один выход — она остановила такси и дала адрес Фернандо. Когда машина подкатила к дому, Алехандра поспешно выскочила наружу и скрылась в подъезде, прежде чем растерявшийся таксист успел послать ей вслед длинное и нецензурное ругательство. Однако, Фернандо, дав ей денег, немедленно отправил ее домой и Алехандра, проливая горячие слезы ревности, вынуждена была уехать, оставив его наедине с Тересой.

— Ну и в чем проблема? — хладнокровно поинтересовалась Перла, открывая дверь Камило и пропуская его в свои апартаменты. — Ведь ты же пришел, не потому, что захотел моей любви, не так ли?

— Подожди, Перла, постарайся быть серьезной и выслушать меня повнимательней, — озабоченно произнес Камило. — Самуэль Эстевес собрал на меня какие-то компрометирующие документы, и я, кажется, догадываюсь какие… Короче, если у меня не будет на руках чего-то такого, что может скомпрометировать его самого, то я погиб.

— Не волнуйся, дорогой, — промурлыкала Перла, обнимая его за шею, — у меня есть именно то, что тебе нужно; поэтому, пока я с тобой, тебе ничего не угрожает.

Она подошла к шкафу и, отперев его маленьким ключом, достала небольшой, черный чемоданчик.

— Вот здесь достаточно документов для того, чтобы нанести Самуэлю такой удар, от которого он уже не оправится. Мы вместе прикончим эту скотину! Э, нет, — лукаво усмехнулась она, видя, как жадно он потянулся за этим чемоданчиком, — прежде чем я передам эти документы в твои руки, ты должен вернуть мне один маленький должок. Ну-ка, посмотри сюда и посмей только сказать, что тебе это не нравится!

Одним быстрым движением она скинула с себя пеньюар и осталась стоять перед Касасом в одном бюстгальтере, красных чулках и туфлях на высоком каблуке…

"А она восхитительная любовница, — спустя два часа подумал про себя Касас, лежа рядом с Перлой на ее роскошной постели, — напрасно я так долго уворачивался от ее объятий. Странно только одно — почему именно с ней я не впал в то состояние, которым так испугал Анну Марию?"

ГЛАВА 21

Мече вела себя в тюрьме, как тигр в клетке. Даже надзирательницы боялись связываться с этой могучей толстухой, которая уверяла, что является дамой из высшего света, и при этом могла обложить не хуже самой матерой уголовницы. Особенно портилось ее настроение в тюремной столовой.

— Здесь кормят только так, сеньора, — наставительно заметила одна охранница, увидев, какую кислую мину скорчила Мече над тарелкой с супом. — Кто хочет питаться иначе, не должен переступать закон.

— Милая, закон не переступают, а преступают, — наставительно заметила ей та, — но только я не делала ни того, ни другого. Я здесь по недоразумению, и это сразу же выяснится, как только появится человек, которого я жду.

— Ну, дорогая, вы тоже делаете ошибки в словах, — съязвила надзирательница. — Каждый заключенный утверждает, что он здесь по недоразумению, однако это недоразумение потом оборачивается солидным тюремным сроком!

"О Господи, только бы поскорей явился Себастьян," — взмолилась про себя Мече и, отодвинув в сторону суп, принялась жевать один хлеб.

Однако, сначала к ней явилась Мария Алехандра, при виде которой Мече просто зарычала.

— А, вот и ты, убийца, теперь ты решила покончить со мной? Ну нет, я так просто тебе не дамся!

— Что вы, Мече? — даже растерялась Мария Алехандра. — Как вы можете меня так называть?

— А как еще называть человека, который лишает жизни других людей? Ты убила Луиса Альфонсо, вышла замуж за его брата, а когда моя бедная подруга Дебора, упокой, Господи ее безгрешную душу, узнала тебя по фотографии, ты решила убить и ее, сняв с тормоза инвалидную коляску! Но первая попытка не удалась, и тогда ты подсунула мне ампулу с ядом и я, несчастная, своей рукой ввела его бедняжке Деборе! — на глазах у Мече появились слезы. — Ну ничего об этом скоро узнают все на свете, и тогда на моем месте вновь окажешься ты, ты, ты!

— О Боже, что вы говорите! — ужаснулась Мария Алехандра и ушла, поняв, что Мече не разубедить. Она рассказала о своем неудачном визите Эулалии и поделилась опасениями, что та горит желанием обо всем рассказать Себастьяну.

— Н-да, — задумчиво произнесла монахиня, — Мече неплохой человек, но очень напугана арестом. Но, ничего, в конце концов, и она убедится, что была неправа.

— В каком конце, о чем ты говоришь? — истерично-испуганно вскрикнула Мария Алехандра. — Что подойдет к концу — мой брак или моя жизнь? Эулалия, я почти уверена, что эту проклятую ампулу подсунула Кэти.

— Почему ты так считаешь? — мгновенно заинтересовалась монахиня, однако Мария Алехандра не стала распространяться на эту тему, а процедив сквозь зубы, что она еще будет бороться, встала и вышла из церкви, с явным намерением что-то совершить, запечатленным в ее решительном взоре. Эулалия не стала ее удерживать, и поспешила в тюрьму, чтобы принять свои меры. Сначала она решила поговорить с Мече, надеясь на свое красноречие, но та, едва увидев монахиню, сразу же перешла в атаку.

— Вас прислала Мария Алехандра?

— Нет, дочь моя, — ответила Эулалия, принимая самый набожный вид. — Это сделала моя совесть.

— Ну и черна же она у вас, сестра, — не удержалась Мече.

— Почему вы так говорите? Как может такая благородная женщина бросаться подобными обвинениями?

— Ну вот, — усмехнулась Мече, — меня уже определили в благородные. Какое интересное действие производит страх разоблачения! Но оно неминуемо, надень вы хоть десять святых нарядов. Я выведу на чистую воду и вас, и вашу сообщницу!

Эулалия поняла, что здесь ей делать нечего и, благословив разъяренную Мече, отправилась к начальнице тюрьмы. Здесь она, под самым надуманным предлогом, попросила перевести "эту несчастную женщину, по ошибке убившую свою лучшую подругу", в какое-нибудь другое место, чтобы не содержать ее вместе с другими заключенными, чья вина уже доказана. Начальница охотно исполнила ее просьбу, и Эулалия ушла в надежде, что максимально затруднила встречу Себастьяна и Мече.

А Себастьян в этот день решил повидаться с Дельфиной, чтобы попытаться досконально выяснить одно щекотливое обстоятельство. Он пригласил ее прогуляться в парк, расположенный неподалеку от памятника Симону Боливару и начал свой разговор с ней предельно осторожно, наговорил ей кучу комплиментов и даже, сделав самое трагическое лицо, поведал о своей безумной любви к ней и муках ревности от того, что ему приходилось делить ее с Эстевесом. Дельфина давно уже не слышала от него таких речей, а потому расцвела и преобразилась буквально на глазах. Решив, что вступление прошло удачно, Себастьян перешел к основной части.

— Я позвал тебя сюда для того, чтобы мы оба смогли падать нашей жизни нужное направление… А для этого нам надо твердо признать все имеющиеся факты, чтобы потом не пришлось прибегать к шантажу или помощи третьих лиц, которым, позднее, пришлось бы расплачиваться за наши общие ошибки.

Дельфина, ждавшая уже чуть ли не предложения руки и сердца, ничего не поняла из этой многозначительной фразы, а потому была весьма озадачена.

— Что ты хочешь этим сказать, Себастьян?

— Я хочу знать мой ли это ребенок.

— A-а, так вот, значит к чему сводилось дело, — протянула Дельфина, начиная свирепеть. — Вот, значит, к чему сводились все эти лживые речи! Ничтожество, да есть ли у тебя сердце в груди? Неужели ты думаешь, что я стала бы тебе лгать в таком святом деле?

— Но ты и не на такое шла из-за своей нелепой любви! — в сердцах сказал Себастьян, поняв, что он так ничего и не узнает.

И, действительно, Дельфина наговорила ему еще много обидных слов и ушла от него в сильном раздражении.

— Ну что она говорит? — поинтересовалась Мария Алехандра с нетерпением дожидавшаяся возвращения мужа. — Этот ребенок — твой?

— Она утверждает, что да, — хмуро ответил Себастьян, хотя Дельфина не столько утверждала, сколько намеренно его запутывала.

— А ты этому веришь?

— Не знаю, Мария Алехандра, не знаю. Дельфина — это вообще шкатулка с сюрпризом. Посмотрим, что будет дальше. — Себастьян прошелся по комнате, размышляя о том, стоит ли говорить ей сейчас ту ужасную новость, которую только сегодня сообщил ему Мартин — анализ крови, взятой у Алехандры, показал наличие огромного количества белых кровяных телец. Диагноз был страшен — лейкемия. В конце концов, он решил отложить этот трудный разговор на потом, тем более, что и сама Мария Алехандра уже заговорила о другом.

— Себастьян, — после долгих колебаний начала она, — я хотела с тобой поговорить еще об одном деликатном деле.

— Да, дорогая.

— Гертрудис призналась мне, что Кэти дважды проникала сюда тайком от других, чтобы увидеться наедине с твоей мамой. И при этом она умоляла ее держать это в страшной тайне.

— Кэти? — переспросил Себастьян. — Вот это да! Ты думаешь, она причастна к…

— Ты ее знаешь лучше меня. Но я не договорила. Сегодня я приходила к ней в гостиницу и пыталась заставить сознаться в краже драгоценностей…

— И в убийстве Деборы! — вскричала Кэти, врываясь в гостиную и пытаясь стряхнуть вцепившуюся в нее Гертрудис. — Да, Себастьян, твоя жена считает меня виновной в убийстве и ограблении, хотя не имеет при этом никаких доказательств. Да отпусти же ты меня, несчастная, — обратилась она к взволнованной Гертрудис, — все равно я уже здесь.

— Донья Кэти, вы не посмеете это отрицать глядя мне прямо в глаза, — заговорила Гертрудис, ища поддержки у Себастьяна и Марии Алехандры, — ведь я сама видела, как вы их украли в день похорон!

— Ты врешь, прислужница! — яростно сказала Кати. — Ты заодно с Марией Алехандрой. Вы обе присвоили драгоценности бедной Деборы и договорились свалить все на меня. Себастьян, ты можешь прямо отсюда отвести меня в полицию, но давай, для начала, все-таки, обыщем комнату Гертрудис. Я жизнью готова поклясться, что они там!

— А может, они у меня? — неожиданно спросила Мария Алехандра. — Почему ты так уверена, что они именно у Гертрудис, если считаешь нас сообщницами?

— Может и у тебя, — довольно неуверенно сказала Кати, — но, скорее всего, все-таки у Гертрудис.

— Но ведь это нелепо! — воскликнул, наконец, Себастьян. — Мы начали говорить о виновнике смерти мамы, а скатились на разговор о каких-то драгоценностях, пропади они пропадом!

— Успокойся, Себастьян, — Мария Алехандра нежно погладила мужа, — одно вполне может быть связано с другим. Я поднимусь в комнату Гертрудис, а ты побудь пока с Кэти.

Марии Алехандре не составило большого труда найти пропавшие драгоценности — они были спрятаны так небрежно, именно для того, чтобы их было легче найти. Показав их Гертрудис и успокоив взволнованную служанку, что она ее ни в чем не подозревает, Мария Алехандра вновь спустилась в гостиную и спокойно заявила, что драгоценностей там нет. Зато Кэти, казалось, чуть было не хватил удар при этом известии.

— Как — нет? — вскричала она. — Посмотри хорошенько!

— А, может быть, ты скажешь, где именно надо посмотреть? — насмешливо поинтересовалась Мария Алехандра.

Кэти сообразила, что выдает себя, и тут же умолкла. После этого, разговор был исчерпан и все четверо разошлись в разные стороны — Кэти вернулась к себе в гостиницу, обдумывать дальнейший ход событий; Себастьян поехал в тюрьму встречаться с Мечей (впрочем, эта поездка благодаря стараниям Эулалии оказалась напрасной), а Мария Алехандра отправилась на встречу с дочерью. Но первым же словом, которое она услышала от дочери, было слово "убийца".

Узнав о том, что Тереса решила уволиться, донья Альсира очень удивилась. Еще больше она удивилась, узнав о причине такого поступка. Девушка решила переехать жить к Фернандо, чтобы потом, "если все пойдет нормально", как объяснила она своей хозяйке, пожениться. Альсира слишком хорошо знала, чем кончается это мужское "потом", а потому сочла своим долгом просветить Тересу на этот счет. Впрочем, это было бесполезно — она любила и не хотела ничего знать, кроме своей любви.

Пока проходил этот разговор, Мача, со своей стороны, тоже решила дать некоторые напутствия Фернандо, тем более, что он бесцельно околачивался в баре, в ожидании появлении Тересы. В общем и целом напутствия Мачи сводились к тому, что "если ты заставишь ее страдать, то будешь иметь дело со мной". По многочисленным стычкам в баре, которые доводилось разнимать именно Маче, Фернандо знал о ее бойцовском характере, а потому отнесся к этому заявлению с должным почтением.

Тереса была девушка хозяйственная, а потому начала свой первый день у Фернандо с генеральной уборки. К тому времени, когда он вернулся из консерватории, квартиру было просто не узнать, а потому он только присвистнул.

— Ну что — нравится? — радостно спросила Тереса, ожидая похвалы.

— Да… — как-то неуверенно отвечал Фернандо, озираясь по сторонам. — Красиво. Только как я теперь сумею найти свои ноты?

— Но ведь ты же их как-то находил в том диком беспорядке, с которым я теперь покончила?

— Видишь ли, дорогая, — Фернандо полез на книжную полку. — Это был не просто беспорядок, а беспорядок, у которого была своя система, можно даже сказать, хорошо организованный беспорядок. Например, носки я всегда клал на Шопена, а Бетховен лежал у меня в холодильнике… где все это теперь, сам черт не знает…

Тереса была несколько обескуражена.

— Ты боишься, что теперь твоя жизнь изменится?

Фернандо бросил свои поиски и с улыбкой обнял ее.

— Я бы боялся, если б она не изменилась!..

Но именно во время поцелуя раздался телефонный звонок. Тереса вырвалась из объятий Фернандо и первой подняла трубку.

— Да, — раздосадованно сказала она и передала ее Фернандо. — Это — Алехандра. Когда же эта девчонка оставит тебя в покое?

Фернандо не слишком охотно взял трубку, заранее зная, к чему приведет этот разговор. И он не ошибся — Алехандра говорила, что теперь все знает о тех причинах, по которым им пришлось расстаться, и буквально упрашивала его о встрече. Все кончилось тем, что он с досадой бросил трубку и вновь обнял Тересу.

А Алехандра, действительно, узнала так много потрясающих вещей, что теперь просто не могла усидеть на месте. Ей казалось, что стоит объяснить Фернандо как много она знает, и как мало придает этому значения, и он тут же вернется к ней, бросив свою "проститутку", и все будет замечательно.

Все началось с того, что она примирилась с отцом и забрала назад свое заявление в комиссариат по делам семьи, в обмен на его обещание никуда ее не посылать. После всех трогательных взаимных извинений, Эстевес почувствовал, что вернул доверие дочери и перешел к самому главному. В тот момент они прогуливались вокруг небольшого пруда, любуясь на прекрасных белых лебедей и разговор опять зашел о Фернандо.

— Ты думаешь, я бы отказался его принять? — скорбно спросил Эстевес. — Не уступил бы в том, что имеет такое значение для моей любимой дочери?

— Тогда в чем дело, папа?

— В Марии Алехандре! Между тобой и Фернандо ничего быть не может, потому что во всем виновата она.

Алехандра наморщила лоб, пытаясь понять слова отца.

— Но при чем тут она?

— Помнишь, ты спрашивала, за что ее посадили в тюрьму?

— Да…

— За убийство человека, который был отцом Фернандо.

Увидев, какой ошеломляющий эффект произвели его слова, Эстевес, в глубине души, очень обрадовался и, чтобы скрыть эту компрометирующую радость, принялся очень многословно объяснять, почему он так долго скрывал эту истину и как глубоко он понимает и разделяет чувства дочери.

Приведя ее домой, он попросил Дельфину побыть с дочерью, и та тоже не преминула внести свою лепту в глубину душевного разочарования Алехандры, напомнив ей о том, что у ее тетки хватило "бесстыдства" выйти замуж за родного брата того человека, которого она убила. Настроенная подобным образом, Алехандра, на следующий день, с такой ненавистью и отвращением встретила приход своей тетки, что кроме "уйди", "ненавижу", "убийца", Мария Алехандра ничего от нее больше не услышала, а потому была вынуждена покинуть дом Эстевесов, изо всех сил кусая себе губы, чтобы не разрыдаться.

И вот теперь, когда все стало ясно, Фернандо не желает с ней встречаться и даже вешает трубку!

— Да пошли его к черту! — узнав об этом, посоветовала Пача, которая в отличие от Алехандры, была в прекрасном настроении, ибо ее отношениям с Рикардо никто и ничто не препятствовало, а потому они складывались как нельзя лучше.

Причем все началось с одного невинного разговора с Дельфиной.

— А что, тетушка, — спросила ее Пача делая круглые глаза, — это правда, что Алехандру не станут отправлять за границу или, все-таки, может так случиться, что неожиданно запихнут в самолет, так что она и опомниться не успеет?

— Не говори ерунды, Пачита, — недовольно поморщилась та. — Насмотрелась телевизора…

— Дело не в этом, тетушка, — не отставала Пача, — просто у всех девушек в этом возрасте уже есть женихи, а почему нам с Алехандрой этого нельзя?

— Речь идет только об Алехандре, поскольку на нее у отца особые планы, да Фернандо никакой и не жених. А тебе никто этого не запрещает. Только представь его нам, как требуют приличия.

— Да? Вот здорово! — И Пача бросилась целовать Дельфину, которая едва заметно уклонилась от ее объятий, подумав про себя при этом: "Кого это волнует, есть у тебя жених или нет, дуреха!"

Однако, Пача была девушкой умной, а потому прекрасно поняла сдержанность своей тетки, не преминув об этом рассказать Рикардо. После этого у них состоялось очередное объяснение, закончившееся радостными объятиями и поцелуями. Вот почему Пача, преуспев в любви, теперь достаточно хладнокровно относилась к переживаниям Алехандры.

А та, с трудом дождавшись следующего утра, отправилась прямо в консерваторию, чтобы перехватить Фернандо там. Он был не слишком-то рад ее видеть, но, поневоле поддаваясь ее обаянию и взволнованности, все же согласился выслушать то, ради чего она и пришла. Узнав все до конца, он был потрясен этим, не менее, чем сама Алехандра, когда Эстевес в первый раз сказал ей эту полуправду.

Эстевес явно пошел в решающую атаку, стремясь морально раздавить Касаса, и похоронить его под грудой обличительных документов. Получив от Могольона некую видеозапись — плод многодневной слежки за сенатором Касасом, Эстевес громогласно потребовал созыва верхней палаты Конгресса, чтобы представить ее сенаторам и потребовать "очищения рядов". До поры до времени Перла и Камило достаточно спокойно относились ко всей этой возне, зная, что у них в запасе есть такое мощное оружие, как украденные Перлой документы, по своей обличительной силе не уступавшие никому неведомой видеопленке. Однако, вскоре их спокойствию пришел конец — кто-то произвел обыск, полностью разгромив квартиру Перлы, и похитил чемоданчик с заветными документами. Сомневаться не приходилось — этим "кто-то", без сомнения был Монкада, действовавший по прямому указанию Эстевеса, стремившегося заранее выбить из рук своих противников самое грозное оружие.

Дальнейшие событие стали развиваться с калейдоскопической быстротой. На окружной дороге, автомобиль Перлы был остановлен двумя машинами, из которых мгновенно выскочили четыре человека, вооруженных пистолетами. Касаса посадили в одну машину, Перлу в другую и, завязав обоим глаза, куда-то повезли. Когда их ввели в какой-то дом и разрешили снять свои повязки, они, как и следовало ожидать, столкнулись с невозмутимо улыбающимся Монкадой.

— Я так и знал, что за всеми этими действиями стоит Эстевес, — с досадой сказал Камило, сожалея о том, что вовремя не обзавелся собственными телохранителями.

— А кто же еще? — яростно воскликнула Перла и обратилась к Монкаде: — Передай своему шефу…

— Тс-с-с. А ну-ка заткнись, Перла, — вдруг тихо, но так внушительно сказал он, что она сразу осеклась. — Ты в этом деле только помеха. На протяжении последних лет ты только и делала, что усложняла мне жизнь, и сейчас я совершенно не в настроении доставлять твои послания сенатору Эстевесу.

Он сделал легкий жест и два человека, с самыми невыразительными лицами, которые молча стояли за его спиной, тут же схватили Перлу и, не обращая внимания на ее вопли и проклятия, вытащили в соседнюю комнату.

— Отпустите ее! — потребовал Касас, грозно подступая к Монкаде.

— Поосторожнее, сенатор, — холодно предупредил тот, — я хотел вас спасти, но ведь могу и погубить. За Перлу можете не волноваться — ей не причинят никакого вреда. Она опасная женщина и ее нельзя недооценивать. Сама она никаких рамок не признает, а потому приходится ее удерживать в этих рамках силой. Садитесь и давайте побеседуем.

— Я могу выслушать вас и стоя.

— Конечно. Но, в таком случае вам будет неудобно читать те документы, которые я хочу предложить вашему вниманию.

Первой мыслью Камило была мысль о том, что сейчас его, в очередной раз, начнут шантажировать. Единственное, что вызывало сомнения — зачем было прилагать для этого столько усилий? Однако после первых же прочитанных строк, он недоуменно поднял глаза на Монкаду. Тот ждал этого вопросительного взгляда и понимающе улыбнулся.

— Но ведь этого вполне достаточно для возбуждения уголовного дела против вашего шефа!

— Совершенно верно, — удовлетворенно улыбнулся Монкада. — Для этого я и хотел вас ознакомить с подобными документами. А еще в моем распоряжении находятся пленки с записью переговоров сенатора Эстевеса с некоторыми зарубежными компаньонами. После их прослушивания даже у самого непредубежденною человека не останется никаких сомнений в том, что строительство этой злополучной плотины — прямое предательство интересов страны.

Касас был весьма удивлен.

— Честно говоря, я вас не совсем понимаю…

— Точнее, вы хотите сказать, что вам непонятны причины, заставляющие меня так поступать? В данном случае, в этом нет необходимости. Сенатор Эстевес добивается экстренного созыва верхней палаты конгресса, для того, чтобы ознакомить ваших коллег с видеопленкой, главными действующими лицами которой, являетесь вы и ваша секретарша Анна Мария.

— Но откуда она у него? Впрочем, я, кажется, догадываюсь…

— Вы правильно догадываетесь. Эту пленку предоставил ему бывший детектив Могольон, который следил за вами на протяжении последних недель… Если эта пленка станет достоянием гласности, все ваши планы по разоблачению сенатора Эстевеса просто рухнут.

— Но этого нельзя допустить!

— Совершенно с вами согласен. Именно поэтому я передам вам копии всех этих документов, а вы предъявите их сенатору Эстевесу и таким образом заставите его заткнуться. — Последние слова Монкада произнес так жестко и холодно, что Камило вновь с удивлением взглянул на него. Что, интересно, на уме у этого странного человека? Ради чего он предает своего шефа?

Все эти вопросы были так явно написаны на лице Камило, что Монкада усмехнулся.

— Дружище, когда перед вами раскрывают ворота рая, спешите проскользнуть внутрь, а не стойте снаружи, задавая ненужные вопросы! Какое вам дело до моих намерений, если я предоставляю вам возможность спастись самому и погубить вашего врага? Спешите действовать! Мои люди проводят вас к машине, только извините, но глаза вам придется завязать еще раз.

— А Перла?

— Она пока останется здесь, чтобы не натворить ненужных глупостей. Знаете, женские чувства непредсказуемы, а она все-таки долгое время была любовницей своего шефа. Желаю удачи, сенатор, и, берегите себя — вы, все-таки самый ценный из моих союзников! Мы должны покончить с сенатором Эстевесом как с политиком, чтобы он уже больше никогда не смог подняться.

Через полчаса Касас был на том самом месте, где все еще стоял автомобиль Перлы. Напарники Монкады мгновенно уехали, а Касас сел в машину и, глубоко задумавшись, завел мотор.

Идея проверить себя на способность иметь детей настолько овладела Эстевесом, что он не выдержал и позвонил своему старому приятелю Бакеро, который был его лечащим врачом уже много лет.

— У тебя же всегда было здоровье, как у племенного быка! — удивился тот. — С какой стати ты вздумал сомневаться?

— Видишь ли, — усмехнулся Эстевес, — мне не хватает голосов избирателей, вот я и решил увеличить население Колумбии.

— Ну и правильно. В таком случае, жду тебя сегодня в своей клинике, только учти — это обследование имеет несколько унизительный характер.

— Ничего, я человек кроткий, переживу. Только результаты своих анализов мне нужно будет узнать как можно скорее.

— Конечно, конечно, — в свою очередь, усмехнулся в телефонную трубку голос Бакеро, — могу даже пообещать, что ты узнаешь их первым, и лишь затем мы оповестим о них широкие круги общественности, после чего к тебе начнут записываться на прием исключительно женщины детородного возраста.

— Старый ты хрыч!

— Старый ты развратник!

Но перед тем, как отправиться в клинику, Эстевесу предстояло закончить еще одно небольшое дело — встретиться с Катариной Гримальди и передать ей дело Себастьяна Медины, которое Эстевес при помощи своих связей добыл в недрах медицинской коллегии. Именно на основании этого дела, в котором он обвинялся в алкоголизме, Себастьян Медина и был, в свое время, отстранен от медицинской практики.

— Благодарю вас, сенатор, — очаровательно улыбнулась Кэти. — Мой адвокат заверил меня, что с такими доказательствами, мы легко выиграем дело. Вот только не помешала бы мне ваша свояченица Мария Алехандра, которую я неоднократно встречала в обществе одного из ваших коллег, сенатора Касаса.

— С сегодняшнего дня, поверьте моему слову, они будут полностью нейтрализованы. Так что — желаю успеха!

— Благодарю.

"Какая очаровательная женщина!" — подумал Эстевес, глядя вслед удаляющейся Кэти.

"Какой обаятельный человек!" — подумала про себя Кэти, бережно прижимая к груди папку с документами.

После этого Эстевес покинул свой офис в конгрессе и спустился на улицу к своей машине. Настроение у него было прекрасным, а потому, увидев подходящего Касаса, он не смог удержаться от издевательского приветствия:

— А, дружище Касас! Надо же нам было встретиться именно в этот момент.

— А когда бы вы предпочли со мной встретиться, — усмехнулся Камило; от его внимания не укрылось хорошее расположение духа его противника. — На заседании сената при просмотре вашей знаменитой пленки?

— Совершенно верно. Именно там бы мне и хотелось вас увидеть. Знаете, есть много способов стать популярным… Так вот, благодаря мне вам будет несложно этого добиться.

— Я просто очарован такой перспективой, тем более, что разделю свою популярность с человеком безупречной репутации по имени Самуэль Эстевес.

Тот слегка насторожился и даже отошел от машины.

— А вы не могли бы сдавать картишки помедленнее? Что вы там собираетесь со мной разделить?

— Популярность, сенатор, популярность. Не только вы умеете доставать из рукава запасные тузы. И у меня для вас приготовлены чрезвычайно любопытные документы, копии которых находятся вот в этой папке. Если хотите, можем прямо сейчас подняться в ваш кабинет и прикинуть, у кого на руках больше козырей.

— Вы блефуете, Касас, но это вам не поможет, — не слишком уверенно произнес Эстевес, не отрывая глаз от объемистой голубой папки, которую он уже давно заметил.

— А вы нервничаете, Эстевес.

— Нисколько.

Но, Эстевес действительно, встревожился. Кто знает, какие документы могла скопировать Перла? В любом случае, не стоит рисковать, тем более что Касас ведет себя удивительно нагло. Они поднялись в кабинет Эстевеса и, оставшись наедине, вопросительно посмотрели в глаза друг другу. Камило достал кассету и передал ее Эстевесу. Тот брезгливо взял ее в руки, однако полез в ящик стола и достал оттуда портативный магнитофон.

— Что это?

— Ваши разговоры со своими сообщниками из Венесуэлы по поводу одной чудовищной сделки.

— Не считайте меня полным идиотом, — медленно проговорил Эстевес, держа палец на клавише магнитофона. — Против меня ничего быть не может.

— Тогда включите и убедитесь сами.

При первых же звуках своего голоса, Эстевес вздрогнул и откинулся, точнее даже, просто упал в свое кресло, изо всех сил вцепившись в подлокотники.

"Дружище Рамон, контракт на строительство плотины стоит миллионы и миллионы долларов, так что три процента — очень умеренная цена за мои услуги. Тем более, учитывая твои доходы…"

"Помилуй, Самуэль, ведь мы же уже обо всем договорились, а теперь еще эти три процента! Ведь это целое состояние!"

"Но не для нас с тобой, дружище. По зрелом размышлении, я даже прихожу к выводу, что это маловато. Надбавь еще, и я тебе ручаюсь — строительство плотины будет доверено твоей компании…"

Эстевес не выдержал и выключил магнитофон.

— В налоговой инспекции были бы крайне удивлены, узнав о таком источнике ваших доходов, — жестко сказал Касас и, не дожидаясь ответа от своего поверженного противника, вышел из кабинета.

Несмотря на свое сложное положение, Кэти продолжала вести отчаянную борьбу и в какой-то момент даже начала одерживать победу. Первым подарком судьбы для нее оказался визит Гертрудис, которая была женщиной весьма недалекой и простодушной, а потому пришла к Кэти в гостиницу, чтобы задать ей самый идиотский вопрос: зачем она подложила драгоценности в ее комнату? И Кэти использовала подвернувшийся ей шанс на все сто процентов, полностью деморализовав и запугав несчастную служанку.

— Ага, — радостно сказала она, — значит, Мария Алехандра все-таки нашла эти драгоценности в твоей комнате, хотя и ничего об этом не сказала?! Прекрасный поступок, однако, когда ей придется давать показания в суде под присягой, она вынуждена будет сказать правду. И что же получится? Драгоценности убитой хозяйки находят в комнате ее служанки! Мотив убийства налицо, и у суда не будет никаких сомнений в этом. Короче, милочка, или ты будешь делать то, что я тебе скажу, или угодишь в тюрьму до конца своих дней.

— А… а что я должна делать? — испуганно пролепетала совсем сбитая с толку Гертрудис.

— Заявить Себастьяну, что оболгала меня по просьбе Марии Алехандры. Я знаю, ты скажешь, что это ужасная ложь, но поверь мне — порой именно ложь может избавить нас от ужасных неприятностей.

И Гертрудис поверила, более того, когда Себастьян, весь во власти своих застарелых подозрений, стал осматривать сумочку жены и, к своему немалому удивлению, обнаружил там драгоценности покойной матери, призналась ему, что оговорила Кэти по распоряжению Марии Алехандры. Себастьян уже и так сходил с ума от ревности, а тут еще эта история с драгоценностями и таинственными исчезновениями Марии Алехандры, когда она приходит домой и не может толком объяснить, где была… Короче, он сам позвонил Кэти и попросил ее приехать поговорить, но только не к нему домой, а в клинику.

Кэти, разумеется, не заставила себя долго упрашивать. На прямой вопрос Себастьяна о драгоценностях — тот самый вопрос, который она ждала услышать и к ответу на который тщательно подготовилась, — Кэти мгновенно ответила, что Мария Алехандра стремится ее оклеветать как самого опасного свидетеля. Свидетеля чего? Ну, например, того, что у нее есть любовник, некий сенатор по имени Камило Касас. Да, да, Кэти готова подтвердить это на распятии, что сама видела, как они обнимались и целовались в машине. И, хотя Себастьян, закричав, что она лжет, буквально выгнал ее из своего кабинета, Кэти удалилась глубоко убежденной в том, что посеянные ею зерна упали на благодатную почву.

Самое интересное заключалось в том, что на этот раз она сказала почти правду. Мария Алехандра действительно поцеловала Камило, сидя у него в машине, однако этому поцелую предшествовал целый рад, объясняющих его, обстоятельств. Дело в том, что после трагического разговора с дочерью, которая не желала слушать никаких оправданий, разъяренная таким гнусным предательством со стороны Эстевес и Дельфины, Мария Алехандра отправилась прямо к ним, однако Бенита, извиняясь и опуская глаза, так и не открыла ей дверь, заявив, что хозяев нет дома. Ну, конечно, эти подлые трусы теперь вздумали скрываться от нее, — в бешенстве подумала Мария Алехандра и поехала к Камило, требовать от него немедленных мер по уничтожению Эстевеса. И вот здесь-то Камило и сообщил ей первую за этот день, приятную новость — согласно решению суда, часть земель ее отца изымается у Эстевеса и передается ей, Марии Алехандре в безраздельную собственность. Более того, Камило уверил, что у него имеются настолько серьезные документы, что падение Эстевеса начнется со дня на день. Вот за эту новость Мария Алехандра и поцеловала его в щеку, что не укрылось от рысьих глаз наблюдавшей за ней Кэти. Она не слышала о том, как они договорились встретиться вечером, когда у Камило будут новые данные о ходе борьбы против их общего врага, однако это уже было и не так важно. Себастьян просто кипел от злости и подозрений и они только усилились, когда в его кабинет зашла жена и попросила разрешения отлучиться на этот вечер. Все складывалось один к одному и он, сделав над собой усилие, заявил, что не возражает, тем более, что его дежурство будет продолжаться до глубокой ночи.

После ухода жены, он немедленно отправился искать себе замену, но на этот раз ему пришлось обратиться к другому врачу, поскольку у верного Мартина в этот день был выходной. Себастьян, правда, пытался дозвониться ему домой, но там никто не подходил к телефону.

А все объяснялось очень просто — у Мартина было свидание с Мачей. Поскольку он часто встречался с Камило в ресторане "Рокси", славившимся своей изысканной кухней, постольку и на этот раз решил привести Мачу именно туда. И все было бы замечательно — уютная обстановка, мерцающий красноватыми огнями камин, свечи на столах, тонкие вина, если бы… Если бы Мартин не увидел своего друга, сидящего в одиночестве за столиком на двоих и не решил подойти поздороваться. На этот раз Камило был не слишком-то рад встретить Мартина, однако, не стал лукавить и честно признал, что ждет Марию Алехандру.

— Но совсем не для того, о чем ты подумал, — добавил он, заметив, как вытянулось лицо друга. — Если хочешь, можешь пересесть со своей дамой за мой столик, пока не придет Мария Алехандра.

— Нет, спасибо, — отозвался Мартин, — этот ресторан мне что-то разонравился. И, вообще, я не люблю быть свидетелем тайных встреч.

Он вернулся к Маче и, ничего ей не объясняя, повел ее к выходу, где они немедленно столкнулись со входившей Марией Алехандрой. Все трое были порядком смущены, и даже Мача, заметно смягчившаяся в обществе Мартина, поздоровалась с Марией Алехандрой как со старей знакомой, уже не чувствуя к ней прежней злобы. Впрочем, после нескольких самых общих фраз они расстались — Мартин и Мача поехали искать другой ресторан, а Мария Алехандра направилась к Камило.

Он обрадовал ее чеком на очень приличную сумму, полученным сегодня от адвоката Эстевеса. Документы на земли должны были быть оформлены через несколько дней, однако Марию Алехандру все это не слишком радовало. Отношения с дочерью не давали ей покоя, а потому, если бы вошедший в ресторан Себастьян не был так взволнован предполагаемой изменой жены и внимательно присмотрелся к ее грустному лицу, то понял бы, что эта встреча совсем не напоминает любовное свидание.

— Не грусти, — попытался утешить ее Камило. — Неужели ты не веришь, что я способен на все, чтобы помочь тебе добиться желаемого?

— Что касается меня, то я в этом не сомневаюсь! — заметил Себастьян, незаметно подходя к их столику. — И в отношении тебя, Мария Алехандра, тоже теперь верю, что ты способна на все!

— Себастьян!!!

— Послушайте, Медина, нам надо поговорить!

— А зачем? Разговаривайте лучше с моей женой, поскольку ее общество вам доставит гораздо больше удовольствия. Сейчас вам принесут шампанского, которое я заказал, так что можете еще и выпить за мое здоровье.

Себастьян галантно поклонился и направился к выходу. — Я догоню его и постараюсь вернуть, — сказал Камило, приподнимаясь из-за стола.

— Не надо, — устало вздохнула Мария Алехандра. — Теперь он уже все равно ничему не поверит.

ГЛАВА 22

Это был мужчина самого невыразительного облика, но зато со алыми и цепкими глазами, похожими на глаза сторожевой собаки. Впрочем, и вел он себя почти так же — недовольно ворчал, как только Перла делала какое-то резкое движение, а на все ее льстивые речи отвечал лишь угрюмым молчанием.

— Успокойтесь, успокойтесь, я вам ничего не сделаю, — приговаривала Перла, потягиваясь так, что у нее расстегнулись сразу две пуговицы на блузе, — просто я соскучилась, и мне хочется с вами поболтать, как и любой нормальной женщине.

— Оставайтесь, где вы есть, сеньорита, — хмуро отозвался мужчина, следя за тем, чтобы она не подходила к нему слишком близко. Впрочем, комната была небольшой, а потому, как только Перла начинала ходить вдоль стены, от нее до охранника сразу оказывалось расстояние не больше двух метров. Он, покачиваясь, сидел на стуле, скрестив руки на груди, и Перла готова была поклясться, что его куцый пиджак оттопыривается засунутым за пояс пистолетом.

— Вам уже кто-нибудь говорил, что вы очень привлекательный мужчина? — проворковала Перла, с откровенным отвращением рассматривая эту неказистую рожу, изрытую оспой. — Ах, как это романтично — всегда мечтала оказаться под замком с таким милашкой и при этом знать, что никуда от него не денешься… Одна эта мысль меня уже возбуждает. Да вы еще смотрите на меня таким раздевающим взглядом, от которого у меня, сами собой, начинают расстегиваться пуговицы… — Говоря это, она уже начала медленно снимать блузку, оставаясь в одном бюстгальтере. И вдруг — резкое движение, и блузка полетела на голову охраннику, а пока он обеими руками сдирал ее с лица, Перла одним прыжком подскочила к нему и попыталась выдернуть пистолет. Он успел перехватить ее руку и после короткой борьбы, морщась от боли, Перла была вынуждена отступить. Ее унижение дополнилось тем, что в этот момент в дверях появился Монкада в сопровождении еще одного охранника. Когда он заговорил, то обратился сначала именно к нему.

— Я не сомневался, что она выкинет нечто подобное, потому приставил к ней Хуанито, который женщин на дух не переносит. Ты видишь, эта шлюха пыталась его соблазнить?

— Негодяй, — прорычала Перла, накидывая на себя блузу и застегиваясь, — ты еще не знаешь, с кем связался. На кого ты теперь работаешь, скотина?

— Естественно, сам на себя, — не опускаясь до ответных оскорблений, спокойно отвечал Монкада.

— Значит, ты теперь против Самуэля? Неужели ты не понимаешь, что моих данных о тебе хватит на то, чтобы тебя повесили.

— Прекрасно понимаю, и именно поэтому ты выйдешь отсюда только тогда, когда мой план успешно осуществится, а твое время безвозвратно уйдет.

— Ну, это мы еще посмотрим.

— Посмотрим, только смотреть будешь не ты, а за тобой. — Монкада отвернулся и, кивнув Хуанито, вышел из комнаты, оставив вдвоем с Перлой нового охранника. Этот выглядел намного более симпатичным, хотя и отличался какой-то неприятной, болезненной худобой. У него была такая циничная, откровенно хамская манера говорить и вести себя, что Перла не стала повторять своих опытов с обольщением, решив прибегнуть к иному методу.

— Я хочу есть! — вдруг заявила Перла спустя двадцать минут, после ухода Монкады.

— Грызи ногти, — тут же посоветовал этот тип.

— Какого черта, ведь Монкада же не приказывал уморить меня голодом. Как только операция закончится, меня сразу же отпустят, так что давай, неси все, что есть в этом проклятом доме.

То ли потому, что она произнесла это самым решительным тоном, то ли сам охранник хотел есть, но приказание Перлы подействовало. Он встал и, что-то пробурчав, вышел в соседнюю комнату. Перла прыгнула было к двери, но сразу же услышала звук запираемого замка. На окнах были решетки, а потому ей оставалось только дожидаться возвращения своего сторожа. Он принес с собой большой, целлофановый пакет, завязанный тонкой бечевкой, поставил его на стол и стал открывать. При одном взгляде на бечевку у Перлы хищно сверкнули глаза, а потому она сразу же опустила свои длинные ресницы, чтобы скрыть возникший замысел. Охранник не спеша развязал пакет, в котором оказалось четыре больших гамбургера, две бутылки "пепси-колы" и связка бананов.

Перла тут же набросилась на гамбургеры, жадно запивая их "пепси-колой" и весело поглядывая на охранника. Он тоже принялся за еду, и даже подсел к столу вместе с ней. Судя по тому, как жадно он впился зубами в бутерброд, можно было решить, что чувство голода не оставляло его с самого рождения. Перла поняла, что этот момент упускать нельзя, и, сделав вид, что поперхнулась, закашлялась и поднялась из-за стола. Охранник остался сидеть, увлекшись своим бутербродом, и тогда она, незаметно зайдя сзади, неслышно нагнулась подняла с пола бечевку и, одним стремительным движением, захлестнула ее на худой шее, выпучившего глаза охранника. Непрожеванные куски гамбургера полезли у него изо рта, он попытался было встать и стряхнуть с себя Перлу, но она, вцепившись в него, как рысь, с такой силой тянула на себя концы веревки, что через мгновение охранник как бы сломался пополам и упал на пол. Дождавшись, пока он перестал хрипеть, Перла подобрала выпавшие из его кармана ключи и метнулась из комнаты.

— Неужели это Перла передала ту пленку Касасу? — выходил из себя Эстевес, бешено расхаживая по кабинету и обращаясь к Монкаде. — Но я даже понятия не имел, что она вообще знает о существовании этих соглашений! Черт, ну и женщина!

— При всем моем уважении к вам, сенатор, — заговорил Монкада, дождавшись, пока Эстевес остановится, — я всегда был сторонником четкого разграничения личного и общественного.

— Да, я понимаю, на что ты намекаешь, — задумчиво пробормотал Эстевес, — но, черт подери, в каком дурацком положении я теперь нахожусь! Я не могу продемонстрировать эту видеозапись на заседании сената, которое сам же и созвал. Найди мне Перлу, Хоакин! Делай, что хочешь, но найди мне ее!

И в этот самый момент раздался телефонный звонок. Эстевес жадно схватил трубку и вдруг услышал голос своей секретарши.

— Перла?

К счастью для Монкады, Эстевес в этот момент не смотрел на него, а потому и не видел какая судорожная гримаса удивления, злобы и ненависти пробежала по лицу его помощника.

— Черт подери, где тебя носит?

— По телефону ответить не могу, нам надо срочно увидеться, — отвечала Перла, звоня из кабинета Альсиры, к которой она явилась сразу после своего бегства.

— Еще бы, — с некоторым облегчением сказал Эстевес, — ведь тебе надо многое мне объяснить.

— Я объясню, как только мы встретимся с глазу на глаз.

— Где?

— На пересечении четвертой авениды и двенадцатой улицы, на углу.

— Во сколько?

— В десять. Только о нашем свидании никто не должен знать, особенно Монкада.

— Будь спокойна.

— Ну, я жду.

Эстевес положил трубку и, утирая вспотевший лоб носовым платком, обратился к напряженно молчавшему Монкаде.

— То ли она сошла с ума, то ли я ничего не понимаю, Хоакин. Эта женщина хочет со мной встретиться.

— Лучше, если это сделаю я, сенатор, — мгновенно отреагировал Монкада. — Это может быть ловушкой Касаса и тогда вы окончательно погибли. Позвольте мне сначала выяснить ее намерения, а потом вы сами решите, что делать.

Эстевес заколебался, в то время как Монкада с тревогой следил за выражением его лица. Наконец, сенатор опустился в кресло.

— Делай, как считаешь нужным, Хоакин, и немедленно, слышишь, немедленно, звони мне.

Заметив хорошо ей знакомую машину Эстевеса, остановившуюся на углу, Перла, которая прогуливалась неподалеку, решительно направилась к ней. И только взявшись за ручку дверцы, она увидела, как в глубине салона, блеснула зловещая улыбка Монкады.

Покинув ресторан, Себастьян сразу же отправился в гостиницу, где остановилась Кэти, которая никак не ожидала такого сюрприза. Муж пришел к ней выпить и пожаловаться на жизнь, да еще извинился за свои подозрения по поводу кражи драгоценностей! Нет, то ли тут что-то произошло, то ли ее актерскому таланту нет равных! Теперь осталось только завлечь его в постель, и он снова будет у нее в руках.

Однако Себастьян не слишком-то хотел разговаривать, а пил виски прямо из бутылки большими и жадными глотками.

— Не торопись, Себастьян, — попросила его Кэти, после того как он сделал такой большой глоток, что даже поперхнулся и закашлялся.

— Нет, Кати, — упрямо помотал головой он, — сегодня мне надо еще и еще.

— Ах, бедняжка! Ты никогда не понимал того, как мы, женщины, умеем быть неблагодарными. Ты все пытаешься добраться до счастья, словно это такое место, куда тебя может доставить такси, за рулем которого находится женщина. Нет, Себастьян, счастье — это кредитная карточка с безразмерным счетом, которую всюду носишь с собой и всегда можешь предъявить к оплате.

— Ну, то, что я неправильно понимал счастье, это не такая большая ошибка, как вера в существование верности и откровенности, — заплетающимся языком с трудом проговорил Себастьян.

— Ты хочешь меня заставить всю ночь выслушивать твои стенания по поводу Марии Алехандры? — ехидно поинтересовалась Кэти.

— Нет, — и Себастьян с трудом поднялся на ноги, — я пойду.

— Но я вовсе не хочу, чтобы ты уходил, — поспешно сказала Кэти, подходя к бывшему мужу и кладя руки ему на плечи. — Я просто хочу, чтобы ты замолчал и занялся со мной любовью.

— А ты уверена, что я сегодня на это способен?

— Уверена, — качнула головой Кэти, — тем более что тебе не придется особенно утруждаться — этой ночью я все буду делать сама…

Ей удалось раздеть Себастьяна почти донага и, отвлекая своими страстными поцелуями, уложить на постель. Стремительно скинув платье, она легла, точнее, даже села на него верхом, и тут вдруг Себастьян решительно освободился из-под ее обнаженного тела и сел на постели:

— Не надо! Я не хочу и не могу…

— Ну же, Себастьян! — Кэти попыталась дразнящими движениями своих проворных маленьких рук, напоминавших своей подвижностью ящериц, пробудить его страсть, но он решительно оттолкнул ее, встал с постели и начал одеваться.

— Я приходил не за этим… спасибо за выпивку.

Кэти посмотрела на него безумным от ярости взором:

— Пойдешь искать ее? Зачем? Неужели тебе доставит удовольствие найти ее в объятиях Камило Касаса?

— Не смей так говорить! — неожиданно трезвым голосом сказал Себастьян, и Кэти сразу осеклась.

— Ну и черт с тобой! Какой же ты нудный! Когда будешь уходить, не забудь выключить свет. — И она отвернулась от него, уткнувшись лицом в подушку.

А Мария Алехандра, вернувшись домой раньше Себастьяна, спокойно собрала свои вещи, понимая, что все уже кончено и в этот дом ей больше не вернуться, а после этого зашла проститься к Даниэлю и пожелать ему спокойной ночи.

— Какая ты сегодня красивая! — радостно сказал мальчик. — А мне можно будет, когда я вырасту, жениться на тебе?

— Ох, Даниэль, ну что ты такое говоришь, — смутилась Мария Алехандра.

— A-а, покраснела, покраснела… Ну, я пошутил, ты же теперь жена папы.

Услышав какой-то шум внизу, она поняла, что вернулся Себастьян, и опасаясь, чтобы он не поднялся наверх и не устроил скандал прямо в присутствии Даниэля, поспешно поцеловала своего любимца, и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— А что ты здесь делаешь? — пьяно возмутился Себастьян. — Разве я тебе не говорил, что теперь это не твой дом?

— Ты сегодня пил, Себастьян? — вместо ответа с горечью спросила Мария Алехандра.

— Какое тебе дело? — возмутился он. — Убирайся вон из моего дома!

— Конечно, я уйду, но никогда тебе этого не прощу!

— Что? — вскипел он, целый день размышлявший о том, насколько порочна его жена, и как она перед ним виновата. Оказывается, что на самом деле виноват именно он!

— Нет, если кто и будет нуждаться в прощении, то это ты! — И с этими словами он залепил ей такую пощечину, что Мария Алехандра охнула и схватилась за лицо.

— А ты гораздо хуже, чем я о тебе думала! Я меньше всего могла ждать, что ты посмеешь меня ударить.

— А я меньше всего мог ждать, что ты поторопишься мне изменить с первым же подвернувшимся негодяем! Я сам видел, как нежно он тебя утешал в ресторане. Так вести себя может только любовник!

— Ты пьян и не мог ничего видеть! Я больше не желаю тебя знать! Сейчас я ухожу, а завтра я пришлю за своими вещами.

Однако, Себастьян уже так разошелся, что никак не мог остановиться.

— И кого же ты пришлешь, интересно? Великолепного сенатора Касаса? Ответь откровенно хоть на один мой вопрос: ты с ним спала?

Мария Алехандра с отвращением покачала головой и стиснула виски руками.

— Какое же ты ничтожество, Себастьян, какое же ты ничтожество!

Она сорвала с пальца обручальное кольцо и бросила ему под ноги.

— Можешь забрать его, теперь оно мне ни к чему. Я ненавижу тебя, ненавижу!

На следующее утро Себастьян проснулся с жестокой головной болью и в таком ужасном настроении, что захотел немедленно вновь погрузиться в сон, или в любой другой вид забытья, чтоб только не думать о вчерашних событиях. Все это было так нестерпимо и чудовищно! Что же он наделал… но ведь как вела себя она! Ее слова "ненавижу тебя, ненавижу", такой мучительной болью отдавались в его мозгу, что он застонал и стал качаться взад и вперед, думая о том, что теперь его жизнь безнадежно кончена. Ему было так плохо, что он даже не сразу поднял мутные глаза на Ансельмо, который пришел доложить, что в дом прибыла сеньора Кэти со своим адвокатом.

— Какого черта ей сейчас нужно? — зарычал он, однако встал с постели — он вчера заснул не раздеваясь — и спустился вниз.

— Ты, кажется, окончательно утратил хорошие манеры, — холодно заметила Кэти, с чувством глубокого злорадства рассматривая помятую одежду Себастьяна и его всклокоченную прическу.

— Не надо являться так рано, — хмуро отозвался он. — Зачем ты пришла и что за типа с собой притащила?

— Это сеньор Муньос, мой адвокат. Ты можешь вести себя хоть немного повежливее?

Сеньор Муньос, маленький подвижный человек со смуглым и хитроватым лицом, казалось, совсем не обиделся на Себастьяна, потому что энергично протянул ему руку и сказал:

— Рад познакомиться.

— Доктор Муньос принес решение суда, занимающегося рассмотрением дел с участием несовершеннолетних, — сказала Кэти. — Я забираю своего сына.

Себастьян мгновенно все понял и тут же решил предложить Кэти сделку — он выплачивает ей сумму, вдвое большую той, которая полагается по завещанию Даниэлю, но она оставляет мальчика в покое. Однако у Кэти были свои планы, и она отказалась, заявив, что это ее сын и ей небезразлична его будущая судьба. С тяжелым сердцем Себастьян пошел прощаться с мальчиком.

В еще более тяжелом настроении он поехал на работу, и первым же пациентом, который вошел в его кабинет, оказался Камило Касас, попросивший прооперировать его прямо сегодня.

Отец Фортунато не выдержал зрелища заплаканной Марии Алехандры, которая, как всегда в трудную минуту, приехала к сестре Эулалии жаловаться на Дельфину и Эстевеса, оговоривших ее перед дочерью. Он решил действовать, но действовать по-своему, а потому первым делом направился на квартиру Фернандо. Тот, в одиночестве лежал на диване — Тереса в этот момент ушла в магазин — и размышлял над тем, что рассказала ему Алехандра, во время их последней встречи. Каково же было его потрясение, когда оказалось, что он знает только половину правды — оказывается, Мария Алехандра, действительно убила его отца, но лишь после того, как он ее изнасиловал. Всю свою недолгую жизнь он воспитывался на светлой памяти об отце, и вдруг оказалось, что его отец был насильником и получил по заслугам!

Он бы и сам себе не смог объяснить, зачем все это делает, но оставаться и дальше в своей комнате, наедине с этими мыслями было просто невыносимо. А тут еще скоро придет Тереса и начнет расспрашивать, почему у него такой мрачный вид. Фернандо оделся и вышел из дома. Его зачем-то потянуло в ту комнату отца, которую так тщательно оберегала донья Дебора, и он приехал в дом Медина, где после странного бегства Гертрудис находился один Ансельмо, впустивший его в дом. Немного побыв в этой комнате и внимательно пересмотрев все фотографии, словно ища ответы на мучившие его вопросы, Фернандо зачем-то поехал на кладбище. Именно там, на могиле отца, его и застала Мария Алехандра, которая тоже захотела с ним поговорить и, случайно позвонив Ансельмо, узнала, где он находится.

Казалось, что Фернандо совсем не удивился ее появлению, поскольку даже не поднялся с места.

— А, это вы, — вяло протянул он, — мне уже все известно.

— Нет, Фернандо, — решительно сказала Мария Алехандра, — я здесь именно потому, что тебе еще не все известно.

— Чего же я еще не знаю?

— Того, что Алехандра — это моя дочь и дочь твоего отца!

Фернандо проворно вскочил на ноги, а Мария Алехандра продолжала:

— Теперь ты понимаешь, почему я препятствовала вашим встречам?

— Понимаю, — протянул он, — хотя я совсем не думал, что ты можешь быть ее матерью.

— Почему? — несколько ревниво поинтересовалась Мария Алехандра. — Разве мы с ней совсем не похожи?

— Дело не в этом. Просто перед поездкой сюда, я заходил в комнату отца в доме Медина и увидел там его фотографию с дарственной надписью… — он наморщил лоб, — что-то вроде "дорогой Дельфине с любовью".

— Ты ничего не путаешь? — потрясенно воскликнула Мария Алехандра.

— Да нет же, ничего, — пожал плечами Фернандо. — А что, это еще одна тайна?

— Не знаю, не знаю, может быть… — пробормотала Мария Алехандра, решив про себя обязательно добиться сегодня встречи с Дельфиной для уточнения той мысли, которая ей только что пришла в голову.

А Дельфина чувствовала себя так, словно родилась заново. Совсем недавно с ней произошла необыкновенная история — она ехала на свой машине по одной из улиц Боготы и вдруг увидела на обочине дороги беременную женщину, скорчившуюся от боли и прислонившуюся к дереву. Дельфина выскочила из машины и, узнав, что у этой женщины начались схватки, предложила довезти ее до родильного дома. Однако, в дороге схватки начались с новой силой, и тогда Дельфина вынуждена была остановить машину и принять роды у этой женщины, которая разрешилась от бремени очаровательным мальчиком. Это чудо рождения нового существа, которое состоялось у нее на глазах, и которому она сама, по мере сил, способствовала; так потрясло Дельфину, что она вдруг почувствовала какой-то новый вкус к жизни и стала весела и спокойна. Бенита с удивлением следила за преображением своей хозяйки, которая теперь могла вернуться с прогулки не пьяной, как раньше, а с большим букетом цветов или каким-нибудь новым пособием для молодых матерей. Они часто и подолгу беседовали о будущем ребенке, обсуждая, что ему потребуется в первую очередь.

Казалось, что Дельфину теперь ничто уже больше не интересует, кроме материнства. И эту перемену в ней, острее всего осознал именно Монкада, который еще дважды ловил ее в укромных уголках дома и страстно признавался в любви, на что Дельфина холодно отвечала:

— Об этом тебе лучше забыть. Честное слово, Хоакин, нам лучше остановиться, и продолжать жить так, словно бы ничего и не было. Я уверена, что этот ребенок — не от тебя, а потому нас ничто не связывает.

В ответ на это Монкада только скрипел зубами и уверял, что понимает — она боится Эстевеса, но скоро с ее мужем будет покончено и тогда он сможет обеспечить ей достойную жизнь. Услышав эти зловещие слова, Дельфина несколько обеспокоилась. Она уже поняла, что совсем не знает Монкады, а потому стала всерьез опасаться его планов.

И вот в подобном настроении ее и застала Мария Алехандра, потребовавшая объяснить, в каких отношениях она находилась с Луисом Альфонсо Мединой.

Узнав про фотографию с дарственной надписью, Дельфина помрачнела:

— Этот Луис Альфонсо добивался меня, но я и знать его не хотела. Это был очень странный человек с каким-то извращенным умом и я его боялась. Наша мать сначала хотела, чтобы в той хижине ночевала я, но ты чем-то провинилась перед ней, и она решила отправить, тебя. Так что жертвой должна была быть я, а ты чисто случайно оказалась на моем месте. Впрочем, это мало что меняет — убила Луиса Альфонсо все равно ты.

— Ты лжешь, Дельфина, лжешь, как всегда! — возбужденно вскричала Мария Алехандра, заметив бегающий взгляд сестры. — Ты любила этого человека и отняла у меня Алехандру, потому что это было единственное, что после него осталось!

— Ну, ты ее нашел? Ты привез Перлу? — нетерпеливо спросила Эстевес, как только Монкада возник на пороге его кабинета.

— Нет, сенатор. Видимо, она что-то заподозрила и просто не явилась на встречу.

— О черт! — Эстевес заметался по кабинету. — Что же такое происходит, Хоакин? Почему интуиция подсказывает мне, что вокруг меня затевается, что-то опасное?

"Потому что твоя интуиция никогда тебя не подводила", — холодно подумал Монкада и пожал плечами.

— Не знаю, сенатор. Первый раз в жизни, я и сам не понимаю происходящего.

Эстевес подошел вплотную к Монкаде и, пристально, взглянув в глаза, положил руку на его плечо.

— Я чувствую, что мне угрожает опасность, а потому могу надеяться только на тебя, Хоакин. Квитанции переводов на мой банковский счет в Париже и другие, не менее опасные документы находятся в банковском сейфе, причем я положил их на твое имя. Если со мной, не дай Бог, что-то случится, ты пойдешь в банк, откроешь сейф и все уничтожишь!

"Вот теперь с тобой точно что-то случится", — Монкада с трудом сдержал радостный вздох и кивнул головой.

— Не беспокойтесь, сенатор, все будет сделано так, как вы скажете.

Но Эстевес не мог не беспокоиться и после ухода Монкады просто не находил себе места. Он долго колебался, прежде чем решился, наконец, пойти к жене, ожидая встретить привычную холодную ненависть. Однако Дельфина была уже не той — мало того, что она преобразилась в ожидании будущего материнства, но и бурный разговор с Марией Алехандрой заставил ее начать переоценку своего прошлого. Теперь уже Луис Альфонсо стал казаться ей злодеем и мерзавцем, полностью заслужившим смерть, а она лишь глупой и наивной девчонкой, запутавшейся в его сети. Но зато ныне она стала настоящей дамой, имеющей все, что только можно желать, и настроенной первый раз в жизни начать заботиться не о себе, а о другом, крохотном существе, которое уже поселилось в ее утробе.

А потому, когда Эстевес пришел в ее комнату и стал говорить о том, что с ним все кончено и он уничтожен, ее реакция на эти слова оказалась столь неожиданной, что он, в буквальном смысле, открыл рот от изумления.

— Не расстраивайся, Самуэль, — сказала ему жена, — борьба еще далеко не кончена, а ты не из тех, кто так просто сдается. Я верю, что ты еще восторжествуешь над всеми своими врагами, но давай на сегодня оставим эти дела за порогом нашего дома. Я поняла, что во мне пробуждаются какие-то новые чувства к тебе… я осознаю, как была раньше несправедлива к тебе, любимый. Эта беременность заставила меня по-новому взглянуть на жизнь…

Потрясенный и восхищенный Эстевес забормотал, что он так долго ждал этого часа, но Дельфина сама бросилась ему на шею и не дала говорить. В эту ночь они пили шампанское и любили друг друга, как новобрачные, и когда на следующий день Эстевес узнал от Бениты, что конверт на его имя из лаборатории доктора Бакеро забрала жена, то не слишком огорчился. Правда, его несколько смутило то обстоятельство, что на прямой вопрос об этом, Дельфина, не моргнув глазом, ответила, что никакого конверта и не было, Но он решил не тревожиться раньше времени, а просто позвонил в лаборатории и попросил еще раз прислать ему результаты анализов прямо в офис.

Гораздо больше его обеспокоило болезненное состояние дочери, которая вернулась из колледжа смертельно бледная и тут же легла в постель. На все взволнованно-заботливые вопросы отца она отвечала, что просто устала и хочет спать, однако он решил обязательно вызвать доктора. Алехандра, конечно же, не могла рассказать отцу, какое потрясение в ней вызвало сегодняшнее свидание с Фернандо, тем более, что она узнала нечто такое, от чего, действительно, можно было заболеть.

Она опять встретила его возле консерватории и так трогательно и грустно попросила немного с ней погулять, что Фернандо не выдержал и согласился. Их разговор сначала проходил довольно спокойно и даже дружески, но Алехандра постоянно и неуклонно сворачивала к одной и той же теме — почему вдруг они вынуждены были расстаться? Что произошло такого, чего он никак не хочет ей объяснить? Фернандо избегал отвечать, это ее все больше раздражало и, наконец, видя, что она уже близка к истерике, он вдруг решился сказать ей правду — они брат и сестра по отцу.

Когда Перла, придя на встречу с Эстевесом, вместо него вдруг увидела Монкаду, она была так парализована страхом, что даже не попыталась убежать, и покорно села в машину.

— Даже если ты меня убьешь, — стуча зубами проговорила она, — Самуэль рано или поздно об этом узнает и тогда тебе не сдобровать.

— Пункт первый, — заговорил Монкада, с отвращением глядя на нее. — Я еще никогда и никого не убивал, чего нельзя сказать о тебе.

— Человек, который меня сторожил, попытался…

— Заткнись! Это все ты когда-нибудь расскажешь полиции. Пункт второй: я пытался держать тебя подальше от этого дела, но ты решила вмешаться и все загубить. Пункт третий: я дам тебе еще одну, на этот раз последнюю возможность, Перла. Вот эти сеньоры, — тут он кивнул на двух своих помощников, которые сидели в той же машине, — они, кстати сказать, люди очень вспыльчивые и не любят, когда их убивают, отвезут тебя куда скажешь, чтобы ты смогла забрать свои вещи и документы. Сегодня же вечером ты покинешь страну, Перла, и отправишься в далекое путешествие…

— Но куда и зачем, Монкада? — не выдержав его размеренного тона, взволнованно спросила она.

— Заткнись, я сказал, — на этот раз сам Монкада уже начинал тереть терпение. — Разговаривать с тобой бесполезно, и никаких объяснений ты не заслужила. Тебя выкинут из этой страны, а если вернешься и попытаешься связаться с Эстевесом, то, в следующий раз, отправишься путешествовать прямо в ад, где тебе самое место.

— Ты кем себя вообразил, Монкада? Господом Богом? — взвизгнула Перла, но он, не обращая внимания на ее вопли, просто вылез из машины, а один из его людей, пересев с переднего сиденья, отвесил ей могучую затрещину, после чего схватил за горло.

— Так что ты хотела сказать, красотка? — и Перла испуганно умолкла, смотря в его безжалостные глаза и не пытаясь даже пошевелиться. — Говори, куда тебя отвезти и запомни: в следующий раз я тебя просто придушу. Ты, сволочь, убила нашего приятеля, так что нам разрешили обойтись с тобой невежливо. Ну а теперь скажи: "слушаюсь, сеньор", и давай адрес.

По ее просьбе машина доехала до бара Альсиры, и пока оба громилы караулили ее у входа и выхода, она поспешно поднялась в кабинет своей подруги.

— Ты где пропадала, милая? — спросила Альсира, поражаясь взволнованному виду подруги.

— После все объясню, у нас мало времени, — торопливо ответила Перла. — У тебя есть для меня готовый паспорт?

— Как всегда, моя радость. Кто знает, когда очередной клиент захочет покатать тебя по свету…

— Замечательно, — немного успокоившись, вздохнула Перла. — Ты на нем хорошо заработаешь. Сейчас эти двое повезут меня в аэропорт, поскольку им приказали выслать меня из страны…

— Ну и ну! — удивилась Альсира, вскидывая тонкие брови. — Похоже, что на этот раз ты основательно влипла.

— И даже серьезнее, чем ты думаешь, — подтвердила Перла. — Но я все равно хочу кое-кому устроить серьезные неприятности. У тебя найдется два одинаковых комплекта одежды? Что-нибудь такое, чтобы не привлекать особого внимания…

— Надо поискать… но зачем?

— Ты помнишь, как однажды тебе уже приходилось выдавать себя за меня?

— Но…

— Не волнуйся, подружка, опасности для тебя никакой. Тебя ждет огромная сумма денег и бесплатное путешествие в Европу, но решиться тебе надо прямо сейчас…

Альсира в душе была страшной авантюристкой, а потому раздумывала не слишком долго. Вызвав с себе Мачу, она заявила, что срочно улетает в Европу, оставляя свое заведение на нее и Гертрудис, которая, после своего поспешного бегства из дома Медины, боясь разоблачений Кэти и всего этого дела, связанного со смертью доньи Деборы, не нашла ничего лучшего, чем явиться к своей сводной сестре и униженно попросить ее о помощи. Мача переговорила с Альсирой, и в итоге, Гертрудис была принята официанткой, причем ей пришлось надеть такое платье, которое при иных обстоятельствах она не надела бы ни за что в жизни.

Альсира и Перла облачились в одинаковые платья, надели накидки, широкополые шляпы и темные очки и стали почти неотличимы. Затем Перла простилась с ней, взяла свой чемодан и спустилась к ожидавшим ее охранникам. По приезде в аэропорт, когда все документы уже были оформлены и оставалось только пройти к самолету, она заявила, что ей необходимо сходить в туалет. Поскольку все это было уже в здании аэропорта, на глазах у множества людей, в том числе и полицейских, подручные Монкады нехотя, но вынуждены были согласиться. Однако из туалета вышла уже не Перла, а Альсира, которая, не говоря ни слова, направилась сразу к самолету. Оба охранника проводили ее взглядами и отправились доложить Монкаде, что задание выполнено, а Перла, выждав еще какое-то время, вышла из туалета и поехала домой, обдумывая способ встретиться с Эстевесом так, чтобы об этом не узнал Монкада.

Сам Монкада высоко ценил ее хитрость и изворотливость, а потому, непременно сопровождал бы до самого аэропорта, чтобы твердо убедиться в ее отлете. Однако, ему помешало одно обстоятельство — его любимая старушка, Маргарита Фонсека, умирала в его доме и врачи ничем не могли ей помочь.

После того, как пьяный Себастьян выгнал ее из своего дома, Марии Алехандре не оставалось ничего другого, как попросить убежища у Камило. Он проявил подлинное благородство и, уступив ей свою квартиру, на время переехал в гостиницу. Впрочем, благодаря выигранному у Эстевеса делу, Мария Алехандра стала богатой женщиной и теперь сама могла купить себе дом или квартиру. На следующий день, Камило порекомендовал ей одну свою знакомую, которая занималась продажей недвижимости, и заверил Марию Алехандру, что о цене она может не беспокоиться. И, вообще, поговорив с ней, он сумел так утешить и успокоить любимую женщину, которая страстно любила его соперника, что Мария Алехандра почувствовала в себе новые силы.

Однако, после того, как они расстались, она отправилась не покупать дом, а к своей верной Эулалии и ее брату. Рассказав им обо всем происшедшем, она поневоле привела в ужас отца Фортунато, когда назвала имя своего лучшего друга — сенатора Камило Касаса. Затем Мария Алехандра, позвонив прямо из церкви в дом Медины, чтобы поговорить с Даниэлем, узнала о визите Кэти, которая забрала мальчика с собой. Глубоко задумавшись над тем, что ее собственные несчастья привели к тому, что Даниэлито оказался в руках этой ужасной женщины, Мария Алехандра решил хотя бы ради него переступить через себя и поехала в клинику Себастьяна.

А тот смотрел на сидевшего перед ним Камило и, в глубине души, удивлялся настойчивости этого человека, который добивался того, чтобы ему сделал операцию именно он, Себастьян, в данный момент, чертовски хотевший увидеть его покойником. А Камило и самому не хотелось жить — и в этом тоже, была одна из причин его удивительной настойчивости. Из долгого, ночного разговора с Марией Алехандрой, он понял, что она безмерно любит своего мужа и у него нет никаких шансов покорить сердце этой женщины, а пользоваться ее временной слабостью ему совсем не хотелось. Так пусть он или умрет, или, наконец, вспомнит, что происходило в ту страшную ночь, невольным свидетелем событий которой он тогда оказался.

Пока Камило готовили к операции, Себастьяна вызвали в коридор, сказав, что пришла жена. Мария Алехандра пыталась говорить спокойно, объясняла, что хочет попытаться спасти их семью и вместе начать бороться за Даниэля. Но Себастьян вдруг разволновался и стал вести себя как помешанный — гнал ее от себя и кричал, что ненавидит. Мария Алехандра не выдержала такого обращения и, вспыхнув, крикнула, что приходила к нему в последний раз, и что больше он ее не увидит.

Потом они расстались и Себастьян пошел в операционную, где его уже ждал Камило. Волнение, гаев, страсть, слившись воедино, оказали на него необычное воздействие — он столько уже нервничал последние дни, что теперь вдруг стал абсолютно хладнокровен и блестяще провел всю операцию, с чем его не замедлил поздравить верный Мартин.

Спустя несколько часов, Камило пришел в сознание и вдруг, с ужасом осознал, что воспоминания о той ночи ожили в его памяти с новой силой. Теперь он точно знал, кто совершил то ужасное преступление — это был Себастьян Медина!

ГЛАВА 23

Эстевес был в шоке от результатов анализов — он уже не мог иметь детей! Они вмиг разрушали с таким трудом достигнутое благополучие. Только вчера Дельфина лежала в его объятиях, говорила о своей любви и мечтала о том, как они будут воспитывать своего будущего ребенка, станут действительно образцовой семьей — и вот всему этому конец, а "образцовая семья" развалилась еще не успев толком возникнуть. Но хуже всего была мысль о том, что она сознательно обманывала его своими долгожданными ласками, прекрасно зная, что этот ребенок не его, а Себастьяна Медины! Поистине, женское коварство не имеет границ, а он-то уже поверил, что, сумел, наконец, обрести любовь жены. Эстевес был в такой ярости и отчаянии, что, выходя из сената, небрежно отмахнулся от сестры милосердия, которая пыталась обратиться к нему с какой-то просьбой, сел в машину и приказал ехать домой. Перла лишь с досадой выругалась, глядя ему вслед. Стоило затевать этот маскарад с переодеванием, если он прошел мимо нее, даже не подняв глаз. Впрочем, судя по его озабоченности, Монкада перешел к решительным действиям.

— В чем дело, любимый, почему ты так рано? — ласково обратилась к нему Дельфина и тут же спохватилась. — Впрочем, это очень кстати. Я, как раз, собиралась за обстановкой для детской комнаты. Поедем вместе, и ты сам посмотришь, какая там чудесная мебель. В такой обстановке наш ребенок будет чувствовать себя как в раю.

— Но ты уверена? — хмуро поинтересовался Эстевес, стараясь сдержать себя.

— В чем, дорогой? — удивилась Дельфина.

— Да как ты смеешь говорить мне о моем ребенке, грязная потаскуха, если прекрасно знаешь, что этого ублюдка сделал тебе твой любовник?!

Он замахнулся на нее, но Дельфина отшатнулась в сторону и взвизгнула:

— Не прикасайся ко мне!

— А кто ты такая? — уже в полный голос гремел Эстевес. — Что ты о себе воображаешь, позволяя так издеваться надо мной? Мало того, что ты столько лет терзала мне душу обманом и ложью, но теперь еще вздумала подарить мне чужого ребенка?

— А не тебя ли я заставала с любовницей в своей собственной постели? — попыталась защититься Дельфина.

— Да, и я признаю этот грех, но одно дело, когда мужчина дает выход своей животной страсти в постели со шлюхой, и совсем другое, когда женщина, прикидывающаяся порядочной, позорит своего мужа, позволяя себе забеременеть от любовника. Какая же ты тварь и какое же я ничтожество, что столько времени сносил твое безразличие и даже презрение, все надеялся, что ты оценишь мою любовь… Но теперь все кончено — убирайся прочь вместе со своим ублюдком, пока я не вышвырнул тебя пинками!

"О, Боже, — подумала Дельфина, поднимаясь в свою комнату, — я столько раз издевалась над ним, стремясь довести до такого состояния, чтобы он сам меня выгнал. И вот теперь, когда я меньше всего этого хотела, когда я провинилась перед ним из-за какой-то нелепой случайности, сбылись мои давние мечты. Наверное, именно так и карает Господь тех, кто вынашивает в своем сердце дурные желания — он дает им воплотиться в действительность, когда человек уже сам от них отказался".

Спустя час, собрав самое необходимое, она вышла из своей комнаты, но тут же наткнулась на Самуэля, который уже успел слегка поостыть, поговорив с дочерью, даже в своей комнате услышавшей их бурный разговор.

— Ну и куда ты собралась с этим чемоданчиком? — недовольно спросил он.

— Куда-нибудь туда, где я бы не позорила твою семью, — смиренно отозвалась Дельфина.

— Давай договоримся так…

— Я не собираюсь с тобой ни о чем договариваться, Самуэль, — тут же перебила она. — Между нами все должно быть кончено, поскольку нам уже невозможно оставаться вместе.

— Нет, возможно! — вскричал он, и тут же понизил голос, вспомнив об Алехандре. — Нет, возможно, но не потому, что мне или тебе этого хочется, а потому, что так надо! Я не могу превращаться во всеобщее посмешище, а поэтому признаю себя отцом ребенка и воспитаю его так же, как воспитал Алехандру. Сумею ли я его полюбить — это одному Богу известно. Все, — сказал он, заметив, что Дельфина готовится что-то возразить, — выкладывай вещи из чемодана, пока Алехандра не застала этой сцены.

Через два дня Эстевес вызвал свой сенатский офис Монкаду. Он был решителен, сосредоточен и говорил сухими, короткими фразами, от которых Монкада похолодел.

— Сегодня Дельфина поедет на медицинский осмотр, который проведет мой старый друг, гинеколог Хинеко. Однако под видом осмотра он сделает ей аборт, поскольку, как мне удалось выяснить, отцом ребенка являюсь не я, а Себастьян Медина. Мне нужно, чтобы после этой операции ты вручил Хинеко вот этот конверт с деньгами. Ты должен позаботиться и о том, чтобы Дельфина не вздумала уклониться от этого осмотра.

Не услышав обычного ответа: "слушаюсь, сенатор", Эстевес с удивлением взглянул на своего помощника и поразился увиденному. Побледневший Монкада, одной рукой схватился за край стола, а другой судорожно ослаблял узел галстука.

— Хоакин! Хоакин! — воскликнул Эстевес, не веря своим глазам. — Что с тобой происходит?

— Ничего… ничего, сенатор, — судорожно сглотнув, отозвался тот, — просто я думаю над тем, что от вас услышал, и не знаю, что сказать вашей жене, которая такие надежды связывала с этим ребенком…

— Ничего не поделаешь, Монкада, этот ребенок является моим позором, а поэтому ему не следует родиться.

Отослав Монкаду, Эстевес недолго пробыл в своем кабинете. Вскоре он встал и решил сходить пообедать. Его любимый ресторан, находился через дорогу от сената, а потому он спокойно вышел из здания и уже стоял на тротуаре, когда прямо перед ним вдруг резко затормозил бежевый "шевроле", из которого поспешно выскочила Перла.

— Садись в машину, Самуэль.

Эстевес вытаращил на нее глаза.

— Ты сошла с ума, потаскуха? С какой стати ты вздумала мне приказывать?

— Мне необходимо очень многое тебе объяснить, Самуэль! — буквально взмолилась она, испуганно оглядываясь по сторонам. — Ради самого Господа, садись!

— Ну уж нет, — усмехнулся Эстевес, — кто знает, какое предательство ты опять затеваешь. Я скорее позову охрану, чтобы тебя наконец-то спровадили в тюрьму. Именно там самое место таким гадюкам, как ты.

— Перестань молоть вздор, Самуэль, — Перла в отчаянии даже схватила его за рукав. — Тебе угрожает опасность, потому что тебя предали…

— Если ты говоришь о себе, то это уже не новость…

— Ты боишься сесть в мою машину? Тогда я выложу все прямо здесь и не отстану, пока ты все не выслушаешь!

— Ну, черт с тобой! — злобно огрызнулся Эстевес, берясь за ручку дверцы. — Не хватало еще, чтобы меня увидели в твоем проклятом обществе.

Перла была так рада, что даже не огрызнулась. Она поспешно завела машину и уже через пятнадцать минут они подъехали к ее дому. Они молча вошли в ее квартиру и Эстевес, первым делом, тщательно осмотрелся. Перла только усмехнулась и взялась за бутылку виски.

— Хочешь выпить, Самуэль?

— Я хочу, чтобы ты покончила с этой проклятой таинственностью и все мне рассказала.

— У нас с тобой общий враг, который меня может прикончить, а тебя — предать.

— Ну и кто же это? — спросил Эстевес и, услышав имя Монкады, презрительно усмехнулся. Он прекрасно знал о том, как Хоакин и Перла недолюбливали друг друга, а потому не только не удивился, но даже пожалел, что позволил Перле затащить его сюда.

— Ты начинаешь злоупотреблять моим терпением…

— А, ты мне не веришь? Ну так знай, что именно у него находится чемоданчик с документами, похищенными мной из твоего офиса. Он выкрал их из моей квартиры и теперь готовится пустить в дело.

По лицу Эстевеса, Перла поняла, что он ее едва слушает, и в отчаянии воскликнула:

— Я была у него в заточении, он пытался отправить меня за границу, боясь, что я сумею ему помешать. Поверь же мне, Самуэль! Я клянусь тебе, что чемоданчик у него, и подумай сам, почему он до сих пор тебе его не вернул?

Однако, Эстевес в этот момент думал вовсе не о чемоданчике, а о странном поведении Монкады. Почему он так разволновался, услышав, что Дельфина должна сделать аборт? Какое ему дело до ее ребенка? В любом случае это несложно проверить — надо прямо сейчас съездить к гинекологу…

Эстевес мрачно взглянул на Перлу.

— Если ты вздумала меня обмануть, я отдам тебя прямо в руки Монкады, которого ты якобы так боишься.

— Я не обманываю тебя, Самуэль, и тебе еще потребуется моя помощь.

— Только не это, Перла! Именно с твоего предательства началась вся эта игра, и я не потерплю твоего дальнейшего участия в ней…

Эстевес ехал к Хинеко и размышлял о том, что он сделает с самой Перлой, если убедится в полном послушании Монкады и в том, что аборт уже сделан. Какого черта она мутит воду? Неужели тень способна предать своего хозяина? А ведь он для Монкады больше, чем хозяин, — он был его старшим другом и, почти компаньоном. Нет, невероятно, Перла опять что-то затеяла и он, как идиот, угодил в ее ловушку! Раздосадованный Эстевес чуть было не приказал поворачивать обратно.

Однако, когда он еще только шел по коридору клиники, направляясь в кабинет гинеколога, до него уже донеслись взволнованные голоса. Мужской голос принадлежал, явно Монкаде, а женщиной, с которой он разговаривал, была Дельфина. Эстевес остановился под дверью и прислушался.

— Оставь меня в покое, — говорила его жена. — Я и не подумаю отсюда уходить, пока не побываю у врача. Что за дикие истории ты мне тут рассказываешь?

— Клянусь тебе, Дельфина, сенатор сам просил меня отвезти тебя в этот вертеп, потому что здесь все уже готово для аборта. А вот этот конверт предназначен врачу в качестве платы за операцию. Согласись сама, что за простую консультацию таких денег не платят…

Монкада продолжал еще что-то говорить, а Эстевес почувствовал себя так плохо, что на мгновение даже прислонился к стене и вытер платком холодный пот со лба. Итак, проклятая Перла все же оказалась права — Монкада его предал! Но насколько далеко зашло его предательство и чем оно вызвано? На последний вопрос Эстевес получил мгновенный ответ.

— …Я никогда бы не позволил себе таких шуток с женщиной, которую боготворю, — говорил Монкада, — умоляю тебя, уедем отсюда…

— Ты можешь ехать, Монкада, — холодно сказал Эстевес, появляясь в дверях, — но моя жена останется здесь.

Дельфина удивленно взглянула на мужа и на глазах у нее появились слезы.

— Значит, ты направил меня сюда, чтобы мне сделали аборт? Неужели ты опустился так низко, Самуэль?

— Вы же не станете отрицать этого, сенатор?

— Я, кажется, приказал тебе выйти! — Эстевес вперил в Монкаду сверкающий гневом взор, но тот и не шелохнулся.

— Я выйду только вместе с сеньорой! — Он повернулся к Дельфине. — Будьте добры подождать в моей машине, нам с сенатором надо поговорить.

— Да ты кем себя вообразил, кретин? — мгновенно взорвался Эстевес, забыв всякую осторожность, забыв даже о том, что этот разговор происходил в приемной врача, под любопытствующим взором медсестры. — С какой стати ты отдаешь приказания моей жене?

— Я охотно все объясню, сенатор, но давайте сначала выйдем на улицу.

Эстевес стиснул зубы и пошел впереди. Монкада и Дельфина следовали за ним, причем она была очень испугана, чувствуя, что происходит что-то необычное, зато он был спокоен и тверд. Спустившись вниз, Монкада что-то сказал Дельфине, и она присела на скамейку, в то время как сам он решительным шагом направился к поджидавшему его неподалеку Эстевесу. Перед этим, Монкада заглянул в свою машину и достал из нее чемоданчик, при одном виде которого, сенатору пришлось призвать на помощь все свое мужество. "Как она была права, — прошептал он, имея в виду Перлу, — как она была права и каким чудовищным кретином оказался я сам!"

— Так это правда… — медленно произнес он, с ненавистью глядя на своего помощника, — ты решил погубить меня, твоего благодетеля? А ведь ты стал почти частью моего "Я", членом моей семьи.

— Я всю жизнь был для вас ничем, — возразил Монкада, — так, преданным псом, не более. Вы наглядно продемонстрировали мне всю степень подлости, лицемерия и обмана, ниже которой опуститься уже просто невозможно, и я прекрасно усвоил все ваши уроки, поверьте. Так что теперь, я буду бить вас вашим же оружием и не успокоюсь до тех пор, пока не увижу втоптанным в грязь.

— Но за что? — потрясенный этим безжалостным тоном, воскликнул Эстевес. — Откуда такая ненависть?

— Странно… вы считаете себя умным человеком, а до сих пор этого не поняли. Из любви к вашей жене. Но, теперь к делу, хоть и не таким я представлял себе его начало. — Монкада полез в чемоданчик и достал только один документ. — Это, разумеется, копия, но вы прекрасно знаете, где должны были находиться подлинники и где их теперь уже нет.

При этом напоминании Эстевес вздрогнул, ощутив почти физическую боль. Ведь он сам положил все компрометирующие его документы в банковский сейф на имя Монкады! Сам! Так что в этой унизительной ситуации винить некого…

— Вы, конечно, помните и то, какие там документы, — невозмутимо продолжал Монкада.

— Что же вам нужно? — с трудом проговорил Эстевес, впервые обращаясь к своему помощнику на "вы".

Монкада, надо отдать ему должное, не стал смаковать мучения своего шефа и сразу заговорил деловым тоном.

— Мне нужно, чтобы вы добровольно сложили с себя полномочия, отказались от места в сенате и оставили в покое Дельфину — только и всего. Согласитесь, что имея на руках такие документы, я мог бы добиться возбуждения уголовного дела, но я этого не сделаю. Итак, сейчас вы подпишите это заявление о добровольном отказе от сенаторских полномочий и мы с вами расстанемся. Вы вернетесь к своей дочери, а я — к вашей жене, которая в самом скором времени с вами разведется. — Монкада достал из чемоданчика еще один лист бумаги и, вручив его Эстевесу, не спеша приготовил паркеровское золотое перо…

— Я не могу этого подписать, — прошептал Эстевес, — это конец…

Монкада почти насильно вручил ему авторучку.

— Вы и сами прекрасно знаете, что подпишете, иначе все газеты завтра выйдут с аршинными заголовками, в которых будет фигурировать ваша фамилия… Вот так, превосходно. До свидания, Самуэль, я окажу вам последнюю услугу — сам отвезу ваше заявление в конгресс.

— Напрасно ты это делаешь, Монкада, — вдруг хрипло сказал Эстевес, опуская голову. — Дельфина никого не способна любить, а потому она разрушит твою жизнь так же, как разрушила мою. Скоро, очень скоро, я стану свидетелем и твоих несчастий.

— Всего доброго, Эстевес.

Монкада вежливо поклонился, закрыл чемоданчик и направился к Дельфине. Эстевес потухшим взором наблюдал за тем, как они садятся в машину и уезжают, не испытывая при этом никаких чувств, кроме невероятной душевной опустошенности.

Во время очередной встречи Рикардо передал Паче письмо от Фернандо, которое та, вернувшись домой, не замедлила вручить своей двоюродной сестре. Прочитав его, Алехандра почувствовала, как на глазах у нее выступили слезы — Фернандо по-прежнему любит ее, а значит, все остальное не так уж важно! Ах, если бы они не узнали всей правды о своих родственных отношениях, то как бы уже могли быть счастливы! Но, ничего, она предложит ему уехать туда, где их никто не будет знать, а потому и не станет обвинять в грехе, который они все равно постоянно совершают в мыслях. Надо немедленно ехать к нему, немедленно поговорить с ним!

А Фернандо, который уже фактически порвал с Тересой и теперь снова жил один, почти не удивился, увидев на пороге своей комнаты Алехандру. Все вновь было чудесно — они, держась за руки, признавались друг другу в любви, и вдруг, Алехандра, замолчав на полуслове, стала терять сознание, и упала в его объятия. Перепуганный Фернандо, поднял ее на руки, вынес на улицу, и, остановив такси, помчался в клинику своего дяди.

К тому времени, когда они приехали, Алехандра уже очнулась и смогла подняться в кабинет Себастьяна самостоятельно. Пока у нее брали анализы, а Фернандо взволнованно прохаживался в коридоре, между Мартином и Себастьяном состоялся серьезный разговор.

— Я не думаю, что эти анализы дадут какие-нибудь неожиданные результаты, — сказал Мартин, не пытаясь скрыть своей озабоченности. — Все и так совершенно ясно. У бедной девочки совершенно разрушена левая почка, да и правой угрожает та же участь.

— Да, ты прав, — мрачно кивнул Себастьян, — как же я этого сразу не понял? Но теперь надо срочно спасать уцелевшую почку…

— А ты помнишь о том, что в подобных случаях смертность доходит до девяноста процентов? Кроме того, если наша попытка не увенчается успехом, придется делать пересадку, а это еще одна сложнейшая операция. Девочка может этого просто не выдержать. Я не хочу казаться пессимистом, но…

В этот момент в кабинет ворвался взволнованный Фернандо, который подслушивал под дверью.

— Боже мой, — закричал он, обращаясь к обоим врачам одновременно, — да что же вы такое говорите? Неужели это правда, и Алехандра может умереть?

— Оставь нас, пожалуйста, одних, Фернандо, — мягко попросил его Себастьян. — Мы еще не закончили свой разговор. Да, Алехандра серьезно больна, но это еще не повод впадать в отчаяние. Наоборот, ты должен держаться так, чтобы она чувствовала себя как можно лучше, зная, что ты ее любишь и не сможешь жить без нее.

— Да, Господи, дядя, да я…

— Все, все, спустись пока вниз и подожди нас у машины. Мы вместе отвезем Алехандру домой, так что постарайся не путать ее своим мрачным видом. Кроме того, нам с тобой предстоит обо всем рассказать ее отцу.

Однако когда они втроем — Себастьян, Алехандра и Фернандо — подъехали к дому Эстевеса и позвонили в дверь, испуганная Бенита, сказала, что сенатор вернулся домой всего полчаса назад "с таким лицом, что с кладбища и то веселее возвращаются", и потребовал, чтобы его не беспокоили.

— А что случилось, Бенита? — тут же спросила Алехандра.

— Не знаю, сеньорита, но сенатор в таком состоянии, что, я думаю, его лучше не тревожить.

— Ну хорошо, — сказал Себастьян, — тогда мы с Фернандо заедем в другой раз. Прощайся с Алехандрой, племянник, а я подожду тебя в машине.

— Мы должны сказать твоему отцу всю правду, — вполголоса проговорил Фернандо, когда они остались в холле одни, — пусть знает, что мы брат и сестра и не препятствует нашим встречам.

— Что ты, Фернандо, — вздохнула девушка, — это будет для него такой трагедией… Я люблю его, и он навсегда останется для меня самым родным человеком.

Фернандо вздохнул и, поцеловав ее в щеку, удалился.

Алехандра немедленно поднялась к отцу и постучала в дверь его кабинета. Когда он открыл, она чуть не охнула — Эстевес казался постаревшим, как минимум, лет на десять.

— Что с тобой папочка? Почему ты заперся в своем кабинете и почему у тебя такой мрачный вид? Да улыбнитесь же своей дочери, сенатор!

Эстевес вымученно улыбнулся и обнял Алехандру.

— Боже милосердный, — таким страдальческим голосом произнес он, что у нее дрогнуло сердце, — после того, как ты дал познать мне столько унижения, измен и горя, ты, все же, оставил мне самое дорогое — мою любимую девочку. Если и она отвернется от меня, то я просто умру!

— Ну что ты, папа, — кусая губы, чтобы не расплакаться, и обнимая отца обеими руками, произнесла Алехандра, — как тебе такое и в голову могло прийти? Вы даже не представляете, как я вас люблю, сенатор Эстевес.

— А я — тебя, сокровище мое, — растроганно произнес Эстевес, — однако не называй меня больше сенатором, сегодня я сложил с себя депутатские обязанности.

— Почему? — изумилась Алехандра, вскидывая голову и глядя на него.

— Причину я объясню тебе позже, — мягко сказал Эстевес, — но у меня есть и еще одна плохая новость — твоя мать меня бросила.

Себастьян внезапно так горько пожалел о своем разрыве с Марией Алехандрой, таким виноватым себя почувствовал за свою злость и грубость, что решил попробовать хоть что-нибудь исправить. В конце концов, ведь и Камило Касас, добровольно легший под его хирургический скальпель, вел себя совсем не так, как полагалось бы вести коварному обольстителю чужих жен. И ведь он никогда и не скрывал от Себастьяна, что любит его жену, но, во время их последнего разговора перед операцией, совсем не производил впечатления счастливого человека, добившегося успеха у любимой женщины. Нет, его с Марией Алехандрой связывало нечто иное, но только не постель. А вот он, Себастьян, был явно не прав, отказавшись выслушать их обоих. Но ведь любовь делает человека слепым и умирает, когда между двумя влюбленными появляются какие-то тайны. В конце концов, он расскажет ей о своей ужасной истории, чтобы она поняла, каким адом была вся его жизнь до ее счастливого появления в ней.

Впрочем, до истории дело так и не дошло. Себастьян побывал в новой квартире Марии Алехандры и имел с ней долгий и бурный разговор, в результате которого выскочил из дома, проклиная все на свете. Мария Алехандра заявила, что не может его простить, а потому уже поговорила со своим адвокатом по поводу развода.

— Напрасно ты это сделала, — сказал он ей напоследок. — Я не собираюсь от тебя отказываться ни сейчас, ни в будущем!

Однако теперь это уже было слабым утешением.

А Мария Алехандра после визита своего мужа решила воспользоваться его отсутствием в клинике и навестить Камило, чтобы узнать, как он себя чувствует после операции. И вот здесь ее ждало первое ужасное потрясение — прежде чем она дошла до палаты Камило, ее перехватил Мартин, рассказавший о болезни Алехандры. Нет, в это невозможно было поверить, это просто не укладывалось в голове — ее девочка, то ласковая, то жестокая, но все равно, самая любимая, больна неизлечимой болезнью и должна будет умереть! Есть ли еще хоть какая-нибудь справедливость на этом свете? Мария Алехандра полчаса просидела в кабинете Мартина, который предупредительно оставил ее одну, и только потом вспомнила о цели своего прихода. Тяжело поднявшись с кресла, она отправилась в палату Камило.

— Ну, как чувствует себя мой самый близкий друг? — делая над собой усилие и улыбаясь, спросила она Касаса.

— Тревожно, — не отвечая на ее улыбку, сказал он. — Я начал вспоминать прошлое, и оно оказалось еще более ужасным, чем я даже мог представить… Не смотри на меня так, Мария Алехандра, — поспешно добавил он, заметив как изменилось выражение ее лица, — я вспомнил так отчетливо, что сомнений быть не может.

— О чем ты?

— Об обстоятельствах той ночи. Теперь я точно знаю, что не ты убила Луиса Альфонсо Медину, потому что совсем не он тебя изнасиловал.

Мария Алехандра заметно разволновалась.

— А ты уверен в том, что говоришь?

Камило в ответ грустно улыбнулся.

— Той ночью я был там и видел все собственными глазами. Более того, я стал бороться с нападавшим и он ударил меня по голове чем-то тяжелым, после чего я уже и не мог ничего вспомнить. Но сейчас я точно знаю, что тебя изнасиловал… — Камило сделал долгую паузу и, следя за выражением лица Марии Алехандры, добавил: — Себастьян Медина.

В глазах у нее помутилось, и, почувствовав внезапную слабость, она вынуждена была присесть на край кровати Камило. Воспользовавшись этим, он взял ее за руку и рассказал все более подробно и чем больше она слушала, тем больше гневалась. Неужели, именно по вине Себастьяна, она провела в тюрьме всю свою молодость? Неужели, именно он обвинил своего брата в собственном преступлении? Каким же надо быть чудовищем после всего этого!

Когда она вышла из палаты Камило и быстро пошла по коридору, навстречу ей шагнул Медина и попытался схватить за руку.

— Мария Алехандра…

Но она поспешно вырвала руку и вскрикнула:

— Не прикасайся ко мне!

— Но что случилось?

— Скоро узнаешь!

— В политических кругах большое удивление вызвал добровольный выход сенатора Эстевеса из состава президиума сената со сложением с себя всех депутатских полномочий. Таким образом, сенатор Эстевес, которого считали наиболее вероятным кандидатом на пост президента от его партии на предстоящих выборах, заканчивает свою политическую карьеру, начавшуюся со скромной должности члена городского совета Сантаны. Официальные лица в сенате заявляют, что решение сенатора Эстевеса об уходе окончательно и пересмотру не подлежит. Когда у единомышленников этого известного политика, сенаторов Оливетти и Гарсиа, спросили их мнение о внезапном решении Эстевеса, оба выразили свое глубокое разочарование. Высказываются различные предположения о том, каковы могли быть мотивы, заставившие сенатора Эстевеса положить конец своей блестящей карьере. Сам он предпочитает уклоняться от любых комментариев и еще ни одному журналисту не удалось взять у него интервью. В настоящий момент, парламентская фракция его партии проводит экстренное совещание, целью которого является выработка тактических действий, после потери своего признанного лидера и выборы его преемника в качестве кандидата на предстоящих президентских выборах…

В дверь кабинета постучали и Эстевес выключил телевизор. Поднявшись с кресла он, тяжело ступая, пошел открывать.

— Извините за беспокойство, сенатор, — поспешно проговорила Бенита, — но вас срочно хочет видеть Мария Алехандра. Она уверяет, что пришла поговорить о вашей дочери… что-то очень важное.

— Я не хочу ее видеть, — медленно и раздельно проговорил Эстевес и уже было хотел вернуться обратно в кабинет, но тут появилась сама Мария Алехандра, слышавшая слова Эстевеса и поспешно взбежавшая по лестнице.

— Подожди, Самуэль, нам обязательно надо поговорить.

— Что, пришла посмотреть на мое падение? — криво усмехнулся Эстевес. — Ну что ж, смотри и радуйся, ведь ты именно этого хотела.

— Мне сейчас не до этого, Самуэль, — как можно мягче произнесла она, — да и тебе будет тоже не до этого, когда ты узнаешь, о чем я тебе хочу рассказать. Пригласи меня в кабинет.

Эстевес оглянулся на Бениту, которая, затаив дыхание, ловила каждое слово; перевел взгляд на взволнованную Марию Алехандру и молча кивнул, отступив в глубь комнаты. Она вошла и поспешно прикрыла за собой дверь.

— Мы были с тобой противниками, Самуэль, и очень жестокими противниками, но теперь нам надо объединиться перед лицом общей трагедии, о которой я узнала только вчера.

— И что же это может быть? — недоверчиво поинтересовался Эстевес.

— Алехандра серьезно больна и у нее очень мало шансов на спасение.

Эстевес отшатнулся, как от удара.

— Не говори так! Ты сошла с ума…

— Сначала врачи подозревали лейкемию, однако повторные анализы показали, что у нее тяжелейшее заболевание почек и она нуждается в операции, которая не даст никаких гарантий выздоровления.

Эстевес опустился в кресло и закрыл лицо руками. По тому, как странно содрогнулись его плечи, Мария Алехандра вдруг поняла, что несгибаемый сенатор Эстевес, этот коварный и безжалостный лицемер, плачет.

"Его можно обвинять в чем угодно, но для Алехандры он был настоящим отцом, — подумала она. — Наверное, лучшего отца для моей дочери трудно было и желать. Он причинил мне много горя, но за ту огромную любовь, которую он подарил Алехандре, я, кажется, уже готова его простить".

— Я думаю, что самой Алехандре лучше пока ничего не знать, — произнесла она вслух, заметив, что Эстевес немного успокоился.

— Она ничего и не узнает… это я тебе обещаю. И еще… — каждое слово давалось Эстевесу с явным трудом, и он делал над собой явное усилие, — я прошу у тебя прощения за все то зло, которое я тебе причинил. Не знаю еще как, но я постараюсь искупить свою вину, Мария Алехандра… Отныне мой дом — твой дом и ты можешь приходить сюда всегда, когда пожелаешь.

— Можно я тогда прямо сейчас схожу ее проведать?

— Да, конечно, — Эстевес поднялся с места. — Она должна быть в своей комнате. Пойдем, я тебя провожу.

Они вышли из кабинета и пошли по коридору второго этажа. И тут вдруг из комнаты Алехандры и Пачи выскочила испуганная Бенита, держа в руках какую-то записку.

— Сенатор, ваша дочь исчезла! Я принесла ей завтрак, но там никого не оказалось и я нашла только вот это. — Она протянула записку Эстевесу и он поспешно углубился в чтение. Мария Алехандра читала ее, заглядывая ему через плечо.

"Папочка, — писала Алехандра, — обо мне не волнуйся. Я забыла тебе сказать, что одна моя подруга пригласила меня погостить два дня в своем загородном доме. Я позвоню тебе сразу, как только мы приедем к ней. Я тебя очень люблю".

Эстевес и Мария Алехандра встревоженно переглянулись.

— Что это за подруга? — первой спросила Мария Алехандра.

— Понятия не имею, — отозвался Эстевес и обратился к Бените. — А ты о ней что-нибудь знаешь?

— Ничего, хозяин.

— И Алехандра ничего не говорила о том, куда направляется?

— Нет.

— Ты думаешь, она и в самом деле у подруги? — спросила Мария Алехандра.

— Нет, вряд ли. Она очень переживала из-за того, что Дельфина ушла из дома. Впрочем, это уже другая история…

— Тогда, возможно, она поехала к ней?

Эстевес кивнул и поспешно направился вниз.

— Едем к Дельфине, я знаю, где она сейчас находится.

Уже в машине на него вдруг нашел порыв откровенности и он рассказал Марии Алехандре и о предательстве Монкады, и об уходе жены. В свою очередь, и Мария Алехандра, словно своему другу, рассказала ему о прозрении Камило и о том, что она затеяла судебный процесс, против Себастьяна, на котором не только потребовала развода, но и обвинила своего мужа в изнасиловании. Странное дело — два этих недавних врага, связанных общей любовью, исповедались друг перед другом в своих семейных несчастьях и даже выражали искреннее взаимное сочувствие.

Когда они подъехали к особняку Монкады, Самуэль, увидев, что "фольксвагена" его бывшего помощника поблизости нет, попросил Марию Алехандру подождать его в машине, а сам решительно направился к дому. В другое время разговор с бывшей женой причинил бы ему немало душевных волнений, однако сейчас его заботила только дочь. Пока они разговаривали, незаметно появился Монкада. Заметив, что Дельфина смотрит ему за спину, Эстевес поспешно обернулся и подошел к своему бывшему секретарю.

— Ты никому не отдашь тот чемоданчик, потому что это для тебя это означало бы оказаться в тюрьме вместе со мной. Большинство тех бумаг подписаны моим адвокатом Хоакином Монкадой. И у меня еще будет возможность раздавить тебя, как таракана!

— Вызов принят, — холодно отозвался Монкада. — А теперь — вон!

— Алехандры там нет, а Дельфина ничего не знает и знать не хочет, — устало сказал Эстевес, садясь на заднее сиденье рядом с Марией Алехандрой.

— Я видела, как приехал Монкада, но не успела тебя предупредить. Сейчас нам надо постараться найти Фернандо…

У дома Фернандо, теперь уже Мария Алехандра попросила Эстевеса оставаться в машине. Однако, не прошло и пяти минут, как она уже вышла обратно.

— Фернандо нет дома.

— Тогда, возможно, Алехандра просто солгала и куда-то уехала с ним? — спросил Эстевес.

— Давай не будем предполагать самое худшее, — грустно сказала Мария Алехандра, не в силах сознаться даже самой себе, что подумала о том же самом. — Если Алехандра обещала вернуться через два дня, то она так и сделает, а потому нам остается только ждать… Как только она вернется, мы тут же положим ее в больницу, там уже все готово. Лишь бы не наступило внезапного ухудшения…

— Мария Алехандра, — прервав свою мрачную задумчивость, вдруг сказал Эстевес, — я теперь человек совершенно свободный, а в свое время у меня была блестящая адвокатская практика… Себастьян Медина разрушил мою семью и поломал тебе жизнь. Если ты не возражаешь, то я буду твоим адвокатом на суде…

Она изумленно вскинула на него глаза и, в свою очередь, тоже глубоко задумалась. Эстевес не торопил ее с решением, глядя куда-то в сторону. Наконец Мария Алехандра глубоко вздохнула и сказала:

— Хорошо, я согласна. Но ты официально признаешь, что твое удочерение Алехандры было незаконным.

Теперь уже Эстевес глубоко вздохнул.

— Договорились. Я буду представлять тебя на процессе против Медины и ты вернешь себе законные права на свою дочь.

"Нет, этого не может быть! Почему это оказалась именно она, именно Мария Алехандра? Проклятый Луис Альфонсо, всю жизнь он перебегал мне дорогу, а теперь продолжает мстить и после своей смерти!" — Себастьян взволнованно прохаживался по пустому дому, в котором теперь, кроме него, жил один старый Ансельмо. А всего несколько недель назад здесь бегал Даниэль, ласково улыбалась Мария Алехандра, и о чем-то беспрерывно хлопотала донья Дебора, отдавая приказания верной Гертрудис. И вот теперь мать лежит в могиле, сын отобран бывшей женой, а его нынешняя жена подает на него в суд, обвиняя в том изнасиловании, которое он совершил пятнадцать лет назад. Но ведь никто не знает всех подлинных обстоятельств этого дела, которые бы могли послужить ему хоть каким-то оправданием. Да ведь и он сам не знает всего до конца, хотя какое теперь это имеет значение, если даже лучший друг Мартин, пришел в ужас, узнав о воспоминаниях Камило.

"Я достоин лишь ненависти и презрения, — подумал Себастьян, — и, видит Бог, это достойное наказание за все мои ошибки…" — Он в очередной раз подошел к бару и, налив себе еще один бокал виски, сразу опрокинул его в горло. А что если разом покончить со всеми этими муками и повторить свою, неудавшуюся из-за Марии Алехандры, попытку? Теперь уже в доме никого нет, а потому, если он опять выпьет целую упаковку снотворного, откачивать его будет некому… Но, Алехандра, эта бойкая милая девочка с такими живыми глазами… его глазами… ведь она его дочь! Он должен попытаться спасти хотя бы ее; ведь изо всех участников этой истории, она самое невинное и самое беззащитное существо. Вот если операция не удастся, тогда ему уже незачем будет жить на этом свете…

— Доктор Медина?

Себастьян вздрогнул и поднял голову.

— Простите, что я вас напугал, — заговорил Монкада, подходя ближе, — но входная дверь была открыта… Вы меня помните?

— Конечно, — хрипло сказал Себастьян, — вы секретарь и адвокат Самуэля Эстевеса, бывшего сенатора.

— Бывший секретарь, — уточнил Монкада, — и именно благодаря моим стараниям, он уже бывший сенатор. Мне кажется, что вы сейчас нуждаетесь в той услуге, которую я и пришел вам оказать. Вы позволите мне присесть?

— Да, конечно. Хотите выпить? — и Себастьян указал на свою бутылку.

— Нет, благодарю. Вам известно, что Самуэль Эстевес выступит на суде в качестве адвоката вашей жены?

— Не может быть! Вы несете какую-то чушь… Это он вас подослал?

— Вам предстоит в этом очень скоро убедиться, поскольку заседание суда состоится уже завтра.

— Но что вам надо? Зачем вы пришли? — задавая эти вопросы, Себастьян уже держал в руках бутылку, наклонив ее над своим бокалом.

— Я буду отвечать на ваши вопросы в той последовательности, в которой вы их задаете, — невозмутимо заявил Монкада, — только потрудитесь пока не пить, поскольку то, что я вам сейчас скажу, является очень важным. Итак, мне необходимо полностью лишить Эстевеса возможности творить зло в отношении меня самого и близких мне людей. И я пришел именно к вам, чтобы предложить свои услуги в качестве единственного человека, который способен ему противостоять.

ГЛАВА 24

Место было выбрано великолепное — открытая солнечная лужайка в окружении самого экзотического леса, на берегу небольшой, но очень прозрачной реки. Фернандо, одолживший старенький джип Рикардо, съехал с дороги и остановил машину прямо под роскошной пальмой. Окружающий лес был полон голосистого щебетания птиц, имевших разноцветно-яркое оперение, среди которых особенно выделялись большие какаду. Солнце светило так ярко, что кабина джипа основательно прогрелась, а потому Фернандо и Алехандра с большим наслаждением выбрались наружу.

— Ну как, тебе здесь нравится? — поинтересовался он. — Великолепно, — протянула она, вскидывая руки и потягиваясь, — ничего красивее в жизни не видела. Давай поставим палатку?

— Не поставим, а поставлю… — буркнул Фернандо, заходя сзади и открывая багажник, — я это сделаю один.

— А почему я не могу тебе помочь? — обиженно надула губы Алехандра. — Мне так хочется, чтобы мы все делали вместе!

— Потому что ты еще маленькая, а она тяжелая…

— А спорим, что я тяжелее ее?

— Алехандра!

— Спорим, спорим! Вот возьми меня на руки и проверь.

Фернандо не удержался и, подхватив ее на руки, закружил по поляне.

— Я же говорил, что ты маленькая, — лукаво заметил он, — потому и на руки просишься.

— Ну и пусть маленькая! А тогда я буду задавать тебе детские вопросы: зачем нужно солнцу обязательно закатываться? Почему небо голубое? О чем поют птицы? Почему у любви есть начало, но нет конца? Почему цветок иногда увядает, так и не подарив никому своего аромата?

— Хватит, хватит, я все равно ничего этого не знаю, — с деланным испугом заявил Фернандо. — Давай займемся палаткой.

После двух часов веселой возни ярко-оранжевая палатка была установлена, и Алехандра, раз двадцать забравшись в нее и выбравшись наружу, наконец удовлетворенно заявила:

— Ну вот, теперь получилось хорошо. В ней нам будет очень удобно.

— Не нам, а тебе, — поправил ее Фернандо, — я буду спать снаружи в спальном мешке.

— Почему?

— Потому, что для двоих там мало места.

— Тогда я заберусь к тебе в мешок, и ты убедишься, что там нам будет еще теснее.

Она говорила все это так лукаво и весело, что Фернандо стал поневоле чувствовать себя стариком, заботящимся лишь о соблюдении приличий, а не юношей, который всегда стремится их нарушить.

— Алехандра! Но ведь мы — брат и сестра, а ты играешь в какие-то очень опасные игры. — Сказав это, он тут же подумал о том, что общее свойство всех женщин — провоцировать мужчин, заманивая и соблазняя их лукавой игривостью. И ведь ей даже не нужно было ничему учиться — это женское начало с самого рождения существовало в ее крови и только сейчас стало по-настоящему раскрываться, проявляясь в этом лукавом изгибе губ, озорных искорках глаз, дразнящей интонации голоса. Он понял, что ему будет трудно устоять перед всем этим, тем более что и ему хотелось отнюдь не уклоняться от ее объятий, а нежно целовать и обнимать, ощущая на себе прикосновение ее горячих, маленьких рук.

— Ну, Фернандо, не будь же таким занудой. Ты знаешь, что любая жизнь когда-нибудь кончается?

Он вздрогнул. Неужели она что-нибудь узнала о своей болезни? Но если это даже не так, то неужели он вправе лишать ее тех радостей, которых она может так никогда и не изведать? Страшно подумать, но если ей, в самое ближайшее время предстоит операция, то эти два дня могут стать ее последним шансом стать счастливой, пусть даже на одно, короткое мгновение. Она его сестра? — ну и пусть! Увидеть ее сияющие от счастья глаза так прекрасно, что это не может быть названо грехом.

Пока он задумчиво размышлял над этим, собирая хворост для костра, Алехандра уже сплела венок из ярких тропических орхидей и теперь, водрузив его на голову, пританцовывая, кружилась перед ним.

— Угадай, на кого я похожа?

— На маленькую порхающую бабочку, которая через мгновение угодит в сачок, — улыбнулся Фернандо, кидая в ее сторону сомбреро.

— А вот и не угадал, вот и не угадал! Я — невеста, которая ждет своего жениха у самого прекрасного в мире алтаря — алтаря любви. Хочешь, повенчаемся прямо сейчас?

— Не болтай ерунды.

— А я и не болтаю. В Библии написано, что Бог — это любовь, значит там, где есть влюбленные, незримо присутствует и Бог, а потому они могут дать клятву быть верными друг другу в любом месте, где только пожелают.

— Алехандра…

— Молчи, молчи и отвечай только на вопросы. Фернандо Медина, ты согласен взять в законные жены Алехандру Эстевес и не переставать любить ее, беречь ее и не разлучаться с нею до тех пор, пока стоит этот мир?

Фернандо почувствовал себя взволнованным ее торжественным видом, а потому и слово "согласен" произнес слегка дрогнувшим голосом.

— А ты, Алехандра Эстевес, согласна взять в мужья Фернандо Медина, и любить его такой же необыкновенной любовью, о которой он и мечтать не смел?

— Да, да, да!

Алехандра бросилась ему на шею и они пылко поцеловались. Но уже через мгновение он вдруг почувствовал, как она слабеет и выскальзывает из его объятий. Не веря своим глазам, он осторожно опустил ее на землю и увидел, что она потеряла сознание. Он знал о ее болезни, знал о том, что эта болезнь может проявиться в любую минуту; и, тем не менее, мгновенно запаниковал.

— Алехандра, очнись, умоляю тебя, очнись, — плачущим голосом повторял он, стоя перед ней на коленях и не зная, что делать дальше. К его счастью, через несколько томительных минут, она вдруг слабо пошевелилась и, открыв глаза, прошептала:

— Дай мне твою руку…

— Тебе очень плохо, да? Нам не стоило приезжать сюда, это было безумие… тебя надо срочно отвезти в больницу…

— А ты знал о моей болезни? Я скоро умру, Фернандо, а мы даже так и не успели стать настоящими мужем и женой…

Он почувствовал наворачивающиеся слезы и поспешно отвернулся.

— Ты не умрешь… и не смей говорить ничего подобного… сейчас я увезу тебя отсюда…

— Знаешь, Фернандо, — вдруг сказала она, когда он уже нес ее к машине. — А я уже смирилась с мыслью о смерти… Мне просто не хотелось умирать на больничной койке… Я хочу умереть здесь, в твоих объятиях… только, пожалуйста, не плачь, я не хочу умирать и видеть, как ты плачешь…

— Все, все, больше не плачу, — сказал Фернандо, делая над собой отчаянные усилия, — но и ты, пожалуйста, не умирай, потому что я не смогу жить один…

Еще до начала судебного заседания Себастьян пытался поговорить с Марией Алехандрой и убедить ее отказаться от этого процесса, который может лишить их "остатков человеческого достоинства и заставить возненавидеть друг друга".

— Я не могу даже сказать, что ненавижу тебя, Себастьян, — достаточно спокойно отвечала она, — я просто уже не в состоянии испытывать к тебе какие-нибудь человеческие чувства, даже ненависть…

В это время в другом конце коридора, столкнулись бывший шеф и бывший подчиненный.

— Монкада?! — изумился Эстевес. — Значит, ты решил его защищать? В таком случае твой клиент пропал, ибо тебе со мной не справиться.

— Вспомните историю Франкенштейна, доктор Эстевес, — холодно посоветовал Монкада. — Там чудовище, в конечном счете, уничтожает своего создателя — старого безумца, на которого вы так похожи.

Обменявшись презрительными взглядами, они разошлись в разные стороны. Вскоре всех участников процесса и их свидетелей пригласили пройти в зал суда. Здесь была, разумеется, и неугомонная Эулалия, притащившая с собой упиравшегося отца Фортунато; здесь были Камило и Мартин, один из которых пришел обвинять, а другой защищать их общего друга.

— Прошу встать, — громогласно объявил секретарь суда, худой и смуглый человек в больших роговых очках. — На суде председательствует сеньор Хулио Сесар Монтерро.

Сеньор Монтерро чем-то напоминал отца Фортунато. Это был такой же невысокий, пожилой человек с серьезными и печальными глазами, только одетый не в сутану, а в мантию. Заняв свое место под государственным гербом Колумбии, он пригласил занять свои места и присяжных.

— Из девяти присяжных — пятеро женщины, — вполголоса заметил Эстевес, наклонясь к Марии Алехандре, — при разбирательстве изнасилования это большое преимущество.

— Пять женщин… — пробормотал Монкада, — плохо дело. Тогда придется выдвинуть любовь, как основной аргумент.

— Что вы хотите этим сказать? — недоуменно поинтересовался Себастьян, мрачно смотря на свою жену, сидевшую по другую сторону прохода, рядом с Эстевесом.

— Каждая женщина втайне мечтает о том, чтобы ее изнасиловал такой мужчина, как вы… Так, извините, меня уже вызывают.

— Представители ответчика и истицы, подойдите, пожалуйста, сюда, — говорил в этот момент судья. — Будьте любезны объяснить суду, почему несмотря на то, что ваши клиенты состоят в законном браке, им не удалось достичь полюбовного соглашения.

Первым, предварительно откашлявшись, заговорил Эстевес.

— Дело в том, ваша честь, что моей подопечной ранее не было известно, что обвиняемый…

— Что ее супруг, вы хотите сказать, — тут же перебил его Монкада, отвесив язвительный поклон.

— …Что обвиняемый, — продолжал Эстевес, метнув в сторону бывшего помощника яростный взгляд, — несет ответственность за тюремное заключение, которому она была подвергнута пятнадцать лет назад, несмотря на то, что стала жертвой сексуального насилия с его стороны.

— Мой коллега делает категоричные заключения, не дожидаясь решения суда, ваша честь, — поспешно вставил Монкада.

— Ничего, — успокоил его судья, — поскольку других доказательств, кроме свидетельских показаний суду представлено не будет, то, если они не окажутся достаточно убедительными, обвинение будет снято. Итак, начинается слушание дела против ответчика, сеньора Себастьяна Медины, который обвиняется сеньорой Марией Алехандрой Фонсека, выступающей в качестве истицы, в сексуальном насилии и нанесении ей тяжелого морального ущерба. Это обвинение выдвигается также и в качестве основания для расторжения брака между вышеназванными сеньорой и сеньором. Начнем с показаний обвиняемого. У вас есть что сказать в свою защиту?

— Да, ваша честь, — поднялся со своего места Себастьян. — Я хочу сказать, что безумно люблю свою жену и…

— Мой клиент отрицает свою вину, ваша честь, — перебил его Монкада, опасаясь, как бы взволнованный Себастьян не наговорил лишнего.

— Принято. В таком случае, слово предоставляется представителю противной стороны.

Давно уже Самуэль Эстевес не выступал в судебном процессе, а потому внезапно почувствовал какое-то странное волнение. Он должен выиграть у этого мерзавца Монкады, он должен убедительно продемонстрировать все ничтожество этого предателя!

— В ранней юности Мария Алехандра Фонсека оказалась в исправительном учреждении для несовершеннолетних, была лишена нормального детства, сполна хлебнула горя, унижения и отчаяния. Кто вернет ей утраченную молодость, кто вернет чистоту души и тела, над которыми так подло надругался этот человек по имени Себастьян Медина, поддавшийся искушению самой низменной из страстей? Он повинен не только в грязном насилии над совершеннолетней…

— Протестую, ваша честь! — опять воззвал Монкада. — В то время и мой подопечный еще не достиг совершеннолетия!

— Протест принят, — согласился судья.

— Я могу продолжить? — холодно поинтересовался Эстевес, окидывая презрительным взглядом Монкаду.

— Продолжайте.

— Совершив свое преступление и утаив содеянное, этот человек поступил трусливо и подло, предоставив в течение долгих пятнадцати лет, отбывать за него наказание той самой обесчещенной им женщине, в любви к которой он так горячо здесь признавался. У меня все.

— Слово имеет защита.

Эстевес сел, и тогда поднялся Монкада.

— Прежде чем приступить к защите, я хочу воспользоваться тем обстоятельством, что большинство уважаемых присяжных составляют женщины и именно к ним я и хочу обратиться со своим вопросом. Как получилось, что пострадавшая, над которой, как это живописал нам представитель обвинения, якобы надругался мой подопечный; выйдя из тюрьмы через пятнадцать лет, проведенных там якобы по его вине, находит этого же самого мужчину и выходит за него замуж? А не покажется ли вам разумным предположить, что желание первой в ее жизни близости с мужчиной, могло исходить от самой Марии Алехандры Фонсеки?

— Как он смеет так говорить! — бешено воскликнула она.

— Я свидетельствую, что это неправда! — вторил ей Камило.

Зал глухо загудел, и тогда судья вынужден был воззвать к порядку, пригрозив в противном случае очистить помещение суда. Добившись тишины, он предложил Монкаде продолжить, что тот, с благодарностью, и сделал.

— Подобное насилие, когда оно, на самом деле, имеет место, обычно оставляет неизгладимый след отвращения в душе его жертвы. Отсюда можно заключить, что в нашем случае его не было, а все происходило по обоюдному согласию. Хочу обратить ваше внимание и на тот факт, что в результате той, давней близости нынешних супругов на свет появилась девочка, которую истица любит совсем не как плод насилия, а как свое дитя, рожденное в результате любовной близости…

Договорить Монкаде так и не удалось, поскольку в этот момент вскочила сестра Эулалия и, призывая громы небесные на голову "этого актера из дешевой мелодрамы", принялась так бурно возмущаться его словами, что судья был вынужден объявить перерыв, чтобы навести порядок в зале.

После того как страсти немного улеглись, секретарь суда попросил всех присутствующих занять свои места. Впрочем, два человека уже не вернулись в зал — сестре Эулалии этого не разрешил сделать судья, а Мартин ушел сам, сказав напоследок Себастьяну, что успеха ему не желает.

Заседание продолжилось, и Эстевес попросил предоставить слово для свидетельских показаний "человеку общепризнанной честности, уважаемому сенатору Камило Касасу". Судья удовлетворил его просьбу и на свидетельское место вышел бледный от волнения Камило.

— В ту ночь я направился к хижине, где, как мне сказали, должна была находиться Мария Алехандра. Когда я еще только подходил, то уже слышал шум борьбы. Увидев, что какой-то мужчина замахнулся на Марию Алехандру, я бросился на него. Хотя в хижине было темно, я сумел запомнить лицо этого человека, от которого сильно пахло спиртным. Потом он ударил меня по голове и я потерял сознание. Все эти пятнадцать лет меня мучили провалы памяти и лишь недавно, в результате удачно проведенной операции, я вспомнил его имя. Это был Себастьян Медина.

— Значит, в ту ночь у вас было назначено свидание с сеньоритой Фонсека? — вкрадчиво поинтересовался Монкада.

— Я этого не говорил, — сухо отвечал Касас.

— Тогда выразимся немного по-другому. В ту ночь вы должны были увидеться с ней. А какого приема вы от нее ждали?

— Я не совсем понимаю, какую цель вы преследуете, задавая подобный вопрос, доктор Монкада? — с высоты своего места спросил судья.

— Охотно объясню, ваша честь. Я хочу показать всем, что в ту ночь Мария Алехандра Фонсека, находясь в самой интимной обстановке, ждала на свидание мужчину.

— Протестую! — заявил Эстевес и его неожиданно поддержал Себастьян.

— Она ни в чем не виновата, — хмуро заявил он, — а я… я был пьян.

— Попрошу занести это признание в протокол, — мгновенно отреагировал Эстевес.

— Нет! Нет, ваша честь! — вскричал Монкада. — На моего подопечного оказывают сильное давление. Я прошу сделать перерыв.

Судья удовлетворил его просьбу, однако, вскоре выяснились некоторые обстоятельства, заставившие перенести заседание суда на завтра. Дело в том, что Монкада попытался воспользоваться перерывом, чтобы сделать внушение Себастьяну, который уже находился на грани нервного срыва, а потому готов был полностью признать свою вину.

— Это вы виноваты, — возбужденно говорил он Монкаде, — именно вы выставили Марию Алехандру как какую-то, изнывающую от страсти суку!

— А то, что она и ее свидетели выставляют вас садистом и насильником, вас не волнует? Мы должны выиграть этот судебный процесс, поскольку лишь тогда вы сможете спасти жизнь собственной дочери. Вам известно, что, в данный момент, Алехандра находится в больнице, в тяжелейшем состоянии?

Благодаря Монкаде, эта новость стала известна всем, и тогда с просьбой о перенесении процесса, к судье обратились Мария Алехандра и Эстевес. Судья не возражал, и тогда большинство участников этого процесса немедленно помчались в клинику, где уже хозяйничал Мартин, пытавшийся хоть как-то улучшить состояние Алехандры, от которой не отходил Фернандо. Вскоре, к нему присоединились, узнавшие о случившемся, Пача и Рикардо.

Общая обстановка в клинике была столь нервной и возбужденной, что Мария Алехандра, еще не успев развестись, уже получила два новых предложения — одно от Эстевеса, другое от Касаса, не отходившего от нее ни на шаг.

— Когда все кончится, — сказала она ему, — даже… если Алехандра уйдет… а я постараюсь пережить и это… И если я смогу вернуться к нормальной жизни… то выйду за тебя замуж… обещаю… и дам тебе все лучшее, что смогу.

А Монкада теперь уже был уверен в своей неминуемой победе, поскольку судьба подарила ему такой козырь, о котором он не смел и мечтать. Где-то к вечеру, он решил заехать к своему подопечному и проследить за тем, чтобы тот, после всех переживаний этого бурного дня, не напился. У порога дома Медины он увидел стройную и худощавую женщину с каким-то цепким и хищным взглядом, которая нетерпеливо нажимала дверной звонок.

— Добрый вечер, — поздоровался Медина. — Доктор Себастьян дома?

— Похоже что нет, — быстро ответила женщина, смерив его взглядом, — я звоню уже полчаса, но никто не открывает.

— А вы, кажется, его бывшая жена?

— А вы, кажется, адъютант сенатора Эстевеса?

— Был им, — коротко ответил Монкада, — однако превратности жизни освободили меня от этой должности. Значит, доктора нет дома? — про себя он предположил самое худшее — Медина уже напился до такого состояния, что просто не в силах открыть. — Печально, поскольку мне надо с ним срочно поговорить… я его адвокат.

— Вот как? — мгновенно оживилась Кати. — И какое же дело вы ведете?

— О разводе с его женой Марией Алехандрой Фонсека.

— Чудесно! Тогда нам с вами есть о чем поговорить, — Кати просто сияла, однако, Монкада не разделял ее восторгов.

— Я так не думаю, сеньора.

И он уже направился было к выходу с участка, когда вдруг услышал брошенную ему вслед фразу:

— Но вы разве не заинтересованы в том, чтобы Мария Алехандра оказалась в тюрьме?

— …Таким образом, защита всячески пыталась уйти от самого факта грубого насилия, настаивая на том, что моя подопечная сама подстрекала сеньора Медину. К подобной, с позволения сказать, аргументации, нельзя относиться иначе, как к насмешке над интеллектом всех присутствующих в этом зале. Поэтому, ваша честь, я просил бы заслушать показания одной женщины, которая находилась неподалеку от того места, где разворачивались разбираемые нами события, и которая имела к ним самое непосредственное отношение. Пригласите в зал сеньориту Тересу Зунига. — Эстевес закончил и вытер платком вспотевший лоб. Как и Монкада, он тоже не терял времени даром, хотя на этот раз ему здорово помогла сестра Эулалия, которая поговорив с Тересой, присланной к ней Мачей, поняла, насколько ценные показания может дать эта девушка и направила ее к бывшему сенатору.

— Клянусь говорить только правду и ничего кроме правды, — вслед за секретарем послушно повторила Тереса, стараясь не оглядываться на свою подругу детства, смотревшую на нее во все глаза.

— Я сама помогла Марии Алехандре устроиться на ночлег в той хижине, — тихо заговорила она, явно робея от такого количества, устремленных на нее, глаз. — В ту ночь она никого не ждала, и никаких любовных увлечений у нее не было. Даже о своей беременности она узнала лишь после того, как мы четыре месяца прятались в горах.

— Я думаю, все ясно, ваша честь? — спросил довольный Эстевес.

— Одну минуту, — тут же вскочил Монкада. — У меня тоже есть свидетель, который может дать ценные показания. Ваша честь, распорядитесь пригласить в зал сеньору Дельфину Эстевес.

Дождавшись, пока шум в зале стих, Монкада добавил:

— Показания моей свидетельницы сейчас убедят суд в том, что сеньорита Мария Алехандра Фонсека в тот вечер сделала все возможное и невозможное, чтобы пойти спать в хижину вместо Дельфины Эстевес.

— Неужели ты будешь давать показания против родной сестры, Дельфина? — не выдержал Эстевес.

— А кто меня об этом спрашивает? — огрызнулась она. — Человек, отнявший у нее родную дочь?

— Итак, свидетельница, изложите ваши показания, — предложил судья, дождавшись, пока Дельфина принесет присягу.

Видя, что она молчит, явно не зная с чего начать, Монкада решил облегчить ее задачу.

— Значит, именно вы намеревались спать той ночью в хижине, где произошла встреча моего подзащитного с его будущей женой?

— Да, — кивнула Дельфина, — я не хотела ночевать в доме, потому что поссорилась со своей матерью.

— И почему же этого не произошло? — вновь спросил Монкада.

— Потому что Мария Алехандра рассказала нашей матери, что в той хижине у меня назначено свидание с мужчиной, который в то время ухаживал за мной.

— Она лжет! — яростно выдохнула Мария Алехандра.

— Я знаю, знаю, успокойся, — и Эстевес взял ее за руку.

— Получается, вашей сестре было известно, что у вас там было назначено свидание и она сделала все возможное, чтобы оказаться на вашем месте? — продолжал настаивать Монкада.

— Протестую, ваша честь! — вскипел Эстевес. — Суду навязываются ложные заключения.

— Протест принят, — кивнул судья.

— В любом случае, — не унимался бывший секретарь бывшего сенатора, — ясным остается тот факт, что Мария Алехандра знала о намеченной встрече своей сестры с тем мужчиной. Желая воспрепятствовать этому свиданию, она постаралась оказаться на ее месте, сознательно — я подчеркиваю, сознательно! — подвергая себя опасности оказаться жертвой сексуального насилия со стороны ожидаемого визитера. Это лишний раз подтверждает, что она сама спровоцировала моего клиента на подобное поведение, а потому и не может рассматриваться как потерпевшая сторона.

— Протестую, ваша честь! — взревел Эстевес.

— Я не знала, что у тебя было назначено свидание, Дельфина, — выкрикнула Мария Алехандра.

— Я знаю, почему Мария Алехандра вызвалась ночевать в той хижине! — закричала со своего места Тереса.

— Какой же ты мерзавец, — только и сказал Касас, обращаясь к побледневшему Себастьяну.

И, перекрывая все эти возгласы, раздался громоподобный голос судьи:

— Тишина в зале! Я попрошу всех сесть, иначе всех выведут.

Когда все понемногу успокоились, Эстевес первым обратился к судье:

— Позвольте опросить свидетельницу, ваша честь? — тот кивнул и тогда Эстевес продолжил: — Дельфина Фонсека вы можете сказать всем присутствующим, в каких отношениях вы состояли… неважно когда… с ответчиком?

— Ваша честь, — на этот раз вскипел Монкада, — адвокат заставляет свидетельницу отвечать на вопросы, не имеющие прямого отношения к делу!

— Протест отклоняется, — заявил судья. — Свидетельница, будете добры ответить на вопрос адвоката.

— Так в какой же степени вы были с ним близки, сеньора? — повторил свой вопрос Эстевес.

Дельфина пожала плечами и повернулась к мужу.

— Если ты так настаиваешь, чтобы я сказала это в присутствии посторонних, то я скажу… мы были любовниками. Это была такая страстная любовь, о которой может мечтать любая женщина…

— Врешь, проклятая, он обращался с тобой как с собакой!

— Ты сам этого хотел, негодяй!

После этого мгновенного обмена репликами между супругами Эстевес, в зале поднялся такой шум, что судья вынужден был объявить десятиминутный перерыв. После него, последнее слово получили истица и ответчик, но ничего нового присутствующие в зале уже не услышали. Мария Алехандра долго и взволнованно говорила о справедливости, которой бы она хотела добиться, пусть даже с пятнадцатилетним опозданием; а Себастьян просто отказался от последнего слова, заявив, что ему нечего сказать.

Тогда был сделан еще один перерыв, после чего присяжные удалились на совещание. Приговор был таков: учитывая давность совершенного преступления и то обстоятельство, что в качестве доказательств суд располагал лишь показаниями заинтересованных сторон, Себастьян Медина был признан невиновным. С другой стороны, суд нашел достаточно оснований для того, чтобы вынести в пользу истицы вопрос о разводе.

Но в тот самый момент, когда присутствующие уже начали расходиться, в зале неожиданно появилась Кэти в сопровождении двух полицейских.

— Одну минуту, ваша честь, — закричала она, обращаясь к судье. — Я только что из полицейского управления. У этих сеньоров на руках имеется ордер на задержание Марии Алехандры Фонсеки по подозрению в умышленном убийстве сеньоры Деворы Хартман Медины…

Мартин решил, что состояние Алехандры не позволяет немедленно приступить к операции, а потому на какое-то время подключил ее к аппарату "искусственная почка." Он рассчитывал, что через какое-то время положение улучшится, однако, оно, напротив, стало настолько критическим, что операцию надо было начинать немедленно — Алехандра просто умирала. Ее отключили от "искусственной почки" и поспешно повезли в операционный зал.

Во время операции произошла остановка сердца и лишь путем самых отчаянных усилий, Мартину удалось удержать Алехандру на грани жизни и смерти. Она пришла в себя, но положение продолжало оставаться критическим — нужна была срочная пересадка почки. Идеальными донорами могли стать близкие родственники, однако, Дельфина была беременна, а Мария Алехандра находилась в тюрьме. Эстевес, Себастьян, Камило, Эулалия, Фернандо метались, не зная выхода.

Эстевес проклинал тот день и час, когда он сложил с себя сенаторские полномочия. Если бы он обладал прежней властью, вытащить Марию Алехандру из тюрьмы не составило бы особого труда, но теперь, он был лишь рядовым адвокатом… Страдания Алехандры вынудили его пойти на отчаянный шаг — он отправился на поклон к Монкаде, в надежде, что хоть тот может что-то сделать. Однако, Монкада был краток.

— Я уже ничего не могу остановить, дон Самуэль. Поверьте, что я люблю Алехандру и переживаю все случившееся…

— Любишь? — страдальчески усмехнулся Эстевес. — Не говори мне этого. В сущности, если подумать, вы с Дельфиной прекрасно подходите друг другу, потому что оба неспособны любить. А человек, неспособный любить, всегда может предать…

— Только не надо этих сантиментов, — грубо прервал его Монкада, которому не доставляло особого удовольствия наблюдать за мучениями Эстевеса и он бы хотел поскорее закончить этот разговор. — Сами-то вы никогда не колебались и давили любого, кто становился у вас на пути.

— Но это же в политике, — вдруг стал оправдываться Эстевес, — а там правила игры придумал не я. Самому же мне всегда были глубоко противны предательство и лицемерие…

— Все это красивые слова, — усмехнулся Монкада, — Нерон тоже произнес прекрасную речь после поджога Рима.

— Но теперь речь вдет о моей дочери, — продолжал уговаривать Эстевес, — тебе же самому прекрасно известно, как много она для меня значит.

— Да, известно. Но я уже ничего не могу сделать — Кэти совершенно непредсказуема. Она поставила своей целью упрятать Марию Алехандру в тюрьму и не успокоится, пока не добьется задуманного…

Со своей стороны, и сестра Эулалия пошла на такой же отчаянный шаг, надеясь уговорить Кэти. Она застала ее в гостинице, когда та уже готовилась к отъезду.

— А, сестра Эулалия! — приветствовала она монахиню открывая дверь. — Какой приятный сюрприз… Что вам угодно?

— Я пришла умолять вас отозвать свое обвинение против Марии Алехандры. У нее умирает дочь…

— И совершенно напрасно, сделали, — тут же перебила ее Кэти. — Марию Алехандру будут судить, а уж признают или нет виновной — не мое дело.

— Но есть же у вас хоть капля совести? Ведь вы собираетесь отомстить совершенно невиновному человеку…

— Против меня она очень даже виновна, а потому разговаривать больше не о чем.

— Не зря меня предупреждали, что я лишь потеряю время, — вздохнула Эулалия. — Да смилостивится над вами Господь, потому что своими поступками вы навлекаете на себя небесную кару.

— В самом деле? — рассмеялась Кэти. — Неужели сегодня будет нелетная погода?

Камило, в своих усилиях освободить Марию Алехандру, пошел по иному пути. Поговорив с судьей и убедившись, что его сенаторских полномочий явно недостаточно, он попробовал было добиться разрешения на временное освобождение из-под стражи, однако, как оказалось, на получение такого разрешения может потребоваться целая неделя. Его размышления о дальнейших действиях были прерваны приходом Тересы. Она рассказала ему о том, что не успела поведать суду. Оказывается, в ту ночь, когда был убит Луис Альфонсо Медина, Дельфина хотела отправить к нему Тересу, чтобы передать, что в хижине ее не будет. Однако, Тереса торопилась к матери, а потому отказалась выполнить это поручение. Получается, показания Дельфины на суде прямо противоречили тому, что было на самом деле. Камило показалось, что он стал что-то понимать, а потому он решил непременно переговорить с самой Дельфиной.

А Дельфину мучили угрызения совести и она чувствовала себя совсем плохо. Ведь той ночью, она, все-таки явилась в эту злополучную хижину, и обнаружила там свою сестру, лежавшую в беспамятстве, с явными признаками изнасилования. Рядом с ней валялся какой-то пистолет. Дельфина подобрала его, вышла наружу и тут же наткнулася на озверевшего и пьяного Луиса Альфонсо. Он попытался броситься и на нее, и тогда она обеими руками подняла пистолет, зажмурила глаза и выстрелила. Дальнейшее уже напоминало кошмарный сон — ее возлюбленный бился в предсмертной агонии, повторяя вопрос "за что?" до тех пор, пока не затих. И тогда Дельфина, стараясь не смотреть ему в лицо, на котором застыло выражение ужасного страдания, затащила его в хижину, там же бросила пистолет и со всех ног устремилась домой. Но разве теперь, спустя пятнадцать лет после той кошмарной ночи, могла она в этом кому-нибудь признаться, кроме Монкады, который уже и так все знал?

Естественно, что на прямой вопрос Касаса — "это вы убили Луиса Альфонсо Медину?" — Дельфина заявила, что он просто сошел с ума и потребовала, чтобы сенатор немедленно удалился.

Касас ушел и тут ему вновь повезло. Когда он заехал в больницу, чтобы узнать о состоянии Алехандры, а уже потом отправиться в тюрьму и навестить ее мать, он вдруг столкнулся с тем самым Могольоном, который обещал разобраться с убийством его первой секретарши и который немедленно занялся расследованием убийства второй. Оба случая привели к сходным результатам — оказывается, перед убийством и Дженни Ортеги, и Анны Марии, обеим девушкам вводилось какое-то сильнодействующее средство, назначение которого было не совсем понятно. Возможно, это делалось для того, чтобы жертва не могла оказать никакого сопротивления — так, Анна Мария была задушена сразу после того, как введенное ей средство начало действовать. Но самым значительным представлялся другой факт — на шприце, обнаруженном неподалеку от тела Анны Марии, были найдены отпечатки пальцев Перлы — бывшей секретарши сенатора Эстевеса!

Воспользовавшись ее отсутствием, Могольон вместе со своим помощником Даго проникли в ее апартаменты произвели обыск. Ничего интересного обнаружить не удалось, кроме довольно неожиданного в гардеробе секретарши монашеского облачения.

Могольон не стал ничего рассказывать Касасу, а просто принес свои извинения за "следственную ошибку". В свою очередь и Касас еще раз поклялся, что не имеет никакого отношения к увольнению его из полиции, поскольку все это было сделано по настоянию секретарши сенатора Эстевеса Перлы. Услышав это имя, Могольон понял, что напал на верный след.

И тут, когда он уже прощался с Касасом и, стоя в больничном коридоре, уже собирался уходить, на него наткнулся Себастьян. Краем ухом услышав его разговор с Камило и поняв, что Могольон является частным детективом, Себастьян немедленно пригласил его в свой кабинет и предложил заняться еще одним расследованием.

Узнав все обстоятельства гибели доньи Деборы и внимательно выслушав о подозрениях Себастьяна в отношении своей бывшей жены Кэти, Могольон поинтересовался, не могла ли она заранее приобрести ампулу нужного ей лекарства, чтобы затем, в считанные минуты подменить им то, которое предназначалось для инъекции?

— Вряд ли, — задумчиво сказал Себастьян. — Это лекарство можно приобрести только по рецепту, на котором должна была обязательно стоять подпись врача.

— Прекрасно, — оживился Могольон. — Но ведь это могла быть и ваша подпись. Вспомните, имела ли ваша бывшая жена доступ к вашей рецептурной книжке?

Себастьян на минуту задумался, а потом утвердительно кивнул головой.

— Да, имела.

— В таком случае, имея на руках этот рецепт, ей оставалось лишь найти в аптеках города нужное лекарство. Не такой уж великий труд, если постараться.

— Да, верно.

— А отсюда вывод, — заключил Могольон, — нам надо обойти все аптеки города и найти ваш рецепт, на основании которого было продано лекарство.

— Но на это может уйти колоссальное количество времени! — схватился за голову Себастьян. — А, как раз, времени-то у нас и нет.

— Тем не менее, другой ниточки у нас нет. Мы можем поделить город на зоны и искать с разных концов. За дело, доктор, чем скорее мы это сделаем, тем скорее ваша подопечная окажется на свободе!

ГЛАВА 25

Настроение у Кэти было просто замечательным — она добилась всех своих целей и теперь могла спокойно вернуться в Канаду. Несмотря на явные колебания и страх Гертрудис, эту глупую служанку удалось запугать до такой степени, что она поклялась заявить на суде, что видела, как Мария Алехандра возилась с лекарствами доньи Деборы, а затем, уже в день похорон, украла ее драгоценности. При этом Гертрудис лепетала какую-то чушь — "я не хочу, чтобы в тюрьму отправили невиновную Марию Алехандру", "теперь я понимаю, что это вы убили донью Дебору" — однако, Кэти удалось подавить ее личность и заставить повиноваться. Одного лишь она не учла, абсолютно уверенная в тупости своей бывшей служанки. Когда недалекие люди погружаются в несвойственные им, глубокие размышления, побуждаемые к этому угрызениями совести, то это начинает очень напоминать мину замедленного действия, поскольку они могут прийти к самым неожиданным заключениям, да еще вздумать воплотить их в жизнь в самый неожиданный момент. И вот Кэти, которая считала Себя отменным психологом, умеющим разбираться в людях, не обратила внимания на задумчивость Гертрудис, да, если бы и обратила, то не придала этому большого значения, поскольку торопилась в тюрьму, насладиться сценой допроса Марии Алехандры. Как оказалось впоследствии, именно глубокая задумчивость очень недалекой Гертрудис и погубила блестящий финал всех замыслов ее бывшей хозяйки.

"Нет, чтобы увидеть эту тварь за решеткой, все-таки стоило прилетать сюда с другого континента, — подумала про себя Кэти, сидя в кабинете следователя и присутствуя на допросе Марии Алехандры. — Ты хотела построить свое счастье на деньгах моего бывшего простофили-мужа? Ну нет, подруга, шалишь, они мне и самой пригодятся. Я даже, пожалуй, прилечу сюда еще раз, чтобы увидеть тебя на скамье подсудимых и дать против тебя показания. Все-таки, жизнь это великолепная игра, порой даже интереснее, чем "блэк джек", особенно, когда все идет по-крупному. Да, так о чем они говорят?"

В этот момент, следователь спрашивал Марию Алехандру:

— …А правда ли, что, однажды, когда вы были на прогулке с сеньорой Медина, которая была полностью парализована и не могла передвигаться без помощи инвалидной коляски, то оставили ее без присмотра, коляска скатилась в бассейн, а несчастная женщина едва не утонула?

— Да, правда, но ведь я же ее и спасла!

— Только потому, что не было иного выхода, — сочла необходимым вмешаться Кэти. — Просто рядом оказались свидетели. Зато, в другой раз вы сумели осуществить эту дьявольскую затею с лекарством…

— Это ты — убийца, ты, ты, ты! — неожиданно сорвавшись в истерику, закричала Мария Алехандра, и следователь был вынужден прервать допрос, отправив ее обратно в камеру.

— До чего же она коварна и хитра, — заметила Кэти прощаясь со следователем, — вам предстоит немало поработать, прежде чем она сознается. Желаю успеха!

Потом она заехала в гостиницу, взяла свои вещи и, расплатившись за номер, приказала таксисту доставить себя в аэропорт. И вот здесь ее ждал первый неприятный сюрприз — рейс в Канаду задерживался из-за нелетной погоды.

— Что за чертовщина? — пробормотала она. — Неужели подействовали молитвы этой проклятой монахини? Однако, Кэти, ты становишься суеверной.

Чтобы успокоить разгулявшиеся нервы, она отошла от стойки регистрации и немного прошлась по залу. В тот момент, когда пассажиров, следующих рейсом "Богота-Монреаль”, попросили пройти на посадку, она сразу рванулась в проход, и тут же наткнулась на непонятно откуда взявшуюся Гертрудис. Бывшая служанка была бледна, взволнованна, но максимально сосредоточена.

— Вот так сюрприз! — усмехнулась Кэти, не теряя самообладания. — Никак ты пришла меня проводить?

— Нет, сеньора, — отозвалась Гертрудис, пугая свою бывшую хозяйку каким-то странным, остановившимся взглядом, — с проводами ничего не получится, поскольку вы никуда не летите.

— Да ты не в себе, милая? — изумилась Кэти, отступая на шаг назад. — Что случилось? Впрочем, мне некогда это выяснять, мне надо на самолет.

Она попыталась обойти Гертрудис, но та вновь преградила ей дорогу.

— Ты что — рехнулась, дура? — зло спросила Кэти. — А ну, убирайся отсюда и дай мне пройти.

Но Гертрудис совсем не рехнулась, просто долгие размышления привели ее сначала к сестре Эулалии, которой она покаялась в своем грехе, а затем и к отчаянному решению, продиктованному ее католической набожностью. "Господь не простит мне моей лжи, — подумала Гертрудис, — из-за которой пострадает невинная душа. Надо помешать ускользнуть этой злодейке, которая убила мою дорогую сеньору". Поэтому она хотя и испугалась горящих злобой глаз Кэти, но продолжала твердо преграждать ей путь.

— Не двигайтесь, сеньора, — предупредила она, и, слегка вынув из своей сумочки, показала ей небольшой черный пистолет, — вы никуда не улетите. Помните — если вам плевать на жизнь других людей, то мне плевать на вашу…

Кэти растерялась. Она и подумать не могла, что Гертрудис способна на нечто подобное. "А ведь эта идиотка может и выстрелить, — подумала она про себя. — Черт, что же делать?"

Гертрудис словно прочитала ее мысли.

— Пойдемте со мной в туалет, сеньора!

На слове "сеньора" ее голос вдруг так истерично дрогнул, что Кэти испугалась.

— Ну, черт с тобой, пойдем, только чего ты этим хочешь добиться?

— Того, чтобы вы опоздали на свой самолет, а потом пошли в полицию и во всем признались.

— В чем призналась, ну в чем?

— В убийстве доньи Деборы.

Сейчас они находились перед поворотом, откуда лестница вела вниз, в туалетные комнаты. Кэти резко остановилась, чувствуя, что у нее не выдерживают нервы и она вот-вот бросится назад.

— Но это невозможно, Гертрудис, ты сама не знаешь, что говоришь! Да прекрати ты наставлять на меня свой дурацкий пистолет, — и с этими словами она схватила Гетрудис за руку, которую та прятала в сумке. Одного этого движения ей оказалось достаточно, чтобы понять — это была пластмассовая игрушка ее сына.

— Вы никуда не пойдете, иначе я подниму крик на весь аэропорт, — как-то неуверенно предупредила ее Гертрудис, на что Кэти зловеще рассмеялась. — Да кричи, проклятая, сколько тебе влезет. В дурдоме тебе самое место.

Она повернулась и быстро пошла к стойке регистрации, как вдруг кто-то сильно схватил ее за локоть. Думая, что это опять Гертрудис, Кэти попыталась силой вырвать свою руку, но, когда ей это не удалось, вынуждена была обернуться назад и, к своему ужасу, увидела перед собой Себастьяна.

А тому, с помощью Фернандо, все-таки удалось найти свой рецепт, на котором Кэти умело подделала его подпись. После этого он тут же связался с Могольоном и поспешил в гостиницу. Узнав от портье, что "сеньора Гримальди уже уехала", он понял, что нельзя терять ни минуты, и тут же поспешил в аэропорт. Успел он как раз вовремя.

А в это время в больнице происходили душераздирающие сцены. Мартин, удалив у Алехандры одну почку, и не зная, как долго продержится вторая, даже с помощью аналогичного искусственного аппарата, распорядился пропустить к ней отца Фортунато, чтобы она могла заранее исповедаться и причаститься. Но Фернандо, который непрерывно дежурил в приемном покое, наотрез отказался дать дорогу священнику.

— Я не пущу вас к ней, потому что тогда она поймет, что положение безнадежно и лишится последних сил! Вам надо молиться за ее жизнь, а не готовить ее к смерти!

Отец Фортунато прекрасно понимал чувства молодого человека, а потому, после недолгой беседы, они договорились, что Фернандо заранее предупредит Алехандру о его приходе.

Однако, узнав о приходе священника, она слегка покачала головой и в ее глазах блеснули слезы.

— Я знаю, он хочет меня исповедать… священники обычно приходят к умирающим. Фернандо, мне страшно, я не хочу умирать…

В этот момент, Пача, которая неотлучно находилась у постели двоюродной сестры, не выдержала и отвернулась в сторону.

— Ты не умрешь, — дрогнувшим голосом заверил Фернандо, — ты еще выздоровеешь, любовь моя, и мы будем жить долго и счастливо.

— Передай отцу Фортунато, что я не буду исповедоваться. Я не хочу называть грехом свое самое прекрасное чувство — любовь к тебе, но не как к брату, а как к мужчине…

Фернандо вздрогнул — а ведь он еще не успел ей сказать, что они вовсе не родственники.

— Алехандра, Алехандра, — воззвал он, опускаясь на колени перед ее кроватью. — Наша любовь совсем не греховна, потому что ты мне не сестра, а я не твой брат!

Она слегка порозовела от волнения.

— Скажи, что ты меня не обманываешь и это правда…

— Клянусь тебе, что это правда, любимая! Только выздоравливай и я обещаю тебе, что мы обязательно поженимся.

— А Пачиту я возьму в свидетели на нашу свадьбу, — слабо улыбнулась Алехандра своей сестре, и тут вдруг ее лицо исказилось гримасой боли. Она побледнела, прикусила губу и застонала.

— Не дай мне умереть, Фернандо, не дай мне умереть…

Дальнейшие события происходили с калейдоскопической быстротой. Себастьян немедленно доставил Кэти к судье и, предъявив, фальшивый рецепт, потребовал немедленной санкции на ее арест и освобождения Марии Алехандры. Судья так проникся этим делом, что вместе с Себастьяном отправился в тюрьму, где, после недолгих формальностей, Мария Алехандра была освобождена, зато на ее место водворили рычащую от ярости Кэти.

— Все это подстроено моим бывшим мужем Себастьяном Мединой и его новой женой Марией Алехандрой, — кричала она на весь коридор. — Это ошибка, за которую вы все дорого поплатитесь! Я честная женщина и ни в чем не виновата! — заметив насмешливый взгляд здоровенной двухметровой охранницы, Кэти немного сбавила тон: — Ну что ты на меня уставилась, первый раз в жизни увидела честную женщину?

— Да нет, — все так же насмешливо ответила та, — честных сюда много попадает, жаль только, что в тюрьме они портятся…

— Я не собираюсь здесь у вас задерживаться, — гордо заявила Кэти.

— Так ведь никто не собирается… хотя потом привыкают.

Тем временем Марию Алехандру доставили в клинику, и, пока ее готовили к операции, Себастьян рассказал Мартину, что освобождение Марии Алехандры, в сущности, было проведено с таким нарушением закона, что это можно рассматривать как побег. Поэтому пересадка почки должна быть проведена, прежде чем Марию Алехандру хватятся и будут искать. Чтобы предотвратить появление полиции прежде окончания операции, Камило, уже имея на руках все необходимые для освобождения Марии Алехандры документы, отправился к начальнику тюрьмы в надежде выиграть время. А Марию Алехандру хватились уже на вечерней перекличке, поэтому первый же вопрос, который услышал Касас, расположившись в кабинете начальника тюрьмы был такой.

— Простите, сенатор, но я вынужден спросить вас, знали ли вы о намерении Марии Алехандры Фонсеки совершить побег?

— Странный вопрос, полковник, — улыбнулся Камило, — учитывая то обстоятельство, что я принес вам бумаги для совершенно законного освобождения вашей заключенной.

— Да, верно, — согласился этот пожилой, седовласый сеньор, с пышными, кустистыми усами, просматривая поданные ему документы. — Тогда я вынужден буду сформулировать его несколько иначе. Известно ли вам, где в данный момент находится эта сеньора?

— Нет, не известно.

— Тогда позвольте еще один вопрос. В каких отношениях вы находитесь с Марией Алехандрой Фонсека?

— Я люблю ее и хочу на ней жениться, — честно отвечал Камило.

— Ах, вот даже как? — полковник потянулся в своем кресле и пристально посмотрел на Касаса. — Не знаю по какой причине, но у меня складывается впечатление, что вы знаете больше, чем хотите мне сказать. Поэтому я обращаюсь к вам, как к человеку, носящему сенаторское звание и благонамеренному гражданину — помогите мне разобраться в этом неприятном инциденте. Я думаю, сокрытие местонахождения этой преступницы может оказать самое прискорбное влияние на вашу политическую карьеру.

"Какое мне дело до карьеры, — досадливо поморщившись, подумал про себя Камило, — когда речь идет о счастье любимой женщины. Эх, полковник, кто бы объяснил и вам и таким, как вы, что главное в этой жизни не политика, а любовь!"

— Мария Алехандра не преступница, а жертва чудовищной судебной ошибки, — твердо сказал он.

— Прекрасно, но, в таком случае, зачем ей было бежать? — последовал незамедлительный вопрос. — Тем более, что вы предоставили мне все документы, необходимые для ее законного освобождения?

"Как раз этого-то я сказать не могу, — вновь подумал Камило, — да вы и не поверите в такое чудовищное стечение обстоятельств."

В этот момент, в дверях кабинета возник старший надзиратель.

— Извините, полковник, что вмешиваюсь в ваш разговор, — произнес он, обращаясь к начальнику тюрьмы, — но одна из вновь прибывших заключенных уверяет, что ей известно, где находится женщина, совершившая побег.

Камило непроизвольно вздрогнул, и это движение не ускользнуло от внимательных глаз его собеседника.

— Вот ведь как бывает — депутат парламента отказывается сотрудничать с органами правопорядка в поиске сбежавшей преступницы, в то время как другая преступница готова оказать требуемую помощь. А вы уверены, что она не лжет? — этот вопрос он адресовал уже старшему надзирателю. — А то я, честно признаться, уже устал выслушивать всякое вранье.

— Думаю, что нет.

— В таком случае, введите.

"Кто же это мог быть? Неужели всему конец?" — подумал Касас, стараясь не волноваться и чувствуя на себе взгляд этого усатого тюремщика.

— Наверное, мне никогда не понять, — заговорил он, когда они вновь остались одни, — почему правосудие так часто ухитряется быть непреклонным к большинству, но допускает удивительную снисходительность в отношении отдельных, но, действительно, опасных случаев.

— Честно сказать, я и сам это не всегда понимаю, — неожиданно согласился начальник тюрьмы, — но, в любом случае, для государственного служащего важнее всего исполнение долга. А о справедливости и несправедливости пусть рассуждают философы и священники…

А это, разумеется, была Кэти, которая столкнулась в общей камере не с кем иным, как с Мачей, которая вновь оказалась в родной стихии, но на этот раз не по своей вине. Дело в том, что донья Альсира во время своего бесплатного путешествия по Европе, устроенного ей Перлой, была задержана Интерполом, поскольку ее документы оказались фальшивыми. Поскольку она давно уже числилась в их электронной картотеке, возникло естественное подозрение, что она выполняет очередное поручение колумбийской наркомафии и ищет новые рынки сбыта наркотиков. Факс об этом подозрении был отправлен в колумбийское отделение Интерпола, в результате чего в "Красный поплавок" нагрянула полиция и все сотрудники этого бара, включая Гертрудис и Тересу, были арестованы. Впрочем, после тщательной проверки, их отпустили, но Мача, за которой числился побег из тюрьмы, осталась сидеть в своей камере. Когда в этой же камере оказалась Мария Алехандра, Мача не только не стала злорадствовать и мстить, но, более того, выразила ей свое сочувствие и, по мере сил, способствовала ее побегу. От своей сводной сестры Гертрудис она уже знала обо всем происшедшем в доме Медины и теперь вся ее ненависть вылилась на Кэти, оклеветавшую Марию Алехандру.

— Ага, — радостно сказала она трем своим подругам по камере, когда к ним втолкнули разъяренную Кэти. — Вы когда-нибудь видели смерть жабы? Ну, считайте, что теперь у вас есть шанс это увидеть. — И она, одним прыжком, бросилась на Кэти, схватила ее за горло и опрокинула на нары.

— Из-за тебя, крыса, чуть было не пострадала невиновная, — произнесла она, пресекая все попытки Кати, освободиться от ее железной хватки. — Гертрудис мне обо всем рассказала, так что, случись непоправимое — и я окажусь последним человеком, которого ты увидишь в своей жизни.

— Отпусти меня, гадина, — прохрипела Кэти и, вдруг изловчившись, укусила Мачу за руку. Та выругалась и на мгновение ослабила хватку. Кэти стремительно вскочила и отчаянно забарабанила в дверь.

Заскрипели засовы, и в камеру вошла надзирательница.

— Кто здесь стучал?

— Это я, я, — истерично выкрикнула Кати, — отведите меня в другую камеру, здесь меня убьют. А еще лучше — проводите к начальнику тюрьмы, я хочу ему кое-что рассказать о недавнем побеге.

— Ах ты, сволочь!

Кэти, взвизгнув, выскочила в коридор, а Мача схлопотав удар дубинкой от надзирательницы, ругаясь и потирая ушибленное плечо, отступила.

Когда Кэти доставили в кабинет начальника тюрьмы, она не заставила себя долго упрашивать и с ходу заявила, что Мария Алехандра должна находиться в Центральной городской клинике, потому что именно там работает ее муж, Себастьян Медина и лечится ее дочь Алехандра.

— Вы поступаете бесчестно! — не выдержал Касас, смотря на нее с отвращением.

— Бесчестно? — ухмыльнулась Кати. — Да ничего подобного! Я только способствую выполнению законов, которые вы, сенатор, сами же и принимаете на своих заседаниях. Кстати, — обратилась она к начальнику тюрьмы, который уже взялся за телефон, — ведь я сотрудничаю с властями в деле поимки опасной преступницы, так что, надеюсь, это послужит к смягчению моей собственной участи?

— Да, разумеется, — кивнул тот, — вас отведут в отдельную камеру. Ничего не поделаешь, сенатор, — кивнул он помрачневшему Камило, — закон есть закон, и он не должен знать исключений, хотя я прекрасно понимаю ваши чувства…

Всю дорогу до клиники, Касас следовал за полицейской машиной, и когда лейтенант отправился в регистратуру, поспешно побежал разыскивать Мартина. В его кабинете он застал и Себастьяна. Изложив в двух словах суть дела, он узнал, что хотя сама операция по пересадке почки прошла достаточно успешно и состояние Алехандры не внушает опасений, положение ее матери гораздо тревожнее.

— Мария Алехандра не перенесет возвращения в тюрьму, — твердо заявил Себастьян. — Сейчас ее, конечно, забрать не осмелятся, но, в любом случае, нам надо что-то придумать и мне кажется, что я уже нашел выход.

— И в чем он заключается? — недоверчиво поинтересовался Камило, а Мартин вопросительно посмотрел на своего друга.

— Надо заявить полиции, что она умерла.

— Нет, — сразу сказал Касас, — нельзя играть с человеческим горем.

— Действительно, Себастьян, — поддержал его Мартин, — ведь, если мы это сделаем, то сразу возникнут проблемы с имитацией похорон, вскрытием, прощанием друзей и родных…

— В приемный покой доставили труп молодой женщины, примерно ее лет, которая погибла в автомобильной катастрофе, так что с этим особых проблем не будет, — ответил Себастьян. — Кроме того, у меня есть знакомый патологоанатом.

— Но ведь я уже нашел способ вытащить ее из тюрьмы на законных основаниях! — продолжал настаивать Касас.

— В таком случае, черт вас подери, — вдруг обозлился Себастьян, — что здесь делает лейтенант полиции? Хочет доставить ее в тюрьму, чтобы тут же, немедленно выпустить?

Все трое замолчали, а затем Мартин решил прервать затянувшуюся паузу.

— Ну хорошо, — сказал он Себастьяну, — а куда мы ее денем, после того, как объявим о том, что она скончалась?

— Отвезем ко мне домой, — не задумываясь ответил тот.

— Это безумие, Медина, — мгновенно отреагировал Касас, — я не согласен с тем, что вы задумали, но, если уж иного выхода нет, Марию Алехандру надо отвезти ко мне.

— Вы забываете о том, что она моя жена!

— Нет, это вы забываете о том, что уже в разводе!

— Спокойно, спокойно, друзья, — поспешил вмешаться Мартин, миролюбиво улыбаясь. — Я думаю, что Камило здесь прав. Самое надежное место — это его дом, поскольку туда полиции будет добраться труднее всего. Себастьян, прошу тебя… — добавил он, видя, что тот готовится возразить.

— Ладно, — неохотно согласился тот, — ради Марии Алехандры я согласен и на это. Только вы, Касас, не забудьте надеть траур, а то глядя на ваше просветлевшее лицо, нашей выдумке никто не поверит. И, помните, что Марию Алехандру я вам так просто не уступлю!

Касас решил, что будет лучше промолчать и, кивнув Мартину, вышел из кабинета.

Тяжелее всех известие о мнимой смерти Марии Алехандры восприняли две женщины — Эулалия и Дельфина. Но, если реакция монахини никого не удивила — все и так давно знали о ее чувствах к "покойной", то неожиданное поведение Дельфины, удивило даже Эстевеса. Первый раз, после того бурного заседания суда, он увидел жену во время операции Алехандры. Дельфина сидела в зале ожидания для родственников с таким несчастным видом, что даже не заметила его появления.

— Что ты здесь делаешь? — надменно поинтересовался он, подходя к ней.

— Алехандра — моя дочь.

— Вовремя ты об этом вспомнила.

— Ох, оставь, Самуэль. Поверь, что я страдаю не меньше тебя. Возможно, что я была и не лучшей матерью, но теперь, когда у меня под сердцем находится собственный ребенок, я стала совсем другой.

— Помня о том, к кому ты от меня ушла, в это совсем несложно поверить.

— Ох, нет, Самуэль, — покачала головой она, — ты совсем не о том говоришь. Все, что сейчас происходит должно лишний раз доказать нам, как мало мы ценили друг друга, как мало дорожили своей семьей.

— Ну, ко мне эти упреки вряд ли можно отнести, — заметил Эстевес, осторожно присаживаясь рядом с женой. — Неужели, если Господь сохранит нам Алехандру, ты готова будешь начать нашу жизнь сначала?

— А ты сможешь меня простить?

— Знаешь, Дельфина, любовь — это самое требовательное, но и самое всепрощающее чувство…

И тут в зал вошел измученный и мрачный Фернандо, и объявил о смерти Марии Алехандры. Дельфине стало так плохо, что Эстевес невольно забеспокоился о ее будущем ребенке.

— О, Боже, — шептала она, побелевшими губами, — она умерла, спасая жизнь нашей девочке, Самуэль…

С трудом поднявшись с дивана, она направилась к выходу, не обращая внимания на все попытки Эстевеса остановить ее.

— Оставь, оставь, — измученно проговорила она, — ты же сам хотел, чтобы у Алехандры была нормальная семья. Она у нее и будет, если только ты не помешаешь мне совершить одно дело, которое я обязана сделать во имя своей покойной сестры. Нет, нет, ты оставайся здесь и позаботься лучше о ее похоронах.

Прямо из больницы она отправилась в дом Монкады, чтобы забрать свои вещи. Тот попытался ее удержать, на что она отреагировала с такой ненавистью, что у него поневоле опустились руки.

— Будь ты проклят, Хоакин! Это именно из-за тебя я выступила на суде против Марии Алехандры и обвинила ее в том, что она не совершала. Она, наверное, и умерла, затаив ко мне ненависть. Я возвращаюсь домой, к Самуэлю и своей дочери, ради которой Мария Алехандра пожертвовала жизнью.

— Ты не можешь так поступить! — в отчаянии вскричал он. — У нас скоро будет ребенок!

— Это не твой ребенок, Хоакин… и не смей называть его своим. Ты несешь только зло, и мне давно уже пора было от тебя избавиться.

— Как только ты покинешь мой дом, — мрачно заявил Монкада, следя за тем, как она собирается, — я отправлю Эстевеса за решетку… и ты знаешь, что я смогу это сделать.

Однако, Дельфину уже невозможно было запугать.

— Только посмей это сделать и я пойду на все, чтобы тебя уничтожить!

А дома ее уже ждала радостная Бенита и, нежный и заботливый Самуэль. Алехандра чувствовала себя хорошо и они, все трое, включая и Пачу, ежедневно навещали ее в больнице. Но, чем лучше становилось состояние его дочери, тем хуже становился сам Эстевес. Он, словно бы начал забывать обо всем произошедшем и возобновил свои прежние разговоры. Так, он вдруг предложил Дельфине, как только Алехандру выпишут из больницы, отправиться со своей дочерью в путешествие за границу, "чтобы из ее памяти изгладились все печальные события и она отдалилась от Фернандо". А ведь еще совсем недавно, когда они с Фернандо сидели в приемном покое и волновались за исход операции, их отношения можно было назвать почти дружескими. "Ну почему, почему, в состоянии Алехандры вдруг наступило такое резкое ухудшение, — буквально стонал Фернандо, обхватывая руками голову, — почему раньше никто ничего не замечал?" "Да потому, мой мальчик, — утешал Эстевес, кладя руку ему на плечо, — что мы постоянно заняты каким-то глупостями и не обращаем внимания на то, что происходит с нашими близкими. Мое честолюбие заставило меня забыть о моей драгоценной девочке, и только эта проклятая болезнь напомнила о том, что дороже Алехандры у меня ничего нет."

И вот теперь он вновь захотел разлучить свою дочь с ее возлюбленным! Более того, предлагая Дельфине совместно замаливать их общие, перед Марией Алехандрой, грехи, он, вместе с тем, не забывал и о ее наследстве, которое должно было отойти к ее дочери. Затем он снова завел разговор о том, что Дельфина должна будет помочь ему "занять в этой стране то место", которое он заслуживает и за которое он боролся всю свою жизнь. Опять начались высокопарные речи о собственном призвании — "общественном благе" и "счастье своего народа", которым Дельфина внимала с откровенным страхом — неужели он так ничего не понял и ничему не научился?

Попытавшись вновь устроиться на работу в качестве секретарши, Перла вдруг обнаружила, что несмотря на все ее заигрывания, ни один сенатор не захотел иметь с ней дело без рекомендации Эстевеса. Она попыталась было встретиться с Самуэлем, но тот и разговаривать с ней не захотел, заявив, что "такой гадюке, как она, место только в серпентарии", и лишь туда он ей всегда даст самую превосходную рекомендацию. Вдобавок ко всему, ее вдруг стали мучить кошмары, и ладно бы только по ночам. Даже днем, в ресторане или каком-то другом общественном месте, ей стала мерещиться убитая Анна Мария, да так, что Перла вздрагивала и закрывала глаза, пугая всех окружающих.

Одиночество, кошмары, да еще непереносимое чувство загнанности в угол, побудили Перлу решиться на самый отчаянный шаг. Однажды, поздно вечером, она подъехала к дому Монкады на взятой напрокат машине, выждала время, чтобы убедиться, что сам Монкада отсутствует; после чего осторожно проникла внутрь. На ее счастье, дверь оказалась незаперта, а единственный охранник был так увлечен трансляцией футбольного матча, гамбургером и пивом, что обнаружил ее присутствие только тогда, когда она, нарочито громко, откашлялась. Вскочив на ноги, он изумленно уставился на никелированный дамский браунинг, который Перла держала в руке.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался он, мгновенно ее узнав.

— Зашла узнать какой счет, — зловеще улыбаясь, ответила она. — Мне, кажется, что вы меня не забыли, хотя, со времени нашей последней встречи, стали заметно вежливей.

— Вы же должны быть в Европе…

— А, мне там надоело и я решила вернуться.

— Так что же вам нужно?

— Те документы, которые у меня отнял твой шеф.

— Убирайся!

Выстрел прозвучал очень коротко и сухо. Охранник взмахнул руками и, нелепо выпучив глаза, осел на пол. Через пять минут Перла уже покидала дом, озираясь по сторонам и унося с собой заветный чемоданчик.

На следующий день она уже звонила Монкаде.

— Привет, — игривым тоном произнесла она, когда он снял трубку.

— Значит, это правда и ты здесь… Ну и что ты теперь затеваешь?

— Однако, ты невежлив со своей старой подружкой!

— Ты тяжело ранила еще одного из моих людей.

— Нечего нанимать таких болванов.

— Тебе это дорого будет стоить.

— Не надо разговаривать с дамой так эмоционально, когда у нее тонкая психика.

— Почему бы тебе сразу не сказать, что тебе нужно?

— Приезжай в гости и узнаешь.

— Я выезжаю немедленно.

— Только оставь своих ребят дома, а то они настолько безнадежны, что мне даже за тебя обидно.

Монкада приехал один и Перла немного успокоилась. Впрочем, сам он держался явно настороже и наотрез отказался от предложенного виски.

— Сколько ты хочешь получить за похищенные документы?

— Много, причем деньги для меня не самое главное.

— Тогда, что тебе нужно?

— Я хочу стать твоей союзницей.

Монкада удивленно поднял брови.

— Да, да, не удивляйся, — продолжала Перла, — больше всею на свете я люблю власть, ради которой готова была спать даже с самой дряхлой развалиной, носящей звание сенатора. Сейчас от меня все отвернулись, а мне чертовски хочется вернуться обратно в конгресс. Как только я вновь окажусь там, ты получишь обратно свои бумажонки против Эстевеса. Ну, что ты на это скажешь?

— Любопытно, — произнес Монкада, думая в этот момент совсем о другом. — И, в принципе, вполне приемлемо.

Перла обрадовалась его спокойному, лишенному враждебности тону.

— Я думаю, это было нашей взаимной ошибкой, — продолжала она, отпивая из своего бокала, — что мы начали войну друг против друга, вместо того, чтобы сокрушать общих врагов. Кстати, почему я никогда не замечала, какие у тебя красивые глаза?

— Наверное, потому же, почему я не замечал, какие у тебя красивые ноги, — с холодной любезностью отозвался он, и в этот момент раздался звонок в дверь.

— Кто это? — мгновенно собравшись, напряженным тоном спросил Монкада.

— Понятия не имею, — ответила Перла, озабоченная не меньше его.

Открыв дверь, она обнаружила там незнакомого ей человека, которого, зато, мгновенно узнал Монкада. Это был тот самый детектив Могольон, выдавший ему тайну служебного расследования в отношении сенатора Касаса. Могольон, который уже давно следил за Перлой, тоже узнал Монкаду, и был очень рад обнаружить ее в таком обществе — это помогало ему восстановить недостающие звенья в цепи его версии событий. Прежде чем нанести визит сюда, он уже успел побывать в тюрьме, где разговаривал с отцом Анны Марии, очень надеявшимся, со слов своей дочери, "на какую-то женщину, работающую в конгрессе". Более того, мать Дженни Ортеги опознала Перлу по фотографии, так что теперь дело оставалось только за уликами, которых, к сожалению, пока не было. Оставалось надеяться, что Перла совершит какую-то ошибку и сама себя выдаст.

— Мне крайне неловко прерывать ваше свидание, — заявил Могольон, видя, что Перла стоит в дверях и не пускает его внутрь. — Но мне крайне необходимо поговорить с вами.

— Сейчас это невозможно, — холодно сказала Перла. — Мы обсуждаем важные дела и не желаем, чтобы нам мешали.

— Вот как? Ну что ж, сеньорита, тогда хочу предупредить, что я близок к тому, чтобы вас полностью изобличить. Будьте готовы к тому, что я скоро лично приду арестовать вас. Всего наилучшего, сеньор Монкада.

— Что все это значит, Перла? — поинтересовался он, когда она закрыла дверь за Могольоном и вновь повернулась к нему. — Мне крайне не нравится тон, которым с нами разговаривал этот человек.

— Тебе нечего о нем беспокоиться, Монкада, — цинично улыбнулась Перла, — им займусь я.

— Только, пожалуйста, поскорее, а то я не люблю, когда на меня начинают давить.

— Я же обещала… так что, можешь мне полностью довериться.

— Доверие между нами — вещь совершенно невозможная. Наши отношения могут строиться только на полном взаимном недоверии. Спокойной ночи.

Спустя час, после ухода Монкады, Перла уже звонила Могольону.

— Извините, сеньор, — сразу сказала она, как только услышала в трубке его голос, — но я не могла разговаривать с вами именно из-за присутствия Монкады. Так что вы хотели мне сообщить?

— Я хотел показать вам результаты расследования смерти двух секретарш сенатора Касаса. У меня имеются, изобличающие вас документы и результаты экспертиз. Нельзя так неосторожно оставлять на месте преступления отпечатки своих изящных пальчиков.

— Зачем вы мне все это говорите? — изменившимся голосом произнесла Перла. — Все это какие-то гнусные инсинуации…

— Вы испугались, сеньорита, — насмешливо произнес Могольон, — а это именно то, что мне нужно. Мне кажется, что тюрьма для вас будет слишком мягким наказанием, а потому мне нужен ваш страх, ваше ожидание неизбежного конца…

— Послушайте, Могольон, нам необходимо срочно встретиться, чтобы вы могли показать мне ваши документы. За моим домом следят люди Монкады, так давайте сделаем это в каком-нибудь укромном месте.

— А где вы предлагаете? — довольным тоном поинтересовался Могольон, явно наслаждаясь испуганным голосом Перлы.

— Вы знаете пакгаузы неподалеку от железнодорожной станции Санто-Доминго?

— Да. Я буду ждать вас там через два часа, напротив левого пакгауза, если ехать от станции.

— Хорошо.

Перла положила трубку и облегченно вздохнула.

— Вот ты и попался, Могольон. Ты думал, что я умею работать только шприцем, ну так сегодня у тебя будет возможность убедиться в своей ошибке.

Она набрала номер сенатора Касаса, в глубине души моля Бога, чтобы он оказался на месте.

— Алло?

— Камило, это я, Перла. Мне срочно нужна твоя помощь, я нахожусь в большой опасности, поскольку сумела отобрать у Монкады документы, изобличающие Эстевеса. Сейчас мне позвонил какой-то неизвестный и назначил встречу в очень уединенном месте, угрожая подослать наемного убийцу, если я не приду. Умоляю тебя, помоги мне!

Несколько мгновений Касас молчал, и Перла затаила дыхание в ожидании его ответа. Наконец, он согласился приехать, и она почти радостно продиктовала ему адрес.

Она приехала на место, когда уже был поздний вечер. Остановив машину, она закурила и стала внимательно смотреть в сторону дороги, по которой должен был приехать Могольон. Наконец, вдали показалась его машина. Когда детектив вылез наружу и, хлопнув дверцей, подошел к ней, то первое, что он увидел, было блестящее, в свете редких уличных фонарей, дуло браунинга.

— А вы пунктуальны, сеньор Могольон, — хладнокровно произнесла Перла. — Ну что ж, а теперь позвольте пригласить вас на небольшую прогулку.

— Хочу вас разу предупредить, сеньорита, что все компрометирующие вас материалы находятся у моего помощника.

— Какое несчастье, — вздохнула она, — придется мне потом им заняться… А теперь идите вперед и не делайте резких движений.

Она повела его в направлении пустого пакгауза, дверь в который была широко раскрыта, зияя пугающей темнотой.

— Хотите узнать напоследок, кто и зачем убивал секретарш Касаса?

— У меня в этом уже нет сомнений, — отозвался Могольон, бросая на Перлу взгляд через плечо.

— Совершенно верно, это сделала я. Сенатор Эстевес несмотря на всю свою внешнюю суровость, всего лишь жалкий идиот, когда дело доходит до уничтожения его личных врагов. Поэтому, этим приходилось заниматься мне, тем более, что я получаю от этого неописуемое удовольствие, по которому уже изрядно соскучилась.

— Убийца!

— Ошибаетесь, сеньор Могольон, вашим убийцей буду не я.

В пустом пакгаузе выстрел отдался гулким эхом, и детектив тяжело упал неподалеку от входа, даже не вскрикнув. Перла удовлетворенно посмотрела на его неподвижное тело и заспешила к своей машине. Доехав до ближайшего телефона, она позвонила в полицию и, изменив голос, вызвала патруль.

В тот момент, когда Касас, приехав на условленное место, обнаружил там пустую машину Могольона, отправился осматривать пакгауз и наткнулся на тело сыщика; сзади, сверкая огнями, подъехала полицейская машина.

— А ну не двигаться!

ГЛАВА 26

Камило не стали задерживать, поскольку он обладал депутатской неприкосновенностью и, кроме того, на валявшемся рядом с телом Могольона браунинге не было отпечатков его пальцев. Однако, и его объяснениям того, как он оказался в этом месте и в это время тоже не слишком поверили. Следователь заявил, что теперь, до окончания расследования, он не имеет права покидать страну, после чего Касас поехал домой, где обнаружил встревоженных врачей — Себастьяна и Мартина. Состояние Марии Алехандры резко ухудшилось, и теперь вставал вопрос — не следует ли срочно перевезти ее обратно в больницу, поскольку в домашних условиях нельзя было подвергнуть ее курсу интенсивной терапии. Однако, такое возвращение, да еще в момент похорон, которые должны были состояться именно сегодня, влекло за собой слишком много самых непредсказуемых последствий.

Спустя час Мария Алехандра все-таки пришла в себя и, увидев склонившегося над ней Себастьяна, еле слышно прошептала:

— Уйди, я не могу тебя видеть…

Оставив ее попечениям медсестры, все трое вышли в соседнюю комнату, где состоялся очередной, бурный разговор.

— Вы слышали, что она сказала, Медина? — первым заговорил Касас. — Надеюсь, это развеет все ваши сомнения, по поводу ее чувств к вам. Оставьте ее, она вас уже больше не любит и вы ей не нужны.

— А вы нужны? — бурно отреагировал Себастьян.

— Надеюсь, что это так.

— Оставьте, Касас, не будьте таким наивным глупцом. Для Марии Алехандры вы всегда останетесь не больше чем другом, на помощь которого всегда можно положиться и на плече которого всегда можно поплакаться. Она не воспринимает вас как мужчину, потому что помнит именно мои ласки и хочет их снова и снова, сколько бы ни говорила о своей ненависти ко мне. Вы плохо знаете природу женщин, а именно я пробудил в ней чувственное женское начало, и это мое преимущество перед вами останется неизменным, что бы вы ни делали.

— Вы все сказали? — зло поинтересовался Камило, в глубине души сознавая, что Себастьян прав. — А теперь уйдите из моего дома…

Они стояли друг против друга, обмениваясь угрожающими взглядами, и тогда Мартин счел нужным вмешаться.

— Друзья мои, успокойтесь, нам всем пора идти. Вы забыли, что мы должны быть на похоронах, которые сами же и устроили?

Похороны проходили очень торжественно, и на них присутствовали все, кто знал Марию Алехандру, включая Эстевеса и Дельфину, которые чувствовали на себе не слишком доброжелательные взгляды остальных. Отец Фортунато, специально готовившийся к этому дню, произнес прочувственную речь.

— Мария Алехандра покинула наш мир, и мы понесли утрату, которая невыносимой болью наполняет наши сердца. Ее смерть стала воплощением заповеди Иисуса, учившего, что "нет большей любви, как если кто положит душу свою за други своя." Теперь он призвал ее к себе и, хотя она очень далека от нас, но зато близка к вечному блаженству. Мария Алехандра рассталась с этим миром, который был для нее юдолью печали, горя и страданий. Но сегодня, все несчастья ее жизни пред очами Всевышнего превращаются в алмазы ее души. Давайте же все вместе помолимся за нее, и да будет земля ей пухом!

После того, как гроб был опущен в могилу, забросан землей и сверху была водружена гранитная плита, Себастьян, не удержавшись, приблизился к Эстевесу.

— Лицемерие бывает поистине беспредельно. Что вы-то здесь делаете?

— Я тоже любил Марию Алехандру, — холодно отозвался Эстевес. — И хотя мне не нравится ваш тон, но нам обоим следует поговорить без свидетелей. Давайте отойдем в сторонку.

Себастьян послушно двинулся за Эстевесом не очень представляя себе предмет разговора.

— После пережитой трагедии, — заговорил Эстевес, убедившись, что их никто не услышит, — нам лучше сразу решить вопрос, что будет с Алехандрой.

— Не понимаю, в чем здесь проблема, — пожал плечами Себастьян, — будет логично, если она станет жить с отцом.

— А вы считаете себя ее отцом? — подозрительно осведомился Эстевес, мгновенно переходя на угрожающий тон.

— Не только считаю, — усмехнулся Себастьян, — но и являюсь им!

— Нет, не являетесь! Родители отвечают за своих детей и воспитывают их, чего вы никогда не делали.

— Но не по своей вине, — успел возразить Себастьян.

— Да? — изумился Эстевес. — Так вы хотите сейчас, когда ее мать умерла, сказать Алехандре всю правду? Сказать, что вы ее изнасиловали и, тем самым, стали виновником всех последующих несчастий? Нет уж, я лучше увезу ее за границу, чтобы показать там лучшим специалистам и избавить от ваших наглых притязаний.

Себастьян не успел ничего возразить, потому что Эстевес отошел от него и, взяв под руку Дельфину, направился к выходу с кладбища.

Когда Камило возвратился с кладбища и сменил Мартини, который успел рассказать ей, что операцию делал именно Себастьян, Мария Алехандра чувствовала себя намного лучше и приветливо улыбнулась ему. Он сел рядом с постелью и взял ее за руку.

— Ты знаешь, когда я сегодня увидел могильную плиту с твоим именем и на секунду представил, что под ней лежишь именно ты, то вдруг понял, что ни за что на свете не согласился бы тебя пережить. Меня охватило такое странное и сильное чувство, что я чуть не разрыдался… Впрочем, слез там хватало и без меня. Эулалия так переживала, что мне хотелось сказать ей правду, а отец Фортунато произнес очень красивую речь. Тебе надо будет, как-нибудь, отблагодарить его за это.

— А что Дельфина?

— Дельфина явно раскаивалась, чего не скажешь о Самуэле. Знаешь, если он не угомонится и вновь сунется в политику, я буду бороться с ним до тех пор, пока не положу конец карьере этого лицемера.

— Но Алехандра?

— Алехандра твоя дочь и ты сама ей все объяснишь.

— Но как я выйду отсюда, как я смогу вернуться к нормальной жизни, когда все уже считают меня мертвой?

— Да, — задумался Камило, — здесь существуют определенные сложности. Эх, если бы ты тогда подождала всего час, то смогла бы выйти из тюрьмы как положено, с распоряжением о твоем освобождении на руках! Впрочем, и теперь, если ты все же предстанешь перед властями и наймешь хорошего адвоката, то сможешь очень быстро оказаться на свободе, поскольку твое бегство из тюрьмы имело всем понятное оправдание — жизнь дочери…

— Тогда в чем дело, Камило? — нетерпеливо поинтересовалась Мария Алехандра. — Почему бы нам не сделать именно так?

— Потому что в этом случае Мартин и Себастьян могут лишиться своих лицензий на право заниматься медицинской практикой, — отвода глаза, глухо признался он.

— А ты, Камило? — живо спросила Мария Алехандра. — Ведь у тебя тоже будут неприятности?

— К несчастью, наше законодательство еще весьма несовершенно, — только и вздохнул он, и она поняла, что угадала.

Прошло три недели, за время которых и мать, и дочь заметно поправились. Но если причины вынужденной изоляции Марии Алехандры заключались в несчастливом стечении обстоятельств, то причины изоляции ее дочери крылись совсем в ином. Когда она еще лежала в больнице, а Фернандо, сидя у изголовья ее кровати и глядя в ее сияющие от счастья глаза, шептал ей слова любви, Эстевес твердо решил как можно искуснее воспрепятствовать их отношениям. Наученный горьким опытом, он не стал говорить об этом открыто, а, вызвав Фернандо в коридор, заявил, что врачи настоятельно рекомендуют отправить Алехандру за границу.

— Мы должны признать, что живем в слаборазвитой стране, заметил по этому поводу Эстевес — а потому Алехандру стоит показать настоящим специалистам. Однако, она не захочет расставаться с вами, а потому, чтобы легче было ее уговорить, постарайтесь какое-то время не показываться ей на глаза. Как только мы уедем, обещаю, что объясню ей ваше поведение. Ну, а по возвращении, если хотите, объявим о вашей помолвке.

Эстевес рассчитал все очень точно — пораженный и обрадованный его последней фразой Фернандо тут же согласился на все его предыдущие доводы и дал обещание прекратить свои визиты к Алехандре, которую вскоре выписали из больницы и перевезли домой. Впрочем, это оказалось легче сказать, чем сделать, а потому он решил написать ей письмо, в котором все объяснить. У него было и радостное известие — одна из небольших студий решила выпустить пробным тиражом диск с записями его песен, который он решил целиком посвятить Алехандре. Когда письмо было готово, он отправился в дом и вручил его Бените, которая незамедлительно передала его Самуэлю.

Пока он задумчиво вертел его в руках, из комнаты Алехандры вышла взволнованная Дельфина.

— Меня волнует состояние нашей дочери, Самуэль, — произнесла она, подходя к мужу. — Доктор Седеньо говорит, что в ее положении самым главным является хорошее настроение и желание жить, а у нее грустные глаза и полное отсутствие аппетита.

— Значит, нам предстоит позаботиться о ее настроении, — сказал Эстевес, на что Дельфина покачала головой.

— Боюсь, что это не в наших силах. Алехандра уже не девочка, которая зависит лишь от своих родителей, а женщина, Самуэль, влюбленная женщина.

— Но она не может, не должна быть влюблена в этого идиота!

— Нельзя выбирать в кого влюбляться, Самуэль, можно просто любить. И нам давно пора смириться с этим.

— И потерять свою дочь? Ты забыла, что этот музыкант является племянником Себастьяна Медины, который заявил мне на кладбище, что не собирается отказываться от прав на свою дочь? Что будет с Алехандрой, когда она узнает, что ее настоящими родителями являются этот врач и Мария Алехандра, а?

Дельфина и сама этого не знала, а потому уныло пожала плечами. А Самуэль сам отправился к Алехандре и пообещал ей самолично разыскать Фернандо и выяснить, почему он не заходит, хотя "я ничего не имею против этого парня и еще в больнице говорил ему, что двери нашего дома всегда для него открыты." И Алехандра в очередной раз поверила своему отцу и наконец-то улыбнулась.

А Эстевес, выждав два дня, снова появился у опечаленной дочери, которой Дельфина уже успела рассказать о смерти Марии Алехандры. На этот раз он разговаривал хотя и сочувствующим, но достаточно решительным тоном.

— У него есть другая женщина, и он тебя больше не любит. Когда я приехал к нему на квартиру, дверь открыла какая-то девушка, которая обратилась к нему со словами: "дорогой, к тебе тут пришли." Я попытался выяснить, в чем дело, но он заявил, что хотя и уважает тебя по-прежнему, но теперь у него другие интересы…

— Ты лжешь, папа, ты лжешь! — вскричала Алехандра, заливаясь слезами.

Да, Эстевес вновь откровенно лгал, демонстрируя, что основные качества политика — стремление к безграничной власти над всеми окружающими и лицемерие — настолько прочно стали частью его натуры, что избавить его от них уже не могли никакие слезы дочери.

Во время одного из своих посещений тюрьмы — а сестра Эулалия заходила туда проведать Мачу, у которой, после бегства Марии Алехандры, которому она немало способствовала, были серьезные неприятности с начальством — ей вдруг стало известно, что Кэти звонила в Канаду по поводу усыновления Даниэля какой-то канадской семьей. С трудом переварив эту новость, Эулалия немедленно отправилась к Себастьяну, у которого и без того были серьезные неприятности. Медицинская коллегия вновь лишила его лицензии на право иметь практику, а дирекция больницы просто уволила — и все это по причине мнимой смерти Марии Алехандры! Внимательно выслушав монахиню, он решил немедленно отправиться в тюрьму и переговорить с Кэти.

Она явно ждала его посещения и встретила бывшего мужа с издевательской улыбкой на тонких губах. На все уговоры Себастьяна не отдавать Даниэля в чужую семью Кэти отвечала настолько нагло, что, в конце концов, он просто не выдержал.

— Ты отвратительна! — заявил он, вставая и уходя из комнаты свиданий.

— В твоих устах это звучит комплиментом, дорогой, — пропела она вослед.

Впрочем, в этот же день ее хорошему настроению — а у нее всегда было хорошее настроение, когда удавалось испортить его кому-нибудь другому — пришел конец. На прогулке в тюремном дворе она нос к носу столкнулась с Мачей, которая не упустила случая наконец-то посчитаться с этой "облезлой обезьяной" и так отделала Кэти, что ту отправили в тюремный госпиталь, а Мачу поместили в карцер.

После свидания с бывшей женой Себастьян посетил канадское посольство, но там ему даже не дали поговорить с консулом. Вместо этого секретарь показал ему, составленный самой Кэти список причин, по которым она смогла лишить его родительских прав и вывезти сына за границу. Не зная, что делать дальше, он поехал в конгресс, нашел там Камило и, объяснив ситуацию, попросил организовать ему встречу с канадским консулом. Камило, разумеется, не мог отказать ему в этой просьбе. Он позвонил прямо из своего офиса, и консул обещал ему принять Себастьяна уже на этой неделе. После этого соперники разъехались в разные стороны, причем Камило поехал домой, где его уже ждала взволнованная Мария Алехандра.

Разволновала ее одна неожиданная находка. Она чувствовала себя уже настолько хорошо, что теперь свободно передвигалась по дому, пытаясь заниматься кой-какими мелкими делами. И вот однажды, когда ей захотелось чего-нибудь почитать, и она протянула руку к книжной полке, чтобы достать понравившийся ей роман, из него вдруг посыпалось множество старых писем, на конвертах которых стояло только ее имя. Конверты были не запечатаны, и она стала читать то, что Камило уже столько месяцев писал ей, и никак не решался отправить. Это были такие нежные, трогательные, безнадежные признания в безумной любви, что она не могла остаться равнодушной. А потому, когда Камило, узнав о том, что эти письма попали ей в руки, вновь спросил о том, согласна ли она стать его женой, Мария Алехандра зарделась и, потупив голову, спросила:

— Разве я могу тебе отказать?

Поговорив с Мартином и Пачей, которую тоже не допускали к сестре, Фернандо пришел к выводу, что Эстевес затеял очередной обман с целью разлучить его с Алехандрой. Тогда он решил действовать напролом, и хоть силой, но прорваться к ней. Отстранив изумленную таким поведением Бениту, он вошел в дом, но на лестнице его путь преградил сам Эстевес. Произошла бурная сцена, почти полностью повторившая ту, что уже была раньше, — Эстевес угрожал пистолетом, Фернандо громко звал Алехандру, которая рвалась к нему, пытаясь избавиться от цепких объятий Дельфины. Наконец, Фернандо почувствовал, что зашел слишком далеко.

— Помни, что я люблю тебя и не доверяй тому, что тебе может рассказать обо мне отец, — последний раз выкрикнул он, после чего нехотя удалился.

— Если вы не разрешите мне с ним встречаться, то я опять уйду из дома, — решительно заявила Алехандра Дельфине и Самуэлю.

— Ты никуда не выйдешь из своей комнаты! — объявил Эстевес.

— Это еще почему?

— Потому, что я тебе так приказываю!

— Ты не можешь мне приказывать, ты мне не отец!

Услышав эти слова, Эстевес онемел от изумления.

— Кто тебе это сказал — Фернандо? Ты посмотри на нее, Дельфина, — обратился он к жене, — она полностью во власти этого лохматого бездельника! Разве это моя дочь, которую я воспитывал в любви и уважении?

— Ты говоришь об уважении? Но разве оно не должно быть взаимным, разве я тоже его не заслуживаю? — зло выкрикнула Алехандра. — И разве можно уважать за что-то иное, кроме порядочного поведения, а ты мне постоянно лжешь, лжешь, лжешь!

С большим трудом Дельфине, наконец, удалось растащить их в разные стороны, уведя Алехандру в ее комнату. Она уже поняла, что придется сказать ей если не правду, то хотя бы часть правды. Чтобы успокоить Алехандру, она рассказала ей о своей девичьей любви к парню, похожему на Фернандо, который соблазнил ее, а потом, когда она забеременела, бросил. По словам Дельфины, Самуэль поступил очень благородно, женившись на ней и удочерив ее дочь. Услышав всю эту историю, Алехандра поверила матери и успокоилась настолько, что помирилась с Эстевесом, вновь назвав его своим отцом.

Во время встречи с консулом, который принял его достаточно холодно и "лишь из уважения к сенатору Касасу", Себастьян узнал потрясающую вещь. Оказывается, за последние три года ни один человек по имени Даниэль Медина, не въезжал в Канаду. Отсюда следовал ошеломляющий вывод значит, его сын находится в Колумбии, возможно, даже, где-то совсем радом! Это известие объясняло и странные письма от сына, на которых не было обратного адреса. Размышлял дальше, Себастьян вспомнил о том, что по словам Эулалии, Кэти звонила в Канаду. Поскольку все звонки из тюрьмы регистрируются, можно было узнать номер этого телефона и провести собственное расследование. Посвятив в свои планы сестру Эулалию, Себастьян вместе с ней отправился к начальнику тюрьмы, где выяснил номер, по которому Кэти звонила в Квебек. После этого он сам позвонил по этому номеру и узнал, что там жил небезызвестный ему Морис Фабре, который два дня назад уехал в Колумбию.

Теперь уже многое стало ясно, и Себастьян с помощью все той же Эулалии добился еще одного свидания с Кэти, которая едва оправилась от побоев. Тем не менее, держалась она с привычной наглостью и первой приветствовала своего бывшего мужа.

— О, Себастьян, а я и не надеялась увидеть тебя снова, Поцелуй меня хотя бы в щечку.

— У меня к тебе есть еще одно предложение, Кэти, — холодно сказал Себастьян, стараясь держать себя в руках. — Или ты мне скажешь, где находится Даниэль, или я немедленно заявляю в полицию о похищении своего сына. Я уже знаю, что он не в Канаде и что твой дружок Морис помогал тебе во всей этой истории.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — немедленно заявила Кэти, и Себастьян не выдержал.

— Я говорю о той западне, которую ты подготовила со своим сообщником, — взревел он. — Чего вы хотите — денег? Ну так говори сколько и на этом покончим. Если ты будешь продолжать упрямиться, то я немедленно добьюсь того, чтобы тебя посадили в ту же камеру, где тебя с нетерпением ждет подруга, которая уже так тебя разукрасила.

— Ты просто чудовище, Себастьян! — поразилась Кэти.

— Говори!!!

— Ну хорошо, только успокойся. Это была идея Мориса, который не хотел везти мальчика в Канаду. Мы оставили Даниэля здесь, в Боготе, у одной сеньоры…

— Адрес, будь ты проклята, адрес!

Себастьян был настолько неузнаваем, что Кэти по-настоящему, испугалась, хотя свидание и проходило в присутствии молчаливой охранницы с резиновой дубинкой на поясе.

— Я не знаю адреса, у меня только ее телефон! — выкрикнула она.

— Тогда назови номер.

И тогда Кэти, смирившись, назвала номер.

— Знаешь, Кэти, — слегка успокоившись, заметил Себастьян, — та женщина, которая тебя так отделала, поступила просто великодушно. Я клянусь, что если ты меня обманула и я потеряю своего сына, то вернусь сюда за тем, чтобы тебя убить!

Звонить по номеру, который назвала Кэти, Себастьян не стал, а просто отправился в полицию. Там выяснили адрес и дали ему в помощь лейтенанта. Однако, когда они подъехали к дому и поговорили с хозяйкой, выяснилось, что женщина, которая жила здесь с мальчиком целый месяц, уехала всего два часа назад. Себастьян вновь заподозрил Кэти и не ошибся, потому что сразу после его ухода она ухитрилась позвонить Морису, который уже находился в Боготе, и предупредить о визите своего бывшего мужа.

А Себастьян продолжал действовать. Он отправился в службу иммиграции и узнал адрес, который там оставил Морис при въезде в страну. Это оказалась гостиница "Центральная", однако и там его ждала неудача — "сеньор Фабре выехал из номера два часа назад". Усталый и разочарованный он вернулся домой и, буквально через час, к нему явился сам Морис — все такой же цветущий, предупредительный и элегантный. Он действовал как профессионал — вежливо и четко, а потому взаимная договоренность была достигнута достаточно быстро, и так же быстро была обговорена требуемая за возвращение Даниэля сумма. После этого Морис исчез, обещав в ближайшее время позвонить.

После смерти Маргариты Фонсека Монкада решил разыскать свою собственную мать Бланку и, после долгих поисков, обнаружил ее совладелицей одного подпольного борделя. В свое время она бросила его, когда он был еще совсем мальчиком, а потому их встреча не отличалась особой теплотой. Однако, как оказалось, сеньора Бланка внимательно следила за карьерой своего сына и, убедившись, что он всерьез намеревается сокрушить сенатора Эстевеса, решила открыть ему ту, давнюю тайну, которую он так давно хотел от нее услышать.

Оказывается, именно Самуэль Эстевес, чью жену он соблазнил, а карьеру разрушил, и является его родным отцом. Это открытие побудило Монкаду всерьез пересмотреть свои планы и, вооружившись документами о своем рождении, которыми снабдила его Бланка, он отправился на встречу с Эстевесом.

— Что тебе надо? — злобно спросил Эстевес, раздражаясь при одном только виде Монкады.

— Поговорить с вами.

— Я не разговариваю с предателями. Убирайся вон.

— Я ваш сын.

Эстевес изумленно воззрился на серьезное лицо Монкады и лишь через минуту вновь обрел дар речи.

— Да ты рехнулся, скотина? Что за чудовищный бред ты несешь?

— Вот документы, полученные мной от сеньоры Бланки Рубиано, которые подтверждают мои слова.

Услышав имя своей давней возлюбленной, Эстевес понял, что Монкада не шутит.

— Бланка? — пробормотал он. — Да не может быть… Она…

— Была вашей любовницей и стала моей матерью. Взгляните же, наконец, на документы.

— Нет, нет, — пробормотал Эстевес, отталкивая папку, которую ему протягивал Монкада, — ничего не хочу смотреть, ничего не хочу знать. Бланка всегда была легкомысленной женщиной, способной на всякие козни и обман.

— Не беспокойтесь, — спокойно сказал Монкада, кладя папку на стол, — я не хочу носить вашу фамилию и совсем не претендую на обнародование нашего родства. Просто теперь я снова хочу стать вашим доверенным лицом. Согласитесь, что меня лучше иметь своим сыном, чем врагом.

Эстевес глубоко задумался. В настоящий момент он готовил свою пресс-конференцию, на которой хотел объявить о возвращении к активной политической деятельности, а свой вынужденный уход объяснить беременностью жены и прочими семейными проблемами. Помощь Монкады, поднаторевшего в таких делах, пришлась бы как нельзя более кстати, но разве можно теперь доверять этому прохвосту; тем более, если он, действительно, его сын, а потому обладает такими же способностями к лицемерию.

— Ну, черт с тобой, — наконец, сказал он. — И хотя я не очень тебе поверил, но помощник из тебя был все же хороший. Разумеется, что никто не должен знать ни о нашем с тобой родстве, ни о моей связи с Бланкой Рубиано.

— Никто и не узнает, — заверил Монкада.

— Итак, вот тебе два первых задания. Подготовь список журналистов, приглашенных на мою пресс-конференцию, и организуй поездку Алехандры и Дельфины в Европу. Причем последнее надо сделать быстро, чтобы они смогли уехать сразу после пресс-конференции.

— Слушаюсь, сеньор.

После ухода Монкады Эстевес еще долго сидел в своем кабинете, качая головой в изумленно-радостном настроении. Надо же так получиться, что его самый опасный враг вдруг пришел к нему с повинной, да еще потому, что в нем вдруг проснулись сыновьи чувства! Неизвестно, сколько бы он еще просидел в таком состоянии, если бы не услышал шум, доносившийся из гостиной. Среди возбужденно переговаривающихся женских голосов, ему показалось, что он узнал голос Перлы. Он вышел из своего кабинета и, даже не спускаясь с лестницы, убедился в том, что не ошибся.

— Что ты здесь делаешь, Перла? — строго спросил он, дождавшись пока Дельфина и Бенита, гнавшие из дома бывшую секретаршу, заметят его присутствие и успокоятся.

— Мне надо срочно с тобой поговорить, — обрадованная его появлением, ответила Перла.

"Черт возьми! — подумал про себя Эстевес, втайне гордясь собой. — Предатели приползают один за другим и просят об аудиенции. Я не удивлюсь, если и она захочет снова у меня работать!"

Видя, что он молчит, Перла поспешно добавила:

— Помнишь, Самуэль, однажды я тебя уже предупреждала об опасности и мое предупреждение сбылось. Сегодня я снова пришла именно ради этого.

— У тебя будет ровно пять минут и ни минутой больше, — сухо сказал Эстевес, кивая ей на дверь своего кабинета.

— Тебе не о чем разговаривать с этой змеей! — взвилась на дыбы Дельфина.

— Мы это обсудим несколько позже, — заметил он, входя вслед за Перлой в кабинет, и плотно прикрывая дверь.

— Итак?

— Монкада готов на все, чтобы тебя погубить.

— Монкада теперь снова работает со мной, — спокойно сказал Эстевес.

— Я этому не удивлена, — заметила Перла, — и он вернулся, чтобы наверняка покончить с тобой.

— Он не сможет этого сделать.

— А ты забыл о тех документах, которые он у меня украл? — Перла, разумеется, промолчала о том, что эти документы она уже возвратила. — Подумай, ведь если бы он искренно хотел снова работать на тебя, то сам бы давно принес этот чемоданчик!

Соображение было довольно основательным и с ним нельзя было не согласиться. Однако, почему он их до сих пор не использовал?

— Да потому, — ответила Перла, словно прочитав его мысли, — что у него более изощренный план. Он хочет вновь дать тебе подняться, чтобы потом сокрушить вторично.

Поскольку Эстевес и сам иногда любил поиграть со своими врагами, оказавшимися в его руках, как кошка с мышкой, постольку эта причина показалась ему весьма убедительной и он основательно задумался. Черт подери, от этих переметнувшихся и вновь возвращающихся предателей, одна головная боль! Безусловно, что Монкада со своим чемоданчиком гораздо более опасен. Да еще это проклятое, неожиданно объявившееся родство! Хорошо еще хоть Перла не утверждает, что она его дочь! При этой мысли Эстевес усмехнулся и поднял глаза на бывшую секретаршу, которая терпеливо дожидалась его решения.

— Тебе придется доказать мне свою преданность.

— Каким образом, Самуэль?

— Двух таких скорпионов, как вы с Монкадой, на одного меня слишком много… придется одного из них раздавить. Ты меня понимаешь?

Перла кивнула.

— Хорошо, Самуэль, я сделаю все, что ты захочешь.

На свое несчастье, выходя из кабинета, Перла не заметила Дельфину, которая, подслушав их разговор, успела вовремя проскользнуть в соседнюю комнату.

Узнав от Пачи о том, что Эстевес твердо решил воплотить в жизнь свое решение и отправить Алехандру за границу, Фернандо пришел в отчаяние. Единственной мыслью, которая пришла ему на ум по этому поводу, была мысль о том, что надо отправиться к дяде и попросить его помощи. Себастьян, внимательно выслушав отчаявшегося племянника, сразу подумал о Касасе и, разумеется, о Марии Алехандре. Взяв с собой Фернандо, он поехал к ним, и уже в доме Касаса все четверо устроили военный совет.

— Положение сложное, — заметил Камило. — Официально, родителями Алехандры являются Эстевесы. Она несовершеннолетняя, а потому они вправе решать, куда ее надо отправить.

— А если мы расскажем обо всем самой Алехандре? — предложил Фернандо.

— Это ничего не даст, учитывая, что Мария Алехандра умерла, а у Себастьяна неприятности с законом, — ответил Камило, внимательно смотря на "умершую" Марию Алехандру, которая о чем-то задумалась так, что не замечала его взгляда.

— А что если надавить на Эстевеса? — заговорил Себастьян. — Насколько мне известно, он собирается вернуться в политику, а вы, — он обращался к Касасу, — всегда были противниками в этой сфере.

— Да, — только и вздохнул тот, вспомнив о знаменитом чемоданчике Перлы, — и однажды у меня на руках уже находились такие документы, с помощью которых можно было бы навсегда покончить с Эстевесом.

— И что же случилось? Почему вы этого не сделали?

— Потому что меня предали, а документы похитили, — заметно помрачнев, ответил сенатор. — Кроме того, мне трудно на него "надавить", как вы выражаетесь, поскольку на меня самого сейчас давит полиция, подозревая в очередном убийстве, только на этот раз бывшего инспектора Могольона. Поэтому, кстати, за моим домом установлена круглосуточная слежка.

Впрочем, поскольку ничего иного так никто и не предложил, Камило решил все же попробовать и поговорить с Эстевесом. Сам Эстевес, увидев Камило, входящего к нему в кабинет, чуть было не присвистнул от изумления. За какие-то два дня уже третий его противник вступает с ним в переговоры. Было от чего прийти в восхищение и лишний раз убедиться в собственном могуществе, внушающем такой страх врагам!

— Только не говорите мне, что теперь, когда вы узнали о моем намерении вернуться в политику, вы пришли предложить мне союз, — сразу предупредил он Касаса, хотя в глубине души подумал именно об этом.

— Не говорите ерунды, Эстевес, — хмуро отозвался Камило. — Вам прекрасно известно, что никакой союз между нами невозможен.

— А почему бы и нет? Ведь мы же однажды действовали сообща, когда защищали Марию Алехандру?

— Это другое дело, которое не имеет ничего общего с политикой, — отозвался Камило, который, так и не дождавшись приглашения от Эстевеса, сам сел в кресло напротив него. Чтобы не видеть злорадных глаз своего собеседника, он стал внимательно изучать замечательный морской пейзаж работы Гейнсборо, который висел позади лысины Эстевеса.

— Вы еще молоды, а потому не понимаете, что все на свете имеет что-нибудь общее с политикой, — наставительно заметил Эстевес, чувствуя себя хозяином положения. — Однако, в таком случае, чему, как говорится, обязан?

— Я бы хотел поговорить с вами об Алехандре.

— О моей дочери?

— Она не ваша дочь! — самодовольное хамство Эстевеса едва не заставило Камило вскочить с места.

— Молодой человек! Я разрешил вам войти, полагая, что имею дело с более или менее порядочным человеком. Но если вы вздумаете оскорблять мою семью…

— Ваша семья — это всего лишь фикция, муляж для глянцевой обложки журнала, ширма, за которой вы можете обделывать свои грязные делишки…

— Пошел вон!!

"Наверное, я напрасно погорячился, — размышлял Камило, направляясь в свой офис, — но этот старый хам просто в совершенстве владеет искусством провоцировать людей на скандалы. Пожалуй, он прав, и я, действительно, молод, а потому еще не обладаю достаточным запасом хладнокровия. Однако, что же делать, чтобы сорвать его планы? Если та идея, на которую я так рассчитываю, все-таки не сработает; тогда мне останется только один выход — явиться на его пресс-конференцию, куда он наверняка приведет Дельфину и Алехандру, и разоблачить его перед всей страной."

Эстевес был немало изумлен внезапным воскресением Марии Алехандры, которая вдруг возникла на пороге его дома и заявила, что ей надо немедленно с ним поговорить. На протяжении каких-то трех дней уже четвертый его противник, приходил к нему с этой целью, но если визита первых трех еще можно было ожидать, то Мария Алехандра словно спустилась прямо с небес в завораживающем облике ангела гнева.

— Однако, — изумленно сказал он, — мы тебя уже похоронили и оплакали, а ты являешься вновь, как ни в чем не бывало!

— Тебе незачем так лицемерить! — яростно сказала она. — Я прекрасно знаю, что ты собираешься делать, воспользовавшись тем, что моя мнимая смерть развязала тебе руки.

— Меня это мало волнует, — заявил Эстевес, — для всего мира ты уже мертва, и у тебя нет никаких прав — ни законных, ни моральных, чего-либо требовать.

— Не будь столь чудовищным эгоистом, Самуэль. Ты хочешь сделать мою дочь такой же несчастной, какой ты сделал мою сестру. И ты противишься ее любви к Фернандо, лишь потому, что это может помешать тебе в достижении каких-то целей. Не смей никуда ее увозить!

— Нет, ты положительно сошла с ума! — Эстевес от изумления уже успел перейти к ярости. — И после такого циничного обмана ты еще осмеливаешься вмешиваться в мои дела с Алехандрой, которая даже не слишком огорчилась, узнав о твоей мнимой смерти! Да знаешь ли ты, — и он злобно прищурил глаза, — что если бы я тебя сейчас прикончил не сходя с этого места, то у меня не возникло бы никаких осложнений с законом? Что значит твое темное прошлое по сравнению с моей репутацией почетного сенатора республики? Для меня это было бы совсем неплохой рекламой и я даже вижу заголовки газет: "Женщина-маньяк покушалась на Самуэля Эстевеса!" Но я этого не сделаю, поскольку в доме находится моя дочь. Короче, убирайся вон и забудь сюда дорогу.

Мария Алехандра отчаянно посмотрела на него, а затем повернулась и выбежала из дома. Эстевес задумчиво покачал головой, думая о том, что теперь надо быть готовым к любым неожиданностям. И они не замедлили последовать.

ГЛАВА 27

Пресс-конференция проводилось в гостиной дома Эстевеса. Журналисты на нее были тщательно отобраны самим Эстевесом по списку, составленному Монкадой; причем отобраны среди тех, кто "не допустит искажения информации и предвзятости", как выразился бывший сенатор. Расположившись на том самом диване, на котором в свое время вся семья Эстевесов позировала для обложки журнала, Самуэль, элегантная Дельфина и старательно причесанная Алехандра щурились под ослепительным светом софитов, пока телевизионщики расставляли свои камеры и протягивали кабели. Вести пресс-конференцию Эстевес поручил все тому же Монкаде.

— Добрый день, господа журналисты! Добро пожаловать в дом семьи Эстевесов. Пожалуйста, задавайте свои вопросы, формулируя их как можно короче, чтобы доктор Эстевес за время нашей пресс-конференции сумел ответить на них возможно более полно.

Первым поднялся журналист из умеренно-левого издания, худощавый человек средних лет, одетый в потертую замшевую куртку, и с невыносимо-скучным выражением на невыразительном лице.

— Вам не кажется, что вы не оправдали доверия своих избирателей, когда заявили о своей отставке? — спросил он.

Эстевес предвидел этот вопрос, а потому уже заранее к нему подготовился.

— Учитывая, что семья является основой любого нормального общества, я не мог не уделить внимания проблемам, которые возникли у родной сестры моей жены, Марии Алехандры Фонсека. Эту несчастную женщину в возрасте четырнадцати лет изнасиловал небезызвестный врач из Центральной клиники Боготы Себастьян Медина. Я счел себя обязанным выступить на суде в качестве ее адвоката, а поскольку, являясь профессиональным юристом, строго соблюдаю букву закона, постольку и вынужден был сложить с себя сенаторские полномочия. Надеюсь, что мои избиратели меня простят, тем более, что среди подготовленных мной законопроектов, есть и закон о защите семьи. Кстати, он сейчас обсуждается в сенатском комитете.

Вторым встал старый знакомый Эстевеса, седовласый и вальяжный джентльмен — известный всей стране, в качестве ведущего телепрограммы "Пентависьон".

— Теперь, когда вы вновь хотите вернуться в активную политику, что вы намерены предложить своей стране.

И к этому вопросу Эстевес хорошо подготовился, а потому широко улыбнулся.

— Я бы хотел передать в собственность государства, принадлежащие моему семейству землевладения в местечке Санта-Мария. Наша страна нуждается в дешевой электроэнергии, а более удачного места для строительства гидроэлектростанции найти невозможно! Эти земли являются наследством моей любимой дочери Алехандры, которая согласна отдать их колумбийскому народу.

Эстевес обнял за плечи напряженно улыбающуюся Алехандру, которая кивнула головой, подтверждая его слова, чем вызвала аплодисменты присутствующих.

— А почему вы не подумали о строительстве учебных заведений, хотя в своей избирательной кампании, делали упор именно на образовании? — поинтересовалась немолодая, но еще очень эффектная представительница популярного женского журнала.

— Да потому, — ответил Эстевес, — что прежде, чем дети сядут за парты, они должны быть обеспечены самым необходимым, к чему относится и освещение. Надеюсь, что с этим никто не будет спорить?

Никто и не спорил, потому что в этот момент возникла легкая суматоха. Сквозь толпу окружающих пробилась Мария Алехандра — взволнованная, с горящими глазами и разметанной гривой густых черных волос.

— Одну минуту! Это не ваши земли и не ваша семья, — заявила она. — Алехандра — моя дочь!

— Немедленно закрой пресс-конференцию, — вполголоса приказал Эстевес склонившемуся к нему Монкаде, заметив на заднем плане бледное лицо Касаса. Однако, это оказалось не так-то просто сделать, поскольку журналисты, почувствовавшие сенсацию, не торопились выключать свои камеры и диктофоны. Алехандра расширенными глазами смотрела на свою новую мать, которая пыталась ей все объяснить, а Дельфина, при виде внезапно воскресшей сестры, упала в обморок, и Монкада вынужден был отнести ее наверх.

Один Эстевес, сохранял хладнокровие и, мгновенно сориентировавшись, решил взять ситуацию в свои руки.

— Минуту внимания, сеньоры! — громко заявил он, сделав эффектный жест рукой. — Среди присутствующих здесь, я вижу своего давнего политического противника, сенатора Камило Касаса, который, по-видимому, и устроил всю эту провокацию. Пользуясь прямым эфиром, я хотел бы предложить ему провести публичный диспут прямо на глазах у наших уважаемых зрителей.

— Сейчас не время и не место устраивать этот спектакль, — пробормотал Камило, но, заметив пронзительный взгляд, Марии Алехандры, гордо вскинул голову. — Впрочем, если вы настаиваете, то я готов.

— Прекрасно, — оживился Эстевес. — В таком случае, я обвиняю вас в том, что вы используете мои семейные проблемы для достижения своих политических целей.

— Это какая-то чушь…

— Сейчас я все докажу. Я уже рассказывал присутствующим о несчастной судьбе моей свояченицы Марии Алехандры Фонсека, которую вы теперь можете видеть перед собой. Перенесенные ею испытаний плохо отразились на ее психическом здоровье и я знал, что ей будет сложно выдержать людское любопытство. Знал это и сенатор Касас, который, тем не менее, привел ее сюда.

Камило попытался было что-то возразить, но Эстевес уже был неудержим.

— После убийства своего насильника она пятнадцать лет провела в тюрьме, родив там девочку, которую я удочерил, поскольку не мог оставаться равнодушным к судьбе бедного ребенка. Однако, состояние ее матери, становилось все хуже и теперь она воображает себя владелицей тех земель, которые мы с женой уже подарили нашей приемной дочери. Да вы и сами взгляните на нее, чтобы убедиться в правоте моих слов.

Мария Алехандра выглядела настолько потрясенной внезапным нападением Эстевеса, что, действительно, выглядела со стороны, как психически неуравновешенная женщина.

— Вы лжете! — взорвался Камило. — Все вами сказанное здесь — это гнусная клевета!

— Если это ложь, — мгновенно отпарировал Эстевес, — то попробуйте заявить, что это не вы разыграли мнимую смерть Марии Алехандры, спрятав ее в своем доме! Я не сказал присутствующим, — обратился Эстевес, гладя в объективы телекамер, — что моя свояченица, видимо, совершив в невменяемом состоянии, какой-то антиобщественный поступок, разыскивалась полицией.

— Приказ о ее освобождении уже был подписан, — растерянно пробормотал Камило, чувствуя, что не в силах противостоять изощренному демагогическому напору своего противника.

— В таком случае, что же вы им не воспользовались? Власти разыскивали Марию Алехандру до тех пор, пока не стало известно, что она умерла. Мы, все ее родственники, оплакали ее на похоронах и даже водрузили надгробный камень над могилой какой-то неизвестной женщины, похороненной вместо нее. Возможно, что это была очередная жертва ваших интриг, Касас!

Чувствуя, что победа уже близка и желая окончательно сразить своего растерянного соперника, Эстевес нанес последний удар.

— Конечно, нам следует принять во внимание тот факт, что некоторое время назад, мой оппонент был подвергнут нейрохирургической операции и еще неизвестно, сумел ли полностью восстановить свое здоровье, после вторжения хирургического скальпеля в его мозг. Его странное, алогичное поведение, может служить тому некотором подтверждением — ведь он заставил психически нездоровую женщину притвориться мертвой, чтобы потом она смогла неожиданно явиться со своими вздорными разоблачениями… Я оставляю это дело на суд врачей, но мне кажется, что два человека могут решиться на такое дело лишь тогда, когда симптомы их заболеваний сходны.

В этот момент возникла еще одна суматоха — это полиция, увидев Марию Алехандру на телеэкране, явилась для ее ареста. Несмотря на бурные протесты Касаса, на нее надели наручники и препроводили в машину, а журналисты стали прощаться с торжествующим Эстевесом, благодаря за чрезвычайно интересные разоблачения.

— Сегодня вы превзошли сами себя и сумели прекрасно овладеть ситуацией, обернув ее в свою пользу, — почти искренно сказал ему Монкада, когда они, наконец, остались одни и заперлись в кабинете. — Я поражаюсь тому, как вы сумели сохранить хладнокровие. Когда я сам увидел Марию Алехандру живой, то почувствовал, что у меня буквально потемнело в глазах.

— Старайся, чтобы тебя не застали врасплох, сынок, — покровительственно сказал Эстевес и самодовольно улыбнулся. — И всегда будь готов к любым неожиданностям. Теперь нам надо подготовить статью в прессе, повторяющую и развивающую те же обвинения против Касаса, которые я сегодня уже высказал. Сегодня он сам надел себе петлю на шею, так что нам осталось лишь выбить из-под него точку опоры.

— А как вы думаете решить вопрос с Алехандрой и Дельфиной?

— Завтра же они обе должны уехать.

— Но это будет косвенным признанием того, что вы чувствуете себя не слишком уверенно, — осторожно заметил Монкада.

— Наоборот, это естественная реакция отца семейства, который пытается уберечь свою жену и дочь от скандала, — убежденно возразил Эстевес.

— У тебя ничего не получится, Самуэль, — спокойно заметила Дельфина, неожиданно появляясь в дверях его кабинета. — Полчаса назад Алехандра учила из дома.

Переговорив с Тересой и поняв, что Дельфина скрывала за своей ложью на суде нечто очень значительное, сестра Эулалия, прихватив с собой отца Фортунато, отправилась к Себастьяну, чтобы он помог возобновить расследование. Самого Себастьяна дома не было, но им открыл Ансельмо, который сразу же пригласил их войти в дом и посмотреть по телевизору прямую трансляцию пресс-конференции Эстевеса. Эулалия чуть не упала в обморок, увидев, как на экране внезапно появилась Мария Алехандра и принялась взволнованно, хотя и безуспешно, изобличать Эстевеса. Чуть-чуть успокоившись, она немедленно опустилась на колени и возблагодарила Господа за такой чудесный подарок.

Немного погодя явились Себастьян и Даниэль, у которых сегодняшний день тоже прошел весьма бурно. После того, как позвонил Морис и, услышав от Себастьяна, что деньги за Даниэля уже готовы, назначил место встречи. Сев в машину Себастьяна, он показывал ему дорогу, пока они не приехали к одному скромному, и даже невзрачному на вид, дому. В момент передачи Даниэля, откуда ни возьмись появилась полиция, которую заранее предупредил Себастьян. Морис был немедленно арестован, а Себастьян и Даниэль, после соблюдения небольших формальностей, отпущены восвояси.

Приехав домой, они поздоровались с Фортунато и Эулалией, которая тут же начала пересказывать только что увиденное, как вдруг явились двое полицейских. Сначала Себастьян подумал, что их визит связан с делом о похищении его сына, а потому встретил их достаточно спокойно. Однако, ему тут же предъявили ордер на его предварительное задержание по обвинению в фальсификации документов о смерти и содействии побегу из тюрьмы. Себастьян, как мог, успокоил заплаканного сына и, поручив его заботам Эулалии, последовал в полицейскую машину.

В зарослях кустарников у окружной дороги был найден полуразложившийся труп помощника инспектора Могольона, фотографа Даго. При обыске на его квартире полиции удалось найти папку с результатами расследования, из которых стало ясно, что в смерти обеих секретарш сенатора Касаса виновна Перла Фарран, бывшая помощница бывшего сенатора Эстевеса. Полиция устроила засаду на ее квартире, но Перла, каким-то шестым чувством осознала грозящую ей опасность и прибежала к Эстевесу, умоляя об укрытии. Она клялась и божилась, что все произошедшее на пресс-конференции — дело рук коварного Монкады, который мечтает вернуть себе Дельфину.

— Ты должен освободиться от них обоих, Самуэль, — говорила она. — И это будет сделано так профессионально, что тебе не придется ни о чем беспокоиться. Более того, если мы будем действовать с умом, то сумеем обвинить во всем твоего врага Касаса.

Однако, чутье Монкады не уступало чутью Перлы и он тоже почувствовал опасность, исходящую от этой женщины, которая с такой легкостью оставляла за собой вереницу трупов. Он уже знал о, подслушанном Дельфиной разговоре Перлы с Эстевесом, а потому не сомневался в том, что она сумеет уговорить шефа убрать не только своего помощника, но и свою жену. Теперь оставалось только убедить в этом саму Дельфину и постараться вырвать ее из этого дома.

В тот момент, когда колебавшийся на уговоры Перлы Эстевес уже склонился было к менее кровожадному варианту и стал уговаривать ее уехать за границу, в дверь кабинета постучал Монкада и, получив разрешение войти, доложил, что в дом явились полицейские, которые хотят поговорить с хозяином.

Эстевес спустился вниз объясняться с лейтенантом и убеждать его в том, что он ничего не знает и знать не желает о своей бывшей секретарше, в то время, как между двумя его помощниками произошел странный разговор.

— Не думал тебя здесь увидеть, — только и сказал Монкада, в упор глядя на Перлу.

— Это совсем не то, что ты думаешь…

— А я ничего и не думаю. Мне просто вспомнилось, что мы договорились ничего не предпринимать, предварительно не посовещавшись.

— Мое положение усложнилось… Но теперь, когда мы оба близки к Самуэлю, нам будет легче его уничтожить. Только, умоляю тебя, Хоакин. — Перла постаралась придать своему голосу максимальную искренность. — Будь осторожен, поскольку Самуэль решил от тебя избавиться. Более того, он хочет избавиться и от жены, которую ты так любишь.

— Я знаю не только это, но и то, что ты сама предложила ему свои услуги в качестве наемного убийцы. У меня гораздо больше информации, чем ты думаешь.

— Я предложила свои услуги как раз для того, чтобы спасти тебя, Хоакин, — только и смогла сказать Перла, в глубине души поразившись его осведомленности. — Неужели ты этого не понял?

— Надеюсь, что так, — холодно сказал Монкада и отправился разыскивать Самуэля, оставив Перлу в задумчивом одиночестве.

Когда полицейские удалились, Монкада достаточно четко сформулировал перед Эстевесом крайне опасную проблему, требующую незамедлительного решения. Перлу разыскивают за убийство секретарш Касаса, а потому скрывать ее от полиции — значит рисковать слишком многим, учитывая разгоравшийся после пресс-конференции скандал. С другой стороны, и бросить ее на произвол судьбы тоже нельзя, поскольку она слишком много знает. Оставался единственный выход, который Монкада сформулировал максимально лаконично:

— Она должна умереть.

Эстевес оказался между двух огней — Перла предлагала ему избавиться от Монкады, Монкада — от Перлы, причем и тот и другой готовы были идти на самые крайние меры, оставляя окончательное решение именно за ним. Но он не чувствовал в себе, по крайней мере именно сейчас, такой решительности, которая позволила бы ему дать санкцию на убийство. И ведь вставал еще вопрос — кого? Перла была слишком сильно скомпрометирована, но зато она полностью от него зависела, и если и могла еще на что-то надеяться, то лишь находясь с ним радом. В ее положении идти на повторное предательство, граничило с чистейшей воды безумием и самоубийством. С другой стороны, надеяться на сыновьи чувства Монкады, тоже не приходилось. Перла уверяла, что он стремится вернуть себе Дельфину, и вот именно в это, Эстевес верил сильнее всего. Да и как было не поверить, наблюдая за явным нежеланием Монкады, отправлять Дельфину и Алехандру за границу? Однако, Монкада мог быть еще очень и очень полезен и, кроме того, в его руках находился заветный чемоданчик, похищенный проклятой Перлой во время ее первого предательства. Самым идеальным вариантом было бы одновременное избавление от обоих этих скорпионов — и как было бы замечательно, если бы они уничтожили друг друга!

И вот именно на этой светлой мечте размышления Эстевеса были прерваны доносившимися из коридора криками.

А дело было в том, что Дельфина случайно обнаружила присутствие Перлы и потребовала, чтобы та немедленно убиралась вон. Поскольку той просто некуда было "убираться", она отказалась это сделать, и тогда Дельфина устроила страшный скандал, который никак не удавалось прекратить даже совместными усилиями Монкады и Эстевеса.

— Ты поистине непредсказуем, Самуэль, — заявила она мужу. — Вот уж никак не думала, что именно сейчас, когда ты пытаешься обмануть всю страну, объявляя себя ярым сторонником семейных устоев, я найду в своем доме эту грязную потаскуху — твою любовницу!

— Не говори глупостей, Дельфина! — вскричал было Эстевес и тут же осекся, увидев Алехандру, выходившую из своей комнаты.

— Мама, папа, почему вы так кричите? Что случилось?

— Ничего, девочка, — попытался успокоить ее Самуэль, — твоя мама немного нервничала, но теперь уже все прошло…

— Это неправда и это не может пройти, потому что твой отец, несмотря на все свои старания создать образцовую семью, превратил этот дом в ад, жертвами которого мы с тобой являемся…

— Дельфина, успокойся, — твердо сказал Эстевес, — ты сильно преувеличиваешь. Я люблю тебя и давай не…

— Ах, любишь, — истерично захохотала Дельфина, — в таком случае, что здесь делает твоя любовница? — и она ткнула указательным пальцем в молчащую Перлу.

— Это моя помощница и только…

— Не верь ему, Алехандра, — горячо заговорила Дельфина, находясь уже на грани истеричных рыданий, — твой отец всегда был лжецом и лицемером.

— Точно так же, как и твоя мать! — не выдержал Эстевес. — Почему бы тебе не объяснить Алехандре, кто является настоящим отцом твоего будущего ребенка? Ты ответишь ей или мне самому это сделать?

— Как же ты отвратителен, Самуэль! Ты и представить себе не можешь, как я тебя ненавижу!

— А ведь ты сама начала эту игру!

— И закончу ее! Я скажу, кто отец ребенка, ну а ты объясни своей дочери, почему ты хотел, чтобы мне сделали аборт? Отвечай, Самуэль Эстевес, и пусть сна поразится всей твоей низости!

— Я не хочу ничего слушать! — закричала Алехандра в ужасе ото всей этой сцены.

— Иди к себе, — приказал ей Эстевес, но Дельфина тут же его перебила.

— Нет, оставайся и слушай, если хочешь узнать, что творится в этом доме. Пока ты развлекался с этой шлюхой, я нашла себе другую жизнь с другим мужчиной, чьи ласки заставляли меня забывать обо всем. Я искала забвения от тебя и твоих идиотских интриг и нашла его в объятиях этого человека…

Дельфина говорила бы и дальше, но Алехандра, зажимая уши руками, убежала в свою комнату, а Эстевес, приблизив к ней свои горящие злобой глаза, медленно и внятно произнес:

— Вот этого я тебе уже никогда не прощу.

Алехандра вновь ушла из дома, под влиянием очередного открытия — оказывается, она родная дочь Марии Алехандры. Это делало понятной ту необыкновенную любовь, которую испытывала к ней эта женщина, но, с другой стороны, оставляло открытыми слишком много вопросов. Дельфина не стала возражать против ее решения встретиться с Марией Алехандрой, более того, она даже не сразу сообщила мужу, чтобы он не успел этому воспрепятствовать.

А когда Эстевес стал кричать, что она это сделала нарочно, лишь бы ему досадить, Дельфина небрежно пожала плечами.

— Как же ты глуп, Самуэль. Ты сделал ставку на то, чего у тебя нет. А нет у тебя именно семьи.

— Это ты глупа, потому что никак не смиришься с ролью пешки в моей великой игре и не поймешь, что без меня тебе будет еще хуже, чем со мной, — хмуро сказал Эстевес, постепенно успокаиваясь. — Пойдем, нам надо ее найти.

Не зная, где можно найти новообретенную мать, Алехандра первым делом направилась к своему возлюбленному. Фернандо уже звонил Ансельмо, узнал об аресте Себастьяна, а потому, вполне логично предположил, что Мария Алехандра должна находиться в том же здании суда, где и ее дядя.

Они явились к самому концу процесса, чтобы узнать его итоги. Судья учел мотивы бегства Марии Алехандры из тюрьмы, как и то обстоятельство, что документы о ее освобождении уже были подписаны; а потому не нашел причин для ее дальнейшего содержания под стражей. Единственным наказанием для нее стала обязанность в течение полугода приходить и отмечаться в здании суда. Камило Касасу предстояло отчитаться в своих поступках государственному совету, а Мартину — перед медицинской коллегией, причем последнему постановлением суда, было запрещено заниматься медицинской практикой. Самыми предосудительными показались судье действия Себастьяна, а потому он счел необходимым продлить срок его предварительного задержания.

Обсуждая все произошедшее, Камило и Мария Алехандра вышли из здания суда и тут же наткнулись на Фернандо и Алехандру.

— Нам надо поговорить, — серьезно сказала бледная девочка, уклоняясь от объятий своей обрадованной матери. Однако, разговора, фактически, не получилось. Главный вопрос, который интересовал Алехандру, состоял в следующем: почему надо было дожидаться того момента, когда ее отец решил вернуться к активной политической деятельности, почему Мария Алехандра не могла признаться в своем материнстве намного раньше? Получалось, что она просто кошмарная мегера — убив настоящего отца Алехандры, она теперь мстила Эстевесу, ее приемному отцу!

Мария Алехандра, как, впрочем, и Камило, сознавала свою правоту, но не умела ее убедительно отстаивать. Ее простой, необразованный ум повиновался мгновенным всполохам чувств и не владел строгой, доказательной логикой. Поэтому, она так ничего и не смогла убедительно объяснить Алехандре, а, услышав ее последнюю фразу: "Ты — мое прошлое, там и оставайся!" — в отчаянии опустила руки.

— Ты могла бы быть с ней и повежливее, — заметил по этому поводу Фернандо, когда узнал об этом разговоре.

— Ах, так? — неожиданно взвилась Алехандра, в глубине души сознавая свою неправоту, но уже окончательно во всем запутавшись. — Я пытаюсь освободиться от семьи, в которой за меня постоянно кто-то решал, что я должна делать и как говорить. И вот теперь, ты решил поступать точно так же? Меня это утомляет, а потому я просто ухожу, чтобы строить свою жизнь в соответствии с собственными представлениями о добре и зле.

"Но это же самый порочный путь, — подумал про себя Фернандо, — потому что таким образом можно оправдать самые омерзительные поступки." Он тяжело вздохнул, махнул рукой и не стал ее удерживать, чувствуя, что ни до чего хорошего, это сейчас не доведет.

— Только не надо ничего говорить, ни о чем спрашивать, и ни в чем упрекать, — устало сказала Алехандра Эстевесу, втайне обрадованному ее неожиданным возвращением.

— Но тебе не кажется, что ты должна хоть что-то объяснить?

— Я могла бы сказать тебе то же самое. Ты никогда со мной не считаешься, а просто планируешь мое будущее и заставляешь поступать в соответствии с твоими планами.

— Но для твоего же блага!

— Я уже взрослая и сама знаю, что мне нужно. Уважай меня, как личность и перестань непрерывно давить. Может быть, подумав, я и сама захочу поехать за границу, только не надо за меня решать.

— Хорошо, сеньорита, — обрадовался Эстевес. — Все будет так, как вы скажете.

Если Эстевес, в трудные минуты своей жизни умел полностью мобилизоваться и проявить дьявольскую сноровку и изобретательность, то Касас, напротив, начинал вести себя как растерянный и очень недалекий человек, который кичится своей честностью, однако, даже не пытается оправдаться, уверенный в том, что правда, рано или поздно, неминуемо выйдет наружу. Такой способ действия никак не годился для общения со средствами массовой информации, и это лишний раз показало несостоявшееся интервью Касаса ведущему телевизионной программы "Пентависьон". А ведь этот элегантный и седовласый джентльмен, хотя и являлся приятелем Эстевеса, но, тем не менее, стремился проявить объективность.

— Вы уверяете, что не используете личную жизнь своих политических противников как средство для нанесения ударов по их репутации, но тогда как вы можете объяснить то обстоятельство, что именно в день пресс-конференции сеньора Эстевеса в его доме появилась, внезапно воскресшая сеньора Фонсека, которая потребовала признания своих родительских прав? Причем она явилась туда не одна, а в вашем сопровождении?

— Мы давно дружим с Марией Алехандрой, — только и сумел выдавить из себя Камило.

— Значит, именно поэтому вы помогли ей убежать из тюрьмы и спрятаться?

— Я этого не делал…

— И именно поэтому вы использовали свое сенаторское звание для ее освобождения?

— Мне больше нечего вам сказать! — разозлился припертый к стенке Камило.

— Очень жаль, секатор, — заметил журналист, — избиратели хотят знать, можно ли вас считать честным политиком, или вы тоже используете свое положение для манипуляции законом…

Когда Камило уже ушел, он покачал головой и сказал, обращаясь к своему оператору.

— Да, этот парень слишком глуп и простодушен, чтобы противостоять такому матерому волку, как Эстевес…

И в этом он был прав, потому что тот продолжал успешно развивать свое наступление, и в нескольких газетах уже появились статьи, где вновь муссировалась все та же тема — использование семейных проблем, как главное орудие политической борьбы. И тогда Мария Алехандра, видя удрученное состояние Камило и всем сердцем желая помочь, предложила ему устроить свою пресс-конференцию, на которой объявить об их помолвке. По ее мысли, благодаря этому, все поймут главное — его поступки были продиктованы только любовью, но никак не подлым политическим расчетом.

— Но тогда тебе придется выйти за меня замуж, — сказал Камило, не в силах поверить своему счастью.

— Я и так собиралась это сделать, — просто ответила она. — Более того, я хочу, чтобы мы сейчас же назначили день своей свадьбы.

Договорившись, что это произойдет через месяц, они начали действовать. Камило разослал в газеты их общую фотографию с объявлением о помолвке, знакомый тележурналист пообещал пригласить их в свою передачу, и, наконец, они оба решили съездить к сестре Эулалии и отцу Фортунато и попросить их благословения и договориться о дате венчания.

Отец Фортунато был так удивлен этим решением, что предложил Камило отойти с ним в сторонку и поговорить наедине. Камило представлял себе тему разговора и лишь грустно улыбнулся словам священника:

— Она вас не любит, сын мой, а брак без любви — это настоящее безумие.

— Я знаю об этом, но вы забываете о моей любви, которой хватит нам на двоих. Разумеется, мне больно сознавать, что Мария Алехандра выходит за меня из благодарности, зато я уверен в одном — я сделаю для нее гораздо больше Себастьяна, и прошу ни вас, ни вашу сестру мне в этом не мешать.

Камило давно и прекрасно сознавал, какое преимущество имеет и будет иметь перед ним Себастьян — он был первым и единственным мужчиной Марии Алехандры, он сумел пробудить в ней женскую страсть и чувственность, он мучил ее и заставлял страдать — и этот факт тоже говорил в его пользу! У таких простых, искренних и не слишком развитых женщин, к которым относилась и Мария Алехандра, любовь невозможна без страданий, а потому они готовы еще сильнее любить тех мужчин, которые будут их унижать и даже бить. Камило никогда в жизни не смог бы поднять руку на Марию Алехандру и она это понимала, уважала его, готова была даже лечь с ним в постель — ко сердцем стремилась к Себастьяну, насильнику, грубияну, ревнивцу и при этом мужчине ее грез.

У Камило был и еще один, может быть, даже не менее опасный соперник — Даниэль. Малыш очень не хотел, чтобы его любимая Мария Алехандра бросила его папу и вышла замуж за какого-то незнакомого сеньора. А она любила Даниэля, как собственного сына, и потому, его слезы и мольбы, просто разрывали ей сердце. А тут еще Эулалия вдруг объявила о своем скором отъезде в отдаленную провинцию страны, с миссионерской миссией, и, тем самым, лишила Марию Алехандру душевного равновесия. Ей просто невозможно было представить, что верной Эулалии не будет радом, некому будет поплакаться и не у кого попросил, совета.

Камило заметил опечаленный вид своей невесты и попросил ее взять себя в руки.

— Мы должны казаться веселой и счастливой парой, — сказал он, — иначе все будет бессмысленно.

— Не знаю, справлюсь ли я с этим, — грустно покачала головой Мария Алехандра, — отъезд Эулалии не вдет у меня из головы.

— Она тоже не хочет, чтобы ты выходила за меня?

— Она сомневается, что мы будем счастливы.

— Знаешь, Мария Алехандра, чем больше людей в этом сомневаются, тем сильнее мне хочется доказать им, что они неправы. Самое главное, чтобы во время этой передачи ты была максимально искренней. Я знаком с ведущей этой передачи — это очень проницательная журналистка, которая мгновенно подмечает любую фальшь.

— Я постараюсь, — коротко вздохнув, сказала Мария Алехандра.

— Итак, — заговорила Лоло, пикантная и очень живая дама средних лет с лукавыми глазами, когда они уже сидели в студии под ослепительным светом софитов, — сегодня у нас в гостях сенатор Камило Касас и его очаровательная невеста Мария Алехандра Фонсека, которые хотят объявить нам о своей помолвке. Я думаю, что многие из наших телезрителей, узнают в вашей невесте, сенатор, ту женщину, которая появилась в доме Самуэля Эстевеса во время его последней пресс-конференции и произвела там настоящий фурор. Мы слышали, что у нее были серьезные проблемы с правосудием, что она пережила скандальный развод с доктором Мединой, и что ее прошлое является хранилищем множества самых ужасных тайн. Почему бы нам не использовать возможности нашей передачи и не предоставить слово вашей невесте, сенатор? Итак, кто вы — Мария Алехандра Фонсека?

После того, как, по взаимной договоренности, Перла была спрятана в доме Монкады, Эстевес имел с ней еще один серьезный разговор, заставивший его, наконец, решиться. Она позвонила ему в офис, и уговорила приехать, уверяя, что сам Монкада в этот момент находится в его доме и уговаривает Дельфину, ради ее собственной безопасности, переехать к нему.

— Почему ты в этом так уверена? — хмуро поинтересовался Эстевес, еще не отошедший после той бешеной ссоры с женой.

— Потому что Монкада тоже многое подозревает и ко многому готовится. Нам надо опередить их и нанести удар первыми. Я уже все продумала — они с Монкадой умрут, а ты чудом останешься в живых, в результате злодейского покушения, организованного Камило Касасом. Таким образом, ты разом избавишься от всех своих врагов.

— Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится, — откровенно признался Эстевес.

— Это потому, что ты никогда не был решительным человеком.

"Точнее говоря, — подумал про себя Эстевес, с некоторой опаской глядя на Перлу, — никогда не разделял твоих уголовных наклонностей."

— У меня уже все готово к тому, что Дельфина и Алехандра отправятся в Европу, а потому я не вижу необходимости прибегать к столь радикальным мерам.

— Они не уедут, — мгновенно отозвалась Перла, — они не уедут, и ты напрасно на это надеешься. А представь, что будет с твоей предвыборной кампанией, если в один прекрасный момент, она вдруг заявит, что беременна от любовника…

"Это правда, — отметил про себя Эстевес, — последнее время она стала совсем непредсказуема."

— …А, с другой стороны, — продолжала Перла, — насколько ты выиграешь в общественном мнении, если потеряешь горячо любимую жену в результате покушения, организованного твоим политическим противником. Тысячи людей разделят твою скорбь и отдадут тебе свои голоса!

"Черт подери, но она права! Надо решаться…"

— Хорошо, — сказал он не слишком уверенным тоном, — только будь предельно осторожна. Все это может стать как началом триумфа, так и началом конца.

А Дельфина переживала новую стадию своей духовной эволюции. Теперь она сама говорила Алехандре, чтобы та ни в коем случае не отказывалась от своей любви к Фернандо.

"Надо иметь мужество бороться за свою любовь, если не хочешь стать через несколько лет измученной жизнью неудачницей, — говорила она Алехандре. — Я вижу, что ты находишься в смятении, но око появляется только тогда, когда у тебя нет определенной цели. Если хочешь, я сама поговорю с Фернандо и предложу ему увезти тебя с собой."

Алехандра только широко раскрывала глаза, ничего не понимая в настроении Дельфины и в ее странной и немного истеричной решительности.

Ничего не понимал в этом и Монкада, который еще раз — и в этом Перла была совершенно права — попытался убедить Дельфину переехать к нему, поскольку против них обоих что-то затевается, и именно она может стать первой жертвой. Дельфина в этот момент торопилась в тюрьму, на свидание с Себастьяном, письмо от которого принес верный Ансельмо, а потому только досадливо отмахнулась:

— Мне надоели эти идиотские интриги. Это вы объявили друг другу войну, а я здесь ни при чем.

Монкада ушел, она сходила к Себастьяну, который умолял ее помочь "во имя их будущего ребенка"; а по возвращении домой, ее ждал мрачный Эстевес.

— Если ты хочешь мне что-то сказать, — нетерпеливо заявила она, — то, пожалуйста, будь покороче. Меня просто тошнит от одного твоего вида.

— Не беспокойся, — с ледяным спокойствием заявил он, — то, что я скажу, уместится в одну фразу — ты должна немедленно покинуть этот дом. Ты не вписываешься в рамки того, что называется семейной жизнью, так что нам лучше разойтись. Я не могу допустить повторения таких сцен, которые ты мне устраиваешь, да еще в присутствии Алехандры.

— Прекрасно, — отозвалась Дельфина, тем не менее, несколько озадаченная сумрачной решительностью мужа, — я немедленно собираю вещи и ухожу. Надеюсь, когда у тебя изменится настроение, тебе не придет в голову меня разыскивать. Я хочу начать новую жизнь — запомни себе это!

Как только она простилась с Алехандрой и вышла из дома, Эстевес немедленно набрал телефон Монкады. Трубку сняла Перла.

— Она вышла из дома, — взволнованно сообщил Эстевес.

— Великолепно, — отозвалась Перла. — Теперь все будет в порядке. Не волнуйся, я работаю профессионально.

Эстевес не мог не волноваться, а потому, положив трубку, подошел к бару и налил себе виски. Он взволновался бы еще больше, если бы узнал, что Перла, после разговора с ним, повернулась к стоявшему рядом Монкаде и, усмехаясь, сказала:

— Все, как мы и договаривались, дорогой Хоакин. Сеньора Дельфина покидает дом Самуэля, так что тебе осталось лишь позаботиться о том, чтобы она приехала сюда.

— У нее не будет другого выхода, — сдержанно улыбнулся Монкада.

ГЛАВА 28

После состоявшейся телепередачи настроение Марии Алехандры явно ухудшилось. Ведущая задавала ей такие каверзные, если не сказать провокационные вопросы, что ей приходилось постоянно быть в напряжении и тщательно выбирать каждое слово. Но больше всего Марии Алехандре не понравилось то, как вел себя Камило, который словно позаимствовал на время манеру Эстевеса говорить высокопарно-демагогические фразы, обещая, что их будущая семья станет образцом для всей страны. "Все политики одинаковы, — подумалось ей, — и все они стремятся использовать любой шанс, чтобы заявить о своей платформе и выиграть лишнее очко у своего противника. Даже Камило не удержался от этого и использовал наши с ним отношения в качестве рекламы для своей политической платформы."

"О чем она думает? — спрашивал себя Камило, когда они уже сидели в его машине и направлялись в дом Себастьяна — Мария Алехандра выразила желание повидаться с Даниэлем. — И неужели ей непонятно, что эта чертова Лоло стремилась загнать нас в угол и устроить сенсацию? Кто знает, зачем она это делала, но если бы я не стал ей подыгрывать, все могло кончиться гораздо хуже. Как жаль, что Мария Алехандра воспринимает порой все так прямолинейно. Конечно, ее прошлая жизнь не могла воспитать в ней чувство юмора, но именно из-за отсутствия этого чувства сна постоянно страдает сама и заставляет страдать других — тех, кто имел несчастье в нее влюбиться. Нельзя, ну нельзя все и всегда воспринимать абсолютно серьезно, иначе можно или свихнуться или стать мизантропом! Но, все равно я люблю ее такой, какова она есть, и тут уж ничего не поделаешь…"

Мария Алехандра вдруг что-то вспомнила и попросила Камило для начала заехать в монастырь, надеясь еще раз повидаться с Эулалией. Однако, отец Фортунато сказал, что его сестра уже уехала, попросив передать своей любимице ее благословение и самые наилучшие пожелания.

— Ну что ж, — вздохнула Мария Алехандра, обращаясь к Камило, — тогда едем к Себастьяну. — Немного помолчав, она вдруг добавила: — Знаешь, Камило, я хочу взять Даниэля к себе. Кто знает, когда его отец выйдет из тюрьмы, а бедному мальчику теперь так одиноко, ведь кроме Ансельмо, в доме уже никого нет.

— А тебе не кажется, что это будет уже слишком? — сухо поинтересовался Камило, не отрывая глаз от дороги.

— Нет, не кажется, ведь ребенку в его возрасте, просто необходима постоянная забота. Но ты не волнуйся, он совсем не помешает нашим планам, — поспешно добавила она, заметив мрачное лицо Камило. Про себя он подумал, что совсем в этом не уверен, однако вслух ничего не сказал.

И его опасения полностью оправдались — при виде него Даниэль даже не стал здороваться, а отвернулся и заявил:

— Я не желаю с вами знакомиться, вы плохой… Вы хотите жениться на Марии Алехандре, а она должна жить с моим папой. Уходите отсюда!

— Что ты, Даниэль, как тебе не стыдно! — ахнула Мария Алехандра, но мальчик уже поспешно убежал в свою комнату. — Наверное, он видел нас по телевизору… — извиняющимся тоном сказала она Камило.

— Так что… он не помешает нашим планам?

Мария Алехандра вспыхнула и пошла вслед за Даниэлем.

— Подожди меня здесь, — сказала она на ходу, — я только поговорю с ним и сразу же вернусь.

Она поднялась на второй этаж и направилась к Даниэлю, и вдруг в комнате Себастьяна зазвонил телефон. Мария Алехандра заколебалась, но, поскольку Ансельмо был далеко, решила поднять трубку.

— Алло?

— Мария Алехандра, это ты? — раздался в трубке обрадованный голос Себастьяна.

— Да, я, — после небольшого замешательства произнесла она. — Ты хочешь поговорить с Даниэлем? Подожди, я его сейчас позову.

— Нет, нет, минутку, — поспешно проговорил Себастьян, — прошу тебя, не уходи. Поговори со мной, ну пожалуйста…

Мария Алехандра знала, что он звонит из тюрьмы, а потому только вздохнула и присела в кресло, стоявшее рядом с телефонным столиком.

— Что ты хотел мне сказать? Учти, я оказалась в твоем доме случайно — мы с Камило заехали только проведать Даниэля.

— Ты выходишь за него замуж?

Она промолчала.

— Я видел вас по телевизору, — не дождавшись ответа продолжал Себастьян, — и хочу услышать это из твоих уст.

— Я не желаю с тобой разговаривать…

— Ты не посмеешь этого сделать, — отчаянно закричал Себастьян, — потому что любишь меня, и только меня! Попробуй сказать, что это неправда!

— Да, это неправда! Ты ошибаешься, потому что я люблю Камило.

— Может быть… как брата, как друга, как… черт знает кого, но только не как будущего мужа.

— Все, хватит, — решительно произнесла Мария Алехандра и встала с места. — Пойду, позову Даниэля. — И, не дожидаясь ответа Себастьяна, положила трубку на столик и направилась в комнату мальчика.

После того, как Себастьян поговорил с сыном, она, по пожеланию Даниэля вновь взяла трубку и молча выслушала просьбу своего бывшего мужа взять на время мальчика к себе.

— Это я и собиралась сделать, — коротко ответила она и тут же повесила трубку.

— А ты сказала папе, что выходишь замуж? — поинтересовался Даниэль, стоя рядом с ней.

— Конечно сказала, и он согласился с этим.

— А как же я?

— Пока твой папа не вернется из тюрьмы, ты поживешь у меня.

— Я не хочу жить вместе с твоим мужем!

— Послушай, Даниэль, — Мария Алехандра присела радом с ним и внимательно заглянула в блестящие от слез глаза мальчика. — Я обещаю тебе, что пока твой папа не выйдет из тюрьмы, я не буду выходить замуж.

— Точно?

— А я тебя разве когда-нибудь обманывала? Ну все, иди, собирай вещи.

С тяжелым сердцем она вернулась в гостиную, где прохаживался Камило. Заметив выражение ее лица, он сразу догадался о том, что она хочет сообщить ему нечто неприятное.

— Знаешь, Камило, все дети такие эгоисты, но, поскольку они самые беззащитные существа на свете, приходится им это позволять.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я не могу бросить Даниэля одного, а потому давай отложим нашу свадьбу до возвращения из тюрьмы Себастьяна.

Камило сделал такое выражение лица, что Мария Алехандра поняла его и без слов: "ну вот, я так и знал!"

— Скажи мне честно, — спустя минуту проговорил он, — ты ищешь любого повода, чтобы отложить нашу свадьбу? Но зачем — почему бы тебе честно не признаться, что тебе это все совсем не по душе, что ты согласилась на брак со мной из одной только — будь она проклята! — благодарности, которой я предпочел бы ненависть?

— Что ты говоришь, опомнись!

— Да, да, твоя ненависть для меня предпочтительнее всех остальных чувств! Разве ты не говорила мне сто раз, что ненавидишь Себастьяна, и, тем не менее, используешь любую возможность, чтобы быть как можно ближе к нему?..

— Давай оставим этот разговор, — устало вздохнула Мария Алехандра, — ты раздражен и сам не знаешь, что говоришь…

— Прекрасное решение! — воскликнул Камило, сам в эту минуту испытывая к ней чувство, очень похожее на ненависть. — Сама меня спровоцировала, а теперь не желаешь выяснить все до конца. — Он почувствовал такое возбуждение, что теперь уже ничего не опасался. — А у меня к тебе встречное предложение — давай оставим эту затею со свадьбой — живи, как хочешь, а обо мне не бес… впрочем, ты и раньше не слишком себя этим утруждала. Прощай!

Уйдя из дома, Дельфине не оставалось ничего иного, как вновь явиться к Монкаде, который уже ждал ее, сохраняя ее комнату в неприкосновенности. Она пыталась ему что-то объяснить, но он невозмутимо заявил, что в этом нет ни малейшей необходимости, поскольку ее настоящее место именно здесь, в доме человека, который ее давно и преданно любит. Она пошла наверх разбирать свой чемодан, а Монкада, сдержанно улыбаясь, прошелся по гостиной, жалея о том, что его "чудесная старушка", как он называл Маргариту Фонсека, не дожила до этого дня. А ведь все сбылось именно так, как он ей и обещал!

В этот момент ему позвонил Эстевес и, не допускающим возражений тоном, потребовал, чтобы он немедленно явился в офис. Монкада вздохнул и сказал, что выезжает. Успокоив Дельфину, которая слышала, как он разговаривал с Самуэлем и была этим явно встревожена, он вышел из дома и поехал к своему отцу и шефу.

— Ну, ты сама слышала, — сказал Эстевес, обращаясь к Перле, которая находилась в его кабинете. — Через час Монкада будет здесь.

— Великолепно, — отозвалась Перла, — значит, через час ты станешь вдовцом, несчастной жертвой грязных махинаций. О тебе раструбят все газеты, как о политике, на своей шкуре испытавшем тяжелейшие последствия болезней нашего общества. Не беспокойся, она не будет мучиться. И, самое главное, когда достигнешь вершины, не забудь о своей верной Перле.

— Уходи! — потребовал Эстевес, не в силах больше выдерживать того напряжения, которое одним своим присутствием создавала эта женщина, готовившаяся хладнокровно убить его жену.

— Я позвоню тебе, когда все будет кончено, — пообещала Перла и исчезла. У нее имелся дубликат ключа от дома Монкады, а потому она беспрепятственно открыла дверь и проникла в гостиную. Заслышав шум открываемой двери, Дельфина вышла из своей комнаты, удивляясь быстрому возвращению Монкады.

— Это ты, Хоакин? — спросила она, спускаясь по лестнице и вглядываясь в полумрак. В ту же минуту Перла зажгла свет и Дельфина, с криком ужаса, отшатнулась.

— Привет, — хищно улыбаясь, сказала бывшая секретарша. — Ну, как дела, подруга?

— Что ты здесь делаешь? — стуча зубами от страха, спросила Дельфина.

— Тот же самый вопрос можно задать и тебе.

— Убирайся немедленно, или я вызову полицию.

— И что ты им скажешь? — наслаждаясь явным испугом и замешательством Дельфины, поинтересовалась Перла. — Что я незаконно проникла в дом твоего любовника?

— Что тебе надо? — Дельфина понемногу начала успокаиваться. Почему эта шлюха осмеливается разговаривать с ней в подобном тоне?

— Боюсь, что тебе не понравится, если я скажу, для чего пришла, — умильно вздохнула Перла и, медленно шагнула еще ближе, так что Дельфина невольно попятилась, тщетно пытаясь взять себя в руки.

— А ты попробуй! — отважно сказала она.

— Я пришла убить тебя, Дельфина! — В то же мгновение Перла стремительно опустила руку в сумочку и, выхватив баллончик, пустила струю газа в лицо Дельфины. Та покачнулась, схватилась за горло и медленно сползла на ступени, держась рукой за перила.

Когда она очнулась, то обнаружила себя накрепко привязанной к стулу, стоящему в центре гостиной. Перла похлопывала ее по щекам, торопясь поскорее привести в чувство.

— Зачем ты это делаешь? — хрипло спросила Дельфина, уворачиваясь от ее рук. — Неужели тебе нужна моя смерть?

— И не только мне, дорогая Дельфина, — невозмутимо сказала Перла, доставая сигарету и закуривая. — А зачем я это делаю… честно признаться, долго объяснять. Ну, если тебя это так интересует… злоба, месть, власть, удовольствие… Да, да, не строй таких изумленных глаз, удовольствие! И ведь скажи честно, Дельфина, разве ты сама не наслаждалась бы видом того, как я подыхаю на твоих глазах? Только не лицемерь, подруга, перед смертью это уже бесполезно.

— Не убивай меня! — вдруг зарыдала Дельфина. — Умоляю тебя, ведь мы можем договориться…

Перла отрицательно покачала головой.

— Нет, уже поздно, ты мне больше не нужна. И прекрати рыдать, потому что — честно тебя предупреждаю — твои мольбы — это как раз то, что я столько раз мечтала услышать. Кстати, а почему ты так боишься умереть, ведь ты сама два раза пыталась покончить с собой? Или, как я и думала, это была только игра, рассчитанная на таких простаков, как Самуэль и Монкада?

— У меня будет ребенок, — всхлипнула Дельфина, — я хочу жить ради него. Ведь ты тоже женщина…

— Фу, дети, — презрительно поморщилась Перла, отгоняя от лица струю дыма, — терпеть их не могу. Это такое шумное отродье, что я топила бы их, как котят, в самом раннем возрасте. Детей лучше всего убивать в зародыше или сразу после рождения. Тогда они умирают невинными, поскольку просто не успевают развратиться. Вот и твой выродок, сразу после твоей смерти отправится на небеса, чтобы пополнить там рады ангелочков. А ведь ты, когда наставляла рога Самуэлю, даже и не мечтала стать матерью ангела? — Перла наклонилась к Дельфине и, издевательски захохотав, выпустила дым ей прямо в лицо.

— Не убивай меня, — снова попросила та, — ведь Самуэль обязательно тебе отомстит, потому что любит меня.

Перла захохотала еще громче.

— Ну, дорогуша, когда же ты, наконец, спустишься с небес? Да именно Самуэль и приказал мне убить тебя, это была его идея!

— Ты лжешь! — резко выкрикнула Дельфина. — Этого не может быть! Ты нарочно изводишь меня такими чудовищными домыслами.

— Очень мне это надо! Последнее время ты изрядно мешала своему мужу, постоянно создавая помехи его карьере. А Самуэль большой эгоист и то место в душе, которое у других людей занимает совесть, у него занято одним тщеславием. Неужели ты этого не поняла, прожив с ним пятнадцать лет под одной крышей?

— Я тебе не верю…

— А какое мне до этого дело? — холодно усмехнулась Перла. — Просто знай, что он нарочно выгнал тебя из дома и вызвал к себе Монкаду, чтобы мы с тобой могли спокойно побеседовать, как две старые подруги. Впрочем, ты меня уже несколько утомила. Прощайся с жизнью, Дельфина.

Перла хладнокровно погасила окурок и, принеся от входа канистру бензина, стала поливать пол, окружая онемевшую от ужаса Дельфину. Как только она попыталась закричать, Перла ловко всунула ей в рот какую-то тряпку, так что та едва не задохнулась.

— Что, подруга, никогда не думала, что умрешь такой мучительной смертью? В старину так умирали ведьмы, поскольку, согласно поверьям, огонь исцелял их больные души. Тебе подобная процедура тоже не повредит… Представляешь, ты будешь гореть как в аду…

— Что делает у тебя моя жена? — тем временем спрашивал Эстевес, прохаживаясь перед стоявшим Монкадой. — Мне прекрасно известно, что она ушла именно к тебе.

— И не в первый раз, сеньор, — заметил Монкада. — Я люблю эту женщину и буду защищать ее от вас, от Перлы, ото всего мира, если потребуется! Только я один смогу сделать ее счастливой, но для этого необходимо, чтобы она покончила с той жизнью, которую вела до сих пор.

— И тебе все равно, что она беременна от другого мужчины? — с удивлением поинтересовался Эстевес.

— Да, сеньор, — твердо ответил Монкада, похожий в этот момент на средневекового фанатика, — моя любовь так велика, что не позволяет думать о таких мелочах. Для меня важно лишь то, что связано с Дельфиной, и то, чем она хоть сколько-нибудь дорожит.

— Значит, если бы я попросил тебя выбрать между мной, твоим отцом и ей… — вкрадчиво заговорил Эстевес, на что Монкада сразу же покачал головой.

— Можете не продолжать, сеньор, я ни секунды не колебался бы в своем выборе.

— Как же тебе удалось столько лет скрывать эту неистовую любовь?

— А чему вы удивляетесь? — в свою очередь спросил Монкада, окидывая Эстевеса, непонятным тому взором. — Несмотря на то, что вы всю жизнь пытались тщательно контролировать все мысли и чувства своих домашних, у каждого из нас был уголок души, недоступный никому, кроме Бога. Но вы не хотели это признавать, а потому остались в полном одиночестве. Где ваша дочь, жена, друзья? Я, ваш сын, стал вашим злейшим врагом — а все почему? Да потому, что только Богу позволительно владеть душами людей, а тот человек, который пытается уподобится в этом отношении Богу, получает в ответ лишь ненависть и презрение.

Эстевес был откровенно растерян и даже подавлен словами Монкады. Он тяжело опустился в кресло и обхватил голову руками.

— Ничего не понимаю, но ведь я все делал ради любви!

— Любви к кому — к себе или к другим? — сурово спросил Монкада, грозный как судья. — Но ведь любовь к другим — это всегда жертва, а кому и что вы когда-нибудь жертвовали?

— Дельфина, — вдруг хрипло произнес Эстевес, — я люблю Дельфину, но она в опасности…

— Что?! — мгновенно взметнулся Монкада. — Какая опасность, от кого? Да говорите же, черт вас подери!

— Перла… я послал ее в твой дом… она…

Монкада мгновенно рванулся к выходу. Выбегая из дверей, он на секунду оглянулся на Эстевеса, который последовал за ним, и теперь испуганно отшатнулся от неистового взгляда своего сына.

— Если с ней что-нибудь случится, то я вас убью! — сквозь зубы процедил Монкада, и они помчались вниз, изумляя своим видом редких, в это позднее время, сотрудников конгресса. Эстевес едва успел вскочить на переднее сиденье автомобиля, как Монкада уже рванул с места. Они мчались так, что лишь тормоза визжали на поворотах, да, стремительными кометами проносились огни встречных машин.

— Скорей, — вскричал Монкада, увидев тонкую струйку белого дыма, выходящего из окна его дома. — Там что-то случилось.

В тот момент, когда они ворвались в дом, Перла уже подожгла бензин и теперь пятилась к выходу, злорадно наблюдая за, извивающейся в огненном кольце, Дельфиной.

— А, и ты пришел на это полюбоваться? — спросила она, увидев Самуэля. Но тут, из-за его спины вырвался Монкада и бросился к Дельфине, прямо в кольцо пламени.

— Что такое? — изумилась Перла, увидев, как тот поспешно срывает с нее веревки. — Что он здесь делает? Мы так не договаривались…

— Заткнись, — зло огрызнулся Эстевес. — Твоя игра окончена.

— Что это значит?

Монкада в этот момент уже выносил из пылающей гостиной бившуюся в истерике Дельфину, однако Эстевес, стоя у самого входа, преграждал дорогу Перле.

— Пропусти меня!

Она попыталась вырваться, но он с силой оттолкнул ее обратно в огонь.

— Тебя ждет конец, который ты заслужила!

Она бросилась к двери, но Эстевес, с неожиданным проворством, захлопнул ее перед носом у визжащей Перлы и запер на ключ, оставив его в замке. Она, чувствуя, что не может открыть дверь изнутри, стала колотиться и кричать:

— Нееет! Неееееет! Выпустите меня отсюда! Это предательство! Ты не можешь со мной так поступить, Самуэль, ведь ты же сам этого хотел! Я только выполняла твою волю! Проклятье!

Огонь становился все сильнее и уже начинал трещать деревянными перекрытиями, заглушавшими вопли Перлы. Эстевес стоял и смотрел на ее мечущуюся в окнах тень, пока Монкада не коснулся его плеча.

— Нам лучше уйти.

В этот момент ветер донес новые вопли Перлы.

— Я не хочу умирать! Будь ты проклят, Самуэль, я ненавижу тебя, ненавижу! На помощь! На помощь!

Эстевес спустился к машине Монкады, то и дело оборачиваясь на ночное зарево, поднимавшееся над домом. В машине уже сидела Дельфина, которая при виде его мгновенно вздрогнула и впала в истерику.

— Увези меня, Хоакин, — завизжала она, — и убери отсюда этого проклятого человека. Он хотел меня убить руками этой сумасшедшей! Она мне все рассказала… им обоим было плевать даже на то, что я беременна. Я не могу находиться радом с ним, Хоакин!

Эстевес ошеломленно замер на месте, а Монкада, осторожно обняв, стал успокаивать Дельфину.

— Вы ошибаетесь, сеньора, именно благодаря дону Самуэлю мы и смогли спасти вам жизнь. Именно дон Самуэль догадался об ужасном замысле Перлы и, страшно сказать, что могло бы произойти, если бы не он…

Камило считал себя порядочным человеком, а потому несмотря на всю свою неприязнь к Себастьяну, решил заехать к нему в тюрьму и рассказать о своем разговоре с Тересой. Эта девушка сама нашла Камило в его сенатском офисе и поведала ему некоторое дополнительные подробности той самой роковой ночи, которая оказала такое влияние на все события данной истории. Оказывается, в ту ночь Дельфина ушла из дома и Самуэль ее отчаянно разыскивал. Вот что поведала сама Тереса, взволнованно смотря на Камило своими чудными зелеными глазами.

— Когда Мария Алехандра поссорилась со своей матерью и спряталась в той самой хижине, я принесла ей еду и раскладушку… Возвращаясь назад, я встретила Самуэля Эстевеса, точнее говоря, он сам меня нашел… и попросил передать записку Дельфине. В те дни он основательно поругался с отцом обеих дочерей, а потому не хотел показываться в их доме. Он даже дал мне денег, а потому я не могла ему отказать — наша семья была весьма бедной. Когда я пришла к ним домой, мне сказали, что Дельфина уже спит и проводили в ее комнату. И вот тут я обнаружила, что ее там нет, а на кровати лежит лишь кукла из подушек. Поэтому я точно знаю, что в ту ночь Дельфина не ночевала дома.

Камило прекрасно понял, что все это значит, впрочем, как и Себастьян.

— Странно, — заметил он по этому поводу, когда они переговаривались через решетку с Камило в комнате свиданий, — но почему она ничего не сказала об этом на суде?

— Тереса уверяет, что не хотела подводить Дельфину, которая тоже, в какой-то степени, может считаться ее подругой.

— Ничего себе подруга! Дельфина уверяла, что была дома, а за все события той ночи несет ответственность только Мария Алехандра.

— Теперь нам очень важно детально восстановить вею картину событий, — серьезно заметил Камило, — а потому я бы хотел выслушать и твою версию.

— Хорошо, — согласился Себастьян, — я постараюсь все рассказать. Все это произошло накануне моей поездки в Европу. Луис Альфонсо хотел меня познакомить с той девушкой, которую он называл своей невестой и, при этом, уверял, что мне непременно понравится ее сестра. По дороге к ним мы много выпили и, я даже не помню, почему вошел в ту хижину один, а мой брат остался у входа. А, нет, минутку, — Себастьян наморщил лоб, — Луис Альфонсо остановился, чтобы поговорить с какой-то девушкой.

— С Дельфиной? — нетерпеливо спросил Камило.

— Не знаю, — пожал плечами Себастьян, — я ее не видел, хотя и слышал чей-то женский голос.

— В таком случае, — уверенно заявил Камило, — это была она. Никто, кроме нее, не знал, что в ту ночь в этой хижине должно было состояться свидание.

После разговора с Себастьяном, он вышел из тюрьмы, сел в свой джип и долго размышлял. Как быть дальше — поехать ли к Марии Алехандре, или предоставить событиям развиваться своим чередом. Да, она любит Себастьяна, и достаточно откровенно оттягивает день свадьбы с ним, с Камило. Да, она пренебрегает им и унижает его, то ли по глупости, а то ли потому, что ничего к нему не чувствует, кроме простого дружеского расположения… Все это так, и ему известны все ее слабости, пороки, непоследовательности… и чертовски обидно все это выносить и терпеть, но есть ли какой-то иной выход? Обладает ли он достаточным запасом мужества, чтобы поставить точку на своей несчастной любви и вести себя не как преданный, готовый стерпеть все, что угодно, раб любимой женщины, но как настоящий мужчина, способный признать свое поражение и не унижать своего человеческого достоинства? И, чем больше Камило размышлял надо всем этим, тем больше признавал, что нет, не способен. Все, что угодно, отдаст он за ласковую улыбку Марии Алехандры; пойдет на любое унижение, чтоб только быть рядом с ней, пусть даже для того, чтобы видеть, как мучается она от любви к его счастливому сопернику. В любви можно быть или господином или рабом, и, если не получается одно, приходится терпеть другое, если только не в силах поставить крест на своей любви! Какими бы ни были любимые женщины, но они — это отражение нас самих, а потому, если уж влюбился, надо искать недостатки не в ней, а в себе самом.

И Камило приехал к Марии Алехандре и извинился перед ней за свою вспыльчивость. От одного он только не смог удержаться — от легких и, каких-то виноватых упреков, в ее адрес.

— Обрати внимание, — сказал он, — что раньше мы никогда не ссорились, все было достаточно гармонично и спокойно, зато теперь разговариваем так агрессивно, словно являемся врагами.

Они и на самом деле являлись врагами, потому что в любви можно быть только союзниками, а, если любовь испытывает только один, второй инстинктивно ведет себя, словно враг.

— Нет, Камило, — как бы оправдываясь, заявила Мария Алехандра, — виной всему только обстоятельства. Но ты должен помнить одно — я дала тебе слово и не собираюсь от него отказываться.

— Ну, хорошо, — со вздохом сказал он, — давай считать тот эпизод пройденным и теперь поговорим о настоящем. Мы вместе с Себастьяном попытались восстановить события той ночи, когда ты, якобы, убила человека.

— А что побудило вас к этому? — как-то подозрительно поинтересовалась Мария Алехандра.

— Дело в том, что Себастьян хочет примирить тебя с твоей дочерью, а потому считает необходимым доказать твою невиновность.

— Но до каких пор он будет вмешиваться в мою жизнь?! — с досадой воскликнула она, и Камило, к своей радости, не обнаружил в тоне ее голоса никаких нежных интонаций.

— Но ведь он любит тебя и это невозможно отрицать, — произнес он, тщательно следя за реакцией Марии Алехандры.

— Ты в этом уверен?

— Да, я в этом уверен, как уверен и еще в одном обстоятельстве — только с помощью Себастьяна и Дельфины нам удастся доказать твою невиновность.

— Но, какое отношение к этому имеет моя сестра?

— Твоя сестра — отъявленная лгунья, и только Себастьян может принудить ее сказать правду.

И тут Мария Алехандра вдруг пришла в ярость. Камило с изумлением смотрел на ее, раскрасневшееся лицо и думал о том, как мало он ее, все-таки, знает.

— Значит, Себастьян для своего освобождения и, якобы, для моего блага решил воспользоваться признанием моей сестры? Женщины, которая ждет от него ребенка? Честное слово, Камило, от него я и не ждала ничего другого, но вот ты, как мог ты на это согласиться?

— Мы с ним оба стремимся к благородной цели, — осторожно сказал Камило, не слишком понимая причин ее горячности. — И эта цель состоит в твоем полном оправдании…

— Благородной цели можно достичь только благородными средствами! — воскликнула Мария Алехандра, не зная, что тем самым повторяет одну из заповедей этики.

— Но Дельфина не рассказала и, видимо, добровольно не расскажет о том, что же произошло той ночью!

— Меня это не волнует! — мгновенно отреагировала Мария Алехандра. — Дельфина — моя сестра и я не позволю, чтобы ее использовали в каких-то подозрительных целях.

"Черт бы побрал ее максимализм, который мешает жить не только ей самой, но и всем ее окружающим, — подумал Камило. — Ну почему судьба распорядилась так, что я влюбился именно в эту женщину, такую недалекую, прямолинейную и… очаровательную!"

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Эстевес на следующий день, увидев, что его жена вышла из спальни.

— А как, по-твоему, может себя чувствовать женщина в доме своего мужа, который пытался ее убить? — холодно откликнулась Дельфина.

— Это не так, — не слишком уверенно возразил он, — ты же слышала, что вчера сказал Монкада.

— Ну, Монкада, он ради тебя на все готов…

— Я в этом совсем не уверен… Скорее, не ради меня, но ради тебя!

Дельфина презрительно усмехнулась. "Как же я ненавижу эти ее усмешки, — подумал про себя Эстевес, — она словно хочет продемонстрировать, насколько меня презирает и ненавидит… Сколько раз за все эти пятнадцать лет она так усмехалась, а я все терпел и… любил ее!"

— Да, — сказала она, — он любит меня и любит так, как это недоступно твоей эгоистической натуре.

— Ну и что? — в этот вопрос Эстевес вложил все презрение к слуге, осмелившемуся влюбиться в жену своего господина.

— А то, что я скажу тебе сейчас одну вещь, которая больно ранит твое проклятое самолюбие, зато послужит мне в качестве возмездия, — угрожающе произнесла Дельфина.

— Ну, и что это за вещь?

— Это ночь, полная любви и сладострастия, великолепная ночь под знойными звездами Сан-Андреса, во время которой один мужчина любил меня так, как этого не делал никто — ни до него, ни после. Именно сила его любви и материализовалась в моем ребенке, которым я дорожу больше всего на свете…

— Ты хочешь сказать, что Хоакин…

— Договаривай смелей и не бойся ошибиться. Да, именно Хоакин — отец моего ребенка. Ну, что ты теперь на это скажешь?

Эстевес ничего на это не сказал, а просто повернулся и с такой силой хлопнул дверью своего кабинета, что посыпалась штукатурка. Дельфина торжествующе посмотрела ему вслед и усмехнулась. Она решила навестить Себастьяна, надеясь, что теперь никаких препятствий к их сближению на почве ребенка уже не будет.

А Эстевес заперся в своем кабинете и никому не открывал до тех пор, пока не появился Монкада. Эти два часа были самыми тяжелыми в его жизни, потому что он вдруг понял, что никакая политика не способна стать заменой простых человеческих чувств — любви, ненависти, ревности; и ничто в мире не способно заменить любви единственной женщины, особенно, если она в такой любви просто отказывает. Когда Монкада постучал в его кабинет, Эстевес был на таком пределе, что едва владел собой.

— Я жду тебя уже два часа, — нетерпеливо заметил он, когда Хоакин переступил порог его кабинета.

— Я разбирался с полицией по поводу пожара в своем доме и смерти Перлы, — спокойно объяснил Монкада.

— Ну и?..

— Я заявил лейтенанту полиции, что Перла была безумна и пыталась убить вашу жену. Однако, мы, к счастью, вовремя об этом узнали и прибыли на место происшествия как раз вовремя, чтобы предотвратить трагедию. Более того, я намекнул, что, поскольку Перла сотрудничала с сенатором Касасом, постольку полиции есть смысл действовать именно в этом направлении.

— Да… — глухо сказал Эстевес, отводя глаза, — ты действовал прекрасно, как всегда… ты просто профессионал… точнее, профессиональный лжец!

— Как и вы, сеньор!

— Молчать! Ты изменил мне с моей собственной женой и, как она мне призналась пару часов назад, являешься отцом ее ребенка!

Видя, что ошеломленный Монкада молчит, Эстевес стал распаляться все больше и больше.

— Она мне поведала о вашем бурном романе на Сан-Андресе, будьте вы оба прокляты! Молчишь, подонок?

— Я никогда и не отрицал, что люблю вашу жену, — собравшись с силами произнес Монкада, с беспокойством следя за своим шефом.

— При чем здесь любовь, когда я говорю о ее беременности! — Эстевес с такой силой трахнул кулаком по столу, что с него едва не свалился телефон.

— Это одно и то же.

Чем больше бесновался Эстевес, тем спокойнее становился Монкада, понимая, что игра уже пошла в открытую и отрицать что-либо просто бесполезно. Но, надо дать понять этому зарвавшемуся тирану, что его власть эфемерна, ее уже просто не существует!

— И ты об этом говоришь так спокойно и уверенно? — вперив в Монкаду налитые кровью глаза, прохрипел Эстевес.

— А какой мне смысл что-либо скрывать?

— Гнусная крыса!

— Я бы не советовал вам так нервничать. Во-первых, в вашем возрасте это может привести к самым печальным последствиям; а, во-вторых, теперь уже все равно ничего нельзя изменить.

— Это ты так считаешь… — Эстевес судорожно усмехнулся. — Но я сумею доказать тебе, что ты ошибаешься. Я многое могу простить, но только не такое гнусное предательство.

Понемногу и Монкада стал выходить из себя. Какого черта! — то Эстевес посылает Перлу убивать свою жену, а то устраивает бурную сцену, узнав, что не он является отцом ее ребенка! Надо же быть хоть немного последовательным!

— Нам лучше не говорить о том, кто кому должен прощать, — стиснув зубы проговорил он. — Это я должен вам мстить и за свою мать, и за свое трудное детство, и за все те унижения, которые мне приходилось от вас терпеть… Ну что вас так бесит? То, что я оказался способным учеником и превзошел своего учителя? Или то, что Дельфина предпочла меня, а не вас, изменявшего ей с той же Перлой?

В его голосе проскользнула торжествующая нотка, и Эстевес немедленно это заметил.

— Ты рано празднуешь победу, — зловеще произнес он, доставая из ящика стола револьвер.

— Уберите оружие, сеньор, — произнес Монкада, следя за прыгающим, в руке Эстевеса, дулом, нацеленным ему в живот. — Вы все равно не сможете выстрелить.

— Ошибаешься, ничтожество, — прошипел Эстевес, — ты и сам знаешь, что мне уже приходилось убивать.

— Но тот опыт был для вас слишком тяжел и вы вряд ли захотите повторить его вновь…

— Ничего, переживу… В конце концов, ты будешь вторым мужчиной, которого я убиваю из-за Дельфины.

— Но это же бесполезно! — Монкада разволновался по-настоящему. — Она вас не любит и никогда не полюбит!

— В таком случае, я ей просто не позволю полюбить другого…

— Но я ваш сын!

— А зачем мне сын, который позорит меня и создает дополнительные проблемы?

Раздался сухой выстрел, и Монкада, даже не вскрикнув, свалился на ковер. Эстевес осторожно положил револьвер на стол и вызвал полицию.

"Я скажу им, что он сам пытался убить меня, но я успел достать оружие первым", — подумал он, отирая внезапно вспотевший лоб.

ГЛАВА 29

Узнав от Пачи о том, кто является ее настоящим отцом, Алехандра смогла достаточно спокойно выдержать разговор с отцом приемным. "Я понимаю причины твоих поступков, — заявила она Эстевесу, — хотя и не могу согласиться с твоими действиями". Он не стал противиться ее желанию посетить Себастьяна в тюрьме, более того, он даже не стал возражать, чтобы во время этого посещения ее сопровождал Фернандо. Что-то странное творилось с ее отцом после того, как Дельфина вернулась домой, — подумала про себя Алехандра, но, в душе обрадовалась этому, надеясь, что все изменится к лучшему.

А Себастьян откровенно обрадовался их визиту и, первым делом, поинтересовался здоровьем своей новообретенной дочери.

— Все в порядке, — сдержанно ответила Алехандра, — мой организм прекрасно перенес имплантацию чужого органа.

— Но Мария Алехандра тебе совсем не чужая…

— Так же, как и ты!

Себастьян изумленно воззрился на девочку.

— Когда ты об этом узнала?

— Совсем недавно. А вот почему ты сам мне ничего не сказал?

Себастьян пожал плечами.

— По просьбе Марии Алехандры.

— Опять! Опять Мария Алехандра! — негодующе воскликнула девочка. — Мало того, что она убила отца Фернандо и виновата во всех последующих несчастьях, но она постоянно вмешивается в мою жизнь!

— А что ты о ней знаешь? — вдруг разволновался Себастьян. — Ты хоть знаешь, что произошло на самом деле, когда так безапелляционно обвиняешь Марию Алехандру? Тебе известно, что ее самым диким образом изнасиловал пьяный мужчина, воспользовавшись ее детской беззащитностью? Тебе известно, что она пыталась защититься и за это продела в тюрьме целых пятнадцать лет? Каждую минуту в течение этого долгого срока она мечтала о том, как выйдет на свободу и обнимет свою дочь, а что в итоге? Ее родную дочь присвоила себе сестра и эта дочь смеет так судить о своей несчастной матери!

Алехандра была так поражена его внезапной вспышкой, что не смогла сдержать слез.

— Значит, это был ты…

— Ну теперь ты хоть понимаешь, почему Мария Алехандра не хотела тебе ни о чем говорить? Понимаешь, что она пыталась уберечь тебя ото всех этих переживаний?

Алехандра глубоко задумалась, а Себастьян следил за выражением ее лица и думал о том, вправе ли он был говорить все это. Но черт возьми, с какой стати эта девчонка, пусть даже она его дочь, так бесцеремонно осуждает его любимую женщину и свою собственную мать! Да, она сейчас явно запуталась, столкнувшись с теми проблемами, которые пока еще не укладываются в ее детское сознание, ну так что ж! Пусть сама находит решение и пусть, наконец, поймет, что прежде чем о чем-то судить, надо основательно в этом разобраться.

Пока Алехандра обдумывала слова, сказанные ее настоящим отцом, Дельфина, приехавшая, навестить Себастьяна, столкнулась у входа в тюрьму сразу с двумя знакомыми людьми. Одним из них был Фернандо, прогуливавшийся в ожидании Алехандры, второй — Мария Алехандра, которой не давал покоя тот факт, что ее родную сестру пытаются использовать для ее собственного спасения.

— Ты не должна сюда приходить, Дельфина, — сразу сказала она ей, делая знак Фернандо отойти в сторону.

— Но… в чем дело?

— Себастьян пытается использовать тебя, чтобы получить сведения об убийстве Луиса Альфонсо. Только ради этого ты ему и нужна.

Дельфина переменилась в лице.

— Ты шутишь? — неуверенно спросила она. — Ты просто ревнуешь меня к Себастьяну, а потому говоришь такие ужасные вещи.

— Нет, к сожалению, это правда, — медленно произнесла Мария Алехандра, сочувственно смотря на Дельфину. Несмотря ни на что, она, все-таки, любила свою сестру и не желала ей зла. Но Себастьян, опять этот Себастьян, ухитрился исковеркать судьбу их обеих. Как бы то ни было, но Дельфина заботилась об Алехандре, как о своей родной дочери… и почему только у них с Самуэлем не было своих детей!

— Не говори так, Мария Алехандра, — вдруг зарыдала Дельфина. — Себастьян — моя последняя надежда, я просто не выдержу еще одного обмана. Я так устала от беззащитности и одиночества. Нет, — она энергично встряхнула головой, — прежде всего я хочу поговорить с Себастьяном, чтобы убедиться в правдивости твоих слов.

И она решительно направилась в комнату свиданий, разминувшись с Алехандрой, которая, как раз, выходила оттуда. И тут вдруг произошло неожиданное — вскричав: "мама!" — Алехандра, сбежала по ступеням и бросилась в объятия недоумевающе-обрадованной Марии Алехандры.

— Доченька, — растроганно заговорила она, обнимая плачущую девочку, — как я рада, что ты, наконец, все знаешь. Как я рада, что ты меня так назвала. Я так долго любила тебя на расстоянии! Мы с Эулалией отмечали каждый твой день рождения и думали, что так же отметим твое первое причастие, выпускной вечер, свадьбу… За все то время, что мы были врозь, я научилась любить тебя, как единственную радость собственной жизни, за которую можно молиться, как за самое святое. Но, когда я вышла из тюрьмы и увидела тебя счастливой и взрослой девушкой, то поняла — мне нет места в твоей жизни. Но вот сейчас, назвав меня "мамой", ты доказала мне обратное, а потому этот день является счастливейшим днем моей жизни…

— Я давно уже ждал тебя, — проговорил Себастьян, как только Дельфина уселась на стул напротив него. — Нам о многом нужно было поговорить.

— Но тебе не стоит прибегать к каким-то ухищрениям, Себастьян, — напряженно улыбнулась Дельфина. — Я тебе и так все расскажу, достаточно меня только об этом попросить.

Он понял, что она что-то узнала, а потому почувствовал фальшь этой ее улыбки.

— Ты думаешь, я тебе поверю? Ты утаила правду, благодаря чему твоя сестра, которая намного лучше тебя, провела пятнадцать лет в тюрьме, а теперь говоришь, что достаточно было только тебя спросить? Довольно этого лицемерия, Дельфина!

Себастьян прекрасно понимал, что говорит совсем не то, что нужно; совсем не то, что собирался сказать, но эта самоуверенная улыбка Дельфины, так живо напомнившая ему Эстевеса, вывела его из себя и он не смог сдержаться.

— Вот, значит, ты как заговорил, — теперь она уже не улыбалась, а смотрела на него, как на врага. — Ну тогда и я хочу сказать тебе только две вещи… Ребенок, который у меня должен родиться — это не твой ребенок, и меня это радует, потому что я не хочу плодить неудачников и подлецов.

— Меня это тоже радует, — успел вставить Себастьян.

— Ах, вот так? — изумилась Дельфина. — Ну тогда я скажу тебе и вторую вещь. Ты думаешь, что, использовав меня для доказательства невиновности Марии Алехандры, сможешь вернуть ее любовь и уважение? Ты, ошибаешься, Себастьян…

В этот момент, он, глядя на нее, поразился сам себе — "неужели я когда-то мог переживать из-за этой женщины? Неужели я был ее любовником целых два года?"

— …Ты ошибаешься, — повторила Дельфина. — Она тебя презирает и именно она раскрыла мне все твои гнусные планы. Ты сам убил свою последнюю надежду, Себастьян Медина, и я очень рада, что помогла тебе проводить ее в последний путь! У тебя нет иного пути, кроме ненавистного одиночества, а потому я скажу тебе и третью вещь — так тебе и надо!

Себастьян не успел ни возразить, ни оправдаться, ни ответить, как Дельфина, взмахнув подолом модного платья, стремительно покинула комнату свиданий.

"Да и черт с тобой, — устало и как-то неуверенно подумал он. — Еще неизвестно кто из нас кому больше был нужен."

"Я хорошо сделала, что порвала с этим ничтожеством, — думала про себя Дельфина по дороге домой. — Его мужского достоинства хватает только на постель да на бутылку. Во всем остальном он ведет себя, как последняя тряпка. Тот же Хоакин даст ему сто очков вперед, а потому мне нечего о нем горевать. Какая же я, все-таки, была дура! Но, ничего, у меня еще хватит сил начать новую жизнь. "

Однако, начать новую жизнь ей так и не пришлось. Когда она приехала домой, Эстевес встретил ее почти на пороге.

— Где ты была?

— Я думаю, это тебя не касается, — холодно заметила она, делая попытку обойти мужа и подняться наверх.

— Где ты была?..

На этот раз в тоне его голоса послышался такой надрыв, что Дельфина сочла необходимым остановиться и повнимательнее взглянуть на мужа.

— Мне совсем не нравится то, как ты со мной разговариваешь, Самуэль… Зачем столько патетики, ведь ты же не на встрече с избирателями? Тем более, что я бы за тебя никогда не проголосовала… Что ты пытаешься мне доказать своими насупленными бровями и грозным видом? Учти, я давно уже тебя не боюсь…

— И совершенно напрасно, — заметил Эстевес, чувствуя, что в таком состоянии он готов убить кого угодно.

— А… ну тебя к черту, — небрежно махнула рукой Дельфина. — Теперь ты становишься просто смешон. Самодовольный и лысый коротышка… Пусти меня, я поднимусь к себе, сложу вещи и навсегда покину этот проклятый дом.

— Интересно знать, куда это ты собираешься, Дельфина? — прищурился Эстевес. Если бы она не была так раздосадована свиданием с Себастьяном, то непременно обратила бы внимание на издевательские интонации мужа. Однако, в данный момент, ей даже было лень с ним спорить.

— Я пойду к отцу своего ребенка, — сказала она, поднимаясь по лестнице и держась одной рукой за перила. — Этот человек сумел доказать мне, что пойдет намного дальше тебя.

— Мне кажется, что твои планы обречены на провал, — с нескрываемым удовольствием произнес Эстевес, и только теперь Дельфина всерьез насторожилась и застыла на месте.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой любовник мертв и я прикончил его собственной рукой!

— Значит, именно благодаря твоим стараниям, Себастьян будет сегодня освобожден? — поинтересовался Мартин, когда они с Камило сидели возле камина в их любимом ресторане, и не спеша потягивали легкое сухое вино.

— К тому, что это произойдет именно сегодня я, действительно, приложил руку, — задумчиво ответил Касас. — Ну а вообще его освободят потому, что Верховный суд не нашел в его действиях состава преступления. Так что я лишь поторопил с исполнением обычных бюрократических формальностей, ничего больше. Нет, нет, не надо меня благодарить, — поспешно добавил он, заметив движение Мартина, — я сделал это отнюдь не рада Себастьяна, я сделал это ради самого себя. Я не могу жить в этой проклятой неопределенности, я не могу допустить, чтобы мой соперник выглядел жертвой в глазах Марии Алехандры и, тем самым, имел передо мной определенное преимущество. У него и так уже… слишком много преимуществ.

— Ты относишься к этому, словно к какому-то поединку, — осторожно заметил Мартин.

— А это и есть поединок, только вместо судьи выступает Мария Алехандра, так пусть она и решит, кто из нас достойнее…

— Женщины выбирают не между достойным и недостойным, а между любимым и нелюбимым, — философски заметил Мартин, — а потому у тебя слишком мало шансов.

— Знаю, хотя и не представляю себе, что буду делать, если она вновь бросится в объятия Себастьяна, — отрывисто и зло проговорил Камило. — Но, понимаешь, Мартин, я веду себя так, как подсказывает мне моя совесть и не знаю даже, в чем меня можно было бы упрекнуть. И я не хочу уподобляться этой сволочи… извини, твоему другу, действуя так же, как и он. Я никогда бы не смог изнасиловать Марию Алехандру, никогда бы не смог воспользоваться ее беззащитностью и овладеть ею, как дикий зверь. А он сделал это и, если она, все равно его любит, то… то, черт меня подери, значит женщины гораздо хуже, чем мы о них думаем!

— В них просто больше животного начала, — отпив глоток, сказал Мартин, сочувственно гладя на своего друга. — Мы, мужчины, гораздо дальше ушли от природы, потому что предпочитаем рациональные действия иррациональным, а они, как и многие тысячелетия назад, живут чувствами. Тем более, что мы говорим о Марии Алехандре, у которой период взросления прошел в самом нецивилизованном месте, где можно только одичать и озлобиться. Так зачем же обвинять ее за это, проще…

— Проще полюбить другую? — усмехнулся Камило. — Это ты хотел сказать, дружище? Я и сам это знаю, но и во мне, видимо, слишком много иррационального… Но что сейчас об этом говорить, мне надо застать их вдвоем и потребовать решительных объяснений. Поэтому я сейчас поеду к ее дому и буду ждать там, до тех пор, пока не появится Себастьян. А, после своего освобождения, он, наверняка, помчится прямо к ней.

— Ты ведешь себя, как подросток…

— Но это лучше, чем вести себя, как подонок!

— А кто сообщит Себастьяну о его освобождении?

— Адвокат, — коротко ответил Камило и, осушив свой бокал, сделал знак официанту.

— Если я тебе понадоблюсь, то ты знаешь, где меня найти, — сказал Мартин, поднимаясь со стула. Камило вяло кивнул и задумчиво посмотрел в камин, декоративное освещение которого создавало иллюзию пляшущих языков пламени.

"Иллюзия, все только иллюзия, — подумал он, — и ей нельзя наполнить жизнь, как нельзя согреться у этого фальшивого огня…"

— Но ведь ты же не любишь Камило, — уверенно произнесла Алехандра, сидя в квартире своей матери и возясь с Даниэлем.

— Тсс! — Мария Алехандра сделала предостерегающий жест, а затем обратилась к мальчику. — Даниэлито, ты не хочешь показать Алехандре свои рисунки? — Он кивнул, и тогда она добавила. — Ну, тогда сбегай в свою комнату и принеси их сюда.

Когда они остались одни, Мария Алехандра пояснила.

— Он очень болезненно реагирует на все разговоры о Камило и о моей предстоящей свадьбе с ним. Знаешь, кого он тут недавно нарисовал?

— Кого?

— Меня, причем такой толстой, что я никак не могла понять в чем дело, пока он сам не объяснил, что я просто беременна от его отца.

Алехандра улыбнулась.

— Ну, вот видишь, даже Даниэль понимает, что ты любишь Себастьяна, а не Камило.

— Не понимаю, — немного грустно сказала Мария Алехандра. — Почему все в этом так уверены? И почему никто не может объяснить мне, что такое любовь? Я столько раз уже ошибалась, прислушиваясь к зову собственного сердца, что теперь решила поступать разумно, выбирая то, что мне больше подходит.

— И именно поэтому ты в последнее время, так неспокойна и задумчива, — рассудительно заметила дочь. — А вот я, наоборот, руководствуюсь только своими чувствами и потому счастлива, уверена в себе и не мучаюсь какими-то надуманными противоречиями. Чем непосредственнее ты поступаешь, тем правильнее получается в итоге…

Мария Алехандра с некоторым удивлением взглянула на дочь.

— Ведь ты же сама знаешь, каким замечательным человеком является Камило, как давно и преданно он меня любит и сколько он уже для меня сделал. Неужели я смогу взять назад свое обещание выйти за него замуж? Да после этого я перестану уважать саму себя!

Алехандра пожала плечами и в этот момент раздался звонок в дверь. Ансельмо открыл дверь и в гостиной появился взволнованный Себастьян. Первым делом он порывисто подхватил на руки Даниэля, с радостным воплем бросившегося ему на шею, и лишь затем повернул свое бледное лицо и поздоровался с Марией Алехандрой и ее дочерью.

— Я пойду, — тут же сказала Алехандра, направляясь к двери, — вам надо о многом поговорить, а меня уже заждался Фернандо.

Она вышла раньше, чем ее успели остановить, и Мария Алехандра жалобно посмотрела вослед дочери.

— Ну и как же вел себя этот сеньор? — спросил Себастьян, опуская на пол Даниэля.

— Хорошо, — растерянно ответила Мария Алехандра, еще не решив, как держаться с бывшим мужем. — И даже очень хорошо…

— Ну что ж, прекрасно, — откликнулся Себастьян, — а теперь, Даниэлито, будь добр, оставь нас одних.

— В этом, наверное, нет необходимости, — торопливо произнесла Мария Алехандра, страшась предстоящего объяснения. — Лучше уйду я — ведь вы так давно не виделись…

— Ничего, у нас впереди еще много времени, — заметил Себастьян, подмигивая сыну.

— Я ухожу, — тут же заявил мальчик, — а вы решайте свои дела и, уж пожалуйста, не ссорьтесь.

После его ухода возникла небольшая пауза, и Мария Алехандра, не зная, что сказать, произнесла первое, что пришло ей на ум.

— Прежде, чем ты начнешь говорить, я хочу, чтобы ты знал… Я считаю низостью с твоей стороны то, как ты обошелся с Дельфиной. Ты не имел права поступать таким образом с женщиной, которая любит тебя и ждет твоего ребенка…

— Почему тебя путает мое присутствие? — вместо ответа внезапно спросил Себастьян.

— Мы не о том говорим…

— Нет, именно о том. Я же вижу, как ты напряжена и пытаешься обвинить меня в том, что я делал исключительно ради тебя.

— Я не просила совершать ради меня такой подлости, да еще по отношению к своей родной сестре, которую я, несмотря ни на что, люблю! — обрадовавшись возможности начать скандал и, тем самым, лишить их обоих возможности примирения, воскликнула Мария Алехандра.

— Но она шантажировала тебя самым подлым образом!

— Это тебя не оправдывает!

— Нет, оправдывает! — взорвался Себастьян, разозленный тем, что они разговаривают совсем не о том, ради чего он так поспешно явился сюда. — И, кроме того, Дельфина сама мне призналась, что это совсем не мой ребенок. Более того, она знала об этом с самого начала, но использовала свою беременность, чтобы помешать нашему счастью.

— Ты лжешь, она на это не способна…

— Она способна и не только на это, — возбужденно продолжал Себастьян. — Она утаила многое из того, что знала о событиях той ночи, и, тем самым, подвергла тебя новым унижениям. Так как же я должен был с ней поступать? Ты не хочешь понять, что за любовь и счастье можно и нужно бороться всеми доступными средствами, чтобы не дать восторжествовать таким подлецам и лицемерам, какими являются твоя сестра и ее муж.

— В таком случае чем же ты лучше них?

— Это все философия, недовольно поморщился Себастьян, — а я говорю тебе о жизни.

— Но это и есть жизнь, Себастьян! Ведь именно ты — причина всех моих несчастий, именно из — за твоей трусости и подлости, я провела пятнадцать лет в тюрьме. Но, если раньше ты вел себя как подлец, чтобы спасти самого себя, то теперь уверяешь, что делаешь это ради меня. Но мне не нужна такая любовь!

— Не говори так! — вскричал Себастьян и попытался было взять ее за руку, но она поспешно освободилась и отошла подальше от него, отгородившись диваном и журнальным столиком. — Как бы ты ни лицемерила перед самой собой, но, любовь ко мне сильнее всех твоих чувств! Ты не забыла и никогда не сможешь забыть о том, как стонала от счастья в моих объятиях, как говорила мне самые нежные слова и умоляла: "еще, еще…"

— Перестань, Себастьян, — сердито покраснев, произнесла она, — ты не имеешь права так меня мучить. Уходи!

И тут он понял, что победил, что она принадлежала и принадлежит ему душой и телом, что он навсегда останется ее властелином, а потому не должен бояться ее невыносимого упрямства. Отшвырнув ногой журнальный столик, он смело схватил ее за руку и, вытащив из-за дивана, привлек к себе, несмотря на самое отчаянное сопротивление.

— Ну, посмотри же мне в глаза и скажи, что это неправда… скажи, что ты меня не любишь, и тогда я выйду в эту дверь, чтобы никогда уже больше не возвращаться.

— Я ненавижу тебя, Себастьян! — прошептала Мария Алехандра, и в то же мгновение он зажал ей рот поцелуем. Еще несколько мгновений она пыталась вырваться, но, поняв, что это бесполезно, покорно раскрыла губы. Их поцелуй прервал новый звонок в дверь и они оторвались друг от друга, задыхаясь и смущенно отводя глаза.

— Кто это может быть? — первым спросил он. — Камило?

— Не знаю…

Однако, это опять была Алехандра, сопровождаемая серьезным и даже немного мрачным Фернандо. При одном виде дочери Мария Алехандра и Себастьян обменялись озабоченными взглядами, поняв, что произошло что-то необычное.

— Что случилось? — не выдержала Мария Алехандра.

— Мы только что были в полицейском участке, — опередив Алехандру, отвечал Фернандо. — Дельфина арестована…

После бурного разговора с мужем, который надменно заявил ей, что убил Монкаду во имя своей любви к ней, Дельфина совсем потеряла голову. Эстевес кричал, что она никуда не уйдет, потому что ее место рядом с ним и он всегда найдет ее и вернет обратно, но она сумела вырваться и, поймав такси, тут же поехала в полицию.

— Ты говоришь, что на земле нет такого места, откуда бы тебе не удалось меня достать, — злобно бормотала она, переживая только что состоявшийся разговор. — Ну, так я найду такое место, и посмотрим, что ты тогда скажешь, Самуэль Эстевес!

Приехав в участок, она попросила проводить ее к дежурному офицеру, которым оказался молодой, не старше двадцати пяти лет, лейтенант по фамилии Маркес. У него было такое серьезное и красивое, сразу располагающее к себе, лицо, что Дельфина облегченно вздохнула. Гораздо приятнее делать такое признание, ради которого она и приехала, умному человеку, чем обычному полицейскому служаке. Усадив ее на стул, напротив своего стола, он вежливо произнес.

— Я слушаю вас, сеньора.

Она набрала в грудь побольше воздуха и разом выпалила.

— Я хочу заявить о преступлении, которое совершила чуть более пятнадцати лет назад.

— И в чем же оно состоят?

— Я убила человека… молодого адвоката по имени Луис Альфонсо Медина.

— Не волнуйтесь и расскажите обо всем поподробнее, — попросил лейтенант, делая знак, присутствовавшему в комнате секретарю, записывать все ее слова.

Дельфина кивнула и начала рассказывать.

— В ту ночь я тайком вышла из дома матери, потому что у меня было свидание с Луисом Альфонсо. Мы с ним встречались уже несколько месяцев и, обычно, наши встречи проходили по ночам в одной хижине, неподалеку от селения Санта-Мария. Луис Альфонсо пришел не один, а со своим младшим братом, причем оба были сильно пьяны. Луис Альфонсо стал настаивать, чтобы мы… чтобы мы занялись любовью, уверяя, что его брат совсем не помешает. Более того, он сказал одну мерзость… "Пусть посмотрит и поучится у старшего брата" …Я наотрез отказалась, тогда он ударил меня и попытался повалить на пол, но я вырвалась и выбежала наружу, где столкнулась с Самуэлем Эстевесом…

— Бывшим сенатором и вашим мужем? — уточнил лейтенант, который был хорошо знаком с этим делом, поскольку именно ему поручили расследовать убийство обоих помощников Эстевеса — Перлы Фарфан и Хоакина Монкады.

— Тогда он еще не был ни сенатором, ни моим мужем, — кивнула Дельфина, — хотя уже добивался и того и другого. Он был другом моего отца, а потому, увидев в каком состоянии я нахожусь, стал приглашать меня к себе домой, клялся в любви и предлагал выйти замуж… Но я думала совсем о другом и, что-то ему сказав… не помню что… зачем-то вновь вернулась в хижину, надеясь, что Луис Альфонсо уже успокоился. И, хотя прошло совсем немного времени, я нашла в хижине лишь Марию Алехандру, которая лежала без сознания, в разорванном платье и со следами явного насилия. Возле нее валялся чей-то револьвер, при виде которого я просто обезумела. Схватив его, я побежала разыскивать Луиса Альфонсо, чтобы отомстить ему за свою обесчещенную сестру. Он не успел уйти далеко и, увидев, как он шагает по тропинке, я подняла револьвер и выстрелила ему в спину. Выстрел прозвучал ужасно громко… а может быть, это было горное эхо. Луис Альфонсо упал и тут, откуда ни возьмись, появился Эстевес, который следил за мной и все видел. Он обнял меня, отнял револьвер и сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась, что он все устроит. После этого мы затащили тело Луиса Альфонсо в хижину и я позволила Эстевесу проводить себя домой… Это все.

— Минутку, сеньора.

Лейтенант вышел в коридор и приказал сержанту срочно позвонить домой сенатору Эстевесу и, рассказав, что его жена находится в полицейском участке, попросить его срочно приехать.

А Эстевес в этот момент как раз разговаривал с Алехандрой и Фернандо. Получилось так, что к телефону подошла именно она, первой узнав о признании, сделанном своей приемной матерью. Эстевес тут же собрался и направился в участок, категорически запретив дочери ехать вместе с ним. Они расстались, причем Алехандра была так взволнована, что не могла усидеть дома и, сразу же после отъезда отца, поехала вместе с Фернандо к Марии Алехандре, и все ей рассказала.

Эстевес же явился в полицию и попросил проводить его к лейтенанту Маркесу. Тот уже ждал его в своем кабинете, предусмотрительно проводив Дельфину в соседнюю комнату.

— Я вызвал вас, доктор Эстевес, потому, — сразу заговорил он после первого обмена приветствиями, — что счел это наиболее корректным в данной ситуации. Вы сами являетесь профессиональным адвокатом, и не исключено, что вашей жене потребуются ваши услуги.

— Благодарю вас, лейтенант, — спокойно кивнул Эстевес. — Последнее время, возможно, из-за своей беременности, Дельфина плохо себя чувствовала и я даже собирался показать ее психиатру.

— Постарайтесь убедить ее не настаивать на сделанном заявлении, и тогда, возможно, мы сумеем отпустить ее домой.

— Не беспокойтесь, я сумею это сделать.

— Она находится в соседней комнате, сержант вас проводит.

Как только за Эстевесом закрылась дверь, лейтенант Маркес тут же обратился к своему помощнику, который уже предусмотрительно вооружился наушниками и включил магнитофон.

— Запиши все до единого слова. Возможно, что именно благодаря этой записи, карьере Эстевеса придет долгожданный конец…

— Что ты здесь делаешь? — отчаянно вскричала Дельфина, увидев входящего мужа.

— То же самое я хочу спросить у тебя! — раздраженно рявкнул Эстевес. — Ты что, уже окончательно сошла с ума?

— Нет, но я готова на все, лишь бы избежать твоих мерзких преследований. Лучше жить в тюрьме, чем в твоем доме!

— Нет, ты все же рехнулась, Дельфина. И, если потребуется, я сумею это доказать.

— Попробуй, попробуй, Самуэль, и сам же об этом первый пожалеешь.

— Ты еще смеешь мне угрожать? Да ты хоть задумываешься о последствиях своих поступков?

— Именно поэтому я и нахожусь здесь! — гордо вскинула голову Дельфина, с ненавистью глядя на мужа.

— И ты подумала об Алехандре? Только не лги мне хотя бы в этом.

— Она обрела своих настоящих родителей, и, я уверена, когда узнает обо всем, что мы с тобой натворили, будет рада тому, что мы ими не являемся.

— Что за чушь ты несешь? — злобно оскалился Эстевес. — Что ты имеешь в виду, говоря "мы натворили"?

— Да то, что ты мой сообщник! — выкрикнула Дельфина ему прямо в лицо настолько пронзительно, что у подслушивающего их секретаря зазвенели барабанные перепонки. — Именно ты устроил все таким образом, что Мария Алехандра оказалась в тюрьме за убийство, которого она не совершала.

— Это было необходимо!

— Тебе или мне? — проворно возразила Дельфина и тут же устало махнула рукой. — Впрочем, какое это сейчас имеет значение. Мы оба с тобой мразь, Самуэль Эстевес, замечательная пара негодяев, распорядившихся жизнью двух невинных существ, во имя своего собственного блага. Нам нет, и не может быть прощения!

— Теперь уже поздно раскаиваться… — осторожно заметил Эстевес, чуть ли не со страхом смотря на свою возбужденную жену. Она явно решила все погубить окончательно, утянув его вместе с собой в водоворот неизбежного скандала.

— Нет, не поздно! Именно сейчас самое время расплатиться за все, что мы совершили… Если этого не смог сделать никто другой, тогда именно я положу конец твоим зловещим деяниям…

— Клянусь тебе, что ничего из этого не выйдет! — проскрежетал Эстевес и широкими шагами вышел из кабинета, отправившись искать лейтенанта Маркеса. Однако, здесь его ждал новый удар, на который он совсем не рассчитывал, все еще веря в свою, пусть даже теперь уже бывшую, сенаторскую неприкосновенность. Он не сумел с первого взгляда раскусить этого молодого лейтенанта, который был одним из немногих идеалистов, свято веривших в возможность избавления государства от лживых и коррумпированных политиков — главном источнике всех бед, по его разумению. Именно поэтому он лишь решительно покачал головой в ответ на слова Эстевеса о пошатнувшемся психическом здоровье его жены и срочной необходимости показать ее лучшим психиатрам.

— Это невозможно, сеньор Эстевес.

— Почему?

— Потому, что я полагаю психическое здоровье вашей жены безупречным. Более того, она проявила незаурядное мужество, явившись с повинной и признавшись в преступлении, совершенном много лет назад. Такие поступки подразумевают тщательное обдумывание и недюжинное самообладание.

— Но это преступление всего лишь плод ее воображения, — попытался было возразить Эстевес, на что лейтенант еще решительнее покачал головой.

— Значит и магнитофонная запись вашего разговора с женой, в котором она назвала вас своим сообщником, тоже плод воображения? Боюсь, сеньор, что выдумать подобную историю не удастся человеку даже с самым богатым воображением. Вам придется слишком многое объяснить общественности, если вы твердо решили вернуться к политической деятельности.

"Проклятье, — молча подумал Эстевес, глядя в серьезные глаза лейтенанта, — мне кажется, я слышу голос Касаса. Еще один выродок, ополчившийся на меня по каким-то там идейным соображениям".

— Ну что? — поинтересовалась Дельфина у лейтенанта Маркеса после ухода своего мужа. В отличие от Эстевеса, она прекрасно знала о том, что их разговор записывается, и добровольно дала согласие на сотрудничество с полицией.

— Все получилось как нельзя лучше, сеньора, — сдержанно ответил лейтенант, несколько удивленно смотря на сияющую Дельфину. — Теперь вашего мужа ждет страшный скандал.

— Но, учтите, что он очень изворотлив и умеет находить выход из любых ситуаций.

— Я помню об этом, — ответил Маркес, видевший по телевизору ту, ставшую знаменитой, пресс-конференцию из дома Эстевеса, на которой сама Дельфина упала в обморок, не выдержав внезапного появления "воскресшей" Марии Алехандры. — Но на этот раз, я думаю, его звезда должна закатиться. Ваше заявление да еще смерть двух его ближайших помощников, дают достаточно материала даже для того, чтобы засадить его за решетку.

— Кстати, — внезапно спохватилась Дельфина. — По этому поводу у меня есть еще одно заявление.

— Я вас слушаю, — тут же насторожился лейтенант.

— Перед тем, как попытаться убить меня, бывшая секретарша Перла Фарфан, рассказала мне, что приказ об этом ей отдал мой муж, который не хотел больше иметь врага в собственном доме. К тому времени, я, действительно, стала самым злейшим его врагом…

— Но ведь он сам явился вместе с сеньором Монкадой, чтобы спасти вас, — попытался возразить лейтенант.

— Да, — неохотно согласилась Дельфина, — но, я думаю, инициатива этого исходила именно от Монкады. Дело в том… — и она слегка замялась — уж слишком много откровений ей приходится сегодня делать этому молодому лейтенанту, — что отцом ребенка, которого я жду, является именно Хоакин Монкада. Мой муж не простил ему этого и потому убил его… Так, во всяком случае, он сам мне признался, перед тем как я пришла сюда.

— Понятно, — кивнул лейтенант, нажимая на кнопку вызова дежурного сержанта, — но эти ваши слова, к сожалению, не подтверждены документально, а потому вряд ли будут учитываться судом. Сейчас вас отвезут в одно надежное место, где вы будете находиться под охраной до тех пор, пока в этом не исчезнет необходимость. Хосе, — обратился он к вошедшему сержанту, — отвезите сеньору в надежное место и охраняйте ее там, до тех пор, пока не получите новых приказаний. Все инструкции на этот счет вам передаст мой секретарь. Всего доброго, сеньора, — прощаясь, сказал он Дельфине, — и примите мою искреннюю благодарность.

— Это я должна благодарить вас, лейтенант, — сказала Дельфина и, впервые за все время ее пребывания в участке, слабо улыбнулась.

После ее ухода, лейтенант Маркес глубоко задумался, перебирая лежавшие перед ним материалы того самого дела об убийстве адвоката Луиса Альфонсо Медана, которое ему, по его требованию, доставили из архива. И было над чем задуматься — отчет судебного врача и результат баллистической экспертизы прямо противоречили показаниям сеньоры Эстевес. Она уверяла, что стреляла в Медину, когда он находился спиной к ней, а в отчете судебного врача черным по белому было записано, что Луис Альфонсо был смертельно ранен выстрелом в грудь. Ко еще более сенсационными были результаты баллистической экспертизы. Оказывается, полицейский эксперт, на свой страх и риск, решил сравнить характеристики пуль, убивших Луиса Альфонсо Медину и Хоакина Монкаду и обнаружил их полное совпадение! Таким образом, они были выпущены из одного и того же пистолета, изъятого после убийства Монкады у его бывшего шефа — Самуэля Эстевеса. Все это было уже настолько серьезно, что лейтенант имел полное право потребовать ордера на арест бывшего сенатора.

Однако, Маркес прекрасно сознавал, на какой риск обрекает свою собственную жизнь и карьеру, добиваясь ареста человека, имевшего множество влиятельных друзей в самых разных сферах колумбийского общества. Начинавшийся скандал мог дорого стоить не только Эстевесу, но и всем, кто будет иметь к этому хоть какое-то отношение. В бедной стране заказное политическое убийство стоит дешевле приличного автомобиля. Да, лейтенанту Маркесу было о чем подумать.

ГЛАВА 30

А Эстевес уже почувствовал, что сгущавшиеся тучи угрожают не только его политической карьере, но и свободе, а потому прямо из полицейского участка направился в аэропорт.

— Мне нужны два билета на сегодняшний рейс во Франкфурт, — обратился он к миловидной представительнице немецкой авиакомпании "Люфтганза".

— Сейчас запрошу компьютер, смогу ли я вам что-нибудь предложить, — проворно отозвалась девушка, легко пробегая тонкими пальцами по клавиатуре. Эстевес нетерпеливо ждал, рассеянно поглядывая по сторонам. Думал ли он когда-нибудь, что ему придется бежать из этой страны, опасаясь появления в своем доме полицейских, пришедших с ордером на его арест? А может быть, все еще образуется и он напрасно суетится? Но нет, какое-то звериное чутье, никогда его не подводившее, говорило ему, что опасность уже слишком велика, а потому пренебрежение ею уже граничило с безрассудством.

— Да, сеньор, — радостно сказала служащая, — вам повезло. На сегодняшний, семичасовой рейс осталось как раз два билета первого класса.

— Благодарю вас, сеньорита, — облегченно вздохнул Эстевес, доставая кредитную карточку. — Я беру их.

— Ваше имя?

— Самуэль Эстевес.

— А кто летит с вами?

— Моя дочь — Алехандра Эстевес.

Получив билеты, Эстевес устремился к ближайшим телефонам-автоматам и дрожащими от нетерпения руками набрал свой домашний номер. К телефону подошла Бенита.

— Алехандра дома?

— Нет, сеньор, она ушла сразу после вашего отъезда и до сих пор еще не возвращалась.

"Проклятая девчонка, — раздраженно подумал он про себя, — где она пропадает. Неужели опять поехала к своему дружку?"

— Хорошо, а где Пача?

— Пача дома, — откликнулась Бенита, — минуту, сеньор, я ее сейчас позову.

— Алло, дядя? — раздался в телефонной трубке тонкий голосок Пачи.

— Слушай меня внимательно, Пачита. Мне необходимо, чтобы к моему возвращению ты нашла Алехандру, где бы она сейчас ни находилась. Передай ей, что мы сегодня же вылетаем в Европу…

— Сегодня?.. — изумилась Пача.

— Да, да, сегодня, глупая девчонка. Слушай меня внимательно и не перебивай, у меня очень мало времени. Скажи Бените, пусть срочно соберет два чемодана — для меня и Алехандры. Да, только не вздумай говорить Алехандре, зачем я ее разыскиваю! Ты все поняла?

— Да, дядя.

— Ну, действуй, и чтобы к моему возвращению Алехандра уже была дома.

Как только Эстевес положил трубку, Пача тут же набрала номер квартиры Марии Алехандры, к которой, как она знала, поехали ее сестра и Фернандо. Трубку сняла сама Алехандра, потому что ее мать и Себастьян, оставив ее и Фернандо сидеть с Даниэлем, немедленно поехали в полицейский участок разыскивать Дельфину.

— Привет, сестричка, — торопливо заговорила Пача, косясь на Бениту, — тебя разыскивает твой отец, так что не вздумай появляться дома.

— Который из двух? — насмешливо поинтересовалась Алехандра.

— Я очень рада, что ты еще в состоянии шутить, но, судя по голосу дяди Самуэля, сейчас явно не до шуток. Он хочет сегодня же увезти тебя за границу.

— Что ты! Этого не может быть! — удивленно воскликнула Алехандра. — Как он может думать об отъезде, когда мама находится в полиции?

— Если ты мне не веришь, то я могу позвать к телефону Бениту, которая уже собирает твои вещи. Так что не вздумай появляться дома, а я заявлю, что не смогла тебя найти.

— Нет, Пача, я обязательно приеду, — твердо заявила Алехандра. — Во всем этом надо обязательно разобраться.

— Ну, как знаешь, — не стала спорить Пача, зная упрямство своей сестры. — А я тебя предупредила.

— Ну, наконец-то, — мрачно заявил Камило, стоя возле своей машины и преграждая путь Марин Алехандре и Себастьяну, вышедшим из ее дома. — Долго же мне пришлось вас дожидаться!

— Только не сейчас, ради Бога, Камило, только не сейчас! — страдальчески поморщилась Мария Алехандра, торопясь поскорее увидеть Дельфину.

— А почему же не сейчас? — упрямо возразил Касас, чувствуя подступающее к самому горлу отчаяние. — Сколько я еще могу ждать твоего решения?

— Отойдите с дороги, Касас, — грубо оборвал его Себастьян. — У нас срочное дело…

— "У нас"? — судорожно скривился тот. — Быстро же вы спелись. А я-то думал, что имею полное право ревновать, видя, как ты выходишь из этого дома под руку с моей невестой.

— Умоляю тебя, Камило, — вновь вмешалась в разговор Мария Алехандра. — Я потом тебе все объясню, но сейчас мы торопимся…

— А я, как всегда, не вовремя! Ты беспокоишься о ком угодно, но только не обо мне, зная, что я смогу стерпеть любую твою небрежность и невнимательность. И ты все время уклоняешься от выполнения своего обещания, сначала — ради интересов Даниэля, потом — ради интересов Алехандры, а теперь ради чьих интересов — этого малопочтенного сеньора?

— Уйди с дороги, Касас, или я за себя не отвечаю, — сжимая кулаки проговорил Себастьян.

— А что ты мне можешь сделать, Медина? — Камило уже с трудом сознавал, что говорит, ощущая безнадежную тоску на сердце, от которой неудержимо хотелось расплакаться. — Еще раз ударить, в благодарность за свое досрочное освобождение?

— Ну, перестань, Камило, — почти жалобно попросила его Мария Алехандра, — мы, действительно торопимся. — Она чувствовала себя виноватой перед выглядевшим таким несчастным Камило и торопилась поскорее прервать эту сцену.

Он безнадежно вздохнул и отступил в сторону.

— Ну что ж, иди и можешь быть уверена, что я уже больше никогда не встречусь на твоем пути.

Уныло сгорбившись, он медленно побрел к своей машине, и у Марии Алехандры, гладя на него, защемило сердце. Она хотела что-то сказать, хотела окликнуть уходящего Камило, но ее уже торопил Себастьян, подводя к своей машине.

— Ну, мы, наконец, едем?

Уже по дороге в полицейский участок, она вдруг поняла, что видела Камило последний раз в жизни, потому что он сдержит свое слово и вернет ей назад ее обещание. От этой мысли она чуть было не расплакалась.

"Почему, ну почему я так и не смогла полюбить этого удивительного человека, от которого видела только хорошее и который меня так беззаветно и преданно любит? Что же такое любовь, если мы испытываем это чувство не к тем, кто его достоин, а к тем, кто причинил нам столько зла? — и, при этой мысли она покосилась на Себастьяна, который, видимо, понимал ее чувства, потому что молча гнал машину и не надоедал вопросами. — И смогу ли я быть до конца счастлива, если буду чувствовать себя неблагодарной по отношению к Камило, который вел себя со мной так благородно? Что же мне делать и как оправдаться перед ним?"

Она смогла отвлечься ото всех этих мыслей лишь тогда, когда они приехали в участок и прошли в кабинет лейтенанта Маркеса, который совсем не удивился их появлению. Узнав о заявлении Дельфины, Мария Алехандра, сама того не зная, повторила главный довод Эстевеса, побывавшего здесь за два часа до нее.

— Все это, наверное, ошибка, лейтенант, — сказала она. — Дельфина в последнее время очень сильно переживала и выглядела очень нервной…

— Ваша сестра, действительно, ошиблась, — согласился он, — однако, ее нервы здесь ни при чем.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Себастьян.

— А то, что у сеньоры Эстевес были веские основания полагать, что именно она убила Луиса Альфонсо Медину. Ведь она хотела его убить и даже стреляла в него…

— Но ведь его убила я… — не очень уверенным тоном произнесла Мария Алехандра, на что лейтенант энергично возразил:

— А вот здесь вы ошибаетесь, сеньора. Мы еще уточняем обстоятельства этого дела, однако, вы уже полностью вне подозрений. Сожалею, но вы стали жертвой ужасной несправедливости…

— Но тогда это сделала Дельфина! — воскликнул Себастьян.

— Ничего большего я вам сказать не могу, — твердо заявил Маркес, — поскольку это является тайной следствия.

— А я могу увидеть свою сестру? — спросила Мария Алехандра.

— Да, конечно, и я распоряжусь о том, чтобы вас к ней проводили.

Когда они подъехали к дому, в котором, согласно закону о безопасности свидетелей, содержали Дельфину, Мария Алехандра попросила Себастьяна подождать ее внизу, сказав, что хочет переговорить с сестрой с глазу на глаз. Себастьян охотно согласился и остался ждать, а Мария Алехандра в сопровождении сержанта вошла в комнату Дельфины. Впрочем, сержант тут же ушел и сестры остались одни.

— Ну и что тебе нужно? — хмуро поинтересовалась Дельфина, не выражая ни малейшей радости при виде Марки Алехандры.

— Мне нужно поговорить с тобой, — намеренно не замечая ее неудовольствия, отвечала та.

— Но ведь ты уже все знаешь!

— Да, но мне хочется услышать обо всем именно от тебя. Я уверена, что теперь ты скажешь мне всю правду.

— Но это для меня труднее всего, — вдруг зарыдала Дельфина, закрывая лицо руками. — Мне так стыдно… ведь именно из-за меня ты провела лучшие годы в тюрьме, в то время как я разыгрывала передо всеми роль примерной матери и супруги.

— Но почему, почему ты так поступала? — потрясенная раскаянием сестры, воскликнула Мария Алехандра.

— Из страха и малодушия. Меня приводила в ужас одна мысль о том, что я могу разом лишиться всего того комфорта и богатства, к которым я уже так привыкла. Одна мысль о холодных тюремных нарах и обществе уголовниц, приводила меня в такой ужас, что я не могла жить спокойно…

— А ты думала обо мне?

— Да, конечно. Я знаю, что ты вправе меня ненавидеть, но и у меня бывали угрызения совести. Может быть, именно из-за тебя я так никогда и не смогла испытать никаких чувств к Самуэлю, ведь именно его стараниями, ты столько лет провела в тюрьме. — Дельфина робко подняла заплаканное лицо. — Скажи честно, ты меня очень ненавидишь?

Мария Алехандра отрицательно покачала головой.

— Нет, теперь уже нет. Это раньше, мою душу раздирали на части ненависть и жажда мщения, но теперь я устала и хочу жить по-другому.

— Алехандра считает тебя матерью?

— О да, — Мария Алехандра не смогла сдержать счастливой улыбки. — В тот день, когда мы с тобой столкнулись перед входом в тюрьму, где сидел Себастьян, она впервые назвала меня так и сама бросилась мне на шею. И ты знаешь, Дельфина, одним этим словом она сумела примирить меня с жизнью и я словно заново родилась… — инстинктивно почувствовав, что ее слова болью отдаются в душе сестры, она великодушно замолчала, не став даже распространяться в ответе на следующий вопрос Дельфины — о Себастьяне.

— Ты знаешь, что меня ждет? — после довольно напряженной паузы спросила Дельфина.

— Этот симпатичный молодой лейтенант не сказал мне ничего определенного, — отозвалась Мария Алехандра. — Но, похоже, у него есть все основания полагать, что это не ты убила Луиса Альфонсо.

— Нет, — сразу встрепенулась Дельфина, — это я его убила!

— Они еще не пришли к окончательным выводам, — уклончиво сказала Мария Алехандра, не желая спорить с сестрой.

— А ты… — вновь сделав паузу, неуверенно произнесла Дельфина, — ты меня простила?

— Да, — сразу, как о чем-то давно продуманном сказала Мария Алехандра, — ты тоже была жертвой обстоятельств, а потому нам надо думать не о прошлом, а о будущем…

Она заметила как резко исказилось лицо Дельфины, и осеклась на полуслове.

— Что с тобой?

— Кажется… — Дельфина с трудом облизала внезапно пересохшие губы схватилась рукой за живот, — …кажется, у меня начались схватки. Ради Бога, — испуганно вскричала она, заметив стремительное движение Марии Алехандры, — не оставляй меня одну!

— Ну что ты, — успокоила ее сестра, — просто, мне кажется, надо позвонить Мартину.

— Сейчас, сейчас ты это сделаешь, — прошептала Дельфина, — только сначала пообещай мне одну вещь.

— Я слушаю.

— Если… если мне все же суждено угодить в тюрьму, обещай мне, что ты позаботишься о моем ребенке, так же, как я заботилась о твоей Алехандре, и… — она сделала над собой усилие, чтобы договорить до конца, — …и не будешь скрывать от него, кто является его матерью!

— Дельфина!! — возмущенно воскликнула Мария Алехандра, но, заметив состояние сестры, не стала продолжать. — Подожди меня, я сейчас вызову "скорую", чтобы тебя отвезли в родильное отделение…

Через три часа, Дельфина благополучно произвела на свет девочку.

— Хорошо, что ты пришла, дорогая, — радостно произнес Эстевес, как только Алехандра появилась на пороге дома. — Нам с тобой нужно срочно поговорить.

— Я знаю, — озабоченно кивнула Алехандра, — Пача уже сказала мне, что ты хочешь сегодня же увезти меня в Европу.

— Вот скверная девчонка! — недовольно крякнул Эстевес. — Испортила мне весь сюрприз.

— Ничего себе сюрприз! — мгновенно возмутилась Алехандра. — Мы, кажется, договаривались о тобой, что будем говорить друг другу правду. Я-то держу свое слово, а вот ты, похоже, нет.

— Иногда все оказывается намного сложнее, чем мы думаем, — уклончиво ответил Эстевес, досадуя на то, что Алехандра так легко почувствовала фальшь в его голосе.

— Да, конечно, — упрямо кивнула дочь, — особенно, если постоянно скрывать правду.

— Ну, хорошо, — Эстевес прекратил бесцельно мотаться по гостиной и присел на диван. — Что именно ты хочешь узнать?

— Почему мы уезжаем из страны именно тогда, когда у мамы неприятности с полицией? Ведь это же просто бегство!

"Лишь для того, чтобы неприятностей с полицией не было у твоего папы, упрямица," — подумал про себя Эстевес, любуясь взволнованным лицом дочери.

— Ну, что же ты молчишь?

Но ответить Эстевесу так и не удалось, поскольку в гостиной появилась растерянная Бенита, за которой шел спокойный и серьезный лейтенант Маркес. При одном только взгляде на его лицо, Эстевес вдруг понял, что опоздал. Это было его последнее и решающее поражение и теперь оставалось спасать только немногое, но самое дорогое — хоть какое-то уважение дочери.

— Извините, дон Самуэль, — проговорила Бенита, кивая в сторону лейтенанта, — но вас тут спрашивают.

— В чем дело?

— Я вынужден задержать вас по подозрению в убийстве Луиса Альфонсо Медины, — твердо произнес полицейский.

Алехандра ахнула и с ужасом взглянула на отца, но, поскольку он стоял молча и ничего не отвечал, перевела взгляд на лейтенанта Маркеса.

— Вы… что вы такое говорите?

— Будьте так любезны пройти со мной, сеньор Эстевес.

— Как вы смеете!.. Здесь какое-то недоразумение…

— Успокойся, Алехандра, — наконец, заговорил Эстевес и, кивнув в сторону дочери, просительным тоном обратился к лейтенанту. — Вы не могли бы оставить нас на минутку одних? Очень вас прошу.

Потрясение дочери и спокойное мужество Эстевеса, произвели должное впечатление на Маркеса, и он, секунду поколебавшись, кивнул головой.

— Только недолго.

— Разумеется.

Лейтенант вышел и, повинуясь властному кивку Эстевеса, вслед за ним вышла и ничего не соображающая Бенита.

— Папа, ты и в самом деле убил этого человека?

— Да, — каким-то, сразу угасшим голосом, подтвердил Эстевес. — Я его убил.

— Но этого не может быть, папа! — плачущим голосом вскричала Алехандра. — Ну, скажи мне, что это ложь, что ты просто хочешь спасти маму!

"Значит, она любит меня больше, чем Дельфину, — растроганно подумал Эстевес, — эх, девочка, как бы мне хотелось сказать, что это ложь, да теперь уже поздно…"

— Знаешь, Алехандра, эту тайну я хранил целых пятнадцать лет и уже было думал, что она никогда не раскроется…

— Но зачем, зачем ты это сделал?

— Из любви к Дельфине, — таким безнадежно-усталым голосом произнес Эстевес, что у Алехандры защемило сердце. — И, самое главное, девочка, как это ни страшно прозвучит, но я совсем не раскаиваюсь в этом. Я бы снова и снова убивал этого негодяя, пытавшегося надругаться над твоей матерью, имей он не одну, а несколько жизней.

— Но почему же ты не заявил об этом сразу, почему допустил, чтобы Мария Алехандра столько лет провела в тюрьме?

А вот на этот вопрос Эстевесу было невозможно ответить так же правдиво, как и на первый, но он постарался это сделать, рискуя утратить искреннюю симпатию дочери, сквозившую в ее широко раскрытых, блестящих от слез глазах.

— Да потому, что сделать это — значило обречь себя на несчастье. А я хотел жениться на Дельфине, иметь от нее детей и пройти весь намеченный путь до конца. И это не единственное зло, которое я совершил из любви к ней. Я убивал и других людей, да, убивал, Алехандра, хотя мне и ужасно признаваться тебе в этом. До сих пор, мне удавалось все скрывать, но теперь, видимо, пришел час расплаты. Я убил и Перлу и Монкаду, надеясь спасти нашу семью, которая, несмотря на все мои усилия, безнадежно развалилась. И вот об этом-то я и жалею больше всего. — Заметив, что Алехандра его уже едва слушает и, вот-вот, сорвется в истерику, Эстевес поспешил закончить. — Я представляю себе, какие чувства ты сейчас испытываешь, и не прошу твоего снисхождения… Помни лишь об одном — твоя любовь была для меня высшим счастьем во всей моей жизни.

Услышав последние слова, Алехандра вдруг подняла голову и взглянула прямо в глаза отца, который поразился ее твердому взору.

— Что бы ни случилось, папа, но я буду с тобой и помогу тебе начать новую жизнь. Клянусь тебе в этом!

— Спасибо, — растроганно сказал Эстевес, целуя ее в лоб, — а теперь иди, скажи лейтенанту, что я прошу у него еще ровно пять минут, чтобы привести в порядок свои бумаги, а потом буду полностью в его распоряжении.

Алехандра кивнула головой и вышла, а Эстевес тяжело поднялся по лестнице и заперся у себя в кабинете. Всю жизнь он лгал, считая, что именно этот путь ведет его от успеха к успеху, и вот теперь вдруг убедился, что все эти успехи оказались лишь мыльными пузырями, полопавшимися один за другим. Но, стоило ему единственный раз в жизни сказать правду, и эта правда, какой бы горькой и ужасной она ни была, принесла ему последнюю, но, зато, настоящую победу, сохранив любовь и уважение дочери. Все дальнейшее уже было бессмысленным и ненужным, да и не мог он представить себя в виде кающегося грешника, честно отбывающего наказание за все свои предыдущие грехи. Вся его гордость, спесивость, тщеславие противились такому уделу, и даже неимоверная любовь к дочери, не могла заставить предстать перед ней униженным и раздавленным. Всю оставшуюся жизнь видеть в ее глазах лишь сочувствие и жалость? Нет, с него довольно и того сочувствия, которое она ему сегодня выразила, пусть это будет его самым последним и самым чудным воспоминанием! Она не должна и не будет стыдиться трусости и малодушия своего отца, ставшего из знаменитого сенатора самым обычным уголовником! Не ради себя, но ради нее он сделает этот последний шаг, — подумал Эстевес и достал из тайника за картиной второй пистолет — первый был отобран полицией сразу после убийства Монкады. Глянув в чернеющий зрачок дула, он представил себе, как вздрогнет и закричит Алехандра, и невольно содрогнулся от жалости и ужаса.

— Прощай, моя любимая девочка, — прошептал он, взводя курок, — и прости за то последнее огорчение, которое я тебе причиню…

Камило застал Мартина в их любимом ресторане, за излюбленным столиком у искусственного камина. Мартин тоже заметил своего друга, когда тот еще только появился в дверях, и невольно поразился его болезненному виду. Казалось, за какие-то несколько часов, тот постарел как минимум на десять лет и было бы совсем неудивительно, если бы у него появились седые волосы. Мартин вдруг поймал себя на мысли, что страдания Камило находят в его душе гораздо больший отклик, чем былые страдания Себастьяна. В конце концов, тот сам был во всем виноват и только расплачивался за свои прежние грехи. Но за что расплачивался Камило, как не за самоотверженную любовь к той девушке, которая так и не захотела ее оценить, предпочтя плотскую страсть к Себастьяну. "Впрочем, не мне ее осуждать, — тут же спохватился он, — тем более, что ей самой пришлось в жизни немало страдать, и не только от; любви, но и от подлости, предательства, лицемерия. И, все-таки, как жаль старину Камило!"

— Прости, что побеспокоил, — вдруг извинился тот, подходя к его столику, — но ты сам предложил встретиться, если у меня вдруг что-то случится…

— Что ты, Камило, — тут же откликнулся Мартин, — я очень рад быть тебе полезен, тем более что, честно говоря, выглядишь ты далеко не лучшим образом. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Да, конечно, и лучше что-нибудь покрепче, — и Камило тяжело опустился на стул. Дождавшись своей выпивки и, ощущая на себе сочувственный взгляд Мартина, он не стал дожидаться его вопросов, а, сделав первый глоток, заговорил сам.

— Случилось то, чего я и боялся — Мария Алехандра предпочла твоего друга. Как, это все-таки ужасно, глупо, подло, что она так и не смогла разлюбить этого самца с большими и сильными руками, который насиловал ее, ревновал, изменял…

— Но и любил при этом, — осторожно заметил Мартин.

— Да, любил, — криво усмехнулся Камило, опорожняя стакан до конца, — и в этом еще одна гнусность… так обращаться с любимой женщиной. Знаешь, Мартин, — без всякого перехода вдруг произнес он, — я уезжаю…

— Куда? — изумился тот, но тут же понял, что Камило, действительно нашел лучший выход.

— Какая разница? Все равно куда… лишь бы все забыть, лишь бы не видеть этой счастливой пары — самца с сильными, волосатыми руками и эту самку с большими волоокими глазами…

— А твоя работа, сенат? — недоумевал Мартин.

— Да черт с ним со всем, — тяжело махнул рукой Камило, — как говорил старина Эстевес, который по сравнению с Себастьяном, кажется теперь не таким уж и гнусным типом: "мои избиратели меня поймут". Я ведь все равно собирался, сразу после нашей свадьбы уехать с Марией Алехандрой за границу, так что заранее уже все уладил. За меня не беспокойся — поработаю пару лет консулом, поживу спокойно и, самое главное, один, а там видно будет…

— Ну а все-таки — когда и куда ты едешь? — полюбопытствовал Мартин и был немало изумлен ответом Камило.

— Сегодня вечером… в Картахену. Я пробуду там несколько дней, пока не закончатся формальности с моим назначением. Только не говори никому, что я еще несколько дней буду в стране, пусть все считают, что я уже за границей. Я не хочу, чтобы она испытывала угрызения совести и пыталась меня остановить. Зачем мне ее совесть, когда нужна была только любовь?

Камило как-то задумчиво извлек из кармана пиджака конверт и, с пьяной рассеянностью повертев его в руках, протянул Мартину.

— Не хочу ее больше видеть… Точнее, хочу, но не могу… Будь другом, передай, но лишь когда меня уже здесь не будет.

— Ты все решил окончательно? — спросил Мартин, мучаясь от жалости к другу и не зная, чем ему помочь.

— Да, решил, — и Камило, тяжело поднявшись с места, протянул руку Мартину. — Прощай.

Он пошел было к выходу и вдруг, словно что-то вспомнив, остановился.

— Да, когда увидишь Себастьяна, можешь сказать ему, что иногда, ей-богу, гуманней совершить ошибку во время операции, чем заставлять так мучиться после…

"Дорогая Мария Алехандра! — утирая слезы, через несколько дней читала она прощальное письмо Камило. — Я боялся, что ты, невзирая ни на что, захочешь выполнить данное мне обещание, а потому и не решился проститься с тобой перед своим отъездом. Наш брак стал бы несчастьем для нас обоих — ты вспоминала бы о Себастьяне, а я — о твоей любви к нему, и в итоге ни один из нас не был бы счастлив…"

— Ох, Камило, — только и вздохнула она, — а я так надеялась, что ты поможешь мне победить это чувство!

"Я чувствую, что не в силах заставить тебя позабыть о своей любви к этому человеку, — словно отвечая на ее упрек, продолжал он, — а потому не могу и не желаю препятствовать твоему счастью, зная каких усилий оно тебе стоило. С моей стороны было бы просто нечестно вставать на твоем пути. Я люблю тебя так, что всей моей жизни не хватит, чтобы выразить тебе это чувство. Но что сделать, если волею судьбы, твоя любовь носит имя Себастьян Медина, а не Камило Касас! Я отказываюсь от своей надежды быть с тобою рядом — и знала бы ты каких мучений мне это стоило. Но зато тебе ни в коем случае не надо ни от чего отказываться, поскольку это будет самой бесполезной на свете жертвой. Будь счастлива, любовь моя, и это последнее мое пожелание. Прощай!"

Мария Алехандра была так взволнована, что не спала целую ночь, зато под утро приняла неожиданное решение. Они с дочерью поедут в Европу и поедут туда на целый год, чтобы за это время позабыть обо всех этих трагических событиях и обрести душевное спокойствие. Она ничего не обещала Себастьяну и ничего не будет ему обещать, а просто соберет чемоданы и уедет. Это будет самым честным поступком и перед ним, и перед Камило. Чтобы утвердиться в этом решении, Мария Алехандра прямо с утра поехала в аэропорт и взяла два билета до Парижа — на себя и на Алехандру, а на обратном пути решила заехать к отцу Фортунато и узнать нет ли каких новостей от Эулалии.

У отца Фортунато оказалось для нее целое письмо, в котором ее верная подруга рассказывала о своей жизни в отдаленной провинции Колумбии, среди обитателей бедного индейского поселка. Она живо интересовалась всеми новостями из жизни своей приемной дочери и Мария Алехандра решила непременно написать ей перед отъездом.

— Ну, а как поживают все остальные? — поинтересовался священник. — Честно признаться, но кроме самоубийства Эстевеса, упокой Господи его многогрешную душу, других новостей до меня не доходило. И знаешь, дочка, самоубийство этого страшного человека, хотя оно и запрещено в Священном Писании, вселило в меня невольное восхищение его поступком. Значит, у него, все-таки, хватило духа свести счеты с жизнью; значит, в нем все-таки пробудились какие-то остатки совести и заговорило раскаяние.

— Да, возможно, — рассеянно отозвалась Мария Алехандра, — хотя меня в данном случае гораздо больше волновали переживания дочери, которая была страшно потрясена его поступком. Но теперь прошло уже два дня после его похорон, и я надеюсь, что за время нашего путешествия, она окончательно успокоится. Ты спрашивал меня о других? Знаешь, счастливей всех выглядит Дельфина, которая полностью посвящает все свое время дочери и ничего не желает знать кроме нее. Материнство ее полностью преобразило и я, искренне надеюсь, что для нее уже началась новая жизнь. Тем более, что всякие обвинения в убийстве Луиса Альфонсо отпали сами собой и теперь она уже живет дома вместе с Пачей и Бенитой.

— А что с той многогрешной блудницей? — поинтересовался отец Фортунато с таким выражением лица, что Мария Алехандра сразу поняла, что речь идет о Кэти.

— О, над ней состоялся суд, признавший ее виновной в убийстве доньи Деборы, так что теперь она выйдет из тюрьмы не раньше, чем отбудет такой же срок, который отбыла я, — без всякой тени злорадства ответила Мария Алехандра. — А бедная Мече, которую несправедливо обвинили в убийстве своей лучшей подруги, была так напугана своим арестом и пребыванием в тюрьме, что сразу после своего освобождения уехала за границу, и я даже не знаю, вернулась ли она с тех пор на родину или еще нет.

— Помнится, у тебя еще была такая знакомая, — наморщил лоб отец Фортунато, — с богопротивной кличкой Мача, с которой вы сначала враждовали, но которая потом помогла тебе бежать из тюрьмы…

— А, Лорена, — улыбнулась Мария Алехандра, — ну как же, с ней тоже все в порядке. Мой друг Мартин нанял ей лучшего адвоката, так что на суде сочли возможным ограничиться условным наказанием. Теперь она уже на свободе. Мартин устроил ее медсестрой в собственную клинику, и теперь остается только пожелать им нормального человеческого счастья. Ее сестра Гертрудис вновь вернулась в дом Себастьяна и теперь присматривает за маленьким Даниэлем. Жаль, что я ничего не знаю о судьбе Тересы, с которой мы так больше и не виделись после суда. А ведь она была лучшей подругой моего детства. Я знаю лишь, что у нее был роман с Фернандо, но после того, как он ее бросил и вернулся к моей дочери — кстати, как только она станет совершеннолетней и мы вернемся из Европы, готовься к тому, что тебе предстоит их обвенчать — так вот, после этого, я ничего о ней не знаю.

— Зато я знаю, — неожиданно заявил священник, перебирая четки. — Эта скромная и красивая девушка часто бывает в нашей церкви и, уже не раз говорила мне о своем желании стать послушницей в женском монастыре.

— Тереса? — изумилась Мария Алехандра.

— Да, Тереса. А что тут удивительного?

— Мне странно представить ее монахиней… Неужели это все из-за любви к Фернандо? — и она вздохнула. — Наверное, все девушки из Санта-Марии такие однолюбки, как мы с Тересой…

— Ты мне так и не сказала самого главного, — напомнил ей Фортунато, — а мне уже пора служить обедню. Как твои дела с бывшим мужем? Кстати, этим больше всего интересуется и Эулалия.

— Да, я читала это в письме, — кивнула Мария Алехандра и пожала плечами. — Но я даже не знаю, что сказать. Кажется, скоро будет вынесено решение в его пользу и он вновь сможет вернуться к медицинской практике. Ну, а что касается наших отношений… После отъезда Камило, мы виделись с ним только два раза и то, лишь потому, что я заезжала проведать Даниэля. Себастьян настаивает, чтобы мы все начали сначала и в этом его поддерживают наши дети — и Алехандра, и Даниэль…

— Ну а ты сама?

— А я не знаю! — честно призналась Мария Алехандра. — Именно поэтому я и хочу уехать в Европу, чтобы оттуда, издалека, во всем разобраться. Пожелай мне счастливого пути и благослови на прощанье, как это делала наша дорогая Эулалия…

На следующий день Дельфина вместе с дочерью, которой все еще никак не могла подобрать имя, заехала к Марии Алехандре, чтобы проститься.

— Ну, разве не прелесть? — спросила она, показывая ребенка сестре.

— Да, это самая прекрасная малышка, которую я когда-либо видела в своей жизни, — радостно улыбаясь, отозвалась та. — Дай мне хоть немного ее подержать перед отъездом.

Дельфина осторожно передала ей девочку и вздохнула.

— Боже, теперь я, кажется, даже понимаю покойного Самуэля. Оказывается, улыбка дочери — это самое прекрасное, что только может быть в этой жизни.

— А ты уверена, что без нас у тебя все будет в порядке? — поинтересовалась Мария Алехандра, покачивая девочку и подходя с ней к зеркалу.

— Конечно, — ревниво следя за каждым ее движением, отвечала Дельфина, — с Бенитой и Пачей мне ничего не страшно. Вам с Алехандрой стоит побыть вдвоем, да и отдохнуть после всего того, что случилось.

— Дай-то Бог, — вздохнула Мария Алехандра, возвращая ребенка Дельфине, — чтобы мы сумели все забыть.

— Мы должны это сделать, — твердо произнесла она, переставая улыбаться, — и если не ради себя, то, хотя бы, ради наших дочерей. Кстати, где Алехандра, — вдруг спохватилась она, — если вы будете и дальше так копаться, то опоздаете на самолет.

— Да здесь я, здесь, — лукаво улыбаясь заявила Алехандра. — И я уже готова.

— Ну тогда прощайся с Пачей — и в машину.

Пока обе девочки о чем-то заговорщически шептались, Дельфина вполголоса спросила сестру.

— Ты все-таки решила уехать, так и не попрощавшись с Себастьяном?

— Нет, — плотно поджав губы, покачала головой Мария Алехандра. — Так будет лучше. Передай ему то письмо, которое я тебе оставила, и этого будет достаточно, тем более, что в нем я все объясняю.

После долгих поцелуев и небольшой суматохи, Мария Алехандра с дочерью сели в поджидавшее их такси и поехали в аэропорт. Приехали они как раз тогда, когда металлический голос громкоговорителя объявил на все здание аэровокзала:

— Объявляется посадка на рейс Богота-Мадрид-Париж-Франкфурт. Пассажиров просят пройти в самолет по международному коридору номер пять.

— Ах, Париж, — мечтательно вздохнула Мария Алехандра, — я так долго мечтала там побывать, что теперь даже не верится в скорое осуществление своей мечты. Ведь это не просто город, Алехандра. Во всех книгах, которые я читала, он назывался городом…

— Влюбленных, да? — мгновенно догадалась дочь.

— Да.

— Надеюсь, когда мы там устроимся, ты позволишь мне пригласить Фернандо?

— Разумеется. Но, кстати, о Фернандо, — Мария Алехандра изумленно взглянула на дочь. — А почему он не приехал тебя проводить?

— Он не смог, у бедняги столько дел, — лицемерно вздохнула Алехандра, придавая своему лицу самое опечаленное выражение.

— Знаешь, — вдруг произнесла Мария Алехандра, заметно волнуясь, — я ведь только однажды летела на самолете… вместе с Себастьяном. Я ужасно волновалась, а он меня успокаивал… это было так здорово!

— Хочешь, позвоним ему прямо сейчас и пусть летит с нами? — неожиданно предложила Алехандра.

— Еще чего выдумаешь, сумасшедшая девчонка! — притворяясь сердитой, сурово произнесла Мария Алехандра, — а ну топай в коридор номер пять и не оглядывайся. Нас ждет Париж…

Но Алехандра вдруг мгновенно отпрыгнула в сторону и заявила:

— А вот и нет, я никуда не лечу?

— Что за глупости… — начала было говорить Мария Алехандра и вдруг осеклась на полуслове, заметив подходивших к ним Себастьяна и Фернандо. — Что все это значит?

Себастьян смущенно улыбался и лишь растерянно пожал плечами в виде ответа на ее вопрос, зато Фернандо подмигнул Алехандре и галантно-весело поцеловал руку ее матери.

Видя растерянность взрослых, Алехандра решила взять все на себя.

— Мама, папа, — заговорила она обращаясь одновременно к Себастьяну и Марии Алехандре, — мы с Фернандо не могли допустить, чтобы ваша необыкновенная любовь закончилась из-за какого-то случайного недоразумения, а потому и решили приготовить вам этот сюрприз. Вот тебе твой билет, папа, бери маму под руку и веди в самолет. И если вы до самого Парижа так и не сумеете договориться, то мы с Фернандо решительно отказываемся вас снова мирить.

— Но у меня нет ни паспорта, ни визы, ни багажа, — изумленно сказал Себастьян.

— Зато у тебя есть мама, — так задорно улыбнулась Алехандра, что, не выдержав, улыбнулись и все остальные. — И, кроме того, мы с Фернандо обо всем позаботились. Фернандо, где паспорт и виза, доктора Медины?

— Пожалуйста, доктор, — и Фернандо мгновенно извлек из кармана куртки и то и другое.

— Вот и прекрасно. А все, что тебе нужно, папочка, находится в моем чемодане. Держи, — и Алехандра решительно протянула его отцу.

— Спасибо, дорогая, — и Себастьян, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Затем он повернулся, подал руку племяннику и вопросительно посмотрел на Марию Алехандру. Теперь все трое ожидали ее решения и она, вдруг счастливо улыбнулась и обнялась с Алехандрой. Затем, взяв под руку Себастьяна, она пошла вместе с ним по таможенному коридору и уже на выходе, еще раз обернулась и помахала дочери.

— А ты по-прежнему хочешь прожить со мной всю жизнь? — поинтересовалась она у Себастьяна, когда самолет уже набрал высоту и теперь летел над океаном.

— Конечно, — мгновенно отозвался он, — и даже сильнее, чем прежде.

— И ты сможешь забыть все, что было раньше?

— Ради тебя я готов родиться заново!

— И ты будешь любить меня так, как никто и никогда не любил?

— И с каждым днем все сильнее, и с каждой минутой все крепче. Придет время, и ты не будешь знать, что делать с такой огромной любовью.

— Я подарю ее нашим будущим детям!

А далеко внизу перекатывал свои тяжелые темно-зеленые волны океан, высоко в небе ослепительно сияло солнце, и впереди их ждал город с самым волнующим названием на свете — Париж.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Тайные страсти

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30