Илья Лагутенко, Василий Авченко

Владивосток-3000

КИНОПОВЕСТЬ О ТИХООКЕАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ

Группа Мумий Тролль благодарит за помощь в создании книги командование и военнослужащих Черноморского, Тихоокеанского, Балтийского флотов ВМФ России и Дальневосточный Федеральный Университет.

Часть первая

Пацифида

1

Резкие, беспокоящие звуки. Они похожи одновременно на громкое возмущенное мяуканье и скрип несмазанных качелей, но не являются ни тем ни другим.

В поле нашего зрения появляются большие морские птицы, и мы понимаем, откуда берутся непонятные звуки: это кричат чайки. Они отчего-то нервничают, кружатся над одной точкой и голосят, опасаясь спуститься ниже.

В этой точке — человек. Он взволнован не меньше чаек. Он озирается по сторонам, глаза блестят. Он явно не знает, как попал в эту точку и вообще что это за точка. Перед ним — море, за спиной — буроватая скала, внизу совсем голая, сверху покрытая зеленью. Чайки наконец теряют интерес к внезапно появившемуся непонятно откуда растрепанному человеку. Он осматривается по сторонам и начинает карабкаться вверх. Больше ему двигаться некуда.

Это — Пришелец.

Человек молод, карабкаться у него получается неплохо. Вот он оказывается наверху и осматривает окрестности. Видны другие берега — возможно, каких-то островов, а может быть, это просто противоположный берег морского залива. Далеко на рейде дремлет исполинский, сурового свинцового цвета корабль. Возможно, это целый авианесущий крейсер. Ближе, тоже на рейде, видны суденышки поменьше, явно мирного — рыбацкого и торгового назначения.

Бухта, на берегу которой оказался молодой человек, называется красивым гомеровским именем Патрокл, но знает ли об этом сам молодой человек — нам неведомо. Он идет по тропинке, удаляясь от берега, и подходит к какой-то металлической конструкции — очевидно, навигационному знаку, установленному на самой высокой точке берега. Несколько секунд молодой человек смотрит на эту надпись. На знаке крупно — непонятное сочетание букв и цифр, ниже написано:

«ВЛАДИВОСТОК-3000»

В стороне возникает, становясь все громче, звук автомобильного двигателя.

2

— Ты откуда, друг? — спрашивает другой, не знакомый нам человек, выходя из автомобиля. Человек тоже молод, но все-таки смотрится чуть постарше Пришельца. Может быть, такое впечатление создается из-за его официального вида. На вышедшем из автомобиля человеке — выглаженная черная форма морского офицера с погонами капитан-лейтенанта, тогда как Пришелец одет неформально — что-то вроде дежурных джинсов и майки. Капитан-лейтенант, или просто Каплей, имеет классическое военно-морское лицо, каким мы представляем себе образцового военмора или выпускника профильного вуза — взгляд со стальной искрой, строгая прическа, начисто выскобленные скулы и подбородок, небольшие аккуратные, можно даже сказать — щегольские усы темно-пшеничного оттенка… Впрочем, форма его чем-то отличается от той обычной, к которой мы привыкли. В ней присутствует некий неуловимый элемент, снижающий градус официозности и некоторого бюрократизма, присущий всякой форме. Может быть, это особый блеск ткани, может быть — незаметное отличие в каких-то тонкостях покроя… Двое молодых людей чем-то определенно похожи друг на друга, но сейчас это не очевидно. То ли из-за различия в одежде, то ли потому, что Пришелец слегка небрит и небрежно причесан. И еще потому, что Пришелец заметно нервничает, тогда как Каплей спокоен и даже суров. Хотя переодень его в одежду Пришельца — и он, возможно, превратится в обычного городского парня с тихоокеанского побережья евразийского континента самого начала третьего тысячелетия.

— Ты не местный?

— Местный… — отвечает Пришелец.

— Что-то не похож ты на местного, — с сомнением говорит Каплей. — Документы есть?

У Пришельца нет документов — он мотает головой.

— Поехали, — спокойно говорит Каплей. — Давай-давай, поехали.

— Слышь, уважаемый, а что я сделал такого? Ты сам кто такой? — Пришелец вспыльчив и своеволен.

— Давай не барагозь. Я — патрульный. — Каплей, по-прежнему спокойный, достает какой-то документ и показывает его Пришельцу. — А вот как ты здесь оказался — сам объяснишь. В другом месте.

— Где оказался? Где?

— На объекте, — невозмутимо отвечает офицер.

На боку у Каплея — предмет, в котором наверняка прячется нечто употребляемое для убийства. Возможно, именно вид этого грозного предмета убеждает Пришельца, хотя Каплей, несмотря на строгий тон, не проявляет агрессии. Или же дело еще в том, что Пришельцу самому непонятно, как он здесь оказался и, главное, где именно. Он надеется разобраться в этом с помощью Каплея — больше все равно рядом никого нет.

Все это время автомобиль патрульного продолжает тихо шелестеть двигателем в стороне. Это темно-зеленый Land Cruiser 80-й модели, особенно популярной у рыбаков и охотников. В отличие от позднейших «городских», или «паркетных», версий такой «крузак» обладает всеми характеристиками полноценного внедорожника. Патрульный садится за руль, справа. Пришелец устраивается слева. Под ветровым стеклом виден квадратик ламинированного картона — скорее всего, пропуск. На нем изображено нечто гербообразное с крабом в обрамлении из водорослей и те же самые слова, что и на навигационном знаке: «Владивосток-3000».

Машина трогается. Сзади, рядом с запаской, укреплен номер: стандартная комбинация цифр и две большие буквы — ТР.

— Что такое Владивосток-3000? — спрашивает Пришелец.

— А говоришь — местный, — улыбается Каплей.

— Ну да, местный.

— Не из Москвы, нет?

— Какая Москва, я на Эгершельде живу.

— Где на Эгершельде? — быстро спрашивает Каплей.

«Эгершельдом» во Владивостоке почему-то принято называть полуостров Шкота — один из городских районов.

— Где поворот на порт. Стрельникова улица.

— А не Стрелочная?

— Проверяешь? — улыбается Пришелец. — Стрелочная — это где «тещин язык». А у нас — Стрельникова.

— Стоп, а Стрелковая?

— Стрелковая… Это… Ну, как с Воропайки на Нейбута ехать. Теперь веришь, что местный?

— Ну предположим. А чего ты по режимной территории шибаешься, можешь мне объяснить? — добродушно спрашивает Каплей. У него низкий приятный голос. Его речь нетороплива, спокойна, серьезна и в то же время — благожелательна. Он, видимо, и человек такой — надежный, серьезный, неторопливый.

Зеленый Land Cruiser движется по какой-то явно не магистральной дороге. Огибает бухту Улисс, где у причалов отдыхают яхты с торчащими в небо спичками мачт и тоненькими поперечинками краспиц. В стороне отдельным породистым табуном бодрствуют ракетные катера и еще какие-то суденышки — на вид гражданские, но отличающиеся от беззаботных прогулочных яхт примерно так же, как боец спецназа даже в штатской одежде отличается от расплывшегося диванно-пивного обывателя. Вдруг машина попадает в серьезную яму, слышится сильный удар по подвеске. Водитель не сбавляет хода.

— Машину не жалко? — спрашивает Пришелец.

— Это ж «крузак», что ему будет, — беззаботно отвечает Каплей. — Ничего страшного.

Автомобиль подъезжает к отдельно стоящему зданию, утыканному тарелками и прутьями антенн.

— Пошли, — говорит Каплей.

Двое выходят из автомобиля и проходят внутрь здания. Пришелец успевает бросить взгляд на вывеску, на которой написано в несколько строк: «Тихоокеанская республика. Владивосток-3000. Военно-морской флот. Морская патрульная служба». Мешкает перед лестницей в холле, но Каплей подгоняет его:

— Давай-давай. По трапам не ходят — по трапам бегают.

3

— Влад? Очень хорошо. Хорошее у тебя имя. Значит, местный?

Это говорит третий находящийся в комнате кроме Каплея и Пришельца. Он — в желтоватой флотской рубашке с погонами капитана третьего ранга. Лет этому «каптри», может быть, тридцать пять. Хотя кто его разберет. На стене висит подробная карта с непонятными значками и цифрами и еще какая-то схема. Между ними — изображение мужчины в старинной военно-морской форме: то ли парадный портрет, то ли вообще икона. На столе — компьютер: тонкий раскрытый ноутбук с росчерком непонятного бренда по задней крышке экрана. В углу угадывается контур гитары — видимо, хозяин кабинета не чужд музыки и лирики. В кружке — остатки кофе.

— А не врешь? В базе данных тебя нет, — с сомнением говорит Каптри. Голос у него мягкий, не очень вяжется со строгой офицерской формой. Как не вяжется и неформальная прическа. Похоже, офицер недавно перекрашивался в блондина… — Документов точно нет никаких?

— Не знаю… — парень роется в карманах. — О, студенческий есть.

— Так ты студент, что ли? — недоверчиво спрашивает Каптри.

— А что?

— Да ничего… Мы просто подумали, что ты гопник какой-то. Так, чисто по разговору. А ты, оказывается, студент, — улыбается Каплей. — Гранит науки, да? И чего же ты студент?

— ДВФУ, — отвечает Влад.

— Это что?

— Дальневосточный федеральный университет. Который на Русском.

— А-а, — догадывается Каптри. — Понятно. Значит, у вас он называется ДВФУ. Это МТУ, — бросает он вполголоса Каплею.

— Что-что? — переспрашивает Пришелец.

— МТУ — Международный тихоокеанский университет, — внятно объясняет Каптри. — Наша версия вашего ДВФУ. Тоже на Русском.

— Что значит «ваша версия»?

— Да погоди ты, не наводи суету.

Офицеры внимательно изучают студенческий билет.

— Действительно — ДВФУ. Пробьем по базам, — говорит Каптри и нажимает клавиши компьютера. Проходит несколько минут. Влад от нечего делать изучает буквы на задней панели монитора, обозначающие не известный ему бренд — «ВладНао».

— Что за «ВладНао»? — спрашивает он Каплея.

Тот удивленно вскидывает брови.

— Не в курсе? Компьютер, наша марка местная. Знаешь, как китайцы называют компьютер? «День нао». Если перевести буквально — «электрический мозг».

— А, ну да, точно, — соображает Влад. — Мог бы и догадаться.

Наконец Каптри отрывается от экрана.

Офицеры переглядываются. Каптри неопределенно покачивает головой. Влад обращает внимание, какое у него то ли задумчивое, то ли даже грустное выражение глаз. «Не похож он на вояку», — думает Влад.

— Может быть, вы мне хотя бы поясните, куда я попал? — агрессивно спрашивает Пришелец. У него явно тот тип темперамента, который называют «взрывным».

— Во Владивосток ты попал, во Владивосток. Только вот откуда? — Каптри переводит взгляд на Каплея.

— МТ № 2? — спрашивает тот.

— Конечно, — отвечает Каптри. — Влад, если ты действительно Влад, мы сейчас проведем небольшую проверку. Это будет нетрудно.

Оба офицера встают. Один настраивает какую-то большую лампу вроде софита, другой прикрепляет к голове и рукам Пришельца, назвавшегося Владом, какие-то датчики, провода от которых втыкает в компьютер.

— Значит, ты живешь на Эгершельде? — спрашивает Каптри. И спрашивает, неожиданно резко и отрывисто, не в своей обычной мягкой манере: — А на заре что обычно делаешь?

— На «Заре» у меня девушка живет. Мы на Восточном вместе учимся.

— Где именно она живет? Адрес? — так же отрывисто бросает офицер.

— Снимает гостинку в «самолете» на Чапаева.

— А Чуркин — кто такой?

— Не «кто», а «что». Чуркин — это район.

Каптри и Каплей переглядываются.

— Где стоят БПК, знаешь?

— Да прямо в центре. На 33-м.

— Вместе с авианосцами?

— Авианосцев у нас вообще нет, походу. На гвозди давно продали.

Каптри смотрит на Каплея. Тот слегка кивает. В том Владивостоке, откуда прибыл Пришелец, оба тяжелых авианесущих крейсера Тихоокеанского флота — «Минск» и «Новороссийск» — в середине 90-х были проданы как металлолом в Корею и Китай. Еще вполне в нежном по корабельным меркам возрасте. Один из них китайцы, первым делом тщательно скопировав все параметры, превратили в развлекательный комплекс…

— Хорошо, — продолжает Каплей. — Гребешок ел?

— Сегодня или вообще?

— Вообще.

— Конечно, ел. А вы с какой целью интересуетесь?

Офицеры переглядываются, чуть улыбаясь. Каплей помечает что-то у себя в блокноте.

— Неважно. Как ловят кальмар?

— Кальмар ловят ночью, на свет, на такие кальмарницы… — Пришелец показывает руками, какие именно бывают кальмарницы. — Че вы мне какой-то залепон, походу, вкручиваете, а?

Каптри что-то нажимает в компьютере, потом подходит к Пришельцу и отцепляет от него провода. Каплей выключает яркую лампу.

— Ты не врешь. Ты действительно из Владивостока, хотя мне показалось сначала, что ты послан Москвой, — задумчиво говорит Каптри. — Но ты — из другого Владивостока.

Пришелец молча смотрит на Каптри, ожидая продолжения.

— Тот Владивосток, откуда пришел ты, мы называем Владивосток-2000. А сейчас ты попал во Владивосток-3000.

— Это как, в будущее, что ли? Через тысячу лет? Вы попутали или загоняете?

— Нет, не в будущее. В настоящее. Другое настоящее. Все владивостокцы живут во Владивостоке-3000, но не все об этом знают. А те, кто уехал на запад… Там вообще другая планета, и им это понять еще сложнее.

— Я в параллельный мир попал, что ли? Как в фантастических фильмах? — не понимает Пришелец. — Вы как-то можете мне по сути пояснить?

Каптри улыбается, покачивает головой, глянув на Каплея.

— Настоящая фантастика — это те фильмы, которые выдают себя за реалистические, — говорит он. — Параллельный… Ну, для тебя параллельный, да. Так тебе будет проще. Считай, что ты попал в иное измерение, скажем так. Помнишь Кэрролла, «Алису в стране чудес»? Вот у нас здесь — зазеркалье. Только не совсем параллельный… Параллели — это такие прямые, которые никогда не пересекаются. Или пересекаются в бесконечности, что, в общем, одно и то же… Здесь скорее можно говорить о перпендикулярном мире.

Каптри одним глотком допивает из кружки остывший кофе и продолжает:

— У жизни, у любой жизни, всегда много вариантов. Обычно мы выбираем только один вариант. Ты тоже до сих пор знал только один вариант своей жизни. Может быть, он неплох, но это не единственный вариант. Владивосток-3000 — это настоящий Владивосток. Куда более настоящий, чем твой.

— Как это? — не понимает Влад.

— Помнишь старую историю об Атлантиде? — включается в разговор Каплей. — Владивосток-3000 — это тоже Атлантида, только скорее… Пацифида. Иногда… очень редко… у человека получается перезагрузить свою судьбу и переключиться на другой вариант. У нас пока слишком мало информации, чтобы делать какие-то выводы, но мы знаем, что иногда… Иногда к нам попадают люди из Владивостока-2000. Как ты. Только вот почему и как именно — мы пока точно не знаем.

Каптри расстегивает рубашку, встает и берется за электрический пластмассовый чайник с логотипом «Завод Изумруд».

— Ну хватит грузить уже гостя, — говорит он. — Может быть, кофе попьем? У меня «Максим». Настоящий, японский — ребята подогрели.

— Ты запарил уже со своим «Максимом». Купил бы кофеварку, делал нормальный кофе…

— Мне такой нравится. Да и ребята подгоняют все равно, не выбрасывать же.

— Знаю я твоих ребят. Контрабандисты! Оборотень, блин, в погонах.

— А кому сейчас легко! — Каптри улыбается. Трое пьют кофе.

— Я слышал что-то… Давно слышал, с детства, — тихо говорит Влад. Он сжимает кружку с дымящимся кофе, но не пьет. Его голос становится необычно серьезным, обычные улично-гопнические интонации куда-то деваются. — Я никогда не верил… У нас в детстве было много легенд — про подводные ходы на остров Русский, про таежных летающих людей на сопке Пидан, про спрятанный в катакомбах секретный флот, но я думал, что все это просто легенды…

— Для некоторых и море — легенда, — говорит Каплей.

— Я всегда думал, что все эти мифы — так, фантастика…

Офицеры молчат.

— Это и есть, — наконец говорит Каптри и замолкает. После паузы продолжает чуть нараспев:

— Это и есть. Фан-та-сти-ка…

4

В штормовые 80-е и 90-е годы ХХ столетия великая страна оказалась неспособной жить по-старому. Далекая тихоокеанская окраина страны, носившая название «Приморский край» (в самом этом названии уже присутствовало нечто уничижительное — край, окраина, дыра… Тот же самый нежелательный оттенок носила и формулировка «Дальний Восток», содержащая в себе хорошо спрятанное, но все же пренебрежение — сродни выражению «долгий ящик»), жить по-старому тоже не могла. Но жить вместе со всей страной по-новому не захотела тоже. Это был недолгий бурный период пожирания суверенитетов, когда всем скомандовали: «Можно!». Некоторые части некогда единого организма объелись, и их долго еще рвало этим непереваренным суверенитетом. В Приморском крае все сложилось, можно сказать, снайперски четко: идеально совпали место, время, персоналии, желания и возможности. Воспользовавшись моментом, командование Тихоокеанского флота, ранее входившего в систему Военно-морского флота Советской империи, объявило о самостоятельности и провозгласило Тихоокеанскую республику. Метрополии, выронившей из рук рычаги власти и вынужденной из-за событий на Кавказе, в Прибалтике и Приднестровье действовать на несколько фронтов, пришлось с этим смириться, тем более что войсковые части, которыми был буквально напичкан юг Дальнего Востока (от Тихоокеанского флота с его авианесущими крейсерами и атомными подводными ракетоносцами до мотострелковых дивизий и подразделений космических войск), поддержали новую власть и пообещали защищать от любого внешнего врага ее «вплоть до».

Войны, к счастью для всех, не случилось, если не считать смешных попыток острова Рейнеке отделиться и учредить маленький местный Тайвань. Для возвращения Рейнеке в конституционное поле Тихоокеанской республики хватило одного взвода морпехов — выяснилось, что всю бучу с самоопределением рейнековцев заварил один местный полусумасшедший изобретатель. Были еще выступления со стороны удэгейцев и других немногочисленных аборигенов, но они успокоились, получив гарантии сохранения тайги, широкую автономию в составе республики и право заниматься традиционными промыслами — рыбалкой и охотой. Агрессивных поползновений извне не было: Тихоокеанский флот, космические и ракетные войска были хорошим противоядием от подобных соблазнов.

Владивосток всегда был городом неочевидной судьбы. Он мог бы вообще не возникнуть, а мог появиться в другом облике — как английский Порт-Мей или китайский Хайшеньвэй. Однажды в своей истории он уже существовал в качестве «порто-франко», в какой-то период был занят разномастными интервентами; он менял судьбу несколько раз, потому что никакой заранее предначертанной судьбы у Владивостока не было. Он совершал исторические зигзаги с легкостью подростка, путешествующего автостопом и «вписывающегося» в случайные жилища. Военно-морской Владивосток-3000 возник именно так — с одной стороны, закономерно, с другой — случайно.

Позднейшие попытки Москвы объявить новую власть Тихоокеанской республики «хунтой» и «пиночетовщиной» так и ограничились пустыми заявлениями. Даже недоверчивые международные наблюдатели признали, что уровень поддержки власти со стороны жителей республики весьма высок, а с правами человека и гражданскими свободами дело в бывшем Приморье обстоит куда лучше, чем в «материковой» России (сами тихоокеанцы, подобно жителям Камчатки, начали называть Россию «материком»; «поехать на материк» означало поехать в «большую Россию»). Странное сочетание военно-морского порядка и вольницы «порто-франко» (Владивосток вновь стал свободным портом) превратило Тихоокеанскую республику в свободную, веселую, драйвовую, процветающую страну. Это многих привлекало во Владивосток — пожить, позажигать, подышать свежим морским воздухом. Сюда нередко бежали от прогрессирующего безумия московской, да и других мировых властей. Здесь наблюдался удивительный правопорядок, хотя на улицах почти не было видно милиции.

Многие решали остаться здесь навсегда. Владивосток-3000 относился к таким мигрантам тепло. При всех дипломатических миссиях республики действовали специальные службы натурализации, помогавшие получить тихоокеанское гражданство. Действовала специальная программа, в соответствии с которой каждый вновь натурализовавшийся получал не только «подъемные», но и морской надел, как когда-то при царе — земельный. На современном этапе истории борьба шла уже не за деньги, предприятия, участки истощившейся земли или даже нефтяные скважины — а за акватории, на которых можно выращивать неограниченное количество живой, первоклассной белковой энергии. Мидии, гребешки, трепанги, анадары, трубач… Морские огороды выступали настоящим мерилом состоятельности тихоокеанца. Возникло идиоматическое выражение «до последнего яруса» — имелся в виду ярус морского огорода как экономическая единица. Слово «ярус» заменило такой устаревший термин, как «баррель». Вместо «истратил все до копейки» здесь стали говорить «до последней капли моря» (те же слова присутствовали в тексте военно-морской присяги). Марикультура стала одной из основных и даже стратегических отраслей республики. Не случайно на одной из центральных площадей Владивостока появился Дворец марикультуры. Секреты отрасли охраняли силы национальной безопасности. Возникли и смежные, синтетические дисциплины: маринаука и мариискусство.

Море стало источником недорогой и экологически чистой энергии. Тихоокеанцы постепенно отходили от гидроэлектростанций, губивших реки и затапливавших территории, и тем более от угольных ТЭЦ, отравлявших воздух и оставлявших после себя инфернального вида язвы — золоотвалы. Помимо использования солнечной и ветровой энергии владивостокцы внедрили инновационную технологию — создали у берегов морские электростанции на основе живых батарей из скатов.

Во Владивостоке-3000 никому не приходило в голову запрещать праворульные автомобили, манипулировать часовыми поясами, выгонять китайцев с барахолок или бороться с народным челночным бизнесом. Никто не разгонял митинги ОМОНом, не заставлял юношей отправляться воевать со своими же соотечественниками на Кавказ, не душил стариков монетизациями, молодых — налогами, а предпринимателей — бесконечными проверками алчных контролеров. Здесь начали действовать правила свободной экономической зоны, получившей название СЭЗ «Владивосток-3000». Это название, первоначально обозначавшее количество резидентов СЭЗ, со временем превратилось в нечто большее и не совсем понятное посторонним. Правительство Тихоокеанской республики назвали «Комитетом-3000». В него входит 3000 человек, если считать вместе со всеми представителями на местах. Ключевые посты заняты военно-морскими офицерами. Это же число фигурирует и в ряде других сфер и документов, из-за чего вторым официальным названием Тихоокеанской республики (ведь Тихий океан слишком велик, чтобы только одна, даже самая замечательная республика единолично называлась «Тихоокеанской») стало «Владивосток-3000», что отражено в республиканской Конституции.

Здесь реформировали школу, сократив продолжительность обучения до пяти лет и основательно изменив как учебную программу, так и методики обучения — было решено, что нельзя отнимать у юных сразу десять лет, и каких лет! Упор был сделан на развитие гармоничной личности, выявление и поощрение индивидуальных талантов. Призыв в армию сдвинулся на пару лет, и шестнадцатилетние парни шли туда гораздо охотнее, чем восемнадцатилетние в «большой России», куда их приходилось загонять пинками. На острове Русском, отделенном от материкового Владивостока проливом Босфор-Восточный (через него не так давно построили мост), разместился впечатляющим амфитеатром Международный тихоокеанский университет. Гигантский кампус, выстроенный в демилитаризованной северо-восточной части острова, на берегах красивейших бухт Аякс и Парис, стал своего рода близнецом или параллельным двойником Дальневосточного федерального университета из Владивостока-2000 — одно из замечательных совпадений-рифм между двумя мирами, существующими каждый со своей неповторимой судьбой. Как и в «том» мире, в университете Владивостока-3000 взяли курс на изучение и освоение тайн Тихого океана, сделали особый акцент на биологических технологиях и востоковедении. Отдельным подразделением МТУ стал Морской институт, образованный на базе существовавших ранее Дальрыбвтуза и Дальневосточного высшего инженерного морского училища. Отсюда выходили моряки торгового и рыболовецкого флотов, тогда как военных моряков готовили отдельно — в Тихоокеанском военно-морском институте и многочисленных частях-«учебках». Другую нишу занимало такое подразделение МТУ, как Коммерческий институт с уникальными курсами «мерчандао», то есть торгово-финансовых наук с неизбежным здесь ориенталистским уклоном. Если москвичи нередко испытывали трудности межкультурной коммуникации при попытке завязать деловые отношения с японскими, например, партнерами, то курсы мерчандао успешно помогали снять этот коммуникативный барьер.

Высочайшее качество владивостокского образования позволило МТУ заслуженно занять достойные позиции в ведущих мировых рейтингах, благодаря ему во Владивосток на Русский остров устремились студенты не только Дальнего Востока, но и зарубежья — ближнего, которым здесь считалась прежде всего «большая Россия» вместе с соседними Китаем-Кореей-Японией, и дальнего. Уровень образованности населения Тихоокеанской республики был очень высок из-за сделанной руководством ставки на накопление интеллектуального капитала. Так что республика с полным правом могла именоваться не только военно-морской, но и информационной или инновационной. Что до военно-морского уклона, то он был здесь только плюсом, потому что «оборонка», как это всегда бывает, стимулировала развитие целого комплекса отраслей — от геологоразведки и металлургии до электроники и атомной энергетики.

Наличие местного Академгородка, повышенного в статусе до ТАН — Тихоокеанской академии наук, — позволило сделать ставку на развитие биотехнологий, связанных с ресурсами океана. Из местных моллюсков и водорослей ученые Института биоорганической химии делали лекарства и добавки, породившие новое направление под названием «тихоокеанская медицина». Ряд технологий, имеющих отношение к выращиванию и генетической модернизации таких морских существ, как трепанг и гребешок, были строго-настрого засекречены. Они приносили немалый доход в республиканский бюджет. Другой статьей дохода стал экспорт нефтепродуктов (на местном шельфе оказались вполне приличные для сравнительно небольшой республики запасы нефти и газа), вольфрамового концентрата со здешних месторождений, боро- и фторопродуктов. Во Владивостоке появились двух- и трехъярусные дороги, новые насыпные (взятые в долг у моря по японской технологии) территории и особое горное метро — своеобразный гибрид настоящего метро и фуникулера, получивший название «метрокулер», или «надземка».

После образования Тихоокеанской республики здесь заметно улучшился климат. Расположенный на широте черноморских курортов, Владивосток ранее отличался куда более суровой погодой, чем Сочи. Местные остряки давно объяснили это поговоркой «широта крымская, долгота колымская». Теперь рок колымской долготы словно бы перестал нависать над Владивостоком: зимы стали мягче, а лето и осень здесь и так всегда были чудесными. Море стало еще теплее, теперь в него чаще заходили разноцветные яркие тропические рыбы. Частенько стали встречаться и смертельно ядовитые фугу, но к ним быстро привыкли, и разве что неопытные туристы издалека нет-нет да становились жертвами этих коварных рыб-собак. Поговаривали, что главная причина потепления в отдельно взятом Приморье — огромные водоросли-ламинарии, расплодившиеся в диком количестве в Татарском проливе между Сахалином и материком. Теперь холодному течению из Охотского моря был закрыт путь к берегам Приморья, и их стало омывать теплое течение Куросио. Море вокруг Владивостока совсем перестало замерзать, на несколько месяцев удлинился купальный сезон. Изучив климатические карты, руководители республики решили пойти дальше и построили рукотворный хребет на севере Приморья — Великую Приморскую стену. Теперь он не пускал в республику холодные воздушные массы из Якутии, и во Владивостоке стало еще теплее. Сюда начали правдами и неправдами стремиться жители дальневосточных «северов», а то и жители западных российских регионов, сейчас оказавшиеся в другом государстве. У республики появился и свой северный анклав — Магаданская свободная экономическая зона, перешедшая под юрисдикцию Тихоокеанской республики. Здесь, в бухте Нагаева, базировалась Колымская флотилия военно-морского флота республики. То и дело разговоры о возможном присоединении к Тихоокеанской республике возникали и на Сахалине, что неизменно вызывало крайне нервозную реакцию официальной Москвы.

Тайфуны, впрочем, из этих мест никуда не ушли, зато в приморской тайге появились бамбуковые рощи, как в соседней Японии. На улицах городов высадили пальмы, в садах появилась хурма. Амурским тиграм стало проще переносить суровые зимы. Их численность заметно выросла, благо бесконтрольные вырубки кедрача и браконьерство новая власть сразу же пресекла. Появился даже новый подвид тигра — «меамурский тигр», подробно описанный тихоокеанскими учеными. Полосатый красавец был объявлен неприкосновенным животным, тотемом Тихоокеанской республики. Преступления против тигра, выделенные в отдельную главу Уголовного кодекса ТР, относились к тягчайшим.

5

Старый по владивостокским меркам дом — вероятно, он был построен в начале ХХ века. Таких домов в городе осталось немного, только в центре. «Светланская, 73» — говорит вывеска на углу дома, продублированная на английском и китайском. Балкон, выходящий на центральную улицу, уже бодро шелестящую с утра автомобильными моторами. На балконе стоит человек. Он затягивается сигаретой, облокотившись на балконные перила. Ему, должно быть, около сорока, но вряд ли больше, при желании о его возрасте можно сказать что угодно — от «уже не мальчик» до «молодой еще». Возможно, он огорчен чем-то или размышляет о неких непростых вещах, а может быть, просто толком не проснулся еще или, кто его знает, вообще не спал. У него усталые глаза, тяжелый взгляд, плотно сжатые губы и чуть впалые щеки.

Перед глазами человека — улица, за ней угадываются мачты, причалы, очертания судов — это бухта Золотой Рог. По улице проходят один за другим двое — сначала мужчина, потом женщина, оба одеты в форму, напоминающую военно-морскую, но чем-то от нее отличающуюся. По противоположной стороне идет колоритный немолодой человек, похожий элементами одежды на моряка. Это известный всему городу Вечный Бич. Вот он останавливается и совершает странные движения руками — какие-то широкие жесты, явно исполненные смысла. Человек внимательно наблюдает за Бичом и обнаруживает, что старик подает знаки кому-то еще на противоположной стороне улицы. Тот, в свою очередь, отвечает Бичу такими же размашистыми угловатыми жестами. Человек на балконе переводит взгляд в сторону бухты, потом провожает глазами удаляющегося по своим делам Вечного Бича, но ему явно не до них, он погружен в какие-то свои мысли. Вынимает из кармана рубашки мобильный телефон, коротко смотрит на экран, прячет телефон назад. В этот момент телефон начинает звонить. Мужчина резким движением снова выхватывает телефон, бросает сигарету и нажимает клавишу.

— Ну, привет! Как поживает Инопланетный Гость? — говорит трубка чуть игривым женским голосом.

— Привет-привет! Как раз думал о тебе, Оль…

— Что думал?

— Это не телефонный разговор.

— Вот прямо не телефонный?

— Не телефонный.

— Правда-правда?

— Абсолютно. Ты как, вечером сможешь выбраться?

— Еще не знаю, сегодня много работы.

— Постарайся, а? Я заеду… В общем, я тебе позвоню после обеда, и решим. Хорошо?

— Ну звони.

— Позвоню, позвоню. Целую!

Человек, названный Инопланетным Гостем, прячет телефон и снова затягивается сигаретой. Вдруг он встречается взглядом с пожилой женщиной, глядящей на него с соседнего балкона.

— Не местный, что ли? — спрашивает она.

— Что? С чего вы взяли? — грубовато отвечает он.

— Ты откуда такой?

— Ну, предположим, из Москвы, — отвечает Гость.

— Оно и видно, — говорит женщина. — У нас так не принято!

Женщина скрывается за балконной дверью. Мужчина озадаченно смотрит на ее балкон, потом на свою сигарету в руке. Бросает окурок и возвращается с балкона в комнату, покусывая нервно нижнюю губу. Включает ноутбук. Пока тот прогревается, нажимает клавишу поттера. Тот сразу начинает шуметь. Рядом с чайником — картонная коробка с надписью «Птичье молоко». Гость усаживается за стол, на котором установлен ноутбук, и начинает быстро-быстро стучать по клавишам.

Он действительно Инопланетный Гость. Он прибыл из Москвы, оказавшейся теперь за линией государственной границы Тихоокеанской республики. Он говорит всем, что приехал во Владивосток с деловыми целями, что он — бизнесмен, заинтересованный в продукции марикультуры, столь активно развивающейся во Владивостоке-3000. Он вроде бы хочет наладить поставки в Россию местного гребешка и трепанга, а еще лучше — освоить технологии его выращивания на морских фермах и, возможно, открыть нечто подобное на каком-нибудь западном море.

В действительности Гость — кадровый разведчик, попросту — шпион, в звании подполковника. Бизнесмен, интересующийся марикультурой, — это легенда. На самом деле он собирает разнообразные политэкономические данные о молодой Тихоокеанской республике. На основе этих разведданных московские аналитики попробуют по возможности объективно оценить потенциал Тихоокеанской республики — ее действительную военную и экономическую мощь, уровень политической стабильности, социальные механизмы, на которых держится Владивосток-3000.

С развитием космических технологий, когда небо заполнилось сотнями разнообразных спутников и любой сарай стало можно рассмотреть в деталях при помощи общедоступных гугл-карт, традиционный шпионаж, знакомый нам по старым фильмам, отошел на второй план. Без всяких «легалов» и «нелегалов» прекрасно видно, где стоит «секретный» завод, где базируется флот и куда нацелены ракеты. Но что-то важное в Тихоокеанской республике оставалось таинственным и недоступным — даже для подготовленного наблюдателя. Она воспринималась со стороны поистине как иная планета, и тихоокеанцы, по-прежнему использовавшие русский язык в качестве основного, словно говорили с москвичами на другом языке, для которого еще не нашлось адекватного переводчика. Подходить к республике с традиционным аналитическим инструментарием оказалось неправильным и малоперспективным. Инопланетный Гость, заброшенный во Владивосток под заурядной легендой предпринимателя с не менее заурядной фамилией Максимов, должен был совершить глубокое погружение и попытаться изнутри рассмотреть все нервы и артерии, составляющие основу жизни тихоокеанцев. Провести, если угодно, вскрытие, которое всегда что-нибудь покажет. В Москве «ястребы», упрямо не признававшие независимость востока, не отказались от мысли со временем присоединить Тихоокеанскую республику к России и восстановить былое влияние в Азиатско-Тихоокеанском регионе — если не в лоб и пока без прямых военных операций, то по крайней мере экономически, информационно, путем перевербовки местных элит, по «абхазскому», «южноосетинскому» или какому-то еще сценарию. Это называлось у московских стратегов «Операция „Владивосток-3000“». Москве, уже практически потерявшей Кавказ и Крым, был остро нужен выход к теплому морю, которое теперь оказалось у тихоокеанцев. Нельзя было потерять и Сахалин, где сепаратистские настроения становились все сильнее. Но для того, чтобы приступать к операции по наращиванию экспансии в регионе, республику нужно было понимать, иметь исчерпывающую информацию о том, чем и как она живет, выявить все ее уязвимые точки. Максимов считался одним из лучших разведчиков, и на него возлагались очень серьезные надежды.

С Ольгой он познакомился не случайно, хотя она об этом не знала. Ее отец — крупный ученый в Тихоокеанской академии наук — занимался как раз морской биологией и считался знатоком марикультурных технологических нюансов. Максимов рассчитывал, используя свои профессиональные навыки обаяния, «подкатить» через Ольгу к ее отцу-профессору. Но профессор, похоже, не очень-то посвящал дочь в свои секреты. Работала она в какой-то туристической, что ли, фирме и от гребешков с трепангами была далека. Главное же — по части обаяния она могла легко дать фору Максимову, хотя и не обучалась, как он, в спецшколе особым приемам воздействия на человеческую психику. Он почувствовал это с самого начала и с удивлением понял, что влюбляется, хотя уже давно не позволял своим эмоциям выходить из-под контроля. Вот и сейчас он безумно хотел снова встретиться с Ольгой — хрупкой, стройной, темноволосой и темноглазой, чем-то неуловимо напоминавшей японку, хотя никакой японской крови в ней быть вроде бы не должно было. Он боялся признаваться себе, что хочет ее видеть просто так, а не из профессиональных целей. Причем боялся он не самой Ольги, не возможного романа и не предполагающихся осложнений, а только своей увеличивающейся зависимости от этой молодой женщины. В то же время потерять ее Максимов боялся еще больше.

«Горы здесь называют сопками, — пишет Максимов в своем очередном донесении, стуча по клавишам лэптопа. — Таких словечек в тихоокеанском диалекте русского языка хватает. Например, „очкурами“ зовутся разного рода задворки и черные ходы, БАМом — не Байкало-Амурская магистраль, а один из районов Владивостока, причем никто не знает почему. „Медведками“ называют существ вроде креветок, только крупнее и в жестких костяных панцирях. Вкусная штука, кстати».

Эти словечки поразили его во вторую очередь после прибытия во Владивосток. В первую он был удивлен левосторонним движением — он, конечно, знал об этой особенности республики, но в первые дни никак не мог привыкнуть к тому, что при переходе дороги следует сначала смотреть направо и только потом — налево. «Введение левостороннего движения на автодорогах республики после отделения от России было скорее ритуальным шагом, нежели какой-то практически оправданной мерой, — сообщал он в Москву в одном из первых своих донесений. — Правый руль здесь считается категорией политической и культурной, на одной из городских площадей даже установлен памятник Правому Рулю, называемому тихоокеанцами символом свободы. В то же время левый руль здесь не запрещен и даже считается у некоторых чудаков особым шиком, как и в Японии. Интересная деталь, кстати: при нумерации домов здесь выпадает цифра 4. Вроде бы потому, что она считается на востоке недобрым предзнаменованием, как у суеверных европейцев — 13. Соответствующий иероглиф, если я правильно понял, обозначает „смерть“… На улицах очень много людей в форме. Сначала я решил, что здесь такая мода или же наши сведения о численности военно-морского флота республики сильно приуменьшены, но, как выяснилось, все объясняется проще. В форму наподобие военно-морской, но с некоторыми ведомственными различиями здесь одето каждое должностное лицо…».

Инопланетный Гость прерывается. Наливает кипятка в чашку, заваривает какого-то зеленого китайского чая, который купил накануне у старика в китайском квартале за десять «тихоокеанок» — местных денежных единиц, именуемых также «крабами» из-за изображения республиканского герба. «Очень вкусно, корефана!» — уверял тот. Пробует. Черт его разберет, этот зеленый… К нему надо привыкнуть. Берет из коробки с надписью «Птичье молоко» конфету. Продолжает сочинение отчета: «Из-за легендирования в качестве бизнесмена, занятого вопросами марикультуры, я в первую очередь познакомился с предприятиями соответствующего профиля — „ПриМорская капуста“, „Гребешок Пасифик“ и другими. Вместе с тем какого-то явного интереса со стороны местных предпринимателей на предмет налаживания поставок их продукции в Москву или продажи ноу-хау я почему-то не вижу. Предложения о выгодных „откатах“ их тоже не возбудили. Вообще, с коррупцией здесь как-то подозрительно: взяток никто не берет и не предлагает. Не совсем представляю, как такое возможно, — не исключено, что мне просто незнакомы некие местные неписаные коррупционные правила. Но, с другой стороны, эталоном тотальной коррумпированности в свое время, как мы знаем, считалась Грузия, а потом оказалось, что даже в Грузии эту напасть можно побороть очень быстро, было бы только желание. Опять же — хрестоматийный пример Сингапура и курс Ли Кван Ю…».

Максимов снова выходит на балкон и закуривает. Кто изобрел для него такую легенду, при чем тут вообще марикультура? Этих тихоокеанцев не поймешь: на словах все готовы сотрудничать, но когда доходит до реального дела… «Мы подумаем», «мы позвоним» — Максимов уже знает, что у японцев эти вежливые формулировки означают категорический отказ, так же как вопрос «Не желаете ли еще риса?» подразумевает, что надоевшему гостю пора убираться восвояси. Может, они переняли у японцев этот долбаный восточный этикет? Но почему они, черт побери, не хотят торговать своим гребешком в Москве и Питере — насколько там больше рынок сбыта! — ругается про себя Максимов. Ему уже предложили наладить поставки в Москву «доширака» — местной чудо-лапши якобы с антиканцерогенным эффектом, и даже «химки» — легкого наркотика, приготовляемого из местной конопли. А вот с гребешком… Ну и придумали бы ему другую легенду — про лес там или хоть рыбу. Минтай какой-нибудь или камбалу.

Максимов даже начинает подозревать какой-то подвох. Возможно, гребешок — это вовсе не тот обычный моллюск, каким он кажется. Возможно… Впрочем, его подозрения пока не имеют никаких сколько-нибудь внятных очертаний, поэтому в своих донесениях в Москву он о них ничего не говорит. Тем более что Москву вся эта марикультура на самом-то деле не очень-то интересует. Максимов продолжает собирать сведения об экономике, армии, повседневных привычках тихоокеанцев… Но сильнее всего разведчика интересует один-единственный тихоокеанец. Вернее, тихоокеанка.

6

Каплей рассказывает Владу о жизни во Владивостоке-3000 — проводит ликбез. Они снова едут на зеленом Land Cruiser, у Каплея продолжается рабочая смена. Джип проезжает перевал в районе Трудовой, слева внизу остался забор воинской части — учебного отряда подводного плавания. Каплей направляет машину в сторону Школьной и дальше, налево, в направлении площади Луговой.

— Ёптить, почему ты едешь по встречке? — наконец осеняет Пришельца. — Гаишников не боишься? Ксива, да?

— Ничего страшного. Нормально еду, какая еще «ксива». У нас же зазеркалье, я тебе говорил. Во Владивостоке давно левостороннее движение, не знал разве? А гаишников мы разогнали. Упразднили как класс.

— Лихо… — восхищается Влад. — А как же там, ну, безопасность дорожного движения и все такое?

— А ваши гаишники у вас что — безопасностью занимаются? — Каплей скептически смотрит на Влада.

Тот усмехается.

Машина пролетает Луговую. На площади выстроена гигантская, но изящная развязка, напоминающая ленту Мебиуса. Пришелец удивленно ее рассматривает — он и узнает, и не узнает эту местность. Такое бывает во сне, когда пространство искривляется как хочет и ландшафты южного города могут вдруг дополниться тундрой или тайгой, причем сама местность делает вид, что так и надо.

— Что вы со мной теперь будете делать? — Влада больше интересует собственная судьба, чем особенности общественного устройства и правил дорожного движения во Владивостоке-3000.

— Тебя надо адаптировать к этой жизни. Я на самом деле за тебя рад: это случается редко, очень редко… Возможно, ты — наш, просто произошла ошибка, и вот теперь она исправлена и ты возвращен в свою жизнь. В ту жизнь, которой ты и должен жить по замыслу. Ты жил во Владивостоке-2000 по ошибке, привыкай к этой мысли. Это, — Каплей кивает головой на город за окном, — твоя страна. Наши исследования параллельных — или перпендикулярных — перемещений еще в самом начале, но известен уже целый ряд таких случаев. Вроде бы зафиксированы и обратные перемещения, но о них мы знаем еще меньше, потому что случаи возвращения оттуда нам неизвестны.

— А как же моя Наташа? Почему она сюда не попала? Почему один я?

— Откуда мне знать. Так получилось.

— Адаптировать, говоришь… Это значит — я буду здесь жить?

Влада, похоже, такой расклад не очень воодушевляет.

— Думаю, да. Ты же студент, да? Вот и считай, что пока у тебя каникулы. Поездишь со мной, а там посмотрим. Сам скажешь, что тебе ближе… Поступишь в университет, будешь жить на Русском. У вас ведь тоже ваш этот Дальневосточный федеральный университет — на Русском. А то смотри — к нам на службу тебя возьмем. Какой, ты говоришь, у тебя адрес?

Влад называет адрес, добавляя:

— Но это — там, в том Владивостоке…

— Поехали, посмотрим.

Джип едет по центру Владивостока, по Светланской. Слева мелькает бухта Золотой Рог в ломаных спичках портовых кранов, похожих на удивленно склоненные головы жирафов. Видны мачты учебных парусников, свинцовые борта кораблей, доки. Площадь Борцов Революции, памятник Правому рулю. По бухте ползут паром и буксир.

— Слушай, а че у вас столько народу в форме? — спрашивает Влад. — У нас как бы тоже порт и база, но не столько же.

— Так принято. У нас в форме ходят не только военные. Госслужащие, например, тоже. Железнодорожники. Летчики. Водители автобусов. Вообще все должностные лица.

— А почему все в военно-морской?

— Не в военно-морской, это тебе с непривычки так кажется. Ты присмотрись к фасону, к шевронам, к погонам. У каждого — свое, — в своей обычной неторопливой, рассудительной манере отвечает Каплей.

На Железнодорожный вокзал прибывает скоростной поезд с заостренной локомотивной головой. Над Морским вокзалом нависает гигантская туша прибывшего откуда-то круизного лайнера — «Аквамариновой принцессы». Автомобиль едет в сторону Эгершельда: Первая Морская, Бестужева, Верхнепортовая…

— Сюда? — спрашивает Каплей.

— Сюда… — Пришелец не очень понимает, что к чему. Они приехали к дому, где он жил в той, привычной для него реальности, которую здесь называют Владивостоком-2000.

— Ну? Какой подъезд?

— Этот. Только у нас тут была кодовая дверь…

— А у нас нет кодовых дверей. Без надобности. Некоторые и в квартиры двери не закрывают, — сообщает Каплей. — Пошли-пошли, чего испугался?

Мужчины выходят из машины, поднимаются на нужный этаж, останавливаются перед дверью квартиры. Она заперта.

— Ключи у тебя есть? Так открывай, — говорит Каплей.

Пришелец понимает, что следует подчиниться человеку, который лучше знает законы этой, еще не понятной ему действительности. Он достает из кармана ключи и открывает дверь.

— Это моя квартира, — ошеломленно сообщает он Каплею. — Моя квартира, слышишь?

— Ну так входи. Естественно, твоя, чья же еще. Нормальный такой кубарь.

Мужчины входят внутрь квартиры. Каплей стоит в прихожей. Пришелец обходит комнаты, веря и не веря.

— Что это значит? — спрашивает он, наконец убедившись, что не ошибся, и вернувшись к Каплею. — Откуда у вас такая же квартира? Я видел такое только в «Иронии судьбы», где пьяного Мягкова отправили в Ленинград…

— Ирония судьбы здесь ни при чем. Это твоя квартира. На самом деле твоя. Значит, я оказался прав: ты — наш. Ты оказался во Владивостоке-2000 по ошибке.

— Я все равно ничего не понимаю…

— Неудивительно. Ладно, поймешь еще. Поехали, перекусим? Тебя же надо адаптировать к реальности, а ты еще ничего не ел.

— Знаешь, я и не вспомнил о хавчике сегодня. Как-то не до этого.

— Зато я вспомнил.

Land Cruiser едет по Верхнепортовой в сторону Железнодорожного вокзала.

— Многие жители Владивостока-2000 мечтают к нам попасть, но это дано не всем. Это почти ни у кого не получается, — продолжает Каплей. Он открывает окно, в салон врывается свежий морской воздух. Каплей держит руль левой рукой, правая рука висит снаружи, обдуваемая ветром. В задумчивости кривит рот, видно, как ходят его скулы. — Из-за этого у них — у вас — так часты психозы. Твои земляки не находят себе места в своей, навязанной им реальности и постоянно стремятся куда-то уехать. Чаще всего они едут в Москву, иногда — за границу. Они не знают, что на самом деле хотят попасть сюда, во Владивосток-3000. В течение одной человеческой жизни это удается единицам Так что ты — счастливчик. А остальные… Остальные попадают к нам уже потом.

Пришелец хочет что-то спросить, но не решается. Смотрит на Каплея. Джип поворачивает, поднимается наверх по Первой Морской и останавливается. Виден Амурский залив, бухта Федорова, противоположный — синеватый от дали — берег залива («хасанская сторона» — место обитания дальневосточных леопардов). Море искрится.

— После смерти? — переспрашивает Влад.

— Что?

— После смерти попадают?

— Ну, можно сказать и так… Скорее — после жизни.

Каплей глушит машину. Новые приятели выходят и направляются к дверям кафе под названием «Беседочный узел».

7

Раннее утро. Тишина, пустые улицы. Еще окончательно не рассвело, из-за чего все предметы кажутся какими-то призрачными, не вполне реальными. Их очертания размывает туман — плотный, белесый, физически осязаемый, почти неправдоподобный для тех, кто не бывал во Владивостоке.

К Железнодорожному вокзалу приближается человек. Это Влад-Пришелец. Кроме него, на улицах нет ни одного человека — ни дворника, ни раннего служащего, ни автомобиля, и это очень странно, потому что хоть кто-нибудь да должен быть на улицах даже в такой ранний час. Влад испытывает понятное желание вернуться в свой, привычный мир. Не зная, как попасть в него, он выбирает традиционный путь — физического перемещения в пространстве. Ему кажется, что, уехав из этого города, он вернется из сна в ту реальность, которая кажется ему настоящей и единственной.

Билетная касса. Мы не видим кассирши, только слышим ее голос:

— Билетов нет.

— Как нет?

— Так нет.

— Понимаете, мне бы хоть куда. В Хабаровск есть билеты?

— Никуда билетов нет.

— Как такое может быть?

— Вот так. Вдруг ушли поезда, — загадочно отвечает кассирша.

Пришелец хочет посмотреть ей в глаза, потому что удобнее разговаривать с человеком, когда видишь его лицо, а не только слышишь голос. Он заглядывает в щель окошка, но там почему-то не оказывается никого. Обескураженно стучит костяшками по краю окошка, отходит. Вокзал пуст, как бывает во сне. Совсем пуст: ни спящих пассажиров, ни бомжей, которых было так много во Владивостоке-2000, ни бдительных милиционеров…

Влад выходит на улицу. Стоит некоторое время на брусчатке, проходит на железнодорожный виадук, облокачивается на перила и смотрит на пустые рельсовые пути, безлюдные перроны, стелу «9288 км» и черный винтажный паровоз, водруженный на постамент. Смотрит направо, в сторону бухты, но ее не видно из-за тумана. Владу кажется, что из этого тумана доносятся еле слышные стоны. Ему становится не по себе, но вот с другой стороны появляется, заглушая туманные стоны, внятный, бодрый и такой родной шелест бензинового автомобильного мотора.

Пришелец идет на звук, снова приближается к зданию вокзала и видит такси — черный представительский Nissan Cedric с зеркалами-«рогами» на крыльях. Подходит, наклоняется к водительскому окошку:

— До аэропорта — сколько?

Услышав ответ, обходит машину спереди от шелестящего нутром длинного капота, думает сесть на переднее левое сиденье, потом передумывает и расслабленно опускается на широкий задний диван. Рогатый «цедрик» трогается. Машина с молчащими водителем — Владу и нам виден только его затылок — и единственным пассажиром летит по пустому утреннему городу: поднимается к фуникулеру, шустро спускается по Некрасовской к Гоголя, пролетает путепровод, «Зарю»… Начинаются зеленые пригороды.

— Почему никого нет? — не выдерживает Пришелец.

Водитель молчит. Пожимает плечами, не поворачивая головы. Ему неохота говорить. Мы не видим его лица.

— Спят, — наконец выдавливает он. — Третья смена.

Влад ничего не понимает, но не переспрашивает.

В районе Океанской поперек трассы стоят бетонные блоки.

— Опа! — говорит водитель. — Перекрыли.

— И что теперь?

— Попробуем через Шамору и Артем проехать. Тебе срочно?

— Мне бы хоть… Вообще, срочно, да. «Цедрик», свистнув резиной, разворачивается. Сворачивает на «шаморскую трассу», мелькает тайга, начинается знаменитый местный горный «серпантин», на котором бьется столько автомобилей. Вдруг оглушает неожиданная тишина. Даже шум мотора перестает быть слышен.

— Почему так тихо?

— За секунду… Наступает тихо… — нехотя поясняет водитель. — Тайфун передавали по радио. Из-за тайфуна все.

Обвалом начинается дождь. Пришелец смотрит в окно. На нем растекаются и стремительно уползают назад прозрачные капли Наверное, он плохо спал ночью — может быть, нервничал. Его укачивает, убаюкивает. Комфортный «ниссан-цедрик» — лучшее средство для сна.

…Пришелец открывает глаза. Он, видимо, задремал. Он не понимает, где находится: слева от машины почему-то море. Наконец он соображает, что такси едет в обратном направлении, по горностаевской дороге назад в город.

— Старина, куда мы едем? — он волнуется.

— В город, куда еще. В аэропорт ты сейчас не попадешь. Дорогу размыло. Тайфун, не видишь, что ли. Или ты заснул?

Вокруг действительно тайфун. Ветер, потоки воды, смешанной с грязью и камнями, шум деревьев. «Цедрик» скользит в поворотах на водной подушке, аквапланирует, рискуя уйти в кювет, но водитель знает свое дело.

«Цедрик» возвращается в город, Пришелец направляется домой. Возле стадиона «Динамо» — традиционная судоходная лужа, в которую «цедрик» отважно плюхается. Вода ползет по капоту к стеклу, на котором дворники уже не справляются с потоком, двигатель ревет, но вот под колесами снова относительно твердая поверхность. Центр, «Версаль», кинотеатр «Океан», Набережная, поворот на Бестужева, Верхнепортовая…

Влад дома. Он раздет, сушит одежду. Ищет в шкафу сухие вещи. Раздается стук в дверь. Влад подходит к двери и говорит:

— Открыто!

За порогом — Каплей.

— Че, как ты? Поехали. Мне нужно тебе еще многое рассказать.

— Сейчас, только сухие вещи найду.

— В смысле?

— Да я с утра тут… погулял, блин. Попал под тайфун, промок, как…

— Какой тайфун?

— Ну как? — Пришелец подходит к окну, отодвигает занавеску.

— Нет никакого тайфуна и не было, — уверенно говорит Каплей.

За окном и правда солнечно и сухо. Даже луж не видно. Ездят машины, ходят люди, летают птицы — щебечущие воробьи и мяукающие чайки.

— А куда ты ходил? Я думал, у тебя тут адмиральский час. Ну-ка давай рассказывай, — говорит Каплей. — Давай-давай.

Пришелец молча смотрит на него.

Часть вторая

Штирлиц

1

На открытой веранде ресторана «Четыре румба» немноголюдно. У перил стоит Каплей — вышел подышать. Его нового товарища-Пришельца не видно — тот отошел куда-то еще. У ступенек, ведущих на веранду с улицы, трется паренек непрезентабельного и, в общем, довольно даже подозрительного вида. Каплей расслабленно навалился на перила — он уже не очень трезв. Паренек, поглядывая на него, поднимается на веранду. Начинается марсианский владивостокский закат. Грейпфрут солнца уже снижается к синим сопкам на противоположном, западном берегу Амурского залива.

Ресторан расположен почти на вершине сопки Орлиное гнездо, откуда видно не только море, окружающее город со всех его трех сторон, но и близлежащие острова. У него четыре отдельных входа, так что можно войти с одной стороны, а выйти с любой другой. Эти четыре ресторана в одном — давняя идея местного предпринимателя А., решившего открыть заведение не столько кулинарного, сколько культурологического профиля. В первом из ресторанных залов все выдержано в морском стиле: раковины и кораллы, рыбы и аквариумы на стенах, официанты в тельняшках, соответствующие репертуар музыкантов и меню. Второй зал посвящен армии: камуфляж, оружие, перловка, военные марши и слезливые дембельские песни. Периодически вбегает какой-то офицер и кричит преувеличенно диким голосом: «Рота, закончить прием пищи! Встать, выходить на плац строиться!». В третьем зале создана геологическая атмосфера: сверкающие кристаллы, уголь из забоя, костер, гитара, рюкзаки, дичь и обязательная тушенка с рисом. Четвертый зал — восточный. В нем воссоздана атмосфера КВЖД — Китайско-Восточной железной дороги, построенной Российской империей на рубеже XIX и ХХ веков для связи Читы с Владивостоком и Порт-Артуром. Музыкальное и гастрономическое меню здесь представляет собой причудливую смесь из европейского и азиатского, свойственную Владивостоку-3000.

Ресторан «Четыре румба» — гордость Владивостока. Каплей привел сюда Влада, продолжая адаптировать его к городу. Они выбрали морской зал и заказали на первое уху из пиленгаса (местной летающей рыбы, западные родственники которой известны как кефаль — та самая, из шаланды Кости-моряка), а на второе — какую-то фирменную солянку с морепродуктами и что-то еще в том же духе. Каплей спросил у метрдотеля в капитанском кителе и серебристом чешуйчатом галстуке-селедке японского виски «сантори», а Влад попросил еще китайского циндаосского пива, объяснив: «Чтобы лучше торкнуло».

Посредине стола — популярное местное блюдо: кочан капусты, совсем как настоящий, но выполненный из сложенных особым образом листов высушенной морской капусты «Сибуки». Вместо кочерыжки воткнут столбик, который полагается нарезать, получая тем самым роллы «Рейнеке». Рядом желтеют фирменные хлебцы-«коврижки», названные так в честь одноименного островка в Амурском заливе. Вместе с дежурными солью-перцем-маслом на столах стоит обязательная икра морских ежей — оранжевого оттенка, удивительно нежная и пряная. Ее принято есть сырой прямо из хрупких известковых скорлупок ежиного глобусообразного скелета; или же использовать традиционный японский рецепт «уни», когда икру макают в выпаренную морскую соль и кисло-острый соус и едят, заворачивая в «нори» — лист морской капусты.

Начинается живая музыка — местный коллектив экспрессивно исполняет композицию про компасы (с ударением на второй слог — поморскому), матросов, гитары и слезы. Несмотря на драматичность текста, вокалист постоянно улыбается. Басист в алом мундире и черной военно-морской пилотке, напротив, подчеркнуто серьезен и сдержан, как и коренастый ударник в тельняшке. Гитарист выделяется пышной мелированной шевелюрой и бородой.

— Вся музыка у нас живая, подделки не бывает, — говорит Каплей Владу. — И еда тоже живая, не из сои, все настоящее. Тебе потом еще стоит в «Челюскин» сходить, для расширения кругозора.

Влад кивает.

— Ну что, за ваш город? — предлагает он тост, подняв стеклянный сосуд.

— Вопросов нет. За наш город! — отвечает ему Каплей, делая нажим на слове «наш». — Ты попробуй! — и придвигает к Владу тарелку с трепангом. Влад пробует жевать и морщится. Каплей усмехается.

— Слушай, — Влад отставляет трепанг и закусывает ежиной икрой, — а в вашем кабинете икона, что ли, висела? Там, между картами?

— Можно сказать и так, — после паузы отвечает Каплей, поставив рюмку. — Это адмирал Завойко — герой обороны Камчатки во время Крымской войны. Он причислен к лику героев флота.

— К лику кого?

— Героев Тихоокеанского флота. Наши святые, если хочешь.

— И много их?

— Ну смотри сам: Петропавловск, Цусима, Порт-Артур, потом Вторая Мировая… — перечисляет Каплей. — Хватает, в общем-то.

Причисленных к лику героев флота действительно было немало, хотя подобными почестями в республике не принято разбрасываться направо и налево. Среди них были знаменитые фигуры — адмирал Макаров с художником Верещагиным, военно-морской офицер Можайский, прославившийся изобретением самолета (а во время Крымской войны командовавший Амурской флотилией), адмирал Посьет, командир «Варяга» Руднев, тот самый лейтенант Шмидт, когда-то обитавший во Владивостоке, легендарный нарком ВМФ тихоокеанской закваски Кузнецов, первая в мире женщина-капитан Щетинина, сталинградский снайпер Зайцев, в свое время служивший на ТОФ, капитан-лейтенант Бурмистров с танкера «Таганрог», сумевший сбить из зенитного «эрликона» японского летчика-камикадзе, прорвавшегося в августе 1945 года к владивостокской нефтебазе на Первой Речке… Были и проявившие героизм военморы без больших звезд на погонах — матросы, старшины, мичманы, словом, чернорабочие ВМФ, в том числе юнги «огненных рейсов».

— Существуют военно-морские монастыри — посты наблюдения на отдаленных островах, — продолжает тем временем Каплей. — У нас и главный государственный праздник — это День Военно-морского флота. Ты еще узнаешь обо всем этом. Я чувствую, тебе придется остаться у нас надолго. А программа натурализации предусматривает краткий курс погружения в историю и обычаи Тихоокеанской республики.

— Программа чего? — переспрашивает Влад.

— Натурализации. Это необходимый этап перед получением гражданства. Своего рода прописка или посвящение, как тебе больше нравится.

— Гражданства… — задумывается Влад.

В этом же зале находится и подполковник Максимов с Ольгой, но с ними Каплей и Влад пока не знакомы. Максимов внимательно наблюдает за музыкантами. Местная музыка ему явно пришлась по душе. Перед ним и Ольгой на столе — тоже какие-то морские блюда и конфеты «Птичье молоко», пришедшиеся так по вкусу подполковнику.

После песни про компасы и матросов Каплей и отправляется подышать, и Максимов, поглядев на него, решает сделать то же самое.

— Я сейчас приду. Подождешь? Не убежишь? — спрашивает он Ольгу.

— Убегу… если ты долго, — ее темные, почти черные глаза сверкают.

— Я недолго, — обещает Гость.

Выйдя на веранду, Максимов облокачивается на перила рядом с Каплеем. Он хочет посмотреть на время, но обнаруживает, что оставил мобильник внутри. Оглядывается вокруг — Каплей предлагает ему свой:

— Звони!

— Спасибо, брат. Мне только время глянуть, — Максимов возвращает телефон Каплею и отходит на пару шагов в сторону, косо глянув на подозрительного паренька. Вдохнув вечернего чистого воздуха, Максимов в отличие от переключившегося на философский лад Каплея уже собирается вернуться в ресторанный зал, где его ждет Ольга.

Паренька подвело нетерпение: заметив, что подполковник уже уходит, он приступает к делу, боясь, что в следующую секунду на веранде может появиться кто-то еще. Как бы невзначай он приближается к расслабившемуся Каплею и на мгновение прижимается к нему, после чего быстро отходит. Дальнейшее занимает несколько секунд: Максимов, в последний момент перед тем как войти в ресторанный зал с веранды, замечает неладное и, не размышляя, бросается на паренька, ретирующегося с каким-то предметом в руке — похоже, это бумажник. Тот падает со ступенек, за ним скатывается и Максимов. Подбегает очнувшийся Каплей, за которым уже спешит ресторанный охранник.

— Принимай клиента! — говорит охраннику Максимов. Охранник берет согнутого паренька за вывернутую подполковником руку. На полу валяется бумажник.

— Ваш? — спрашивает Максимов у Каплея, указывая на бумажник.

Некоторое время спустя новые знакомые сидят уже за одним столом в том же зале: с одной стороны — Максимов с Ольгой, с другой — Каплей с Владом.

— Хочу выпить за твое здоровье, — произносит Каплей чуть нечетким голосом, показывая оттопыренный большой палец, — потому что ты — вот такой парень! Хотя и москвич…

Ольга толкает Каплея под столом ногой.

— А я — за твое здоровье, потому что ты тоже — вот такой парень! Хотя и тихоокеанец, — в тон ему отвечает Максимов, тоже оттопырив большой палец правой руки. Каплей и Максимов смотрят друг на друга с симпатией, оба чуть улыбаются.

— И, чтобы два раза не вставать… За успехи твоего бизнеса! — добавляет Каплей.

— Желаю, чтобы все! — влезает Влад.

Мужчины, уже вышедшие на рабочие обороты, с чувством выпивают, Ольга чуть пригубливает.

— Закуси трепангом, — предлагает новому знакомому Каплей. — Это наша пища. И ты должен ее попробовать, раз приехал.

Максимов пробует и морщится. Сплевывает на салфетку.

— Это обязательно есть? — спрашивает он.

— Обязательно! — строго говорит Каплей. Максимов обреченно жует с гримасой, вызывающей жалость.

— Своеобразный вкус, — наконец выдавливает из себя подполковник. И спешит запить непривычную еду пивом. — Ты знаешь, я вот от вашего «Птичьего молока» в восторге. Ем каждый день — и не надоедает. Даже не знал, что могу в мои годы так запасть на сладкое. С детства такого не помню… Когда командировка завершится — захвачу с собой ящик. Или два.

— А-а, заценил, значит! — поощрительно улыбается Каплей. — Это от нашего агар-агара. Такая штука, из водорослей получают. Нигде больше такого нет.

— Как ты говоришь, агар-агар? Надо запомнить. Агар-агар… Смешно. Как Баден-Баден.

— Запомни-запомни… Его из водоросли под названием «анфельция» получают. Как у тебя, кстати? — спрашивает Каплей. Ему уже не требуется закуска, наелся. — Получается что-нибудь? Ты же у нас в первый раз?

— В первый, да… Да как-то, знаешь, пока не очень. Я же марикультурой интересуюсь. Марикультуркой, так сказать. Чего другого — сколько угодно, а вот к вашим знаменитым гребешкам никак не могу подход найти.

Каплей, приопустивший голову к столу, бросает на Максимова быстрый, неожиданно острый взгляд из-под бровей. Он как будто даже отрезвел, приосанился, напрягся.

— И не найдешь… — негромко бросает он. Каплей как будто хочет сказать что-то еще, но замолкает, ковыряя закуску вилкой.

Максимов молчит, выжидая.

— Почему? — наконец спрашивает он. Несколько секунд проходят в молчании.

— Гребешки — не то, чем они кажутся, — раздается вдруг глухой голос. Сидящие за столом оборачиваются — рядом с ними стоит Вечный Бич, тот самый старик в обрывках когда-то морской одежды, за которым подполковник наблюдал утром с балкона.

— В смысле? — спрашивает Максимов.

Вечный Бич кивает головой, поворачивается и уходит. Взгляд Каплея мутнеет, он расслабляется, кривовато улыбается.

— Да шутит он… Это наш городской сумасшедший, его тут все знают, его зовут Вечный Бич. И я тоже шучу, мы тут шутники все. Шутники и разгильдяи. Эти наши местные предприниматели — они же все такие… — Каплей делает неопределенный жест пальцами. — Мы сами к ним подходы найти не можем. Иногда проще с китайцами договориться, которые по-русски три слова знают. А с нашими… То ли какие-то у них секреты технологические, коммерческие, блин, тайны, то ли просто мозги парят. Ты, старик, лучше бы знаешь в какую сторону поработал?

Максимов внимательно смотрит на собеседника.

— Минтай — мировая рыба, из нее сейчас делают все что угодно, — с чувством говорит Каплей. — Или тот же агар-агар, но тут специальная лицензия понадобится… Или вот, знаешь, местная морская капуста — не знаю, любишь ли, но это чертовски вкусно! Это супербренд, просто не все в Европе это понимают! Скажем, та же самая «Сибуки»…

Максимов скучнеет, теребит салфетку.

— Ну да, интересно, — отвечает он. — Но я все-таки по другой марикультуре специализируюсь… Моллюски там…

Каплей молчит. Максимов переводит разговор на другое:

— Слушай, а вот этот старик, Вечный Бич ваш… Я-то подумал — он глухонемой. Я за ним с балкона наблюдал, так он руками с кем-то разговаривал.

Каплей улыбается.

— Это же флажный семафор, неужели не понял? У нас в школах обязательный предмет — морское дело. Вот поживешь у нас еще с месяц-два — и сам выучишься. Это несложно, поверь!

В школах Тихоокеанской республики действительно преподают морское дело с летними практическими занятиями — гребля, плавание, морские узлы, парусный спорт, серфинг, дайвинг… Каждый школьник владеет флажным семафором и может переговариваться с человеком, находящимся на некотором расстоянии, посредством жестов, не прибегая ни к крику, ни к телефону. Это одна из тех особенностей республики, которые сразу обращают на себя внимание приезжих. Кто-то из иностранцев метко назвал эту привычку тихоокеанцев «визуальными эсэмэсками».

Спустя какое-то время чуть отяжелевшая компания выходит из ресторана и садится в такси. Это серебристый Pacific — просторный седан местной сборки: широкие стопари сзади, две пары круглых ксеноновых фар спереди, ощерившаяся хромом решетка радиатора, семнадцатидюймовые диски, шесть цилиндров и табун из двух сотен «кобыл» под капотом. Сначала Влада везут на Эгершельд, но возле кинотеатра «Океан» Ольга просит остановить:

— Я хочу погулять! Пойдем гулять по Набке?

Ольга и Максимов выходят из машины, с улицы прощаются с остальными.

— Ну, давай!

— Давай, старик, до встречи! Удачи тебе! — говорит Каплей. «Пасифик» плавно, как пароход, отчаливает от тротуара, его красные кормовые огни исчезают за поворотом, а Ольга и Максимов остаются у парапета. Они решают спуститься вниз и прогуляться по «Набке» — то есть Набережной, от водной станции ВМФ до спорткомплекса «Олимпиец». Это излюбленное место для прогулок, встреч и употребления различных напитков.

2

— Ну давай уже свой «не телефонный»! — говорит девушка.

Максимов молчит.

Ольга сама начинает рассказывать ему что-то о своей жизни. Она моложе его и кажется похожей на девочку рядом с подполковником, хотя, возможно, тут не в одном возрасте дело…

— А ты? — заканчивает свой рассказ девушка.

— Я? — спохватывается забывшийся Максимов. Она, кажется, что-то спрашивала его о детстве, о юности… — А я, ты знаешь, жалею, что не родился здесь, у вас. Что никогда не стану здесь своим.

Он вспоминает ту, большую Россию. Бандитские разборки 90-х, искореженные трупы взорванных джипов, печально смотрящие уцелевшими колесами в небо, взятки, спортивные костюмы, снова вошедшие в моду, свинство властей всех уровней, хмурые люди в полицейской форме, третирующие хмурых людей без формы, продажные суды и военкоматы, комендантский час, мрачные спальные районы, курево, пьянство и наркота… В одном из этих районов, в небольшом сибирском городке, когда-то родился и рос сам Максимов, прежде чем попал в Москву и в разведку. Он вспоминал мрачные лица своих соотечественников — словно бы все на одно лицо, в этих одинаковых черных шапочках… Он давно слышал об этой благословенной земле — Тихоокеанской республике, территории свободы и радости. Не поэтому ли он сам попросился в эту командировку, что втайне давно симпатизировал тихоокеанцам?

Сначала большую Россию не интересовали походя утраченные территории. Выйдя из состояния исторической комы, она, как и всякий организм от бактерии до нации, озаботилась восстановлением своего влияния, вновь вспомнила основное для всякого живого существа понятие «экспансия». Вертикаль власти, наведение порядка — в основном откровенно силовыми методами, «суверенная демократия»… Сверхзадачей России стало «восстановление территориальной целостности в исторических пределах», включая уже отколовшиеся Приморье и Магадан, и недопущение никакого нового регионального сепаратизма наподобие уже обозначившихся тенденций на Сахалине и Камчатке. Это раньше Россия отдавала дальневосточные (и не только дальневосточные — северные, западные, южные…) «спорные» острова и участки драгоценного нефтегазоносного шельфа один за другим. Теперь Россия, спохватившись, вспомнила о своей имперскости, и Максимов — кадровый офицер, воспитанный на государственных интересах, на том, что всеобщий интерес выше любого частного, — искренне разделял этот новый курс. Он хотел и в то же время боялся поверить в то, что смута окончена, что Россия вновь станет полноценной империей, имеющей не только интересы, но и атомные подводные лодки во всех уголках планеты. Боялся — потому что слишком хорошо понимал, как много времени и людей упущено. Он не до конца верил в то, что провозглашалось теперь официально, — что Россия сможет сравнительно легко вернуть все утраченные позиции.

И все-таки подполковник прибыл сюда, в этот Владивосток-3000. Нужно было понять, чем грозит «большой России» создание на Дальнем Востоке Тихоокеанского союза с единой валютой, по сравнению с которым Евросоюз с его евро мог показаться детской игрой. Сверхзадачей пославших Максимова было именно возвращение Тихоокеанской республики в состав России, и подполковник не просто выполнял приказ, но искренне разделял веру в справедливость этой сверхзадачи. В лоб, конечно, действовать было нельзя. Сначала нужно было прощупать противника, выявить обязательную «пятую колонну», найти болевые точки, которые есть у каждой, даже самой могущественной державы. Государства, как показывает история, разрушаются гораздо легче, чем это кажется. И теперь Максимов тщательно собирал информацию, скрупулезно сопоставлял все имеющиеся данные, анализировал, моделируя самые различные возможные варианты развития событий…

— Но ты же можешь переехать сюда, — говорит Ольга.

Максимов смотрит на стройные мачты яхт, едва видимые за горящими на парапете Спортивной гавани фонарями.

— Ты же знаешь, Оль. У меня там — семья и вообще… Знаешь, чувствую себя как какой-то Штирлиц.

— Почему Штирлиц? Ты ведешь двойную жизнь?

— Нет, я не в том смысле… Я когда-то читал книжку «Пароль не нужен» о приключениях молодого советского разведчика Штирлица. Он тогда еще не был Штирлицем — носил фамилию Владимиров и взял себе оперативный псевдоним Исаев. В 1921 или 1922 году, не помню точно, он попал во Владивосток с заданием от самого «железного Феликса» — Дзержинского — внедриться в белогвардейскую верхушку города.

— И как, внедрился?

Пара заходит на полуразбитый пирс, где находится несколько фигур — рыбаков. Что-то они ловят ночью, может быть, кальмаров или креветок. Светят мощным фонарем на воду. Один из рыбаков руками «семафорит» что-то другому, находящемуся на противоположном конце пирса.

— Внедрился… — глухо отвечает Максимов. — Нашел здесь свою любовь — Сашеньку, а потом ему поступило новое задание — с последним пароходом уходить с белыми из Владивостока в эмиграцию. В составе флотилии адмирала Старка. В Китай, а потом в Европу… И вот он стоял на корме отваливающего парохода — был дикий гвалт, все спешили залезть на этот пароход, боялись, что не хватит мест, а во Владивосток уже входили с севера части Народно-революционной армии, в лицо Исаеву бил горький соленый ветер, вызывая слезы, началась дикая давка, суета, переполох… А он стоял на корме и смотрел на Сашеньку — она оставалась в городе, провожала его, стояла на причале… Наверное, плакала, не помню. В следующий раз Исаев увидел ее, кажется, четверть века спустя. Да и то — что это была за встреча, в кафе «Элефант» на несколько минут, когда нельзя даже поговорить, а только посмотреть друг на друга…

Максимов обреченно смотрит себе под ноги.

— Грустная история. И… у тебя такой тревожный голос, ты не замечал этого? Но ты себя не программируй. Бывают истории со счастливым концом! — говорит Ольга и целует Максимова.

Они стоят обнявшись. Наконец Максимов отрывается, долго смотрит на Ольгу и спрашивает:

— Слушай, а что все-таки за штука этот ваш знаменитый гребешок? Твой отец мне об этом не расскажет, он же специалист? Мне это страшно интересно.

Ольга меняется в лице. Высвобождается из объятий подполковника и отстраняется.

— Никогда не задавай мне таких вопросов, — наконец говорит она строго и даже надменно. — Я хочу домой.

— Хорошо, — покорно отвечает Максимов и лезет в карман за сигаретами. Но Ольга его одергивает:

— И не кури при мне! Знаешь, у нас вообще курить не принято.

— Ты серьезно, что ли?

— Серьезно!

Подполковник, проводив Ольгу, идет к себе. Ему лень ловить такси, есть настроение пройтись пешком, тем более что тихо и тепло, а ночью во Владивостоке-3000 совершенно безопасно — так же безопасно, как в Токио или Сеуле.

«Вот так бы и жил тут, — не торопясь думает Максимов, идя по ночной Светланской. — Занимался бы… Да хоть тем же самым гребешком и занимался. Интереснейшая штука на самом деле. Работал бы на морской ферме, изучал разных моллюсков да трепангов… Или нет, служил бы на корабле. На эсминце. Или большом противолодочном, еще лучше».

В руке Максимова тлеет красным огоньком сигарета, отличающая его от местных жителей. Подполковник серьезен и грустен. Он идет и мечтает, хотя раньше всегда запрещал себе мечтать, считая это занятие достойным лишь женщин и малолетних детей.

3

Утро.

Максимов курит по своему обыкновению на балконе 73-го дома по улице Светланской с задумчивым и, возможно, даже грустноватым видом. Заметив косой взгляд той же самой пожилой соседки с соседнего балкона, поспешно гасит бычок и скрывается в комнате. Наливает чай и берет из картонной коробки конфету.

Капитан-лейтенант у себя дома — подтягивается широким хватом на турнике: пять, шесть, семь… Вибрирует турник, вибрируют мышцы капитана на руках и спине. Вот он спрыгивает с перекладины и начинает выполнять какие-то упражнения — то ли танцевальные, то ли взятые из восточных единоборств или тибетских медицинских практик. Это «уега» (или «удега») — так называемая удэгейская йога, широко распространенная в Тихоокеанской республике. Приезжать за уроками этой йоги сюда стали даже японцы.

Пришелец Влад просыпается заметно помятым и сидит на постели, сжав ладонями виски. Трясет растрепанной головой, смотрит на часы, проводит ладонью по шершавой небритой скуле, идет в ванную. Проведя там какое-то время, идет на кухню, открывает холодильник и с сомнением смотрит внутрь.

— Так почему ты хочешь уехать из Владивостока? — спрашивает Каплей. Они с Владом-Пришельцем снова куда-то едут по улицам летнего города. По тротуарам идут ослепительно красивые молодые женщины, одетые стильно и свободно. Некрасивых в Тихоокеанской республике нет. На светофоре машина останавливается, мимо по переходу идут пешеходы — женщины, девушки, подростки, мужчины, в том числе трое молодых военно-морских офицеров в форме. Загорается зеленый, машина продолжает движение.

— Так принято. У меня уже сколько одноклассников уехало. Я как-то думал об этом и решил, что это… портовый город так влияет, — размышляет Влад. — Понимаешь, порт, в него заходят какие-то суда, и все происходит как-то легко, свободно, нет ничего постоянного: сегодня пароход в одном порту, завтра — в другом… А раз так происходит вокруг, то почему ты должен сидеть на одном месте все время? Корабли не созданы для того, чтобы вечно стоять на приколе. А люди так похожи на корабли.

— А «Красный Вымпел»? — Каплей кивает на легендарного дедушку Тихоокеанского флота, стоящего на вечном приколе у причала. Машина движется по Корабельной Набережной мимо подлодки «С-56» и штаба Тихоокеанского флота.

Пришелец усмехается:

— Ну, это на пенсии только. Или… еще позже.

— Влад, ты уже успел убедиться в том, что отсюда так просто не уедешь? — Каплей становится серьезным.

— Пропускной режим?

— Да при чем тут пропускной режим… Потом объясню. Или ты сам поймешь, потому что это так словами не объяснишь…

— Куда мы сейчас едем?

— Никуда. Патрулируем. Считай, что просто катаемся по городу, знакомимся с Владивостоком-3000, тебе это будет интересно. Смотрим, че-кого… Разное случается. У нас сейчас некоторые проблемы. Есть информация, что в городе работает агент… Или даже группа агентов. Из Москвы. Мы ведь и тебя сначала за такого агента приняли.

— Ну да, хорошо — не расстреляли, — смеется Влад.

— Надо было бы — расстреляли бы, — смеется капитан в ответ. — А вообще это не наш метод. Мы же добрые.

Машина едет по старому городу. «Крупнейшее в Азии казино „Миллионка“» — буквы на рекламной растяжке.

— Это в честь нашей Миллионки назвали? — спрашивает Пришелец. Миллионкой назывался один из районов старого Владивостока, где еще в дореволюционные времена процветали китайские опиекурильни, бордели, азартные игры, преступность и страсть. В конце 30-х спецоперацией войск НКВД Миллионка была ликвидирована, но мифический ореол вокруг этих старых домишек из красного кирпича с причудливыми арками, балконами и подворотнями остался.

— Это и есть Миллионка. Понимаешь, у каждого места есть своя функция, скажем так. У Владивостока своя функция, у Петербурга — своя… Ну и с районами так же. Миллионка есть Миллионка, как ни крути, вот мы и вернули ей ее историческую специализацию. Теперь сюда приезжают играть со всей Азии. Ты же знаешь, что в Китае азартные игры не поощряются. А у нас такой остров свободы получился. Но — не Куба, скорее — Гонконг, Тайвань, Макао, понимаешь? Такой местный Лас-Вегас. Есть и Корейка — «Корея Таун», на Первой Речке, в старых корейских кварталах.

— А опиекурильни тоже вернули? Бордели? Русскую рулетку или что там было, — игра в тигра, когда «тигр» завязывает глаза и стреляет на звук из револьвера?

— Ничего страшного, не волнуйся. Патруль не дремлет, — улыбается Каплей. — Местная конопля у нас, кстати, легализована. В специальных местах — примерно как в Голландии. Подход наших законодателей такой: если что-то плавает в море, или бегает в тайге, или растет в поле — то это можно есть, пить, курить… Только без химии, без кислоты, без ядов этих. Все натурально, все естественно.

— Угораете, — говорит Пришелец, недоверчиво встряхивая головой. Непонятно, одобряет он такой подход или нет. Наверное, одобряет. И уже размышляет про себя: «Затариться здесь местной травой и привезти к нам, раскуриться с пацанами… Стоп, „привезти“. Как привезти?».

— Зато обычные сигареты или папиросы у нас не курят, не принято, — продолжает Каплей. — Да и конопля сейчас не очень популярна. Наши ухари открыли особую водоросль, вот любители в основном ее и курят. Врачи утверждают, что она даже полезна, ее прописывают легочным больным.

Тихоокеанская республика действительно была с самого начала объявлена территорией, свободной от курения. Это решение приняли на специальном референдуме большинством голосов. При пересечении границы даже международные поезда моментально переводятся в некурящий режим, и хотя за курение никого толком не наказывают, запрет соблюдается довольно строго — что называется, на сознательности. Этот странный эффект не раз ощущали на себе иностранцы, попадавшие в Тихоокеанскую республику. Многие из них по возвращении домой впредь отказывались курить и сами толком не могли объяснить, что подтолкнуло их к такому непростому решению. Считалось, что виноват тут особый приморский воздух, но некоторые утверждали, что дело в местной морской капусте. В ней якобы содержались вещества, способствующие излечению от никотиновой зависимости. А капусту во Владивостоке ели в разных видах все и везде. Местная медицина, опираясь на исследования японских и китайских коллег, сделала вывод о необходимости значительного усиления морской составляющей в рационе населения. Особой популярностью во Владивостоке-3000 пользовался борщ, сваренный из морской капусты вместо обычной. Местный автор даже сочинил по этому поводу песню «Супчик из морской капусты — мы варили, было вкусно…». Со временем слово «капуста» в обиходе стало означать именно ламинарию, а для обозначения белокочанной или, скажем, брюссельской капусты приходилось добавлять определение «сухопутная».

— А вот тут готовят рыбу фугу — ту самую, смертельно ядовитую, — Каплей указывает на здание справа. — Знаешь, как ее у нас называют? «Русская рулетка в соевом соусе». Повар-японец с лицензией, все как надо. Если клиент умирает от отравления из-за ошибки кулинара, повар обязан совершить харакири… Тебе обязательно надо попробовать. Только не сейчас, потом как-нибудь. Так скажи, почему ты хочешь уехать, Влад? Ты правда хочешь?

— Типа того.

— И уедешь?

— Конечно, уеду.

— Куда?

— Или в Москву, как все, или хоть в Японию. А то в Новую Зеландию или Канаду. Отучусь и уеду. Какие тут перспективы? У меня вон знакомые даже в детсад ребенка не могут устроить, и что? Вот реально чем здесь заниматься, можешь мне пояснить?

— «Пояснить»… — Каплей усмехается. — Ты имеешь в виду ваш Владивосток, Владивосток-2000? Я понимаю тебя, но у нас-то с детсадами все зашибись. Тогда не уедешь? У нас во Владивостоке-3000 оттока населения нет. Наоборот, к нам едут. И из России, и отовсюду.

Пришелец с цыканьем сплевывает на землю сквозь зубы.

— Уеду все равно. Владивосток — город хороший, но что здесь ловить? Перспектив никаких. Если цунами не накроет, землетрясение не случится или корейцы ядерную бомбу не сбросят, то рано или поздно так и так все навернется, к бабке не ходи. Упирайся ты хоть до талого — вода отравится, свет погаснет, звук утихнет… Я не знаю, как тут у вас, я за свой Владивосток скажу. Сплошная гопота с Чуркина или БАМа, с Нейбута или какой-нибудь Саратовской… Серые гостинки, ямы на дорогах, обчумыженные рожи на лестницах — вот и все, без вариантов. Скажешь, не так? Я же все девяностые провел в этом городе. На моих глазах весь этот передел и беспредел происходил. И стреляли, и взрывали, и к батареям приковывали, и банкротили целые заводы, чтобы сдать их потом в аренду под торговые центры — китайскими шмотками торговать… Я еще малым совсем был — с братом Юриком ездил на погранпереход в Гродеково, он там был завязан на «нетрадиционную растаможку».

— Что еще за нетрадиционная растаможка? — улыбается Каплей.

— Представь: парковка на погранпереходе — не парковка, а настоящий автосалон! Новейшие тачки, угнанные где-то в Европе или фиг знает. Упакованные — полный фарш, новые, дорогущие: «бэхи», «мерсы», «аудюхи»… В нужный час все они исчезали. Таможенники с пограничниками, конечно, клялись, что ни одна из них не проезжала в Китай — официально это так и было. Но и в России этих автомобилей больше никто и никогда не видел. А все эти терки, рамсы да разборки — лучше и не вспоминать.

Перед глазами Влада — картинка из раннего детства. 1993 год, пятиэтажка на улице Сахалинской. Вдруг целый угол этого дома превращается в дым и грохот, а потом наступает звенящая тишина — оглушенный Влад ничего не слышит…

— Я думаю иногда, — говорит Влад тихо, — вот придут после нас когда-нибудь умные люди, начнут археологические раскопки — и что они найдут после нас, лет через тысячу — фантики от жвачки? Обломки каких-то глупых монет? Алюминиевые банки из-под пива или «ягуара»?

— Ты думаешь, без вариантов?

— А какие варианты? Ну или китайцы придут, вот и выбирай, что лучше. Наш Владивосток или их Хайшеньвэй. А? И мне даже иногда кажется, что Хайшеньвэй был бы лучше.

Каплей молчит. Он останавливает машину. Это Эгершельд, справа от обочины — высокий косогор, внизу — водная станция Морского института МТУ с покачивающимися на воде яхтами, вытащенными на берег ялами, волноломом. На рейде стоит белоснежный фрегат «Надежда».

— Подышим?

Парни выходят из машины и присаживаются на какой-то бетонный обломок. Каплей смотрит в море.

— Ты думаешь, я не хотел уехать? — наконец говорит он. — Хотел. Здесь… такая земля. Отсюда все хотят уехать, ты по-своему прав. Есть легенда, что она в свое время потому и досталась русским, что здесь никто не хотел жить. Здесь какая-то… аномалия, что ли. Бохайцы, чжурчжэни, потом пришел великий Чингиз и всех разогнал, но и он свалил отсюда по-быстрому. Думаешь, здесь не могли бы поселиться китайцы? Да запросто. Или англичане с французами — они ведь заходили в эти воды еще раньше наших моряков. Но здесь поселились только мы. И то… Понимаешь, я сейчас скажу еще одну вещь, которую тебе, может быть, будет непросто понять.

— Ну? — Пришелец смотрит на Каплея чуть раздраженно. Ему уже успело надоесть то, что его все вокруг считают непонимающим. Возможно, он все же понимает главное. Не случайно же он сюда попал. Другие не попали, которые не поняли бы, а вот он — попал… — Поясняй давай, раз начал.

— Чтобы жить здесь, нужно… быть подключенным. Во Владивостоке-3000 живут подключенные. Поэтому они не уезжают. Многие хотят сюда приехать, у нас нет строгих миграционных правил, здесь вообще свободная зона — СЭЗ «Владивосток-3000», ты уже знаешь об этом, я тебе говорил… Но натурализоваться здесь получается не у всех.

Каплей молчит. Вздыхает.

— И почему же ты не уехал, если хотел, сам говоришь? — спрашивает его Пришелец. Его интонация становится раздраженной и даже чуть издевательской. — Ты любишь этот город, да? — Он стучит рукой по бетону, на котором сидит. — А что именно ты любишь? Сопки, море, да? Твоим морем залита вся планета, и сопок в мире тоже хватает. Сопки есть еще покруче, а море — потеплее.

Сопки — далекие, сизые, в дымке — стоят у мужчин перед глазами, на том берегу успокоенного, искрящегося солнцем Амурского залива.

— Понимаешь… — в который раз говорит Каплей. Он медленно подбирает слова, как будто отвечает на экзамене или в суде. — Дело… не в том, любишь ты или не любишь. Когда что-то находится внутри тебя, когда это — часть тебя, а ты тоже часть чего-то… Вот это мы и называем «быть подключенным». Ты можешь ненавидеть все это, а уехать не сможешь все равно. Я думаю, ты тоже подключен, хотя, может, и нет… Но ты же сам говоришь, что не смог от нас уехать — тогда, утром, в тумане, да? А перспектив… Если разобраться, их нигде нет. И ни у кого. Даже у планеты нашей. И у солнца перспектива тоже не самая лучшая — сгореть, взорваться, что уж говорить о нас?

— Ты хочешь сказать, что я никогда не смогу отсюда уехать?

Каплей молчит.

— Не знаю… Может, и сможешь. А может, это будет только казаться тебе… и мне тоже. А на самом деле ты не уедешь. Так и будешь находиться тут, где-нибудь на Шаморе, или на Седанке, или вот тут на Эгершельде. Как, ты говорил, зовут твою девушку, Наташа, да? Вот и у меня была… Наташа.

— И что?

— Она уехала, как ты говоришь, за перспективами, потому что в нашей дыре нечего ловить… Да, она именно так и говорила. Как ты.

— И ты ее отпустил?

— Отпустил.

— Ты слабый, оказывается. А так и не скажешь.

— Я не слабый, просто… просто добрый. Может быть, она была не подключена. Да и как я могу кого-то не отпускать… Человек — свободен.

— А ты не думаешь, что на Западе лучше? И тебе тоже было бы там лучше?

— Для меня центр мира — это мой Восток, хотя… Хотя востока и запада вообще нет, это насквозь выдуманные вещи. Есть только север и юг, и то до ближайшей перемены полюсов и глобальной катастрофы, — размеренно, словно читая лекцию, говорит Каплей.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Мы живем у подножия вулкана. Может быть, завтра случится цунами или землетрясение, и что тебе будет до тех полюсов? Каждый человек изначально приговорен к смерти. Это не должно его пугать. Это должно, напротив, избавлять от страха. Потому что самое страшное уже случилось. Тебя приговорили, больше бояться нечего, — возможно, Каплей пытается убедить в том, что говорит, не Влада, а самого себя. — Или, может быть, все еще круче. Может быть, мы все давно умерли. Ты, Влад, никогда не задумывался, куда деваются машины, уходящие под лед?

— На дно, куда же еще.

— Нет, они не остаются на дне. Тебе никогда не казалось, что на дне моря есть какой-то другой Владивосток? Недаром же туда каждую зиму проваливается столько машин… Такой особый Владивосток, подводный, загробный мир для владивостокцев, ведь им там тоже понадобятся машины. Помнишь древнюю легенду о граде Китеже?

— Что-то слышал… — Влад не расположен к мистическим откровениям.

Каплей сидит, опустив голову и обхватив ее руками. Внезапно слышится противный, тревожный свист пробуксовывающей автомобильной резины. Каплей резко поворачивает голову. Между старых домов мелькает белая корма старого угловатого седана.

— Это он! Поехали, быстро!

Каплей прыгает за руль, заводит мотор, Пришелец плюхается на свое место слева, тяжелый джип с удивительной для такой туши прытью рвет с места, оставив облако пыли.

4

Сумасшедшая гонка по городу. Музыкальная симфония двух моторов: выше, ниже, выше, еще выше… Тяжелый, валкий джип уступает преследуемому им белому заднеприводному седану странной резко-угловатой формы в поворотах, но зато нагоняет на прямых. Эгершельд, центр, Луговая, Баляева, седан уходит на Выселковую, за Рудневским мостом сворачивает вниз и уходит куда-то в дебри Снеговой, в район Дальхимпрома. Toyota MarkII — видны буквы на корме доисторического белого автомобиля с черной кузовной стойкой между багажником и крышей.

— Кто это?

— Это летучий черностой, — объясняет Каплей. — Тебе он должен быть знаком — это гость оттуда, от вас.

— От нас? Да у нас таких почти уже не осталось. Раньше, в 90-е, такие «маркушники» считались «боевой машиной пехоты», на них ездила братва.

— Ну вот… Это гость из прошлого. Из вашего прошлого. Мы таких перехватываем.

Каплей виртуозно виляет между испуганно тормозящими машинами. «Марк» впереди едет еще более рискованно. Вот перед ним экстренно тормозит какой-то микроавтобус; вот шустрый «скай» не успевает отвернуть и отлетает в сторону, протараненный черностоем.

— Ни х… он ох…л! — ругается Влад, сверкая глазами. — Откуда он такой дерзкий! Синий, что ли?

Правая рука Каплея — на руле, «на 12 часов», цепко и небрежно держит баранку — едва ли не кончиками пальцев. Он маневрирует без использования педали тормоза, на одном газу.

— Обладаешь! — восхищается Пришелец. — В поряде!

— Ничего, — спокойно отвечает по своей привычке Каплей. Он едва заметно улыбается в ответ на жаргон Влада. Во Владивостоке-3000 так уже почти не говорят Хотя еще понимают.

На перегазовках «марк» испускает из себя облака сизого дыма, какой бывает, когда в старом моторе горит масло.

— Как он ездит, посмотри! У него движка жрет масло, как бык помои… Но как он валит, как он валит!

— Эти моторы не ломаются, — отвечает Каплей. Он, как и всегда, спокоен. И хотя маневрирует как автогонщик, речь остается ровной и даже неторопливой.

Летучий черностой сворачивает на проселок, и в этот момент становится четко видно, что в машине никого нет. Пришельцу становится не по себе.

— Слушай, там никого нет!

— Естественно. Поэтому его и называют летучим черностоем. Когда-то в нем ездили бандиты.

— Где они сейчас?

Каплей не отрывает глаз от дороги и выжимает газ.

— Они умерли.

— От чего?

Низкосидящий «марк» спотыкается на выбоинах проселочной дороги. Колеса ходят ходуном в низких от давно убитых пружин колесных арках, из выхлопной трубы валят сизые клубы.

— От любви.

Каплей ловко прижимает автомобиль к обочине, тому больше некуда ехать.

— Уматно! Налип! — восклицает Влад.

— Полундра! — в тон ему отвечает Каплей, выскакивая из машины. Он распахивает водительскую дверь черностоя и выключает зажигание.

— Все…

— И что с ним теперь делать?

— Теперь его надо дезактивировать. И — на Горностай. А труп — на четырнадцатый километр, его все равно не опознать, — рассудительно отвечает Каплей.

— Какой труп? — не понимает Пришелец.

— Который у него в багажнике.

Каплей раздевается, оставшись в одной тельняшке без рукавов. Достает из кармана предмет, похожий на индивидуальный дозиметр, открывает капот «марка» и что-то там делает.

— И часто такие гости появляются? — Влад с опаской обходит черностой кругом.

— Ты имеешь в виду — от вас? Нет, нечасто. Но бывает. Есть еще такой — Маниак с Патриски, выходит на охоту в парке Минного городка.

— Маньяк?

— Его называют — Маниак. Лучше не гуляй один по ночам в парке Минного городка, если не хочешь неприятностей.

— А как же ваш хваленый военно-морской порядок?

— Мы работаем, но… Есть вещи, неподвластные нам. И кому бы то ни было.

Каплей захлопывает капот.

— Как ты говоришь? В поряде! — говорит он.

— Да ты настоящий продуман, братуха! — восхищается Влад.

— Вопросов нет, — резюмирует Каплей. Парни возвращаются в Land Cruiser. Трогаются, едут по Снеговой.

— Слушай, какие гостинки у вас гламурные. Ремонт недавно делали? — спрашивает Влад.

— Ты что имеешь в виду?

— Ну вон гостинки, — Влад машет головой. Гостинками во Владивостоке-2000 называют мрачные серые строения, местные «гарлемы», рассадник нищеты, наркомании, преступности и прочих социальных бедствий.

— Это общежития молодых офицеров. Здесь дивизия морской пехоты стоит.

— А-а… На вид не гостинки, а прямо гостиницы. Подъезды чистенькие.

— А у вас грязненькие?

— Не то слово, — ухмыляется Влад. — Шприцы под ногами, обдолбанные морды на лестницах…

— А здесь, в этих общагах, даже двери не закрываются. Не принято, да и незачем. Молодые лейтенанты, этакие военно-морские коммуны. Я сам раньше тут жил, кстати.

Влад обращает внимание на странную, буроватого оттенка татуировку на левом бицепсе Каплея — он так и остался в тельняшке. Тату состоит из слов «Владивосток-3000» и какого-то символа.

— Слушай, что за портак такой странный? — интересуется Влад.

Каплей улыбается.

— Это наша фирменная технология. Под кожу вводится экстракт ламинарии, из-за чего татуировка навсегда сохраняет слабый запах моря. Это называется «заламинарить».

— Как-как?

— Заламинарить. Есть еще выражения «отламинарить» и «наламинариться», но они… из других сфер жизнедеятельности.

— Я тоже такую хочу! — говорит Влад.

— Хочешь — сделаешь, — пожимает плечами Каплей.

Автомобиль выезжает на «тещин язык», в сторону Баляева.

— Слушай, а Зеленый Угол здесь тоже есть? — интересуется Влад.

— Конечно, есть. Хочешь съездить?

Зеленый Угол, легендарный дальневосточный авторынок, появился во Владивостоке в начале 90-х. К концу ХХ века он стал одним из неформальных символов этого города. Тысячи сибиряков и уральцев каждый год приезжали сюда, ночевали в какой-нибудь полубордельного типа гостинице и уезжали домой на свежекупленной «тойоте» или «хонде». В начале «нулевых», считается, начался закат знаменитой «Зеленки» — но только не во Владивостоке-3000…

— Ну хотелось бы взять колеса, чисто под задницу. Но не сейчас, конечно, чуть позже. У нас-то Зеленка полупустая стоит.

— А у нас не протолкнешься, — говорит Каплей. — Можно туда, а можно и отечественный автопром присмотреть. Вон, смотри — наша марка, мы на такой из кабака разъезжались, помнишь?

«Крузак» обходит слева шикарный на вид седан. Pacific — блестят хромом буквы на его широкой корме. И рядом еще буквы — МТ.

— Что это за буквы МТ? Я уже не первый раз замечаю и вкурить никак не могу. Это какая-то торговая марка, комплектация или что?

— Это… что угодно, — Каплей говорит сбивчиво, тихо, даже заискивающе, не похоже на себя, он явно теряется. — Ммм… Мягкий трепанг. Морское тихоокеанское. Молодой терпуг. «Мицуока» и «тойота». Миллер и Тарковский. Мумии и тролли. Мужчины трюма. Каждый понимает эти буквы по-своему, у нас не принято интересоваться такими вопросами. Если ты останешься, сам поймешь. Такие местные лингвистические тонкости, непереводимые словечки.

— Я не могу остаться. Я хочу домой и к Наташе, — упрямо говорит Пришелец. Он вспоминает их последнюю встречу, а потом почему-то — ту зимнюю, когда они пошли гулять на залив, а лед встал еще некрепко, хотя уже начался знаменитый зимний владивостокский «зусман» с ветром, и Наташа все боялась прыгать через трещину, а он смеялся и подначивал ее. Потом сам прыгнул на большую льдину и сделал вид, что уплывет в открытое море, хотя льдина никуда не могла уплыть, зажатая другими. Но Наташа испугалась по-настоящему, и Влад прыгнул обратно, стараясь не поскользнуться. А вот сейчас, похоже, он и правда оказался на оторвавшейся льдине, и куда ту льдину унесет — никто не знает. Прыгать уже поздно — слишком далеко, к тому же прыгать — это не летать.

Часть третья

Маринеско

1

Пришелец, может быть, спит, а может быть — бодрствует, он сам толком не понимает, и мы тоже этого не понимаем. Он пробирается вперед каким-то странным узким темным ходом. Пространство то расширяется, и тогда можно выпрямиться и идти спокойно, то сужается до небольших круглых проходов, в которые приходится проникать, прогибаясь. Это прочный корпус подводной лодки — возможно, той самой мумифицированной «С-56», которую мы видели на Корабельной Набережной. Пришелец идет вперед, еще и еще вперед, пока не оказывается в носовом отсеке — среди подвесных коек для личного состава и труб торпедных аппаратов. Внизу угадываются продолговатые сигарообразные тела торпед.

Лицом к нам у самых торпедных аппаратов стоит человек. Он пожилой, на нем парадная форма вице-адмирала, на груди — золотая звезда Героя Советского Союза. За ним, в темноте, угадывается еще одна фигура — какого-то молодого офицера.

— Пришел?

— Здрасте, — неловко говорит Пришелец.

— Не служил, что ли?

— У нас военная кафедра…

— Надо говорить: «Здравия желаю, товарищ вице-адмирал».

— Есть, так точно, виноват, товарищ вице-адмирал! — спохватывается Пришелец. На нем синяя морская роба, он только сейчас это замечает.

— Я — Щедрин. Григорий Иванович Щедрин. Командир этой лодки «С-56», которую ты столько раз видел, но не понимал, что это — храм. Военно-морской храм. Слышал про египетские пирамиды, в которых хранятся мумии фараонов? Эта лодка — и пирамида, и сама мумия. Смотри. Стрельников!

Офицер стоявший сзади в темноте, вышагивает вперед.

— Это мой адъютант, старший лейтенант Стрельников, — объясняет Щедрин Пришельцу. — Он воевал на Даманском.

Старший лейтенант открывает заднюю крышку торпедного аппарата, крашеную, с какими-то блестящими бронзовыми деталями и рельефной красной звездой.

— Корабли — живые… — говорит назвавший себя Щедриным. — У каждого корабля есть свое время жить и время умирать. Корабли — как люди, люди — как корабли… Люди тоже терпят кораблекрушения, ходят под своим или под удобным флагом, меняют порты приписки, натыкаются на банки… Ты знаешь об этом. Раньше корабли были деревянными, а люди — железными. Теперь все чаще корабли железные, а люди — деревянные…

Влад молча слушает кажущуюся бессвязной речь адмирала. Тот продолжает:

— Юные подлодки, эти огромные морские млекопитающие, резвятся в специальном океанариуме, прежде чем им придет пора отправляться в дальний поход. Ты замечал, как раздуваются их бока, когда усталая подлодка дышит? Молодые ракетные катера, которые стоят в Улиссе, — ты не ощущал себя таким катером? Матерые БПК обитают здесь, на тридцать третьем… Старые подлодки уползают умирать куда-то в район Большого Камня. Там таинственные места, туда даже не всем подключенным можно попасть. Иначе происходит то, что произошло в бухте Чажма в восемьдесят пятом — помнишь, была история со взрывом?

Пришелец молчит. Ошалело смотрит вверх: в отсеке, под самым подволоком, летает и щебечет крошечная птичка.

— Откуда здесь? — спрашивает он.

— Что? — адмирал переводит взгляд вверх. — А, это… Это калибри — военно-морская птица такая… Если море загорится — какой водой его потушишь?

Влад молча смотрит на вице-адмирала, ничего не понимая. Тот продолжает:

— Моей «С-56» повезло больше. Из нее сделали мумию, мавзолей… У людей тоже есть время жить — и время умирать. Или не умирать, а перерождаться, это уже как посмотреть… Видишь этот торпедный аппарат? Мы все когда-то проходили через подобный аппарат. И когда-то снова пройдем. Жаль, что ты не служил. Военных моряков специально учат проходить через торпедные аппараты, чтобы они не боялись этого замкнутого пространства. Сильных море делает сильнее, слабых — слабее… Только так можно подключиться.

— Подключиться к чему?

Адмирал молчит.

— Ты ведь хочешь вернуться к себе?

— Хочу.

— Ищи тот торпедный аппарат, через который ты попал сюда. Если он еще функционирует. А теперь — все. Адъютант! Проводите товарища. Мне пора. Заступать на дежурство.

— А мне? — успевает спросить Влад.

Адмирал исчезает.

2

Лабиринты стен из старого кирпича, узкие проходы, полутемные арки — очкуры. Причудливые балкончики, мелькающие азиатские лица. Это глубоко запрятанный в дебри владивостокской Миллионки притон. Здесь можно встретить то моряков, гибнущих в объятиях полупьяных женщин не очень тяжелого поведения, то китайских контрабандистов, то продавцов удовольствий разного рода и разной степени законности.

На полу, прислонившись к стене, сидит человек. По татуировке в нем можно определить моряка, но он явно давно перестал быть моряком. Он едва открывает мутные глаза и затягивается какой-то папироской. Он, видимо, далеко не первый день отравляет свой организм разнообразным дурманом.

Перед ним сидит на корточках Максимов с сигаретой во рту.

— Ну! Дальше! — говорит он.

Бывший моряк молчит. Несвежие, нечесаные волосы, расфокусированный взгляд, дрожащие пальцы.

— Баночку, — хрипит он.

— Что?

— Баночку. Дай мне баночку! — бывший моряк кивает куда-то за спину Максимова.

Тот догадывается, вскакивает, хватает стоящий в комнате стул и ставит его поближе. Моряк долго пытается сесть на стул по-человечески, но потом бросает эту мысль и снова бессильно усаживается на полу.

— «Маринеско», — говорит он.

— Что Маринеско?

— Этим занимается пароходство «Маринеско».

— Ну?

Максимов достает купюру и втискивает ее в скрюченные пальцы моряка. Тот кое-как прячет купюру в карман и замолкает.

— Рассказывай про это пароходство — чье оно, где базируется, сколько там единиц флота, все рассказывай!

Моряк молчит и обмякает. Максимов тормошит его, но безуспешно.

Тогда Максимов, помешкав, вынимает из кармана моряка последнюю купюру и прячет ее в свой бумажник. Складывает нетбук и блокнот в портфель, застегивает его, потом снова расстегивает. Бросает сигарету, достает конфету, снова закрывает портфель и наконец направляется к выходу.

Пройдя извилистыми коридорами и двором, Максимов выныривает у перекрестка Семеновской и Пограничной, неподалеку от ворот стадиона «Динамо».

— О, старина, ты тут как! — раздается знакомый голос.

Максимов, едва заметно вздрогнув, оборачивается. Перед ним стоит Каплей. Рядом с ним — еще один мужчина, незнакомый, тоже с военной выправкой. И третий — азиат. Каплей внимательно смотрит на Максимова, изучая взглядом его лицо, одежду, обувь. На правом ботинке — свежая царапина, автоматически отмечает Каплей.

— Привет, дорогой! Гуляю по вашему городу, знакомлюсь с историческим центром, — объясняет Максимов, пожимая руку Каплею.

— И как знакомство? — Каплей вроде с улыбкой, но очень прямо смотрит ему в глаза.

— Неповторимо, старик. Ничего подобного не видел. Эти старинные дворики, архитектура…

— Архитектура? Смотри, осторожнее. В этой архитектуре можно так попасть… Ладно, давай! Созвонимся, помнишь, я тебе обещал показать одно чудесное место? Здорово ты меня тогда выручил. С меня причитается, ты помнишь? Ну счастливо! «Архитектура»…

Каплей со своим спутником исчезают в том же дворике, откуда только что вышел Максимов.

Спустя несколько минут они входят в комнату, где незадолго до этого Максимов беседовал с моряком.

— Этот? — спрашивает Каплей третьего, сопровождающего их — человека с азиатским лицом.

— Этот, этот, — кивает тот.

— Так… Паша, проверь комнату, — командует Каплей. — Отпечатки поищи, все… Слышь ты, — говорит он так и сидящему на полу бывшему моряку, — говорить можешь?

Тот не реагирует. Каплей достает из своего портфеля какой-то шприц и наклоняется над сидящей фигурой. Через несколько минут тот открывает глаза.

— Опиши того, кто с тобой говорил, — приказывает Каплей.

— Я не помню… Высокий довольно, крепкий… Темные волосы… Или нет. Не знаю… Я попросил баночку, но он… Я тут на полу сидел. Ботинок у него такой, поцарапанный.

— Ботинок поцарапанный? Левый, правый?

— От меня — левый…

— Ну? Еще что помнишь?

Моряк снова замолкает.

— Паша, этого надо отвезти в Тысячекоечную.

— В наше отделение?

— Конечно, в наше. Позвони Вадимычу. А мне сейчас надо в другое место.

Каплей кивает и выходит. Спохватившись, возвращается и говорит человеку с азиатским лицом:

— Да, а тебе мы объявим благодарность. Закрытым приказом.

— Служу Владивостоку-3000! — то ли в шутку, то ли всерьез отвечает азиат.

— Вольно, — отвечает Каплей с улыбкой. Потом выходит на Семеновскую и смотрит по сторонам. Он находится в задумчивости.

Тем временем подполковник Максимов — уже в своей квартире на Светланской. Он выстукивает очередное донесение в Москву. Он чувствует, что докопался до чего-то серьезного. Все остальное, что он разузнал раньше, лежало, в общем-то, на поверхности. Но этот обкуренный моряк рассказал Максимову то, о чем тот только начинал догадываться. Рассказал обрывочно и не очень внятно, но это уже кое-что. По крайней мере, теперь становится понятным, в каком направлении рыть дальше.

Полковнику неохота сидеть в комнате, он выбирается на балкон и располагается там: ноги лежат по-американски на каких-то ящиках, компьютер — на бедрах. «Вы не предполагаете, до чего точно мы попали в цель, придумывая легенду о бизнесмене, занимающемся марикультурой. Теперь мне становится понятно, почему информацию о местном моллюске „гребешок“ мне никто не давал ни на каких условиях, — пишет Максимов. — Если вы помните старые сказки о Кащее, полковник, то там была некая игла, спрятанная в яйце, яйцо — в утке и так далее. Приморский гребешок, насколько я начинаю понимать, это что-то вроде такой иглы. Без раскрытия этого секрета оценить подлинный потенциал Тихоокеанской республики, все ее сильные и слабые места просто нереально Не говоря уже о возможности усилить здесь наше информационное, экономическое, политическое, культурное влияние и в конечном счете поставить вопрос об аннексии. Мы не знаем этого общества, не знаем его по-настоящему. Для нас остаются тайной какие-то подспудные социальные механизмы. Мы делаем большую ошибку, пытаясь оценивать Тихоокеанскую республику с наших позиций. Здесь нужно применить иную систему оценок, какие-то другие критерии, которые я, кажется, только-только начинаю понимать».

Надо же, думает Максимов, я уже говорю на их языке. Здесь это, да, называют «аннексией». А в Москве — исключительно «восстановлением территориальной целостности» и «возвращением исконных территорий». Подполковник бросает взгляд на улицу. Она шумит обычным дневным автомоторным шумом. В направлении порта проезжает очередной титанический контейнеровоз, тарахтя многолитровым американским дизелем. Перед ним снуют, как мальки, разноцветные легковушки. Максимову кажется, что одна из них похожа на Ольгину, он всматривается вдаль, но скоро возвращается к своему компьютеру. Похоже, подполковник помимо своей воли настроился на лирический лад. Он берет телефон, смотрит на него и прячет в карман.

«Вы не слышали, полковник, о кимотори — японском обряде поедания человеческой печени? Согласно древним синтоистским убеждениям, смелость человека спрятана в его печени. Если съешь сырую печень поверженного тобой противника, станешь еще смелее, — пишет Максимов. — У самых отмороженных самураев бытовал особый прием „кэса-гири“, заключавшийся в рассечении врага надвое от левого плеча до правого бока. Сразу после рассечения полагалось вырвать из еще дергающегося тела трепещущую печень и немедленно съесть ее. Варварство, конечно, но, судя по тому, что рассказал мне источник, здешний гребешок — что-то вроде этого. Это, возможно, главный стратегический ресурс Тихоокеанской республики. Вся информация, связанная с гребешком, засекречена. Считается, что он обладает некими магическими свойствами, в нем заложены необычайно мощные потенции. В каком-то смысле все это секрет Полишинеля, о котором знают все, но… здесь действительно хватает тайн. Во Владивостоке существует, например, судоходная компания „Маринеско“ — я не понял, то ли она названа в честь знаменитого советского рокового „подводника № 1“ Александра Маринеско, автора „атаки века“ на немецкий лайнер „Вильгельм Густлофф“ в 1945 году, то ли просто это расшифровывается как „морское пароходство“ — MARINE Shipping Company. Официально она занимается изучением морских обитателей, научными изысканиями на разных глубинах. На самом деле это нечто вроде морского спецназа, нацеленного на противодействие врагам республики. Обычными контрабандистами занимаются пограничники и военные, прерогатива „Маринеско“ — охранять гребешок и подобные секреты, которых здесь, похоже, еще много. Это отряд легких катеров, вооруженных ракетами, торпедами, противокорабельной и зенитной артиллерией и замаскированных под безобидный научно-исследовательский флот. Я попробую узнать о „Маринеско“ поподробнее…»

Подполковник встает, потягивается и неожиданно делает стойку на руках прямо на перилах балкона. Потом возвращается в нормальное положение, перечитывает только что написанное и морщится. К чему вся эта лирика, недовольно думает он. Выделяет текст, нажимает клавишу Delete и садится переписывать все заново.

3

— Не все верят во Владивосток-3000, не все его видят, — размышляет вслух Каплей. Они с Пришельцем идут через какие-то закоулки Эгершельда. Видны портовые территории, многоэтажные просвечивающие насквозь каркасы СВХ — складов временного хранения для автомобилей, вавилонские горы контейнеров, шевелящиеся динозавры портовых кранов. — Ты вот сумел сюда попасть. Ты сам-то понимаешь, почему попал сюда?

— Я постоянно думаю об этом и не могу найти ответа.

Мужчины выходят к широкой дороге и не спеша идут по ней дальше, куда-то на юг, по направлению к Маяку. В морском городе всегда присутствует много маяков, створных и других навигационных знаков. Но вот так, просто Маяком, здесь именуется только один Маяк. Он установлен на косе, называемой Токаревской кошкой. Узкая коса выдается в пролив Босфор-Восточный между материковым Владивостоком и островом Русским, поэтому Маяк — крайняя юго-западная точка Владивостока, своего рода край света, если на минуту забыть об островах залива Петра Великого и Хасанском районе, тянущемся по западному побережью Амурского залива до самой границы с Китаем и Северной Кореей. Маяком также называется расположенная неподалеку остановка общественного транспорта.

— А ты подумай еще раз. Смелее. Причащался гребешком? Понимал, что это не просто пища? О, даже наш «чокопай» — больше, чем просто пища! Исповедовался Океану? Понимал, что Правый Руль — это особая религиозно-философская система? Чувствовал, что «усталая подлодка» — это не метафора? Все ты понимал, все чувствовал. Может быть, просто не формулировал четко какие-то вещи даже для себя. Ты наш, Влад, и поэтому я предлагаю тебе снова: оставайся. Твое место — здесь.

Герои поднимаются на сопку. Отсюда видно все: город, и пролив, и остров Русский.

— А Наташа?

— А она — наша, как ты думаешь?

— Не знаю… Наверное, наша. Ее реально перетащить сюда, ко мне?

Каплей молчит.

— Может быть, — наконец говорит он. — Понимаешь, если это твой город, то здесь найдется и твоя Наташа. Обязательно. Та или другая.

— Тогда я возьму ее и вернусь. И… еще кого-нибудь возьму. Из наших. Из подключенных. Поможешь мне? Ты же шаришь в этом?

Пауза. Крики чаек.

— Это будет непросто, — отвечает Каплей. — У нас есть специалист по этим вопросам, ученый и астролог Румпель, так вот он давно изучает подобные случаи, но, по-моему, сам еще мало что знает. Кто-то проникал сюда через затопленные катакомбы на Русском, кто-то — через магическую сопку Пидан, где в полнолуние встречаются летающие люди. Точно известно только одно: это зависит от тебя больше, чем от кого-то другого. От твоего внутреннего состояния. Знаешь, как говорили когда-то французы? «Будьте реалистами — требуйте невозможного». Иногда надо требовать невозможного, ты понимаешь меня? Совершать нерациональные поступки, и в этом как раз и будет заключаться самый настоящий рационализм и реализм.

Каплей смотрит в море. Искорки солнца в воде, синей от синего неба. Рябь. Пришелец тоже смотрит на воду, и по его глазам понятно, что он сейчас далеко-далеко. Потом оборачивается и вдруг видит вдали, у зеленой сопки, мелькающего огромного зверя цвета пламени. Дергает Каплея за рукав:

— Это что, тигр? Они у вас вот так по городу ходят?

Каплей спокойно переводит взгляд в сторону холма.

— Ты сам увидел Великого Вана, Влад? Сам? Ты точно наш, Влад. Ты приехал домой.

— Кого? Великого Вана, ты сказал?

— Да. Это Великий Ван.

— Здесь что, вот так запросто можно встретить тигра?

— Не то чтобы запросто… Где попало и когда попало тигр ходить не будет. А самое главное — кто попало его просто не увидит. Это важная примета — то, что мы с тобой его увидели.

— Ты веришь в приметы?

— Не то чтобы верю… Можно и не верить, а они все равно срабатывают. Иногда я чувствую что-то, и это потом сбывается. Я не могу сам себе этого объяснить, но у меня есть такие… особые способности. Мое начальство, кстати, это иногда использует. Можешь называть это обостренной интуицией, если хочешь. Ты думаешь, я случайно оказался там, на Патрокле, и встретил тебя?

— В смысле?

— Тоже была… примета. Я ждал чего-то подобного.

У Каплея оживает телефон.

— Здравия желаю! — говорит голос в трубке. — Помнишь наших клиентов из фирмы «Инь-Янь»? Они уезжают прямо сейчас, автобус уже подан к «Гавани». Работаем?

— Вопросов нет, работаем. Мы как раз недалеко. Встречаемся у «Гавани». Все, конец связи, — Каплей нажимает клавишу отбоя и бросает Владу: — По коням! Примета сработала.

— Что там такое?

— Контрабас. Обычное дело, ничего страшного. Пристегнись, наверно, крепче. Сейчас прохватим.

Land Cruiser резво «прохватывает» в направлении отеля «Гавань». Это недалеко: один поворот, другой (в сторону торгового порта, что сразу заметно по веренице пыхтящих контейнеровозов), вот и отель. Рядом с ним припаркован праздничного вида пассажирский автобус. В салоне — азиаты, это китайские туристы. С руководителем тургруппы уже беседуют возле автобуса серьезные люди в военно-морской форме.

— Капитана, мы работаема легалино, — говорит представительного вида китаец.

— Легально? — усмехается светловолосый офицер. — А тот раз, когда мы накрыли вашего человека с пантами и лягушками, тоже было легально?

— Тот раз — случайна. Я следил за нашим человеком, капитана, случайна так бывает. Есть русская пословица: кто старое помянет…

— Ладно, — обрывает его офицер, — хватит русских пословиц, а то я сейчас тебе напомню одну китайскую поговорку. Давай лучше сам показывай, что везете.

— Капитан, мы ничего не везем, толика сувенира!

— Наверняка весь автобус контрабасом набит. Показывай по-хорошему свои сувениры! А то буду вынужден поступить не по фэншую.

К беседующим подходят Каплей и Влад.

— Майор Цигун, — представляется Владу светловолосый.

— Нихао, старый знакомый! — здоровается Каплей с китайцем. — Пойдем смотреть твой автобус. «Корефана»… Багаж досматривали?

— Досматривали, ничего, — отвечает Цигун.

— Ладно… Давай понятых в салон.

Каплей проходит по салону, внимательно осматривает пол, стены, сиденья… Через стекло он замечает знакомую фигуру — это Вечный Бич. Старик подходит вплотную к водительской кабине и внимательно смотрит внутрь. Каплей, неотрывно глядя на Бича, тоже замирает у водительского кресла.

— А ну выйди, — говорит он китайцу-водителю. Садится на его место, достает из кармана складной нож и начинает хладнокровно, словно патологоанатом, вскрывать обшивку водительской двери. Водитель возмущается, руководитель группы — тоже. Офицеры успокаивают их.

Через минуту Каплей осторожно извлекает из-под обшивки черный полиэтиленовый пакет, чем-то плотно набитый.

— Раз! — говорит он. И тут же извлекает другой:

— Два!

Вскоре на асфальте у автобуса оказываются четыре черных плотных пакета. Китайцы обескуражены, понятые внимательно смотрят на пакеты, эксперт фотографирует.

— Итак, что мы имеем, — произносит майор Цигун, прикидывая пакеты на руке. — Материалы, похожие на кости и хрящи животного, предположительно амурского тигра, общим весом примерно шесть-семь килограммов. Точнее скажет экспертиза. Собирайтесь, — говорит он китайцам. — На Родину вы теперь можете и не вернуться. Придется отдохнуть. Контрабасисты-виртуозы, мать вашу…

— Зачем им кости тигра? — спрашивает Влад у Каплея. Они идут к своему автомобилю.

— Используют их то ли в медицине, то ли в магии. То ли и там, и там. Китайцы считают, что любая часть тела тигра обладает чудодейственными и даже мистическими свойствами.

Каплей задумывается и продолжает:

— И, знаешь… Я в это верю.

4

Тем временем подполковник Максимов на арендованной Toyota Amba — мускулистом кроссовере среднего размера, разработанном японцами специально для Тихоокеанской республики и выпускаемом здесь же, в Уссурийске, едет где-то по городским дебрям в сторону бухты Улисс. Он хочет своими профессиональными глазами взглянуть на флот таинственного пароходства «Маринеско».

Максимов вспоминает, как накануне пытался выйти на загадочного «гражданина мира», международного коммерсанта из Владивостока неясного происхождения, которого все знали под именем Гастэн. Этот Гастэн располагал целым авиапарком и связями на всех континентах. Гастэн был ведущим экспортером тихоокеанской марикультуры, чьи самолеты с разнообразной продукцией перемещались, практически не досматриваемые таможнями, по всей планете. Выпускника Военного института иностранных языков, Гастэна не без оснований подозревали в связях со спецслужбами, хотя по поводу того, какими именно спецслужбами — мнения расходились. Возможно, он сам поддерживал эти слухи, чтобы его боялись трогать как представители криминалитета, так и государственные структуры различных государств.

Коммерсант — крепкий, усатый, с внимательным взглядом тяжелых и в то же время немного восточных глаз — принял Максимова в одном из своих офисов, оборудованном прямо в скальной катакомбе под сопкой Холодильник.

— Гастэн Есауло, — представился он.

— Максимов, — протянул руку подполковник и не удержался: — Это настоящее имя?

— Тебе-то какая разница? — ухмыльнулся коммерсант и добавил: — Я потомок курильских айнов и первых русских казаков, прибывших за Амур. Можешь звать меня просто Есаул.

И тут же резко одернул гостя, когда тот машинально полез за сигаретами:

— Не кури тут! У нас не курят!

Максимов пытался получить, выклянчить, купить у Гастэна за любые разумные деньги секреты тихоокеанской марикультуры, но тот только смеялся. Есаул заявил, что готов накормить Максимова своим продуктом бесплатно до отвала, но технологии не продаст ни за какие деньги.

— Не думаю, что денег у тебя больше, чем у меня, — издевательски добавил торговец. — Только сам смотри не вздумай нырять за гребешком. Можешь не всплыть обратно — уж я-то знаю!

И засмеялся на манер киношных мафиози. Максимов ушел от него как оплеванный, вернулся домой и, сочиняя отчет, страшными словами ругал тихоокеанцев вместе со всеми их чертовыми гребешками.

Теперь, прибыв на Улисс, он рассчитывает хотя бы что-то узнать об этом загадочном пароходстве «Маринеско». Там, где начинаются бесконечные причалы, где небо утыкано, как антеннами, мачтами, Максимов аккуратно паркует свою «амбу» тигриной расцветки. Он не спеша прогуливается вдоль причальной линии. Вдали, за яхтами, стоят ракетные катера, их ни с чем не спутаешь — это военно-морской флот, это понятно. За ними — здание морского патруля, а вот дальше видны непонятные суда: легкомысленной гражданской раскраски, в которой преобладают белоснежные тона, но явно с военным профилем. Вернее, с полувоенным — на них не видно торчащих стволов корабельной артиллерии, остроносых ракет, реактивных бомбометов… И все-таки они похожи на замаскировавшихся хищников в овечьих шкурах, опытный глаз военного разведчика провести трудно. На каждом — буквы: MarineSCO. И индивидуальные названия на бортах: «Катран», «Пиленгас», «Скат», «Фугу»… Подполковник курит и внимательно смотрит на суда. Он не настолько безграмотен, чтобы начать их, например, фотографировать или попытаться проникнуть на причал поближе. Сфотографировать их можно и из космоса, а проникать на режимную территорию — значит бессмысленно подставлять и себя, и руководство. Он хочет получить личное визуальное впечатление, не более того. Это называется «метод наблюдения». В конце концов, по Улиссу не запрещено гулять. Да и вообще в этом Владивостоке, похоже, ничего не запрещено, неожиданно думает Максимов. Только вот на сигарету вечно косятся как-то нервно. А говорили — военно-морская диктатура… Он вспоминает власть в той, большой России, которой он служит. Вспоминает собственных начальников и тех, кто командует ими из администрации президента и из правительства. «Еще неизвестно, где настоящая диктатура», — ловит он себя на крамольной мысли. Ищет глазами урну, находит, бросает туда окурок, поворачивается и идет по направлению к машине.

Из обыкновенной внешне яхты, пришвартованной неподалеку, за подполковником следят чьи-то внимательные глаза. Вот слышен звук запуска тойотовского бензинового двигателя. «Амба» разворачивается, сверкнув белыми огоньками заднего хода, и уезжает.

5

Просторный светлый кабинет. Из больших окон — вид на море. Длинный стол для офицерских совещаний. Во главе стола — обычный канцелярский набор из компьютера, папки, бумаг-ручек. Здесь же стоит мерцающий глобус. Это штаб «Комитета-3000». Не главный, далеко не главный кабинет комитета, но все-таки значимый.

На месте хозяина кабинета сидит бритый наголо плотный человек с аккуратной бородкой и усами, в форме капитана первого ранга — Капраз. По сторонам — двое нам уже знакомых мужчин: Каплей и Каптри, его коллега. Перед Каптри — вечная кружка с кофе.

— Смотрите, что получается, — говорит хозяин кабинета. У него резкий, металлически-холодный голос, хотя тем, кто знает его близко, хорошо известно, что Капраз на самом деле — человек не только надежный, но удивительно мягкий и добрый, хотя на службе эти его последние качества чаще всего остаются невостребованными. — Первое: во Владивостоке действует агент или группа агентов, напрямую связанных с Москвой. Либо это приезжие, либо местные, точно пока сказать не можем. Второе: они вплотную подбираются к гребешку, это не случайно. Третье: на данном этапе уже можно говорить об угрозе национальной безопасности республики. Ситуация еще далеко не критическая, но она вполне может развиться в критическую. Теперь хочу выслушать вас.

Каптри и Каплей переглядываются. Каптри начинает:

— Наши люди занимаются поиском. С большой долей вероятности мы можем предположить, что имеем дело с внедренным во Владивосток извне агентом, действующим под той или иной легендой. У него уже налажены здесь, в городе, агентурные связи. Не исключено, что агент обладает помимо обычной профессиональной подготовки незаурядной интуицией. Потому что слишком он быстро соображает, насколько мы можем судить… Или же — как вариант — он родом отсюда и понимает какие-то вещи, что называется, печенкой.

Каптри смотрит на Каплея. Тот, кашлянув, включается в разговор в своей обычной неторопливой, размеренной манере:

— У нас есть несколько интересующих нас точек и групп, в отношении которых мы уже начали применять специальные оперативные мероприятия. Мы работаем по ним, но в последнее время у меня появился еще один подозреваемый. Я бы даже сказал — главный подозреваемый, приоритетный.

— Кто? — спрашивает капитан первого ранга.

— Это один мой хороший знакомый…

Коллеги удивленно смотрят на Каплея.

— Так получилось, мы случайно с ним познакомились, он меня здорово выручил. Бизнесмен, Максимов фамилия, из Москвы, и занимается вроде бы как раз марикультурой, но у него ничего не выходит.

— Ничего удивительного, — усмехается Капраз.

— Ну вот, человек вроде бы неплохой, но он и тогда в ресторане меня про гребешок спрашивал, я сразу обратил внимание. И — резкий он какой-то для коммерсанта… А потом, мы того наркошу с Миллионки допрашивали, помните, я докладывал? Так вот приметы совпадают. Приблизительно, конечно, не на сто процентов, все это пока лишь мои догадки и предположения, но… Вот еще что: когда мы приехали брать наркошу и думали, что можем накрыть вместе с ним и агента, знаете, кого я встретил рядом, на Семеновской?

— Этого твоего Максимова, что ли? — спрашивает Капраз.

— Его, точно. Ну и плюс — ребята наши только что доложили из патрульной службы на Улиссе. Он вертелся там зачем-то на причалах, курил, рассматривал флот «Маринеско». Вот снимки.

Офицеры рассматривают снимки.

— Вот он какой, значит… — говорит Капраз. — Еще и курит, здоровье не бережет. Ну что же, ты понаблюдай за ним, Каплей. У вас хорошие отношения, ты говоришь? Попробуй это использовать.

— Хорошие, — отвечает Каплей. Он искренне симпатизирует Максимову, и ему очень не хочется, чтобы подозрения оправдались. Хочется, чтобы Максимов оказался просто хорошим парнем, бизнесменом из Москвы. Но чувствует, что сбудутся его худшие опасения.

— Он же там, в том притоне наверняка оставил отпечатки? — спрашивает Капраз. — Хорошо бы достать отпечатки этого Максимова. Если совпадут, — он пожимает плечами, — что тебя учить…

— Есть, — отвечает Каплей. Они выходят из кабинета. Ждут в коридоре лифта, и пока лифт едет к ним снизу, Каплей подходит к стеклянной стене штаба, упирается лбом в стекло и тупо смотрит на город, купающийся в летнем море.

Часть четвертая

Гребешок

1

Окрестности бухты Тихой. Длинный разноцветный дом-крейсер на высоком утесе, на его углу — табличка «Улица Юла Бриннера, 5», по местной традиции продублированная на английском и китайском. Именем уроженца Владивостока Юла Бриннера, впоследствии ставшего знаменитым голливудским артистом, во Владивостоке-3000 названа и местная киностудия — «Бриннер филмз». Под домом припаркованы два автомобиля. Это уже знакомые нам зеленый Land Cruiser и Toyota Amba тигриной расцветки.

Открытое море, ясный день, отлично видна линия горизонта. Высокие мрачноватые скалы и лестница между ними, ведущая вниз, к воде. У моря — какие-то легкие строения, небольшой пирс. На воде видны линии каких-то поплавков, под водой что-то колышется. На берегу стоят трое — Каплей, Максимов и Влад-Пришелец.

— Вот она, смотри! — Каплей протягивает Максимову большой, плотный, блестящий, тугой буроватый лист водоросли ламинарии. — Из этой штуки делают нашу морскую капусту. Это один из фирменных брендов республики, и ты можешь легко войти в число клиентов «ПриМорской Капусты». Они, насколько мне известно, как раз заинтересованы в расширении экспортных поставок, недавно увеличили площади. Основные их фермы, по-моему, в Хасанском районе, но вот есть уже и тут, прямо во Владивостоке. Видишь, сколько тут этой ламинарии? Тут ее выращивают.

Максимов втягивает ноздрями йодистый запах бурой водоросли.

— Чувствуешь?

— Чувствую. Интересная штука. Мне, правда, гребешок интереснее, ты же знаешь.

— С этим сложнее, я уже говорил тебе об этом, — отрезает Каплей. — У них там, знаешь, какие-то секреты технологические, сам толком не знаю. Ученые… — он делает неопределенный жест рукой и пальцами.

Каплей достает из черного пакета пластиковую бутылку с водой, откручивает крышку, пьет. Влад швыряет в море плоские камушки так, чтобы они отскакивали от водной поверхности.

— Попробуй, — предлагает он Максимову. — Это местная. Говорят — полезная. А я верю.

Максимов берет бутылку, отпивает. Каплей внимательно смотрит на него. Тот возвращает бутылку, вытирает рот ладонью. Каплей аккуратно берет бутылку за горлышко у самой пробки и бережно прячет ее в пакет.

— Пойдем потихоньку?

Мужчины, все трое, направляются к лестнице, ведущей между скал наверх.

— Что еще хотел сказать. У нас же завтра главный национальный праздник — День Военно-морского флота, его второе название — День Краба, — говорит Каплей. — Тебе будет интересно.

— Ну да, я слышал о ваших праздниках.

— Это все будет на Русском. Туда можно добраться паромом или по мосту. Но если хочешь — поехали со мной на яхте. Могу взять тебя вместе с Ольгой.

— Правда? Слушай, я-то с удовольствием. Если только Ольга сможет, было бы просто… здорово, великолепно, — возбуждается Максимов.

— Вот и отлично.

Подполковник и Каплей одновременно нажимают на кнопки автомобильных «сигналок». Сначала заводится Amba, затем ее голос заглушается более низким и объемным ворчанием каплеевского «крузака». Машины, попеременно подмигивая оранжевыми поворотниками, ждут идущих к ним людей.

2

Искрящаяся от солнца акватория Амурского залива. По направлению к острову Русскому идет яхта «Шамора» — указано на ее бортах. Она одномачтовая, но немаленькая. Ветер попутный, у моряков это называется «курс фордевинд», поэтому можно поставить спинакер — такой огромный пузатый парус спереди.

На палубе группа из нескольких человек — Максимов в обнимку с Ольгой, Влад, Каплей. На руле — Каптри. Офицеры одеты не по форме. Здесь же еще двое-трое незнакомых нам человек.

— Почему День Краба? — спрашивает Максимов. — Из-за герба?

— Ну и поэтому тоже, — отвечает Каплей. — У нас есть еще День Корюшки, но это зимой. И весенний Праздник Первой Камбалы, это мой любимый, кстати. Очень люблю свежую камбалеху. Но главный национальный праздник — не Новый год и не Рождество, а День ВМФ. В народе его прозвали День Краба, я тебе уже говорил.

Герб Тихоокеанской республики — стилизованное изображение камчатского краба. Одновременно он чем-то похож на старый советский герб, где вместо конечностей краба изображались снопы пшеницы, перевязанные ленточками с именами союзных республик. Именно «краб», символ республики, крепится на фуражках военморов Владивостока-3000. Популярное приветствие «Дай краба!» получило здесь новую жизнь. Вместе с тем краб как таковой в отличие от амурского тигра не был признан сакральным и неприкосновенным животным. Популяция крабов, успешно восстановленная еще в 90-е, позволяла теперь вести достаточно масштабный промысел этого деликатеса. Попытки браконьерства со стороны местных жителей или заплывающих порой в территориальные воды республики гастролеров из Японии, Китая и Кореи безжалостно пресекались. По Владивостоку ходили легенды о флоте пароходства «Маринеско», будто бы расстреливающем в море без суда и следствия всех, кто покушается на водные биоресурсы республики.

Появление этого полусекретного пароходства, как говорили во Владивостоке, было связано с морскими коровами — раньше их именовали еще стеллеровыми, но, как считалось, популяция давно и безвозвратно утрачена (в свое время доверчивых коров изрядно подъели моряки экспедиции Витуса Беринга, у которых нашлись еще более прожорливые последователи). Однако вскоре после провозглашения Тихоокеанской республики в море была обнаружена крошечная эндемичная популяция морских коров. На первое время их объявили священными животными. Позже был разрешен промысел, потому что размножались они на сытных пастбищах Японского моря не как коровы, а скорее как кролики. Популяцию поддерживали и с помощью ферм-«коровников», где животные давали специфическое, но очень полезное (особенно для тех, кто страдает от болезней печени) морское молоко. Добрейшие млекопитающие щипали морскую траву и совершенно не боялись человека, что их в свое время едва не сгубило. Они и сейчас порой попадали случайно под винты катеров, но с браконьерством в водах Тихоокеанской республики удалось справиться практически полностью. «Практически» — потому что браконьерство и контрабанда будут всегда и везде, где только живут люди, и речь может идти разве что о разнице в масштабах этих явлений. Пираты, охотившиеся на беззащитных морских коров, себя именовали, естественно, «морскими волками», но в Тихоокеанской республике им присвоили куда менее почетное прозвище — «морские шакалы». С шакалами боролись нещадно, в том числе силами спецподразделений этого самого пароходства «Маринеско».

Не исключено, что в многочисленных рассказах о грозном флоте «Маринеско» было немало ненаучной фантастики, рассчитанной именно на потенциальных браконьеров. «Комитет-3000» негласно поддерживал распространение этих легенд. О том, что творилось в водах Японского моря в действительности, — знали немногие. Причем те, кто знал, предпочитали молчать. На всякий случай. Иногда красноречивое молчание действует куда эффективнее всяческих страшилок и прочей пропаганды.

День ВМФ (День Краба) республика отмечала в разгар лета. Когда-то в этот день командующим Тихоокеанского флота была провозглашена военно-морская власть и создана суверенная Тихоокеанская республика. Главные празднования традиционно проходили в одной из бухт острова Русского. Здесь устраивались разнообразные соревнования — по парусному спорту, плаванию и дайвингу. Со дна бухты надо было достать погруженного загодя в воду Золотого Краба, отыскав его между многочисленными живыми крабами. Особой популярностью пользовались выступления тихоокеанских ниндзя — бойцов-халулаевцев. Они проходили спецподготовку боевых пловцов здесь же, на Русском, в бухте Новый Джигит, которую по старинке называли Халулаем. Школа боевых пловцов носила имя здешнего уроженца, знаменитого диверсанта полковника Квачкова и имела свой полузакрытый клуб «Тридцать три халулаевца», председатель которого щеголял титулом «Дядьки-Япономора» и переизбирался каждый год. Ниндзи-халулаевцы, рассказывают, могли все: крошить кирпичи руками и ногами, плавать под водой чуть ли не часами, производить разнообразные диверсии. Поговаривали, что каждый халулаевец равносилен целому взводу морской пехоты республиканского Тихоокеанского флота, хотя местные морпехи — ребята тоже не хлипкие.

— Вон там, в той стороне, находится твой университет, правильно? — показывает Каплей Владу. — Но мы сейчас идем в Новик.

Маневренная, стройная «Шамора», обогнув крошечный островок Уши — сдвоенную скалу, торчащую из воды, на ней обильно гнездятся чайки, — поворачивает в бухту Новик. Спинакер убирают, остаются основные паруса — стаксель и грот.

Праздник уже начался. Проходит гребная гонка на старых добрых «ялах-шестерках». Тяжелые деревянные весла с толстыми вальками синхронно вспахивают морскую воду. Спины гребцов работают, как поршни двигателя внутреннего сгорания. Сходство усугубляется ручейками пота, стекающими по мускулистым спинам, как моторное масло. Яхта становится на якорь в глубине Новика, неподалеку от впечатляющего катера непонятного назначения — то ли военного, то ли не очень. Откровенные пулеметные и артиллерийские стволы диссонируют с общим празднично-прогулочным, легкомысленным обликом этого судна.

— Катер командующего, — объясняет Каплей. — Адмирал Пантелеев.

— Кто отмирал? — переспрашивает Максимов.

— Сам ты отмирал! Это катер адмирала Пантелеева — нашего командующего.

Максимов настораживается и внимательно рассматривает судно. Он уже знает, что «командующим» здесь принято называть председателя «Комитета-3000», то есть первое лицо республики. Вокруг стоят десятки яхт. Множество зрителей собралось и на берегах вытянутой бухты. На катере командующего — небольшой адмиральский штандарт и флаг Тихоокеанской республики. Флаг похож на гюйс российского ВМФ — красное полотнище, перечеркнутое синими диагоналями и тонкими белыми перпендикулярами, а в центре — вписанные в овал буквы «ТР».

Неожиданно начинается канонада. Стреляют из автоматического оружия, стреляют недалеко, и явно не менее чем из десятка стволов сразу.

— Стрелковые соревнования, — объясняет Каплей.

— Серьезно у вас все поставлено, — уважительно говорит Максимов. — Я бы, знаешь, и сам сейчас из какого-нибудь «корда» пострелял.

— Откуда ты знаешь, что это «корд»?

— По звуку ясно, что это не «пять — сорок пять» и даже не «семь — шестьдесят два», там что-то посерьезнее. «Утес» или «корд» — не знаю, что там у вас.

— У нас своя модель… И что, в Москве все предприниматели вот так по звуку запросто определяют систему пулемета?

— А я интересуюсь, — улыбается Максимов. — Еще с армии.

— Где служил?

— В Сибири, в мотострелках.

— У меня отец родом из Сибири, — говорит Каплей.

— Ну? А откуда?

— Из-под Красноярска.

— Не, мы западнее… Большая у нас Сибирь.

— Да, большая… У вас. Отец, кстати, под Москвой служил. В ПВО. А мать моя родом с Урала, из Первоуральска. Сейчас, значит, тоже заграница…

Стрельба утихает. На берегу халулаевцы месят друг друга, доски и кирпичи. Гребцы сушат весла, отдыхая. Максимов полулежит на самом носу яхты, обнимая Ольгу.

— Я привязываюсь к тебе, — говорит он ей.

— Это плохо?

— Я всегда считал, что плохо. Я всегда старался избавиться от любых зависимостей. Я боюсь зависимостей.

— Ты и сейчас так считаешь? — Ольга строга.

Максимов прижимает девушку к себе.

— Ох, не спрашивай… Сейчас я ничего не знаю.

Ольга присаживается на кнехт, но это замечает Каплей и кричит:

— Э, на кнехте не сидят!

Ольга вскакивает.

— Понаберут детей во флот, — ухмыляется Каплей. В его глазах — веселые и чуть безумные огоньки.

— Я не знала, прощу прощения… — говорит Ольга. — А почему?

— Потому что кнехт — это голова боцмана.

— Как это?

— Потом объясню… Сейчас просто запоминай: на кнехте — не сидеть. За борт — не плевать. На комингс — не наступать.

— На что не наступать?

— На комингс. Ну, на порог, по-вашему, — объясняет Каплей.

На палубе катера командующего появляется человек с мегафоном. За ним идет другой, черноусый, на погонах — по четыре больших звезды в ряд.

— Начинается награждение победителей соревнований на Кубок республики! — объявляет человек с мегафоном. — Председатель «Комитета-3000», адмирал флота Тихоокеанской республики Владимир Пантелеев!

Черноусый человек в форме адмирала флота — он выглядит еще достаточно молодо, статный, военно-морская волевая челюсть — принимает приветствия. Слышны аплодисменты и разнообразные громкие выкрики, как на рок-концерте.

— Первый победитель — чемпион в дисциплине «Ныряние за крабами»! — объявляет тот, что с мегафоном. Стоящий неподалеку матрос дублирует все голосовые объявления флажным семафором, быстро-быстро жестикулируя руками, в каждой из которых держит по красному флажку.

— Хочешь, я научу тебя семафору? — спрашивает Ольга у Максимова. — Смотри, вот так выглядит буква «А»… — и, вскочив, изображает букву «А».

— Я хочу начать с буквы «О», — говорит ей Максимов, глядя искрящимися глазами.

— Тогда смотри!

На катер поочередно поднимаются спортсмены. Командующий вручает каждому по огромному живому крабу, и победители триумфально поднимают их над головой. Глубоководные существа отчаянно шевелят многочисленными конечностями, пытаясь дотянуться клешнями до людей. Это у них не получается — опытные тихоокеанцы держат крабов как надо, ухватив их прямо за массивную головогрудь.

Яхта «Шамора» на обратном курсе — она направляется в город. Теперь ветер дует навстречу, и яхта идет в лавировку, галсами, то есть зигзагами, постепенно взбираясь на ветер, как говорят моряки. С шумом и брызгами режет форштевнем волны. С правого борта уже проплывает город — крутые скальные склоны Эгершельда. На акватории — десятки яхт, разнообразных катеров и катерков, от древних рабочих «горбачей» до новых, с легкими воздушными силуэтами.

В кокпите в обнимку сидят Максимов с Ольгой. Напротив — Каплей.

— Спасибо тебе за этот день, старик, — говорит Максимов, и видно, что говорит искренне. — Без тебя я бы…

— Хорош, хорош, ладно тебе, — останавливает его сдержанный Каплей. В этот момент ему хотелось бы забыть о своей службе.

3

Вечер. Здание морской патрульной службы на Улиссе, кабинет Каплея и Каптри. Оба обитателя кабинета на месте, здесь же — Влад и еще один молодой человек в погонах старшего лейтенанта. Последний разложил на столе какой-то документ.

— Ну что, докладывай баковые новости, — говорит Каптри.

— Отпечатки пальцев, взятые вами у российского предпринимателя Максимова, и отпечатки пальцев, обнаруженные в притоне Миллионки, совпадают на сто процентов, — объясняет старлей.

Каплей без выражения смотрит перед собой.

— Ошибка исключена?

— Практически исключена, товарищ капитан-лейтенант. На вашей бутылке отпечатки очень четкие, не смазанные, в притоне они не столь четкие, но сопоставление отпечатков в данном случае не дает нам повода для сомнений. Это солидарное мнение экспертов.

Каптри выжидательно смотрит на Каплея.

— Значит, это он, — говорит Каплей без выражения, безразлично пожимая плечами. — Отличный мужик, мой добрый приятель. Шпион и диверсант, враг Тихоокеанской республики. Спасибо, оставьте нам заключение и можете быть свободны, — говорит он старшему лейтенанту.

Тот покидает кабинет.

— У тебя там есть что-нибудь? — Каплей кивает на шкаф.

— Есть, корейский как раз подогнали, — оживляется тот и вынимает из шкафа пачку кофе.

— Да нет… Посерьезнее ничего нет?

— Мы же на работе! — преувеличенно строго говорит Каптри.

Каплей усмехается.

— «На работе», кто бы говорил…

Каптри прячет кофе обратно в шкаф. Каплей его останавливает:

— Ладно, черт с тобой, давай свой кофе.

Оживившийся Каптри возится с водой и кофе.

— Шефу доложишь?

— Сейчас доложу, ага, — отвечает Каптри. — Упаковываем по полной?

Каплей делает неопределенное движение ладонями и бровями.

— Ты же у него в приятелях? Можешь ему позвонить сейчас, забить стрелку где-нибудь? — спрашивает Каптри уже деловым тоном.

— Вопросов нет. Могу, если надо, — безразлично говорит Каплей.

— Он ничего не заподозрит?

— Да не должен, по идее…

Достает телефон, набирает номер. Влад и Каптри напряженно смотрят на Каплея.

— Абонент временно недоступен, — наконец говорит тот.

— Так… А где он живет, знаешь?

— Где-то в центре, точнее не знаю. Кажется, на Лазо.

— Ладно…

Каптри снимает трубку городского телефона.

— Олег? Это я… Надо пробить человечка. Пиши телефон. Какой у него? — спрашивает он Каплея, прикрыв трубку ладонью.

— Короткий — девять-пять-пять, двести три, — отвечает тот, глядя на экранчик своего телефона.

— Пиши: девять-пять-пять, двести три, это короткий. Попробуйте запеленговать абонента и все данные на него. И пробейте еще по вашей базе, где у нас поселился предприниматель из Москвы, такой Максимов… Да, тот самый, именно так. Все. Потом сразу мне доложишь. В любое время. Ага, все, давай.

Каптри кладет трубку. Думает. Потом спрашивает:

— Ты говорил, у него здесь подружка есть или любовница, кто она ему?

— Есть, Ольга такая… Работает в турфирме. А отец у нее — ученый, морской биолог. Профессор.

— Морской биолог? Все одно к одному. Ты знаешь ее адрес?

— Нет, но можно узнать через ее фирму.

— Узнай, срочно. Во-первых, Максимов может пойти к ней, мало ли что. Во-вторых, возможно, она сама нуждается в охране. Она или, что еще вероятнее, ее отец. Пока все.

Каплей и Влад едут по городу. Каплей сумрачен, смотрит в одну точку, не очень внимательно ведет машину. Вот из-под него едва-едва уворачивается какая-то малолитражка — «ист» или «фит»… Водитель малолитражки возмущенно сигналит — он был на главной. Каплей не обращает внимания.

— Вы его арестуете? — спрашивает Влад.

— А?.. Обязательно, — отвечает Каплей.

— А мне жалко Максимова. У него служба такая, а человек-то хороший.

— Ну и что, что хороший… Так надо. Никто его на эту службу силком не тянул.

Дорога подходит совсем близко к морю, и Каплей вдруг останавливает машину:

— Смотри!

На берегу виднеется огромная туша, вокруг нее суетятся люди.

— Что это? — спрашивает Влад.

— Кит выбросился на сушу.

Мужчины выходят из машины, смотрят на тушу морского гиганта.

— Плохая примета, — говорит Каплей.

4

В это время тот, о котором они говорят, думает о чем угодно, только не о службе. Подполковник Максимов и Ольга находятся где-то у моря. Вероятнее всего, это окрестности Шаморы, самого знаменитого владивостокского пригородного пляжа. Не «основная» Шамора, где всегда многолюдно, где множество домиков и «шашлычек» стоят едва ли не друг на друге, а участок берега чуть южнее, в сторону бухты Щитовой — то место, где стена из плоской скалы опускается прямо в воду.

— Поехали ко мне? — говорит подполковник. Ольга сидит у него на коленях. Они только что искупались, кожа девушки еще мокрая — блестят капельки, подсыхает соль.

— К тебе? Это неромантично, — кокетничает она.

— А что романтично?

— Не знаю. Придумай. Ты же умный.

Максимов долго целует Ольгу, но вдруг она отстраняется.

— Мне надо переодеться, — говорит она.

— Переодевайся, — удивленно говорит Максимов.

Ольга встает в полный рост и освобождается от купальника. Потом снова садится на колени к Максимову, но уже не боком, а лицом к лицу. На хрупком теле выделяются две незагорелые полоски, видимые даже в темноте — может быть, из-за луны. В нескольких метрах от пары шуршат прибойные волны.

— Это будет нетрудно, — шепчет девушка.

Проходит какое-то время. Становится совсем темно.

Максимов по-прежнему обнимает Ольгу. Он как будто только что совершил безумное, может быть даже космическое, путешествие. Он сейчас где-то очень далеко, и широко открытые глаза подполковника не видят происходящего вокруг, как бы глядя внутрь себя. Подполковник забывается, и ему приходит видение. Краб, огромный камчатский краб, красно-коричневый сверху и желтовато-белый снизу, шагает по центру Москвы, прямо по Тверской. Размах его конечностей составляет метров, может быть, пятнадцать или двадцать. Глаза на толстых тросах, торчащих из бронированной красноватой, колючей головогруди, поворачиваются туда и сюда. По Тверской ползет сплошной разноцветный железный поток автомобилей. В одном из них сидит Максимов и с ужасом смотрит на краба. Тот идет прямо по проминающимся крышам автомобилей, из которых выбегают ошалевшие люди и скрываются в переулках. Краб движется по направлению к Кремлю, он уже где-то в районе Пушкинской площади. Вот краб берет клешней подвернувшийся «лэнд ровер». Кузов джипа сплющивается и хрустит. Краб подносит его ко рту, откусывает кусок крыла вместе с колесом, но потом отшвыривает невкусный «ровер» прочь. Тот улетает куда-то на Тверской бульвар. Краб подбирается все ближе к автомобилю подполковника, Максимов понимает, что надо бросать машину и бежать, но не может этого сделать, вцепившись в руль и зачарованно глядя на огромного хитинового монстра.

— Ты где? — говорит Ольга, гладя Максимова по голове.

Максимов вздрагивает.

— Я, кажется, задремал… Пойдем?

— Пойдем.

Ольга нашаривает в темноте свою одежду.

Пара взбирается от моря наверх, к лесу и дальше к дороге.

«А если начнется война? Я не хочу воевать против этой республики, — думает Максимов, шагая рядом с Ольгой. — Вырою здесь землянку, как Сергей Лазо, и буду жить. Или вообще уехать куда-нибудь с Ольгой…» Подполковник уже не уверен, что Тихоокеанскую республику следует непременно присоединять к России. Пусть остается этот прекрасный военно-морской оазис, этот отдельный остров в границах одного материка. Против присоединения восстает уже природное эстетическое чувство Максимова, тогда как экономика, геополитика и прочие подобные категории отходят на второй план. «Это красиво!» — понимает он и не хочет портить эту красоту даже из высоких государственных соображений.

Но желания желаниями, а задание надо выполнять. Ведь он, как и Каплей, тоже на работе. Он — тоже профессионал.

5

Морская ферма компании «Гребешок Пасифик». Берег моря, причал, ночь. Хлещет сильнейший дождь, заливая дороги и следы. Он мешает видеть и слышать. Из домика поста охраны выходит человек. Осматривается по сторонам. Достает какой-то передатчик и негромко командует:

— Операцию по захвату морской фермы начать прямо сейчас. Усиление по первому варианту. Охрана нейтрализована. Обеспечиваю — я.

В человеке мы узнаем Максимова, одетого то ли по-военному, то ли просто по-походному. Как добросовестный офицер, он стремится выполнить свою задачу даже тогда, когда сам уже не уверен в том, что эта задача — правильна. Он сумел проникнуть на морскую ферму и намерен организовать захват партии гребешка и специального оборудования для его выращивания. Тем самым он надеется открыть один из важных секретов Тихоокеанской республики, без которого, как он решил, понять ее будет невозможно.

Спустя считаные минуты в квадрате N Японского моря всплывает подлодка. Сначала над водой показываются какие-то антенны, потом — рубка и жирные черные бока, с которых стекает вода. Еще через какое-то короткое время от лодки отчаливает легкое плавательное средство с мощным, но нешумным мотором. На нем — отряд бойцов спецподразделения ГРУ российского Генштаба. Спецназовцы-«грушники» берут курс на морскую ферму «Гребешок Пасифик». Моторка ныряет в неглубокие волны, бортов почти не видно из-за сплошной дождевой завесы, но она не сбивается с курса, идет прямо и уверенно. Лиц бойцов, сидящих в два ряда в лодке, мы не увидели бы даже при ясной погоде — они в чем-то вроде масок и от этого кажутся бесстрастными и неумолимыми потусторонними близнецами-зомби. Они хорошо экипированы — прикрытые бронежилетами бока топорщатся от оружия, боеприпасов, раций… В руках каждого — оружие с необычными стволами. Такие бывают у автоматов или пистолетов, способных стрелять бесшумно.

Максимов возвращается на пост охраны, входит внутрь. Убеждается в том, что охрана нейтрализована надежно — связанные тела не шевелятся. Проходит в соседнее помещение, явно другого назначения — здесь стоят огромные аквариумы, какие-то приборы… Листает лежащий на столе журнал, оглядывается по сторонам. Надо будет захватить не только образцы продукции, но и документы, и оборудование тоже — возможно, как раз технологии окажутся самым ценным из обнаруженного. Ценнее, чем сами моллюски, какими бы уникальными они ни были сами по себе. Подполковник выходит наружу, на причал, подходит к черной воде.

Здесь начинается производственная зона фермы. Максимов, напрягаясь, вытягивает из воды какую-то сетку. Она оказывается наполненной гребешком. Вот они, знаменитые гребешки, только что извлеченные из их естественной среды, — еще живые, в раковинах, не то что в ресторане… «Я все-таки добрался до вас», — думает подполковник. Он внимательно осматривает двустворчатые белые ребристые раковины — крупные, в ладонь и больше ладони. Раскрывает одну, видит толстый белый «пятак» в окружении тонких белых и желтоватых тканей, которые местные жители называют «мантией». Выковыривает пятак и, поколебавшись несколько секунд, глотает его сырым, недоверчиво прислушиваясь к необычным вкусовым ощущениям.

Максимов пошатывается, хватается, чтобы не упасть, за кнехт и присаживается рядом. Он держится сначала за горло, потом за грудь, часто дыша, потом берется за кружащуюся голову. Ничего подобного он не чувствовал никогда. У него как будто под кожей заходили упругие, гладкие дельфины, и сам Максимов уже не чувствует себя здесь Инопланетным Гостем. Он ощущает себя дельфином — гармоничным существом, наконец попавшим в родную среду, а до того вынужденным долгие годы обитать в чужой, некомфортной и враждебной действительности. «Как же я раньше… Что же я раньше…» — полощутся в его запутавшейся голове последние отчаянные, восхищенные и несвязные мысли.

6

Кабинет в штабе «Комитета-3000». Знакомый нам Капраз во главе стола. Теперь в кабинете больше людей — кроме Каплея и Каптри здесь присутствует добрый десяток человек в форме и штатском. Лица спокойные, но встревоженные. Капраз нервно вертит в руках ручку, но спохватывается и оставляет ее в покое.

— Я слушаю, — говорит он своим резким, требовательным тоном.

— Группа захвата выслана по адресу Светланская, 73, — докладывает один из людей в штатском. — По нашим данным, объект снимает квартиру в этом доме. Вторая группа наблюдает за связью Максимова — сотрудницей турфирмы по имени Ольга.

— Хорошо, держите меня в курсе. Что еще?

— Товарищ капитан первого ранга, — докладывает Каптри. — Только что поступил сигнал о попытке захвата фермы «Гребешок Пасифик» неизвестными лицами. Вырубили охрану, но вроде бы все живы и относительно здоровы.

Капраз сверлит докладчика цепкими темными глазами, как электродрелью:

— Ущерб? Что исчезло? Что разрушено?

— Товарищ каперанга, точнее я вам доложу позже, но, согласно предварительным данным, не пропало ничего. Все это очень странно, но, может быть, диверсантов кто-нибудь спугнул…

— Ясно. Отправляйтесь на ферму и разберитесь лично. Потом доложите. По Максимову, — переключается он на первого докладчика. — Захватите — доставить сюда. Пока все. Следующее оперативное совещание, — он смотрит на хронометр, — в семнадцать ноль-ноль здесь. Свободны.

— Честь имею! — Каптри поднимается, за ним поспешно поднимаются остальные.

Часть пятая

Утекай!

1

Когда группа захвата выходила из пустой квартиры Максимова, подполковник находился напротив, на другой стороне Светланской. Он издалека заметил подозрительное шевеление в окне, вернее у балконной двери, и не стал подходить к дому, заняв позицию на противоположной стороне улицы. Теперь, спустя какое-то время, он видит то, что ожидал увидеть, — со стороны двора выезжает служебный внедорожник республиканской службы безопасности. Значит, где-то наследил. В квартиру теперь нельзя, за ней должны наблюдать. «Утекай», — говорит себе подполковник. Надо сворачиваться и исчезать — либо зашкериться в тайге, либо схорониться на острове, где оборудована специальная точка… Либо, и это надежнее всего, срочно покидать пределы Тихоокеанской республики. Хороший агент — не тот, кто всегда выполняет поставленную задачу, а тот, который никогда не попадается. Максимов не спеша идет прогулочным шагом по Светланской, доходит до остановки, садится в первую попавшуюся маршрутку и едет в случайном направлении.

Подполковник движется по летнему городу. Он сидит на заднем ряду сидений, выставив локоть в приоткрытое окно, и обдумывает ситуацию. Позвонить бы Ольге, но… Вдруг спохватившись, Максимов достает телефон, выключает его, снимает заднюю крышку и отсоединяет батарейку. Засекут «на раз». Звонить нельзя, вообще никак нельзя выходить на связь. Выходить на связь — значит посылать в пространство сигналы, по которым тебя могут вычислить. Лучше ни с кем не иметь связи. Но так — совсем безнадежно, и подполковник решает попытаться все же увидеть Ольгу. Попробовать объяснить ей что-нибудь — а потом уже исчезать из этого города. Возможно, навсегда. «Утекай».

На площади Луговой Максимов пересаживается в другую маршрутку и едет вверх — к площади Баляева, потом по Юмашева еще выше, по направлению к Зеленому Углу. Офис Ольги, он знал, находится где-то на улице Ладыгина, что ли, — у него был адрес, но он никогда еще там не бывал. Пока маршрутка штурмует сопку, подполковник разглядывает город, который он успел принять в себя и который ему уже нужно покидать, и поскорее. Город, в который он приехал как враг, диверсант, но которому хотел бы стать другом. Может быть, когда-нибудь это получится, думает Максимов. В другой жизни или… на другой планете. Жизнь подполковника могла пойти по любому из десятков вариантов, но она пошла вот по этому варианту, и что-то менять уже поздно.

Или не поздно?

Сумасшедший, дикий и в то же время урбанистический вид открывается с самой вершины, где улица Юмашева переходит постепенно в улицы Нейбута и Ладыгина. Сопки — насколько хватает глаз, пропасти между ними, зелень, сверкание тысяч автомобильных стекол, дома, опоясывающие склоны сплошными бетонными кольцами, а слева — море, вдающийся в сушу бумерангом зигзаг Золотого Рога… Подполковник выходит из маршрутки и шагает пешком, строевым шагом. Он уже совсем рядом с офисом Ольги.

Поодаль от фирмы стоит припаркованный черный «пасифик». В нем — трое, считая водителя. Это вторая группа захвата, караулящая Ольгу. Ольга на работе, и группа караулит здесь Максимова, наблюдая за входом в офис.

Максимов замечает их первым. Мгновенно реагирует и разворачивается, лихорадочно решая, куда бежать. «Пасифик» заводится и начинает выезжать с прилегающей территории, что дает Максимову, уже нырнувшему за ближайший угол дома, какие-то секунды выигрыша. Он понимает, что едва ли сможет куда-нибудь убежать, и хватается за единственный в этой ситуации шанс — поднимает руку, выйдя на дорогу. На его счастье, тут же останавливается автомобиль с молодым парнем-«бомбилой» за рулем. Парень молодой, а автомобиль старый — это «краун» конца 80-х или начала 90-х, невесть когда ввезенный во Владивосток из Японии. Белого цвета, мятое крыло, треснутый стопарь…

— Слышь, друг, в центр, опаздываю, заплачу сколько скажешь! — торопливо бросает Максимов в окно парню и, едва дождавшись кивка, запрыгивает на заднее сиденье с этой же правой стороны. «Краун», шлифуя задними колесами, срывается с места и уходит в сторону Нейбута, за ним, чуть отстав, пристраивается «пасифик».

Автомобили несутся по Нейбута вниз, по направлению к Воропаева.

— Это за тобой, что ли? — парень кивает на зеркало заднего вида. — Бандиты или как?

— Быстрее! Давай быстрее! Оторвемся — заплачу еще! — говорит ему Максимов.

Парень в душе — гонщик. Он не жалеет старикана-«крауна», раскручивает его шестицилиндровый двигатель, старый добрый «один-же», до красной зоны. Со свистом и сносом задней оси проходит повороты. Однако вскоре настораживается:

— Слушай, это менты, что ли? У них мигалка!

В этот момент погоня включает сирену. В мегафон слышны команды:

— Водитель автомашины «тойота-краун» белого цвета, госномер 860! Прижаться вправо и остановиться! Водитель автомашины «тойота-краун» белого цвета…

Увидев, что парень готов выполнить команду, Максимов выхватывает пистолет и зло шипит неприятно искривленными губами:

— Гони! Только попробуй остановиться, пристрелю на хер! Оторвемся — заплачу!

«Краун» летит по Воропайке, выскакивает на Фадеева, проносится по Луговой. «Пасифик» немного отстал: на Воропаева путь ему преградил грузовик, выезжавший со стройки. Сирена безостановочно воет, вспыхивает синяя мигалка, которых в Тихоокеанской республике не положено никому, даже председателю «Комитета-3000», а только оперативным службам в случаях крайней необходимости. Белый «краун» тем временем уже летит по Светланской, обгоняет по встречке автобусы, сигналит и моргает фарами, стремительно приближаясь к самому центру города. Слышен свист резины. Вот легковушка со встречки шарахается от «крауна» вправо и бьет в бок другую; вот сам «краун» задевает зеркалом припаркованные машины, его надломленное зеркало висит, как вывихнутая рука, но «краун» мчится дальше.

— Тебе куда вообще надо? — спрашивает водитель «крауна».

— Вообще на Маяк.

— Тебя перехватят. Наверняка уже сообщили всем. На Маяк не прорвемся, там дороги перекрыть — как два пальца. Я тебе серьезно говорю.

— Ладно, тогда смотри… Сейчас давай через «Динамо», потом у Набки сбавь ход — я выскочу, а ты пили дальше, пока не доедешь до Маяка или пока тебя не остановят. Вот тебе, как договаривались, — Максимов кладет на торпеду несколько купюр с изображением краба. — Вот еще. Остановят — скажешь, сел маньяк, угрожал тебе и все такое, сам знаешь, что тебя учить. Ничего тебе не будет, вали на меня, на черных кошек, на черные фишки вали!

«Краун» поднимается по Пограничной, на повороте притормаживает, Максимов открывает заднюю дверку и покидает салон — почти незаметно. Машина исчезает за поворотом.

«Пасифик» преследователей выворачивает с Семеновской на Пограничную, проезжает возле ворот «Динамо».

— Что это было? — говорит тот из пассажиров, который сидит слева от водителя, спереди. — Он выскочил?

— Да нет, просто тормознул перед переходом, а потом опять на газ, — отвечает водитель.

Пассажир молчит и внимательно высматривает что-то справа от машины. То же делает и задний пассажир, доставая пистолет.

— Тормози! Он точно спрыгнул! Я его вижу! — кричит задний пассажир. Машина останавливается.

— Давай за «крауном», разбирайся с ним, навстречу уже вышла вторая машина, — командует передний пассажир, — а мы сюда, за этим.

Оба пассажира выскакивают из «пасифика» и бегут по направлению к фонтану на Набережной. Максимов замечает это и тоже бежит изо всех сил, понимая, что выдает себя с головой, но больше придумать ничего не может. Можно, конечно, перейти к прямому огневому столкновению, но это неразумно. Да ему и не хочется стрелять в людей, тем более — в граждан Тихоокеанской республики. Максимов изо всех сил бежит к водной станции ВМФ. Что-то обдумывать некогда: он пробегает мимо пирса, который заканчивается вышками для прыжков в воду, и прячется прямо под пирс, сидя в темноте по пояс в воде и стараясь унять дыхание.

Двое бойцов пробегают мимо пирса. Возле пирса трется знакомая фигура — это вездесущий Вечный Бич. Старик видит, куда спрятался Максимов, но молчит и никак его не обнаруживает. Бич сидит у воды и пускает «блинчики», выискивая плоские камни. Бойцы прочесывают территорию, потом возвращаются назад. Подбегают к человеку, сидящему на корме легкой моторной лодки, пришвартованной метрах в тридцати, и о чем-то его спрашивают. Тот что-то отвечает — видимо, малоутешительное, и вместе с ними отходит от берега. Возможно, они ищут других свидетелей. И, наверное, найдут, чего ж не найти, если подполковник вот так открыто бежал на виду у всех. Надо что-то делать.

Максимов, не отрывая глаз от оставленной хозяином моторки, осторожно выбирается из-под пирса, предварительно сняв рубашку и оставшись в тельняшке. Спокойно подходит к лодке, занимает место на корме, отталкивает ее от берега и заводит мотор. Дуга белого кильватерного следа повторяет путь, который проделывает моторка. Звук ее мотора становится выше, потом еще выше — Максимов выжимает предельные обороты из слабенького моторчика и отходит от берега. Он берет курс на остров Русский.

2

Штаб «Комитета-3000», кабинет Капраза.

— «Маринеско»? Срочно катер на перехват! Объект — моторная лодка белого цвета, идет от водной станции ВМФ в направлении острова Русский. И вертолет срочно в этот квадрат — пусть ведет моторку!

Море готовится к шторму. На вершинах волн начинает появляться белая пена барашков. Небо темнеет. Не лучшая погода для легкой моторки, да и топлива в ней явно надолго не хватит. Максимов проходит вдоль Эгершельда, мимо косы Токаревской кошки. Налево соваться опасно: там — порт, бухта, весь флот. Но справа — справа, из-за острова Уши, уже выскакивает белоснежный катер «Это MarineSCO», — думает Максимов и не ошибается: на борту катера крупно горят буквы «Катран». Катер открывает предупредительную стрельбу из пулемета. Очереди ложатся в нескольких десятках метрах от лодки, но подполковник не намерен сдаваться. Он решается на отчаянный шаг.

В узкий искусственный канал, отделяющий остров Елены от основного тела острова Русского, готовится войти паром — с обратной стороны, из глубины бухты Новик, где Максимов уже был с Каплеем на Дне ВМФ. Максимов находится по эту сторону от канала. Двум судам в канале нипочем не разойтись. Вот уже и паром, как это принято, дает гудок, объявляя о входе в канал. Подполковник в этот момент выжимает полный газ и устремляется в канал сам. «Катран» мчится за ним, но поздно: неповоротливая, медлительная туша парома уже в канале. Моторка успевает проскочить, но «Катран» — никак не успеет, с паромом ему не разойтись. «Катран» вынужден остаться по эту сторону: либо ждать, пока пройдет паром, либо обходить остров Елены кругом.

Оказавшись в бухте Новик, Максимов получает недолгую передышку. Он решает выбраться на берег, но вдруг замечает полноразмерную моторную прогулочную яхту, стоящую на якоре. На своей моторке он швартуется к яхте и перепрыгивает на нее. Наталкивается на мужскую фигуру, тычет в лицо пистолетом и командует:

— За борт!

— Мужик, ты че, попутал? — успевает произнести фигура, но падает в воду не без помощи Максимова. В рубке — еще одна фигура.

— Якорь поднять, живо! — командует Максимов.

Над бухтой Новик кружится патрульный вертолет.

— Объект захватил прогулочный катер, бортовой номер 19–44. Объект захватил прогулочный катер, как поняли меня? — говорит пилот в переговорное устройство.

Моторная яхта с бортовым номером 19–44 разворачивается и несется к выходу их бухты. Видно, как в воду с яхты падает человек и, вынырнув, плывет к берегу. Теперь Максимов находится в яхте один. Он стоит в рубке, держа в руках штурвал, и смотрит вперед. Начинается дождь, ветер усиливается. Во Владивостоке уже объявлено штормовое предупреждение, — слышит он из бортового радиоприемника. «Это к лучшему», — думает Максимов.

В это время «Катран» наконец проходит канал и устремляется, наводимый с вертолета, в погоню за яхтой. На его борту находится целый взвод «крабовых беретов» — отборных халулаевцев, в распоряжении которых, помимо навыков и всевозможного оружия, имеются даже боевые дельфины. Но яхты Максимова уже не видно — она летит на полном ходу вдоль западного побережья Русского, чтобы обогнуть его, пройдя проливом Старка между островами Русским и Попова, и взять курс в открытое море. «Уходим, уходим, уходим», — пульсирует в его голове одна короткая сильная мысль, вытесняя все остальные.

3

В кабинете Капраза — очередное оперативное совещание. Темнеет. За окнами ревет ветер, смешанный с дождем и тревогой.

— Товарищ капитан первого ранга, по ферме «Гребешок Пасифик», — докладывает Каптри со своей обычной мягкой, даже успокаивающей интонацией. — Никакого ущерба действительно нет, если не считать травм, полученных охраной. Травмы нетяжелые, лечение амбулаторное. Радиолокационная служба пограничной охраны заметила в море неподалеку от фермы подозрительное передвижение. Похоже на то, что там всплыла подводная лодка небольших размеров, с которой было произведено десантирование некоего плавсредства, но вскоре это плавсредство по каким-то причинам вернулось на лодку, а лодка снова ушла на глубину. Высланная на место группа уже ничего не обнаружила. Возможно, их кто-то спугнул…

Капраз нажимает кнопку на своем телефоне.

— Соловьев? Противолодочной службе быстро проверить квадрат 19–80. Искать диверсионную группу, предположительно располагающую подлодкой и отрядом десанта. Все. Спугнул, говоришь? — резко обращается он к Каптри. — И кто же их спугнул, если ты сам говоришь, что там никого из наших не было?

— Не было, товарищ каперанга. Операция по захвату фермы была разработана блестяще, я сам не понимаю, что им помешало…

— Может, одумались? Раскаялись? — говорит Капраз, и непонятно, шутит он или нет. — Конюхов, что у тебя?

Человек в штатском докладывает:

— В результате проверки анонимной информации нами обнаружена база агентов из Москвы. База располагалась в одном из гаражей на Тухачевского. Аппаратура, снаряжение, спецсредства, целый диверсионный арсенал.

— Анонимная информация? — переспрашивает Капраз. — А что же ваша собственная агентура?

— Агентура работает.

— А мне что-то кажется, что она не работает ни хрена и вообще мышей не ловит, — Капраз повышает голос. — Что получается: операция по захвату фермы сорвана, причем без нашего участия, и тут еще этот аноним… Похоже, у нас появился какой-то неведомый союзник. Кто же?

— Вы меня спрашиваете? — говорит человек в штатском через несколько секунд молчания.

— Ну а кого же?

— Не знаю.

— Плохо, что не знаешь. Я тоже не знаю. Может быть, это капитан Немо?

Присутствующие молчат. Они нечасто видят шефа таким раскипятившимся.

— Ладно, что по Максимову? — спрашивает Капраз, немного успокаиваясь.

— Ушел в море, товарищ капитан первого ранга. Но наши его ведут. Не дадут ему уйти.

— Не дадут? Ну смотрите, маслопупы. Он нужен живым. Хотя… Ну что вас учить. Вы давайте тогда вот что. Какие есть версии по поводу того, кто сдал нам этот гараж на Тухачевского — раз, и вообще не подстава ли это. И почему сорвана диверсия на ферме — два.

4

Открытое Японское море, ночь и шторм. Только стандартные ходовые огни — красный и зеленый — выдают яхту подполковника Максимова. Он стоит в тельняшке в рубке за штурвалом и вглядывается в темноту, иногда посматривая на фосфорически светящиеся навигационные приборы. Подполковник сумрачен. Звуки работающего на высоких оборотах двигателя и морского шторма заполняют собой все пространство. Максимов уже не совсем понимает, где он находится, ему кажется, что весь мир превратился в одну сплошную звуковую субстанцию, в которой смешиваются две составляющие: моторная и штормовая.

«Катран» пароходства MarineSCO мчится где-то позади. В рулевой рубке — несколько человек в военно-морской форме. На руле — молодой мичман. Командир «Катрана», постарше, с аккуратной бородкой, стоит рядом и тоже всматривается вперед. Потом переводит взгляд на электронную карту и сигналы приборов.

— Ну и погода, — говорит он. — Из штаба передали, что вертушки не могут работать в таких условиях. Теперь мы одни.

— Неужели уйдет? — спрашивает один из присутствующих, в черном военно-морском берете и с коротким автоматом на плече. — Егорыч, никак нельзя, чтобы ушел!

— Приборами мы его пока видим, — отвечает командир. — Но в таких условиях… Быстрый у него катер. И маленький. Я бы, наверно, смог оторваться, если бы был на его месте.

Боец в берете хочет сплюнуть сквозь зубы, но спохватывается.

— Может, все-таки? — он неопределенно мотает головой, глядя на командира, и перехватывает рукой автомат, соскользнувший с плеча.

Командир отворачивается, глядя вперед, в мокрую черноту через стекло, и потирает бородку.

— Он нужен нам живым. Такая поставлена задача. Если не уйдет. И если не откажется сдаваться.

— А если откажется? — спрашивает боец в берете.

— Ты же знаешь наши правила. Если враг не сдается, тогда — что?

— Его уничтожают? — спрашивает молодой мичман, стоящий на руле.

Командир чуть усмехается.

— Разумеется, нет, — говорит он. — Если враг не сдается — тогда он гибнет сам в результате несчастного случая. Знаешь, как говорили английские моряки? Невезучий утонет и в чайной чашке.

— Уйдет, — говорит боец в берете, конвульсивно сжимая автомат.

— Спокойно, — отвечает ему командир и снова потирает бородку. — Сейчас запрошу штаб. Не нервничать. Никакой самодеятельности.

* * *

Море — с чем можно сравнить ночное штормовое море? Ни с чем, только с ним самим. Подполковник Максимов — небритый, уставший, потемневший лицом — кажется, превратился в своей рубке в памятник. Он все так же сжимает штурвал и смотрит вперед. Красный огонек сигареты тлеет возле губ. Максимов смотрит — но, похоже, ничего не видит впереди. Да там ничего и нет: одни брызги, волны, ветер, ночь.

* * *

— Все, — произносит командир «Катрана». — Штаб дает добро.

Боец в берете вопросительно смотрит на командира. Тот веско кивает головой, не произнося больше ни слова.

Стройное тело «Катрана» вздрагивает в огнестрельном оргазме, выпуская одну за другой ракеты. Огненные пятна отрываются от корпуса и уносятся прочь, в темноту. Возбужденный боец в берете тоже вздрагивает с каждым пуском, как будто ракеты исторгаются прямо из него. В этот момент он завидует ракетам.

* * *

А Каплей в это время просыпается вдруг у себя дома. Дергается, вскакивает, мотает головой от беспричинной тревоги, хватается за стучащие виски. Потом немного успокаивается, ложится и пытается опять уснуть.

* * *

— Он подает сигнал бедствия, — говорит командиру один из офицеров, находящихся в рубке «Катрана».

— Идем на сближение, — приказывает командир. — Приготовить спасательные средства. И личное оружие на всякий случай тоже.

— Он исчез с наших экранов, — снова докладывает офицер, поворачивая голову от приборов, на которые только что смотрел.

— Что? Как исчез? Быстро… — командир внимательно разглядывает фосфоресцирующие экраны. — Ушел, как топор. Хорошо стреляем, блин. Вот и вся любовь…

— Товарищ командир, он успел спастись? — спрашивает мичман-рулевой.

— Навряд ли… Даже если и успел — сколько он здесь продержится? Вода теплая, но — шторм. Мы его, конечно, поищем. Но я по опыту говорю: шансов почти нет… Иголку в стоге сена найти куда проще. Давай, это, по квадратам. И вызови морской спасатель, — бросает командир офицеру, докладывавшему о сигнале бедствия.

5

То ли это снова сон, то ли видение, но Пришелец вдруг оказывается в ночной тайге. Возможно, это окрестности Пидана, а может быть, и Шаморы. Темнота вокруг и яркое желтоватое пятно в центре. Это горит чей-то костер. Влад выходит из тайги и медленно идет к огню, осторожно раздвигая руками свисающие справа и слева лианы. У костра, сложенного по-удэгейски (два бревна лежат друг параллельно другу, из-за чего ровно горят до самого утра), сидят двое. Один — европеец. Второй — туземного вида, похож на тунгуса или нанайца, пожилой, невысокий, коренастый, в чем-то неопределенного покроя и цвета. Он курит трубку. К дереву прислонены два антикварных ствола — русская трехлинейная винтовка Мосина образца 1891 года и какая-то старинная берданка. Европеец поворачивает лицо к свету, и мы узнаем в нем Григория Щедрина, командира подводной лодки С-56. Только теперь он моложе и на нем нет парадной адмиральской формы, а есть трехцветный камуфляж, какой когда-то ввели в моду «афганцы» и «чеченцы», а сейчас носят рыбаки, охотники и охранники.

— Здравствуй, человек, — произносит европеец. — Мы тебя ждали. Я — капитан Арсеньев. Это — Дерсу, мой проводник. Без проводника в этих краях никак. Не поймешь ничего. У тебя есть проводник? Я знаю, что есть. Иначе ты не нашел бы нас. Дерсу, расскажи ему.

— Какой злой люди, — Дерсу кивает куда-то назад.

— Кто? — не понимает Пришелец.

— Ветер, — объясняет Дерсу. — Ветер лучше слушай — это люди, море — люди, железная дорога — тоже люди. Видишь огонь? — Дерсу пошевелил пламя прутиком, и Влад увидел, как из огненных языков на миг возник четкий силуэт тигра. — Это тоже люди. Сильный люди, опасный люди. Амба рождается из пламени, и пламя рождается от амбы. Этот огонь не должен гаснуть. Иначе не станет тайги. А не станет тайги — не станет люди.

— Это вечный огонь, — добавляет капитан Арсеньев.

— Я видел такой у мемориала «Боевая слава ТОФ»… — вспоминает Влад.

— Да, это тот же самый огонь. Только наш — действительно вечный, а ваш… Вам надо следить за ним, за вашим военно-морским огнем. Чтобы он не гас. Погаснет — и все. Не будет больше ни флота, ни тигров. Ничего не будет. И никого.

— Я не знал, что этот огонь связан с тиграми, — удивленно произносит Влад.

— Все связано со всем, парень. Это наш общий огонь. Если он погаснет — не станет ни нас, ни вас, ни тигров, ни кораблей… Да мы не так сильно и различаемся между собой, как это кажется. Мы — хранители огня. Но и ты тоже — хранитель, знай это.

— Что я должен делать?

— Поддерживать огонь. Хотя бы поддерживать. Хотя бы не дать ему погаснуть.

— Огонь — сын солнца. А солнце — самый главный люди, — добавляет Дерсу. — Солнца не будет — все остальное тоже пропадай есть.

— И вы — люди? — спрашивает Влад.

— Мы — верхние люди, редкие люди. Мы присматриваем за этой землей. Это — редкая земля, такой больше нигде нет. Ты правильно сделал, что пришел к нам. Хочешь уехать отсюда? Говори честно.

— Я хочу остаться здесь, но сначала привезти сюда мою девушку…

— Наташу? — спрашивает Арсеньев. — Это если Дерсу разрешит. А, Дерсу?

— Добрый люди, — отвечает Дерсу, дымя трубкой. Непонятно, к чему это относится. Может быть, к содержимому его трубки. — Добрый люди, капитан.

Вдруг Дерсу настораживается и поворачивает голову в сторону тайги. Несколько секунд проходит в молчании. Потом Дерсу быстрым движением протягивает руку к своей берданке и стреляет в темноту — почти не целясь и даже не прикладывая ружье к плечу.

— Кто там? — испуганно спрашивает Влад.

— Хунхузы, — коротко объясняет Дерсу и снова прислоняет берданку к дереву. Затягивается трубкой и говорит Владу: — Теперь ты можешь спрашивать.

— Мне, то есть нам, будет позволено вернуться сюда, во Владивосток-3000?

Дерсу молчит.

Арсеньев говорит:

— Как ты вернешься, если отсюда нельзя уехать? Мы все когда-то возвращаемся в свой вечный Владивосток-3000.

— Вы хотите сказать, что я… Одновременно живу и во Владивостоке-2000, и во Владивостоке-3000?

— Именно так. Исчезнув отсюда, ты останешься все равно. Потому что ничего никуда не исчезает.

— Но там, в том городе… Буду другой я?

— Почему другой, тот же. Один и тот же человек может существовать в разных мирах. Это очень просто, к этому надо только привыкнуть. Как люди давно привыкли к чуду появления нового человека и, кажется, уже перестали этому удивляться. Ты слышал легенды о летающих людях?

— Которые живут в тайге, на сопке Пидан? Слышал, конечно, но…

— Но не верил? Ты сам теперь стал одним из таких летающих людей. И если ты не срежешь себе крылья, то вернешься. Возвращайся. И не забудь доложить адмиралу Щедрину о том, что прибыл из увольнения. Ты же был у него?

Капитан Арсеньев едва заметно улыбается.

— Был… Но как мне отправиться туда — и как потом вернуться обратно?

— Ты все знаешь сам, Влад. Просто вспомни. Отправляйся туда же. В ту самую точку, в которой ты очутился, когда впервые попал во Владивосток-3000.

Дерсу протягивает Пришельцу свою трубку, и тот глубоко затягивается.

6

Каплей собирается на службу. Он выезжает со своего двора — большого внутреннего двора старого дома на площади Луговой по прозвищу «пентагон». Ему надо выбраться на дорогу через арку. Land Cruiser уже заезжает в арку, но вдруг становится как вкопанный — посреди арки ниоткуда возникает человеческая фигура.

— Что за… — ругается Каплей, машинально нажав клаксон, но вдруг осекается. — Ты?

Это действительно он — подполковник Максимов. Он обходит капот, залезает внутрь машины и с мрачной полуулыбкой — глаза не улыбаются — смотрит на Каплея. Тот глядит на Максимова без выражения. Наконец спохватывается:

— Откуда ты здесь взялся? Мне говорили, что катер, угнанный тобой, был уничтожен.

— А-а-а, — Максимов машет рукой. — Меня и в самом деле чуть не утопили твои друзья, старик. Хорошо стреляют. Так что можешь считать, что я возвращаюсь с того света. Пришлось подать ложный сигнал бедствия, вывести из строя навигационное оборудование и сваливать по-быстрому из сектора обстрела. В условиях шторма, учитывая параметры и скорость хода моей яхты, это было несложно. Ну, не мне тебя учить…

У Каплея ходят скулы.

— Ладно, хорошо, допустим. И зачем ты здесь? Свалил — и хорошо. Зачем ты пришел ко мне? Как ты думаешь, куда я тебя сейчас отвезу?

Заметно, как Каплей обескуражен. Его речь, всегда спокойная и неспешная, становится быстрой и даже нервной. Таким мы его еще не видели. Да он и сам себя нечасто видел таким.

Сзади слышен сигнал машины, которая тоже хочет выехать со двора, но каплеевский «крузак», торчащий посреди арки, ей мешает.

— Старик, ты для начала давай отъедь, что ли, не мешай людям. Прокати меня по городу, потом и решишь, куда везти.

Каплей выруливает на Луговую, автомобиль не спеша начинает движение в направлении Баляйки.

— Рассказывай, — говорит Каплей. — Чего ты от меня хочешь? Зачем ты вернулся?

— Зачем вернулся… По «птичьему молоку» вашему соскучился, — усмехается Максимов. — Не все долги еще выплатил. Тебе. И Ольге. Ну и республике.

— Республике? Да, республике ты теперь много лет будешь долги выплачивать… Может, и не вернешься в свою Москву никогда.

— А я и не хочу возвращаться, Каплей.

— В смысле ты не хочешь?

— Я хочу у вас политического убежища попросить.

— Че, совсем попутал?

Каплей случайно наезжает на высокий бордюр, машина вздрагивает.

— Машину не жалко? — спрашивает Максимов.

— Это ж «крузак», что ему будет. Ничего страшного…

«Крузак» поднимается куда-то в район улицы Сабанеева, движется на самый верх, где Каплей тормозит, развернув машину носом к пропасти. Открывается вид на долину Первой Речки, сопку Холодильник, Рудневский мост…

— Ты серьезно насчет политического убежища? — мрачно спрашивает Каплей.

— А ты думаешь — кто сорвал операцию по захвату морской фермы? И кто вам сдал базу нелегальной резидентуры в гаражах на Тухачевского?

— Ты, что ли?

— Вы теперь мне орден должны дать, по-хорошему. Какой у вас там самый почетный? Орден Краба, наверное? Медаль Гребешка?

— А шпионажем не ты, скажешь, занимался?

— И шпионажем тоже я, что теперь скрывать. Мне нужно было организовать захват фермы «Гребешок Пасифик». И я, представь, даже вырубил охрану, вызвал отряд бойцов…

— А потом что?

— А потом… Потом отменил операцию, уничтожил все свои досье, которые должен был, по-хорошему, передать в центр, и сдал вам базу на Тухачевского. И кое-что еще готов сдать. Только не людей. Людей не сдаю. Коллегам я уже сообщил, что им нужно срочно покидать республику, так что их вы не найдете. Но информацию, которой я владею, — пожалуйста. Про операцию «Владивосток-3000» слышал? Ну вот… Кстати, катер, который я бессовестно угнал, стоит у водной станции Морского института, можете забрать. Он, как тут у вас говорят, «в поряде», «по кузову ровный», «салон не прокуренный», «ездила девушка». Нужен только косметический ремонт. Ну и замена некоторых приборов. Так что ваш гребешок не тронут, республика снова в безопасности. Можете спокойно создавать свой Тихоокеанский Союз. Присоединять к Приморью Сахалин и что вы там еще хотели — Камчатку? Да хоть Хоккайдо… А я помогу.

— Но зачем? Ты можешь объяснить мне, зачем ты это все сделал? — Каплей ничего не понимает.

Максимов закуривает, пуская дым наружу.

— Понимаешь, Каплей… Я попробовал гребешка. Там, на ферме… Сырого, настоящего, живого, соленого от морской воды гребешка.

— Вот оно что… Ловко. Ну и как? Наелся досыта? Утолил аппетит свой? Не переел? Белковое отравление не получил?

— Типа того, наелся. И сразу же отыграл назад. Отменил захват фермы, ну и все остальное… Теперь ты знаешь.

— Теперь и ты знаешь, — говорит задумчиво Каплей. — Про наш гребешок ничего никому нельзя объяснить. Его надо попробовать — и тогда ты все понимаешь без слов. Поэтому… Даже если бы ты не уничтожил свое досье, без этого понимания оно совершенно бесполезно. И в Москве, и где угодно. Знаешь, как посвящают в подводники?

— Что-то слышал… Заставляют целовать кувалду, которая раскачивается, привязанная к переборке?

— Это одно, а второе, главное, — надо выпить плафон забортной воды. Соленой забортной воды. В сыром гребешке тоже есть соленая вода.

— Да, теперь я это понимаю. И Ольгу я теперь по-другому совсем понимаю, и тебя… Но ты-то понимаешь, Каплей, что я не совсем законченная свинья?

— Ты нарушил присягу, — строго замечает Каплей. — Присягу своей страны.

— А разве я виноват, что мне выпало принимать присягу той страны? В жизни приходится что-то нарушать. Тебе, что ли, никогда не приходилось?

— Жить в море и не просолиться… — туманно отвечает Каплей, пожимая плечами. — Кстати, не кури здесь! Не выношу этого дыма.

Максимов тушит окурок.

— Как думаешь, мне дадут политическое убежище? — спрашивает он. — Или… — Максимов показывает пальцами решетку.

— Поехали, — Каплей решительно включает заднюю скорость и начинает разворачиваться.

— Меня посадят?

— Сам-то как думаешь? — грубовато отвечает Каплей вопросом на вопрос.

7

Штаб «Комитета-3000». В одном из холлов сидит на диване Максимов. По бокам от него стоят двое вооруженных бойцов с каменными лицами.

В кабинете Капраза, у стола, стоит Каплей — тоже навытяжку.

— …Теперь он просит политического убежища, товарищ капитан первого ранга, — заканчивает доклад Каплей. — Он действительно нам здорово помог, так уж получилось. Он без проблем мог бы скрыться, он ушел из-под огня «Катрана», но он вернулся — сам, добровольно.

Капраз недоверчиво щурится, поглаживает подбородок.

— А если — двойная игра?

— Он уже наш. Он расскажет нам все, что только знает сам. Он… — Каплей делает паузу и начинает говорить тише, — он попробовал гребешок, товарищ капитан первого ранга. Он раскрыл всю агентурную сеть, хотя и позволил своим… коллегам уйти. Зато угроза республике теперь снята, по крайней мере на какое-то время. А угроза была серьезная. Подобной не было со времен той истории с медузами-мутантами, помните?

— Спрашиваешь…

Капраз, разумеется, помнит ту историю с агрессивными медузами-мутантами, оккупировавшими пляжи и оказавшимися секретным биологическим оружием одной из соседних стран, которое случайно (а может, и не случайно, кто разберет) вышло из-под контроля. Пришлось изобретать «симметричный ответ» — выводить в генетических лабораториях гибрид из гигантских кальмаров и особых водорослей, способных питаться только медузами-мутантами. В итоге медузы были полностью «зачищены», но купальный сезон оказался сорванным, чем тихоокеанцы сильно возмущались.

— Я готов за него поручиться и лично буду участвовать в наблюдении за Максимовым в течение всего испытательного периода, — продолжает Каплей.

— А ты-то что за него так впрягаешься? — не понимает Капраз и с сомнением смотрит на собеседника.

— Он… он хороший человек, товарищ капитан первого ранга. И мой друг. Так вышло. Он виноват, но он… но он не виноват.

Спустя несколько минут Каплей входит в холл, где на диване под конвоем сидит Максимов. Подмигивает бойцам, говорит Максимову:

— Поехали.

— Куда? — встревоженно спрашивает тот.

— Поехали, говорю, — Каплей дружески хлопает Максимова по спине. — Ничего страшного.

Максимов встает. Мужчины направляются к лифту. Бойцы им не препятствуют.

На Набережной, в том самом месте, где Максимов еще недавно гулял с Ольгой, Ольга теперь стоит в одиночестве. Смотрит на разбитый пирс, так любимый местными рыбаками, на цветные лоскуты парусов на заливе, на искорки солнца в ряби морской воды… Раздается звонок мобильника. Ольга достает телефон, в первое мгновение безразлично смотрит на экран и вдруг лихорадочно нажимает кнопку ответа:

— Але, это ты? Ты откуда?

— Это я, Оля, да. Не потеряла?

— Куда ты пропал? Ты где? Почему ты не звонил?

— Я не так далеко от тебя, как мог бы быть… Я хочу все тебе объяснить. Я… остаюсь. Совсем остаюсь. Но это опять не телефонный разговор.

— Почему? Что с тобой случилось? Опять секреты?

— Нет, ничего не случилось, и нет никаких секретов, я просто не хочу по телефону. Скажи, где ты сейчас, я немедленно приеду!

8

— Видишь, как вышло. Максимов вот остался. А ты?

Каплей и Влад сидят на воздухе, у какой-то кафешки на Корабельной набережной. Смотрят на Золотой Рог и свинцовые громады дремлющих кораблей республиканского флота. Перед Владом — огромная кружка местного светлого пива. Тихий, теплый летний вечер.

Влад молчит.

— О, я смотрю, ты заламинарил, как и хотел?

— Ага, заламинарил, — Влад демонстрирует левую руку с наколотым на плече бурым гербом республики. — Пахнет морем, как ты и говорил!

— Тебе не говорили, что мы с тобой чем-то похожи? — непонятно к чему спрашивает Каплей, рассматривая татуировку.

— Мы с тобой? — Влад пожимает плечами. — Не, не говорили.

— Да, совсем забыл, — спохватывается Каплей и хлопает себя по карманам. Достает и вручает Владу паспорт гражданина Тихоокеанской республики — красочный документ с рельефным крабом на обложке.

— Теперь ты натурализован. Ты — полноценный гражданин Владивостока-3000. С правом голоса, с гарантированным морским наделом и всеми остальными привилегиями, — говорит Каплей.

Влад недоверчиво улыбается, изучает паспорт.

— У нас свобода национального самоопределения, поэтому графа «национальность» пока пустая, — продолжает Каплей. — Можешь туда сам вписать что хочешь, можешь оставить пустой. Мне почему-то кажется, что ты впишешь туда «тихоокеанец», нет?

Влад ухмыляется, но по-прежнему молчит. Каплей продолжает:

— Понаехали, а? Такими темпами скоро придется вводить миграционные квоты. Даже шпионы просят у нас политического убежища… Рассказать кому — не поверят… Так ты что — так и не определился?

— А я — не знаю, — наконец отвечает Влад. — Я до сих пор чувствую себя каким-то Пришельцем… Хотя, такое ощущение, что если вернусь туда, во Владивосток-2000, то и там стану таким же Пришельцем.

— Тебе надо определиться. Понять, где твой мир. Где тебе самому лучше и где ты нужнее. А все остальное — университет, работа — это уже такие мелочи! Это есть везде: и у нас, и у вас. Но зато у нас есть и другое, чего у вас нет. Я тебе не могу это вот так в двух словах объяснить, но… Ты ведь и сам знаешь, верно?

— Знаю… А больше — ничего не знаю Влад вытирает руки салфеткой и говорит:

— Слушай, отвези меня на Патрокл?

— Зачем?

— Хочу погулять там. Один. Отвезешь? Туда, где ты меня тогда подобрал. На «объект».

Владу хотелось бы остаться навсегда во Владивостоке-3000. Вот только Наташа… Он не уверен, стоит ли ему рисковать и отправляться во Владивосток-2000 за своей девушкой. А вдруг потом ход обратно будет закрыт? И спросить-то некого, кроме себя.

9

Влад сидит на большом камне в бухте Патрокл, держась рукой за голову, и мучительно думает, что ему делать. Он давно так сидит — уже наступил вечер. Влад боится потерять открывшийся ему Владивосток-3000, в котором все устроено именно так, как и должно быть устроено. Но не меньше он боится и того, что его Наташа не захочет или не сможет попасть с ним сюда, во Владивосток-3000. Позвонить бы ей! Но роуминг между двумя этими пространствами еще не налажен.

Он ведь и правда не раз слышал об этом таинственном и великолепном Владивостоке-3000. Он даже не знает точно, откуда возникали эти слухи и рассказы, но ведь на пустом месте они возникнуть не могли? Определенно не могли. Влад вспоминает, как они гуляли с Наташей возле музея Военно-морского флота на Светланской — у пушек, которые давно не стреляли и уже никогда не будут стрелять.

— Ты же знаешь все эти рассказы — о летающих людях, об удэгейцах, о военно-морской республике? — говорил он тогда Наташе, взобравшись на орудие времен первой Русско-японской войны. — Иногда мне кажется, что я — оттуда, представляешь, и если бы меня туда взяли… Ты бы поехала со мной?

— Конечно, — легкомысленно отвечала Наташа и тоже пыталась взобраться на орудие.

— Это ты говоришь, потому что знаешь, что не попадешь. А ты подумай серьезно.

Наташа пробовала подумать серьезно.

— А — как там?

— Не знаю… Я думаю, там хорошо. Мы бы все могли жить там, но почему-то живем здесь, и я сомневаюсь, что мы живем правильно, мне кажется, правильная жизнь происходит где-то там, — сбивчиво частил Влад. — Я бы ходил в черной форме, в море дрожали бы лоснящимися мускулистыми боками корабли, представляешь? По тайге бегали бы пламенные полосатые тигры, а мы с тобой были бы сами себе хозяева… Иногда я верю в эти легенды.

Тогда Владу самому стало стыдно из-за своей наивности и сентиментальности. А вот сейчас он сидит на берегу океана, держась за голову, и смотрит на воду. Этот океан самонадеянные люди когда-то назвали Тихим, на европейских языках — Pacific, то есть почти «пацифистским», не способным к войне и агрессии… Это не так, Влад прекрасно знает, что это далеко не так, но сейчас Океан действительно тих. Стемнело, на небе появилась луна и проныла что-то о своей вечной орбитальной тоске, о жалкой участи спутника, то есть несамостоятельной, второстепенной планеты, на которой к тому же никогда не было и не будет жизни.

С неба начинают сыпаться звезды. На берег из воды выползают по своей странной привычке маленькие крабики, шурша в мокрых камнях. Пришелец пытается загадать желание, но никак не успевает — падающие звезды гаснут слишком быстро. Наконец его осеняет. Он разувается, снимает брюки, заходит по колени в воду, наклоняется и шарит по дну руками. В темноте видно, как вокруг его ног фосфорическими искорками светится потревоженный планктон. Пришелец находит то, что хотел, — оранжево-синюю морскую звезду размером чуть меньше ладони. Он выходит на берег и запускает звезду в небо. Вращаясь, она падает гораздо дольше, чем небесные звезды, и Пришелец успевает загадать свое желание, беззвучно его прошептав.

Становится совсем темно, до непроглядности. Пришелец раздевается и медленно, без брызг, заходит в теплую морскую воду. Она тиха и согласна на все. Она принимает его.

Влад исчезает, не зная, вернется ли сюда. Мы тоже этого не знаем. Никто этого не знает. Можно только верить в это, как верит сам Пришелец. Мы наблюдаем за фосфорическим планктонным следом, который быстро исчезает, оставляя после себя зыбкую черноту. Издалека слышится мелодия популярной владивостокской композиции, в которой поется про стаи дельфинов, и про подножия сопок, и про любовь, — но сейчас слышна одна мелодия, без слов. И ничего больше.

Content

Илья Лагутенко, Василий Авченко
Владивосток-3000

Часть первая Пацифида

Часть вторая Штирлиц

Часть третья Маринеско

Часть четвертая Гребешок

Часть пятая Утекай!