Соболева Ульяна

Джокер

Ульяна Соболева и Вероника Орлова

Джокер

Слово от автора

Скажу сразу, эта книга лично для меня особенная, отличающаяся от других. Во-первых, конечно, потому что это наша первая книга в жанре СЛР. Во-вторых, это триллер — жанр, бесконечно нами обожаемый. Немного необычная история со странными главными героями и запутанным сюжетом. История, за которую я безмерно благодарна Ульяне Соболевой, благодарна за то, что поддержала эту сумасшедшую идею и вселила уверенность в том, что ей обязательно нужно подарить жизнь. Сейчас, после трех месяцев работы, долгих обсуждений поворотов сюжетной линии, так странно вспоминать, что она родилась из одной только фразы. Странно и в то же время очень важно понимать, что есть подобная связь, и что она не исчезает, а крепнет и дает свои результаты.

Вероника Орлова.

Немного о самом романе. Это непривычный для вас жанр в нашем исполнении. Психологический триллер. СЛР.

Для всех тех, кто ожидал подобного жанра, для тех, кто любит триллеры и является поклонником "Восемь. Знак бесконечности" наш новый роман с Вероникой "Джокер". Если вы любите интригу до последнего момента, мурашки по телу, адреналин, страх, оголенные нервы, дикую страсть и безумную любовь, эта книга для вас. Пристегивайтесь. Это не просто "Американские горки", мы будем прыгать в бездну без парашюта. О ТАКОЙ любви вы еще не читали. Но не ожидаем от нее ничего светлого.

И, да, мы обещаем вам ХЭ. Пусть не такой, к которому многие привыкли, но здесь он единственный возможный и он есть.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ. ЧИТАТЬ. ЭТО ВАЖНО:

Жестокость и еще раз жестокость, откровенные сцены насилия. Много крови, психологического давления. 21+ однозначно. Не для слабонервных. Атмосфера не из легких. Но… при всем при этом нет никакого насилия между главными героями и никакого насилия главного героя по отношению к главной героине. Только это не означает, что он хороший мальчик. Он может вас ужаснуть и заставить содрогнуться от страха. Без преувеличений. Мы предупредили. Мы не оправдываем ни действия героя, ни поступки. Мы просто вам рассказываем историю. И такое бывает.

Очень откровенные сцены секса без цензуры, ненормативная лексика.

Готовы? Читаем.

ПРОЛОГ

"В цепи, цепи и кольца.

Целься, стреляй в мое солнце.

Добивай меня,

Чтобы не было больше.

Цепи, цепи и кольца.

Целься, стреляй в мое солнце.

Добивай меня,

Чтобы совсем не стало больше"

(с) Линда — Цепи и Кольца.

"Наrlеу Quinn 00:48:12

— Это такая шутка? Что это означает?

Jоkеr 00:50:43

— Это означает, что я сделал домашнее задание и исполняю твои желания.

Наrlеу Quinn 00:51:02

— Почему именно так?

Jоkеr 00:52:23

— Потому, что тебе это нравится. Разве ты не этого хотела?

Наrlеу Quinn 00:54:12

— Не мало ли времени для такой обширной работы? Или ты меня знаешь?

Наrlеу Quinn 00:55:08

— А вот это не имеет значения. Может, знаю, а может, и нет.

Наrlеу Quinn 00:56:56

— В таком случае это не честно, если ты знаешь, кто я, а я совершенно не знаю, кто ты.

Jоkеr 00:57:21

— А кто сказал, что я играю честно? Я — это Я. Ты же видишь, кто я.

Наrlеу Quinn 00:58:34

— Это смешно.

Jоkеr 00:59:50

— Ты хотела исполнения желаний. Я уже выполняю твое условие, тогда как ты пока что нарушаешь мои.

Наrlеу Quinn 01:03:27

— Ты их не озвучил.

Jоkеr 01:05:19

— Итак, правило второе — ты не будешь мне лгать. Потому что я все равно узнаю, что ты мне лжешь.

Наrlеу Quinn 01:06:58

— Ты сказал, что игра может быть нечестной.

Jоkеr 01:08:11

— Читаем первое правило — все правила только МОИ. И ты не будешь мне лгать никогда.

Наrlеу Quinn 01:09:41

— И что будет, если я солгу? (смеющийся смайл)

Jоkеr 01:10:32

— Видишь мое имя? А как бы ОН отнесся ко лжи?

Наrlеу Quinn 01:13:13

— …

Jоkеr 01:14:29

— Ответ тебя не устроил?

Наrlеу Quinn 01:15:06

— Скорее, озадачил. Мы же играем и ты — это не он.

Jоkеr 01:17:18

— Почему ты так в этом уверена? Здесь, в этом чате, я тот, кем ты хотела, чтобы я был.

Наrlеу Quinn 01:19:22

— Я не уверена, что смогу в это играть.

Jоkеr 01:20:41

— Не важно, в чем ты уверена, важно то, чего ты хочешь, а ты хотела меня. Разве нет? Отвечай. Хотела? Скажи: "Да. Я хотела тебя, Джокер".

Наrlеу Quinn 01:22:03

— Да. Я хотела тебя.

Jоkеr 01:23:14

— У меня есть имя. Называй меня по имени.

Наrlеу Quinn 01:25:07

— Оно не настоящее. Это никнейм.

Jоkеr 01:26:00

— Для тебя оно настоящее. И это третье правило. Еще один шанс. Единственный. Ты можешь отказаться играть. Прямо сейчас. Просто выйди из аккаунта.

Наrlеу Quinn 01:45:09

— Я хотела тебя, Джокер… И я хочу играть.

Jоkеr 01:47:10

— Правильный выбор".

Я несколько минут смотрела на чужую переписку… потом на фотографию Нины в черной рамке, стоящую на письменном столе. Она в белом платье с выпускного. Такая юная, красивая с вьющимися локонами длинных пшеничных волос, с радостной улыбкой и с ямочками на щеках. Я хорошо помнила ее такой, даже несмотря на то, что с тех пор прошло много времени, ведь я сама укладывала ей волосы тогда. А потом перед глазами мрачными, серыми картинками — она же в гробу, прикрытая белой простыней до самого лица. Только уже мертвая.

И в этот момент пришло сообщение.

"Ты здесь, крошка? Вижу тебя онлайн. Пропустила наше время. А я не люблю, когда опаздывают".

Я повернулась к ноутбуку. Наверное, это было слишком неожиданно. И вначале я испугалась, что меня поймали с поличным в чужом акке… а потом поняла — Джокер не знает, что Нина умерла. Он пишет именно ей. А значит, либо я отвеч… ибо выйду прямо сейчас.

Сама не поняла, как рука потянулась к клавиатуре, и я написала:

"— Привет, Джокер. Прости, что опоздала. Мы сегодня играем?

— Мы всегда играем, девочка. Даже когда мы оба не онлайн. Не забывай об этом".

ГЛАВА 1. Джокер

"Садись на меня.

Мы будем не здесь,

Когда эту грязь увидит заря,

Но только не нас, но только без нас -

Меня и тебя.

Невинные дети не встретят в раю

Мою и твою.

Продали мечту,

Купили мечту,

Порвали мечту".

© Агата Кристи — Порвали мечту

Четкие аккорды "Агаты Кристи" исказил свист чайника, извещавший о том, что вода вскипела. Направился на кухню, достал чашку и открыл холодильник в поисках лимона. Вот ублюдок. Опять не купил лимон. Зато несколько пакетов сливок к своему долбаному кофе приготовил заранее, эгоист хренов.

"Порвали мечту

Такие тупые, что хочется выть

А небо такое, что можно убить,

Никто не заметит, когда я начну…"

© Агата Кристи — Порвали мечту

Выкинул его припасы в ведро, предварительно вылив каждый пакет в раковину. Если не понимает по-хорошему, то пусть с утра давится черным кофе, который терпеть не может.

Скулы свело от желания закурить. Похлопал по карманам и чертыхнулся, вспомнив, что так и не купил сигарет. Придется прогуляться до круглосуточного ларька неподалеку. Закинул куртку на плечо, схватил со стола наушники и начал закрывать дверь, когда услышал торопливые шаги, донесшиеся из квартиры напротив.

Усмехнулся, надвигая на самые глаза капюшон. Проходя мимо обшарпанной двери, постучал костяшками пальцев по деревянной поверхности и громко прошептал:

— Лизавет Иванна, а вчера в соседнем доме одну старушку увезли на "скорой". Говорят, сердце остановилось неожиданно, когда сериал свой смотрела.

Поднял запястье к самому глазку, демонстрируя часы и представляя, как сжалась в угол маленькая старушенция:

— Кстати, "Клон" ваш уже через три минуты начнется.

Едва не рассмеялся, услышав судорожный вздох, и, напоследок отстучав кончиками пальцев похоронный марш, спустился вниз, вырываясь на свободу из удушающей вони подъезда.

Вдел наушники, включая "плэй" и глядя, как рисует луна призрачные силуэты между деревьями. Иногда мне казалось, если выключить музыку, я услышу их шепот. А этого дерьма мне однозначно не надо было. Именно поэтому всегда только музыка, к черту сирены автомобилей, визг шин и крики пьяных прохожих.

Вскинул голову, глядя на огромный щит у дороги, освещенный фонарем. Счастливая, улыбающаяся девочка смотрела обожающим взглядом на мужчину рядом с собой. В руках он держал маленького плюшевого медведя с бантом.

"У каждого свое счастье. Наша задача — сделать счастливыми всех". Все в лучших традициях предвыборной кампании для идиотов. И можно с уверенностью говорить о том, что многие купятся и на фальшивую улыбку депутата, и на пошлую наивность ребенка, протягивающего руки за игрушкой. Я же, не отрываясь, смотрел на шею медведя, перевязанную белым бантом. Туго. Так туго, что, казалось, мишке трудно дышать, его красный рот был полуоткрыт, будто ему не хватало воздуха, а глаза чернели выпуклыми бусинами. Вот только никто не видит, как задыхается это самое счастье в толстых пальцах, все видят только дорогой костюм и две аккуратные косички девочки.

"Дмитрий Белозеров — твой кандидат" — продолжает утверждать лозунг. Я улыбнулся, опуская голову и отходя от плаката. О, да, Дмитрий Лазаревич определенно мой кандидат. Далеко не первый в списке, но самый главный.

Возле ларька на облезлом стенде красовалась информация о проведении "Вечера настоящей мелодии". В программе значились Бах, Бетховен, Моцарт, Верди, Чайковский. Открывать мероприятие предстояло самому Дмитрию Белозерову, гордо стоявшему рядом с двумя красавицами в окружении прыщавых учащихся консерватории. Одну из них, ослепительную блондинку, он по-хозяйски приобнял за плечи, а вторая, зеленоглазая брюнетка, скромно улыбалась, глядя прямо в камеру. Идеальная семья, в которой даже воротник платья не может лежать неидеально.

— Че раскорячился? Будешь что брать, нет? Я окно закрою — дует же.

Вздрогнул, оглянувшись на окрик продавщицы.

— Черный "Винстон" с синей полоской. Три пачки. Лимоны есть? Давай один.

"Когда я начну,

Наполню суровой реальностью сон.

Когда я начну,

Умоется кровью ваш Вавилон.

И каждая тварь

От солнечной правды будет стонать, от боли

И выть, когда я начну конкретно мочить".

© Агата Кристи — Порвали мечту

Проходя мимо стенда, покачал головой, с наслаждением затягиваясь сигаретой.

— Не ту музыку слушаете, Дмитрий Лазаревич. Не ту.

Уже дома кинул покупки, наушники с телефоном и выуженную из почтового ящика газетку на стол, зажег газ, ставя снова чайник. Прикурил еще одну сигарету, чувствуя, как начинает сдавливать голову от звенящей тишины в квартире, как начинает стучать в висках от гнетущего безмолвия. И уже через несколько секунд едва не сдох от облегчения, когда в колонках взревела Металлика.

Черно — белое изображение девушки в деловом костюме снова улыбалось камере, будто соблазняя ее.

Мирослава Лазаревна Белозерова. С ума сойти. Это же надо было так назвать дочь. Чертовы аристократы с их причудливыми вкусами. Что только не придумают, лишь бы выделиться.

Можно подумать, этой сучке мало ее красоты, которую даже газетенка низкого пошиба не смогла испортить своими разводами и нечеткими красками. Хотя, одернул себя, сучкой ее точно не назвать. Скорее, пустая высокомерная дурочка, главным достоинством которой стало рождение в нужной семье. Характера маловато для стервы. Повезло, что все склоняли голову перед фамилией, открывая все двери и уступая лучшие места. Смотрел на ее фото и видел всю ее жизнь, год за годом. Закрытый сад и престижная школа, обучение в столице и огромная квартира в самом центре, как подарок на окончание ВУЗа. Устроили под боком у близких друзей семьи. Всегда под присмотром и опекой. Но и в то же время ни шагу влево или вправо. Скучно, предсказуемо и ослепительно успешно. Кто-то мог бы позавидовать… черт, да абсолютно все. Вот только за все в этой жизни нужно платить. И свадьба с первым же богатым толстосумом, на которого укажет отец, это не та оплата, которую птичка задолжала за свою золотую клетку.

Поставил недопитую чашку в раковину: кое-кто побесится завтра с утра, опаздывая в свой первый рабочий день.

Закололо кончики пальцев от предвкушения. Завтра мы встретимся с тобой, маленькая принцесса, и я лично проверю, так ли ты умна, как говорят о тебе все эти многочисленные интервью и статьи. Они тоже куплены деньгами твоей семьи?

Зашел в комнату и плюхнулся на диван, включая телевизор на полную громкость и приглушая музыку. Где-то сбоку постучали в стену и что-то закричали, но я даже не прислушивался. Никто из трусливых крыс, живущих по соседству не решится ни вызвать ментов, ни тем более заявиться ко мне. Все уже пробовали. Конечно, не они, а бывшие хозяева их квартир. А этим ой как не хочется тоже оказаться вдруг бывшими. Правда, ни один из них понятия не имеет, что именно произошло. Люди всегда предпочитают слухи. И чем они грязнее и изощреннее, тем лучше. Кому нужна истина, неуклюжая как топор, когда можно стилетом лжи выводить любые узоры, самые мелкие и витиеватые?

Лениво переключал каналы, пока не наткнулся на криминальные новости. А вот это интересно. Похоже, опять кого-то прирезали, ограбили или изнасиловали. От одной мысли о последнем стало тесно в паху. Сколько у меня женщины не было? Около недели? А ощущение будто месяц не трахался. Рука непроизвольно потянулась к телефону, там как раз последним в списке должен стоять звонок той телке, которую подцепил в переходе метро. Обычно я предпочитал не связываться с "гражданскими". Меня вполне устраивали шалавы. Заплатил — получил удовольствие, и до следующей случайной встречи. Но эта девочка обошлась дешевле проститутки: ей нужен был ночлег на ночь, а мне нужен был минет, да и рот у нее оказался вполне себе рабочим. Одернул руку — не сегодня. Вот завтра и отметим по полной программе важное событие нашего друга.

Кадры, в которых несколько жирных ментов вежливо, определенно играя на камеру, допрашивали шлюх в грязном белье посреди заваленной матрацами комнатушки, сменились на другие, и я выключил музыку совсем.

— Сегодня на ****** кладбище состоялись похороны Богатовой Нины Владимировны, дочери известного телемагната Богатова Владимира Алексеевича. Напоминаем, девушка была убита в ночь с двадцать второго на двадцать третье мая, ее труп в машине обнаружили случайные прохожие, совершавшие пробежку утром двадцать третьего мая. По словам родителей убитой, их дочь накануне смерти отмечала день рождения своего друга в одном из элитных ночных клубов и должна была вернуться только к утру. Однако, друзья девушки утверждают, что в районе двух часов ночи Нина подошла к ним взволнованная и попрощалась, сообщив, что уезжает с другом, которого никому из них увидеть не удалось. Одна из камер наружного наблюдения засекла высокого мужчину в темной куртке с капюшоном, вместе с которым девушка села в свой автомобиль и уехала. Рассмотреть лицо подозреваемого специалистам не удалось.

Причиной смерти по мнению судмедэкспертов стали многочисленные ножевые ранения. Следствие склоняется к версии обычного ограбления. Убийца похитил дорогие гаджеты и украшения, принадлежавшие молодой женщине. Личность предполагаемого преступника пока…".

Скучно… я ненавидел криминальные сводки. Заученный монотонный текст, изредка прерывающийся осуждающими либо предостерегающими нотками в голосе дикторов. Причина смерти… Причиной смерти стала абсолютная глупость девчонки, которая отправилась неизвестно с кем неизвестно куда. Говорить о безопасном обществе и безопасном мире без убийств, ограблений, унижений и насилия особенно хорошо, сидя в кабинете с охранниками за дверью и глядя в окно с бронированными стеклами.

Произносить обличительные речи в адрес современного, прогнившего в своих пороках общества все же лучше в окружении телохранителей и одетым в бронежилет последней модели.

Гребаное правовое сообщество несомненно дарит чувство безопасности. Но определенно не саму безопасность.

Камера репортера медленно двигалась по унылым лицам людей, обступивших опускаемый в землю гроб. Аккуратные рыдания матери в элегантный черный платочек, застывшие слезы в глазах отца, не сумевшего со всем своим миллионным состоянием уберечь дочь, подруги, друзья и родные, пришедшие отдать последний долг. Подался вперед, увидев хрупкую девушку в черном платке со слезами на щеках.

Ее горе выглядело настолько настоящим, что его можно было прочувствовать даже через экран. Мне понравилось простое черное платье на ней. Оно оттеняло белизну ее нежной шеи. Темные локоны спускались на плечи, ветер трепал их, разрушая прическу, ломая выверенный образ идеальной красавицы со стенда. Ее слезы… Я смотрел на мокрые дорожки на ее щеках и не мог не признать, что они ей шли куда больше радостной улыбки на фото в газете. Говорят, мужчины ненавидят женские слезы… Идиоты просто не умеют пользоваться той властью, которую предоставляет женская боль. Властью, которую хочется с каждым разом все больше и больше. Улыбка — это маска, которую надеть на себя может каждый. Настоящие чувства плескаются на дне глаз, там, где и таится боль. И стоит один раз почувствовать, как она вырывается наружу дрожью рук или жидким серебром из глаз, стоит один раз услышать ее хриплый всхлип беспомощности, чтобы влюбиться в нее окончательно и бесповоротно. В эту боль. Захотеть обладать ею безгранично и беспощадно под хриплые мольбы о милосердии.

Включил ноутбук и музыку. Скрытые файлы. Список имен с точными датами рождения и фотографиями. Должности, адреса. Хобби и семья. Любовницы и любовники. Их фото и увлечения. В 21 веке собрать информацию о человеке легче, чем сходить в туалет. Спасибо социальным сетям. И тем наивным идиотам, что с завидным упорством выставляют свои фотографии в целях завоевать уважение, доверие, любовь или просто любое внимание у окружающих. Непонятное маниакальное желание внимания со стороны абсолютно чужих, незнакомых людей. Каждый из зарегистрированных пользователей — готовый пациент для психиатра. Проблема только в том, что у психиатров у самих здесь аккаунты. Статус человека подтверждают теперь не высшее образование или банковский счет, а количество подписчиков и "лайков".

Зайти в сеть, набрав пароль и логин, чтобы уже через мгновение быть на нужной странице. Застыть перед фотографиями, внимательно всматриваясь в каждое изображение, запоминая мельчайшие детали: от чашки дымящегося кофе на столе до очертания известного парфюмерного бренда на дальней полке. Увеличить фото, чтобы выписать пометку в нужный файл. На следующей фотографии улыбающаяся Мирослава Лазаревна снова в строгом костюме. Комментарий: "Мое первое дело… Победа. Ура". Тонкие пальцы сжимают элегантную черную папку. На среднем пальце блестит кольцо из белого золота с аккуратным бриллиантом. Девушка явно не любит вычурность. Никаких лишних украшений на работе, но в то же время шикарное изумрудное колье на какой-то вечеринке. Никаких фото с собачками, больше похожими на дохлых крыс, и яркими коктейлями в унизанных кольцами, подобно кастету, пальцах.

Коллективное фото в компании подруг, на котором настоящей кажется только она. Настоящей, а не очередной куклой с надутыми губами и прищуром. Снова с улыбкой, которая, правда, не тронула глаз. Нет, определенно печать горя больше тебе к лицу, Принцесса.

Создать новый документ, печатая первые строки уже известной информации.

"Белозерова Мирослава Лазаревна.

Рабочее имя: "Принцесса"

Дата рождения: 15 октября 1992 г.р.

Волосы — темные. Цвет глаз — зеленый. Рост — 168 см.

Телосложение хрупкое.

Место работы: ЮФ "Белозеров и партнеры".

Должность — юрист в сфере хозяйственного права.

Стаж работы — 1 год.

Предпочитаемые места отдыха — …

Любимый исполнитель — …".

Я знал о ней так много и в то же время недостаточно для того, чтобы сблизиться. А, впрочем, я не торопился. Времени было достаточно. Дорога к ней должна была занять еще, как минимум, четыре пункта.

Сохранить фотографии в ее папке, загрузив туда же ее любимую музыку. Так называемый "женский рок", хотя лучше он, чем завывания современной отечественной эстрады. Первая же песня взрывается в голове непривычно чувственным голосом.

"Ты заставляешь меня желать смерти,

Я никогда не буду достаточно хорошей для тебя,

Ты заставляешь меня желать смерти,

И все, что ты любишь, сгорит на свету.

Каждый раз, когда я смотрю в твои глаза,

Я начинаю желать смерти".

©"Тhе Рrеttу Rесklеss" — "Yоu Маkе Ме Wаnnа Diе"

Я никогда не верил в Судьбу, Принцесса, всегда считал, что только человек своими действиями определяет свое место в жизни… Но что это, если не Судьба?

* * *

— Кооооость… Ну, Кооооость…

Засмеялся, почувствовав, как обхватили тонкие ручки за талию.

— Мелкая, свали. Я опоздаю из-за тебя.

— Ну, и что, — Я мог поклясться, что она надула губки. — А я боюсь, что ты опоздаешь на мой День Рождения.

Развернулся к ней и приподнял в воздух, охнув, когда она намеренно, но несильно, въехала ногой мне по колену. Зашептал в ухо, вдыхая в себя запах детского шампуня и фруктовых конфет.

— Тааааань, я ненадолго и обязательно успею к твоей днюхе. Я всего на пару дней. Я не могу отменить сборы.

— Но обещай, что ты обязательно приедешь в выходные? — карие глазки сузились, а мне в нос уткнулся маленький пальчик.

— Да, обещаю, обещаю. Довольна?

Спустил ее на пол, с улыбкой глядя, как она поскакала прочь.

Я вернулся, как и обещал, в ее День Рождения. С огромным медведем больше ее роста. Вернулся, чтобы стать тем, кто закроет ее глаза навечно.

Когда увидел выключенный свет в окнах, решил, что маленькая чертовка уговорила родителей устроить мне сюрприз… или же наказать меня. Я опоздал на два часа. Открыл ключом дверь и закричал во все горло:

— Танька — заразка моя маленькая, с Днем Рождения.

Вначале я даже не понял, что за тишина окутала дом.

— Народ, харэ притворяться. Тааань, смотри, что принес тебе. Отдам за поцелуй.

Щелкнул выключателем, но свет не включился. Понятно, вылетели пробки.

— Тань, десять поцелуев. Забирай, пока я добрый.

Включил фонарь на телефоне и проследовал по направлению к кухне.

Это было похоже на оглушительный выстрел среди полной тишины. Тихий долгий стон, от которого внутри перевернулось все. А потом словно в фильме ужасов — следы крови, теперь отчетливо видневшиеся на полу, раскиданные диванные подушки и опрокинутые кресла.

Сорвался на бег и остановился как вкопанный, чтобы заорать, чтобы разорвать криком могильную тишину, обрушившуюся на мой дом".

* * *

Вскочил в холодном поту, опрокидывая на пол стоящую на стуле пепельницу.

Снова этот сон. Впрочем, я настолько привык к нему, что для меня провести хотя бы одну ночь без встречи с прошлым стало бы большим сюрпризом, чем наоборот.

Кто-то считает, что в кошмарах обязательно должны присутствовать привидения и чудовища, в моем же кошмаре были лишь люди. Близкие и любимые. Только мертвые. Каждую ночь одно и то же: возвращение домой и зверски вырезанная семья. Моя семья. Гнетущая тишина и чувство ужаса, от которого подкашиваются ноги. А потом и самое страшное — именинница с праздничным колпаком, истекающая кровью и хрипящая мое имя. Мне казалось, что она превратилась в сплошной фонтан крови — десять ножевых ранений по всей поверхности тела. Потом она постоянно будет приходить ко мне именно такая: маленькая девочка в кровавой одежде и со съехавшим на бок бумажным колпаком.

Ее не удалось спасти. Гребаная "скорая" ехала так долго, что Таня не дождалась — закрыла глаза за несколько секунд до того, как послышались крики полицейских и врачей.

Меня никто не слышал. Хотя я не могу с точностью сказать, что я что-то говорил. Я просто смотрел на свою мертвую сестренку и понимал, что они опоздали. Я слышал словно издалека веселый тон доктора "скорой", говорившего о том, что здесь ему нечего делать, и чувствовал, как просыпается желание наброситься на него и сжать ладонями горло.

Они обвинят во всем меня. В том, что я убил свою собственную семью и направят меня в психушку, а через три года, после того, как местный врач подпишет необходимые документы — на зону на двенадцать лет. Эти гребаные ублюдки назовут зверское убийство моей семьи сухим термином "преступление", привязав к определенным статьям Уголовного Кодекса.

Их лживые свидетели и эксперты будут говорить о том, что у меня неожиданно сорвало крышу, но это, конечно, не смягчает особой жестокости, с которой было совершено "преступление". Однако, мне однозначно необходимо принудительное лечение. Сосед будет утверждать, что в последнее время мое поведение было "необычайно раздражительным", и вообще, я агрессивный тип, склонный к насилию.

Тренер футбольной команды с легкой грустью расскажет о том, что последние сборы я пропустил. А девушка, с которой я провел те два дня, упорно будет отрицать, что трахалась все это время со мной на съемной квартире.

Они все говорили, каждый свое, но никто из них не слышал того, что произносил я. Они вынесли мне приговор еще там, в моем доме, насквозь провонявшем смертью. И сейчас настало мое время вершить правосудие.

ГЛАВА 2. Мирослава

Тьма пожирает мой разум,

Свет свел меня с ума.

Пламя полыхает, а я в самом его центре,

Я хочу просто умереть здесь,

и ты меня живой не выпустишь.

Ты хочешь, чтобы я сгорела, чтобы я сгорела,

Хочешь, чтобы я почувствовала боль,

и тогда, может, усвоила бы урок…

©"Тhе Рrеttу Rесklеss" — "Вurn"

Огонь — живая и жуткая, голодная тварь. Нет в нем тепла и света, в нем только смерть и лють. Он оставляет после себя уродство и ужас. Самое страшное уродство, какое можно сотворить с кем-либо живым. Я смотрю, как он ползет по стенам шевелящимися оранжевыми червями, переливаясь и копошась, сжирая тонкую бумагу обоев. Чернота за ним шлейфом. Адская и вонючая чернота. Сжимаются и скукоживаются бледные цветы, превращаются в струпья и лохмотья. Языки пламени лижут потолок, все трещит вокруг, и удушливый дым забивается в легкие, разрывает их, разъедает глаза. Я слышу крики. Жуткие оглушительные вопли боли и ужаса. Они гудят эхом у меня в голове, а по щекам катятся черные слезы из пепла и сажи. Я вытираю их, и пальцы обугливаются у меня на глазах. Задыхаясь, с ужасом смотрю, как слезает кожа, как она горит и сворачивается, воняет горелым мясом. Вот как выглядит смерть. Не старуха с косой, не черный ангел с распростертыми крыльями, а адская огненная стена, готовая поглотить тебя в свою раззявленную пасть… И снова крики. Мольбы о помощи. Стоны и плач… Смерть уже кого-то жрет живьем и скоро она доберется до меня. Я чувствую ее зловонное и удушливое дыхание… Она меня заждалась.

Вскочила на постели, тяжело дыша, трогая лицо, делая судорожные глотки воздуха и глядя на свои пальцы. В голове все еще раздаются крики, и я зажимаю уши ладонями, в ужасе лихорадочно оглядываясь по сторонам. Несколько минут на то, чтобы проснуться и понять, что это был сон. Комната залита солнечным светом, и мягкий, золотистый рисунок обоев совсем не похож на обугленные черные струпья из ночного кошмара. В воздухе не витает запах гари и смерти, а доносится аромат свежеиспеченных булочек и цветов. Мама любит, чтобы их приносили каждое утро. Доносится шум с улицы, голоса. Посмотрела на часы — восемь. Давно мне не снился этот кошмар. Уже несколько лет. Бросила взгляд на бутылочку с антидепрессантами, протянула руку, но не взяла. Это один раз. Всего лишь один раз за шесть лет. Возможно, больше он не вернется. Я просто не должна об этом думать. Забыть. Выкинуть из головы. Сделать вид, что он мне не снился. Я избавилась от этого. Я выросла из этих приступов паники. Да. Они остались позади.

Встала с постели и распахнула шторы, впуская солнечный свет, рассеивающий мрачные тени ночного кошмара. А во рту все еще привкус пепла, и каждый вздох дается с трудом.

Потянулась к телефону, быстро набрала сообщение: "Нин… ты уже не спишь? Мне так плохо. Мне опять приснилось…"… и замерла, глядя на маленькое изображение адресата. Забавная картинка с девушкой из комикса с колпаком и бубенчиками. Внутри все сжалось в тугую спираль, а взгляд затянула соленая едкая пелена. Нет адресата. Ее больше нет. Мне некому позвонить, когда мне плохо, мне некому написать, мне некому вопить от радости или плакать от тоски. Стерла сообщение и положила сотовый на тумбочку. Закрыла лицо руками, чтобы немного прийти в себя, а в голове такое непреодолимое желание набрать ее номер. Все цифры пляшут перед глазами. Вот когда приходит осознание, что человека нет рядом. Не тогда, когда тебе говорят о его смерти и даже не тогда, когда бросаешь горстку земли на гроб, а именно тогда, когда понимаешь, что больше не можешь его услышать и почувствовать. Когда такие привычные звонки, смски вдруг становятся чем-то фантастически недосягаемым. Ты уже не получишь на них ответа. Никогда. И тебе надо отвыкать. Отвыкать от всего, что связано с этим человеком… отвыкать от самой себя. Отрывая и закапывая этот самый кусок где-то в соседнюю могилу и оплакивая обоих, пока снова не привыкнешь, пока место ампутации не затянется с годами, оставляя шрам, который болит в те самые мгновения, когда вдруг невыносимо хочется снова почувствовать тот самый кусок себя, существовавший лишь с определенным человеком. В жизни так мало людей, которые знают нас настоящих, без масок и притворства. Когда они уходят, становится страшно, что больше ни перед кем нельзя снять маску… не смыть грим, не раздеться донага, что больше никогда не стать настоящей.

Я быстро умылась, не глядя в зеркало. Распахнула шкаф и автоматически выбрала черную одежду. Может, кто-то решит, что это траур, но я не носила иных цветов. Только иногда, когда того требовало мероприятие. Мне нравилось заворачиваться в черное. Оно не испачкается, оно непроницаемое, оно надежно скроет все, что не положено видеть никому. Я уже не помнила, когда впервые не смогла надеть вещь другого цвета. Точнее… я не хотела помнить.

Это все после смерти Нины. Вот это состояние. Я должна с ним справиться. Обязательно должна. Расчесала волосы, собирая в узел на затылке, застегнула блузку на все пуговицы, поправила строгую юбку и наконец посмотрела в зеркало.

Привычные штрихи косметики, даже не глядя, мазок бордовой помадой по губам.

"— Тебе идет именно бордовый. Ты похожа на готические картинку. Никогда не представляла тебя в розовом или голубом. Бабочки, рюшки.

— Зачем? Ты наденешь за нас двоих. Вот эта салатовая просто верх экзотики.

— А еще есть оранжевая и красная.

— Оранжевая? Упаси Бог.

— Или малиновая.

— Ужас. Я никуда с тобой не пойду.

— Пойдешь, иначе я в свой День Рождения из-за тебя тоже останусь дома, и тебе будет стыдно.

— Не будет. Я закажу нам суши, и мы посмотрим твоего любимого Джокера.

— Слааав.

— М?

— А он мне вчера написал.

— Кто?

— Джокер.

— Угу. А Бэтмен не писал?

— Да ну тебя. Я серьезно. В той группе, о которой я рассказывала тебе… Я оставила там заявку и… он написал мне тогда, а потом…

— Боже. Ты серьезно решилась продолжить этот бред? Джокер. Исполнение желаний. Группы вконтакте. Переписки. Задания.

— Я больше ничего тебе не расскажу.

— Да, ладно. Ну, и что написал?

— Я покажу тебе. Он написал мне на сотовый.

— Ты дала ему свой сотовый?

— Правила игры.

— Ну да. Как я забыла правила игры?

— Он такое мне пишет… Слав. Я… я, кажется, влюбилась.

— Ну да. В виртуального Джокера, который обещал исполнить твои желания.

— Он их исполняет.

— Конечно. Исполняет. Я в этом даже не сомневаюсь".

Не заметила, как сильно ярко навела губы, пока вспоминала разговор с Ниной.

Вытерла полностью. Не хочу. Ничего не хочу. Я бы легла в своей кровати под одеяло, включила наши видео с Ниной в инстаграме, и чтоб никто не трогал меня.

Запищал сотовый.

"Слава, отец уже спустился. Не опаздывай"

Пока шла по ступеням вниз, взгляд цеплялся за семейные фотографии в красивых золотистых рамках. Мама ужасно любила развешивать по дому не картины, а именно наши портреты. Говорила, что нет ничего прекраснее, чем всегда видеть нас всех вместе. Идеальная семья. Как с обложки заграничных журналов. Все счастливы. Все улыбаются. Все четверо. Я, брат и мать с отцом. Счастье под стеклом в золотом ободке. Как пойманная в клетку птица, которой можно любоваться и восхищаться не зная, что на самом деле она чувствует, запертая в решетку из прутьев. Мельком заметила пару пустых мест. Кто не знает, никогда бы не догадался, что там чего-то не хватает. Взгляд застыл на чуть более ярком квадрате обоев между моим портретом и Димкиным. На секунду показалось, что обои темнеют и скручиваются, тлеют. Нахмурилась, сильнее сжимая перила.

— Слава. Ты опаздываешь.

Голос мамы вывел из оцепенения.

— Уже иду, мама.

Даже голос не дрогнул. Выходные я всегда проводила у родителей. Так было заведено у нас. Традиции нашей семьи были неизменными всегда. Чтобы ни произошло вокруг, Белозеровы соблюдали ритуалы из года в год.

Иногда мне казалось, что я живу в каком-то бесконечном дне сурка. Где каждая минута похожа на предыдущую, а день не отличается от вчерашнего, как под копирку. Четкое расписание по часам, и не дай Бог нарушить систему. Гнев Лазаря Вениаминовича тут же обрушивался на головы виновных. Вышколенная прислуга в белых фартуках, кухарки, не смеющие зайти в дом с главного входа, работники, дрожащие от одного звука его имени, и мы все, трусливо соглашающиеся с каждым его словом и действием.

На каком-то этапе меня это начало сводить с ума, и я съехала от родителей. Как и Димка. Он вообще уехал учиться в Европу, как только окончил частную школу-лицей.

— Слава, — мать укоризненно посмотрела на меня, потом на часы и на отца, — Завтрак начался еще пять минут назад.

— Простите, я не могла кое-что найти. Кое-что очень важное.

Отец размеренно намазывал хлеб маслом. Очень аккуратно, так чтобы слой был одинаковым со всех сторон.

— Если бы ты все складывала по своим местам, то искать бы не пришлось, — обыденным поучающим тоном сказал он и отпил крепкий чай из прозрачного стакана. А я почувствовала себя провинившимся ребенком, словно мне не двадцать четыре, а восемь. — Садись за стол, Мирослава. Через десять минут будет подана машина.

— Я на своей, папа. — отодвинула стул и села напротив него, автоматически придвигая к себе тарелку и глядя, как поблескивают запонки на манжетах его серого пиджака. Как мама подвигает к нему хрустальную пиалу с джемом и при этом улыбается аккуратно накрашенными губами. Восемь утра, а она причесана и одета так, словно к нам скоро придут гости. Это удивило бы кого угодно, но только не меня. Ровно в десять водитель отвезет ее в благотворительный фонд. Как и всегда по понедельникам. Я смотрела на них, и мне казалось, что это не живые люди, а картина, которая остается неизменной в течение веков, только у персонажей со временем добавляются седина и морщинки.

— Ты принимала снотворное? — мать подвинула мне тарелку с булочками. — Если да, то лучше за руль не садится и…

— Я не принимала снотворное, мама.

Кусок в горло не лез, но я все же откусила воздушную булку плетенку и медленно разжевала, прислушиваясь ко вкусу — пепел на зубах не хрустел, и я с облегчением отпила из чашки кофе.

— Я взял на работу нового программиста, — сказал, как бы между прочим, положил в рот один из нарезанных кубиков батона и посмотрел на меня, а я так и застыла с булкой в руке. Владелец компании, он предпочитал лично контролировать кадровую политику на предприятии, утверждая, что в хорошо отлаженном механизме даже мельчайшие детали важны.

— Хорошо, папа.

Медленно выдохнула и положила булку на тарелку.

— Мне нужно в офис пораньше — много работы скопилось за выходные.

— Ты могла часть работы сделать еще вчера.

— Лазарь, — с укором, но не повышая тон. Мама всегда разговаривала с отцом именно так. Очень спокойно и до отвратительного вежливо. — Позавчера были похороны.

— Но это же не ее похоронили. Ответственность превыше всего.

Я встала из-за стола и отодвинула от себя тарелку.

— Спасибо. Было очень вкусно. Мне пора.

Поцеловала мать в щеку, а она ободряюще погладила меня по щеке.

— Надо время, родная. Время все лечит.

"А тебя оно вылечило?"

Но вслух я этого не сказала, только натянуто улыбнулась.

— Осторожнее там на дороге. Не гоняй.

Проходя мимо столика с газетами и журналами остановилась, заметив заголовок старой газеты.

"В пригороде столицы найден труп женщины лет двадцати со следами насильственной смерти и увечий… Рот жертвы…"

Я не стала дальше читать. Быстро выдохнула и толкнула стеклянную дверь. С улицы удушливо пахнуло цветущей акацией. Никакого запаха гари и пепла.

* * *

Я зашла в кабинет, чувствуя, как перехватило в горле от желания опрокинуть в себя чашку с горячим кофе, которую держала в руках. Если я не сделаю хотя бы глоток прямо сейчас, моя голова просто расколется на части. С наслаждением отпила ароматный напиток, еле сдержав стон облегчения, поставила чашку на стол и полезла в сумку за антидепрессантом. Мне это все же необходимо. Иначе я просто распадусь на части, и тогда ночные кошмары… Они вернутся ко мне.

Зазвонил рабочий телефон:

— Мирослава Лазаревна, есть какие — то сдвиги по заключению контракта с "Нефтью Сибири"?

У нашего генерального директора имелась удивительная привычка не здороваться при разговорах с сотрудниками. Правда, обычно со мной он себе такого неуважения не позволял, да, и звал чаще Славочкой, но северяне настолько затянули подписание контракта, что нервы у "генерала" сдавали.

— Валерий Георгиевич, они прислали протокол разногласий к нашему варианту договора. Вот сижу и изучаю — требуют указать в нем просто космические неустойки за неудовлетворительный итог по делу.

— Сволочи, — Директор что-то еще произнес, видимо, прикрыв ладонью трубку, слов я не разобрала. — Изучай, Славочка. Мне в папку все сноски, как обычно.

— Конечно, Валерий Георгиевич.

Положила трубку, чувствуя, что головная боль не проходит, как и осадок после сна. Раньше всегда становилось легче, когда я погружалась в работу. Из коридора доносился смех и голоса сотрудников. Принимают новенького. Так заведено. Торт. Вино. А два дня назад поминали Нину. Торт. Вино. Вот так все просто. Одинаковая значимость событий. Особенно если можно на халяву поесть и выпить, то какая разница по какому поводу. Посмотрела на наше с Ниной фото, где мы вместе улыбаемся после очередного удачно оконченного дела. Я сижу здесь, а она… а ее какой-то ублюдок зарезал и вышвырнул тело за городом. Ее больше нет.

"— Ну и что он тебе пишет? Ты обещала показать.

— Покажу. Я с ним через рабочую систему общаюсь. Там все запаролено. А дома мало ли, кто из моих может влезть.

— Ох ты ж как секретно.

— Он мне такое пишет, Слав… Я когда читаю, колени сжимаю и дышать не могу.

— Ну-ну. Виртуальный секс? Сессии по скайпу?

— Я в реальном никогда так не кончала, как с ним… там.

— Извращенка. Бред какой-то. Ты хоть видела его?

— Нет. Ни разу. Он не хочет, чтоб я его видела. Это одно из правил.

— Понятно. Ничего, увидишь и бежать будешь без оглядки.

— Да мне все равно, как он выглядит, Слав. Все равно, понимаешь?

— Не понимаю, но если тебе хорошо…

— Мне хорошо. Иногда тааак больно, но хорошо".

Джокер… Человек, который был близок к ней почти так же, как и я. Который может что-то знать… что-то, чего не знаю я. Только станет ли он мне рассказывать… а если не мне?

Попробовала войти в рабочую систему Нины и не смогла. Логин знаю, а пароль, который она мне давала раньше, неверный.

Еще одна попытка и еще, и головная боль снова усиливается вместе со злостью и каким-то отчаянием. Она сменила пароль… ничего мне не сказала.

Зашла в рабочий чат с программистом и долго думала, прежде чем написать что-то. Понимание того, что теперь мне ответит не Нина, скручивало все внутри. "Скорая помощь" — так она назвала этот чат, окрестив себя Доктором Ниной Владимировной.

На глазах появились слезы, когда вместо знакомого имени увидела чуждое — Адам Гордеев. Тот самый новенький, ради которого в коридоре устроили праздник. Ничего. Вот и пусть начинает работать. Прямо сейчас. Хватит там веселиться. Вряд ли он сразу поймет, что я хочу войти не в свой аккаунт. Решительно напечатала в чат:

— Проблемы со входом в СRМ.

Сухо и лаконично.

Ровно через минуту в дверь постучали, и она тут же распахнулась. Я повернула голову и с трудом поборола желание попросить его закрыть дверь с другой стороны. Он, что, под кабинетом стоял? Или они там продолжают распивать вино за его первый рабочий день?

Парень вызвал во мне чувство неприязни с первой же секунды. Без причины. Просто потому что занял место Нины и потому что его выбирал мой отец. Такого же идеального, как и он сам. Других у нас не принимают. Одет в светлую рубашку и стальную жилетку, туфли начищены до блеска, аккуратная стрижка и дорогие джинсы. Модно и стильно. Тоже как с обложки. Лицо не то чтобы красивое, но из тех, на которых задерживается взгляд, и оторваться уже не так-то просто. Что ж вы все здесь такие пластмассовые? Ненастоящие. Нарисованные. Комиксы и то более живые, чем все вы здесь вместе взятые. И я такая же ненастоящая, раз принимаю правила вашей игры, от которой тошнит уже.

— Приятного, — бросил взгляд на чашку кофе, на мою руку, нервно отстукивающую пальцами по столешнице, скользнул ниже на вырез черной блузки и на ногу под юбкой. Я по привычке скинула туфли на высокой шпильке и расслабленно упиралась пальцами в ковровое покрытие. Перевел взгляд обратно на чашку с кофе и только потом посмотрел мне в глаза, — кофепития. На сотовом уведомление с чата пришло, как раз мимо проходил. Могу прямо сейчас посмотреть.

Окинул изучающим взглядом темно-карих глаз и зашел в кабинет, лишая того выбора, который давали его слова.

— Пожалуйста. — Пожала плечами раздумывая, как мне наклониться и справиться с застежкой на туфлях. Он и так беззастенчиво пялится на мое декольте, а если я еще и наклонюсь? Поэтому просто обула их, не застегивая. Кивнула на компьютер. — Утверждает, что пароль неверный. Хотя в нем я ошибиться не могла.

Подошел и встал то ли сзади, то ли сбоку и наклонился к столу. Не смотрит на меня. Взялся за мышку. Пальцы длинные и нервные, а запястье очень сильное, и кожаный ремешок часов контрастом на смуглой коже.

— Пароль не меняли, но в систему внесли нескольких новых работников, и она могла обновиться. Иногда после обновления бывают всякие факи. Хотите восстановить ваш логин и пароль или придумаем новые?

Слишком близко. Я терпеть не могла, когда кто-либо незнакомый был настолько близко. Так явно почувствовала его запах, который на удивление оказался… терпимым… а, если совсем честно, то даже приятным. Ненавязчивый аромат свежести.

Напряглась, когда подался слегка вперед, еще больше сокращая расстояние между нами.

— Придумайте…

— Давайте вместе придумаем. Какое слово вам нравится больше всего? Ну, или никнейм, логин для входа.

Усмехнулся, и затылок обдало жаром, а по коже побежали мурашки. Я откинулась на спинку кресла и едва не уткнулась в его шею. Выразительно посмотрела на него, ожидая, пока отодвинется, но он даже не пошевелился, улыбаясь и глядя прямо в глаза.

— Я думаю, ХАМ. ХАМ подойдет?

— Это логин или пароль?

Развернула кресло и встала, отходя от него подальше, прихватив чашку кофе. Прямо к столу Никиты, стоящему напротив моего. Эта близость смущала, казалась слишком странной. Сделала глоток, присаживаясь на стол и глядя, как занимает мое место с кривой усмешкой на губах. Поднял голову, сверля своими темными, почти черными глазами, всем своим видом показывая, что ждет моего ответа.

— Мне кажется, так вполне мог бы называться чей-нибудь никнейм — Хам. Но пусть будет Харли. Логин — Харли. Как и раньше.

Сердце защемило от боли при воспоминании о Нине.

— Харли, значит? Окей. Харли Квин? — не дожидаясь моего ответа, ввел логин, — Вам бы подошло нечто другое, но ведь никнейм иногда намного больше говорит о его носителе, чем имя. Его мы, в отличие от имени, выбираем сами. И насчет первого варианта — я бы внес его в пароль, но общенародная система безопасности никогда не даст возможность ввода трехзначного пароля. Слишком будет легко войти в вашу, — поднял на меня глаза, скользнул по груди и снова в глаза, — СRМ.

Наглая самоуверенная сволочь. Наверное, краска бросилась мне в лицо, потому что он снова дерзко усмехнулся, слегка склонив голову набок.

Сцепила пальцы в замок и закинула ногу на ногу, испытывая желания дать ему как следует по щетинистой журнальной физиономии за эти наглые намеки.

— В таком случае пусть это будем Хам000000. Каждый раз вводя его, буду вспоминать о вас.

— Главное, что так же никогда обо мне и не забудете. Во всем есть свои плюсы и минусы. Кстати, когда вы злитесь, у вас глаза становятся на несколько тонов ярче. И румянец появился.

Он что-то сохранял у меня на ноуте, быстро щелкал пальцами по клавиатуре. Очень четкий мужественный профиль с резко очерченными широкими скулами. И такие неуместные длинные ресницы.

— Готово. Теперь я уверен, что новый логин и пароль навсегда останутся в вашей памяти. Вы обращайтесь, если еще что-нибудь понадобится ввести. — резкий взгляд на меня, и рука с кофе дрогнула, — Кстати, ваш кофе остыл. Не хотите выйти из этого склепа и выпить со мной чашечку настоящего черного, а не эти помои?

Я настолько опешила от его наглости, что спрыгнула со стола и демонстративно отпила из кружки.

— Вы нашли единственную возможность врезаться в мою память.

Подошла к нему, ожидая, пока освободит мое место.

— А на приглашение вынуждена ответить отказом — ненавижу черный кофе.

— Я тоже ненавижу черный кофе, мы можем попить чаю, например.

Он бросил взгляд на фото Нины со мной и снова посмотрел на меня.

— Такой пароль обязательно надо обмыть.

Проследила за его взглядом и поежилась, невольно ощутив себя предательницей. Только что я мысленно обвиняла всех в том, что так быстро нашли замену Нине, что общались с ним с улыбкой, легко и непринужденно, а теперь сама стояла рядом и всерьез раздумывала о том, чтобы принять его предложение. Тело окатило ледяной волной презрения к самой себе.

— Я думаю, вы достаточно сегодня обмыли все, что только можно. Я благодарна вам за приглашение, но у меня слишком много работы. До свидания, Адам.

Он продолжал смотреть на меня. Вот так сверху вниз. Не моргая. Очень глубокие у него глаза, цвет и оттенок меняют мгновенно. От светлого, до почти черного.

— А знаете, я ведь вас прекрасно понимаю. Думаете, пришел на чужое место, на место дорогого для вас человека, еще и в душу к вам лезу, верно? Но если бы не я, то пришел бы кто-то другой. Да кто угодно. Это работа, предприятие, которое не может позволить себе траур по сотруднику даже на один день. Человека не уволили, не подсидели — человек умер. А жизнь вокруг продолжается, и кофе пьют по утрам, и чай, и на работу ходят. Даже хамы. Хорошего дня, Мирослава Лазаревна. Обращайтесь, если что.

Дождалась, пока выйдет за дверь и опустилась в свое кресло, уронив голову на руки.

Конечно, он был прав. Нет его вины никакой в том, что произошло. И фирма тоже не должна горевать по умершему сотруднику. Как и все те, кто собирался утром возле кофемашины, приветствуя нового коллегу. По большому счету, Нина ни с кем, кроме меня, на работе близко не общалась. Это моя личная трагедия, и только мне с ней жить дальше. А жизнь вокруг действительно продолжается, вот только в моей появилась еще одна огромная трещина.

Подняла голову и посмотрела на экран. В глаза бросился ярлык соцсети. Кликнула два раза и с облегчением увидела, что здесь она даже не вышла из аккаунта.

Последнее сообщение светилось непрочитанным. От Джокера. И аватарка с Хитом Леджером под маской уродливого грима.

ГЛАВА 3. Марина Чистова

"В комнате темно, но я был прав

Тлеют на руках твои мечты

Если ты забыла, кто твой враг…

Я тебе напомню — это ТЫ…"

© Дарсн — Комната

Иван Петрович Никифоров поморщился, отмахнувшись от Старкова, предлагавшего выйти из этой вонючей ямы и покурить. Хотя затянуться хотелось до дрожи в пальцах. За все время работы участковым не видел майор такого ужаса — будто здесь, в их Мухосранске снимали голливудский фильм ужасов. Да, он привык к убийствам, но к другим: то сын отца пырнет ножом, не поделивши с ним бутылку самогона, то брат брата до смерти изобьет из-за жены-шлюшки, то какого-нибудь приезжего обчистят до нитки, прирежут и кинут труп в канаву. Случалось всякое за время его службы в органах. И он наивно полагал, что уже ничем его не удивить. Но сегодня… сегодня он впервые почувствовал приступ ужаса. Едва спустившись в этой подвал ощутил, как тело каменеет от страха, и тошнота подступает к горлу.

* * *

Пасмурное небо нагоняло тоску… Затянутое низкими, громоздкими тучами, оно словно грозилось провалиться на землю, задавив под собой старенькие дома с выцветшей, некогда яркой черепицей.

Марина выдохнула, чертыхнувшись, когда ветер словно в издевку бросил ей в лицо несколько локонов. Капли дождя каким-то сплошным потоком обрушились на нее.

— Вашу ж мать, — Слезы бессилия покатились из глаз девушки.

Сейчас она ненавидела абсолютно весь мир. И чертовое небо, и совсем не ко времени разразившийся дождь, и дорогу, никогда не видевшую асфальта, и огромный чемодан, ручка которого сломалась при выходе из автобуса. Рядом не оказалось ни одного мужика, который мог быть помочь — вместе с ней ехали одни старики, да бабы с приставучими сопливыми детьми, которые трещали без умолку.

"Айфон" почти разрядился еще в поезде, и, чтобы сохранить остатки зарядки, Марине пришлось всю дорогу слушать беспорядочную трескотню этих деревенских идиотов и предсмертные потуги жестянки, в которой они все тряслись, как в консервной банке. Ей казалось, что ПАЗик развалится на полпути, но эта куча металлолома таки довезла их до Глухомани, как окрестила про себя девушка родные края покойного отца, и, на прощание выпустив по пассажирам черное вонючее облако, уехала.

В деревню ее отправила мать подальше от Марата и от своего нового ухажера. Испугалась, что последний переключится на Маринку. Идиотка старая. Нашла хахаля, который всего на восемь лет старше собственной дочери, и трахалась с ним без зазрения совести в соседней комнате. В то время, как Марина сидела на кровати, вдев наушники, слушала музыку, перекрывавшую их бесстыжие стоны, и смотрела, как трясется изголовье ее кровати от толчков. Когда-нибудь Марина вырвется из этой нищеты, из проклятой двушки со стенами тоньше папиросной бумаги, и все же получит то, чего достойна и заслуживает. Не то, что ее мать, которая еле сводит концы с концами и боится, что собственная дочь отобьет у нее молодого любовника.

Впрочем, парень тоже полный придурок — открыто при сожительнице пялился на Маринкины ноги в коротких шортах. Девушке даже стало жалко его в какой-то момент, и однажды, пока мать была на работе, Марина решила не убирать его ладонь со своей задницы, а после рухнула перед ним на колени и так ублажила, что тот кричал от наслаждения, вцепившись ей в волосы. И после этого ходил потом за ней, как приклеенный, и зажимал в укромных местах.

Марина вздохнула — размерами Витю Господь явно не обделил. Недаром мать так тряслась в страхе потерять. И зря сама Чистова почти три месяца не подпускала того к себе — столько времени потеряла. Некстати вспомнила, как он, зажав ей рот ладонью, вдалбливался сзади, пока она цеплялась руками за полки в кладовке. Под Ирину Аллегрову, которую обожала мать, накрывавшая им в это время ужин.

Нет, без секса несколько месяцев в этом месте она точно загнется. Надо будет вечером выйти разведать обстановку. Должны же быть в деревне настоящие русские богатыри.

* * *

— Петрович, харе выделываться. Не малолетка на дискотеке — пошли курнем, — Старков положил руку на плечо Никифорова, — пошли… жутко мне тут, Вань. Давай на воздух. Не могу на нее и стены эти смотреть. У меня дочь такого же возраста.

Петрович выдохнул и, молча кивнув, последовал за товарищем, который вырвавшись из душного подвала вдруг склонился пополам и начал блевать в траву, судорожно хватаясь за стену полуразрушенного здания.

— Ничего, Митяй, это из-за контраста, — хлопнул парня по спине, отходя от него и жадно вдыхая кислород. Самого скручивало и тянуло исторгнуть бутерброд с колбасой, съеденный в обед. Какой конченый больной ублюдок мог такое сделать? Это насколько нужно съехать с катушек, чтобы вот так… с девчонкой беспомощной?

* * *

Марина поморщилась, остановившись возле покосившегося деревянного забора из кольев. О нормальной жизни придется забыть на ближайшее время точно. До тех пор, пока Марат лютует. Сволочь. Задело его, что Марина по просьбе знакомого толкала дурь в универе. Сама она в жизни не пробовала этого дерьма и другим не советовала — не такая она уж дура, как ее считают. Но у них в политехе было много торчков, которые на занятия ходили только, чтобы с дилерами повидаться. И почему тогда Марина должна стоять в стороне и смотреть, как кто-то со стороны деньги "загребает лопатой" которые могла бы получить она сама? Тем более, что в последние годы руководство сменилось, и достать травку становилось все сложнее. Вот ее и попросили за небольшой процент помочь распространять эту дрянь. Но придурок Марат, с которым она встречалась больше года, был категорически против наркотиков вообще. Орал на нее, называя убийцей. Можно подумать, Марина заставляла тех недоносков покупать у нее марихуану. Она лишь хотела немного подзаработать, отложить на съемное жилье. Надоело ей эта нищета. Все надоело. И Марат надоел, если не может ее обеспечивать. Даже со своими не знакомит — стесняется, не ровня она ему, видите ли. Сунет ей сотню баксов и трахает то в машине, то в гостинице, а будущим светлым с ним и не пахнет. Ничем не пахнет. Только его подарочками-подачками, да потом и одеколоном.

И такая дура она, что поддалась гневу и выпалила Марату, что другого папика себе найдет покруче и побогаче, что никчемный он, только и может на рынке фигней всякой торговать. Вот, например, Ренат давно на нее глаз положил, а у него по всему городу свои обменники и нелегальные казино. Так что уходит она от Марата. Зря сказала. Он как с цепи сорвался — его еле оттащили от нее менты, ворвавшиеся в квартиру после звонка напуганной соседки, мать как раз к бабке на несколько дней вместе с сожителем своим укатила. Свекр умер, и она видать задумала со свекровью отношения наладить. Марат тогда так избил Марину, что она превратилась в сплошной синяк, сломал нос и три ребра. Она долго восстанавливалась в больнице, а в день выписки одна из медсестер принесла записку от него со словами, чтобы она не обольщалась — начнется второй раунд.

Вот и решили они, на пару с матерью, к бабке Марину отправить, в деревню. Правда, Маринка ее никогда раньше не видела — мать ненавидела всю отцовскую родню и до сих пор не позволяла общаться. Говорила, что свекровь со свету сживала ее, а потом заявила, что это невестка ее сына в гроб загнала.

Хотя иногда Марине казалось, что преувеличивает мать, но желания ехать к деревенским родственникам у нее все же никогда не возникало. Что ей там ловить? По огородам лазить? Она не для этого рождена.

Как назло, дом бабки оказался старым, покосившимся, даже издалека видно было, насколько сгнили бревна. На самой окраине проклятой глухомани, прямо у лесопосадки. Взглянула на экран смартфона и едва не расплакалась от злости — без интернета она тут с ума сойдет. Надо было в руках себя с Маратом держать, того и гляди, может, и получила б от него побольше. А теперь ни Марата, ни светлого будущего, и домой возвращаться стремно, пока тот не успокоился.

Бабка встретила ее у калитки, худая, изможденная в старом платке, из-под которого выбилась прядь седых волос, в выцветшем засаленном халате. Марина ей в глаза посмотрела, и мороз пробежал по коже — колючие глаза, не добрые совсем, и внучке она совершенно не рада, хотя и видела ее только на фотографиях. Могла бы радушие изобразить. Типичная старая ведьма, недаром мать ее невзлюбила. Смотрит так, словно, Марина противное насекомое.

Правда, картошку и яйца отварила к ее приезду, пожарила рыбу, принесла с огорода огурцов и помидоров. Лишних вопросов не задавала — мать по телефону довольно грозно потребовала не вмешиваться ни во что, просто предоставить "ребенку" крышу над головой на время. Родня они или не родня, а то сын ее с того света проклянет за то, что дочь его не приютила.

Бабка тогда матери сказала, что они и так прокляты, если такую невестку в свою семью пустили и позволили сына единственного в могилу свести. Но принять внучку все же согласилась.

Пока Марина вяло тыкала в костлявую рыбу вилкой, бабка села рядом, подперев морщинистой рукой подбородок, и девушка вдруг вздрогнула, заметив, насколько яркие у нее голубые глаза, даже у отца таких не было. Мать часто смотрела на Марину и упрекала ее в том, насколько она на "ведьму старую" похожа.

— Ты скажи, Мариночка, так на кого ты учишься?

— А на кого сейчас все учатся? — девушка отмахнулась, протянув руку за стаканом с компотом. — На менеджера, как и все.

— А что делают-то эти твои менеджеры? Кем работать-то придется?

— Ой, бабуль, — отпила компот яблочный, цокнув языком, — вкусно очень… Да я надеюсь, что работать мне вовсе не придется.

— Да, как же так? А учиться-то столько лет зачем? — Старушка всплеснула руками, округлив глаза, казавшиеся необычайно молодыми на испещренном морщинами лице.

— Надо учиться, бабуль. Да, и не учиться даже, а так… бумажка лишь бы была.

— А жить на что тогда?

— А жизнь мне мою оплачивать будут. Бабууууль… сейчас мужика хорошего найти куда важнее, чем работу.

— Доищешься когда-нибудь, — проворчала себе под нос, снова пристально на Марину посмотрела и вдруг добавила:

— Зря тебя мать сюда отправила. Лучше б ты там в городе своем оставалась.

— Почему? — Марина даже жевать перестала.

— Зло с собой привезла и грязь. По пятам идет за тобой.

— Какое зло?

Бабушка покачала головой, но не стала продолжать: молча начала собирать со стола, пока внучка, откинувшись на спинку старого стула, уже думала о том, что хорошо бы поспать.

— Так ты, поди, прилечь хочешь? Притомилась с дороги? — Засуетилась возле нее, поставив грязные тарелки на стол и вышла из кухни, поманив внучку за собой.

* * *

Никифоров мог поклясться, что в том каменном мешке никакого кислорода не было — только вонь из крови, пота, мочи и страха, самого настоящего животного страха. И плевать он хотел на любые законы физики, химии и биологии. В такие моменты слово "закон" вообще казалось ему кощунственным. Каким-то издевательством, придуманным для слабых и наивных. Не должен полицейский так относиться, конечно… но, когда видишь такое… Не сразу удалось прикурить, трясущие руки отказывались слушаться. Рядом уже затягивался сигаретой Старков, бледный до синевы.

Иван Петрович непроизвольно закрыл глаза и тут же вздрогнул, словно снова очутился в подвале и снова видит эти надписи на стенах и на полу.

"Я лживая сука"… "Я лживая сука"… "Я лживая сука".

* * *

После того, как гостья отдохнула, бабка решила развлечь ее и достала потрепанный альбом с пожелтевшими фотографиями, и Марина застонала, не скрывая скуку. Только этого не хватало — смотреть на лица покойников, которых она и при жизни-то не знала.

Ночью Марина сбежала из дома в местный клуб, там должно быть какое-то движение: выходные как-никак, а то с этой ведьмой подохнуть от скуки можно. По всему дому свечей понаставила и бормочет что-то у образов, молится. Зло свое, видать, отгоняет.

Лучше бы она дома осталась… Вот здесь и пошло все не так. В проклятом сельском клубе. Марина плохо помнила, что было дальше. Смутными отрывками, как к ней подошли познакомиться ребята примерно ее возраста, предложили пивка, и Маринка согласилась, плевалась потом с дешевого пойла, но пила и смеялась насильно, понимая, что тут вряд ли можно купить что-то нормальное.

Ну, и к черту все. Она хотела напиться до беспамятства, забыть хотя бы на ночь, что ей придется жить в этом болоте не один месяц с чокнутой бабкой, бормочущей о зле и о проклятиях. Деревенские ее не впечатлили. Скучные, отсталые и неотесанные. Не богатыри, а так — отребье.

А потом она увидела ЕГО, не похожего на этих отстойных, тупых идиотов. Одет иначе. Держится в стороне. На нее все время смотрит. Сама к нему подошла. Танцевала с ним, и голова кругом. Не понимала от чего: то ли от коктейлей, которыми парень ее щедро угощал, то ли от губ его чувственных, растянутых в улыбку искусителя. Она не могла определить даже цвета его глаза — парень был в бейсболке и в капюшоне. И она плохо могла различить черты его лица — спасибо пиву и коктейлям. Он не лез к ней, не лапал, только смотрел на нее так, как никто и никогда раньше. Она пила из горла бутылки какой-то алкогольный напиток, который он где-то достал для нее. Все тело превратилось в невесомое облако счастья и кайфа, и Марине хотелось секса и танцевать… танцевать и секса. Вот с ним. С этим парнем со странной улыбкой, и когда позвал с ним уйти — она пошла, не задумываясь.

Дальше полный провал. Она очнулась уже в подвале под эту проклятую музыку и пение. В голове дикая тяжесть. Больной урод намешал ей какой-то дряни там в клубе.

Он подпевал, и голос ублюдка был глубоким, с нотками стальной ненависти, замораживавшими кровь в жилах. О, Господи, почему он с ней так? Ведь Марина его не знает. Она ничего плохого ему не сделала. Да, и никому в своей жизни, кроме Марата. Но это не он. Марина была уверена, что татарин тут ни при чем. Он, конечно, ревнивый псих, но был у него свой какой-то кодекс чести. Не стал бы никого подключать — скорее, сам бы измывался над ней, но не позволил никому прикоснуться к своей бывшей. Любил ее, боготворил просто. Сейчас она явно понимала это. Шмотки дарил, за которые подруги вкалывали круглосуточно на работе после универа. Марину даже раз свозил на море. Только с ним она и увидела, что мир куда шире их городка.

Нет, определенно Марат не имел отношения к тому кошмару, в котором она очнулась. Кто-то другой медленно и с особым удовольствием погружал ее в него все глубже и глубже.

Этот ад начался для нее с музыки и с его голоса. Очнулась резко и сразу поняла, что не может двигаться. Как в самых страшных триллерах: кто-то привязал ее, видимо, к стулу, хотя она не была уверена, так как ее окружала полная тьма. И на горле удавка. Только пошевелится, и сразу дышать нечем. Потом она поняла, что глаза у нее завязаны, а в первый момент закричала от страха, решив, что ослепла.

А затем… он перестал петь, и она услышала его спокойный, почти бархатный голос, от которого подкосились бы колени… если бы она могла чувствовать их.

— Ты всегда была слишком громкой, Марина. Веди себя потише.

Это были первые слова, которые она от него услышала, но мурашки по телу от них появлялись даже сейчас при воспоминании. Тогда в клубе. Вот что было странным — он не сказал ей ни слова. Только когда она громко смеялась, пока он вел ее в сторону леса, закрыл ей рот ладонью, и она услышала его шепот "тсссс, не шуми". Теперь-то она знала, что это была угроза, но тогда не смогла понять этого. Выпивка в огромных количествах окончательно отключила ей мозги.

Еще сбивало с толку ощущение, что она его знает. Он достаточно ясно дал ей это понять. Она кричала, задавала вопросы, но больной ублюдок больше ничего не произнес. Он, похоже, просто молча слушал, хотя девушка не могла быть уверена — музыка мешала понять, что делает этот псих.

— Скажи "я лживая сука".

И она говорила. Она бы сказала, что угодно, если бы он приказал. Лишь бы не мучил. Лишь бы выбраться отсюда живой. Она орала эти слова, она рыдала их, пытаясь угодить своему мучителю.

* * *

Неровные буквы, наверняка выведенные кровью девушки, чей труп "сидел" на полу, прислонившись к стене. На подоле замызганного платья лежал ее собственный язык. Она смотрела на Петровича застывшим взглядом, и ее зашитый окровавленный рот, словно зловеще улыбался красными шерстяными нитками, заставляя участкового покрываться каплями холодного пота и с ужасом понимать, что между словами на стене и этими увечьями есть связь. А значит, был мотив.

* * *

Марина долго думала о том, как все это с ней случилось. Перебирала события того дня минута за минутой, размышляя, чем и кого могла спровоцировать на этот кошмар без конца и края, на этот затяжной персональный ад, и не могла понять. Ее голова была слишком тяжелой от этих мыслей и от боли, сковавшей все тело, от унижения, которое разрывало изнутри волнами панического ужаса и жалости к себе. Связанные руки давно затекли, и теперь девушке казалось, что она вообще не чувствует кисти и пальцы. И еще эта музыка, которая не прекращалась ни на минуту. Вбивалась в поры кожи надоедливыми зловещими аккордами. Монотонно, как капли воды, била по мозгам и по натянутым нервам. От нее закладывало уши, и, хотя она была очень тихой, в висках стучало болью на каждом припеве.

"В комнате темно, но я был прав

Тлеют на руках твои мечты

Если ты забыла, кто твой враг…

Я тебе напомню — это ТЫ…".

© Дарсн — Комната

Сейчас Марина даже не знала, чего хочет больше — чтобы развязали веревки, стягивающие запястья до боли в костях, или выключили проклятый проигрыватель, который стал изощренной адской пыткой и выматывал нервы. Вытягивал по одному и разрывал этой нескончаемой монотонностью, от которой девушка уже сходила с ума.

Она бы раздробила его на части, доползла до него и разгрызла зубами, если бы не короткая веревка, перекинутая через ржавую батарею под низким потолком и завязанная у несчастной на горле, как петля виселицы, затягивающаяся каждый раз, когда Марина пыталась пошевелиться. Бывали моменты, когда она все же рвалась к проигрывателю и хрипела, задыхаясь, захлебываясь слезами от бессилия.

Она ненавидела его так же люто, как и того, кто швырнул ее сюда, в этот вонючий подвал, где воняло плесенью, сыростью, ее собственной мочой и чем-то еще. Она не могла определить, чем именно, но этот запах заставлял ее леденеть от ужаса. Наверное, так воняет сама смерть. Она витает здесь между стенами. Марина ее чувствовала кожей. Слышала в скрипе половиц где-то неподалеку, в завывании ветра по ту сторону двери. Она там. Ждет, когда ОН придет и отдаст ей растерзанную жертву. Страшнее всего не сама смерть, а ее ожидание. И девушка прислушивалась к каждому шороху.

А потом… Потом она поняла, что даже когда Марат избивал ее, и она валялась у его ног и боялась, что забьет до смерти — то не испытывала и толики того страха, который сковал ее, когда ЭТОТ психопат вдруг подошел и оттянул ее голову назад, надавил на щеки, заставляя открыть рот. Марина даже в какой-то момент обрадовалась, перестала сопротивляться — решила, что он хочет просто использовать ее. Мало ли какие извращенцы обитали в этой глуши. Но вместо твердого горячего члена в ее рот проникли сильные пальцы и рванули на себя язык. Марина затрепыхалась… и закричала от резкой боли, вспоровшей все тело и беспощадно вывернувшей все внутренности наружу. Она захлебывалась собственной горячей кровью, которая обжигала рот. Девушка пыталась выплюнуть ее, но у нее не получалось. И отчаяние резкой волной обрушилось на сознание, кромсая его на куски… Иногда ей все же удавалось ненадолго отключиться, провалиться в тревожный сон, наполненный кошмарами… А иногда она лихорадочно вспоминала каждое мгновение до того момента, как оказалась в этом аду. Несчастная почему-то надеялась, что если вспомнит, то это спасет ее, даст шанс остаться в живых. Ведь у нее осталось не так много времени до следующей встречи с НИМ. ОН пообещал, что эта будет последней.

И, наверное, сейчас уже она слишком сильно ждала и боялась ЕГО прихода, потому что, когда повернулся ключ в замке, девушка вздрогнула и, вдруг вспомнив о том, что должна подпевать, активно замычала, чувствуя, как снова покатились слезы ужаса из глаз. Начала быстро моргать, чтобы наконец увидеть своего мучителя, и уже через секунду беззвучно заорала, пока он холодно улыбался одними губами ее беспомощному безмолвию. Она его узнала.

В комнате темно, но я был прав…

Стежок — и от боли темнеет перед глазами.

Тлеют на руках твои мечты

Еще стежок — и она мычит, глядя на своего мучителя сквозь пелену бесполезных слез.

Если ты забыла, кто твой враг…

Вспомнила. Так отчетливо, так ярко. И поняла, что никто ее не пощадит. Это конец.

Я тебе напомню — это ТЫ…

* * *

Пока Старков звонил в районное управление для вызова судмедэксперта, Иван Петрович осторожно исследовал убитую. Умерла не от кровопотери однозначно. Потому что ее руки были аккуратно забинтованы, писала она явно кровью из вен. Похоже, садист, отрезавший ей язык, предпринял меры, чтобы у нее оставалось достаточно сил на это… "творчество", а потом, после того, как на живую зашил ей рот, попросту воткнул нож точно в сердце.

И у Никифорова появилось мерзкое ощущение, что это какой-то чудовищный акт возмездия, а еще и паршивое предчувствие, что они вряд ли найдут того, кто это сделал.

ГЛАВА 4. Мирослава

"И я все время сижу и спрашиваю:

Почему я осмелилась, ох?

И все время, когда я вспоминаю,

Мне становится стыдно, о да.

Ты не можешь доверять хладнокровному любовнику,

Ты не можешь доверять хладнокровному рабу,

Ты не можешь доверять хладнокровным.

В конце они просто сведут тебя с ума".

© "Рrеttу Rесklеss" — "Соld blооdеd"

Чужая жизнь — это книга. Только не та, которую можно прочесть, листая страницы наслюнявленным пальцем и смакуя каждый эпизод, а бесконечная вереница листов. Они не обязательно исписаны текстом. Иногда они могут быть совершенно пустыми или набитыми бесполезной ерундой, составляющей нашу повседневность, или же могут быть наполнены тайнами и интригами. По крайней мере, я всегда так считала раньше. До того момента, пока не поняла, что чужая жизнь — это даже не книга, а лабиринт. Страшный, запутанный, витиеватый лабиринт, где заблудиться может каждый, даже если думает, что знает его, как свои пять пальцев. Только Нина никогда не была для меня лабиринтом, она — та самая открытая книга, которую мне было позволено читать вдоль и поперек, и которую, казалось, я знаю почти наизусть, даже лучше, чем она сама. Книга, которая всегда доступна мне и понятна. В ярко-розовой обложке, со страницами, исписанными каллиграфическим почерком, сюжетами комиксов, шутками и стихами. Я так думала. Только ни черта я о ней не знала. И не узнала бы никогда, если бы не вскрыла ее аккаунт. Не из любопытства. Нет. Меня подкосила ее смерть. Подкосила так сильно, что мне казалось, я умерла вместе с ней. Полиция тщетно искала ублюдка, который ее убил, а я все время думала о том, что ничего не понимаю. Кто угодно мог быть неосмотрительным, но не Нина. Точнее, она была слишком домашней, слишком застенчивой, чтобы уехать с кем-то в машине. С кем-то, кого она не знала. Но оказалось, что это я НИЧЕГО о ней не знала.

И теперь погружалась в ее жизнь день за днем, понимая, что я в том самом лабиринте, который так хорошо мне знаком, и в то же время он менялся каждую секунду, чтобы запутать меня еще больше, чтобы заставить идти дальше и глубже. Темные стороны чьей-то души без прикрас. Те самые, которые мы раскрываем только наедине с собой или не раскрываем вовсе. Я даже не подозревала, что у моей лучшей подруги есть эти темные стороны.

Я не хотела… Честно не хотела рыться в ее личном. Не так глубоко, не так бессовестно, и не могла остановиться, потому что попалась. Потому что, как оказалось, я не знала многого не только о ней, но и о себе самой.

Мои отношения с мужчинами были очень сложными, если это вообще можно так назвать. Я вообще не знала, что такое оргазм. Только из книжек, статей и фильмов. У меня лично с этим не заладилось с самого начала. Я доходила до какой-то определенной точки возбуждения, и оно тут же перегорало, оставляя чувство разочарования и осознание собственной неполноценности. Первый мой любовник назвал меня бесчувственным бревном и свалил посреди ночи, лихорадочно натягивая штаны на ослабевшую эрекцию, а я проревела до самого утра. Разве я могла сказать ему, что пока он усердно лапал меня и растирал между ног, я слышала нарастающий треск огня. Каждый раз, как только расслаблялась, начинало вонять гарью, а стены комнаты покрывались копотью. Потому что в тишине меня всегда поджидал персональный кошмар, от которого я так и не избавилась.

Умные статьи, беседы с психологом, мастурбация в ванной, как метод найти, что именно нравится мне — и ничего, даже отдаленно похожего на наслаждение. Потом я привыкла, научилась играть удовольствие, если хотелось секса или не хотелось обижать очередного партнера, с которым я искала то, что так воспевали буквально на каждом углу. Только желание ослабевало с каждым годом. Я теряла интерес к самому процессу, а иногда даже боялась его, потому что, как только закрывала глаза — начинала слышать потрескивание огня.

Кроме Нины, никто об этом не знал.

И сейчас… пока я читала ее переписку с Джокером, со мной что-то происходило… Запретный мир утонченных развлечений, где стираются границы дозволенного. Тематические группы, картинки, видео. Ее аккаунт был ими завален. Никогда не догадывалась, что ей может такое нравиться, но ей нравилось. Ей не просто нравилось, а она жила этим и уже долгое время. Задолго до Джокера.

Я не знаю, как он это понял… но он понял. Прочувствовал ее, наверное. А я, пока читала, прочувствовала себя. Буквально с первого слова. Его первого слова. Тот, кто считает, что любовь начинается с первого взгляда, ошибается. Она начинается со слов. Она зарождается в интонациях. Как бы ни любовались глаза, но сказанное может перечеркнуть любой момент очарования и притяжения… а словами… словами можно строить империи, ломать их, сводить с ума, убивать и… любить. Словами можно грязно трахать и нежно прикасаться. Они даже имеют свои оттенки.

Я вспоминала, как смеялась над ней, над ее новым увлечением, как отпускала колкие шуточки и вертела пальцем у виска… Просто я тогда не знала ЕГО. Я вообще ничего в этой жизни не знала. Жила в своем узком мирке из страхов и стереотипов.

Сама не заметила, как при каждом удобном случае открываю ее переписку с ним, и весь окружающий мир исчезает вокруг. Нет, он не писал ей стихи, он не был романтиком. Все намного хуже и сложнее — он просто совращал и соблазнял, тонко играл с каждой гранью ее сознания… и постепенно мне начало казаться, что там, на ее месте, я сама. Это меня заставляют краснеть и ерзать на стуле, это мне пишут непристойности и это мной управляют, как марионеткой, умело играя на моих слабостях и страхах.

Вначале мне было весело, как и Нине. Она заигрывала с ним, флиртовала, кокетничала, она играючи выполняла его задания, а он затягивал ее в какой-то непередаваемый виртуальный мир, где она могла быть кем угодно, и он умело манипулировал ею.

Вам когда-нибудь дарили мечту? Именно мечту? Ту самую, которую не купить за деньги, не достигнуть какими-то усилиями, не достать руками? А он ей дарил. Он вымащивал для нее неповторимый мир, где она могла все, где она была всем и никем одновременно. Его никем. Его игрушкой. Я не видела раньше ничего подобного, не подозревала, что так может быть… что человек по ту сторону монитора может заставить испытывать эмоции, а он заставлял, и я ловила себя на том, что погружаюсь в эту игру наравне с Ниной, которая увязла в нем настолько, что через время я поняла — это уже давно не просто переписка. Она утонула и не хотела выплывать на поверхность, и в какой-то мере я тоже вместе с ней. Только если ее он раскрывал с каждым днем все больше и больше, то сам не раскрылся совершенно. Джокер ее подавлял, полностью отбирая контроль и втягивая туда, где, казалось, нежной и милой Нине не было места вовсе. Нежной и милой? Черта с два. Он вытащил наружу все ее пороки, все ее грязные мысли желания, каждую сторону ее тьмы и взращивал их, как любимого ребенка, иногда наказывая, а иногда поощряя.

"Ну ты же плохая девочка? Не разочаровывай меня. Ты же хотела это сделать. Хотела, я знаю. И ты сделала. Тебе понравилось чувствовать свою власть над кем-то?

— Понравилось — не то слово. Я была кем-то другим. Я была той самой маской, которую на себя надела.

— Нет, Харли, ты была сама собой. В маске ты сделала то, что не отважилась бы сделать без нее, но это и была ты. Настоящая.

— А ты? Ты настоящий? В этой маске.

— Я настоящий всегда. Потому что я всегда в маске. Я могу позволить себе такую роскошь — не снимать ее".

Самым ужасным моментом для меня в этом во всем оказалось то, что через какое-то время перестает иметь значение, кто же там на самом деле. Человек для вас плотно срастается с тем образом, который нарисовал. С его аватаркой, с его статусами и высказываниями о жизни.

Я помнила, что Нина мне говорила об отношениях с ним, помнила этот лихорадочный блеск в глазах и бесконтрольное восхищение. Но я даже представить не могла, что именно он с ней делал, пока не дошла до их первого секса, к которому он вел ее не один месяц и который поверг меня в состояние шока.

Он ее имел в полном смысле этого слова, он так ее имел, что я не верила, что такое может быть на самом деле. И я впервые возбудилась сама. Эмоционально буквально наэлектризовалась.

Помню, как закрыла тогда страничку с перепиской и пошла на кухню выпить ледяной воды, чтобы остыть. Я решила, что больше не хочу лезть в ее личное. Не имею право так бесцеремонно. Но уже вечером я снова была там… в их собственном мире и жадно читала каждую строчку, чувствуя, как учащается собственное дыхание, как тянет низ живота каждый раз, когда Джокер вовлекал Нину в очередной раунд дикого сумасшествия.

Это повторялось снова и снова, все сильнее, я читала ее ответы, сбивчивые с ошибками, пропущенными буквами и понимала, что подглядываю в замочную скважину за женщиной, которую связывают, ставят на колени, поливают воском и стегают плетью, а она умоляет своего мучителя не останавливаться. Она шлет ему откровенные фото и видео, она выполняет его приказы беспрекословно. Было в этом что-то больное, одержимое и темное. Отталкивало и влекло одновременно. И я с содроганием понимала, что хочу быть ею… Хочу надеть такую же маску и попробовать быть настоящей.

Джокер втягивал ее в мир порочных фантазий все глубже и глубже, а я читала и понимала, что сама сжимаю колени от возбуждения, когда он вдруг посреди переписки говорил ей, что хотел бы прямо сейчас поставить ее на колени и отыметь в рот. Так просто, как если бы уже сделал это. Теперь я вспоминала, как она вдруг исчезала посреди рабочего дня, как подолгу не выходила из уборной, а потом ссылалась на несварение желудка. Было время, что я даже подозревала ее в употреблении наркотиков. И в какой-то мере была права — у нее появился свой наркотик, и она передала его мне. По наследству.

Они сближались, как сближаются люди в реальной жизни. Уже не ограничивались соцсетью, перешли на общение через мессенджеры.

Может быть, я бы и прекратила читать, если бы не наткнулась на одну из записей, которая шла следом после обычного разговора, в котором они попрощались около четырех часов утра.

"— Джокер. Пожалуйста. Почему ты не выходишь? Не отвечаешь на сообщения? Ты наказываешь меня? Я сделаю все, что ты просил. Все. Ответь мне, пожалуйста. Я с ума уже схожу. Меня ломает без тебя".

И дата — "22" марта. Я слишком хорошо помнила этот день. У нас был корпоратив, и Нина не пришла, сказала, что заболела. Я тогда ездила к ней, и она реально выглядела больной. Настолько больной, что я купила ей сладостей и хотела остаться, но она попросила меня ехать к друзьям. Сказала, что ей уже лучше и она ляжет спать.

"Пожалуйста. Я все сделала. Все. Почему ты на меня злишься?

— Я не злюсь. Молодец, девочка. И да, я наказывал тебя. Ты ведь знаешь правила игры.

— Я думала, что мы уже не играем. Я думала, это нечто большее для тебя, чем игра.

— Ты напрасно так думала, Харли.

— Я не Харли. И ты прекрасно знаешь мое имя.

— Знаю. Но мне нравится именно Харли, и я буду называть тебя так, как нравится мне.

— А я? Я ничего не знаю о тебе. Ты просто уходишь и появляешься, когда тебе вздумается… ты играешься мной.

— И тебе нравится эта игра, Харли. А сейчас я не хочу читать истерики. Я хочу, чтобы ты пошла в ванную с телефоном, включила режим съемки, сняла с себя трусики, засунула их в рот, встала на четвереньки и оттрахала себя, а потом прислала мне видео. Все. Я жду. А потом поговорим.

— И ты не поведешь меня?

— Нет. Ты наказана за истерику.

— Почему ты так со мной?

— Потому что либо так, либо никак. Выбирай. Я всегда даю тебе право выбора".

Потом все возвращалось к их обычным отношениям, пока снова не попадались на глаза прорывы, словно что-то здесь было удалено или стерто, а потом ее просьбы и мольбы не бросать ее, выйти снова, хотя бы ненадолго. Она унижалась и умоляла, а он в ответ оставался холодным и безэмоциональным. Притом всегда. На протяжении всего их общения меня не покидало чувство, что он делает все по какому-то сценарию. Я не ощущала, чтобы его самого это заводило, пронимало, чтобы он переживал о ней или беспокоился. Но ведь он продолжал отношения, а значит, все же ему нравилось.

Последнее сообщение было только от нее. Она просила его о встрече. Умоляла увидеть хотя бы раз. На это сообщение он ей либо не ответил… либо она удалила дальнейшую переписку.

Мне начало казаться, что где-то я что-то упустила. Возможно, даже с самого начала. Что-то очень важное. Что-то связанное с ее смертью.

Я вернулась к самым первым сообщениям.

Наrlеу Quinn 00:48:12

— Это такая шутка? Что это означает?

Jоkеr 00:50:43

— Это означает, что я сделал домашнее задание и исполняю твои желания.

Наrlеу Quinn 00:51:02

— Почему именно так?

Jоkеr 00:52:23

— Потому что тебе это нравится. Разве ты не этого хотела?

Наrlеу Quinn 00:54:12

— Не мало ли времени для такой обширной работы? Или ты меня знаешь?

Наrlеу Quinn 00:55:08

— А вот это не имеет значения. Может, знаю, а может, и нет.

Наrlеу Quinn 00:56:56

— В таком случае это не честно, если ты знаешь, кто я, а я совершенно не знаю, кто ты.

Jоkеr 00:57:21

— А кто сказал, что я играю честно? Я — это Я. Ты же видишь, кто я.

Наrlеу Quinn 00:58:34

— Это смешно.

Jоkеr 00:59:50

— Ты хотела исполнени желаний. Я уже выполняю твое условие, тогда как ты пока что нарушаешь мои.

Наrlеу Quinn 01:03:27

— Ты их не озвучил.

Jоkеr 01:05:19

— Итак, правило второе — ты не будешь мне лгать. Потому что я все равно узнаю, что ты мне лжешь.

Наrlеу Quinn 01:06:58

— Ты сказал, что игра может быть нечестной.

Jоkеr 01:08:11

— Читаем первое правило — все правила только МОИ. И ты не будешь мне лгать никогда.

Наrlеу Quinn 01:09:41

— И что будет, если я солгу? (смеющийся смайл)

Jоkеr 01:10:32

— Видишь мое имя? А как бы ОН отнесся ко лжи?

Наrlеу Quinn 01:13:13

— …

Jоkеr 01:14:29

— Ответ тебя не устроил?

Наrlеу Quinn 01:15:06

— Скорее, озадачил. Мы же играем, и ты — это не он.

Jоkеr 01:17:18

— Почему ты так в этом уверена? Здесь, в этом чате, я тот, кем ты хотела, чтобы я был.

Наrlеу Quinn 01:19:22

— Я не уверена, что смогу в это играть.

Jоkеr 01:20:41

— Неважно, в чем ты уверена, важно то, чего ты хочешь, а ты хотела меня. Разве нет? Отвечай. Хотела? Скажи: "Да. Я хотела тебя, Джокер".

Наrlеу Quinn 01:22:03

— Да. Я хотела тебя.

Jоkеr 01:23:14

— У меня есть имя. Называй меня по имени.

Наrlеу Quinn 01:25:07

— Оно не настоящее. Это никнейм.

Jоkеr 01:26:00

— Для тебя оно настоящее. И это третье правило. Еще один шанс. Единственный. Ты можешь отказаться играть. Прямо сейчас. Просто выйди из аккаунта.

Наrlеу Quinn 01:45:09

— Я хотела тебя, Джокер… И я хочу играть.

Jоkеr 01:47:10

— Правильный выбор.

Я несколько минут смотрела на чужую переписку… потом на фотографию Нины в черной рамке, стоящую на письменном столе. Она в белом платье с выпускного. Такая юная, красивая с вьющимися локонами длинных пшеничных волос, с радостной улыбкой и с ямочками на щеках. Я хорошо помнила ее такой, даже несмотря на то, что с тех пор прошло много времени, ведь я сама укладывала ей волосы тогда. А потом перед глазами мрачными, серыми картинками — она же в гробу, прикрытая белой простыней до самого лица. Только уже мертвая.

И в этот момент пришло сообщение.

"Ты здесь, крошка? Вижу тебя онлайн. Пропустила наше время. А я не люблю, когда опаздывают".

Я повернулась к ноутбуку. Наверное, это было слишком неожиданно. И вначале я испугалась, что меня поймали с поличным в чужом акке… а потом поняла — Джокер не знает, что Нина умерла. Он пишет именно ей. А значит, либо я отвечу… либо выйду прямо сейчас.

Сама не поняла, как рука потянулась к клавиатуре, и я написала:

— Привет, Джокер. Прости, что опоздала. Мы сегодня играем?

— Мы всегда играем, девочка. Даже когда мы оба не онлайн. Не забывай об этом.

— Я не забыла.

— Я бы в любом случае напомнил тебе, Харли. Тебе же нравится вспоминать со мной?

Мне казалось, я проколюсь в любую секунду. Скажу что-то не то. Я еще никогда в своей жизни так не нервничала. И я еще никогда в своей жизни не позволяла себе ничего подобного. Даже в ушах засвистело от адреналина.

— Да. Мне нравится вспоминать с тобой.

— Скучала по мне, Харли?

Черт. А как бы ответила она? Хотя, я уже прекрасно знала, как бы ответила Нина. Нина, которая жалко умоляла его выйти к ней хотя бы на полчаса.

— Да. Конечно, скучала по тебе.

— Тогда покажи, КАК ты соскучилась.

Нужно потянуть время. Я совсем не готова, чтоб меня вовлекли в какую-то сексуальную игру.

— Как показать? Что именно ты хочешь увидеть?

— Хочу увидеть прямо здесь. Покажи мне буквами, как ты скучала по мне. Как часто вспоминала и что делала в это время… своими руками. Покажи мне, Харли, и тогда я поверю.

Чееерт. Уффф. Ничего себе. Недаром говорят, не лезь в воду, не зная броду.

Но ведь они долго не общались. Вполне логично, что он ей так пишет. Ладно. Я попробую. Максимум, что мне мешает отсюда выйти? Ложь, Мира. Мешает. Ты вся дрожишь от каждого написанного им слова.

Не дрожу. Я хочу понять, что случилось с Ниной. И все.

— Я ужасно сильно скучала по тебе. Вспоминала каждый день… И ласкала себя, думая о тебе.

О БОЖЕ. Как я это отправлю? Так. Зажмурившись — отправить. Она бы написала именно этими словами. А я сейчас Харли. На мне маска.

— Не верю, крошка. Слишком сухо… В твоих трусиках так же сухо, когда ты думаешь о обо мне?

Вот так просто? Как спросить, чистила ли я сегодня зубы. Как у людей, которые не один день живут вместе.

— Нет, там мокро. Очень мокро. Когда я думаю о тебе.

— А сейчас ты обо мне думаешь?

— Да. Я же с тобой.

— Я хочу, чтобы ты коснулась себя между ног. Так, как это сделал бы я.

Стало жарко. Я потянулась к окну и распахнула его настежь.

— Притрагиваюсь… там очень мокро, горячо.

— Где там, Харли?

Ох ты ж…

— Под трусиками.

— А какой рукой ты себя трогаешь?

— Левой… правой я пишу тебе.

— Ц-ц-ц, крошка. Ты будешь жестоко наказана за обман. Ты нарушила мое правило, Харли.

Чееерт. Вот черт. Возникло желание выйти из чата. Немедленно. Но тогда я ничего и никогда не узнаю. Откуда он знает, что я лгу? Откуда он это, черт его раздери, знает?

— Почему ты думаешь, что я лгу тебе?

— Потому что ты лжешь, Харли. Я знаю это, и все. Остальное не имеет значения.

— Но это не ложь.

— Ты снова обманываешь меня. Я сам тебе напишу. Если вдруг мне станет настолько скучно.

— Подожди. Подожди. Я сделаю это. Хорошо. Я это сделаю.

— Теперь этого не хочу я. Я чувствую вонь твоего обмана, крошка. Ложь воняет падалью, и я уже говорил тебе об этом не раз.

Говорил. Он патологически ненавидел даже намек на неискренность. Что ж, возможно, это шанс уйти сейчас без малейших потерь. Только уходить не хотелось. Маска слишком мне понравилась, и вместе с чувством жгучего стыда пульсировал дикий адреналин и ощущение той самой свободы, которой у меня никогда не было.

— Прости меня, Джокер. Я больше не солгу тебе. Никогда.

— Тебе повезло, что мне лень сейчас искать другую игрушку, Харли. А еще я хочу наказать твой маленький лживый ротик. Коснись пальцами своих губ. Они сухие, крошка? Увлажни пальчик и проведи по губам еще раз. Как если бы я пробовал их вкус своим языком. Мне бы понравилось, Харли?

Я провела пальцем по губам. Облизала его, глядя на монитор. Не помню, чтоб вообще делала нечто подобное. Но меня же никто не видит… Почему нет? Мира никогда бы не смогла? А Харли? Харли это делала не один раз…

— Тебе бы понравилось. Я уверена, что тебе бы понравилось.

— Прикуси нижнюю губу.

— Прикусила.

— Я очень зол, Харли, за твой обман. Я хочу укусить тебя сильнее. Немедленно. Тебе больно, крошка? А так? Когда моя рука спускается по твоей шее вниз к груди? Никакой ласки — только сильно сжимать, продолжая кусать твой рот. Мне нравится чувствовать твою упругую грудь… Твои соски… они возбудились?

Я прикусила губу сильнее и невольно скользнула ниже к груди, следуя за его словами. Все равно это все бесполезно. Ничего не выйдет ни у самой с собой, ни с кем-либо еще. Так почему не сыграть в эту игру? В которой в очередной раз придется убедиться, что я холодное бревно. Не женщина. Я разозлилась… это была внезапная вспышка разочарования в себе. Даже с чертовой маской ничего не выйдет.

— Нет… пока нет.

Он хотел, чтоб я ему не лгала. Вот она правда.

— Ущипни сосок. Сильно. Так, как это сделала бы грубая мужская рука. Спусти чашку бюстгальтера и ущипни. Проведи по нему большим пальцем, и начни перекатывать между подушечками. Харлиииии… я бы хотел сам проверить, какая ты на ощупь. Пальцами в рот, крошка, и вниз. Раздвинь ноги и скользни рукой между ними. Продолжая дразнить свою грудь. Надави ладонью на горячую плоть… Меня бесит долбаная тряпка, скрывающая ее. Отодвинь в сторону трусики и коснись себя. Давай, по нежным складкам пальцами.

Автоматически сжала сильно сосок и охнула. Это было неожиданно. Тело прострелило вспышкой удовольствия. Раньше я всегда прикасалась к себе кончиками пальцев. Как, впрочем, и мои бывшие любовники.

Скользнула пальцами другой руки в рот, не переставая сильно сжимать сосок, вниз по животу и под шелк трусиков. Еще сильнее — и под пальцами стало слегка влажно. Расширенными глазами смотрю на монитор.

— Прикасаюсь…

Я, кажется, сказала это вслух.

— Этого мало. Просто прикасаться. Сожми себя пальцами. Как бы я сжал тебя губами. Представила? Представила, как бы я вылизывал твое возбуждение? Вверх-вниз языком по твоей плоти, осторожно прикусывая кожу. Цепляя языком клитор. Он уже пульсирует под моими губами. Откинься назад, пока я отстраняюсь, снова кусая твои губы и проникая в тебя пальцами… Сразу двумя. Распахни ноги шире, Харли, я хочу отыметь тебя именно так. Тебе нравится, крошка?

Я никогда не думала, что это может быть вот так. Мне никогда, и никто не говорил ничего подобного. Это все равно, что слышать, как кто-то шепчет тебе в ухо непристойности. Подхлестывает хриплым голосом. Ведет четко и умело… и при этом знает, какой результат получит… и ты доверяешься этим знаниям. Ведь от тебя уже ничего не зависит.

Провела по влажной плоти пальцами и тихо застонала… Взгляд сам блуждает по строчкам. А пальцы вторят каждому слову. Сжала клитор, и по телу прошла дрожь. Незнакомая. Нового уровня. Неизведанная ранее ни с кем. Откинулась на спинку кресла. Нет, я не представляла его губы… но меня возбуждали его слова и эта раскрепощенность. Когда никто не видит. Когда не видит даже сам Джокер. И в то же время он со мной. Кто-то неизвестный, заставляющий делать все эти грязные вещи. Две маски. Им можно то, что нельзя обычным людям при свете дня.

— Дааа… нравится.

По телу проходят волны удовольствия. Одна за одной. По нарастающей, как прилив чего-то мощного и неизведанного. Но это ведь еще ничего не значит. Все может исчезнуть мгновенно. Как и раньше… с другими.

— А теперь трахни себя, Харли. Пальцами. Грубо и жестко. Не жалея. Так, как оттрахал бы тебя я, склонившись к твоему лицу и жадно забирая твое дыхание.

Я перечитывала снова и снова… потому что удовольствие не исчезало… Оно становилось неуправляемым с каждым его словом. Вот с этим наглым "трахни себя"… слишком откровенно. Слышу собственное учащенное дыхание, погружая в себя пальцы и сильнее сжимая сосок, повторяя снова и снова.

"Трахни себя"…меня заклинило на этом слове. И я делаю это… я делаю это яростно и быстро, потому что впервые ОНО не уходит. НИКУДА. Оно во мне, и с каждым толчком я понимаю, что уже достигла какой-то точки невозврата… и читаю его слова, застыв взглядом на мониторе. Затуманенным, пьяным взглядом… под резкие движения собственных пальцев. Я уже не могу остановиться.

— Еще… скажи мне это еще раз, пожалуйста.

Это пишется само… как жалобный стон опытному любовнику.

— Еще быстрее, Харли. Добавь третий палец. Еще сильнее. Я хочу, чтобы ты закричала. Хочу увидеть твои слезы, когда ты кончишь. Кричи, Харли. Кричи для меня. СЕЙЧАС.

Как удар хлыста. Я даже услышала свист адреналина в барабанных перепонках, потому что меня выгнуло дугой. Неожиданно. Резко. До боли в суставах и мышцах, и пронзило наслаждением с такой остротой, что я громко застонала, сжимая коленями руку и чувствуя сокращения собственной плоти вокруг пальцев.

По щекам покатились слезы от слишком сильных и острых ощущений. Но я так и смотрела на монитор… ошарашенная. Тяжело и шумно дыша.

Не зная, что ему сейчас ответить, взмокшая и растерянная. С горящими от стыда щеками. Мой первый в жизни оргазм… и вот так. В переписке… в чужой. С ЕЕ любовником. С любовником мертвой Харли, которого я у нее украла… вместе с этой маской. Но тело все еще вздрагивало и сокращалось до тянущей боли внизу живота… с легкими стонами и пьяной истомой, от которой дрожат колени.

— Мне нравится твое молчание, Харли. Оно не лжет. Я напишу тебе утром, крошка.

ГЛАВА 5. Джокер. Дмитрий

"Не пытайтесь втащить,

Вписать меня в свои клише.

Ваша фальшивая улыбка подходит

К вашим лживым лицам.

Но я получаю удовольствие

От осознания вашей ничтожности".

© Маrilуn Маnsоn — "Веttеr оf twо еvils"

Люди утверждают, что прощание — это акт грусти, разделенный с близким человеком. Я никогда не испытывал тоски по тем, с кем расставался. Тем более что с близкими я не прощался вовсе. Их цинично у меня забрали, оставив лишь ненависть и злость там, где были любовь и надежда на долгую жизнь рядом.

Сейчас я в последний раз просматривал кадр за кадром фотографии стройной блондинки с огромными голубыми глазами, а по сути — шлюхи, за энную сумму денег подставившей меня. Одних ее показаний достаточно было бы для того, чтобы снять все обвинения и найти настоящих убийц. Достаточно было рассказать о том, что долбаные два дня мы с ней не вылезали из номера в одной из гостиниц. Но сучка продала правду за бабки, которые прокутила достаточно быстро. А, может, испугалась осуждения — на тот момент ей было пятнадцать лет, хотя об этом я узнал уже в зале суда. Идиотка малолетняя… Как бы то ни было, правда — не товар, ее не должны продавать и покупать. И сейчас настало время напомнить тем, кто сомневается в этом, что они глубоко ошибаются.

Она была красивой сучкой с охрененными навыками минета. Кто, бл***ь, только научить-то успел? Впрочем, не сказать, чтобы я испытывал сожаление, лишая движениями ножа ее главного рабочего инструмента. Скорее, наоборот, наслаждение от осознания, что гребаная мразь в жизни больше не произнесет ни слова лжи.

Я переносил все файлы по одному из ее папки в другую, общую, и вспоминал, как растекалось по венам удовольствие от ее конвульсий, когда она извивалась от боли и градом сыпались слезы из глаз. Как охватывало оно все тело, пока стекала струйками кровь по ее рукам, капая на пол. И ощущение неограниченной власти над чужой жизнью, пока эта самая жизнь вытекает из нее алыми каплями. Когда она ползает передо мной на коленях, хватая трясущимися ладонями штанину и умоляя взглядом о милосердии.

Нет, все же смотреть, как она узнает меня, как скручивается в беззвучных рыданиях, было не просто приятно. Это было похоже на первый вздох, после долгого погружения на дно темного вонючего болота. У тебя нет с собой акваланга и баллона с кислородом, ты не видишь ничего, кроме тины, забивающейся в рот и в уши… а в ту ночь я снова ожил, снова всплыл на поверхность, чтобы судорожно вдыхать воздух, который мне они все задолжали. И она одна из первых. Вкус справедливости у каждого на языке свой, кому-то он может показаться божественным, а остальным будет отдавать мертвечиной.

С улицы доносились пьяные голоса каких-то отморозков, и звон бутылок, кто-то неумело бренчал на гитаре, перекрывая тихую музыку.

Затем послышался скрипучий голос соседки и посыпался отборный мат в ее адрес, после чего услышал женский вскрик и многоголосый хохот.

Выглянул в окно и почувствовал, как просыпается давно уснувшая злость: несколько ублюдков вырвали из рук соседки сумку с продуктами, видимо, наказывая за замечание. И теперь она стояла, прижав ладони к щекам и обессиленно глядя на рассыпавшиеся по асфальту яблоки и хлеб, разбитые яйца и растекшееся молоко. Тут же снова раздался громкий смех, больше похожий на ржание, и похабные ругательства в адрес МОЕЙ старушки.

Злость расправила крылья, готовясь спикировать на свою жертву, так опрометчиво подставившую свою шею.

Включил на полную музыку на компе, а затем спустился вниз и, прислонившись к косяку входной в подъезд двери, громко произнес:

— Лизавет Иванна, вы поднимайтесь к себе, я с этой проблемой сам разберусь.

Старушка растерянно взглянула на меня, и я едва не выругался, увидев в ее глазах слезы.

— А как же хлеб? А молоко мое… яйца… все разбились, — ее голос сорвался.

— К себе, Лизавет Иванна. Мальчики вам все вернут. И хлеб, и молоко, и яйца.

Дождался, пока она прошла мимо меня, шаркая ногами в изношенных старых туфлях, периодически вздрагивая от голоса орущего в динамиках Мэнсона, и поманил к себе гитариста, как и остальные уроды, молча следившего за нами.

— Мужик, те че надо? — Парень отложил инструмент и облокотился на спинку старой деревянной скамейки, скрестив руки. Главный у них, значит.

— Иди, давай, отсюда, пока мы добрые. — Второй дегенерат обвел друзей взглядом и засмеялся. Мысленно окрестил его про себя Конем.

— Нет, парни, отсюда уйдете вы. И на мои "раз-два-три". Иначе тебе, Конь, все зубы выбью и ржать нечем будет, понял?

— Че? Ты охренел, бл**ь? Ты, мля, кто такой вообще? — Бугай двинулся, угрожающе вытянув шею вперед.

— Не, ну точно, конь. Слышь, в штанах у тя тоже, как у Коня? Или там как у морского конька, м?

— Ну все, сука, ты попал, — Кинулся ко мне, пока остальные, улыбаясь во все свои кривые зубы, стояли, предвкушая мочилово.

Перехватил вскинутый кулак, заворачивая руку назад и поворачивая к себе спиной. Достал нож из-за пояса брюк и провел лезвием по испещренному прыщами лошадиному лицу.

— Значит так, твари. Я считаю до трех, как я сказал, а вы молча убираете все дерьмо, что набросали здесь, и уматываете. А ты, — толчок в спину придурку, — ты все это время ржешь, как лошадь. Иго-го… Ты справишься, я уверен. Итак, ррраааз…

Громкие маты, и сразу вся компания вскинулась в нашу сторону.

— Только подойдите, и я этому уроду улыбку нарисую прямо на шее, — ножом по горлу, надавливая так, чтобы придурки увидели алые капли крови, а здоровяк жалобно замычал что-то. Его дружки остановились, подняв вверх ладони.

— Я тебя, уе***к, отрою, ты у меня еще сосать будешь… — Конявый извивался в моих руках, пока его дружки поспешно собирали пустые бутылки и пачки от чипсов.

— Неееет, Конь. Это ты будешь сосать, если я хоть одного из вас, уроды, здесь еще увижу. И вообще, будешь рыпаться — мигом мерина из тебя сделаю. А сейчас выполняй, что я сказал.

Он истерически заржал, как только я движением ладони сломал ему четыре пальца перехваченной руки.

— Двааа, — указывая на сумку бабули и наблюдая, как они суетливо пихают туда и грязный хлеб, и скорлупу яиц.

— Три, — дождался, пока компания свалила, потерялась где-то между домами и развернул к себе Коня, — и упаси тебя Бог, ублюдок, появиться еще раз возле моего подъезда, понял? А это, — запустил руку в карман его брюк, выуживая пятьсот рублей, — возмещение материального ущерба.

Он яростно угрожал, расписывая мне все ужасы неминуемой мести, а я хохотал, глядя, как он смешно встряхивает руку, грозясь убить меня при следующей встрече. А потом пошел в супермаркет, предварительно включив музыку на телефоне и вставляя наушники. Когда вернулся из магазина, совсем не удивился одинокой фигуре Елизаветы Ивановы, исподтишка наблюдавшей за нами в окно. Представляю, как она мысленно проклинала козырек подъезда, скрывавший основные сцены.

Подошел к ней, разворачивая лицом к ступеням и легко подталкивая под руку вверх.

Она испуганно отстранилась и молча прошла, прибавив шаг, когда я начал читать ей Пушкина вслух.

— Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя, одна в глуши лесов сосновых давно, давно ты ждешь меня…

Открыла дверь, намереваясь прошмыгнуть в квартиру, но я успел подставить ногу в проем и протянул ей пакет с покупками.

— Вот, Лизавет Иванна. Парни те передали. Вместе со своими глубочайшими извинениями.

Подмигнул ошарашенной старушке и зашел в свою квартиру, встретившую словами композиции самого великого урода на свете.

"Я вытру ноги об вас, когда буду подыматься,

И вытру ноги об вас, когда буду спускаться.

Я вытру ноги об вас, когда буду подыматься,

И вытру ноги об вас, когда буду спускаться".

© Маrilуn Маnsоn — "Веttеr оf twо еvils"

Сел за компьютер, зашел в аккаунт, открывая ночную переписку с Принцессой, перечитывая ее и вспоминая свои ощущения при нашей первой встрече, о которой, она, правда, не подозревала. Адам сказал, что она невероятно красивая. Придурок. Можно подумать, я не видел ее фотографий. Да, я сам мог ему рассказать всю ее подноготную.

"— Нет. Она не просто очередная красивая сучка. Она… особенная.

— Обычно, когда не хотят обидеть женщину, ее называют особенной, парень. А красивая сучка — это уже комплимент.

— Да, пошел ты, — отмахнулся, усаживаясь на диван, — она действительно особенная. Да, красивая. И да, сучка. Но не похожа на остальных. В офисе несколько шлюхоподобных красоток в обтягивающих юбках в стиле "трахни — меня — я твой адвокат", и их реально можно отыметь прямо на рабочем столе под шум офисных ламп и жужжащих компьютеров… А Мира… С ней хочется большего. Большего, чем трах на столе или в машине.

— Какая к черту Мира? — гнев вспыхнул мгновенно, вызвав желание вмазать как следует этому кретину, — что за романтическая херня? Можешь трахнуть ее не на столе, а в художественной галерее или музее, если она такая особенная, мне плевать. Но не более того.

— Последнее, о чем я у тебя буду спрашивать — это где, кого и как мне трахать, Джокер.

— Последнее, что я тебе позволю — это развалить мои планы, Адам".

Этот разговор состоялся до того, как она наконец ответила на мое сообщение Харли. Поначалу даже подумал, что мне прислала пламенный привет с того света маленькая куколка со светлыми локонами. Не сказать, чтобы я не ждал этого. Наоборот. Именно поэтому оставил часть сообщений Харли, наиболее интригующие из них для тех, кто сунет нос в нашу переписку. Конечно, риск того, что это окажутся менты, был более чем высокий. Если бы я не удалил все ярлыки соцсетей с компьютера и телефонов нашей золотой девочки. Ну, и никнейм задорной красотки комиксов Харли Квин сослужил неплохую службу для той, кто хотела скрыть свою личную жизнь от окружающих.

А вот Мирослава Лазаревна оказалась довольно шустрой девочкой, несмотря на образ холодной красавицы, и зная все подробности наших с Ниной отношений и полазив в СRМ своей подружки, не без помощи Адама все-таки зашла в ее аккаунт.

Принцесса с зеленым взглядом. Не спецслужбы, которые, вытащив языки, подобно послушным псам, бегали в поисках дичи, указанной им господином Богатовым, разъяренным смертью дочери, не родственники моей бедной Харли, которых интересовали только деньги и положение ее отца. Которые считали девушку белой вороной в семье благородных павлинов. Они похоронили ее так недавно, но уже сегодня и не вспомнят, какого цвета были ее глаза.

Как много некоторые люди готовы поведать о себе, находясь по разные стороны монитора компьютера.

Харли рассказывала мне о семье, которая долго не могла смириться с ее выбором жить отдельно и работать обычным программистом, вот почему Богатов вовремя подсуетился и устроил ее на фирму своего партнера.

Она с горечью, проступающей сквозь черно-белый текст, говорила о том, как крутили у виска родственники, искренне не понимавшие тяги взрослой девушки к миру комиксов и отвергавшей ухаживания мужчин из-за непонятного увлечения компьютерами. Если бы они могли знать, что в интернете иногда можно получить гораздо больше, чем в реальной жизни за любые деньги…

А еще Харли рассказывала мне о ней. О Славе, которая заменила ей и отца, и мать, и сестру. О единственном человеке, который любил ее искренне. Харли была очень обязательной и ответственной девочкой, особенно в отношении того, что хотела очень сильно. А хотела она только одного — меня. И поэтому беспрекословно выполняла все условия игры: от "прогуляться голой по парку" до "установить камеру видеонаблюдения в кабинете самого несносного человека из ее окружения". К сожалению, для Дмитрия Лазаревича Белозерова, больше всего на свете Нина презирала его.

В перечень условий также входил подробный рассказ о самом близком человеке. И теперь я знал о Принцессе абсолютно все. Вплоть до того, что она не испытывала оргазма с мужчинами. Никогда. Красавица и умница, гордость семьи Белозеровых оказалась с маленьким дефектом, о котором знала только ее близкая подруга.

Именно поэтому я не поверил бы ей, даже если бы не видел, когда маленькая Принцесса решила сыграть в игру, с правилами которой не была даже знакома.

"— Почему ты думаешь, что я лгу тебе?".

Потому что такие, как ты, скорее ахнут, прикрывая ротик ладонью, чем запустят руку между ног, даже если их никто не видит, крошка.

Потому что тебя мало заинтересовать, тебе нужно обещать нечто большее, чем ты можешь получить сама. И ты увидела это обещание, иначе не приняла бы покорно эту игру.

Впрочем, ты тоже подарила мне то, чего я не ожидал получить. По крайней мере не так скоро. Чувство настоящей победы, пока смотрел на застывший монитор, отсчитывая секунды, растянувшиеся в безумно долгие минуты.

Переводил взгляд на бинокль и матерился сквозь зубы, глядя на тебя с широко распахнутыми ногами, закинутыми на письменный стол и откинутой назад головой, с закрытыми глазами… и этой изящной ручкой между ног, от которой не мог отвести глаз. Смотрел на тебя, застывшую в этой позе и чувствовал, как сжимаются яйца от возбуждения. И мерзкий голос в голове требовал преодолеть долбаные метры и залезть в твое вечно распахнутое окно, развернуть лицом к себе кресло и, подтянув к себе за упругую задницу, ворваться в это напряженное тело, выбивая твои первые крики настоящего удовольствия.

Азарт бурлил в крови, отказываясь утихнуть, пока твоя тишина взрывалась яркими красками удовольствия.

Я долго тогда просидел, наблюдая за твоим наслаждением, которое медленно сменялось ужасом от осознания произошедшего. Только что ты попробовала самый крутой наркотик, крошка. И ты подсядешь на него так же, как твоя чокнутая подруга, но я обещаю быть с тобой настоящим.

Качая головой под старика Мэнсона, я до сих пор, когда закрываю глаза, вижу тебя одну в темной комнате перед светящимся монитором компьютера…

"Я не просто мертвец — я пустышка,

Сотканная из шрамов и наполненная моими старыми ранами".

© Маrilуn Маnsоn — "Веttеr оf twо еvils"

Я сказал, что напишу ей утром, и не написал. Но сообщений от нее самой так же не было. Видимо, девочка все еще переваривала произошедшее.

Перешел в конец сообщений, с улыбкой глядя на ее значок онлайн.

"Здравствуй, крошка. Я соскучился".

И это было правдой.

* * *

Дмитрий Лазаревич Белозеров нетерпеливо исподтишка посматривал на часы: по его расчетам полякам следовало убраться из его кабинета еще минут сорок назад. Но щепетильные владельцы крупной торговой фирмы тщательно изучали договор об оказании юридических услуг, после подписания которого Дмитрий Лазаревич надеялся получать ежемесячно неплохую сумму за юридическое сопровождение деятельности предприятия.

Еле слышно завибрировал смартфон, и Белозеров скупо улыбнулся партнерам, не желая нарушать этикет и отлично понимая, кто ему мог написать. Провел рукой по заботливо уложенным темным волосам, с облегчением выдохнув, когда на последней странице контракта наконец была поставлена нужная подпись. Встал, прощаясь с новообретенными партнерами, произнес пару дежурных шуток и, похлопав по плечу одного из них, прислонился бедром к стеклянному столу, скрестив на груди руки в ожидании. Долго ждать не пришлось. Прошло менее трех минут, и в кабинет ворвался слегка взъерошенный блондин с улыбкой самого искусителя. Прикрыл за собой дверь и выдохнул тихо, но так, что Дмитрий Лазаревич мгновенно возбудился:

— Я думал, я сдохну, если ты меня сейчас же не трахнешь.

Бросился на Белозерова, впиваясь поцелуем со вкусом ментола в его усмехающийся рот и опрокидывая его на спину, срывая пуговицы и не обращая внимания на протестующий и в то же время довольный шепот своего любовника, который во всем предпочитал аккуратность. Прикусил ключицу, и Дмитрий застонал в голос, закрывая глаза и вздрагивая от ощущения тысячи мурашек, пробежавших по телу. Чертыхнулся, нетерпеливо поднимая партнера с колен и языком слизывая собственный вкус с его губ, пока трясущиеся руки помогали тому торопливо расстегивать молнию брюк.

Уже после бурного секса на столе для переговоров, Дмитрий Лазаревич сидел в расстегнутой рубашке, с сигаретой в длинных пальцах и сердито глядя на своего заместителя, в расслабленной позе раскинувшегося прямо там, на столе.

— Совсем охренел, Олег? Одежду зачем портить? Как мне теперь выйти отсюда? У меня через полтора часа пресс-конференция.

— Вон позови свою Ирочку, — скривился любовник, — пусть зашьет. Ей не привыкать. Кинешь ей пару сотен баксов — молчать будет до гроба.

Блондин с неохотой встал и подошел к Белозерову, провел по его волосам пальцами, любуясь блеском темного шелка.

— Соскучился я, Дим. Дико соскучился. Сейчас уеду, и две недели не увидимся.

Белозеров тяжело выдохнул, думая о том, что запросто найдет себе другого парня на срок этой разлуки, и тот поджал губы, будто читая его мысли и жалея, что сболтнул лишнего. Иногда Олег Котов сильно сомневался, что его партнер понимает, что означают слова "любовь", "скучал" и "ценю".

Все, что его интересовало — это работа, деньги, репутация и амбиции. О, Котов знал только одного человека, более амбициозного, чем Дима. Это его отец. Все остальные уступали Белозерову — сыну как в жестокости при принятии некоторых решений, так и в используемых методах для достижения своих целей.

Котов отчетливо понимал, что даже качественный трах, который был между ними, не придавал ему ценности в глазах любовника.

— Не ты, так другой, Олег, — озвучил его мысли Белозеров, и мужчина стиснул челюсти и наклонился за разбросанной на полу одеждой.

Тем временем генеральный вызвал по селектору секретаршу, и та вошла в кабинет, невозмутимо открыв дверь с ключом. В ее руках был чехол с одеждой, и Котов еле подавил чувство раздражения, подкатившее к горлу. У этого педанта даже секс не мог быть случайным.

— Я был у вас в гостях, — остановился, ожидая реакции на свои слова, но Белозеров лишь приподнял бровь, и он продолжил, — Лазарь Вячеславович недоволен тем, что ты не присутствовал на похоронах дочери его друга и крупного компаньона.

— И где, согласно твоим словам, я был в это время?

— Во Франции. По делу Соколинского ездил на переговоры с его бывшей супругой.

— И?

— Наивно полагать, что при желании твой отец не узнает, где на самом деле ты был.

— Поверь, Олег, относительно друг друга у нас с отцом только два желания: у него — пара достойных фамилии Белозеровых внуков. А у меня — скорая кончина папеньки и долгожданный приезд нотариуса в родительский дом. Мы же идеальная семья, ты помнишь?

Белозеров подмигнул ему, усмехнувшись.

— Мирослава была на похоронах. Выглядела довольно разбитой, стоя рядом с отцом.

Дмитрий скривился, словно ему было неприятно одно упоминание о младшей сестре.

— Все как-прежнему? Все та же должность в той же отцовской фирме?

— Все так же одна, все в той же квартире, — подхватил Котов, зная, что за напускным безразличием возлюбленного скрывается самый настоящий интерес. Нет, конечно, о братской заботе и речи не шло — только не с приоритетами Белозерова.

Он скорее воспринимал свою сестру, как возможность удачного слияния с каким-нибудь презентабельным семейством. Это в лучшем случае. И Олег это точно знал — Дмитрий ее не любил. За тот случай, о котором Белозеровы предпочитали молчать. Олег предполагал, что из-за него, даже не догадываясь, что руководила старшим братом даже не злость, а разочарование и презрение к сестре, которая до сих пор страдала из-за произошедшего. Воистину, по мнению Дмитрия, сестра не заслуживала большего, с головой погрузившись в это горе и жалость к себе.

Дмитрий сам жалеть не умел. Никого и никогда. Для него синонимом жалости было слово "презрение". И если бы не поразительное сходство сестры с отцом, то Дмитрий запросто мог упрекнуть свою мать в неверности. Недостойна была единственная дочь носить их древнюю, великую фамилию. Эдакое слабое звено в их семье. И он не раз думал о том, что лучше бы тогда именно она, а не Саша тогда… Брат, по крайней мере, не раздражал его так, как сестра. Как женщины вообще. Еще будучи подростком, он открыл эту свою постыдную особенность — его не возбуждали женщины. Абсолютно. Парни ходили тайком подсматривать за девочками, пока те переодевались на физкультуру, а Дима в это время сжимал ладонью член, отвернувшись лицом к стене и исподтишка разглядывая их голые тела.

Придумывал несуществующие истории своих ночных похождений для приятелей, а сам оголтело мастурбировал на фотографию лучшего друга в одном полотенце, украденную у того из семейного альбома. Одноклассники тратили кучу денег на элитных проституток, и он тоже платил им немало, но только за то, чтобы ночные бабочки нагло лгали в компании о его способностях, рассказывая о том, чего он никогда не пробовал. А он смотрел безучастно на их голые груди, на которые пускали слюни друзья, и намеренно громко и пошло шутил.

До тех пор, пока не решил, что хватит. Что он получит то, чего хотел столько лет и пора действовать. На одной из таких вечеринок напоил того самого друга до беспамятства и разложил его прямо на диване в комнате. И улетел от восторга. Сходил с ума от каждого прикосновения и выдоха. Его первый настоящий оргазм с любимым человеком, который утром, осознав, что произошло, избил бывшего друга. Да так, что тот слег в больницу на месяц, а вышел из нее с четким желанием отомстить обидчику. Он был сыном своего отца и он привык получать желаемое. Алексея Спирина за содеянное выгнали из школы в выпускном классе, а его отца лишили высокой должности, не без ходатайства Лазаря Вениаминовича, который, конечно, не знал истинного положения дела и до последнего верил во вспыхнувшую ссору между друзьями за внимание первой красавицы класса.

К слову сказать, сейчас Дима "ухаживал" за той самой красавицей и намеревался объявить о помолвке с ней как раз в разгар предвыборной кампании.

Идеальная семья не могла иметь неидеального ребенка, вот почему Дима так злился на младшую сестру, не сумевшую скрывать свои слабости и, естественно, являвшейся еще одной наследницей огромного состояния его семьи.

ГЛАВА 6. Мирослава

"Часы показывают половину третьего,

Я тихонько просыпаюсь.

Я знаю, что-то не в порядке,

И медленно подхожу к двери.

Ощущая жару сквозь стены,

Я чувствую снаружи горький запах.

Все, что я вижу -

Языки пламени вокруг.

И все, о чем я думаю -

То, что я одна.

Пожалуйста, найди и спаси меня…"

©"In Тhis Моmеnt" — "Wоrld in Flаmеs"

Я сидела, вдыхая аромат свежезаваренного кофе со сливками, если бы не он, этот длинный день казался бы еще более тяжелым и бесконечным. Сделала глоток и расслабленно откинулась на спинку кресла. Внутри все равно клокочет осадок от ссоры с Никитой. Почему-то мужчина считает, что, если переспал с тобой несколько раз, то он имеет на тебя все права. Ему и в голову не приходит, что это ты выбрала, с кем спать, когда и сколько раз. И иногда этот выбор был случаен, мимолетен и не вызывал ничего, кроме чувства разочарования и сожаления. Но он начинает копаться в себе, в тебе, ищет причины, делает выводы и просто не может понять, что тебе не было вкусно. И дело не в его внешности, сексе. Просто ты поела в этом ресторане и больше туда не хочешь. Не потому, что там плохо готовят, а просто не хочешь. Тебе там шторки не понравились. Так и с Никитой. Мы были с ним два раза после корпоратива. Я сыграла для него умопомрачительный оргазм и решила, что меня дико раздражает запах его тела, слюны и все эти словечки, которые он говорит во время секса и от которых хочется уснуть. Только его мои довольно тактичные отмазки от дальнейшего развития отношений не устроили, и, вернувшись с отпуска, он решил показать, как он соскучился, прижав меня к стене и пытаясь взять прямо в кабинете, задрав юбку мне на пояс и насильно целуя в губы, за что и получил по физиономии, а потом и каблуком по лодыжке.

— Ты совсем охренела, Белозерова? Ты что?

— А то, что "нет" — это "нет", а не "я согласна". Понял? Так более доходчиво?

— А как же…

— Что? Случайный секс? Иногда он бывает у людей, работающих вместе. Если тебе трудно с этим смириться — смени рабочее место.

— Стерва ты, Слава. Фригидная, долбаная сучка, возомнившая себя крутой.

Я ударила его по второй щеке, и после этого он сгреб свои папки и решил свалить с кабинета.

— Ты пожалеешь об этом и мне плевать на твоего папочку.

Скатертью дорога. Придурок. Как говорят, не бывает фригидных женщин — бывают паршивые любовники… И теперь я точно знала, НАСКОЛЬКО это правдивое высказывание. И смазливый Никита явно не обладал ни одним из достоинств моего другого любовника… чьего лица я так ни разу и не видела.

Я никогда раньше не отсчитывала время до вечера. Наоборот, офис всегда был для меня своеобразной отдушиной, местом, где отходили на задний план все личные проблемы и переживания, и оставались только вопросы деловые. Я с головой окуналась в тот или иной контракт, а при особо запутанных случаях и вовсе выключала мобильный телефон, полностью растворяясь для окружающего мира.

Но с некоторых пор я перестала выпускать смартфон из рук, где бы ни находилась. Ходила с ним даже в уборную. Я постоянно ждала сообщения. От него. Он мог написать в любое время, а мог не вспоминать обо мне целый день, заставляя сходить с ума. Когда на определенном этапе все мысли возвращаются только к дисплею телефона, а ночью не спишь, потому что ждешь… И ничего. И ты бессильна что-либо изменить. Он мог дать почувствовать, насколько все это несерьезно, и вдруг, совершенно неожиданно следующим утром, отправить как ни в чем ни бывало свое фирменное "здравствуй, маленькая, скучала по мне?", и я застывала над этим коротким предложением на долгие секунды. Сердце сжималось от предвкушения и тут же пускалось в бег от какой-то странной радости. Написал… Наконец-то. Как же я хотела хотя бы одно слово… Пусть даже отдаленно понимала, почему так ждала его каждое утро и вечер. Джокер стал моим билетом в другую жизнь. Туда, где не имели значения ни одно из навязываемых с детства правил и принципов. Туда, где я могла быть с ним настоящей, пусть даже и под чужим именем. Я писала ему "Здравствуй. Безумно скучала по тебе" и понимала, что это правда. Каждое слово было правдой. Я лгала ему, но никогда и ни с кем еще не была настолько настоящей, как с ним. Я уже не представляла свой день без него. Я запутывалась в этих отношениях все сильнее и сильнее. Джокер был для меня более реальным, чем кто-либо из тех, кто меня окружал. Пока в один определенный момент я не поняла, что влюбилась в него.

Сегодня я задержалась на работе — нужно было разобраться с одним делом, но мысли то и дело убегали совершенно в другую сторону. Очередной взгляд на часы, и я не сдержала вздох разочарования. Еще три часа до нашего "свидания". Автоматически проверила чат — ничего. Свернула окно и наконец открыла файл с макетом искового заявления, как вдруг завибрировал телефон — пришло сообщение на мейл. Зашла через компьютер на свою электронку:

Отправитель: какой-то незнакомый Аnоnуmus666.

Тема сообщения: Возмездие.

Текст сообщения: Есть вещи, которые не стоит забывать. Приятного просмотра, сучка. Наслаждайся.

Горло перехватило от ужасной догадки. Остановилась, не рискуя щелкнуть трясущейся рукой на видеозапись, прикрепленную к сообщению. Тело сковывал обжигающий ледяной страх, заставляя вжаться в спинку кресла. Я догадывалась, что мне прислали. Так бывает. Просто знаешь и все… Потому что есть только одна вещь, которая могла меня напугать.

На каком-то автомате все же включила видео, чтобы уже через несколько секунд закричать беззвучно от первых же кадров. Как в самых страшных снах, когда ваш голос неожиданно пропадает, и вам остается только беззащитно открывать и закрывать рот. По вашим щекам катятся осколки того самого льда, причиняя нечеловеческую боль, а сердце стучит все медленнее, словно замерзая.

Я смотрела на языки пламени, а сама дрожала от холода, проникшего в мое тело.

Даже не поняла, как кто-то подошел сзади. Видео давно закончилось, языки пламени застыли на экране, а я дрожу, и зуб на зуб не попадает.

— Слава. Все в порядке? Эй. Посмотрите на меня. Слава.

Резко развернул к себе кресло и оперся на поручни, обхватил мое лицо ладонью.

— На меня смотрите и дышите глубже. Я сейчас воды принесу.

Я слышала чей-то голос будто сквозь вату и даже разобрать не смогла, чей именно. Поняла только, что мужской. И едва развернул к себе кресло — узнала, но слова не могла сказать. Хотела качнуть головой, дать понять, что не в порядке. Что все плохо. Просто ужасно. Я хочу посмотреть на него, но не могу. Не могу отвести взгляда от застывшего видео. Оно остановилось, но я вижу его, я вижу огонь, вырывающийся из окон, я вижу то, что не заснято. То, что навсегда выжжено глубоко внутри. Теплая ладонь касается замерзшей руки, и я бы вскрикнула, если бы не пропавший голос. Кожу словно обожгло кипятком, но мне нужны эти прикосновения. Чтобы вернуть чувствительность пальцам, которых я не ощущаю.

Тепло его рук касается осколков льда на щеках, и я облегченно выдыхаю. Он поворачивает меня за лицо к себе, а у меня из глаз наконец брызнули слезы. Адам.

Он что-то говорит, и убирает руки, а я крикнуть хочу, чтоб не уходил. Мне так тепло рядом с ним. Хотел отвернуться, а я вцепилась в его запястья и непослушными губами еле выдавила из себя:

— Не… уходи… по… жа… луй… ста… не… ухо… ди.

Присел на корточки, глядя на меня снизу-вверх, а у меня непроизвольно из глаз слезы катятся.

— Не ухожу.

Руку протянул и указательным пальцем по щеке провел, вытирая слезу.

— Испугалась?

Качаю головой, прижимаясь щекой к его пальцам.

— Я уйти хочу. Отсюда.

— Уйдем сейчас. Это видео? Знаешь, кто прислал?

Провел большим пальцем по скуле.

Его голос… он успокаивает. Он дарит облегчение от той боли, что сейчас растекалась во мне жидким азотом. Потому что он первый, кроме членов моей семьи и психоаналитика, кто увидел меня в этом состоянии. Отвернулась, пытаясь выйти из почты. Пальцы все еще не слушаются, продолжая дрожать. Его ладонь касается плеча успокаивающе, а боль внутри злится, свирепствует, атакует трясущиеся руки, и Адам сам нажимает на "Выход" и закрывает вкладки.

— Уйдем отсюда. Пожалуйста.

— Окей. Уходим.

Поднял под руку с кресла и замер, всматриваясь в мои испуганные глаза.

— Я могу вычислить, кто это сделал. Если захочешь, мы поговорим об этом.

Подхватил мою куртку со спинки кресла и повел за собой из кабинета.

— Отвезти тебя домой или поехали посидим где-то? Пока не успокоишься?

Остановилась, глядя на свою ладонь в его руке. Он так естественно повел меня за собой. Посмотрела в его лицо, вздрогнув от того беспокойства, которое плескалось в темных глазах. Впервые в жизни я видела признаки тревоги за себя у кого-то, кроме мамы и Нины. Покачала головой, думая о том, что не хочу ничего. Не хочу ни многолюдных кафе, ни дома, который наводит тоску. Я хочу остаться одна. И в то же время безумно боюсь сейчас одиночества.

— Нет… я не хочу. Я ничего не хочу

— Давно по ночному городу ездила? Хочешь покажу тебе одно интересное место? Там очень тихо и можно молчать. Я часто там молчу.

Рука сильнее сжала мои холодные пальцы, ведет за собой по лестнице.

Да, я хочу именно туда, где можно молчать. И мне нужен кто-то рядом, кто не позволит треску огня разрушить мою тишину.

Мы вышли на улицу, и я вздрогнула от холода, забравшегося под куртку. Переменчивая погода то холодно, как ранней весной, то душно до невыносимости.

Я не помнила, чтобы надевала ее, наверное, Адам сделал это. Раскат грома заставил съежиться и побежать вслед за парнем, спускавшимся по лестнице к черному "Фольксвагену".

В этот момент завибрировал телефон в кармане куртки, и я вцепилась в него пальцами, понимая, что не хочу сейчас ничего, боюсь увидеть на дисплее очередное уведомление со своей почты.

Адам открыл дверь пассажирского сидения, и я села, по-прежнему не доставая телефон.

Смотрела, как он застегивает ремень безопасности, и думала о том, что впервые успокаиваюсь вот так просто, без звонка психиатру или подруге. С человеком, который даже не знает, что произошло, но именно это мне и нравилось сейчас.

Закрыла глаза, откидывая голову назад, вдыхая аромат лимона, царивший в салоне.

— Спасибо…

Адам привез меня к высокому зданию научного центра. Мы каким-то образом зашли с черного входа. У него была пластиковая карта работника.

— Я уволился… но программисты, они, знаешь… они те еще жуки. Мне нравилось тут на крыше зависать по ночам. Так что ключ я себе оставил.

Мы поднялись на грузовом лифте, и Адам толкнул дверь, ведущую на крышу, пропустил меня перед собой.

— Здесь звезды близко, и тишина. Как будто вымерли все. Иногда хочу почувствовать, что нет ни единой души.

Я подошла к перилам, глядя вниз, чувствуя легкое головокружение от высоты, а он встал рядом, достал сигарету, закурил. Он, видимо, заметил, что я еще вздрагиваю, снял кожаную куртку и поверх моей куртки набросил мне на плечи. Затянулся сигаретой, глядя на ночные огни.

Да, он был прав, здесь можно молчать, и ночной город постепенно вымирал, только одинокие машины и мигающие неоновые витрины внизу. Подняла голову и посмотрела на небо — черное, затянуто тучами. Дождь прекратился, но ни одной звезды не видно. Кажется, и моя жизнь вот такая непроглядная. Живу по какой-то инерции, по какому-то расписанию, составленному не мной. И кто-то… кто-то покопался в этом расписании. Кто-то узнал обо мне то, чего не знал никто. То, что я запрятала так глубоко, что даже мой психиатр думала, что я уже справилась. А некто нашел и вытащил наружу, чтобы показать мне, что тайн не бывает. Каждая тайна — это чье-то подлое открытие и достояние. Вопрос времени, когда оно вырвется наружу. Где-то в глубине души я понимала, что это только начало.

* * *

Я очнулась словно от резкого толчка. Так бывает, когда неожиданно пропадает чувство безопасности, с которым вы уснули, и на его место приходит неожиданная тревога. Открыла глаза, вдохнув полной грудью холодный воздух, и едва не закричала, ощутив теплое дыхание, касавшееся затылка. Вот почему я проснулась. Прохладный ветер ласкал щеки и шею, а спиной я ощущала тепло. Сильные мужские руки, обнимавшие сзади, согревали большими ладонями мой живот. Я вспомнила, как мы сели на его куртку у стены и Адам обнял меня сзади, согревая от ночного холода. Неужели я уснула? Черт… неудобно как. Я боялась обернуться назад и встретиться с ним взглядом, так как понятия не имела, как уснула здесь вчера. Последнее, что помнила, это куча окурков возле его ног и внимательный взгляд куда-то в сторону города.

Адам обещал молчание и не нарушил своего слова. Где-то внутри всколыхнулись чувства благодарности и стыда. Всю ночь тут со мной провел.

Его дыхание изменилось, когда я пошевелилась, и я мягко отстранилась от него.

— Доброе утро, Адам.

— Доброе утро.

Развернул меня к себе за плечи. Долго в глаза смотрел, а потом к губам наклонился медленно, давая право решить, хочу я этого или нет… тихо спросил.

— Кофе и по домам? — а сам все ниже наклоняется.

Он спрашивал про кофе, а я видела совершенно другой вопрос в его глазах. Смотрит на мои губы, а я чувствую холод, снова забирающийся под одежду, холод, от которого мурашки по телу. От него исходит аура и надежности, и опасности одновременно. Только я совсем не хотела ничего такого. Понятно, что дура, надежду дала и сама виновата… Может, если бы не Джокер. Только у меня возникло странное чувство, что сейчас я делаю что-то отвратительное по отношению к нему. Что-то гадкое, как измена или предательство. Смешно… Да, до истерики смешно. Как можно изменять тому, кто ни разу к тебе не прикасался и ничего не обещал… оказывается, можно. Потому что то, что происходило между мной и Джокером, совершенно не отличалось ни от одних нормальных отношений.

Словами можно иметь ТАКИЕ отношение, которые вам и не снились. Словами можно вытащить самые дикие эмоции и самую болезненную нежность. Этого никому не понять… Никому, кроме Харли… Потому что теперь я знала, что она и в самом деле его любила.

В глубине темно — карих глаз Адама осторожность, от которой становится неуютно. Если я сейчас позволю себя поцеловать, то во что это выльется потом? И в то же время где-то в висках отстукивает пульсом чувство благодарности за помощь, за то, что не оставил одну, за то, что вытащил из того кошмара, в котором оказалась вчера вечером. Снова завибрировал сотовый. И я догадываюсь, от кого это сообщение. Словно чувствует… в последнее время меня начало преследовать ощущение, что он меня чувствует. На каком-то мистическом уровне, непостижимом для кого бы то ни было.

Мерзкое чувство вины за принятое решение впивается скользкими пальцами в затылок, и я отстраняюсь от парня, мягко убирая его ладони со своих плеч. Отвела взгляд, вставая и поднимая с пола сумку.

— Я, думаю, да… Наверняка, рядом поблизости хороший кофе можно купить?

Уже давно рассвело. Наверное, где-то часов семь утра. В телефон так и не смотрю. Мне страшно, что ОН чувствует не только, что у меня неприятности, а и то, что я все же пару секунд раздумывала, позволить ли Адаму поцеловать меня.

— Купим кофе, и я отвезу тебя домой. Мне на работу через час. Я сегодня даже не проспал.

Усмехнулся и щелкнул меня по носу.

— У тебя на переносице восемь веснушек… Слава. Спорим, к концу лета их будет штук тридцать?

Поначалу даже опешила от этой наглости, но в то же время воздух между нами перестал быть таким раскаленным. Он развеял обстановку своей шуткой, и я подумала о том, какая же задорная у него улыбка. Он вообще очень симпатичный. Не похожий все же на этих пластмассовых людей, окружающих меня повсюду. Все же настоящий, и в глазах у него нет пустоты. Там слишком глубоко для простого программиста. Там есть что-то непостижимое. И, самое странное, он меня слишком хорошо понимает. Не смотрит поверхностно.

Прищурилась, глядя на то, как он встает и отряхивается, протянула ему куртку.

— Ты проиграешь, Гордеев. К концу лета у меня их максимум двадцать девять штук на переносице бывает.

Развернулась к нему спиной и полезла в сумку за расческой.

— А вообще… значит, ты же мне еще и должен остался? За то, что не проспал?

Повернулась к нему лицом, на мгновение застыв под его внимательным взглядом, когда он смотрел, как я укладываю волосы, и, смутившись, спрятала расческу обратно в сумку.

— Белозерова, тебе говорили, что ты офисный узурпатор?

— Да. Ты. Пару дней назад.

— Точно. Как я забыл?

— У тебя короткая память. Жесткий диск перегружен. Переустанови систему.

Мы рассмеялись, и Адам открыл дверь.

— Насчет диска не знаю, а вот я бы с удовольствием переместил нас сейчас из папки "Научный центр" в папку "домой", например. Значит так, Белозерова, мы сейчас выходим с центрального входа, делаем лица кирпичами. Если что спросят, скажешь, ошиблись зданием.

— А ты мой водитель?

Казалось, ночного кошмара и вовсе не было… только у меня на электронке по-прежнему висело то письмо с видео. И оно никуда оттуда не денется. Когда сели в машину, собралась с мыслями и, наконец, попросила.

— Адам.

— Да.

— Я хочу, чтоб ты вычислил, кто это прислал. Сможешь?

И в этот момент я поняла, что доверяю ему. Вот так неожиданно для себя. И я хочу знать, какой ублюдок влез мою личную жизнь и трогал то, что я сама трогать боялась. Я хотела найти эту тварь и заставить пожалеть об этом.

— Без проблем. Вечером, после работы?

Я как раз достала свой сотовый и увидела, как мигает уведомление.

"Не ответила, девочка. Ты понимаешь, что это значит, да? Сегодня в девять я жду тебя, и я очень надеюсь, что ты будешь здесь, иначе это последнее сообщение, которое ты от меня получила".

— Прости, но сегодня не получится.

Нервно кусая губы и ощущая дикое желание ответить на сообщение немедленно. Пока он не ушел. Пока он онлайн.

— Твой парень?

— Да, — ответила, не задумываясь, и сунула телефон в сумочку, отворачиваясь к окну.

ГЛАВА 7. Джокер. Адам. Мирослава

— Бл**ь. Что за… Какого хрена ты врубил эту дрянь на полную мощность? Я сутки не спал, мать твою.

Недовольный голос соседа заглушил музыку. Невольно даже восхитился силе его злости. Но не смог отказать себе в удовольствии проорать в ответ слова из песни.

"Очнись и ты увидишь, друг

Как превышая скорость света.

Мир движется к концу

И это дело их нечистых рук".

© "Lоunа" — "Свободное падение"

Все же видеть, как он морщится, словно от зубной боли, и швыряет на пол подушку — не сравнимое ни с чем удовольствие. Особенно после того как я, мать его, понял, что ночью мне не отвечал никто из них двоих.

— Я тебе помешал, да? Ох, прости… Хотя, ладно. Можешь не прощать. Пусть этот грех останется на моей совести.

В этот момент ублюдок резко подскочил и захлопнул ноут.

— Ц-ц-ц, тебе говорили, что ты особенно злой, когда не выспишься?

— Мне говорили, что если жить с психами в одной комнате — это плохо действует на нервную систему и пищеварение. Поэтому просто сделай одолжение — исчезни.

— Смотрю, тебе не понравился вчерашний суп с морепродуктами? Мне в принципе тоже, именно поэтому я оставил его тебе… А вместо благодарности одни упреки снова.

Парень фыркнул и плюхнулся обратно на кровать, закрывая глаза. Он, что, реально думает, я ему позволю уснуть?

— Не хочешь поделиться с лучшим другом, где провел прошлую ночь? Мне же интересно… Ходишь без меня где-то. Где твоя мужская солидарность?

Он встал с дивана и прошел к окну, достал сигарету. Потер затылок, словно музыка начала отстукивать у него в голове.

— Мирославе Лазаревне понравилось ночное небо и прохлада. Ты знаешь, от нее пахнет свежестью? Такой запах… мммм. На затылке, ближе к уху. Спасибо… твое видео пришлось кстати. Отличный повод для того чтобы сблизиться с ней.

Урод. Сжал кулаки, успокаивая навязчивое желание вмазать этому ублюдку. Да. Я думал об этом. Точнее, я не хотел об этом думать. Он и она. Где-то глубоко внутри подняла голову злость… и зависть, застучала в висках, потому что он прикрыл глаза, вспоминая, и я мог поклясться, что он чувствует ее запах сейчас. В то время, как я мог только вообразить себе это. И это оказалось, мать его, больно.

Бросил взгляд на крышку ноута и подумал о том, как дорого мне Принцесса заплатит за этот обман. Она не пришла на наше свидание, предпочла провести время с этим офисным манекеном.

— И что? Есть успехи? Насколько ты сблизился?

Хотел ли я это знать в самом деле? Хотел. Еще как хотел. С каким-то диким мазохистским удовольствием получить удар под дых и немного прийти в себя.

Приподнял одну бровь. Да, парень, мне это действительно интересно.

— Достаточно для того, чтобы через день два наклонить ее на той же крыше через перила и отыметь так, чтоб искры с глаз посыпались. Но тебе же все равно, где это случится. Или начал любить слушать подробности?

Стало легче? Нет. Не стало. Всего лишь долбаная отсрочка.

— О, так малыш Адам облажался? Упустить такой шанс… одни целую ночь… Наедине. Адам, Адам… А ведь я тебе предлагал тройничок с одной из шлюх. Зря ты отказывался… Может, чему-нибудь научился бы у своего друга.

Развернулся, открывая ноут и включая его. Убавляя звук, потому что сейчас я хотел подробностей, а он терпеть не мог громкую музыку. Да, и музыку вообще.

А еще я не успокоился. Потому что желание разбить его голову о стену не пропадало, а превращалось в потребность. Все сильнее с каждым его словом. С тем пренебрежительным тоном, которым он говорил о МОЕЙ Принцессе. Маленькая лживая сучка. Убил бы. Впрочем, я убью ее в любом случае, когда наступит время. У меня для нее есть персональный, продуманный до мелочей, сценарий. Вкусный, кровавый с запахом гари. Сценарий ада. У каждого он свой. И ее ад я изучил досконально, чтобы воспроизвести для нее в мельчайших подробностях. Декорации, стереозвук, НD изображение.

Не закрывать глаза, Джокер, иначе перед ними возникнут кадры того, что они, возможно, делали этой ночью. Представил, как он касается ее пальцами, и стиснул зубы.

— Расскажи мне все, что произошло вчера. С момента просмотра видео и до сегодняшнего дня.

Да, я любил это делать. Спрашивать у него обо всем. Всегда. Это было своеобразной игрой, потому что кроме этого долбаного ублюдка у меня никого не было, да и у него тоже. И он делился. Щедро. А я был благодарным слушателем. Никогда не перебивал. Только насчет Миры ему делиться явно не хотелось. Это было что-то, что он не собирался открывать мне. Она ему слишком понравилась за это время, чтобы рассказывать в подробностях, как об очередной шлюхе, которую он трахал без меня. И именно это меня бесило. Потому что не отступится.

— Ты испугал ее. А я утешил. Знаешь, то место на крыше, когда мне херово, я люблю там бывать без тебя? Ты тоже там бывал не раз. Остальные подробности ты не получишь. Могу только сказать, что она особенная. Ты и это уже слышал. Все в ней особенное: пахнет особенно, дышит особенно и смотрит особенно. У нее гладкая кожа и шелковистые волосы… восемь веснушек на носу. Когда я сниму с нее одежду, я уверен, что она вся такая же гладкая. Везде. Это будет медленно и долго. Я никуда не тороплюсь.

Повернулся ко мне, затягиваясь сигаретой.

— Когда буду ее трахать в первый раз, я отправлю тебе сообщение. Обещаю. Но без подробностей. У тебя ведь превосходная фантазия. Ты можешь о ней фантазировать, Джокер.

Я никогда не думал о том, что слушать его слова о Принцессе, его планы на нее будет настолько мерзко. Черт, да чего уж там, я и помыслить не мог о том, что мне будет не наплевать на нее. Впрочем, до этой самой минуты я и не подозревал об этом. Наверное, все же нет лучшего катализатора для чувств, чем ревность. Когда убить хочешь только за грязные мысли в отношении своей женщины. Кого бы то ни было. В любви и страсти не бывает друзей. Каждый мужчина — соперник и враг.

И сейчас я смотрел на своего соперника и улыбался, представляя его эмоции, когда он увидит то, что я покажу ему. И он смотрел. Читал одними губами, играя желваками и вцепившись пальцами в спинку стула.

Жри, ублюдок, только дозированно. Только то, что я позволю. Усмехнулся, ожидая реакции на ее красноречивое: "Если бы я могла показать тебе, Джокер… если бы могла рассказать, КАК я люблю тебя… Как хочу тебя".

— Жаль, что у тебя с фантазией все не настолько хорошо, правда?

Захлопнул ноут перед его носом. Он достаточно увидел.

— Продолжай любоваться веснушками, мальчик, пока я трахаю ее по ночам.

— Как своих сук, которые пачками пишут тебе о своих мокрых трусиках, стоячих сосках, шлют фотки и видео и дрочат на твой талантливо-грязный текст? Так ты ее трахаешь?

Он сделал несколько шагов ко мне, и я понимаю, что достал его. Ему хочется перемолоть меня в кровавое месиво. Как, оказывается, мы похожи, да, Адам?

— Она не такая, как эти твои соски. Ты врешь, мать твою. Ты просто грязно лжешь.

Но я не лгал. Он видел это в моих потемневших глазах, когда подошел слишком близко. Да. Я был слишком собой доволен в этот момент.

— Это не секс, Джокер. Это так… мастурбация. А трахать по-настоящему ее буду я.

— А ты задумайся, почему она решила стать моей сукой и присылать мне свои фото вместо того, чтобы дать тебе прошлой ночью?

Ох, даааа… Он взвился от злости. Я чувствовал его ярость на себе. Черт, да, ее нельзя было не ощутить. Мне казалось, даже лампочка над головой трещала этой самой яростью. Щелкнул пальцами, взрывая на части неожиданно возникшую тишину.

— Секс в головах, Адам, а не в прикосновениях. Ты продолжай вдыхать запах ее волос и разглядывать ее лицо, пока она со мной. И плевать, что это мастурбация. Кончает-то она с моим именем. Кончает грязно и пошло… Маленькая девочка из богатой аристократической семьи матерится, выгибаясь на стуле перед компьютером, представляя, как вбиваюсь в нее Я, а не ты, веришь мне? И нет, парень, — засмеялся, глядя, как зазмеилась в его глазах ревность, отбрасывая темные тени на бледное лицо, — трахать ее буду только я. ТОЛЬКО. Я. Потому что это моя сука. Моя соска. Не имеет значения, кто. Но Моя.

Он пошел на меня, а я ударил первым за то, что смел прикасаться к МОЕЙ Принцессе. Бил и хохотал, пачкаясь его кровью, слушая, как хрустят костяшки моих пальцев, как я наношу удары один за одним и смеюсь… истерически, оглушительно громко под треск стекла и под музыку.

"Лицо фемиды скрыто маской

Ей важен лишь тариф,

Кто платит больше, тот и прав.

Гарант защиты — это сказка, -

Свобода — это миф

Триумф неволи — верный путь к майн кампф".

© "Lоunа" — "Свободное падение"

Я вынес разбитое зеркало на помойку, не забыв "поздороваться" с Лизаветой Ивановной привычным маршем и услышал из-за двери ее ворчание.

— Не к добру это… не к добру. Совсем с ума посходили все. Что за мода — зеркала бить?

Где вы здесь видели добро, Елизавета Ивановна? Нет добра. И не было никогда. Слышите, как орет музыка? Вы ненавидите ее и не понимаете, что пока она раздирает вам барабанные перепонки, никто не умрет сегодня. Если выключить — зло взорвет тишину брызгами грязи и крови.

Захлопнул крышку мусорного бака и посмотрел на окна своей квартиры, откуда все еще доносилась музыка. Ублюдок, наверняка, бинтует изрезанные руки, а я чувствую, как по моим течет холодная кровь ярости и боли. Мне нравилось, как она капала на носки моих ботинок и растекалась под подошвами темно-алым узором ненависти.

Когда-нибудь я все же убью его. Самым последним будет он… для него у меня тоже имеется фееричный эпилог. Ему понравится.

"Остановись, мы на краю

Мы катимся вниз в Ад точка Ру

Остановись, нас тянет на дно

Мы падаем вниз в Гов точка Но".

© "Lоunа" — "Свободное падение"

* * *

"Чувствую дрожь, страх, боль

И это сводит меня с ума

Я больше не могу притворяться

Бога ради,

Почему я выбрала не тот путь?

Неудачница — мое второе имя

А вообще-то, не так уж я и плоха

Кто-нибудь может мне сказать,

так ли это плохо сходить с ума по тебе?

Сходить с ума по тебе

Сходить с ума…"

© "Нооvеrрhоniс" "Маd аbоut уоu"

"Jоkеr:

— Давно хотел отыметь тебя, пока ты готовишь или моешь посуду.

Наrlеу Quinn:

— Это так… ооох… чтобы я больше никогда не могла делать это спокойно?

Jоkеr:

— К черту все прелюдии. Оставим их на следующий раз. Я хочу сделать всего три вещи: оттрахать тебя языком, пальцами и членом.

Ты выбираешь, какую из них ты хочешь первым делом.

Наrlеу Quinn:

— Язык

Jоkеr:

— Моя девочка возбудилась сегодня, когда я описывал как хочу ее вылизать?

Наrlеу Quinn:

— Да… Представила.

Jоkеr:

— Подошел к тебе сзади и резко повернул к себе, наклоняясь к губам, но не целуя. Вдыхая запах, сжимая аппетитную попку под короткими шортами. Знаешь, о чем я думал целый день, Харли? О твоих губах и о том, что есть между ними. Ты знаешь, что между ними прячется?

Поднял за талию и усадил на стол, все еще не целуя, прижимая тебя к себе.

— Между ними прячется самая охренительная вещь на свете — твой оргазм. Я думал о том, как буду их целовать, — а рука скользит между твоих ног, по шортам, шелку трусиков, отодвигая их вбок, — как проведу сначала по ним пальцами. — Даааа, Принцесса, по этим губам.

Резко внутрь средним пальцем под твой выдох, глядя в распахнувшиеся глаза с тихим рычанием от ощущения тесноты. Другой рукой сильно до боли сжал грудь. Ущипнул сосок через материю майки. И ты громко всхлипнула.

Опустился на колени, раздвинул твои стройные ноги в стороны, содрал шорты к чертям, поставив одну ногу на стол и отодвигая трусики дальше, провел языком по твоей плоти, чувствуя, как разрывается член от желания тут же тебя взять. На этом кухонном столе.

Медленно между розовыми складками, отыскивая языком клитор, скользя по нему. По кругу и сбоку, отыскивая, какое прикосновение заставит тебя взвиться и застонать сильнее. Справа или слева?.. Или чуть ниже у входа в лоно, где так влажно и вкусно блестят твои соки. Скользнуть языком в сладкую мякоть и тут же выскользнуть наружу, раздвигая плоть пальцами, возвращаясь к клитору, и ударяя по нему все сильнее и сильнее, обхватывая губами и сильно всасывая в себя, одновременно погружая в тебя сразу два пальца. Какая же ты вкусная, Харли. Как же мне нравится сосать тебя, трахать, пытать. Под твои стоны и всхлипы, под вращение бедрами навстречу моим губам и, выскальзывая пальцами наружу, погружать в тебя язык, сжимая клитор и растирая его, чтобы снова обхватить губами и вонзиться пальцами глубже.

И начать двигать языком быстро и жестко, не меняя темпа, сильно трахая тебя пальцами. Ритмично и глубоко. Не давая передышки.

Бл**ь. Как же это… Так ты хотела? Хотела, чтоб я вылизал тебя? Кричи для меня, маленькая, кричи и пульсируй у меня во рту, изливайся мне на язык влагой, сжимай мои пальцы и кричи. Громко. Сейчас.

— Это красноречивая пауза девочка? Успеваешь работать пальчиками между написанием ответов? Погладь себя между ног и пиши дальше.

Наrlеу Quinn:

— Впилась руками в твои волосы, прижимая за голову к себе и выгибаясь навстречу твоему языку.

Безумие вот так… возбудиться сразу. От одного только взгляда и хриплого шепота. Возбудиться настолько, чтобы молча позволять изучать тело, которое ты знаешь лучше меня самой. Подаваться вперед бедрами, сходя с ума от адреналина, который взорвался в крови от первого же прикосновения. Обжигающего, горячего, подобно пламени. Язык сменяют пальцы, заставляя кричать от удовольствия

И тут же пальцы уступают языку, и я не сдерживаю стоны, скатившиеся с губ.

Поднимаешь голову, глядя в глаза, изучая мою реакцию, а меня разрывает от вида твоих влажных губ и темного взгляда.

Провела по своим губам, представляя, что это ты их целуешь. Скользнула двумя пальцами в рот, уловив ритм твоих движений.

Смотри, представляя, как я точно так же вылизываю твой член, как обхватываю его губами, вбирая все глубже.

Застонать громче от резких движений, прижав сильнее твою голову к себе, и взорваться, бесстыже сокращаясь вокруг твоих пальцев. Взорваться прямо на твоем языке, откинувшись назад, с закрытыми глазами, ощущая полное бессилие перед этим безумием.

Jоkеr:

— Сжимаешь меня плотью, а я рычу от возбуждения, глядя, как ты сосешь свои пальцы. Маленькая сучка, знаешь, КАК это сводит меня с ума. Специально заводишь, подстегиваешь, лишаешь самообладания и гребаного контроля, которого с тобой и так никогда не бывает.

Я не дождался, пока стихнут спазмы, пока перестанешь сокращаться, резко встал на ноги, перевернул тебя на живот, вдавливая в стол, не сдирая с тебя трусики, а отодвигая в сторону, и рывком вошел сзади.

— ДА МАТЬ ТВОЮ, — заорал и вцепился зубами в твой затылок. Первый толчок, и меня уносит на хрен. Раскачиваясь, пытаюсь сдержаться и не могу, бл**ь. Рвет вперед. В тебя. Коротко, быстро, хаотично и резко, глубоко, прижимая твою голову к столу, сминая другой рукой ягодицы, до синяков, ногтями.

С каждым толчком сатанея все больше. Узкая и горячая. Все еще вздрагиваешь и стонешь. Черт. Только от твоих стонов можно кончить. Только от них рвет нервы и терпение, а яйца становятся каменными.

— И этого тоже хотела? Чтоб оттрахал как сучку? Отодрал грязно и больно? Говори. Кричи. ДА. Я ХОТЕЛА, — сильно вбиваться в тебя и застонать, — ХОТЕЛА, ЧТОБ ТЫ, — за волосы к себе, надавливая на поясницу, — МЕНЯ ОТТРАХАЛ, КАК СУЧКУ. ГОВОРИ И КРИЧИ МОЕ ИМЯ.

Наrlеу Quinn:

— Даааа… хотела.

Жадный. Ты не позволил ни одного лишнего мгновения наслаждения без тебя. Еще секунду назад я умирала и начала воскресать в твоих руках, а сейчас ты грубо переворачиваешь меня на живот и рывком входишь сзади, заставляя закричать от неожиданности и удовольствия, от дикого наслаждения, прострелившего в позвоночник снизу-вверх, растекшегося по венам с каждым твоим толчком. Я цепляюсь за поверхность стола, ломая ногти от резкой боли в затылке. Животное. Ты грубое и похотливое животное. Кричу твое имя с громким всхлипом, и мое больное удовольствие слезами из глаз, по щекам и подбородку. Не могу оглянуться, увидеть твой взгляд — не разрешаешь, вдавливая голову в стол. Злой. Такой злооооой, что только от понимания этого колотит все тело.

Тело, которое болит без прикосновений, это твое наказание. Мне, себе. Не трогать, не ласкать, а вот так грубо брать, показывая мое место. И самое страшное — я кричу, но не от боли, а от наслаждения. Потому что хочу тебя сегодня именно так. Именно под тобой и бесправной, чтобы до синяков на груди, на спине, на бедрах. Чтобы ломать ногти и срывать горло. Чтобы ощущать каждый толчок вот так… как маленький апокалипсис.

И срывающимся голосом. Громко. Всхлипывая и злясь в то же время.

— ДА. ХОТЕЛА. ДЖОКЕЕЕЕР… Хотела таааак.

Под твоим напряженным взглядом. Уже одними губами, искусанными до крови.

— Как сучку, Джокеееер… дааааааа…

Закрыв глаза, закричать от дикого наслаждения, ослепившего яркой вспышкой. Его брызги по всему телу, цепной волной, заставляя дрожать и стонать, сжимая тебя изнутри до боли.

Jоkеr:

— ДААА, МОЯ ДЕВОЧКА СЛАДКАЯ. ВОТ ТАК.

Кричишь… как же сладко ты кричишь. Пошло и грязно. Без контроля. Сумасшедшая и дикая от похоти. И я зверею от твоих криков, меня простреливает от каждого. Нет, маленькая, я не злой. Я голодный. Вечно дико голодный на тебя. Но не злой… мой голод граничит с яростью и болью. Мне больно, когда я хочу тебя. Понимаешь? Удерживая за волосы, продолжая двигаться под твои крики и стоны. Подхватывая последние судороги и чувствуя, как готов кончить сам. А перед глазами эти пальцы у тебя во рту, эти втянутые щеки и резко очерченные скулы. Если б знала, какая ты красивая в этот момент.

Сдернул тебя со стола, опуская на колени, надавливая на подбородок и проводя воспаленной головкой по губам. Резко качнулся тебе в рот, удерживая за затылок. Любуясь твоими заплаканными глазами, мокрыми ресницами, взъерошенными волосами и этой челкой, сбившейся набок.

— Соси, Принцесса. Облизывай, соси и глотай. Я хочу кончить тебе в горло.

Наrlеу Quinn:

— Впиваюсь ногтями в твои ягодицы, намеренно царапая и тут же лаская кончиками пальцев.

Обхватила языком член и провела по нему вверх — вниз, едва не заурчав от бешеного наслаждения чувствовать его у себя во рту. Проводя по каждой выступающей вене и выпустить наружу, удерживая губами головку. Поднимаю лицо, не отрывая от тебя взгляда, дразня языком уздечку, слизывая выступившие капли смазки и спускаясь по стволу вниз, прикусывая одними губами.

Смотри, Джокер, как я опускаю руку вниз, дотрагиваясь до себя. Между ног еще пульсирует, и отголоски оргазма почти причиняют боль. Особенно когда смотрю на тебя вот так.

Сжимаю пальцами член у основания и вбираю его глубоко. Чтобы задвигаться в одном ритме.

Хочу трахать тебя губами столько, сколько ты позволишь.

Jоkеr:

— Довольная мартовская кошка. Моя грязная и развратная девочка. Тебе нравится стоять передо мной на коленях с моим членом во рту. Двигаешься по нему языком, а я слежу за тобой сквозь ресницы и рычу от возбуждения. Немного игры… остыть, чтобы потом взорваться, трахая твое горло. Трогаешь себя пальцами, красную воспаленную плоть, и вздрагиваешь. Слишком чувствительно. Я бы облизал там все еще раз, собирая наш вкус и запах… но сейчас я хочу наблюдать, как ты сосешь меня. Вот так. Заглатывая глубоко. А мне мало. Я хочу большего. Я хочу тебя трахать.

Подхватил под руки, отнес обратно на стол, укладывая на спину, свешивая голову с края и врываясь в твой рот глубоким толчком, до самого горла, сжимая его пальцами, чтобы чувствовать, как вхожу в него. Слезы из твоих глаз, как безудержный кайф. Задыхаешься, а я толкаюсь в твой рот, как оголтелый, одновременно растирая клитор пальцами. ДА. МАТЬ ТВОЮ, ДА.

Заорал, изливаясь, погрузив в лоно пальцы и содрогаясь в твое горло короткими толчками, чувствуя, как ты сглатываешь, а меня трясет от адского наслаждения, разветвившегося под кожей паутиной электричества. Нирвана в несколько секунд агонии. Пока выстреливаю в тебя своим безумием и голодом.

Опустился на колени, глядя на тебя сверху вниз, вытирая слезы большими пальцами и наконец-то впился в твой рот поцелуем. Сжирая свой вкус с твоих губ, спетая язык с твоим языком.

— Не только ты этого хотела. Прежде всего этого хотел я. Соскучился маленькая. Дико соскучился".

* * *

Тикают часы, и в комнате тихо звучит голос Наоми, и я голая засыпаю на влажных простынях с телефоном на соседней подушке. В окне занимается рассвет… а я улыбаюсь, слыша, как пришла смска. Я не смотрю. Я знаю, что он написал. "Спи, маленькая. Я напишу тебе завтра".

* * *

"Наrlеу Quinn:

— Я на работе.

Jоkеr:

— Что делаешь?

Наrlеу Quinn:

— Ну, я же сказала — на работе.

Jоkеr:

— Мммм… на работе можно заниматься чем угодно. Ну так что делаешь, Харли?

Наrlеу Quinn:

— Безумно хочу кофе. И машинка сломалась… А я полусонная муха. Кто-то не давал мне спать до пяти утра.

Jоkеr:

— И кто это?

Наrlеу Quinn:

— Один ужасно озабоченный тип с гримом на лице.

Jоkеr:

— Хочешь, чтоб я оторвал ему яйца?".

Засмеялась в голос и тут же обернулась на Никиту, который два дня назад вернулся обратно в кабинет с таким видом, будто ничего и не было. Правда, с пластырем на носу и багровыми синяками под глазами. Кто-то недавно набил ему физиономию. Да так, что те два дня он провел дома.

— Я смотрю у тебя в ноуте интересней, чем с реальными людьми.

— Поверь, намного интересней.

Все же заставила себя заняться лежавшим на столе проектом договора лизинга и очнулась, только когда в дверь постучали и тут же заглянула секретарша Вера.

— Слава, тут посыльный принес кофе со сливками.

Обернулась к ноуту и быстро написала:

— Тыыыыы.

"Jоkеr:

— Что? Иди забери, пока не остыл.

Наrlеу Quinn:

— Спасибо".

Вернулась с кофе, посмотрела, как Никита демонстративно говорит с какой-то женщиной по телефону, и снова повернулась к компьютеру.

"Jоkеr:

— Вкусно?

Наrlеу Quinn:

— Очень. Но горячо. Язык обожгла.

Jоkеr:

— Я бы пососал твой язык, Харли, если бы ты была рядом.

Наrlеу Quinn:

— А ты на работе или дома?".

Перевела внимание на договор, пока Джокер набирал ответ, и снова открыла вкладку в компьютере.

"Jоkеr:

— У меня выходной сегодня.

Наrlеу Quinn:

— Тогда представь, что я там с тобой.

Jоkеr:

— В моей рубашке и без трусиков?".

Отложила бумаги подальше.

"Наrlеу Quinn:

— Ох… дааааа, а еще обязательно подойти совсем рядом… и, встав на цыпочки, потянуться за чем-нибудь на сааааамом верху шкафа.

Jоkеr:

— Нарываешься, да? И вот так, сидя, смотреть снизу-вверх и гладить по ногам. Так бы и отымел тебя в этой рубашке на полу".

К черту лизинг, дышать стало тяжело. Отпила из картонного стакана, и пальцы пробежались по клавиатуре.

"Наrlеу Quinn:

— Или сесть на тебя, и, отобрав чашку, нагло выпить половину твоего кофе, не отводя взгляда… кофе со вкусом твоих губ… пока я потираюсь о твои джинсы голой промежностью.

Jоkеr:

— Нееет, маленькая, ты бы пила ее, уже сидя на моем члене. Я внутри. А ты не можешь двигаться — у тебя в руках кипяток".

Поперхнулась кофе и сжала сильно колени, чувствуя уже знакомую пульсацию.

"Jоkеr:

— Сжала колени?

Наrlеу Quinn:

— Черт. Да.

Jоkеr:

— Хорошо нарисовал, значит.

Наrlеу Quinn:

— Только осторожно… очень осторожно раскачиваться вперед-назад и в стороны. И потом… пока не снесет крышу так, что будет наплевать на любые ожоги, лишь бы только чувствовать твои толчки в себе.

Jоkеr:

— Да, бл**ь, тихонько… очень тихонько, и я смотрю тебе в глаза и сдерживаюсь чтобы не выпустить голодное животное и не наплевать на то, что ты обожжешься".

О.Мой. Бог. Он ненормальный. Я же на работе, и Никита что-то там бубнит по телефону. Повернула ноут в сторону и закинула ногу за ногу.

"Наrlеу Quinn:

— Я завожусь от одного твоего предложения. Ты что творишь, Джокер? Я же в офисе.

Jоkеr:

— Плевать. На хер чашку с рук выбить и начать насаживать тебя на себя, как одержимый.

Наrlеу Quinn:

— Вцепиться в твои плечи, вонзая ногти. Глубокооооо… кусая твои губы… остервенело… пытаясь отобрать инициативу.

Jоkеr:

— Даааа, маленькая невинная шалость закончилась тем, что я тебя сейчас трахаю, Харлиии.

Наrlеу Quinn:

— Боже, да я готова шалить так двадцать пять часов в сутки.

Jоkеr:

— Сильно, быстро и глубоко, сдирая с тебя зубами рубашку, кусая твои соски и впиваясь пальцами в твои бедра, насаживаю на себя со всей дури. Чеееерт, как же внутри тебя охренительно и горячо".

О, БОЖЕ. С ума сойти.

"Jоkеr:

— Опрокинуть навзничь, развести ноги в стороны и драть, как сучку, пока не начнешь орать. А еще слизывать с тебя разлитый кофе.

Наrlеу Quinn:

— Ораааать? Оооо… я буду орать, срывать голос прямо в твои губы… Хрипло шептать на ухо, кусая за мочку. Оплетая ногами твои бедра и прижимаясь сильнее. Отталкивая и выгибаясь. И царапая спину, плечи, кусая ключицы… Хочу свои следы на тебе.

Jоkеr:

— Подхватить твои ноги под колени, поднимая к груди. Перехватить твои запястья, завести за голову. И, опираясь на локти, долбиться в тебя до озверения, рыча и кусая твои губы. Пока не начнешь сокращаться вокруг моего члена и закатывать глаза.

Наrlеу Quinn:

— Дааааааааа… Снова криком. Громким. Сжимая тебя изнутри, чувствуя, как сгорает кожа везде, где ты дотрагиваешься… Вздрагивать в твоих руках, распадаясь от наслаждения на части. О наслаждения и от ощущения твоего тела надо мной. А потом укусить тебя за шею, снова за ключицы, отталкивая тебя назад. На пол. Оседлать, задирая майку, и вонзаясь ногтями в кожу груди и живота… Продолжая извиваться на тебе. Быстрее и быстрее… Не отрываясь от твоего взгляда.

Jоkеr:

— Маленькая сучка. Смотреть на твою грудь в разорванной рубашке и резко схватить за горло, сжимая все сильнее, толкаясь быстрее и глубже, чувствуя, что меня сейчас на хрен разорвет на части. И только в глаза… пока оргазм подкатывает издалека. Бешеный острый, слишком быстрый.

Извиваешься на мне, запрокидывая голову и стараясь вздохнуть, а это уже мой кайф — видеть, как ты задыхаешься, а я остервенело трахаю тебя, насаживая все сильнее и быстрее, пока не разжимаю пальцы как раз в тот момент, когда меня накрывает, и рывком тебя к себе, впиваясь жадными поцелуями в шею. Целовать до синяков и кончать в тебя, сжимая до хруста. Доигралась, маленькая?

А теперь зайди в туалет и кончи для меня, Харли".

Ты, случайно, не похмелье от которого

Утром будет болеть голова

Или просто мина,

Которая рванет

без предупреждения?

Отдай мне всю свою ненависть

И в нашей постели я превращу ее

В невиданную страсть, невиданную страсть

Это все потому, что я без ума

от тебя

Без ума от тебя

Без ума от тебя

Без ума…

© "Нооvеrрhоniс" — "Маd аbоut уоu"

"Наrlеу Quinn:

— Как бы я хотела вот так тебя. Спонтанно. В любое время суток. Джокер… я хочу увидеть тебя по-настоящему. Пожалуйста.

Jоkеr:

— Иди в туалет и кончи. Сейчас.

Наrlеу Quinn:

— Джокер, я прошу тебя. Один раз.

Jоkеr:

— Сейчас".

* * *

Вышла из уборной, поправляя юбку и все еще сжимая смартфон пальцами. Адам тоже вышел с чашкой чая. Смотрит вопросительно, приподняв одну бровь. Бросила взгляд на его руку — костяшки пальцев сбиты. Перевела взгляд на его лицо.

— С тобой все в порядке, Белозерова?

— Да, Гордеев, более чем.

Взгляд на телефон. И снова смотрит мне в глаза. Вид у него еще тот. Словно всю ночь не спал и провел в каком-то баре или в драке.

— Сладкая ночка была, Гордеев?

Он, казалось, не услышал меня или намеренно проигнорировал.

— Я тут нарыл кое-что. Ты просила. Надо поговорить. У тебя точно все нормально, Белозерова? Ты наркоту не принимаешь?

— Нет, Гордеев не принимаю. Настроение хорошее.

— Угу. Вижу. Неадекватная… будто тебя…

— Что меня?

— Только что отымели. — усмехнулся уголком рта.

— Да, иди ты.

— Ты там точно одна была?

Кивнул на уборную.

— Адам, ты издеваешься надо мной?

— Нет. Так что? Хочешь заехать ко мне после работы?

Снова смотрю на телефон. Молчит. Не пишет. Ждет моего ответа. Адам, как же ты не в тему сейчас.

— Во сколько?

"Ты это сделала, Харли?" — уведомление с мобильной почты высветилось на дисплее.

— Давай часов в шесть, подойдет?

"Не долго ли, девочка? Обычно ты справляешься быстрее".

— Подойдет.

— Вот и чудно, Гордеев. Спасибо. До вечера.

Зашла в кабинет и, прислонившись к стене, выдохнула с облегчением, увидев, что Никиты нет.

"Наrlеу Quinn:

— Сделала

Jоkеr:

— А теперь насчет твоей просьбы, Харли.

Наrlеу Quinn:

— Да.

Jоkеr:

— Я не совсем нормальный… девочка.

Наrlеу Quinn:

— Нормальней не придумаешь. Смеешься?

Jоkеr:

— Да, смеюсь.

Наrlеу Quinn:

— Мне плевать. Хоть карлик или урод… Мне все равно, понимаешь?

Jоkеr:

— Это ты не понимаешь… Хочешь развалить то, что есть между нами? Хочешь испортить или прекратить игру?

Наrlеу Quinn:

— Нет… хочу чувствовать. До боли. Понимаешь? Я хочу тебя чувствовать. Руки твои, запах. Я…

Jоkеr:

— Что ты, Харли?

Наrlеу Quinn:

— Я люблю тебя".

И пауза потянулась длиной в вечность. А меня трясти начинает. Я взглядом в его "онлайн" впилась. Если выйдет — я закричу. А потом так просто, но будто выстрел в абсолютной тишине всего три слова.

"Jоkеr:

— Я немой, Харли.

Наrlеу Quinn:

— Ну и что?..Господи. Какая разница?

И снова молчание… а потом так неожиданно.

Jоkеr:

— Хорошо.

Наrlеу Quinn:

— Что?

Jоkеr:

— Хорошо. Мы встретимся. Только с одним условием. Ты завяжешь глаза. И не снимешь повязку до конца встречи.

Наrlеу Quinn:

— Но если ты… Если я тебя не услышу и…

Jоkеr:

— Ты меня почувствуешь. Ты же этого хотела?

Наrlеу Quinn:

— Да. Я этого хотела. Когда?".

"Кто-нибудь может мне сказать,

так ли это плохо быть без ума

от тебя?

Без ума от тебя

Без ума…"

"Нооvеrрhоniс" — "Маd аbоut уоu"

Но точка "онлайн" в этот момент погасла, а я, тихо застонав, закрыла глаза.

— Мне все равно, как ты выглядишь. Мне все равно, кто ты. Все равно…

Шепчу и понимаю, что у меня дежавю… ОНА говорила мне о нем тоже самое

ГЛАВА 8. Джокер

Владимир Романович Шестаков проводил взглядом высокую блондинку в маленьких шортах и коротком топе, открывавшем взору ее упругий живот с какой-то стекляшкой в соблазнительном пупке, и, призывно просигналив, тяжело вздохнул, когда она посмотрела на него через плечо и прошла мимо.

Стар он, конечно, девочек таких цеплять — у самого дочка примерно того же возраста. Но природу не обманешь — мужской взгляд на то и мужской, чтобы оценивать красоту женских форм, независимо от возраста. Правда, не сказать, чтобы сейчас он сильно расстроился. Наоборот, сейчас его тело дышало самым настоящим предвкушением.

Проехал мимо красавицы и выругался, зацепив очередную яму. Эта дорога деревенская еще недешево обойдется его новенькому джипу. Владимир Романович с трогательной нежностью провел ладонью по рулю, хорошо, что решился на кредит, не послушал жену, утверждавшую, что сейчас не время для покупки автомобиля. А то до сих пор бы на своей старой железяке ездил. Не сказать, чтобы он плохо зарабатывал: на дом, на обучение обоих детей и ежегодный отпуск хватало с лихвой. Но проклятая дача съедала все свободные средства. А если быть честными, то и не дача вовсе, а маниакальное желание жены его, Ларисы, не уступать ни в чем соседям, отстроившим полгода назад самые настоящие хоромы недалеко от города. Тогда Шестакову пришлось едва ли не впопыхах перекраивать проект дома и отдавать строителям. А не то вынесла бы ему дражайшая супруга весь мозг своими претензиями. Была бы его воля: поставил бы он одноэтажный уютный домик, во дворе установил мангал и разбил огород. Речка совсем рядом протекает. А что еще для счастья мужику надо? А пришлось кучу денег потратить на какое-то вычурное двухэтажное здание с нелепыми башенками, пузатыми балконами и кричащей ярко-красной крышей.

Когда увидел рисунок жены, едва не сплюнул с досады. Но за долгие годы совместной жизни привык Владимир Романович слушать свою суженую и беспрекословно ее желания выполнять. Тем более что выторговал он у нее в свое полное распоряжение небольшую пристройку возле дома. Жена, догадавшись, для чего требует благоверный площадь, глаза, конечно, закатывала, но согласилась.

Владимир Романович Шестаков любил изредка расслабляться не совсем традиционным способом. Подарили как-то мужики ему на юбилей абонемент в один клуб, оказывавший определенного вида услуги, Шестаков тогда долго смеялся вместе с ними, а с утра на трезвую голову понял, что глупость это все. Никогда не зайдет он в дебри эти. Стыдно даже произнести было эту аббревиатуру — БДСМ. Срам для любого нормального мужчины. Решил передарить кому-нибудь, якобы в шутку, но слишком долго тянул с этим, и когда подошло окончание срока действия абонемента, все же потянул его какой-то черт туда.

Не позвонил заранее, не записался — представить не мог, как о чем-то подобном вообще разговаривать можно. Когда заходил в ничем не примечательное снаружи здание с бежевой дверью, даже как-то успокоился. Администратором оказалась улыбчивая девушка в офисном костюме, которая поняла запинающегося Шестакова и, оглядев его странным взглядом, пригласила пройти за ней в цокольный этаж.

Тогда уважаемый доктор едва дара речи не лишился — настолько отличались два этажа. Здесь внутри царила палитра красных и черных оттенков, много бархата и странные приспособления, висевшие на стенах: какие-то черные маски с пустыми глазницами, нечто вроде кляпа в виде шарика. Шестаков даже порно такое не смотрел, а тут шел за стройной девушкой, покачивавшей соблазнительными бедрами, и чувствовал, как пот катится градом по спине.

Именно там он познакомился с Инессой, которая открыла ему заново его самого. Правда, она запрещала его звать себя по имени — только Госпожой. Женщина была настолько красива в обтягивающем корсете, открывавшем большую голую грудь с торчавшими кверху сосками, что Шестаков потерял дар речи. Только слушал ее голос, изредка кивая и выполняя ее приказы, как в каком-то полусне. Гораздо позже обнаружил себя связанным и на четвереньках, задница горела от плетки, но он самозабвенно вылизывал Госпожу, все ниже прогибаясь и постанывая от удовольствия, которое волнами пробегало по позвоночнику от каждого удара. В тот раз он впервые получил настолько мощный оргазм, даже не войдя в женщину.

Уехал оттуда с чувством полного удовлетворения… и омерзения к самому себе. Так как настоящему мужчине точно нельзя было кончать от такого унижения. Пришел домой, оттрахал жену на кухне, но скинуть с себя ощущения брезгливости так и не смог. Ненавидел себя и Инессу, друзей, подаривших гребаный сертификат, целый месяц. Злился на детей по поводу и без, срывался на пациентах и медсестрах. А через месяц снова оказался стоящим на коленях перед Инессой с кляпом во рту и связанными за спиной руками.

Жена обнаружила его наклонности, наткнувшись на переписку на одном из форумов. Была глубоко шокирована, кричала и ругалась, устроила истерику, а потом, забрав детей, уехала из дома. Сколько ни старался с ней Владимир поговорить, попросить прощения — тщетно.

А так как Лариса работала в одной с ним больнице медсестрой, то плюнул он на все и оформился работать на "скорой". Больше года они не жили вместе, но он упорно навещал детей у тещи и звонил ей каждые выходные. Правда, тоже без особого успеха. Пока однажды не вернулся домой и не обнаружил жену со стеком в руках и в обтягивающем кожаном костюме. Простила его Лариска, а он о подобном и мечтать уже к тому времени не смел. Со временем снова вернулся в хирургию, опять же по настоянию жены. Правда, вынес из работы на "скорой" много воспоминаний для себя, которые вдруг налетали неожиданно и не всегда в подходящее время. Как сейчас, когда стоял на светофоре, и взгляд зацепился за рекламную растяжку местной кондитерской с улыбающейся девочкой. В бумажном праздничном колпаке. Чертов колпак. Мужчина невольно вздрогнул, почувствовав мгновенное оцепенение. Такое с ним происходило нечасто. Все же врач — это профессия, которая не прощает состояния паники. Шестаков был отличным врачом, потомственным хирургом. Благо, хватило ума вернуться в хирургию после пары лет работы на экипаже.

Чего только он не перевидал в годы этой работы. Казалось бы, работников хирургического отделения сложно удивить, но все же "неотложка" требовала куда более стойкой психики. В белых стенах больницы и пациенты, и родственники ведут себя иначе, чем в собственных квартирах или в общественных местах. Здесь они чувствуют себя куда увереннее, на своей территории могут и оскорбить фельдшера, и угрожать ему, и даже избить. Шестаков любил травить байки о тех годах своей жизни. И как убегал от наркоманов в ломке, скрутивших его и требовавших "дозу"; и как дрался с озверевшим отцом ребенка, потому что тот требовал вколоть малышу с небольшой температурой жаропонижающее; и как бабушка одна звонила каждый день в одно и то же время и ждала его с накрытым столом.

Но бывали и такие истории, о которых Шестаков не то, что рассказывать не любил, он запрещал себе вспоминать о них. Вот только память, сука редкостная, любила поиздеваться над ним. Как сейчас, когда этот плакат проклятый увидел. На секунду лишь глаза прикрыл, а перед ними девочка мертвая, истекшая кровью в точно таком же колпаке. Конечно, он не чувствовал своей вины за ее смерть, в тот день, он как вчера помнил, застряла их машина в пробке — такое случалось каждый день. "Скорую помощь" водители, торопившиеся по своим делам, давно перестали пропускать на дорогах. Вот такой банальной была причина смерти маленькой девочки, а не множественные ножевые ранения, указанные в заключении эксперта. Но, тем не менее, он иногда видел ее вот так, неожиданно. Словно память играла с ним в какую-то одной ей известную игру, своеобразная проверка на стойкость.

Загорелся зеленый, и тут же зазвонил сотовый, возвращая водителя в реальный мир. Жена. Поставил телефон на вибрацию, не имея никакого желания говорить с ней сейчас. Иногда ему ее становилось отчаянно мало, да и сама жена порой не выказывала особого желания проводить сессии, как раньше. Быстрый секс раз в неделю перестал удовлетворять Шестакова, и он часами мог зависать в интернете на определенных сайтах. Ничего крамольного — просто виртуальное общение с полунамеками, от которых у него каменел член и текли слюни. Или же вполне откровенное описание секса, которое он раз за разом перечитывал, закрывшись в комнате темной ночью и мастурбируя. Все зависело от стиля, который выберет Госпожа.

А совсем недавно Владимир познакомился с женщиной, которая занимала все его мысли на протяжении двадцати с лишним дней. Думал о ней днем, заходя на свой аккаунт на сайте с рабочего компьютера, и поздно ночью с телефона, запершись в ванной. Она настолько крепко схватила его за яйца, что он купил путевку на юг для жены и младшей дочери только для того, чтобы беспрепятственно ездить на встречи с ней. Децима… Странное имя для Темы, но Владимир был хорошим сабмиссивом и не задавал вопросов даже в онлайн — переписке. Даже когда увидел, как она переименовала свой аккаунт. Морта. Теперь стало понятнее: его Госпожа брала для себя имена древнеримских богинь судьбы. Первая отмеряла нитью, сколько осталось человеку жить, вторая цинично перерезала эту самую нить.

Задумался и очнулся, когда джип едва не занесло на дороге, но успел выровнять руль. Еще немного, и он будет на месте назначения.

В "Пределе" он уже бывал. И не раз. Нравился ему именно этот клуб. Он здесь появлялся по вечерам, когда жена находилась на вечерней смене. Притом так, чтобы вернуться к полуночи домой. Здание, выстроенное в готическом стиле, напоминало древний вампирский замок. Все нижние обязаны были переступить порог клуба только на четвереньках, в ошейнике и с металлическим поводком. Если ты был без пары, то тебя встречала работница персонала, одетая в кожу и с плеткой в руках, и на поводке вела либо в зал, где ты занимал место в нише для Нижних, либо же в ВИП — комнаты, одну из которых Децима, он по привычке называл ее про себя первым именем, сегодня заказала. Да, именно она, а не Владимир, определил место и время встречи, заявив, что будет ждать его уже в комнате.

Владимир улыбнулся Каролине, стоявшей возле двери и поигрывавшей стеком в руках, и тут же опустился на колени, расстегивая воротник рубашки и открывая ее взгляду кожаный ошейник. Девушка молча взяла протянутую им цепь и, закрепив к ошейнику, повела его наверх. Они прошли пешком два этажа, поднимаясь к самому чердаку — так показалось мужчине.

Путь к комнате показался ему невероятно долгим, но предвкушение от встречи с Госпожой перекрывало раздражение от ожидания. Позади осталась последняя ступень, и Каролина нажала кнопку в стене, обитой черной тканью с выступающими из нее металлическими шипами. Отступила на несколько шагов назад и, элегантно развернувшись на высоких каблуках, вышла из комнаты, закрыв за собой тяжелые двойные двери.

Владимир Романович вздрогнул, когда неожиданно из всех колонок, висевших под потолком, раздалась музыка, совершенно чуждая этому месту.

"Сорок тысяч лет в гостях у сказки

Звезды подарили мне на счастье

Силу океана, сердце мертвеца, да.

Там я разучился плакать, мама,

Но реву, когда из-за тумана

Видят паруса мертвые глаза урагана".

© "Агата Кристи" — "Ураган"

Почему — то стало жутко от слов этой песни. В молодости Шестаков был поклонником "Агаты Кристи", но в данной обстановке именно эта композиция показалась ему какой-то зловещей.

Владимир Романович прождал еще с минуты, но дверь впереди него оставалась закрытой, и никто не появился. Тогда он продолжил дорогу так же на четвереньках. Металлическая цепь, словно издеваясь, отстукивала аккорды песни.

"Дорога в ад,

па-па-ра-па,

Дорога в ад.

Пой ветер нам, гори

душа,

Па-ра-па па-ра-па".

© "Агата Кристи" — "Ураган"

Подполз к двери, и та бесшумно открылась, впустив его в абсолютную темноту.

Композиция пошла по второму кругу, где-то сбоку щелкнул выключатель, и мужчина зажмурился от яркого света, ослепившего глаза. Потом он увидел прямо перед собой гильотину, в комнате никого не было, и Нижний позволил себе улыбнуться. Ему нравился именно этот девайс, хотя, конечно, никогда и никому не говорил об этом. Право выбора Верхние давали только раз — на согласие встречи с ними в реальности. И все. Все остальное зависело не от него. Но сейчас, глядя на конструкцию в середине комнаты, он был доволен. Игра с собственным сознанием, проверка своих инстинктов и чувств. Когда тебе приходится полностью довериться тому, кто находится за твоей спиной. Ты не можешь его видеть. Иногда ты даже не слышишь его голоса. Смесь страха, ожидания и благоговения к тому, кто может сотворить с тобой что угодно. Сейчас он рисковал. Без приказа Госпожи он не имел права сдвинуться с места, но Децима написала ему вчера, что на сессии ему будет предоставлен выбор — тот самый. И сейчас он понял, что она имела в виду.

Шестаков подполз к гильотине и медленно встал на ноги, оглянулся, но не заметив никого, начал раздеваться, складывая одежду аккуратно на полу. По-прежнему молча, просунул голову и руки в специальные отверстия. На руках тут же защелкнулись своеобразные кандалы, и мужчина напрягся в ожидании.

Сбоку открылась дверь и послышались уверенные шаги. Нижний сначала, не понял, что его насторожило, что заставило словно подобраться, он списал это на волнение от встречи с женщиной, о которой грезил все последнее время, а, точнее, о том, какие удовольствия она ему могла доставить.

И только когда с пронзительным свистом на спину опустилась плеть, он закричал, хотя не имел права на голос. Закричал, потому что это не был удар Доминанта, не был удар женщины. Это не походило даже на жест наказания за провинности. Это был акт холодной ярости, ненависти, вспоровший ему кожу на спину. Это был чисто мужской удар.

Музыка стала тише, а потом Шестаков понял, как может звучать ужас. Когда музыка теряется где-то на заднем фоне, превращаясь в эхо твоего собственного страха. Ты уже не разбираешь слов, не слышишь нот. Пытаешься уловить хотя бы звук, хотя бы подсказку… но тщетно. Потому что погрузился в тишину. В ту самую, от которой стынет кровь и сворачивается в венах холодными шариками ртути.

— Децима? — Сглотнул ком, застрявший в горле и казавшийся нашпигованным иголками, расцарапавшими всю гортань.

Абсолютно голый, прикованный за руки, лишенный возможности шевельнуться, оглянуться назад, он вздрогнул от мужского голоса, от звука которого зашевелились волосы на затылке.

— Морта — одна из трех богинь судьбы. Знаешь, что она делает?

— Где Децима? — дрожа от холода, который колотил все тело, который замораживал все внутренности. И тут же закричал от очередного удара плетью.

— Что делает Морта?

— Пере… перерезает нить жизни человека… Кто вы? — глядя расширенными от страха глазами на вставшего перед ним высокого мужчину в длинном черном плаще и капюшоне, скрывавшем его лицо.

Незнакомец пожал плечами и обошел вокруг Шестакова, остановился с правой стороны и, склонив голову, рассматривал его часы.

— Чего вы хотите? — Одними губами, шепотом. Кожа на спине горела, он даже не был уверен, что не истекает сейчас кровью, но сейчас даже эта боль уступала ужасу, который он испытывал перед абсолютным спокойствием мужчины, по-хозяйски расстегнувшего его часы и кинувшего их на кучу одежды.

— Поиграть.

Ответил так просто, что Шестаков вздрогнул. А потом мужчина произвел какие-то манипуляции с гильотиной — Шестаков не мог видеть всего, и Владимир Романович снова закричал. Его запястий и шеи коснулась нечто холодное и острое, распороло кожу от быстрого движения, и он повторно заорал, ощутив струйки крови, побежавшие по рукам и шее вниз. Дернулся в чертовой гильотине, но без толку — был плотно прикован.

А уже через секунду Владимир Романович Шестаков очутился в самом настоящем Аду. Только в этой Преисподней не было котлов, но его персональному Дьяволу не нужна была кипящая вода, чтобы заставить извиваться и хрипеть от боли с кляпом во рту. Под вопли "Агаты Кристи", отскакивавшие от мягких стен, обитых поролоном и предназначенных для того, чтобы впитывать звуки. Но эти чертовы слова отскакивали от них, словно резиновые мячики, проникая под кожу несчастного, истекавшего кровью, слезами и слюнями, беззвучно оравшего от дикой боли, очагами вспыхивавшей то на спине, то на руках, то на груди.

"На последней дозе воздуха и сна, сна.

Поцелуй меня, я умираю,

Только очень осторожно, мама,

Не смотри в глаза, мертвые глаза урагана".

© "Агата Кристи" — "Ураган"

А он бы душу продал кому угодно и за любую цену, чтобы увидеть глаза своего мучителя, спокойно и методично срезавшего с него кожу на запястье, лоскут за лоскутом. Ему казалось, что эта гребаная боль срослась с ним, стала его частью. Садист молча и аккуратно, быстрыми, отточенными движениями кромсал его на ошметки, а он орал, но его крик пропадал внутри него же. Терялся, застревал в его горле. И это было куда страшнее и больнее, чем физические страдания.

А потом, словно гром среди ясного неба, спокойный голос, перекрывавший даже музыку.

— Итак. Пять минут. Один вопрос. Один верный ответ. Три попытки. На кону — твоя жизнь.

Щелкнул пальцем где-то выше затылка Шестакова, и тот похолодел от ужаса.

— Кивни, если согласен. Если нет — твоя голова все равно окажется на полу.

Шестаков закрыл глаза, не в силах унять дрожь, проклиная долбаного маньяка. Он ждал одной только возможности — задать вопрос. Спросить, почему? С какого хрена это происходит с ним?

Очень медленно кивнул, молясь Богу, в которого никогда до сих пор не верил, чтобы не коснуться лезвия, которого, казалось, чувствовал кожей.

Парень усмехнулся одними губами, будто и не ожидал иного ответа.

— Игра началась.

* * *

Кто знает, что видят те, кто умирает… Что чувствуют они, понимая за доли секунды, что это конец… Ощущают ли пресловутое дыхание смерти, делая свой последний вздох? Владимир Романович Шестаков не просто чуял его, он им пропах весь. Он чувствовал, как эта вонь вырывается из его рта. Он хватал воздух ослабевшими ладонями, пытаясь отогнать старую суку с косой подальше. Он не был идиотом, он понимал, что живым не выберется отсюда. Только не тогда, когда увидел лицо парня. Нет, не лицо. Оно ему ничего не сказало. Такое же, как у сотен тысяч людей, которых он встречал в своей жизни. Надежду в нем убили те самые мертвые глаза. Не просто пустые или задернутые поволокой жизненного опыта, а именно мертвые. Шестаков не знал, но готов был поклясться, что кто-то в свое время "убил" их. Иначе не качал бы тот так спокойно головой, иногда бросая взгляд на свои часы. Он никуда не торопился и не торопил, а словно получал удовольствие, отсчитывая последние минуты жизни своей жертвы.

Минуты… Минуты… Шестаков дернулся, правильный ответ застрял в горле, а запястья снова обожгло вспышкой боли, и ужасная догадка озарила сознание. Он знал, что вырезал у него на обеих руках этот псих.

— Время… Время, — он шептал пересохшими губами, слишком обессилевший, чтобы говорить громко, но ему казалось, что тот его не слышит. И тогда он закричал так громко, насколько ему позволяли последние силы.

— Время… Я не убивал… Оно убило. — посмотрел прямо в абсолютную пустыню его взгляда, на дне которой полыхали темным огнем песчаные дюны, и добавил, уронив голову, — Ее.

Мужчина удовлетворенно улыбнулся. Несомненно, он ждал, что его узнают, иначе все это не имело смысла.

Он лишь снова пожал плечами и подошел близко, так близко к Шестакову, что у того выступили очередные слезы на глазах. В пустыне погас последний костер — палач принял решение и потерял интерес.

— Пять минут уже прошли. Ты опоздал, доктор. Снова.

* * *

Кирилл Алексеевич скривился, разглядывая обмякший в гильотине труп, не рухнувший на пол, только благодаря кандалам, удерживавшим его за руки. В этот момент прорвавшаяся в комнату женщина с криками, что она — владелица клуба, завизжала и упала в обморок, и следователь недовольно махнул рукой.

— Гребаные шлюхи, как мужиков стегать плетьми — это они крутые, и едва ли не яйцами железными между ног трясут, а как кровь увидят, так сразу валятся без чувств. Уберите ее, парни.

— Н-да, — его помощник многозначительно посмотрел на забрызганный кровью пол и опустился на корточки перед отрубленной головой, валявшейся возле его ног.

Брезгливо ткнул ее пальцем в перчатке.

Сам следователь рассматривал в этот момент своеобразные часы, вырезанные на обеих запястьях у трупа.

— Полдевятого… хм… а тут нет.

— Что? — Игорь вскинулся, и следователь обернулся к нему, дождался, пока тот подойдет. — На одной руке у него время полдевятого. А на второй тридцать пять минут девятого. Видишь? Ублюдок аккуратно каждую цифру вырезал.

Круглов достал фотоаппарат и сделал снимок. Конечно, эксперты тоже сделают это, но помощник знак, что Кирилл Алексеевич не хотел ждать. Ему нужно было время, чтобы успеть схватить мысль, возникшую сейчас в этой пропахшей смертью комнате. Мысль о том, что нужно, просто необходимо пересмотреть материалы дел, которые он вел вот уже несколько месяцев.

— Нужно поднять дела по области за последние полгода.

— Да, нет… — Игорь отрицательно качал головой, — да ну на фиг, Кирилл.

— А я задницей чую, что это все одно дело, Игорь. Остаешься допрашивать здешний персонал, а я в комитет. Ты заканчивай и пулей ко мне. Я тебе голову на отсечение даю, — кивнул в сторону отрубленной части тела убитого и как-то зло усмехнулся, — это не осечка заигравшегося любителя "пожестче". Мужичка явно наказали за что-то. И, если это не заказ жены или партнера по бизнесу, то я даже догадываюсь, в какую папку мы вложим его последние фотографии.

ГЛАВА 9. Джокер

И снова тишина. Острая, словно лезвие ножа, она разрезает окружающее пространство, делит его на неровные части мозаичного стекла, которые падают на твою ладонь со звоном. Ты можешь сжимать ладонь сколько угодно в надежде раскрошить их, на деле выясняется, что они выкованы из металла, и ты лишь ранишь собственную руку, превращая кожу в решето, металлический запах твоей же крови наполняет темное "где-то там", в котором ты находишься… Но гребаная тишина не отступает. Лишь жалкий звук капель крови, срывающихся с твоей ладони в бездну, разбавляет ее. Но этого так мало, когда балансируешь на грани абсолютного безумия в полном одиночестве. "Где-то там".

Человек привыкает ко всему, и ты тоже привыкаешь к этой твари — безмолвию. Даже если ненавидишь его остатками своей души. Ты делаешь шаг, потом второй, уже не удивляясь тому, что не проваливаешься в черную дыру под ногами. Черта с два ты бы испугался этого. Сейчас ты согласился бы сорваться в эту пропасть даже по частям, и чтобы вдребезги. И навечно. Может, уже не придется тогда идти туда, где горит тусклая полоска света. Ты бы никогда не пошел в ту сторону, будь у тебя выбор. Но ведь тебя лишили права выбора много лет назад. Сначала люди. Потом ОНО. Твое персональное ЗЛО. Трансформация самого любимого существа в нечто, ввергающее в панический ужас. То, что ждет тебя за дверью. Нет, ты конечно, давно уже не видишь этой двери. Ты просто знаешь, что она там есть. Как и пол под твоими ногами, которого на самом деле не существует и на который ты, скорее, по привычке ступаешь слишком осторожно. Ведь ты уже не веришь, что ОНО не услышит. Ты уверен, что ОНО узнало о твоем присутствии сразу, как ты здесь появился. ОНО всегда ждет тебя тут. В этом месте. И ты не можешь не прийти. Ненавидя ЭТО всей душой, ты идешь на ЕГО беззвучный зов под стук собственного сердца, колотящегося в груди, будто разбивающего грудную клетку на части.

Ты пересекаешь последний рубеж, нет, ты его не видишь. Здесь темно, хоть глаз выколи. Но ты помнишь, что он тут есть. Потому что сперва ты оказывался здесь при абсолютном свете, ярком, слепящем глаза. Но свет со временем поглотила твоя собственная тьма. И он становился все слабее, пока однажды не исчез, оставив свой след слабым лучом, освещающим только ЕЕ. Маленькую тонкую фигурку, стоящую к тебе спиной. ЗЛО всегда встречает тебя именно так. ОНО наслаждается предвкушением твоего ужаса. И пока ты делаешь очередной шаг вперед, оно начинает медленно разворачиваться в твою сторону. Обычно ты начинаешь кричать раньше, чем увидишь ЕГО оскал.

Вам, может быть, одна из падающих звезд,

Может быть, для вас, прочь от этих слез,

От жизни над землей принесет наш поцелуй домой.

И, может, на крови вырастет тот дом,

Чистый для любви… Может быть, потом

Наших падших душ не коснется больше зло.

© Кукрыниксы — Звезда

Ты бы благодарно выдохнул, если бы эта музыка за пределами твоего сознания появилась раньше. Хотя бы на долю секунды. Может, тогда ты проснулся бы раньше… Но пока ЗЛО сильнее. И пока ты видишь ЕГО, ты не можешь ни отвести взгляд, ни проснуться. Только продолжать глотать воздух открытым ртом. В ожидании, чтобы потом закричать. Снова. Кричать как сотни, тысячи раз до того. Потому что ЭТО — единственное, чего ты боишься. Ты — убийца и давно уже сдохший труп. До сих пор боишься оскала на окровавленном лице изрезанного призрака своей сестры.

"Мне страшно никогда так не будет уже,

Я — раненое сердце на рваной душе.

Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже".

© Кукрыниксы — Звезда

И пока ОНО смотрит на тебя пустыми глазницами лысого, склоненного набок черепа с улыбкой сумасшедшего на изрезанном лезвиями подобии лица, ты продолжаешь кричать, все равно не смея отступить от него назад. ОНО подходит так близко, подволакивая правую ногу и истекая черной кровью, от вони которой закладывает нос, поднимает безжизненно висевшую руку и упирается костлявым пальцем прямо в твою грудь. Проходит сквозь твое тело, и ты знаешь, что ОНО там ищет. Твое сердце, которое беснуется сейчас уже где-то в районе желудка.

— Очнись… Мать твою, Джокер, очнись.

Ты выныриваешь из кошмара, наконец, вдыхая спертый воздух своей комнаты и тут же бежишь к окну, чтобы распахнуть его настежь, чтобы отогнать вонь ЕГО крови.

— Я же просил не закрывать окна. Даже когда я сплю.

— Угомонись, придурок, — Адам цедит слова сквозь зубы, но ты не злишься на него за оскорбления. Ты знаешь, что он единственный, кто действительно беспокоится о тебе. И он снова немного растерян. Пусть даже и привык давно к твоим снам. — Она не исчезнет никогда, даже если ты будешь спать с открытой дверью. До тех пор, пока не откажешься от идеи…

— Оно… — перебиваешь, зная заранее, что он скажет. Стакан холодной воды. И до дна. Одним глотком. — И нет… Оно говорит. Я хочу услышать, что Оно говорит, понимаешь?

— И ты согласен и дальше вот так подыхать? — короткий кивок, и парень разочарованно стонет, — Ты — псих, Костя, ты понимаешь это? Долбаный психованный мазохист, — Адам качает головой, глядя со злостью на орущий плеер. Как бы он ни ненавидел громкую музыку, он позволяет тебе не слышать тишину. И это одно из качеств, которые ты так ценишь в своем единственном друге.

— Пыфффф… Можно подумать, ты только сейчас это узнал.

Дождаться, когда он успокоится, и пройти на кухню, чтобы схватить пиво и вернуться обратно, рухнуть на кровать, уже не закрывая глаза и вспоминая, вспоминая, вспоминая.

Как впервые увидел этот свой кошмар. Тогда не было тьмы, а был твой дом. И ОНО было еще слишком похоже на твою сестру. Хотя черта с два ты сейчас боишься ЕГО больше, чем тогда. Нет, в первый раз было страшнее всего. Больнее. Потому что на тебя смотрела ОНА. И ты кричал тогда не там, у себя в сознании, в гребаном сне, а наяву. Так громко и истошно, что напугал несчастного парня, впустившего тебя в свой дом. И, пока ты приходил в чувство, боясь закрыть глаза и снова погрузиться в этот Ад, Адам медленно встал, держась за голову и проследовал на кухню за водкой и рюмками. Он не задавал вопросов — он единственный знал о тебе все.

И пусть ему нельзя было ни грамма… Пусть ты прятал глаза, глядя на ободряющую улыбку на бледном лице, именно тогда, вы вдвоем приняли решение, распоровшее надвое ваши жизни.

"Лишь солнце да песок жгут нам сапоги,

За короткий срок мы смогли найти

Тысячи дорог, сложенных с могил, нам с них не сойти.

И, может быть, кому не дадим своей руки,

Может потому, что у нас внутри

Все осколки льда не растопит ни одна звезда".

© Кукрыниксы — Звезда

* * *

Кто бы мог подумать, что бедный парень-сирота из столицы, с которым я познакомился во время очередного футбольного турнира среди молодежных команд, станет не просто другом, а спасителем.

Пару раз собирались игроками в баре после окончания соревнований. Пару раз едва не перебили друг другу морды, кстати, тогда тоже успокаивал разгоряченных парней именно спокойный и хладнокровный Адам. Гордеев, как капитан, имел немалый авторитет у своих ребят. Его уважали за умение принимать хладнокровные решения даже во время сложнейших игр, за врожденное чувство справедливости и за талант от Бога. Если кого-то высшие силы наградили счастливой семьей, смазливым лицом или неплохими финансовыми возможностями, то Адаму не досталось ни того, ни другого, ни третьего. Он жил с бабушкой в небольшой двушке в одном из спальных районов города, имел самую обыкновенную внешность. Они перебивались с хлеба на воду, существуя на одну лишь пенсию бабки, пока он не устроился в соседний магазин грузчиком. Жить стало не намного, но все же легче, и, самое главное — теперь он перестал чувствовать себя обязанным бросить футбол, что, по мнению единственной родственницы, было бы страшным грехом. Потому что у внука эта игра была в крови. Им восхищались тренер и игроки своей и чужих команд. Его даже позвали в один из английских клубов, агент которого настойчиво предлагал ему два раза, что само по себе было невероятно, переехать в Великобританию. Но к тому времени бабушка была уже слаба здоровьем, и Адам не смог оставить ее, зная, что та зачахнет в одиночестве.

— Гордеев, ты реально дебил. Это такой шанс… ты только подумай, насколько жизнь твоя изменится. Ты сможешь зарабатывать нормальные деньги и присылать их бабуле, а потом и ее заберешь к себе.

— Кость, — Адам махнул рукой, протягивая пиво. По правде говоря, он всегда был поборником соблюдения режима, но сейчас мы праздновали день рождения Адама вдвоем в тесной кухне. — Боюсь я, — он понизил голос, чтобы не услышала старушка, находившаяся в своей комнате. — Ей уже сейчас тяжело. А ты говоришь "зарабатывать деньги"…Да, пока это случится, загнется она тут. У нее нет никого, кроме меня, понимаешь?

Я, конечно, кивал головой, но понимал, что душу бы продал за такое предложение. А этот чудак так просто отказывался от шанса, который выпадает раз за всю жизнь. Мистер Благородство, мать его. Тогда я даже не представлял, насколько он соответствует этому шутливому статусу.

И при этом я никогда не считал его идиотом и не начал относиться к нему хуже, я продолжал восхищаться им, человеком, который был способен на большее, чем я, чем миллионы других. И я сейчас не о спорте.

И даже, когда его взяли в состав "Динамо", а я пока так и оставался в родном городе, мы продолжали созваниваться и переписываться в интернете, уже куда реже видясь вживую.

Пока я не ввалился к нему домой без звонка, без предупреждения. Черт, я стоял под дверью его квартиры и ни капли не сомневался в том, что меня не сдадут, впустят, и, если будет возможность, помогут. Просто потому что Адам был единственным кто навещал меня в психушке. Правда, всего два раза, его больше и не пустили бы — он не был моим родственником. Но Гордеев то ли подкупил, то ли соблазнил медсестру, и мы с ним увиделись там. Он же попросил ее приносить мне письма, сложенные вчетверо листочки бумаги, которые стали для меня своеобразной отдушиной, позволили не сойти окончательно с ума. В них Гордеев рассказывал о своей жизни, о клубе, о бабушке, которая вовсю пыталась его женить. Он позволял мне вырваться из душных стен больницы на свободу, туда, где ревели трибуны и раздавался свисток судьи, где забивались голы и праздновались победы. Я не мог отвечать ему. Первое время после трагедии я вообще не мог писать. На то, чтобы снова научиться держать ручку в пальцах у меня ушло больше полугода. На то, чтобы связно формулировать мысли, — еще больше времени. И я начал отвечать ему мысленно. В своей голове. Перечитывал каждый день одно и то же письмо, вплоть до получения следующего, и молча разговаривал с Адамом. Поначалу лишь простыми предложениями из трех-четырех слов. Спрашивал его о здоровье Елены Васильевны и о новой девушке, о последнем матче его команды и о финале Лиги чемпионов. Ругал его за поражения и очередной промах мимо ворот. А потом я начал делиться с ним сам. Так же мысленно рассказывать о своей боли и утрате, о том, как мне не хватает родителей и задорного смеха сестры. О той боли, что стала неотъемлемой частью тела. О своей ненависти. И о своих планах. И там, в моем сознании, Адам был согласен со мной. Там он не пытался переубедить и не отвернулся от меня.

И ведь этот идиот принял меня. Даже узнав, что я сбежал при переводе из психушки в тюрьму. Да, я научился притворяться нормальным, я разговорил ту самую медсестру и трахал ее месяц, прежде чем она помогла мне вырваться из того Ада, который все называли больницей, передав несколько шприцов с транквилизаторами. Потом ее насмерть собьет иномарка без номеров, а самого Константина Туманова чуть позже объявят погибшим, сгоревшим заживо в обветшалой пристройке одного из частных домов.

Это был тот самый момент, когда я понял, что могу рассказать Адаму обо всем: о своих кошмарах, страхах… и о своих планах. Настоящему Адаму, а не тому, кому я так и не отправил ни одного письма. Тот момент, когда через общего знакомого Гордеев связался с сотрудниками полиции и за немалые деньги моего отца, которые мы путем махинаций перекинули с одного счета на другой, а оттуда на третий, и договорился о "случайной" находке "моего" обгоревшего на девяносто девять процентов тела в маленькой деревянной постройке. Единственное, куда я не втягивал его — были убийства. Парень точно не заслужил отвечать перед совестью за чужие жизни, которыми я купил свою собственную.

О причинах его бескорыстной помощи я узнаю буквально через неделю после того, как мы с ними помянем его бабку, умершую почти три года назад. Да, чертов ублюдок обманывал меня в тех своих письмах, рассказывая о ней. О "Динамо", в котором уже не играл, о котором пришлось забыть, как и о футболе в целом. Он нафантазировал жизнь, которая могла бы у него сложиться, чтобы разнообразить ту, которую вел я за стенами психбольницы.

— Ты придурок, Гордеев… ты конченый придуроооок. Это же надо было наво… навооб… придумать столько всего, — заплетающимся языком и глядя, как он пытается удержать голову, сидя за столом без скатерти с бутылкой водки и стаканами. Но уже через секунду он роняет ее на руки и замолкает на долгие минуты. А потом очень тихо, и так же коверкая слова, выдает:

— Там слишком тускло было… Серо. Я же видел. Я… я раскрасить хотел. Для тебя.

Мы ушли с ним в запой дня на три. Отмечали все подряд: мой побег и свободу, мои похороны и новую жизнь, нашу встречу и мое новоселье у него. Мы просто напивались сутками, не зная, что делать дальше. Точнее, я знал… Но даже когда у вас в руках нож, вам всегда нужно время, чтобы смириться с мыслью, что придется воткнуть его в чье-то горло.

* * *

Я открываю глаза, отгоняя воспоминания. На часах уже полпятого утра, о сне и речи быть не может. В гробу я видел такие сны. Впрочем, именно им, скорее всего, и суждено меня туда свести.

Достал ноут и зашел в свой аккаунт. Глупая привычка, которая раздражала меня самого: перечитывать наше с Принцессой общение. Нет, раньше я точно так же раз за разом повторно читал все, что она мне писала. Но тогда это было изучение, своего рода исследование Госпожи Белозеровой. Не из газетных статей или телевизионных эфиров, не из Инстаграма или других социальных сетей, а уже намного ближе — в личной переписке. Теперь же мне не просто доставлял удовольствие этот процесс, теперь он стал необходим. Читать слова и представлять, что слышу их. Ее голосом. Тихим, бархатным, от звуков которого напрягался член и перехватывало в горле. Представлять, что вижу, как откидывается на спинку кресла и кусает губы, ожидая моих сообщений. И это не всегда лишь мои фантазии, иногда я все это видел из соседнего дома, который снял именно для этой цели — наблюдать за Принцессой из окна, когда она совершенно не подозревает, что в доме напротив находится тот тип, с которым она проводит почти двадцать четыре часа в сутки. Потому что стало до дикости мало просто интернета, мало читать и воображать себе ее. Иногда свет монитора бесил настолько, что хотелось разбить его к чертям собачьим. Да, он связывал нас с ней. Но и в то же время мешал увидеть вживую, лицом к лицу. Особенно когда хотелось на самом деле прикоснуться, ощутить, так ли шелковиста ее кожа, как я придумал себе. Это желание тоже раздражало. Осознание того, что становлюсь зависимым. И это ни хрена не долбаная привычка. Это потребность открыть рано утром аккаунт и наткнуться на "Доброе утро, Джокер. Я думала о тебе ночью…".

И я с силой подавляю в себе гребаное желание ответить ей тут же. Желание, блядь. Которого не должно быть. Которое слишком быстро возникло. Умник Адам утверждает, что это связано с моим одиночеством. Что любой другой "нормальный" мужик не подсел бы на женщину, которую толком не видел. Что просто у меня "недотрах". Обычно на этом месте разговора я посылаю его глубоко на хрен.

Черт, ведь поначалу НАС действительно было не так много в сутках. Только столько, чтобы продолжать удерживать ее на крючке, не дать ей соскользнуть с него. Я не знаю, что произошло потом… Возможно, в этом виноваты рассказы Гордеева. Возможно, действительно, сукин сын прав, и мне просто нужна сексуальная разрядка. А, возможно, это из-за ее искренности. Той, которой буквально дышали ее слова. Ее стоны. Блядь, я не просто читал ее стоны, я вдыхал их, я слышал их и ощущал на своих губах. Как наяву. Принцесса лгала мне, притворившись мертвой подругой, но была честной со мной во всем остальном.

Это гребаное признание в любви… Оно должно было означать мою победу. Посадить на цепь сестру своего врага… первого номера из списка. Заставить влюбиться в себя, ни разу не увидевшись с ней. Это должно было принести чувство полного триумфа и удовлетворения. И без этой, мать ее, неожиданной остановки сердца. Когда следующий вздох дался слишком тяжело. Потому что легкие будто проткнули острым лезвием. И смятение меняется на злость к самому себе.

Нет, хрупкая Принцесса не стала моим героином. Но уже начинала вызывать нечто, похожее на ломки. А это значило, что нужно увидеться с ней. Просто увидеть ее, отыметь и скинуть с себя эту чертову зависимость.

"Наrlеу Quinn:

— Доброе утро, Джокер. Мои мысли о тебе… Сегодня кроваво — алые. Наслаждайся.

(И ровно десять картинок с самыми откровенными фото и признаниями).

Jоkеr:

— Доброе утро, крошка. Это то, что ты хотела бы, чтобы я сделал с тобой? Какая из картинок больше всего взбодрила мою девочку?

Наrlеу Quinn:

— Мммм… мне нравятся все…

Jоkеr:

— Какая ненасытная. А я хочу попробовать на вкус шестую. Как думаешь, ты бы кричала так, же, как эта блондинка, если бы я вылизывал тебя?

Наrlеу Quinn:

— Оооох… Не надо. Мне на работу нужно собираться.

Jоkеr:

— И восьмая… как тебе восьмая, Харли?

Наrlеу Quinn:

— Боже…

Jоkеr:

Я так мало похож на Господа, детка. Мне определенно понравилась восьмая картинка.

Наrlеу Quinn:

— Джокер, прошу тебя…

Jоkеr:

— Приласкай себя пальчиками, Харли. Прямо сейчас.

Наrlеу Quinn:

— Что?

Jоkеr:

— Три движения: Коснись себя между ножек, вытащи пальчики из трусиков и оближи их. Я жду.

— Моя девочка замолчала так надолго. Решила нарушить правила?

Наrlеу Quinn:

— Даааа… Нарушила… Прости меня

Jоkеr:

— Маленькая сучка. Напрашиваешься на наказание?

Наrlеу Quinn:

— Ох, Джокер… ДА.

Jоkеr:

— Я хочу твое фото. Немедленно. Покажи мне, КАК ты нарушала мои правила.

Наrlеу Quinn:

— НЕТ. Я… Я не смогу.

Jоkеr:

— Не разочаровывай меня, Харли. ТВОЕ ФОТО. Прямо сейчас.

Наrlеу Quinn:

— Ты с ума сошел? Как я тебе отправлю ТАКОЕ?

Jоkеr:

— Покажи, насколько доверяешь мне, девочка… И да. Я псих. Я конченый псих, когда думаю о том, как твои тонкие пальчики касаются такой горячей плоти. Мне надоело представлять это. ПОКАЖИ МНЕ СЕБЯ, ХАРЛИ.

И застонать снова, когда все же уступила. И снова вслух, жадно рассматривая фотографии, отправленные ею. Запомнить их, чтобы запустить в своем воображении уже полноценное видео, мастурбируя в абсолютной темноте с закрытыми глазами."

"У меня чувство, что мы должны

Выйти за пределы,

Прокатиться,

Сделать все, что хотим,

Сделать это преступлением,

Сделать это вовремя,

Сделать это там, где мы хотим

Давай займемся сексом

Я хочу этого малышка, и я знаю, что ты это сделаешь

Я получу это, детка и я знаю, что ты хорошая

Давай превратим это в грех"

© "Dоре" — "Lеt's Fuсk"

ГЛАВА 10. Мирослава и Джокер

Наверное, именно так грешники ожидают своей участи после смерти. Стоя на перепутье двух дорог и с тоской глядя на белоснежные ворота Рая с развевающимися золотыми знаменами, мирно покачивающимися под пение ангелов. Бред полный, конечно. Но я чувствовал себя, примерно, как те несчастные, которым не оставалось ничего, кроме как смотреть и тяжело вздыхать, стараясь не повернуться в противоположную сторону, откуда воняло гарью и паленой плотью человеческих тел, откуда слышались истошные крики и мольбы о прощении.

Только я, в отличие от тех, кто уже вовсю поджаривался на костре, собирался вначале зайти в соседнюю дверь и вкусить в полной мере плодов с того самого дерева греха. Греха безудержного с моей маленькой Принцессой, которая уже была в трех кварталах от меня.

"Запомни, Харли, я разрешаю тебе говорить, кричать, стонать, умолять. Да, определенно, ты можешь стонать и умолять, маленькая. Ты не задаешь вопросов. Ты теряешь право сомневаться. И ты даже не пытаешься увидеть мое лицо.

— Я обещаю, Джокер.

— Не обмани мое доверие, Харли".

Она ехала на такси и не переставала писать, будто беспокоясь, что я передумаю. Нет, никаких просьб или намеков. Самый обычный разговор на самые обычные темы… Правда, меня отсюда и под дулом пистолета бы сейчас не выгнали.

Наша первая настоящая, реальная встреча с Мирославой… Способ, наконец, привести в порядок мысли. А, может, наоборот — риск погрязнуть в ней еще глубже. Как бы там ни было, даже все демоны Ада сейчас не могли мне помешать.

Улыбнулся очередному сообщению от нее и быстро набрал текст:

"Прямо сейчас аккуратно сними трусики, Принцесса, и сожми их в ладони. Это твой пригласительный билет на мою вечеринку. Без него тебя попросту не впустят".

* * *

Я нервничала. Нет… я не просто нервничала — у меня от предвкушения встречи дрожали колени и захватывало дух. Я ничего в своей жизни не желала так сильно, как встречи с ним. Ничего и никогда. До такой степени, что только от мысли об этом подкашивались колени и все плыло перед глазами.

Моментами мне хотелось зарыдать, а моментами я улыбалась, как идиотка, и таксист смотрел на меня в зеркало и усмехался.

Несколько месяцев переписки… Если точно, то больше трех. Как несколько лет для кого-то. В сети день за месяц. Я поняла это спустя время. Поняла, что меня швыряет в это сумасшествие с такой силой, что я завишу от банального сигнала полученной смски или мейла. Меня скручивает, если мой сотовый вне досягаемости протянутой руки. Если, не дай Бог, минут десять был не заряжен, меня ломало в полном смысле этого слова. Несколько дней назад я расплакалась, когда сломалась зарядка.

Не могу жить без его "Доброе утро, девочка". Я не могу спать без его "Спокойной ночи"… И я умру, если он не напишет мне "До завтра, Харли". Я люблю его. Я ТАК люблю его, что мне от этого чувства больно дышать. Я никогда раньше не думала, что любовь она… она бестелесная, она безликая, она безголосая и глухая. Она просто абсолютная, если душа разрывается от тоски и одержимости по человеку, которого никогда не видела и не слышала.

И я сейчас могла прикоснуться к своей собственной душе пальцами, меня раздирало на части от предвкушения.

Я боялась… Я так боялась, что он передумает, что сыграет в новую игру, ускользнет. Я писала ему всю дорогу. И по мере того, как такси приближалось, я уже не выдерживала напряжения.

Прочла его последнее сообщение, и щеки мгновенно вспыхнули, я сжала колени, закатывая глаза от изнеможения. Боже. Одно предложение… и я готова. Я уже у точки невозврата. И я не знаю, КАК он это делает со мной.

Бросила взгляд на таксиста и просунула руку под подол платья, поддевая резинку трусиков. Смотри на дорогу, придурок. Потянула вниз, улыбаясь таксисту дурацкой улыбкой. Каблук запутался в резинке.

— Мы почти приехали.

Чееерт. Дернула трусики, и шелк порвался.

— У вас что-то упало?

— Нет. Все нормально.

Он явно решил, что краснею я от его взгляда, и самодовольно усмехался. Скомкала трусики в ладони и достала повязку. Когда такси остановилось, то мне сообщили, что за проезд уже оплачено.

Боже, мне казалось мое сердце разорвется от волнения. Таксист не уезжал. Он почему-то смотрел на меня, а я ведь должна завязать глаза.

Плевать. Пусть смотрит. Я выдохнула и завязала глаза тонким шифоновым черным шарфиком, сложенным в длину несколько раз.

Теперь сердце билось у меня в висках, и я ждала… тяжело дыша и судорожно сжимая пальцы.

* * *

Она приехала. Я знал, что она едет. Она сама молила меня о встрече, писала мне каждую минуту сегодня. Но пока такси не остановилось возле крыльца и из него не вышла стройная девушка в потрясающем черном платье до колен, облегавшем идеальные формы, я неотрывно смотрел на телефон, ожидая от нее извинений и сообщения о том, что передумала. И это было бы совершенно естественно, учитывая, кто такая Мирослава Белозерова.

Но сейчас она стояла с закрытыми глазами прямо передо мной, напряженная, стиснув пальцы рук. Спустился по ступеням и подошел к ней, закатив глаза от блаженства, когда почувствовал запах ее тела. Умная девочка. Это было одно из моих условий. Никаких духов. Только легкий запах геля для душа и аромат ее собственного тела. Сегодня я не хотел суррогатов. Все только настоящее. Медленно оглядел стройную фигуру, длинные ноги и упругую грудь, скрытую тканью платья. Девочка слегка разочаровала. Закрылась практически наглухо, даже горло плотно обхватывал воротник. Все же я ожидал более смелого наряда. Протянул руку и провел кончиками пальцев по лицу. Затаив дыхание и слыша, как забарабанило собственное сердце. Первое прикосновение. Только сейчас понял, что все мечты, все фантазии и наполовину не были настолько будоражащими. Провел по мягким губам и мысленно застонал, когда она приоткрыла рот. Ее волосы… Дьявол, сколько раз я мечтал накрутить их на ладонь. А сейчас осторожно касался пальцами собранных в прическу локонов.

Подошел к таксисту и расплатился, отпуская его. А когда развернулся к Мирославе, едва не застонал вслух. Эта маленькая ведьма полностью оголила спину. И я, блядь, не видел в своей жизни никого сексуальнее ее в этом скромном, на первый взгляд, платье.

Пробежаться пальцами по изгибу спины, улыбнувшись мурашкам, покрывшим светлую кожу. А потом она медленно положила в мою ладонь кусочек ткани, и меня едва не разорвало от осознания, что это трусики. Подняв руку к ее лицу, медленно вдохнуть в себя запах ее белья, наблюдая за тем, как краска смущения заливает алебастровые щеки. Да, девочка, ты правильно все поняла. Сунул кусочек шелка в карман и взял Миру за руку, стиснув зубы от того, с каким безоговорочным доверием она сжала мои пальцы. Она была напряжена, она боялась, но сейчас я понятия не имел, чего именно: того, что поведу за собой, или что оттолкну.

Глупая. Даже если ты сейчас захочешь — не отпущу.

Мы медленно поднялись на второй этаж отеля, я открыл ключом свою комнату и втянул ее за собой так, что она впечаталась в мою грудь. В паху прострелило возбуждением. Немедленным. Острым. От ощущения близости ее тела. От того, каким мягким и горячим оно было в моих руках.

Развернул ее к себе спиной и поднес указательный палец к ее губам, сначала по нижней, затем по верхней, пока она не открыла рот. Дааа, маленькая. Вот так. Губами по ее шее вниз, слизывая те самые мурашки. Вкус ее кожи взрывается на языке ярким фейерверком. Скользнул пальцем в ее рот… О, да, Принцесса… Вспомни, сколько раз ты делала это в своих фантазиях, вспомни, как писала мне о них.

* * *

Услышала шаги, и пульс взорвался, стало тяжело дышать. Короткими, судорожными вздохами-рывками. С завязанными глазами обостряется все. Каждое из чувств. И я чувствовала его запах. Горьковато — острый. Как дорогой кофе и легкий табак. Он курит. Я так явно представила сигарету в его пальцах, вены на запястье и часы. Я была уверена, что он носит часы. Ожидание прикосновения. Боже… это сумасшествие. Мой пульс отсчитывал каждую долю секунды. И он прикоснулся. Тихо всхлипнула и вздрогнула. Очень осторожно, а меня трясет, как от ударов хлыстом. Проводит по губам, и в горле пересыхает… Нет. Это не так, как я представляла. Это в тысячу раз лучше. Это в миллионы раз чувствительней. Он трогал мои волосы, и я облизывала пересохшие губы, впитывая каждое прикосновение.

Слышу, как отдалился. Скорее всего, рассчитывается с таксистом и идет обратно. И это скольжение подушечек пальцев вдоль голого позвоночника по коже табуном мурашек. Стиснул мою руку, и я стиснула в ответ. Так сильно, что стало больно. Да. Его пальцы такие сильные, такие… Боже… сколько раз я представляла эти пальцы на мне, во мне. Везде.

Повел за собой, и я послушно пошла следом. Мы зашли в комнату, в которой тихо играла музыка, чувственная "Еnigmа", но сейчас, в нашем напряжении она казалась слишком громкой.

"Прикоснись и поцелуй меня

Где тебе хочется.

Прикоснись и ласкай меня

Как тебе хочется".

© "Еnigmа" — "Тоuсhnеss"

Когда резко втащил меня туда, я буквально упала на него и застонала от этой близости. Слишком близко. Так близко, что у меня закружилась голова.

Снова трогает мои губы. Сначала нижнюю, потом верхнюю, и я приоткрываю рот, стараясь поймать его палец губами.

Когда прикоснулся губами к шее, меня пошатнуло и болезненно заныло внизу живота. Запредельное напряжение. Возбуждение и предвкушение, восторг и волнение. Калейдоскоп сумасшествия. Целует мою шею, а меня трясет от переизбытка чувств. От остроты происходящего.

Погрузил палец мне в рот, и я инстинктивно обхватила его губами. Между ног стало мокро. Вкус его кожи… бьет по нервам, адреналином по всему телу. Мне хочется… мне хочется так много, так невыносимо много, и я боюсь вздохнуть, боюсь, что мне это снится. Боже. Джокер… если бы ты знал, что со мной творится сейчас…

Обхватила его запястье двумя руками и протолкнула палец глубже, вытаскивая и снова погружая себе в рот, нежно сбоку, обвивая языком, лаская кончик его пальца, и снова глубже в рот. Внутри появляется легкий страх… страх, что вот это дикое возбуждение может исчезнуть. Как и всегда. С другими.

* * *

Уткнулся в ее волосы, унимая боль, взорвавшуюся в низу живота, когда она начала творить нечто невообразимое своим язычком. А я выдыхал ей в затылок и думал о том, сколько женщин ласкали меня ртом, скольких я имел грубо, скольких доводил до слез или, наоборот, позволял вести им. Сотни. Но ни от одной ни разу так не срывало крышу, как от нее сейчас.

Захватить пальцами дерзкий язычок и слегка сжать его. Никогда не командуй рядом со мной. Веду всегда только я. Достаточно больно, чтобы Принцесса поняла?

И Мирослава опускает голову, а я проталкиваю в ее рот второй палец, оттягиваю ее голову за волосы назад и смотрю сверху вниз, как мои пальцы врезаются в нее поршнем, между кроваво-красных губ, на всю длину. Она знает, что я смотрю, она дрожит, зная, о чем я сейчас думаю. И она тоже видит эти картинки. Как я трахаю ее рот. Мокрыми пальцами по ткани платья, к торчащему соску. Ущипнуть его и вдохнуть в себя ее жадный выдох. Прижимая ее к себе вплотную, давая понять, насколько сильно хочу ее сейчас.

Смотрю на рот ее полуоткрытый, вижу, как вырываются ее стоны. Я, блядь, не просто читаю их на экране монитора. Я их вижу. Я их слышу, как и сердце, которое колотится под моей ладонью. Чувствую, как напрягается живот.

Потянуть молнию платья, позволяя ему мягко опуститься к ее ногам. Отойти на шаг и рвано выдохнуть, застонать и тут же, мысленно проклиная себя, закрыть рот сжатой ладонью. Абсолютно голая и в одних чулках. И, если мне хоть кто-нибудь скажет, что видел женщину сексуальнее, я молча вырву идиоту язык за эту ложь.

Слишком красива, чтобы быть настоящей. Статуэтка с фарфоровой кожей, с высокой грудью и напряженными, тугими сосками. Ее длинные ноги… и упругая задница, о которую я только что терся. Чеееерт… Да, самая настоящая, живая статуэтка из фарфора. Но я сломаю ее сегодня. Я заставлю ее рассыпаться на сотни осколков и кричать от наслаждения.

Ее губы подрагивают, слишком соблазнительные, чтобы устоять. Но я обхожу ее сзади, снимаю шпильки, распуская длинные волосы, темным водопадом падающие на тонкую спину.

Такая беззащитная. Покорно стоит, ожидая моих действий. А меня на части разрывает от желания сжать ее, оставить синяки на идеальной нежной коже. Чистая. Слишком чистая для меня. А мне плевать. Она сама захотела окунуться в мою грязь с головой.

Расстегнул ширинку и приблизился к ней вплотную. Головкой члена по ягодицам и между ними. Она напрягается, ее дыхание, и так не ровное, окончательно сбивается. А я закричать хочу, чтобы говорила. Чтобы стонала вслух. Это не наша долбаная переписка. Я хочу ее голос. Хочу имя свое ее голосом слышать.

Притянуть ее к себе, вдыхая запах свежести, сжимая ладонями грудь. До боли. Не хочу полутонов сегодня, Принцесса. Прикусить мочку уха, терзая соски, возбужденные, твердые. Щипая их и перекатывая между пальцами Другой ладонью нырнуть вниз, между ног. Двумя пальцами погладить между нижних губ и сразу в нее. В узкую сладкую дырочку. И тут же выдохнуть прямо в ухо, когда сжала меня изнутри. Выскользнуть обратно, продолжая тереться об нее членом, чувствуя, как начинает трясти самого от желания опрокинуть на четвереньки и грубо отыметь… Но у моей девочки была особенность, которую я хотел уничтожить сегодня и навсегда. Сжимаю клитор, растираю его большим пальцем, проникая двумя другими в нее снова. На всю длину и резко. И так же резко обратно. И снова внутрь, толкаясь сзади, о ее ягодицы членом. В том же ритме, кусая ухо, шею. Сатанея от возбуждения, спалившего внутренности дотла.

* * *

Вдыхает запах моих волос. Безликий любовник с запахом опасности и самого бешено желанного мужчины за всю мою жизнь. Квинтэссенция похоти и благоговейного восторга от каждого касания, о которых мечтала, которые ждала, казалось, целую вечность. Изнеможение и обжигающая, слепая страсть, граничащая с пьяным безумием. Даааа, я опьянела от его близости и от понимания, что МЫ НАСТОЯЩИЕ, живые, горячие. МЫ ЕСТЬ. Мы не имена, потерянные в бесконечной искусственной паутине.

Как же я хочу его. Хочу его настолько сильно, настолько остро, что на глазах выступили слезы.

Возбуждение потрескивает в воздухе тяжестью голодного электричества. Меня обжигают даже его вздохи. Такой же властный, как и в переписке, такой же невыносимый искуситель. И я всхлипываю с рыданием, когда захватывает мой язык пальцами, не давая вести… Ведет сам. Мне кажется, я умираю от изнеможения, запрокидывая голову и выдыхая сумасшествие кипятком дыхания. Проникает мне в рот сразу двумя пальцами… Ощущения запредельные, острые, как лезвие опасной бритвы. Не первый секс… и все же первый. Все первое и в то же время досконально изученное.

Я хочу его видеть и не хочу. Меня сводит с ума этот запрет, эта игра, которая вдруг стала не просто реальной, а настолько реальной, что мне кажется, я впадаю в состояние невесомого помешательства.

Сжал сосок… и я громко застонала, хватая воздух. Наконец-то его ласки, а не мои. Его пальцы, а не мои, его губы, а не мои.

Больно и сладко. Пульсация между ног невыносима. Не спадает, нарастает с такой скоростью, что меня начинает лихорадить.

Раздевает, а для меня каждое его движение — мистика, сумасшествие. Голая перед ним. В повязке на глазах и черных чулках. Как он хотел. Какая же неуправляемая власть у него надо мной, порабощающая, подавляюще-тяжелая и сводящая с ума. Прохлада касается напряженных, твердых сосков, обвивая их болью, острыми покалываниями от жажды ласки. Трясет от голода.

Распускает мои волосы. Сколько раз он писал мне об этом. Джокер. Мужчина с чужим именем, без лица, без голоса. Только руки, губы и язык тела. Сказано было слишком много. Хотелось орать тишиной. Тереться о его ладони возбужденными сосками в унисон тому, как его горячая плоть трется о мои ягодицы. Чувствую его член, и влага течет по ногам. Так унизительно, так откровенно и бессовестно. Так грязно… Сжимает ладонями грудь, и меня выгибает к нему назад, прогнувшись в пояснице, ритмично двигаю ягодицами навстречу его движениям, сводящим с ума. Он не торопится… я чувствую эту неторопливую жесткость. Терзает соски, и я понимаю, что с ним все иначе. Не так, как с другими. Я на грани… я вот-вот унизительно кончу только от того, как он ласкает мою грудь и трется о ягодицы членом.

Вскрикнуть от проникновения пальцев и сжаться в первой судороге под его выдох и свой гортанный стон. Первое проникновение. Такие желанные пальцы. О, как я хотела их. Каждый его палец. Каждую фалангу ощутить внутри себя. Именно вот так. Сильно. Глубоко. Резко.

Кусает мочку уха, рычит сквозь зубы и ритмично двигается внутри. Толчками. Длинными рваными толчками. Сжимает клитор, и меня накрывает медленно и необратимо. Не останавливается, так чутко улавливая ритм, в унисон каждому моему стону, быстрее и быстрее, кусая затылок. Толкая за грань. Заставляя резаться о края едкого наслаждения, впиваясь в мои волосы, оттягивая голову назад.

Он смотрит. Я чувствую его взгляд кожей. Его голод впивается в каждую пору на теле, проникает ядом в натянутые, как струны, вены. Сильно и глубоко врывается пальцами и скользит по клитору. Уверенно. Настолько уверенно и умело, что мне хочется орать от каждого касания, скользящего по влажной плоти. И я слышу собственный громкий крик с рыданием, переходящий в протяжный стон. Оргазм ослепляет, сама насаживаюсь на его пальцы, трусь о его член, судорожно сжимаясь, замирая с широко раскрытым ртом на самом острие нирваны… И в космос… тот самый, который обещал. Только с ним так. Только с ним до самого края, до самого дна. Пожирает мои стоны, не касаясь губ.

— Джоооокееер…

На выдохе, сотрясаясь всем телом. Из-под повязки катятся слезы. Так быстро. Так же, как и всегда с ним… только до боли остро, сильно, мощно. Так мощно, что меня трясет. Болит внизу живота, каждый нерв сокращается от наслаждения.

— Возьми меня, — хрипло, нагло, срывающимся голосом, задыхаясь, — возьми меня… хочу чувствовать тебя. Сильно чувствовать. Хочу плакать для тебя, Джокер.

* * *

Да, вот так. Плачь, Принцесса, плачь. Кричи, извиваясь в моих руках. Сжимаю челюсти до хруста, мне кричать хочется самому. Ее эйфория в меня перетекает. С первым разом тебя, Принцесса. От ее слов, срывающегося голоса, зашумело в ушах, заколотило словно в ломке, скрутило сосуды от боли, от потребности кончить уже с ней вместе. Смотрю на мокрые дорожки слез, берущие свое начало из-под черной повязки, и понимаю, что именно так и выглядит моя власть над ней: ее слезы наслаждения и судороги удовлетворения.

Слизываю соленую влагу с щек и прижимаюсь к молящим губам затяжным поцелуем, проталкивая язык в рот, сплетая его с ее языком, отстраняясь на мгновение, чтобы дать ей попробовать на вкус свои пальцы, облизывая их вместе с ней.

Ты вкусная, Принцесса. Видишь, какая ты вкусная? От тебя трудно оторваться, разорвать хотя бы на секунду контакт. Я бы трогал тебя вот так сутками. Руками, подрагивающими от дикого желания доставить еще большее удовольствие вперемешку с самой грязной похотью получить самому все то, что представлял себе. Все то, о чем рассказывал тебе до этого дня.

Отстраниться от нее и несильно толкнуть вперед на четвереньки, отступая, чтобы любоваться ею снова. Провести ладонью по влажной плоти, цепляя пальцами складки кожи.

Она прогибается в спине, затем склоняет голову к полу, а я зверею от ее безоговорочной готовности покориться.

Скинул с себя опостылевшую футболку, если сейчас же не почувствую ее своей кожей, сдохну на месте. Склонился над ней, к уху, языком по мочке, намеренно касаясь грудью ее спины. Вашу ж мать. Это лучшее ощущение, что я когда — либо испытывал. Это слишком… правильно. Во так вот чувствовать ее под собой, изнывающую, стонущую, готовую.

Выцеловывать затылок, шею, плечи, собирать капли пота губами со спины, прикусывая и тут же лаская языком. Как десятки раз до этого, только сейчас нас трясло обоих, так ведь, Принцесса? Мы привыкли к звуку клавиш, привыкли обозначать пробелами и смайлами наши чувства… А сейчас они взрывались между нами, чистые, живые эмоции… там, где наши тела соприкасались. И эти взрывы… Зона поражения каждого проникала под кожу, обжигала внутренности дотла. Но я никогда не был более цельным, чем здесь и сейчас, когда она терлась об меня ягодицами, всхлипывая и умоляя…

Наполнил ее собой, застонав, когда она словно перчатка, плотно обхватила меня. Мне сорваться хочется, врываться в нее на полной скорости, заставить рыдать, ломать ногти, а я сжимаю челюсти, разрывая надвое сознание, понимая, что с ней хочу этой нежности. Без боли. Пока.

Услышал очередной всхлип и сделал первый толчок, заорав. Громко. Надсадно. Про себя. Второй и третий, уже быстрее и с каждым я рычу, кричу беззвучно от того удовольствия, которое сосредоточилось в одной точке, которое грозило вырваться оттуда мощным ураганом по всему телу.

Склониться, чтобы обхватить упругую грудь, сжать ее, и выдохнуть от ее вскрика. Остановиться на мгновение, чтобы повернуть к себе ее лицо и впиться в открытый рот укусом. Да, Принцесса, я тебя не целовать хочу. Я тебя сожрать готов. Всю без остатка. Когда вот так стонешь прямо в мои губы, поддаваясь бедрами навстречу, а меня от каждого звука твоего будто подхлестывает нечто огромное вперед, еще быстрее, еще глубже.

* * *

Это было еще одно потрясение с ним… Он ломал мои страхи и комплексы. Просто сжимал их ладонями и крошил, как стекло. Это двойственное чувство, что знаю его… а он меня, но тут мы оба голые. Слишком голые. Без защиты мониторами, словами, текстами и паузами. Здесь уже не обманешь. И страсть перестает быть фантазией, она становится реальностью. Обжигающей и яркой. Острой. Страх разочарования разбивается о собственные дикие эмоции. Не сравнить… ни одно слово с касанием и языком тела.

Его триумф чувствую в воздухе, он взрывается фейерверком, брызгами эйфории, а потом его губы на моих губах, и я умерла… Прежняя я. Та, что писала ему от чужого имени, та что считала свою любовь фантазией и иллюзией. Меня разорвало на части от его поцелуя. Никогда не думала, что это может быть откровением. Все вторично. Поцелуи не лгут. Там прячутся эмоции. И от его жадных мягких губ все сжалось внутри. Новым безумным трепетом. Он пожирает мой рот, с нетерпением, с надрывом, с безумной жадностью. Теперь я чувствую его голод… не похоть, а голод. Ожидание вот этого момента… Он его ждал. Так же, как и я, потому что его дыхание не просто сбивалось, оно со свистом вдиралось мне в легкие, со сплетением языка, с ударами губ о губы в кровь… и его пальцы с моим вкусом, облизывает вместе со мной… И я понимаю, что хочет, чтоб чувствовала его. Ощущала то, что ощущает он. Как там… в переписке. Отдача. Бешеная, дикая отдача. Толкает, опуская на колени… и я знаю, что он любит именно так. Покорно склоняю голову, прогибаясь в спине. Он ждал этого согласия, как я ждала его власти надо мной. Меня трясет от нетерпения.

Чувствую спиной его кожу, мышцы на груди. Мокрый, горячий. Напряжение передается мне, его лихорадка ударами тока от него ко мне. Как шаровая молния от стен, обжигая пятнами.

И его губы везде, жадный, голодный, пожирает каждый миллиметр кожи. Ни одного стона… но его дыхание. Я слышу его дыхание и понимаю, что хочу, чтобы взял. Примитивно хочу, чтобы ворвался в меня. Подаюсь назад, потираясь о него ягодицами.

Первый толчок внутри, заполняя так глубоко, так сильно и резко, и у меня из глаз звезды посыпались. Запрокинула голову с протяжным стоном… Боже. Мужчину надо хотеть душой, чтобы вот так сойти с ума. Все остальное — суррогат. Кончать с ним мозгами сотни раз до этого и сейчас взрываться физически, только от понимания, что он наконец-то настолько близок ко мне. И мне плевать, как он выглядит, мне плевать, какого цвета у него волосы, глаза… мне на все плевать. Я его душу чувствую каждой порой своего тела.

И он срывается, дыхание уже вперемешку с рычанием и в унисон моим стонам… Я никогда не думала, что умею ТАК громко и надсадно стонать. От каждого толчка закатываются глаза… Целует снова в губы, а я настолько наполнена им вся, что меня трясет от этого осознания. Завела руку назад, впиваясь в его волосы, притягивая к себе, прижимаясь мокрой спиной к его груди.

— Дааааааа… хочу тебя… я так сильно хочу тебя.

Сжимает мою грудь, снова целуя, пожирая каждый стон, а я двигаюсь навстречу тому самому космосу… потому что он срывает меня в него снова этими быстрыми толчками, запахом, дыханием. Сама не верю, когда накрывает оргазмом, заставляя замереть в его руках на доли секунд и закричать, содрогаясь, сжимая его изнутри. Сильно. Быстро. Впиваясь ногтями в его затылок, кусая за губы…

* * *

Я сдох. Я реально сдох в этот момент. Глядя на нее, невероятно красивую, нечеловечески прекрасную, когда ее накрыло. Сокращается вокруг меня, а я взгляда не могу оторвать от ее закатывающихся глаз и открытого в крике блаженства рта. Прижимаю к себе тело ее сочное, не останавливаясь ни на мгновение, продолжая двигаться внутри нее, но это уже на автопилоте. Потому что понимаю, что попался. Вот сейчас, блядь, понимаю, что не смогу больше без этого. Без того, чтобы видеть слезы ее, почувствовать судороги своей плотью, бархат кожи под руками, услышать свое имя ее голосом. Я боялся этой зависимости, когда согласился на встречу. Но я понятия не имел, насколько она реальна. Насколько она больная. Как разбивает на осколки остатки разума и здравого смысла.

"Черные самолетики, белые корабли;

Цель для моей оптики — море твоей любви.

Это тебя трогает, это меня несет.

Я для тебя многое, ты для меня — все".

© Звери — Корабли

Впиваюсь пальцами в бедра, ускоряя ритм, осатанело врываясь в нее, продолжая выбивать крики. Ощущая, как приближается оргазм, как ударяет электрическими разрядами под кожей. Коротит по всей поверхности тела, заставляя выгибаться самому и рычать, прикусывать язык и губы до металлического вкуса крови во рту. Пока не взрывается яркими огнями там же, под кожей, отдается мощными судорогами. Те самые долбаные искры из глаз…

Сорваться, потерять контроль и кончать в нее безумно долго, чтобы потом просто рухнуть на пол и притянуть ее к себе, ослабевшую и дрожащую. Провести пальцами по волосам, лаская темные локоны, шумно вдыхая запах пота и секса, витавший в комнате.

Она поднимает голову кверху, тянется губами. Так бы она могла смотреть, если бы не повязка, и я сжимаюсь изнутри, понимая, что готов содрать эту чертову ткань. Дьявол, я действительно хочу сделать это. Увидеть ее взгляд, найти себя в нем, в глубине зрачка. Я так хочу найти себя в ней.

Больное желание, которое не имеет права на существование. Монстры не имеют права на существование. Они появляются в нашем мире, чтобы утащить в свой недостойных, тех, кто притворяется людьми и носит маски из человеческой кожи.

Я тоже ее носил. И принцесса не заслужила стать проходной жертвой монстра на его пути.

Сколько могут молчать двое, знающие друг о друге почти все, но даже не подозревающие о главном? Думаете, им нужны слова? Вы ошибаетесь. В ту ночь мы заменили буквы на стоны, слова на прикосновения, а предложения на оргазмы. Мы признавались друг другу ладонями рук на теле и поцелуями. Я вылизывал ее тело, она беззастенчиво трогала мою душу. Ночь напролет. А знаете, что происходит, когда кто-то трогает вашу душу? Вы начинаете сходить с ума и желать большего. Но мое "большее" всегда приносило только боль и смерть.

"Черные самолетики, сбитые корабли.

Мне хватает эр*тики и не хватает любви.

Если одна останешься, не выключай свет.

Ты без меня справишься, я без тебя — нет".

© Звери — Корабли

Я ушел рано утром, заказав для нее "латте", который должны были подать через полчаса после моего ухода. И это самое правильное, что я когда — либо сделал в своей жизни. Удалил нашу переписку в ее аккаунте и телефоне и свой номер. При желании она его может узнать, конечно. Но к тому времени у меня будет уже другой. Она возненавидит меня так же искренне, как любила этой ночью. И это самое большее, на что я мог рассчитывать.

"Солнечное сплетение, вечная ерунда.

Я для тебя спасение, ты для меня беда.

Это тебе нравится, это тебя убьет.

Все корабли отправятся, с летчиками под лед".

© Звери — Корабли

ГЛАВА 11. Джокер

Старший следователь следственного комитета Кирилл Алексеевич Трефилов тяжело выдохнул и залпом опрокинул в себя остатки остывшего чая. Отложил в сторону кружку с надписью: "Самому НАХОДЧИВОМУ следователю", подаренную ему помощником пару лет назад на "23" февраля, и грузно опустился в новенькое кресло, которое, кстати, оказалось ужасно неудобным по сравнению с его любимым креслом, прослужившим ему не один год и безжалостно отправленным на склад во время отпуска своего хозяина. Надо сказать, сюрприз в виде ремонта кабинета, да и всего этажа, Трефилову очень сильно не понравился. Его нервировали эти нежно-голубые стены и блестящая темная мебель. Он барабанил длинными пальцами по отполированному до скрипа столу и тихо матерился, понимая все же, что злость эта далеко не на вышестоящее начальство, самовольно распорядившееся его кабинетом, и не на помощника Круглова, безнадежно опаздывавшего сегодня, а на самого себя. За то, что ухватить не может мысль, которая бродит в голове, словно тот самый понурый ежик в тумане, и тонким голосом заунывно взывает к его вниманию.

Перед ним кучей лежали десятки фотографий с мест происшествий. На всех них трупы, расчлененные части тела и замаранные кровью стены, двери и автомобили.

Кирилл Алексеевич вдруг подорвался и начал складывать фотографии в хронологическом порядке, стараясь не рассматривать искореженные органы и изрезанные лица. Парадокс, он вполне спокойно относился к убийствам, его не тошнило от запаха крови и вида отрезанных голов, рук и ног. Однажды он даже расследовал дело по факту убийства молодой беременной женщины, живот которой был вспорот, а плод вынут из него и вложен в руки погибшей. Тогда рвало и Игоря, и местного участкового, и молодого судмедэксперта, а сам Трефилов продолжал спокойно рассматривать несчастную с не рожденным ребенком в поисках вещдоков.

Но вот фотографии… Трефилов к своим сорока пяти годам ненавидел снимки застывшей смерти. Ему казалось, что она смотрит на него потухшими глазами потерпевших, бесстрастно снятых экспертами. Словно задает ему очередную шараду, и с каждым разом ему все тяжелее разгадывать ее. Чертовы психопаты, кромсающие людей, словно скот, с каждым годом все изощреннее и безжалостнее. Теперь просто убивать и насиловать уже не так интересно. Сволочи, насмотревшись голливудских фильмов, все чаще предпочитают оставлять послания полиции. Местный психолог назвал это своеобразным разговором убийц с мертвыми или со своим прошлым, но Кирилл Алексеевич не верил ему. Уж он — то точно знал, что эти нелюди хотят вести диалог с ним, а не с трупами.

Гребаная всемирная паутина… Начитаются, насмотрятся херни всякой и идут людей убивать. Трефилов в свое время сутки в себя прийти не мог после первого своего убийства при исполнении. И ведь кого он пристрелил? Грабителя, зарезавшего ножом дедка-инвалида ради военных наград и приставившего лезвие к шее его внучки. А все же совесть давила, сжимала изнутри тисками железными. Он глаза бешеные, обдолбанные того парня молодого долго еще во сне видел. А эти уроды не просто на курок нажимают, а с невероятным садистским удовольствием вырезают внутренние органы, зашивают рты и носы, отрубают гениталии и головы.

Общество конченых, больных мразей без права на жизнь. Трефилов с радостью бы казнил каждого из них. Просто нажимал бы на кнопку и смотрел, как корчатся в конвульсиях, поджариваясь на электрическом стуле. А на экране перед каждым из них фотографии ни в чем неповинных людей, которых они жизни лишили. Какие на хрен принудительные меры медицинского характера? Каждого на стул и в землю закопать. И без креста. Чтобы даже мать не знала, где это отродье Ада упокоилось.

— Здорово. Кир, я в школу к малому заходил, вставили мне там по полной, — Игорь начал извиняться с порога и тут же заткнулся, поняв, что старший углублен в бурную мыслительную деятельность.

Кинул сумку на край стола и остановился по правую руку от Трефилова, склонившего набок голову и молча рассматривавшего снимки.

— Он убил сначала водителя "скорой" Голубева, потом Шестакова.

— Да, он будто намеренно показывает, что эти две смерти связаны между собой, — Игорь отодвинул ближайший стул и сел на него, взяв со стола фотографию подвешенного к дереву мужчину. И если бы не вырезанные у него на обоих запястьях часы, то Голубева точно назвали бы самоубийцей: некогда шофер "скорой помощи" пропил и семью, и квартиру, и работу. Переселился жить в деревню в обветшалый отчий дом, во дворе которого и было обнаружено его тело.

— Какие новости из больницы?

Трефилов тяжело посмотрел на Круглова, и тот едва не поежился. Знает мужика уже года три, а все так же тушуется под его взглядом умных зеленых глаз из-под широких насупленных бровей.

— Пока особо никаких. Изъял из архива личные дела Шестакова и Голубева. Действительно работали вместе какой-то период времени. Были в одной бригаде. При этом особую дружбу не водили. Либо о ней неизвестно жене Шестакова, работавшей в той же больнице медсестрой. К друг другу в гости не ходили, если и пили вместе, то обычно всем персоналом на праздниках.

— Нужно вызовы смотреть. Куда ездили и к кому. Когда.

— Эта информация тоже… изъята. Осталось только, — Игорь бросил грустный взгляд в сторону своей черной прямоугольной сумки с длинной ручкой, — изучить ее досконально.

Трефилов удовлетворенно кивнул и снова погрузился в свои мысли. Круглов всегда поражался тому, как старшему удавалось распутывать самые странные и тяжелые дела. Тот по привычке даже не смотрел фотографии, и Круглов догадывался, что следователь просто запоминал трупы, их расположение и окружающую обстановку места происшествия еще во время выезда. Это одновременно восхищало и пугало мужчину.

Протянул руку и взял фотографию блондинки с зашитым ртом. Стена позади нее была испещрена надписями, нанесенными кровью.

— Другой город, другой способ убийства… Женщина. Все остальные — мужики. Почему ты думаешь, что есть что-то общее между делом, навязанным нам сверху, и "нашими" трупами?

— Я так не думаю, — коротко и безапелляционно, а сам смотрит так, будто сейчас руку отрубит, если Круглов не положит фото обратно. Мужчина догадался, что нарушил какой-то своеобразный трефиловский порядок, и тут же аккуратно вернул снимок на место.

— Я так не думаю, — Трефилов смягчился, возвращаясь в реальность, — Но она… Понимаешь, не было следов изнасилования, не было насильственных действий сексуального характера. Молодую девку, приехавшую в деревню к бабке, просто так убили едва не в первый вечер? И убили как? Жестоко. Издевались над ней часами.

— Мог быть просто маньяк заезжий, гастролер. Перекрывался после серии преступлений. Или, наоборот, только-только начал свою "профессиональную" деятельность, тварь. Хотя нет… Слишком все "чисто" сделано.

— Правильно. Мог быть. Как и Шестакова. Маньяк заезжий.

— Как и Голубева. Как и Брылева, наркошу того, которому вены вскрыли по всему телу и засыпали всего коксом. Как и его дружка, Наумова.

— Как и Голубева. Как и Брылева. И Наумова… Маньяк заезжий. Гребаный заезжий маньяк-меломан?

Круглов вскинул голову и почувствовал, как мурашки пробежали по телу. Только что Трефилов дал понять, что обладает некоторой информацией. А тот скупо улыбнулся одними уголками губ и кивнул на самый крайний снимок. Игорь пододвинул его к себе кончиками пальцев.

— Музыкальный диск, небрежно брошенный в самом углу подвала. А это, — Трефилов с азартом бросил прямо перед помощником другое фото, — из "Предела". И тоже диск музыкальный. Голубев "повесился", видимо, слушая это, — еще одна фотография, на которой крупным планом самый обычный диск СD-R. — А вот мелодия смерти Брылева и Наумова, товарищ помощник следователя.

— И под какую музыку нынче людей потрошат, Кирилл Алексеевич? — Круглов стиснул челюсти, он терпеть не мог таких вот психопатов, загадывающих идиотские ребусы следствию.

— Под разную, Игорь Иванович. Под разную. Но, что примечательно, на каждом из этих дисков записана только одна песня. Всегда разная, но одна.

— Прослушал их?

— Ни хрена ничего непонятно. То ли Чистова была девушкой меломана…

— Джокера.

— Что?

— "Джокер" ему подходит больше, — Круглов ткнул пальцем на небольшое изображение разукрашенного лица известного персонажа комиксов, нанесенное на каждый диск.

— Хорошо. Девушкой Джокера, изменившей ему… но тогда причем тут бригада "скорой помощи", мать вашу? Причем тут торчки? Какая между ними связь?

— Если она вообще есть.

Трефилов резко поднял один из снимков, вглядываясь в него, и Круглов нехотя потянулся за своей сумкой, в душе матеря больных уродов, присваивавших себе права самого Господа Бога.

* * *

— Ты, мать твою, не Господь Бог решать, кому жить, а кому умереть. Хватит убийств, Джокер. Достаточно. Не нажрался еще ими? Кому и чего ты доказать хочешь, ты сам-то знаешь?

— Харе орать, Адам. Поздно ты опомнился. Сколько убийств спустя, сам-то помнишь?

— Вот я тебе и говорю, Кость, достаточно. Хватит. Ты, бл**ь, ты наказал мразей, убивших… их, наказал. Ты, гребаный псих, даже "скоряков" наказал. Я молчу про "попутные жертвы". Так их ты окрестил про себя? Людей… Личностей. Со своими интересами, со своими мыслями и характером, с людьми, которых они любили и которые любили их, ты называешь "попутными жертвами". Хватит уже. Нет больше виноватых.

Адам скривился, ударив кулаком по столу рядом с оравшим голосами "Оксидерики" ноутбуком.

"По темным коридорам,

Ослепнув в своей доле,

Ты шел, не зная страха,

Враги познали боль.

А в голове лишь мысли

О мести и расплате,

Покойся с миром, нечисть.

ты выбрал свою роль".

© Оксидерика — Отступники

— Есть. Есть, Адам, будь ты проклят. Есть, — я вцепился пальцами в край стола, стараясь держать ситуацию под контролем, но Адам сжался непроизвольно, зная, что может последовать после этой вспышки моей злости.

Однако, упрямый кретин, продолжал.

— Хорошо. Я не отрицаю. Мы вынесли ему приговор вместе. Вдвоем. — Чертыхнулся и поправился, — Втроем. Так пришей этого пид***а и все. Что мы там ему придумали, ты помнишь? Покончи с ним и закрой на хрен двери в Преисподнюю, которую ты устраиваешь. Харли тебе достала самые крутые доказательства, которые его жизнь превратят в настоящий Ад. Используй их. Опозорь его. Уничтожь, как депутата, как адвоката. А потом убей. И все. Закрой эту страницу.

— Помню ли я, Адам? Да, я каждый вечер закрываю глаза и представляю, что сделаю с ним. Эта мразь содрогался, увидев трупы тех нариков. Он еще позавидует им, Гордеев.

— Отлично. Что там у тебя за дела на завтра? Снова чай с лимоном на кухне и онлайн-мастурбация? Может, втиснешь в свое плотное расписание обнародование плотских утех господина Белозерова? И пока он будет дрожать от бессилия и прятаться от гнева своего грозного папочки и репортеров, ты придумаешь, как к нему подобраться. Убийц твоей семьи больше нет. Как и тех, кто косвенно виновен в смерти твоей сестры. Костя… ты поквитаешься с адвокатом, безжалостно слившим тебя на суде. Твоя справедливость восторжествует в полной мере.

"Сердце отбивает ритм

Воин внешне, раб внутри

Не смиряясь, но борясь,

Ты идешь, в душе смеясь".

© Оксидерика — Отступники

Наивный. После всего, что произошло. После всего, что он знает обо мне. Всего, в чем он участвовал наравне со мной, Адам продолжал лелеять надежду на нечто лучшее, чем я мог ему предложить.

— В моем расписании на завтра как раз между онлайн-мастурбацией и чаем с лимоном есть одно маааааленькое дело, друг, — Адам громко застонал и ударился затылком о стену. — Василий Забродов.

— Нет…

— Да, Адам. Козел, солгавший на суде только потому что я пару раз начистил морду его ботанику-сыночку.

— Он не врал. Костя, он, бл**ь, не врал. Ты и был таким агрессивным, каким он рассказывал.

— Люди ошибочно полагают, что ложь — это тьма, а правда — свет. Но любую правду можно преподнести так, что она заполнит мраком все вокруг. Из-за него… из-за той лживой суки я должен был все еще сидеть в тюрьме. Твари, зарезавшие мою семью, должны были жить и дальше дышать, смеяться и трахаться, накачиваться наркотиками и алкоголем, а я должен был гнить сначала в психушке, а потом в тюрьме. ЗА ТО, ЧЕГО Я, МАТЬ ТВОЮ, НЕ ДЕЛАЛ.

— Ты отомстил. Ты им всем отомстил. Остался один Белозеров. Не трогай свидетелей. Ты по горло в чужой крови, Костя. Еще немного, и ты захлебнешься ею. Мирослава… она не при чем. Вообще.

— Успокойся. Нет больше Мирославы твоей, — я резко вскинул руки, предупреждая любые действия, — И, да, твое задание отменяется.

— Что значит, отменяется. — Он резко встал и подошел к окну, открыл его, глубоко вдыхая ночной воздух с привкусом дождя, барабанившего в окна.

— Удар нанесем только по брату ее и отцу. Ты сам говорил, что его здоровье в последнее время ухудшилось. Сделаем подарок нашей милой Принцессе.

— Ты совсем рехнулся, Джокер? Какой подарок? Убить ее отца? Думаешь, ей нужно это наследство? Ты, чертов кретин, до сих пор не понял, какой она человек?

Все я понимал. И куда лучше него. Я знал, какая она, уже не только по перепискам. Не только по жарким смскам в два часа ночи и трогательным сообщениям в семь утра. Я чувствовал, какая она, той ночью в отеле. Ощущал пальцами, губами, кожей своей. Чувствовал искренность ее, чувствовал любовь… черт ее раздери. Любовь в каждом ее выдохе и прикосновении. И она не просто давала ее. Нет. Она заражала меня ею. Воздушно-капельным, бл**ь, путем. Никакого инкубационного периода. Моментальная вспышка после первого же тактильного контакта. И я ни одного доктора не знаю, способного мне помочь выкарабкаться из этой агонии, которая охватывает внутренности, когда думаю о ней. О том, что сейчас испытывает она. Ненависть. Определенно ненависть. И это самое большее, на что я мог рассчитывать сейчас.

— Зато ты, я смотрю, уверен, что знаешь ее? Насколько близко, Гордеев? Успел посочувствовать ей за эти дни? Пожалеть бедную богатую девочку, брошенную интернет-негодяем?

— С каких пор тебя это начало волновать? Когда ты решил поменять план и бросить Миру, Джокер? До того, как трахнул в номере гостиницы, даже не позволив увидеть твое лицо? Или все же после? Как какую-то шлюху…

Не дал ему договорить, резким ударом прямо в челюсть, чтобы заткнулся. Потому что о ней нельзя так говорить. Только не о ней. Слишком чистая, чтобы ее можно было марать словами. Даже ему.

— Еще раз, тварь, ты посмеешь назвать ее так…

— И что ты сделаешь? Убьешь меня? — Он расхохотался, откинув голову назад, из его носа текла кровь, а он ржал, как псих, вытирая ее рукой. А потом резко замолчал и начал раскачиваться с пятки на носок.

— Не убьешь. И мы оба это знаем. Даже ради нее. А я вот тебе зад надеру, если мне опять придется видеть тень, в которую Мира превратилась из-за тебя.

— Подсел на нее, Гордеев? Слишком уж беспокоишься.

— Даже если и так, — он улыбнулся, посмотрев куда-то в окно, и тут же перевел взгляд на меня, — то какое твое дело? Ты отказался от нее. Сам.

— Ни хрена подобного. Ты завтра же увольняешься с работы. Ты сам сказал, нам достаточно того материала, который у нас имеется. Игра подходит к завершению, Гордеев.

— Плевать. Ты поигрался со своей Принцессой. А я не буду играть.

— Это иллюзия, Адам. Ты ведь знаешь, каким будет наш с тобой финал.

— Вот именно, — Он резко подался вперед к моему лицу, — Я хочу насладиться каждым мгновением той жизни, которую мне отмерил один чокнутый придурок.

Он развернулся, подхватив куртку с дивана и собираясь выйти из комнаты.

— Адам… Только попробуй приблизиться к ней ближе, чем на метр.

— И что ты сделаешь? Ты же так ратуешь за справедливость, Костя. Ты просто кинул девку, воспользовавшись ею. Кинул грязно и трусливо. Не попрощавшись. Я ее успокою. Я ей подарю то, чего ты не дашь никому и никогда.

— Только попробуй, Гордеев. И мое гребаное чувство справедливости деликатно отвернется, пока я из тебя кишки доставать буду. Она моя.

— Ты весьма оригинально дал ей это понять при последней встрече. — Он усмехнулся и понизил голос, — Любовь это не про тебя. Не придумывай себе того, чего нет. Смерть, боль, месть, ярость… Это то, чем ты живешь. Ты дышишь только благодаря им. Если бы не эти "ферменты" ты бы сдох еще там, в гребаной психушке. И тебе никогда не разбавить свой "кислород" долбаной любовью. Такие, как ты, не умеют любить.

— А ты умеешь, Гордеев?

Он вдруг рассмеялся и резко смолк.

— Умел. До тебя я многое умел, Кость. — Распахнул дверь и остановился на пороге, не оборачиваясь. — Но я еще помню, каково это — уметь кого-то любить.

Он ушел, будто растворившись в темноте комнаты, а я уткнулся в собственные ладони, думая над его словами. Возможно, он был прав. Но мне было насрать на его слова. На его чувства сейчас. Если даже она и будет с кем-то другим, то только не с ним. Черта с два я буду смотреть, как он трогает мою женщину. Ревность дикой кошкой вонзилась когтями в районе груди, распоров мясо вплоть до сердца. Дышать стало тяжело, и я склонился к столу, судорожно вдыхая открытым ртом воздух, хотя мне казалось, что это яд высшей концентрации, слишком резкий, парализующий. Когда нет возможности двигаться, ты все чувствуешь, но не можешь даже пошевелиться. Рука дернулась к смартфону, но я удержался, сжав ее в кулаке.

Развернул к себе ноутбук и открыл папку с файлами. Сто двадцать восемь фотографий. Обычно мне хватало десяти. С ней все больше. Все куда серьезнее и больнее. Откинуться на спинку кресла и пролистывать одну за другой ее изображения, останавливаясь дольше на тех, где она улыбалась. Правда, одними губами. Закрыть глаза, вспоминая ее рваное дыхание и участившееся сердцебиение. Дьявол, я мог заложить собственную голову, что тогда она улыбалась мне искренне. А я так и не увидел ее улыбки.

Я видел десятки ослепительно красивых женщин, видел, как менялось их лицо, пока я ожесточенно врывался в их тела. Но сейчас… сейчас я понял, что не помню ни одного в этот момент. Все слились в какую-то единую серую, бесцветную маску без эмоций и звуков. И никакого желания вспомнить хотя бы одно. В то время, как ее лицо с той ночи рисовал в своих мыслях сотни, нет, тысячи раз. То, каким оно могло бы быть под этим проклятым шифоном, когда она взрывалась в моих объятиях. Слишком ярко и красочно для такого, как я.

Прав Адам. Дьявол его раздери на мелкие кусочки, но он прав. И я сам знал это, иначе не оставил бы ее. Своеобразная жертва, которую никто и никогда не оценит по достоинству. Зато я буду спокоен за нее. Ухмыльнулся собственной мысли. Вот так просто Принцесса стала той единственной, о которой мне вновь стало необходимо заботиться. А это сулило неприятности не только мне, но и ей.

Набрать в телефоне смску своему закадычному другу — придурку, зная, что он прочтет ее лишь утром.

"Я не шутил, Адам. Не смей приближаться к ней ближе установленного расстояния. Иначе я убью тебя. И ее. Просто помни и об этом тоже… друг".

Последний взгляд на глаза ее зеленые — омуты, в которых тонул без возможности выплыть, на руки изящные, тонкие, а у самого болезненными воспоминаниями — насколько нежная у нее кожа, как дрожат от возбуждения длинные пальцы, как простреливает по всему телу от их прикосновений, когда цеплялась за меня судорожно. Память — сука коварная, подбрасывает по сто раз на дню эти ощущения, заставляя кусать запястья, чтобы не сорваться, не залезть в гребаный аккаунт, не написать сообщение на номер, который знал наизусть. Не поехать в их фирму, чтобы там следить за ней исподтишка. Перетерпеть. Я столько в своей жизни вытерпел, что и с этим справлюсь. Даже если иногда выть хочется от тоски по ней. От того, что запомнит навсегда таким: нарисованным персонажем чужой фантазии, мерзавцем, обманувшим и использовавшим. И ни капли меня настоящего.

Закрыть изображения и зайти в другую папку, в которой лежал компромат на самого Белозерова. Онлайн-трансляция его деловых встреч и грязных развлечений. Нажал на плей, и меня едва не вырвало: в этот самый момент многоуважаемый Дмитрий Лазаревич остервенело трахал своего визжащего, словно девка, блондинистого помощника. Интересно, у этого ублюдка есть звукоизоляция стен, иначе мне очень и очень жаль его секретаршу. Депутат резко дернул вверх за волосы своего любовничка и рвано задышал ему в ухо, кончая. Мне кажется, отличный кадр для его кичащегося своей безупречностью, чопорного папаши.

Недавно в одной из газет была заметка о неожиданно пошатнувшемся здоровье миллионера Лазаря Белозерова.

Что ж, в таком случае никого не удивит и пафосная статья о безвременной кончине одного из влиятельнейших людей страны с перечислением всех его заслуг перед Отечеством.

"В душе одни лишь раны,

А в сердце шар огня.

Всю жизнь ходить по кругу -

Обманешь лишь себя.

Забудь про свои чувства и прошлое забудь,

Здесь смерть равна искусству,

И в этом жизни суть".

© Оксидерика — Отступники

ГЛАВА 12. Мира

"Я поверю любой твоей лжи,

Лишь притворись, что любишь меня

Заставь меня поверить,

Закрой глаза,

Для тебя я буду кем угодно"

© "Еvаnеsсеnсе" — "Аnуthing fоr уоu"

Говорят, что ночью темно… Нет, темно бывает в любое время суток. Особенно, когда понимаешь, что лучше бы не просыпаться, лучше бы всегда жить в той темноте, с завязанными глазами, где видела и чувствовала больше, чем в самый яркий день. И от понимания не кричишь, не плачешь, а молча выходишь на балкон, завернутая в простыню, и смотришь на город. В странном оцепенении.

Так странно — они все куда-то спешат, едут, идут. Живые. Настоящие. А я здесь. В каком-то отеле… тоже настоящая. Но только я. Все остальное просто онлайн-игра.

Мне не нужно ничего говорить… я все поняла, когда проснулась одна в постели и, зайдя в свой аккаунт, поняла, что ничего не было. Никогда. И его не было. Он стер нам воспоминания, как в фантастическом блокбастере, когда герой открывает глаза и понимает, что в его мозгах основательно покопались.

Джокер покопался в моей душе. Вывернул там все наизнанку, а потом на скорую руку вырезал из нее все, что было мне дорого. Ни слова не оставил. Пустая "личка". В сотовом стерты все смски.

Усмехнулась — какое жестокое дежавю. Он точно так же поступил и с Ниной. Какая же я идиотка. На что-то надеялась и во что-то верила. Как можно верить тому, кто даже ни разу не назвал своего настоящего имени. Кого я люблю? Уродливо усмехающуюся аватарку? Маску? Или пустоту под ней?

Кто он — человек без возраста, без имени, без личности?

"— Джокер. Пожалуйста. Почему ты не выходишь? Не отвечаешь на сообщения? Ты наказываешь меня? Я сделаю все, что ты просил. Все. Ответь мне, пожалуйста. Я с ума уже схожу. Меня ломает без тебя. Пожалуйста. Я все сделала. Все. Почему ты на меня злишься?

— Я не злюсь. Молодец, девочка. И да, я наказывал тебя. Ты ведь знаешь правила игры.

— Я думала, что мы уже не играем. Я думала, это нечто большее для тебя, чем игра.

— Ты напрасно так думала, Харли".

И я напрасно так думала. Я вдруг поняла, что это самое страшное, что может с тобой случиться — вдруг понять, что кто-то, безумно дорогой тебе, просто исчез. И никогда его не найти. Как бы ты ни хотела. Потому что его-то и не было с тобой. Был образ, в который он заставил тебя поверить, была гениальная психологическая игра. И я в ней проиграла. Потому что правил не знала… потому что впустила ЕГО в свою реальность. Позволила стать для меня настоящим.

Актер отыграл свою роль, спектакль окончен, сгорели декорации, и зритель вдруг понял, что его жестоко обманули. Я обернулась на разоренную постель, закрыла глаза, сжимая челюсти. Иначе и быть не могло. Он сделал мне подарок на прощание и бросил меня.

Сколько у него таких, как я? Десятки? Сотни?

Мне еще не было больно. Точнее я в болевом шоке даже не чувствовала, что во мне все ампутировано без наркоза. Я заходила и заходила на свой аккаунт, я вертела телефон в руках, я снова и снова смотрела в мессенджеры, словно ожидая чуда… но его не случится.

Не было вопроса "почему?". Он бесполезный, как и мои надежды на то, что утром он снимет с меня повязку, и я увижу того, кем безнадежно и хронически больна.

Да, он снял с меня повязку, и я с ужасом поняла, что хочу оставаться с ней до конца моих дней. Я хочу "видеть" его в нашей темноте. Хочу слышать смски его голосом в голове… хочу трогать его губы стихами, хочу кричать ему о том, как безумно люблю его многоточиями. Хочу отдаваться ему снова и снова длинными, красноречивыми паузами. И от отчаяния заходится сердце, дышу часто-часто, сжимая горло руками и глядя на постель, где он любил меня до утра. Терзал, мучил, ласкал и дразнил. Ни одного слова. Ни одного звука, кроме хриплого дыхания, стонов и моего шепота. Любить можно молча. Как и ненавидеть. Любить можно с закрытыми глазами и в полной тишине. Нашей тишине.

Она умеет дрожать. Оглушительно… беззвучно… кричать. Прислушайся, Джокер — громче не бывает. Она воет и плачет, она стонет и рыдает, смеется и больно жалит, ранит хлестко, вспарывая невидимые рубцы с неровными краями, чтобы пройтись по ним нежным безмолвием, слизывая бордовые капли. Такой чистый звук, настоящий, без грамма фальши. Только Тишина может быть настолько искренней. В расстоянии мигающих, бегущих точек на белом фоне и косых штрихов на оконных стеклах, зигзагов на черном небе и ароматом утренней росы, когда твоя тишина окрасилась в цвет рассвета, а моя все еще черная, как сонная бездна. Тишина орет, срывая гортань до хрипоты и только мы оба ее слышим. Она такая разная. Протяни руку, потрогай… она живая, мягкая и твердая, голодная и дикая, несчастная и до безумия счастливая, жестокая и кровожадная сука. Чувствуешь, как она обжигает пальцы и на них остаются невидимые ожоги? Под ногти, под кожу. Серной кислотой туда, где разрывает грудную клетку… молча, но больно. Ломает, скручивает, пульсирует… оно слышит Тишину… Мою… уже раскрашенную золотистыми красками и зноем. Она летит к тебе… чтобы встретиться, врезаться и взорваться триумфальным криком, разбить хрустальное расстояние мегабайтов, слиться, впитаться, стать единым целым… эхом… черным по белому… осколками стекла. Истосковалась, нежится. Ласковая, как первые лучи солнца… Лепестками роз, ароматом глянцевого кофе, беззвучными поцелуями… прозрачными… реально-нереальными. Для меня всегда настоящими.

Только он отказался от нашей тишины. Он разорвал ее в клочья. Вырезал тупыми ножницами терабайты моей тишины из собственной жизни.

Я запомнила каждую черточку на его теле. Шрамы на боку, родинку на затылке, густые брови вразлет, ровный нос и сочные губы. Скулы и твердый подбородок. Его густые волосы под пальцами и гладкую сильную спину, которую полосовала ногтями. Мне не нужно было его видеть на самом деле. Мне было достаточно его чувствовать. Говорят, красота в глазах смотрящего… но это неправда. Красота в сердце. Она начинается именно там с наших собственных эмоций по отношению к человеку. Я не испытывала даже разочарования. Всего этого можно было ожидать. Но я, конечно, не ожидала. Мы всегда говорим себе "со мной этого не произойдет"… и я говорила. Сотни, тысячи раз, когда получала от него очередное послание после часов ожидания. Когда улыбалась картинке с чашкой кофе или забавным смайлам. В каждой строчке океан эмоций, Вселенная. Только сейчас, обводя глазами свой сотовый телефон, я вдруг поняла, что моя Вселенная заключалась лишь в белом полотне личного чата социальной сети и не простиралась дальше, чем интернет — отношения, где каждый может быть кем угодно и уйти, когда угодно… Уйти из моей жизни. Вот так просто. Всего лишь стерев все свои сообщения и добавив меня в черный список пользователей. Никто и никому ничего не должен. А как же я? Как же моя жизнь? Мои чувства? Это его не волнует и не волновало изначально. Глупо злиться на того, кто ничего тебе не обещал… даже больше — на того, кто изначально тебе не доверял.

Я даже представить не могу сколько нас таких в этом его списке… Игра. Все было долбаной, проклятой игрой и, как только вышло за рамки виртуальности, Джокер попросту испарился.

Не помню, как тогда вернулась домой. Заказала такси, вышла на улицу из гостиницы. Пока ехала по дождливым улицам, смотрела на людей и думала о том, что любой из них может оказаться им… Каждый прохожий, таксист, официант в кафе… даже мой сотрудник на работе. И я никогда об этом не узнаю. Потому что я, дура, влюбилась в Джокера, у которого нет лица.

В ванной долго рассматривала свое отражение, проводя пальцами по следам от поцелуев, укусов, засосов на шее и на груди. А ведь через пару дней от них ничего не останется. Они сотрутся, как и наша любовь в переписке. Любовь? Нет. Любовью вот это безумие назвать невозможно. Что угодно, только не любовь. Одержимость, скорее. Я была им реально одержима. Никогда в своей жизни и никого я не любила так, как этого безликого, безымянного любовника, который ворвался в мою жизнь, как торнадо, и вытеснил все представления об отношениях.

Джокер решил, что это просто — удалить все сообщения и притвориться, что ничего не было. Наверняка, уже использованная практика с такими идиотками, как Нина и как я. Но стереть можно что угодно, кроме памяти и отметин внутри.

Не пошла на работу… просидела весь день дома, не отвечая на звонки и мейлы. Ждала. Отчаянно и без всяких на то причин. Вздрагивала от вибрации телефона и разочарованно стонала, когда видела чужие уведомления, когда кто-то звонил, когда пиликало оповещение с мейла. Никогда не думала, что зависимость может быть настолько бешеной. Может быть, он наказал меня? Может быть, я нарушила какие-то проклятые правила? Обманула его?

И у кого об этом спросить? Кричать в пустоту, в мегабайты и гигабайты интернет-пространства? Смешно… до истерики. И я хохотала. Как больная, сумасшедшая психопатка. Я хохотала и металась по комнате. Меня ломало без него. По нарастающей… минута за минутой, час за часом меня скручивало в жуткой зависимости. Я вцепилась в этот телефон и рыдала над ним. Взяла больничный и не вылезала из своей квартиры.

Я продолжала ему писать. Как будто он и не исчезал. Как будто может все это прочесть… Только отправить не могла — меня заблокировали. И я писала сама себе. Не знаю, во что я превратилась за эти дни. Когда мать приехала ко мне, она поверила, что я и на самом деле больна. Даже испугалась и хотела позвать нашего семейного врача. Но я ее отговорила… Мне нужен другой врач — психиатр, например. Хотя и он мне не поможет. Мне нужен мой Джокер. Мне нужны его сообщения, мне нужно его присутствие в моей жизни.

И снова пишу… снова ему. В черновиках мейла… в заметках смартфона.

"Ты чувствуешь, Джокер? Каждый слог и каждую букву, пробел и точку, скобки, знаки. У всего есть подтекст. Даже в паузах своя истерика и безумие. Читал меня тональностью импульсов, звуками пауз, воплями бесконечных пробелов и многоточий, слезами молчания и в немых яростных диалогах с монотонными нотами стука сердца по воздуху. Сарs Lосk, Сарs Lосk, Сарs Lосk… и Еntеr. Сарs Lосk, Сарs Lосk, Сарs Lосk… Пауза. Отсчет нирваны секундо-минутами до понимания триумфа. Знаешь все мои bасksрасе… bасksрасе… bасksрасе. Знаешь их лучше, чем я сама. Стреляешь в упор точным попаданием в вену ржавой иголкой ярости, вбивая в мой космос гвозди своей нетерпимости, пощечинами по нервам и нежно режешь меня нашими словами. Только словами… много противоречивых и ядовито-пошлых прекрасных слов. И нескончаемым "МОЯ". Я тебя так дико Сарs Lосk… что мои пальцы не всегда играют ту мелодию, которую шепчет сердце… пальцы фальшивят, любимый, а оно — никогда. Ты единственный, кто мог его услышать. Я тебя многоточием. Одержимо, грязно, невыносимо, бесконечно… многоточием. Так сильно и громко, что дышать больно".

А потом часами думать, чтобы он мне ответил… И ненавидеть себя за то, что пишу ему. Не гордая, не сильная. Я даже музыку не могла слушать, потому что все напоминало о нем. Ненавижу его. Почему он со мной так? Почему ни одного слова? Это же страшно — не знать: за что. Это дико и невыносимо — сходить с ума от воображаемых причин и мотивов. Перебирать каждое свое слово, каждую фразу и искать. Искать, почему ушел. Что со мной было не так?

Спустя неделю вдруг заметила, что он светится онлайн в одном из мессенджеров… Внутри все воспламенилось, сердце забилось в горле, и пальцы сжали телефон так, что стало больно. От болезненной ломки скрутило все тело.

Дышать больно от понимания, что он здесь… И в то же время уже чужой. Захлопнувший дверь у меня перед носом. Я больше не имею права написать ему ни слова. Он не хочет.

"Я нема по отношению к тебе — нема, глуха и слепа,

Ты даешь мне все, кроме объяснений.

Я протягиваю руку, но чувствую только ночной воздух.

Не чувствую ни тебя, ни любви, просто ничего".

© "Еvаnеsсеnсе" — "Fаthеr аwау"

Открыла личку мессенджера снова и замерла… Что я ему скажу? Все и так понятно. Ничего не написала. Закрыла диалог и обхватила голову руками, глядя на точку его присутствия. Пусть так… пусть просто где-то там будет. Где-то по другою сторону пропасти из матриц и кодов, но будет.

"Напиши мне… напиши, пожалуйста, хотя бы два слова — Привет, Харли". Я положила сотовый на подушку, продолжая смотреть на зеленый кружочек, чувствуя, как по щекам текут слезы. Неужели он не понимает, что сделал со мной? Не понимает, как мне плохо без него? Или это пытка? Издевательство.

"Пытаюсь забыть тебя,

Но без тебя чувствую пустоту.

Не бросай меня здесь совсем одну.

Мне трудно дышать.

Я бегу к тебе,

Кричу твое имя,

Я вижу ты там, очень далеко".

© "Еvаnеsсеnсе" — "Fаthеr аwау"

Может быть, он испугался… Смешно звучит по отношению к такому, как Джокер… но все же. С его недостатком он мог решить что угодно. Решить, что я передумаю, узреть в моем поведении какой-то только ему известный подтекст. Не знаю — придумать нам проблему из своей немоты.

Я должна найти его. Не может быть, чтоб человека не было на самом деле.

Все и всегда оставляют следы. Даже незначительные, легкие, незаметные, но оставляют.

Утром меня позвали в районное отделение полиции. Выдернули из постели, зареванную, телефонным звонком. Мужской голос вежливо поинтересовался не разбудил ли меня, а потом представился, как Кирилл Алексеевич Трефилов — следователь областной прокуратуры, и попросил приехать на беседу по поводу новых фактов по убийству Нины.

Когда зашла в кабинет то в глаза сразу бросилась его чашка с броской надписью и легким дымком сверху, окурки в толстой, стеклянной пепельнице. Он вежливо поздоровался, я так же вежливо ответила. Уверена, что он такой весь учтивый, потому что знает, чья я дочь и сестра, иначе они обычно разговаривают совсем в другой форме.

Как же надоело это откровенное подхалимство, заискивание.

— Мирослава Лазаревна, возможно, я задам вам те же вопросы, которые задавал мой коллега, но мне нужно уточнить некоторые детали, и для полной картины нужна информация от вас.

Я не смотрела на него. Знала, что мои красные глаза с синяками и бледное, опухшее лицо и так вызывают нездоровое любопытство. Будь я обычной свидетельницей, никого бы это не волновало, но я дочь Лазаря Белозерова, а, значит, меня будут рассматривать, как под микроскопом.

— Задавайте любые вопросы.

— Мы недавно попросили родителей Нины предоставить нам ее ноутбук снова. Тщательно изучив его, мы пришли к выводу, что многие файлы в нем стерты. Вам может быть известно, что именно могло послужить причиной удаления целых папок с фотографиями, архивов переписок с мессенджеров?

— Нет. В последнее время Нина отдалилась от меня.

— Почему? Вы поссорились?

— Нет, мы никогда не ссорились… просто она отдалилась. Так бывает.

— Бывает. Не спорю. И все же, может быть, вам известно, что Нина проводила очень много времени в интернете? Мы зафиксировали ее следы на тематических сайтах БДСМ, на сайтах виртуального секса онлайн и тому подобных ресурсов. Вам что-то об этом известно?

— Нет… мы не обсуждали ее сексуальную жизнь настолько подробно.

— Да, ладно… Зачем вы мне лжете, Мирослава… разве девушки не обсуждают своих парней? У кого длиннее, у кого короче…

Я вскинула голову. Неожиданно. Какая наглая фамильярность. Что он себе позволяет?

— Даже если и обсуждают, вас это не касается. Никого не касается. Зачем вы меня позвали? Какие факты вам стали известны?

— Значит-таки, да, обсуждали. — он проигнорировал мой последний вопрос, — А она не рассказывала вам, что незадолго до своей смерти с кем-то познакомилась? Или встречается?

— Она часто с кем-то знакомилась, но вряд ли встречалась.

— С таких вот… эммм… интернет — ресурсов? — легкое осуждение в голосе. Даже презрение. Вот как относятся к идиоткам, вроде меня и Нины. Я и сама раньше так же относилась. Посмотрела Трефилову в глаза и отчеканила:

— Да.

— А она рассказывала вам о них? Меня интересуют ее последние знакомства.

— Почему вы спрашиваете об этом? Я не хочу обсуждать личную жизнь Нины даже с вами. Вы все равно не нашли психопата, который это сделал. Притом ваши люди сказали мне, что это был незнакомый ей человек, промышляющий кражами гаджетов и личных драгоценностей. Скорее всего, наркоман. И Нину он убил лишь потому, что она подняла шум или сопротивлялась.

— Мы нашли ее смартфон и драгоценности.

— Неужели нашли? — я удивленно приподняла брови с таким же презрением, с каким он задал свой вопрос минуту назад.

— Да. Их принесла одна бомжиха-алкоголичка в пункт приема золота и продала за копейки. Как вы понимаете, на убийцу она мало похожа, да, и вряд ли занимается скупкой краденого. Она утверждает, что нашла все это добро возле мусорки в нескольких кварталах от места преступления, и, вы знаете, — я склонен ей верить.

Я смотрела на следователя и чувствовала, как начинает пульсировать в висках.

— И что это значит? — хотя я уже и сама догадывалась.

— А это значит, что кража была постановкой. Богатову убили. Намеренно. Обдуманно и хладнокровно. Убил тот, кого она хорошо знала и села в машину. Он ждал ее возле клуба. Возможно, они даже условились о встрече заранее. Теперь понимаете, почему я хочу знать, с кем она переписывалась в последнее время?

"— Я покажу тебе. Он написал мне на сотовый.

— Ты дала ему свой сотовый?

— Правила игры.

— Ну, да. Как я забыла правила игры?

— Он такое мне пишет… Слав. Я… я, кажется, влюбилась.

— Ну да. В виртуального Джокера, который обещал исполнить твои желания.

— Он их исполняет.

— Я в этом даже не сомневаюсь".

— Я вас понимаю. Я постараюсь вспомнить. Она называла мне много имен. Просто сейчас я плохо соображаю. Простудилась или вирус подхватила.

— При вирусе разве не течет из носа? Или у вас глазная инфекция?

— Что вы имеете ввиду?

— Только то, что вы слишком много плачете, Мирослава Лазаревна.

— Это не имеет никакого отношения к делу.

— Скорее всего, не имеет. Вы все же постарайтесь вспомнить. Это очень важно. Возьмите мою визитку и позвоните, как только придет в голову хоть какая-то информация.

— Непременно.

Я встала из-за стола и пошла к двери.

— Возможно, у этого парня кличка Джокер или Джек Пот… что-то в этом роде.

Я вздрогнула, но также спокойно открыла дверь кабинета и вышла наружу.

"— Да мне все равно, как он выглядит, Слав. Все равно, понимаешь?

— Не понимаю, но если тебе хорошо…

— Мне хорошо. Иногда тааак больно, но хорошо".

Несколько секунд, чтобы отдышаться у стены. Привести свои мысли в порядок. Перестать дрожать, как в лихорадке.

Я долго смотрела на свой сотовый потом набрала номер Адама. Мне ответили не сразу… а когда ответили, я сама не поняла, как сказала:

— Давай встретимся, Адам. Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

В трубке послышался смешок.

— А не зачастила ли ты с просьбами о помощи, Белозерова? Или перепутала мой номер с номером МЧС?

— Мне плохо… — сорвалась я и всхлипнула.

— Я вообще-то на работе. Хорошо. Давай через час в "Овер тайм".

Я кивнула… даже не понимая, что он меня не видит. Выключила смартфон и закрыла глаза, в голове все кружилось, как на карусели. Это не мог быть МОЙ Джокер… Не мог. Я должна найти его и поговорить. Я обязана его найти. Адам мне может помочь в этом.

ГЛАВА 13. Мирослава и Адам.

Я сминала в ладони уже третью белоснежную салфетку, пытаясь успокоиться и унять дрожь пальцев. Развернула ее на столе, проглаживая и распрямляя. Так странно, я ведь ее не использовала, не измазала ничем, но она перестала быть кипельно-белой: изломы и изгибы будто испачкали бумагу, испортили ее, вызывая желание порвать на кусочки и выкинуть, брезгливо отряхнув руки.

Автоматически обводила кончиками пальцев резные края салфетки, думая о том, что ощущаю себя такой же ненужной и потрепанной. Несмотря на новое пальто, на дорогие туфли и довольно стильное платье, мне казалось, каждый присутствующий в кафе посетитель и официант могли при желании увидеть даже мельчайшую царапину, которой кровоточила я изнутри, каждый болезненно ноющий шрам. Нет, эти шрамы появились не с уходом Джокера из моей жизни. Он просто сковырнул их напоследок, обнажил все то, что столько лет они скрывали: ощущение полного одиночества и своей абсолютной ненужности. Никому. Даже ему. Единственному, кому я поверила.

Можно быть первоклассным специалистом в области гражданского права, можно виртуозно играть на скрипке или великолепно танцевать партию Кармен на сцене Большого, но при этом чувствовать себя одинокой и никчемной. И тогда очередное выигранное многомиллионное дело, потрясающий сольный концерт или порция бурных оваций восторженных зрителей становятся всего лишь попыткой обрести значимость в собственных глазах.

"Мой прекрасный лжец,

Ты тонешь

В пучине страха.

Ты проникаешь вглубь меня,

Думая, что моя кровь

Может спасти тебя.

Почему? Почему?

Расскажи мне…

Расскажи мне, как

Ты мог затеряться в океане,

Плывя по течению?

Расскажи мне, почему

Ты выбросился на берег?".

© "In Тhis Моmеnt" — "Lоst аt Sеа"

Бросила взгляд на часы и мысленно прокляла Адама, безбожно опаздывающего на встречу. Я понятия не имела, что ему скажу, но пока мне не к кому было обратиться. У меня были знакомые программисты, молодые и опытные хакеры, работавшие в различных крупных фирмах… но я не доверяла ни одному из них настолько, чтобы рассказать о Джокере. По большому счету, я и Адаму не должна была доверять. Но когда у вас закрыты все двери и выход наглухо замурован, лучшее, что вы можете сделать — это начинать разбирать по кирпичику стену. И сейчас я намерена была снести ко всем чертям ту стену, которую выстроил передо мной Джокер.

Задумалась так, что даже не заметила, как Адам отодвинул стул напротив меня. В своей черной кожаной куртке поверх черной водолазки и со своей вечной ухмылкой на губах. Он громко поздоровался и, улыбаясь, подозвал двумя пальцами официантку, которая, схватив меню едва не полетела к нам. Какая все же открытая у него улыбка, задорная, заразительная… Будь это при других обстоятельствах, я бы непременно ответила на нее своей. Стиснула пальцы, вдруг подумав о том, что так и не узнаю, как улыбается ОН.

— Гордеев, о том, что у тебя нет предков англичан, я догадывалась… Но опоздать почти на час? На целый час? Совесть — то должна быть?

* * *

Я опоздал намеренно. Хотел, чтоб она меня ждала. Эдакое паршивое вранье самому себе. Что будет ждать именно меня, а не его. Хотя бы раз. Пусть из-за него, но МЕНЯ.

Я прекрасно понимал, о ком пойдет речь. И проклинал ЕГО как мог. Сука. Надеюсь, он знает, где я и зачем. Пусть корчится от боли. Живой мертвец. Я смотрел на него и наслаждался его муками. Его дрожащими пальцами, стиснутыми до скрежета челюстями. Я тащился от его невыносимой ломки по ней. Жри, ублюдок, свое собственное дерьмо. Ты же этого хотел. Я смаковал горы окурков в пепельнице, смаковал нетронутую постель, пустые бутылки и грязные чашки из-под чая. Неотправленные смски. Сбитые костяшки пальцев. И этот его вой наркомана, который загибается без дозы, он эхом пульсировал у меня в висках. Загибайся. Так тебе и надо. Я рад, что ты по уши в этом болоте, как и я. Прочувствуй, каково было мне, когда ты хвастался своими гребаными победами.

А когда увидел ее, сердце грохнулось к дьяволу на паркетный пол кафе и укатилось к ее ногам. Валяться там, у носков ее туфель. И я знал, что через пару слов она пройдется по нему грязной подошвой. А оно… оно все равно останется у ее ног. Еще один живой мертвец, и я на собственных похоронах между ними. Потому что холодею, глядя на ее бледное лицо, на синяки под глазами и покрасневшие белки. Плакала. Из-за него.

Она даже не заметила, как я вошел. Только когда отодвинул стул и швырнул на спинку куртку, она подняла голову и посмотрела на меня. Я подозвал официантку:

— Два кофе. Как обычно. — повернулся к Мире, — Привет. Нет, не англичанин, а работающий офисный червь. Мне закончить надо было. Давай излагай, и я погнал. У меня до хрена дел.

Говорю, а сам слежу за ее пальцами, теребящими салфетку. Невыносимо захотелось их накрыть своими и сильно сжать, чтоб успокоить. Я ее истерику кожей почувствовал. На каком-то гребаном астральном уровне. Словно это меня всего скручивает.

"Бывает ли у тебя такой страх, что ты не можешь одолеть,

Такой, что никак не отстанет, будто что-то застряло в зубах?

Есть ли у тебя еще пара козырей в рукаве?

Ты и не догадываешься, что ты влипла по уши?

Я мечтал о тебе чуть ли не каждую ночь на этой неделе".

© "Аrсtiс Моnkеуs", "Dо I Wаnnа Кnоw?"

* * *

Конечно, ему надо было работать… Сказал таким тоном, упрекая, мол, ты можешь себе позволить прогуливать работу, а я нет. А мне закричать вдруг захотелось ему в лицо, то единственное, что мне действительно важно, я себе позволить не могу. Неделю не появляться в офисе даже без объяснений — могу, не работать каждый день с утра и до вечера, чтобы получить в конце месяца зарплату, тоже могу, вот это чертово кафе, в котором сидим с ним вдвоем, купить могу прямо сейчас… А вернуть другого, того, кто ни разу вот так не посмотрел, как он… с таким интересом, с какой-то страстью, сменяющейся на неожиданную нежность, тоже не могу. И забыть его — тоже нет. А если я не могу позволить себе того, кого хочу на самом деле, то зачем мне все остальное?

Следит за движениями моей руки, и я схватила эту злосчастную бумажку и спрятала в карман пальто.

— Мне помощь твоя нужна, Адам, — посмотрев в его лицо, отмечая, как сузил глаза, откинувшись на спинку стула.

* * *

Помощь. Так типично для женщин искать в каждом мужчине рыцаря. Тонкий психологический ход, используемый веками. Срабатывает даже с отъявленными мерзавцами при правильной интонации и подходящей ситуации. И самое паршивое она, как истинная женщина, чувствует, что мне не безразлична. Знает, что нравится… Не знает, насколько, но это уже мои проблемы. Я и не хочу, чтоб знала, как меня ломает по ней с самой первой встречи. Хочу ее, как оголодавший зверь. Трясет от звука ее имени. От взгляда, блядь, сердце в горле бьется.

— Помощь, значит. Какая? Чем смогу, так сказать…

Я не мог сдерживаться. Не мог это контролировать. Оно вырывалось наружу само — раздражение от понимания, чего она хочет. Глухая ярость и ревность. Я не мог их скрыть. Они, как лезвия, вспарывали мою показную невозмутимость и лезли наружу с каждым сказанным словом.

* * *

— Сможешь, я уверена, — положила свою руку на его ладонь и сжала, удерживая взгляд. Да, пусть это было нечестно, но я бы не выдержала его отказа. — Мне нужно найти одного человека. У меня есть его аккаунт, у меня есть его номер телефона… был номер телефона. Но я не знаю ни его имени, ни фамилии. Адааааам, мне нужна любая информация о нем. Пожалуйста, я прошу тебя. Помоги мне. Я больше никому не могу доверять.

И плевать, если станет презирать. За эти дни я дошла до той точки, когда гордость и чувство собственного достоинства стали значить не больше, чем красивые слова. Внутренне мутировала настолько, что перестала ощущать их на уровне эмоций. А, впрочем, сейчас я не чувствовала ничего, кроме отчаяния и опустошенности.

* * *

Усмехнулся… А ведь все же больно. Знал, что будет хреново понять, насколько она любит этого урода, но надеялся, что сам увяз не настолько. Надежда сдохла только что. Беззвучно. Окоченела и разложилась за считанные секунды. Даже праха не осталось. Достаточно в глаза эти посмотреть, увидеть в них бездну отчаяния и понять, что это тупик.

Обхватила мои пальцы, а я резко их выдернул, накрыл ее руку ладонью и сам сжал.

— Знаешь, Мира. Я, конечно, все понимаю. Не мое это дело. Но и ты все прекрасно понимаешь. Не дура ведь. Вроде как. Я не горю желанием искать твоего виртуального любовника и тратить на это свое время.

Сжал ее ледяные пальцы сильнее и наклонился вперед.

— Ты себя в зеркале видела? Из-за чего? Потому что тебя кинули в вирте? Ты серьезно из-за этого дерьма не ходила на работу и сидишь тут дрожишь с опухшими от слез глазами?

"Она — одинокий рейнджер, несущий надежду, скачущий

В моей пустой голове, когда она не со мной.

Я схожу с ума, потому что я не хочу быть здесь,

Я уже и не помню, когда последний раз был счастлив".

© "Аrсtiс Моnkеуs"-"R U Мinе?"

* * *

Резко выдохнула, убирая свою руку. Будто пощечину мне влепил. Каждый вопрос отпечатался на коже обжигающим красным следом. Опустила голову, пытаясь сдержать непрошеные слезы. Только не при нем. Не при всех этих людях. Мне надоела за это время жалость. Жалость мамы, жалость самой к себе. Мерзкое чувство, от которого тошнило и кружилась голова.

— Он не… — Вскинула голову, внутренне сжавшись от той злости, что полыхала в его потемневших глазах. Стиснул челюсти, ожидая ответа. А я губы пересохшие облизнула и решила с другой стороны зайти.

— Дело в Нине… Это связано с Ниной. С ее смертью. Мне нужна информация о человеке, которого подозревают… — глубоко вдохнула, стараясь сдержать рвущиеся из груди всхлипы, — в ее убийстве.

"Почему? Почему?

Расскажи мне…

Расскажи мне, как ты мог

Затеряться в океане зла?

Упасть на дно, где только мрак?

Расскажи мне, почему

Ты закрыл себя в углу?

И лишь сладкий привкус млений,

Тебя закружит в одно мгновенье.

Мой прекрасный лжец,

Ты тонешь…"

© "Аrсtiс Моnkеуs" — "Dо I Wаnnа Кnоw?"

* * *

Я встал со стула и склонился к ней, поднял голову за подбородок, глядя в глаза и понимая, что внутри все переворачивается от заблестевших слез. Когда я останусь с ублюдком наедине, за каждую слезу ребра пересчитаю. Кто-то сегодня будет харкать кровью. Только меня злило, что она отрицать пытается. Прикрывается следствием, Ниной. Стыдится. Пусть произнесет это вслух. Услышит, как оно звучит со стороны. Весь этот гребанный виртобредосекс с каким-то Джокером, мать его. И не лжет мне. Я ненавижу ложь в любом ее проявлении. В этом мы похожи с моим уродом — соседом.

— Не лги мне. Никогда мне не лги. Или ты говоришь правду, включая все. Реально все. Или я ухожу.

"Сколько секретов ты в силах сохранить?

Ведь ко мне прицепилась эта мелодия,

что заставляет думать

О тебе то и дело — она звучит у меня на повторе,

Пока я не засну,

Опрокинув бокал на диван…"

© "Аrсtiс Моnkеуs" — "Dо I Wаnnа Кnоw?"

* * *

Качаю головой, чувствуя, что еще хотя бы слово, и меня разорвет от боли прямо тут. Среди всех этих людей, у него на глазах. Он хочет правды. Как и тот, другой. Они все хотят только правду. Они требуют искренности, и, получив ее, окунают в самую низменную, самую острую боль. Покачала головой, отстранившись назад и выдавила из себя шепотом:

— Не уходи… Но я не могу… здесь. Не хочу… здесь. Забери меня отсюда.

Как и в прошлый раз… и сейчас, как и тогда, я почему-то была уверена, что он не откажет. Заберет. Хотя, я ведь и в Джокере была уверена.

Джокееер. Я даже не знаю его настоящего имени. Ничего не знаю. Мне казалось, я медленно схожу с ума. Просто от осознания, насколько по-идиотски все это, насколько наивно, утопично, гадко… Но от этого ничего не менялось. Пусть Джокер нереальный, но мои чувства реальны. Мои воспоминания реальны, мое ощущение его рук на теле, поцелуев, запаха. ВСЕ ЭТО РЕАЛЬНО. И моя боль реальна.

* * *

Резко поднял Миру со стула, глядя в глаза.

— Поехали.

Приобняв, повел к выходу из кафе, по пути сунув официантке деньги и подмигнув, когда она смущенно улыбнулась.

— Без сдачи, куколка.

Усадил Миру в машину, сел за руль и сунул в рот сигарету. Бросил на нее взгляд — дрожит. Вот-вот сорвется. И от одной мысли, что увижу ее слезы, захотелось убивать. Зверски убивать, извращенно с особым садизмом.

И куда мне ее везти? Усмехнулся. Конечно, к себе. Пусть кого-то скрутит еще сильнее, пусть потом бьется головой о стены. Пусть узнает ублюдок, что он с ней делает. Именно так, Джокер, теряют. Не тогда, когда бросают, а в тот момент, когда есть, кому пожалеть, когда ЕЙ есть, к кому пойти. И я, блядь, пожалею. Она скоро не будет плакать по тебе, урод. Она скоро будет улыбаться. Мне. Или я буду не я.

* * *

Самая долгая дорога та, которая ведет в никуда. И я сейчас ехала в это самое никуда вместе с едва знакомым парнем для того, чтобы найти другого, еще менее, как оказалось, знакомого.

Мы снова ехали в полной тишине, Адам поморщился и сжал руками руль, когда я щелкнула по проигрывателю, и я тут же выключила его. Отвернулась к окну.

Он привез меня в тихий двор в одном из спальных районов, один из тех дворов, главной достопримечательностью которых являются старые скамейки с сидящими на них старушками. Переполненные мусорные баки во дворе, дохнувшие такой вонью, что невольно закрыла нос рукой. Мы зашли в обшарпанный подъезд с разбитым окном, все стены которого были исписаны различными надписями. Открывая дверь, Адам вдруг повернулся к квартире напротив и подтолкнул меня вперед, сам отступив на шаг назад, будто закрывая собой от кого-то. Демонстративно помахал этому кому-то рукой и на мой ошарашенный взгляд ослепительно улыбнулся.

Он жил в небольшой двухкомнатной квартирке со старыми пожелтевшими обоями в коридоре и темным линолеумом. Галантно забрал у меня пальто и повесил его на единственный в прихожей крючок поверх своей куртки. Молча прошла за ним в комнату и присела на край старого коричневого дивана из тех, что покупали, потому что они долго не марались. Так же молча разглядывала его комнату, обращая внимание на стол, накрытый бежевой скатертью с большими коричневыми цветами, на светлые в темную широкую полоску обои, местами выцветшие. И ярким контрастом этому интерьеру дорогой телевизор и ноутбук. Адам выложил из кармана на стол айфон последней модели, с улыбкой глядя на мою реакцию.

Никогда бы не подумала, что он может жить в таком месте. Медленно встала и подошла к подоконнику, заляпанному желтыми следами от стаканов. На нем стопкой лежали альбомные листы, пригляделась и едва не ахнула. Это были рисунки. Посмотрела на Адама, он напрягся, но коротко кивнул, и я взяла бумаги в руки. Скорее всего, рисовал он сам. Странные картины. Мрачные. Кроваво — черные цвета. Перекладываю из руки на подоконник лист за листом и рассказываю все то, что он хотел знать. Пусть знает. Это будет первый кирпич, который я выбью. Взгляд зацепился за один рисунок, повторявшийся несколько раз, от которого мурашки пробежали по позвоночнику. Темный силуэт ребенка, скорее всего девочки, на абсолютно черном фоне. Он то парил над бездной, то отдалялся, то приближался. Снова только бордово-красный и черный. Черепа, кости, гробы… ничто не заставило так сжиматься от непонятной тревоги, как эта серия.

* * *

Она говорила сбивчиво, глядя сквозь меня в свое "никуда". Говорила о нем. Много и только о нем. Имя произносит и голос срывается, а я сжимаю челюсти все сильнее от понимания, что происходило в их проклятом вирте, и как далеко они зашли. Когда рассказала о встрече, я закурил, не помню какую по счету сигарету и отвернулся к ноутбуку. Сжатые губы нервно подергивались. Я видел свое отражение на экране — болезненная гримаса и сверкающие ненавистью глаза. Таки не выдержал да, Джок? Таки захотел прикоснутся, принюхаться, тронуть губами. Урод гребаный. Выдохнул и клацнул по клавиатуре, набирая в поисковике адрес известной социальной сети. Зашел в личный аккаунт — Мира мне уже скинула ссылку на акк Джока и рассказала, какой информацией располагает она сама.

— Итак, что мы имеем? Его существующий аккаунт, где он тебя внес в черный список. Имеем номер заблокированный. И все. С номером ничего не попишешь. Если выкинул симку, я ничего не смогу сделать. А вот вскрыть его аккаунт и электронку, с которой он тебе писал, попробую. Сложнее будет, если привязал к номеру. Другому. Придется пытаться сменить номер, а он получит уведомление. Но будем надеяться, что он просто инетовский мачо и не следит за безопасностью своей страницы. Дальше посмотрим, куда двигаться. Возможно, он переписывался с кем-то, кто знал его реальные имя и фамилию, знал где живет.

— А если никто не знал? — тихо спросила она.

Повернулся к ней, сидящей на краю дивана и сжимающей чашку с кофе. Шокирована моей квартирой. Да, детка у меня нет богатенького папы. Как и желания менять что-то в своем доме.

— А если никто не знал, буду пытаться по ай пи, который зафиксировала соц. сеть.

Внутри раздавался истерический хохот. Теперь я сам, как долбаный Джокер, должен играть в какую-то игру. Делать вид, что я ничего не знаю, что буду искать данные и информацию. Ублюдок поставил меня в идиотское положение. Да и со следователем мне ситуация тоже не понравилась. Копнули в верном направлении. Меломан мать вашу. Чертов маньяк засветился со своими дисками и рожей Джокера, где только мог. Не убивается ему без них, блядь. В любом случае надо уводить всех в ином направлении. Будешь мне должен, Джок. Ох как должен. Возьму с процентами.

* * *

— Прямо сейчас. Попробуй прямо сейчас, Адам, прошу, — замолчала, пытаясь успокоить забившееся сердце. Глупое, оно вдруг ожило с той надеждой, которую пробудил уверенный тон Адама. Как мало нам нужно, когда мы так жаждем малейшего намека на победу, на лучший исход. Всего лишь уверенность и поддержка, пусть и лживое, но обещание в голосе. И мы снова можем дышать свободно, не заходясь в приступах кашля от того смрада безысходности, в котором подыхали. Мысленно одернула себя и уже спокойнее, пытаясь обмануть, но не столько парня, сколько все же саму себя, — Следователь… Он будет ждать звонка. И не раз вызовет к себе. Я знаю. Мне нужна информация. Нина… Я уверена, что это не он, но нам нужно проверить.

Подняла взгляд на Адама и увидела, что он и так все понял. Ему не надо лгать. Он видит, как меня трясет только от понимания, что можно найти Джокера. Как меня скручивает от близости наркотика, к которому не могу протянуть связанные этим же наркотиком руки. Только жадно смотреть на точку онлайн над аватаркой и дрожать в адском приступе жесточайшей ломки.

"Это такое сладкое пристрастие,

Тебе следует возрадоваться.

Ты знаешь, если бы я могла,

То забрала бы всю твою боль.

Но сможешь ли ты обернуться и

Встретить свое поражение?

Так расскажи мне, как

Ты мог затеряться в океане,

Плывя по течению?

Расскажи мне, почему

Ты выбросился на берег?"

© "In Тhis Моmеnt" — "Lоst аt Sеа"

* * *

Мне захотелось встать с кресла, подойти к ней и сильно тряхнуть. Да так сильно, чтоб вытрясти из нее всю эту хрень. Весь этот психоз по недостойному ублюдку. Говорит мне о Нине, а сама содрогается от одной мысли о Джокере. Жаль, он этого не слышит… а, может, и не жаль. Нечего ему на ее слезы смотреть. Обойдется. Слишком большой подарок для такой мрази… да и я мразь не лучше, если помогаю ему во всем, пляшу под его дудку уже столько лет и никак не сброшу это ярмо. Словно он мой сиамский, долбаный близнец. Ничто не связывает крепче, чем общие косяки и преступления.

"Мы сообщники, Адам. Очнись. Открой глаза. Не выйдет не испачкаться, остаться чистеньким с неизмятой совестью. Ты уже весь в крови, как и я. По самое горло. Захлебываться вместе будем. Ты убивал их со мной. Не важно, кто всадил нож, а важно, кто сказал, куда всадить и когда. Наводчик — бОльшая мразь, чем убийца".

Я слегка тряхнул головой, вышвыривая голос и хохот Джока из мозгов.

— У меня уйдет время. Я запущу программу, которая будет подбирать пароль к электронке. Вскрыв ее, вскрою и аккаунт. Я отвезу тебя домой и займусь этим, отзвонюсь, когда что-то получится.

Она болезненно поморщилась и нервно сжала пальцы, даже я хруст услышал, встал с кресла и подошел к ней, присел на корточки, заглядывая в глаза. Бездна отчаяния. Пропасть боли и паники. И я ее боль каждой порой впитываю. Отравляет меня, заражает, вызывает приступ дикой ярости.

"Что ж ты с собой делаешь, девочка? Как тебя так утянуло, а? Приклеило к нему намертво? Я отдеру тебя от этой сволочи. Просто дай мне время. Я зубами тебя от него отгрызу". А вслух тихо:

— Почему вирт, Мира? Насколько все хреново в твоей жизни? Что есть там, чего нет здесь? Пойми, ТАМ все ненастоящее. Тебе только кажется, что оно есть, но это иллюзия, Мира. Это самообман. Всегда хочется большего. По кому ты страдаешь? Человек мог открыть себе тысячу акков и под каждым ником морочить голову таким наивным дурам, как ты. Вас у него могут быть десятки, а то и сотни.

Это был, скорее, монолог… Она вряд ли меня слышит сейчас. Отобрал у нее чашку и помог встать с дивана, удерживая за плечи и все еще глядя в зеленые глаза, подернутые дымкой слез.

— Поехали. Тебе пора. Скоро мой сосед вернется. Он не любит гостей.

Бросил взгляд на часы. Да, очень скоро.

* * *

— Неправда. настоящее. Оно все настоящее. Все, что чувствовала я. Понимаешь? Неважно по кому, неважно, сколько у него аккаунтов… У меня было все настоящее. Искренность… — провожу пальцами по его ладони, — искренность и в реале очень тяжело встретить, Адам. Я ожила с ним, понимаешь? Я с ним была такой живой, какой не была никогда здесь.

Улыбнулась, глядя, как снова стиснул челюсти, на скулах желваки ходуном, а мне смеяться хочется в голос. Да, Гордеев, думай, что угодно. Вот такая я дура — искусственная в этом мире и живая в виртуальном.

Сжала сильную ладонь, заглядывая в черную темноту в его глазах. Она бурлит подобно лаве, переливаясь всеми оттенками мрака. Никогда не думала, что у него он такой глубокий — этот взгляд… Он не подходил ему. Словно принадлежал другому человеку. Словно вот это красивое лицо, аккуратная прическа не имеют ничего общего с тьмой на дне зрачков. Он сам по себе, а она сама по себе. Я даже поежилась от этого странного ощущения.

— Спасибо, Адам. Я в долгу не останусь.

* * *

Я схватил ее за плечи снова и сильно их сжал:

— В каком долгу? М? Белозерова, еще раз ляпнешь такую херню, я тебе не то что помогать не буду, я не плюну в твою сторону. А насчет настоящего — ты просто настоящего не встречала. Сравнивать не с чем. Тот, кто скрывает свое имя, меняет номера телефонов, не может быть настоящим. Ты настоящая — да. А он твоя выдумка. Не больше. Пустышка.

* * *

— Зато он лучшее из того, что следовало выдумать, Адам. Понимаешь? А настоящие… — не смогла сдержать грустную улыбку, — встречала, Гордеев. Встречала немало. Но ни одного из них я бы не стала придумывать.

* * *

— А зачем придумывать настоящих, Мираааа? — я резко наклонился к ней, обхватывая за талию и привлекая так близко, что теперь касался подбородком ее волос. Напряглась, но не отталкивает, а я не удержался, развернул спиной к себе и прижал к груди, — Что есть настоящее? Ты меня не видишь сейчас. Я у тебя за спиной, но ты знаешь меня… Ты думаешь, что знаешь.

Едва коснулся губами ее затылка, закрывая глаза в изнеможении от ее запаха. Поплыло перед глазами от удовольствия, и адреналин запульсировал в висках. Не целую, а едва касаюсь губами. Прикосновения дыханием. Я чувствую. Она чувствует. Все так же напряжена.

— Зачем выдумывать того, кто уже существует, Мира? Того, кто и так настоящий. Не виртуальный. Живой.

Ладонью на ее горло, где быстро бьется жилка, и ощущаю ее дыхание, которое она задержала, готовая вырваться из моих объятий в любую секунду.

"Успокойся и позволь прикоснуться к твоим губам.

Прости, что перебиваю:

Просто я постоянно наготове,

Пытаюсь поцеловать тебя.

Не знаю, чувствуешь ли ты то же, что чувствую я,

Но мы могли бы быть вместе, если бы ты захотела.

(Хочу ли я знать?)

Взаимно ли это чувство.

(С грустью смотрю, как ты уходишь)

Я вроде как надеялся, что ты останешься".

© "Аrсtiс Моnkеуs" — "Dо I Wаnnа Кnоw?"

Я заскользил губами к ее уху, не касаясь, а лишь лаская нежную кожу шеи горячим дыханием, продолжая удерживать пальцы на той самой жилке, и она пульсирует все быстрее и быстрее.

— Зачем придумывать… если его можно нарисовать прикосновениями… без написанных лживых слов.

Она вздрогнула, когда мои губы коснулись мочки уха, и я тут же выпустил ее.

— Нам пора. Поехали.

ГЛАВА 14. Джокер

Я чувствовал. Я давно уже не читал ее. Она настолько во мне, что уже на стадии"…набирает сообщение" я слышал ее голос и видел ее мысли. К чертям аудио — его только для того, чтобы слушать ее стоны… Под музыку. Представляя, как она там… в паузах. СО МНОЙ. Да, дьявол. Снова и снова на повторе. Композиция только для меня, где она записала свои стоны, наложив их на песню группы "Ninе Inсh Nаils" "Сlоsеr". Слушать их, словно конченый псих, сутками напролет, стараясь не сорваться, не начать фантазировать, рисовать себе, что и как она делала в этот момент. Или еще хуже — вспоминать. Осатанело вбиваться в собственную ладонь, закрыв глаза и фантазируя, что все это наяву. Настолько МОЯ, что самому сложно поверить в это.

А ночью в тишине в ожидании Адама, с особой мстительностью улыбаться собственным мысля о том, что он этого не узнает. Я не позволю услышать МОЕ.

И в очередной раз читать ее САРS LОСК, улыбаясь смущению между строк. Многоточия ее голода… Когда впиваешься взглядом в текст, считая пробелы… Каждый из них значит больше, чем для всех остальных значат признания в любви.

Зачем я это делаю? Своеобразное наказание самому себе. За ту боль, что разъедает внутренности, за то, что ломает так, будто кости крошатся в песок, а кишки наизнанку выворачиваются. Но я с маниакальным упорством приговоренного к смерти снова и снова окунался в наш с ней мир, потрескавшимися губами выпивал до дна этот яд и, вытирая ладонью рот, смаковал его вкус, корячась в судорогах боли. Я выкуривал ее из себя, и видел, как она улетает сизой дымкой в сторону окна, и тогда я переставал выдыхать дым, слишком слабый, чтобы расстаться с ней навсегда. Я и не хотел. Да, я не был рядом с ней, но я похоронил ее в себе. Навечно. Заживо.

Я ведь не лгал ей:

"Словами иногда острее, чем лезвием, да, маленькая? Они впиваются в запястье глубже веревок, стягивая, не позволяя лишних движений.

Потому что каждое твое движение — слово принадлежит мне".

Даже сейчас. Ты просто помни это, Принцесса… набирая пробелы. В паузах. И многоточиях. Никому другому. Только мне.

"Молчим, открыта дверь

Тире и точки о тебе,

Моя печаль.

Приснись, вернись ко мне.

Надежды в миг случайных дней

Не обещай".

© "Тhе SLОЕ" — "Моя печаль"

Да, моя печаль. Тоска, вдыхая которую ощущаешь, как рвутся сухожилия и в сердце впиваются острые иглы разочарования. Потому что понимаю, что все правильно. Я всегда был эгоистом. Эгоистом во всем. Но в таком случае с ней я не хочу быть самим собой. По крайней мере, я постараюсь.

— Неужели в этой квартире можно находиться, не боясь оглохнуть? Аллилуйя.

Гордеев распластался на диване, довольно щурясь на одиноко висящую на потолке лампочку. На губах полуулыбка ехидная блуждает. Нет, придурок, просто я, скорее, позволю утащить меня демонам в мой собственный Ад, чем я позволю тебе услышать мою девочку.

Демонстративно напевая, щелкнуть на плеер и включить на полную громкость другую музыку, злорадно ухмыльнувшись, когда он едва не зарычал.

— Рад, что при все при этом у тебя есть еще силы на клоунаду.

— При чем при этом? Ты никогда не мог оценить мое чувство юмора, Гордеев. Обидно даже.

Он громко фыркнул и резко сел, вытянув ноги на полу.

— Ты знаешь, я ведь ни разу не спросил тебя, почему ты выбрал этот гребаный псевдоним. Думал, это веяние моды. Но теперь понимаю — ты точно такой же урод, смех которого вызывает не радость, а страх или злость. Кого ты обмануть пытаешься, Кость? Посмотри, во что ты превратился? Домой заходить не хочется. Дышать нечем, и рожа твоя унылая угнетает.

— Забыл, что ты у нас такой ранимый. В следующий раз обязательно пирог испеку и фартучек парадный надену.

— Тебе самому это не надоедает, Джок? Очнись. Начни что-то делать.

— Тебя не поймешь. То не убивай, Костя, будь человеком. То, очнись, Джок, сделай что-нибудь. А что мне делать? Говори открытым текстом, Адам. Так и скажи: прикончи, наконец, ублюдка Белозерова и навсегда исчезни из моей жизни к чертям собачьим.

— Вот. Даже я не мог бы сказать лучше. С одной ремаркой: из нашей с Мирославой жизни.

Протянул руку за чашкой с чаем и понял, что даже поднести ко рту не могу. Потому что трясет всего. Колотит дрожью ненависти к нему. Впервые. Люблю этого мерзавца, всегда уважал и любил, а сейчас лезвием хочется по горлу. И смотреть, как кровью истекает. И все из-за нее. Потому что сейчас он искренен. Хочет, чтобы я оставил ее ему. Замолчи, Адам. Замолчи, друг. Потому что не отдам. Не порть тот финал, который мы продумывали с тобой вдвоем. Вместе. А он все не затыкается, продолжая ковыряться ржавым ножом прямо в душе. Он понимает, насколько больно делает сейчас? Конечно, понимает, долбаная мразь, и все равно не останавливается.

— Дьявол, Костяяяя. Ты же видишь, что это единственный возможный вариант. Отпусти ее. Я в последний раз прошу, отпусти ее сам. И оставь нас. Исчезни. И я даже ни разу не спрошу, куда. Это был наш общий план, помнишь? Справедливость. Наш общий приговор. И мы почти привели его в исполнение. Остался этот пи***ас. Грохнуть его и все. Миссия выполнена. Гэйм овер, чувак.

Расхохотался, расплескивая кипяток на ладонь, глядя, как растекается он темными лужицами на скатерти.

— Справедливость? О какой справедливости ты говоришь, Адам? Даже после того, как я заставлю Белозерова жрать собственные яйца без соуса, до справедливости будет еще слишком далеко. И ты знаешь это. Ты помнишь, как Черчилль сказал? Если вы убили убийцу, количество убийц в мире остается прежним. Приговор не может быть исполнен наполовину. Только ты струсил. В последний момент ты просто струсил.

Качает головой, усмехаясь одними губами, а в глазах пустота. Я не вижу их. Я знаю. Столько лет вместе, и мне не нужно смотреть на его лицо, чтобы понимать, что он чувствует. Он ведь не впервые за эти дни пытался разговор этот завязать. А я уходил от него. Оставлял его одного или вдевал наушники и громко пел, только бы его слов не слышать. А сейчас решил, что хватит. Я знал, что он скажет. И знал, что я ему отвечу. Я всегда лучше него разбирался в людях. Иначе он бы не питал надежды, говоря мне следующие слова.

— Я передумал. Я, мать твою, передумал. Я меняю концепцию, Джок. Мне плевать на нашу договоренность. Я срать хотел на твои моральные принципы. Бл**ь, о каких принципах маньяка-убийцы можно говорить? Они вообще имеют право на существование? Его принципы и законы? Я жить хочу, Кость. Катись со своим планом куда подальше.

— С каких пор это только мой план? С каких пор ты решил нарушить его, Гордеев? Какая на хрен жизнь? Кому? Монстру, который убил столько людей, что пальцев на руках не хватит? Монстры не имеют право на жизнь, на любовь и счастье. Их создают для сохранения баланса добра и зла в мире и уничтожают, как только этот баланс начинает рушиться.

— Так вот уничтожь монстра, Костя. Из нас двоих чудище — ты. А я жить хочу. Мне есть, за что бороться. И ты отлично знаешь, с каких пор. И ради кого. И, если ты действительно любишь ее, то позволишь сделать мне это. Вытащить ее из той пропасти, в которую ты ее скинул. Не хочешь выкарабкиваться сам — лежи там. Я слова не скажу. Но Мирославу на дне не оставлю.

Закрыть глаза и глубоко выдохнуть, чтобы не вскрыть подонку вены осколками чашки, разлетевшимися в разные стороны, когда я ударил ею по столу. Напоминать себе, что он мне нужен. Что пока я не могу отказаться от него так же легко, как это делает сейчас он.

— А что ты сделаешь, рыцарь? Кем ты себя позиционируешь? Принцем на белом коне, который спасет принцессу?

— А это уже тебя не касается. Просто перестань ее мучить. Она видит твое "онлайн" и с ума сходит от него, от невозможности написать тебе. Ты держишь ее этим гребаным "онлайн", ты понимаешь?

Рассмеялся, чувствуя, как снова заскользили в груди острые холодные когти ревности, как вонзаются они в сердце, оставляя глубокие кровоточащие борозды.

— Я не держу ее, Адам, — это, бл**ь, она меня удерживает, вцепилась в душу обеими руками и не отпускает, чтобы я ни делал, как бы мысленно ни молил, — Не обвиняй в своих неудачах меня. Что такое? Не можешь заинтересовать девочку? Неужели мастурбация по интернету оказалась ей все же интереснее и вкуснее живого мужчины? Кто бы мог подумать, да, Гордеев?

Отвернуться, глубоко вдыхая и начиная собирать стекло со стола.

— И даже не думай, что я позволю тебе быть с ней. Она моя, Адам. Вся моя. Принадлежит мне. Чтобы ты ни делал. А если… если у тебя начнет получаться, Гордеев, то я тебя просто убью. Слышишь?

— Это такая месть? Но кому? Заставить ее страдать? Превратить ее в привидение при жизни и наслаждаться осознанием того, насколько сильно тебя любят? Тешишь свое эго, Джок? Оно того стоит?

Нет. Это слабость. Это трусость. Самая элементарная. Потому что загибаться начну, увидев вас рядом. Только сначала прикончу обоих, а потом и себя убью. Отпустить ее? О, я ее отпущу. Потом. После всего. Отпущу ее окончательно. Но тебе не отдам. Ни одному мужчине не отдам, пока мы оба с тобой живы.

— Это любовь, Адам. Не верь, если скажут, что она светлая. В ней нет и проблеска света. Она темная, воняет смертью и ранит клыками острыми и ядовитыми. Она душу травит так, что сдохнуть хочется. И чем скорее, тем лучше.

Он ушел, а я по квартире зверем метался, ломая кулаки о стены, громя видавшую виды мебель и разбивая вдребезги посуду. Прав он был. На все сто процентов прав. Только людям не дано прыгнуть выше своей головы. И я не о деньгах и карьере сейчас. Нельзя заставить человека сопереживать, если он абсолютно безразличен к чужому горю. Как и нельзя верить в искреннюю радость людей завистливых и тщеславных. Я мог заставить Мирославу поверить в то, что отказался от нее, но не смог сделать этого на самом деле. Слишком собственник, чтобы согласиться делить ее с кем бы то ни было. Я не знаю своей реакции, если бы мне Адам швырнул сейчас ее фото с кем-то другим. Черт, да я соц. сети ее облазил в поисках новых фото после нашего расставания. Не нашел ничего. Что успокаивало и в то же время убивало.

Иногда мне казалось, что было бы легче, если бы уже через несколько дней она выставила свежие селфи с друзьями, возможно, мужчинами. Подумаешь, интрижка виртуальная закончилась сексом в реале. Жизнь ведь продолжается. Я бы медленно вырезал каждого из них из ее памяти и головы тупым ножом, но не корчился бы в муках от той агонии, что съедала сейчас изнутри, зная, в каком состоянии она. Зная, что любит.

"Целую в губы тень твою,

И о тебе моя печаль.

В бездонный омут падаю,

И ни о чем не жаль".

© "Тhе SLОЕ" — "Моя печаль"

Старался забыться, просто трахнуться с кем-то, чтобы унять это постоянное желание, дикую похоть, которая охватывала тело каждый раз, когда смотрел на нее.

После того, как вспорол брюхо Забродову, набил его фальшивыми баксами и аккуратно зашил. Самое приятное — подонок был под львиной дозой бетаблокаторов, которые обездвижили его, но, что важно, не облегчили страдания. Он ощущал каждое движение лезвия, каждый укол иглы и сдох от болевого шока, когда я уже делал последние стежки. Сосед всегда был завистливым и гнилым слабаком, не продержался и часа, убил весь интерес на корню.

Самое паршивое — раньше я не просто убивал мразей, разрушивших мою жизнь, я получал удовольствие от каждого действа. Как однажды сказал Адам, "это не убийства — это театральная постановка, состоящая из нескольких актов". И я был ее режиссером и самым взыскательным зрителем. Упивался послевкусием, разглядывая фотографии, сделанные собственноручно, или просматривая видео — кадры из криминальных сводок.

Но в этот раз все было по-другому. Все было неправильно с самого начала. Не было привычного удовольствия и нирваны, в которую окунался с того момента, как начинала звучать музыка. Была лишь злость, смешанная с желанием отомстить, и ни капли наслаждения.

Принцесса не просто проникла под кожу ароматами ядовитого безумия, ослепив короткой ослепительной вспышкой счастья. Мысли о ней теперь вытесняли все остальные, оставив их нечетким фоном позади.

"Пустить по венам боль

Кол в грудь и пуля с серебром,

Моя печаль".

© "Тhе SLОЕ" — "Моя печаль"

Впервые я возвращался после "премьеры" неудовлетворенным и разочарованным.

И поэтому, переодевшись дома, ночью вышел прогуляться. Бродил почти до самого рассвета по улицам города, полной грудью вдыхая загаженный выхлопами воздух. У меня внутри, правда, яда все же было больше. Им все легкие пропитались. А потом увидел "бабочек", стоявших неподалеку от дороги, и решил выкинуть хотя бы ненадолго из головы мысли о Мире. Выбрал самую хрупкую и не такую потасканную, как остальные, брюнетку и поманил к себе пальцем.

Наивный идиот. Думал, что смогу переключиться, расслабиться, и хотя бы полчаса, час не агонизировать в жалких попытках не потянуться к телефону и влезть в скрины переписки или смотреть ее фотографии.

Вывез проститутку в лес и долго трахал, крутил ее по-всякому, будто игрушечную, затыкая рот, когда орала слишком громко. Возненавидел шалаву только за то, что стонет не тем голосом, прикасается не так, и кричит. Кричит неискренне. Слишком громко или, наоборот, слишком тихо. И на ощупь не такая. Всхлипывает, прогибаясь в спине и царапая руками ствол дерева, а во мне ярость глухая приступами накатывает и отступает. Закрыл глаза, попытавшись представить, как бы двигалась другая… Моя. И не смог. Потому что в диссонанс жесткий вошел. Потому что в моей памяти она была лучше. Потому что сейчас я четверти того наслаждения, что тогда разорвало сознание напополам, не получал.

Разозлиться снова и приставить нож к горлу девки, улыбнувшись, когда заорала, глядя расширенными глазами, забилась раненой птицей у меня в руках. И адреналин в кровь бешеным скачком, и я продлеваю его действие, начиная полосовать потное тело. От затылка вниз, по позвоночнику, вспарывая кожу и жадно глядя, как проступают капли крови. Под ее оголтелые крики и мольбы. Вот только я уже ни слова не разбираю. Все слилось в один сплошной вой, а перед глазами темнота взрывается яркими кроваво-красными точками.

Я оставил ее полуживую валяться возле этого самого дерева. Просто в какой-то момент сознание включилось. Никак кончить не мог, шлюха подо мной уже не орала, а плакала почти беззвучно, продолжая шевелить искусанными до крови губами. Не знаю как, но очнулся перед тем, как вонзить нож в грудь. Унял дрожь в руке, державшей рукоятку, и рухнул рядом с ней на холодную землю. Ни оргазма, мать вашу, ни успокоения. Чувство разочарования все больше усиливалось. А еще страха. Никогда раньше не впадал в полное беспамятство. Но ведь и психами становятся не сразу, так ведь?

В тот день вернулся домой и долго старался отмыть с себя вонь проститутки. Пропах ею весь. От этого запаха тянуло выблевать собственные кишки прямо в прихожей Адама. А, может, и не от него вовсе. А от осознания, что начинаю терять контроль над самим собой. А это значит, что времени осталось мало. Слишком злая усмешка судьбы. Куда уж больше-то, будь она проклята?

Однако, эта тварь, видимо, услышала мои проклятия и решила протащить по полной через Ад, показать наглядно все, на что способна. Только чуть позже.

Это случилось после ссоры с Адамом. Через некоторое время. Я долго стоял после душа перед зеркалом ванной. Пытался понять, что конкретно во мне изменилось. Тщетно. Только при взгляде в зеркало гнетущее ощущение безысходности и злости. Бешенства. Дикого желания убивать. Причем долго и с особым садизмом.

Я проснулся с ощущением тревоги. Так бывает, даже когда вы впервые за долгое время не видите свой самый "любимый" кошмар с трупом вашей сестры в главной роли. Наверное, моему сознанию просто понадобился отдых от самого себя, и оно решило позволить мне набраться сил для следующего круга пыток. Ведь так намного интереснее — мучить сильного соперника можно долго, продлевая его страдания и собственное удовольствие.

Тревога подтвердилась смской от скотины Адама: "У нее невероятно вкусная кожа на затылке… Решил просто напомнить, Джок. С добрым утром, дружище".

Взревел, швырнув телефон об стену, испытывая потребность свернуть ублюдку шею, вырвать язык и губы, которыми касался ее. Подонок. Я бы вырезал их ножом и нарисовал им же улыбку. А после отрезал по одному пальцы, которыми набирал это долбаное сообщение. И глаза… Выколоть глаза, которыми он смел смотреть на нее с похотью. Звал его, матерясь и выбивая двери в квартире ногой. Но его не было.

Ледяной душ не помог, я по-прежнему хотел только одного — убить его как можно больнее, чтобы прощения просил окровавленным ртом и со слезами в лживых глазах.

Раздался звонок в дверь, и я невольно вздрогнул. У меня никогда не было гостей. И не должно было быть их и у Адама.

Завязать полотенце вокруг бедер и подойти к двери. Открыть ее и шумно выдохнуть, чувствуя, как уходит из-под ног земля и шумит в висках. Вот она, очередная ухмылка небес. Стоит напротив меня. Стиснув пальцы и вздернув кверху подбородок с вечным вызовом в глазах. Моя Принцесса. Мирослава.

Подошла вплотную и поставила ногу в проем.

— Здравствуй, Адам. Ты один? Можно войти?

ГЛАВА 15. Джокер и Мирослава

Я долго не решалась подняться к Адаму. Стояла внизу, потирая замерзшие пальцы и переминаясь с ноги на ногу. Посмотрела на его окна и снова на свою машину — хотелось уехать. Унижения и так предостаточно. Я себя смешала с грязью еще в первый раз, когда попросила о помощи… а сейчас это высшая степень мазохизма — просить Гордеева добыть еще информации. Он прислал мне достаточно, чтобы любая другая, нормальная женщина перестала искать. Чтобы смирилась с тем, что ею бессовестно поиграли и вышвырнули. Да, больно. Но жизнь не кончается. У нормальной. А я ненормальная. У меня она закончилась. Я все равно люблю Джокера. Не верю, что бросил. Не хочу верить. Я бы почувствовала. Я его настроение угадывала по пробелам и паузам. Я знала, когда он улыбается, а когда злится. Я чувствовала малейшее изменение в интонации текста. Пусть кто-то скажет, что это бред… но мы были связаны на каком-то ментальном уровне, невидимой нитью, цепью, леской. Нас резало на части без общения. И я ощущала его раны вместе со своими. Не мог он так со мной. Тот, кто через час моего молчания писал мне, что у него ломка и искал меня по всем соц. сетям и мессенджерам, чтобы просто спросить, скучала ли я по нему. ДЖОКЕР НЕ МОГ МЕНЯ БРОСИТЬ. Тот, кто включал мне музыку перед сном или сидел со мной до утра онлайн, когда мне было страшно уснуть. Тот, кто научил меня этому особенному жесту, означающему "я с тобой". Там, в номере отеля он показал мне его вживую, прижимая мои руки сначала к моей груди, а потом к своей, так чтоб я слышала сердцебиение. "Я с тобой"… писал он мне, если мне было страшно или я скучала по нему и ждала его возвращения.

Так не притворяются. Есть что-то еще. Есть какая-то проклятая причина, по которой он ушел, и я найду ее… и его найду. Потому что ненормальная. Потому что моя жизнь без него больше не продолжается. На месте стоит. Как часы без батарейки. Она показывает без пяти шесть утра… то самое время, когда он ушел из отеля, чтобы больше никогда со мной не встречаться.

Но я хотела знать… хотела знать, что Джокер не предавал меня. Это было важно. Настолько важно, что я приехала сюда без приглашения и собиралась унизительно просить Адама помочь мне еще раз… Просить не переставать искать. Просить несмотря на то, что понимала — я ему нравлюсь. Поднялась наверх и уже снизу услышала, как орет музыка в подъезде. Чем выше этаж, тем отчетливей грохот сумасшедшего звука… а потом в удивлении поняла, что эти бешеные басы доносятся из-за двери Адама. Того, кто никогда не слушает музыку.

* * *

Если бы в этот момент надо мной разверзся потолок и появился какой-нибудь старикан в белых одеждах и с длинной бородой, я бы удивился меньше, чем сейчас. Когда передо мной стояла она. Автоматически отошел назад, пропуская ее внутрь и думая о том, что не просто убью Гордеева… я этого урода в такой Ад погружу, что он захлебнется в собственном дерьме.

"В чьих-то крошечных руках — острая игла

И серебряная нить наши шьют сердца,

Взлетают в небо и к ногам падают цветы.

Мы разрываем пополам этот мир — Я и Ты".

© "Тhе SLОЕ" — "На двоих"

— Привет. Проходи, — жестом поманил ее за собой и направился в зал к ноутбуку, сделал музыку, оравшую так, что стекла дребезжали, тише и прошел в спальню к шкафу. Успокоиться. Мне нужно было успокоиться и думать о том, что делать. А не о том, как буду резать на лоскуты этого гребаного козла за то, что приводил ее к нам. Ведь приводил — слишком уверенно она прошла в комнату. И плевать я хотел на то, что больно будет самому — лишь бы знать, что истекает кровью наравне со мной. Накинул на себя свободную рубашку и натянул штаны, понимая, что намеренно оттягиваю время встречи. Наша, бл**ь, первая с ней встреча лицом к лицу.

Выдохнуть медленно и глубоко, будто перед прыжком с парашютом, и пойти к ней. Остановиться в дверях, жадно впитывая в себя ее образ. Такая красивая вблизи, несмотря на усталый и обеспокоенный вид. Слишком красивая. Темные волосы затянуты в тугой хвост, побледневшее, осунувшееся лицо горит болезненным румянцем. Подняла на меня взгляд, и я мысленно застонал, рассыпаясь перед ней на осколки собственной гордости. Каким идиотом нужно быть, чтобы столько времени запрещать себе видеть ее? Тонуть в этом зеленом омуте, на дно которого отбрасывала густые темные тени грусть?

— Будешь кофе? Я чайник ставлю.

* * *

Мне почему-то показалось, что он какой-то не такой. Какой-то взбудораженный моим приходом. Словно никогда в жизни не ожидал меня снова здесь увидеть. Где-то неприятно кольнуло, что я далеко не желанный гость в его доме. Впрочем, я такой же нежеланный и в своем собственном. Можно было привыкнуть. Прошла в прихожую, осматриваясь по сторонам. Ничего не изменилось с моего ухода. Странно, Адам сказал, что живет с соседом, но я почему-то не вижу чужих вещей, взгляд зацепился за обувь у входа, за куртку на крючке. Снова посмотрела на Адама, который прошел в соседнюю комнату. У него красивое тело. В меру накачанное, подтянутое, скорее худощавое, чем плотное. На коже поблескивают капли воды. Я подошла к окну, раздвигая шторы и выглядывая во двор. Унылое место. Все какое-то серое, незаметное, потерянное. Но мне уже второй раз казалось, что оно какое-то честное. Намного честнее, чем в дорогих кварталах или фешенебельных спальных районах за городом, где все отдает дорогой мишурой, а внутри… внутри постановочные декорации красивых фильмов о правильных людях. Перевела взгляд на рисунки и вздрогнула… Сверху лежал новый эскиз. На нем не было той жуткой девочки, на нем были изображены два человека. Как черное и белое, и они словно сливались друг с другом, только черное перетекало в белое, отбирая пространство себе, оплетая тонкой сеткой паутины. И там, где линии паутины впивались в "белого" человека, видны алые подтеки крови.

— Будешь кофе? Я чайник ставлю.

— Да, спасибо. Буду.

Прошла на маленькую кухню, наблюдая, как он включает конфорку. Волосы все еще мокрые, и рубашка пропиталась водой. Он даже не вытерся насухо. Движения очень резкие, нервные.

— У тебя все в порядке? Прости, что я без предупреждения… Мне нужно было с кем-то поговорить и… — я подошла еще ближе, останавливаясь у него за спиной, — мне больше не с кем, кроме тебя.

* * *

Вздрогнул, когда подошла так близко, что ее дыхание коснулось затылка и обожгло кожу словно кипятком. Я никогда не реагировал ни на одну женщину настолько остро. Мне казалось это жалкой выдумкой сценаристов, писателей. Депрессивные личности, обращающие внимание на каждую недостойную пристального внимания мелочь. Не должны мужики потом покрываться из-за такой ерунды. Я перетрахал сотню девочек, и мне всегда были чужды эти романтические бредни про "волшебные" прикосновения, вызывающие дрожь по всему телу. Глупости… До нее все было просто и понятно: есть член, стоящий колом, которому просто жизненно необходимо разрядиться, и есть упругая задница, на которую он, собственно говоря, и реагировал. К черту взгляды и объятия — это только способ заставить раздвинуть ноги.

А потом появилась она… кто знает, если бы встретил ее в реальной жизни… если бы не представлял десятки раз настолько детально каждое касание, каждую ласку и реакцию на нее… Но уже поздно. Уже слишком прочно подсел на этот наркотик в ее лице и соскочить с него теперь хрен получится.

Развернулся к Мирославе и сглотнул, увидев растерянность и тревогу на ее лице. Беспокоится за меня, а у самой глаза, опухшие от слез. Черт, Принцесса, почему? Почему душу выворачиваешь мне своим горем? Заставляешь чувствовать себя виноватым, хотя знаю, что поступил верно. Спрашивает, все ли у меня в порядке, а мне заорать хочется, что нет. И больше никогда не будет. С тех пор, как узнал, какая она… чистая, настоящая, искренняя. С тех пор, как свихнулся на одном ее имени настолько, что потерял самого себя. Снова. Но в этот раз, видимо, окончательно.

Провел костяшками пальцев по правой щеке и стиснул челюсти, когда будто разрядом тока ударило. Какая же нежная у нее кожа. Яркой вспышкой воспоминание в мозгу, как сминаю ее ладонями, оставляя синяки на всем теле. Как пробую языком, сходя с ума от вкуса ее тела.

Отдернул руку, стиснув челюсти и проклиная себя за слабость. Напоминая себе, что я Адам. Сейчас для нее я этот подонок Гордеев.

— О чем ты хотела поговорить, Мира? — Пройти мимо нее к холодильнику, начиная выкладывать на стол сладости, доставая лимон.

Режу его, а сам стараюсь не смотреть на пальцы тонкие, побелевшие от того, как она их стиснула, хочется самому сжать их в своей ладони и ласкать своими, успокаивая, забирая ее дрожь себе.

* * *

Я смотрела на его лицо и не могла понять, в чем перемены. Даже не перемены. Нет. Он все такой же… только взгляд у него иной. И я не могу понять, что именно в нем мне кажется другим. Возможно, я никогда не видела Адама таким напряженным. Он провел костяшками пальцев по моему лицу… а мне, как и несколько дней назад, не захотелось сбросить его руку. Это было странно… потому что я не любила, чтобы ко мне прикасались чужие.

Смотрела, как он достает из холодильника продукты, на то, как напрягаются мышцы на его руках и спине под темно-фиолетовой рубашкой. Когда он начал резать лимон, я перевела взгляд на его пальцы. Такие четкие удары. Очень быстрые. Скорее не режет, а рубит. Как мясо. Куски равномерно складываются в пирамиду на доске.

Я подошла ближе и положила руку ему на локоть, чуть сжимая:

— У тебя что-то случилось, да? Или я очень не вовремя. Может, ты кого-то ждешь?

Он вздрогнул от моего прикосновения так сильно, что нож соскочил и порезал указательный палец… а он… он даже не заметил. Он просто смотрел на мою руку, лежащую чуть выше его локтя, а потом перевел взгляд на мои глаза, и мне опять стало не по себе. Та тьма, которую я заметила в прошлый раз… На дне его зрачков поблескивает пламя. Они дикие, эти глаза. Очень дикие и глубокие. Да… сегодня он смотрел на меня иначе… смотрел так, что у меня вдоль позвоночника поползли мурашки, а в горле слегка пересохло. Я схватила его за запястье, мешая резать лимон, который окрасился в красный цвет.

— Ты порезался. У тебя есть аптечка?

* * *

— Не надо. Присаживайся.

Покачал головой и машинально сунул палец в рот, глядя на нее. Наваждение какое-то. Одно прикосновение — и меня ломает, на части рвет, просто потому что это она. Ничего особенного… а мне схватить ее ладонь хочется и сильнее стиснуть, чтобы убрать не смогла. Вжимать в себя, чтобы под кожу проникла.

И в то же время злость возвращается. Я думал, она испарилась с приходом Мирославы, а она, сука, и не думала исчезать. И сейчас грызла изнутри кости своими кривыми зубами. Потому что моя Принцесса так просто другого мужика трогает. Так, будто между ними это в порядке вещей.

Чайник засвистел, и я с облегчением отвернулся от нее к плите. Все так же не глядя, налил ей кофе и добавил сливок, как она любит. Себе две ложки сахара в чай и дольку лимона. Бесценные секунды на то, чтобы прийти в себя, исподтишка продолжая ее рассматривать.

Она обхватила чашку обеими ладонями, закрыла глаза, вдыхая аромат, а меня выкручивает от желания отобрать чашку и, присев на корточки перед ней, целовать эти ладони, каждый пальчик согревать собственным дыханием.

"На двоих этот мир

Облюбить до седин.

На двоих из серебра

Сшитые сердца".

© "Тhе SLОЕ" — "На двоих"

Говорить… Мать вашу, я хочу слышать ее голос, как рассказывает… что угодно. Хочу создать в голове своей жалкую иллюзию семьи. Мы с ней вдвоем на кухне за столом разговариваем. Так естественно. Так, черт подери, нормально.

Вот только само понятие "нормально" не обо мне. О ком угодно, только не о психе с солидным багажом трупов за плечами.

— Белозерова, ты пришла обо мне говорить или о себе? Что у тебя еще случилось?

* * *

Я поняла, что с ним не так. Вот сейчас. Вот в эту самую секунду. Адам впервые держал меня на расстоянии. Потому что именно он всегда раньше это расстояние сокращал. И этот чай… почему чай?

— С каких пор ты полюбил чай, Гордеев? Ты заболел что ли?

* * *

Едва не поперхнулся, чертыхнувшись про себя. Идиот. Как я забыть мог, что дружок мой чай терпеть не может. Кофеман хренов.

Демонстративно шумно отхлебнул из чашки и прищурился, глядя на ее лицо, на темные нахмуренные брови идеальной формы. Провести бы сейчас по ним указательным пальцем…

— Белозерова, когда я тебя вижу, я сам себе удивляюсь, во мне прямо способности новые открываются, представляешь?

Пододвинул к ней тарелку с пирожными и снова пригубил из стакана:

— Признавайся, решила убить меня неудовлетворенным любопытством? Что с тобой? Почему у тебя руки трясутся так, будто мы на Северном полюсе?

* * *

— Мне просто холодно, на улице дождь льет, как из ведра. Я замерзла.

Мне уже больше недели дня холодно. Так холодно, что все тело сводит ледяной судорогой даже в горячей ванной… с того момента, как прислал мне переписку Джокера с другими женщинами. Не жалея… со всеми подробностями. Я все еще не могла прийти в себя после этого удара. Нет, я больше не плакала. У меня высохли все слезы. Иногда боль превращает все внутри в пустыню. В выжженную, голую пустыню, покрытую пеплом и льдом. У меня от этого холода покалывает все тело. Оставалось выяснить только одно, чтобы захлебнуться в агонии окончательно. Я долго не решалась, но если не узнаю я сама себя изведу.

Весь этот месяц превратился в сплошной ад. В нескончаемый ад отчаяния и тоски. А последние недели стали невыносимыми. Я вся стала сгустком боли.

— Адам… та переписка… что ты прислал. На скринах есть время, но нет даты… Ты бы мог, — я так и не смогла отпить этот кофе. Снова стало больно в груди. Так больно, что я не могла вдохнуть, как и тогда, когда получила от него эти копии. — Ты бы мог посмотреть для меня, когда это все было? Я понимаю, что их много и… Я бы хотела знать когда.

Невольно перевела взгляд на его порезанный палец. Он все еще кровоточил.

* * *

Резко встал со стула, и тот грохнулся позади. А я вылил недопитый чай в раковину и включил воду, усердно намывая чашку. Адам, мерзавец конченый, такую ты войну затеял со мной? Кишка тонка была бросить открытый вызов, и ты решил ударить исподтишка. Ножом в спину. Браво, мое второе гребаное "я". Тогда просто не удивляйся, когда тебе ответка прилетит. И тебе придется сожрать ее, давиться и продолжать жрать до конца, до последней крошки.

Подонок мечтает об обычной, нормальной жизни, о семье, в которой бы его ждали и любили. Думает, я не знаю, что губы раскатал на мою Принцессу, выстроил в своей голове идеальную схему, в которой есть он, она и их дети. И, конечно, в нее никак не вписаться мне. Решил играть грязно, Гордеев? Забыл, что это ты плод моего воображения, а не наоборот? Забыл, что это не твои мечты, а мои. Мои, чтоб ты сдох. Вот только им не суждено сбыться. Мы с тобой повязаны крепче, чем сиамские близнецы. Их еще можно разъединить, а меня, тварь, от тебя не освободить.

Она молчала, затаив дыхание. Мне кажется, я даже слышал, как бьется ее сердце. Истерично, быстро. Мое тоже точно так же сейчас о внутренности билось с разбегу. До боли.

— Я отправил тебе достаточно, разве нет? Или у тебя совсем нет чувства собственного достоинства, раз ты еще держишься за призрачные соломинки? — Оглянувшись через плечо, и видя, как она напряглась в ожидании продолжения. Спина прямая, будто каменная, подбородок вздернут кверху, но губы… Губы едва заметно подрагивают, и это ломает всю картину ее нарочитой силы.

— Скажи, тебе понравилось читать его сообщения другим женщинам? Признайся, тебя это заводило? Ну, давай, Белозерова, расскажи. Может, у тебя пристрастия особые в сексе? И ты шалила сама с собой, читая, как этот больной ублюдок трахает в вирте очередную наивную дурочку?

* * *

От неожиданности я пролила на себя кофе. Мне показалось, я физически чувствую, как начинает гореть моя кожа. Как будто меня только что отхлестали. Вскочила со стула и с грохотом поставила чашку на стол.

— А ты подонок, Гордеев. Знаешь… это низко. Это просто низко. Я жалею, что о чем-то тебя попросила. Если ты считаешь, что имеешь после этого право так говорить со мной, то ты просто тупой болван.

Пошла к двери, срывая с крючка куртку и пытаясь открыть замок, но его как заклинило.

— Открой ее. Открой эту дурацкую дверь.

* * *

Бросился за Мирославой и схватил за локоть, притянув ее к себе. Едва не сдох тут же, на месте, когда врезалась от неожиданности в мою грудь спиной. На долю секунды позволить себе прижаться к ней и вдохнуть аромат волос. Всего на миг, чтобы тут же усилить хватку и прошипеть ей на ухо тихо и зло. Прошипеть, умирая от потребности прикусить розовую мочку, обвести ракушку уха языком, заставить ее задрожать от желания так же, как колотило сейчас меня.

— Низко вскрывать чужой аккаунт. Низко пытаться найти того, кто тебя знать не хочет. Ты ему на хрен не сдалась. Что ему нужно было сделать, чтобы ты поняла это окончательно? А, может, нужно сделать это мне, м, Мирослава? Заставить тебя забыть несуществующего идиота с выдуманным именем?

Ладонью по ее животу, другой рукой удерживая ее за руки, преодолевая сопротивление. Напугать ее так, чтобы даже сунуться к этому подлецу не смела. Языком по шее, у самой линии роста волос, начиная терять контроль, ощущая, как начинает трясти, словно в лихорадке, от желания разложить ее тут же, в прихожей. Сделать свой последний глоток безумия и отпустить.

— Поверь, тебе понравится. Мои прикосновения живые, горячие. Это не сухие черные точки на голубом экране монитора.

* * *

Я замерла. Замерла еще в тот момент, когда он схватил меня грубо за руку и дернул к себе. На секунду потемнело перед глазами. Идиотка. Безмозглая идиотка. К кому я пришла? Я же вообще его не знаю. Не знаю, что у него на уме. Он может сделать со мной что угодно здесь, и меня никто не найдет… И в то же время я была почти в шоковом состоянии… Как будто это не он. Вообще не он. Но дыхание его, руки его… голос его. А интонации иные. Злые. Страшные. И словами бьет жестоко. Режет ими вживую. Зная, что именно причинит боль. Он прощупал это место и безошибочно проворачивает в нем лезвие.

Его ладони скользят по моему животу, а у меня внутри протест и какой-то странный всплеск адреналина. Электричество по коже. Тихими едва слышными потрескиваниями возбуждения, волнами ужасающего удовольствия от прикосновений его пальцев… отчего становится страшно. Никогда так не было ни с кем, кроме… Я, кажется, с ума схожу от всего этого. У меня отказывает разум.

Резкий рывок, разворачиваясь лицом к нему:

— Живые? Нет ничего живого с тобой. Ты мне отвратителен. С первого взгляда не нравишься. Лучше черные точки на мониторе, чем такой придурок, как ты. Что? Добровольно никто не дает?

Выдернула руку и со всей силы ударила его по лицу:

— Ты — офисный лох, Гордеев. Тебе никогда не дорасти до меня и уж точно не дорасти до моей постели. Руки убрал и открыл дверь.

* * *

Расхохотался, прижимая ладонь к щеке. Дааа, я запомню эти ощущения, чтобы передать их ему. Краткой вспышкой воспоминаний. Покажу ему кадр со звуком и буду наслаждаться, глядя, как разбивает он кулаки о стены. Моя маленькая Принцесса выбирает дракона, а не принца, как бы изящно он ни шаркал перед ней ножкой.

Не знаю, как сдержался, чтобы не впиться в губы поцелуем. Такая красивая, даже когда злится. Хаотично вздымающаяся грудь в вырезе кофты, лихорадочный блеск в глазах и упрямо поджатые губы, капельки пота на лбу, которые слизать до трясучки хочется. Признаться хочется, мать вашу. Тряхнуть за плечи и признаться, что это я — те самые черные точки, которые лучше. А потом схватить ее в охапку и не отпускать. К чертям Белозерова — убью урода втихаря и без шумихи. Сделаем новые паспорта и уедем с ней. Куда угодно. Или останемся здесь на хрен. В этой квартире. Не отпущу, не позволю уйти. Больше никогда. К чертям весь мир и долбаную справедливость. И Адама. К Дьволу его. Вот только никогда… никогда мне не отправить его туда одного.

Прижать ее сильнее к себе и уткнуться в волосы, в последний раз вдыхая свой наркотик. Провести губами по скуле вверх к уху и распахнуть дверь.

— Беги, Мира. Беги и больше не смей возвращаться.

"Только теплая слеза и судьбы каприз,

Словно капли серебра соскользнут с ресниц.

Не отрекаясь никогда от своей мечты,

Мы разрываем пополам этот мир".

© "Тhе SLОЕ" — "На двоих"

* * *

Я приехала домой, все еще ощущая эти грубые объятия и его голос у себя в голове. Голос, который не смолкал и резал по нервам. Едва переступила порог, по телу прошла волна дрожи — здесь кто-то побывал. Все вроде стояло на месте, но я видела изменения. Легкие штрихи чужого присутствия у себя в квартире. Где знаешь каждый уголок, каждую деталь, где видишь, как сдвинули на сантиметр горшок с цветком на подоконнике. Видишь чуть перекошенную картину на стене и не до конца закрытый ящик стола… а еще мерцающий экран включенного ноутбука, а на нем что-то мелькает, двигается, и я иду к нему, чувствуя, как начинаю задыхаться. А вместо ледяного холода, начинает жечь кончики пальцев и спину. Потому что я вижу языки пламени. Звук включен на полную громкость, и это потрескивание начинает сводить с ума. Я покрываюсь холодным потом, хватая ртом воздух… а потом я слышу детский крик и кричу сама, оседая на пол.

ГЛАВА 16. Джокер и Мирослава

Она ушла почти час назад, а я все еще стоял возле открытой нараспашку двери и думал. Не знаю, какими силами Ада смог подавить мгновенный порыв сбежать за ней по лестнице и схватить в охапку, не позволить сесть в машину в таком состоянии. Обнять и навсегда оставить с собой. Я наяву ощутил, как тело вырывается из-под кожи наружу. Устремляется каждой клеткой вперед, выдергивая сердце с корнями, лопаются натянутые до предела сухожилия. Вдогонку.

Но разум упорно твердит тихим надтреснутым голосом, от которого по спине ползут холодные щупальца ненависти и страха, что ей будет безопасно где угодно, только не со мной. Поплачет и успокоится. В любом случае — переживет. Очень сильная девочка. Из тех, которых трудно сломать. Несмотря на слезы, на страдания и лишения. Окруженная с самого рождения роскошью и деньгами, она была лишена той беззаветной любви, на которую имеет право каждый ребенок, и все равно смогла стать полноценной личностью. Хотя мне казалось, что Мирослава и сама не понимает, насколько она крепкая.

Дверь напротив открылась, и оттуда вышла Елизавета Ивановна с мусорным ведром в руках. Увидела меня и, громко ойкнув, попятилась обратно и шумно хлопнула дверью. Наверное, старики все же лучше других ощущают дыхание Смерти, а я ею настолько провонял, что самого иногда тошнило от этого запаха. Но со временем привыкаешь ко всему. Даже к собственной неполноценности. Особо сообразительные даже превращают свои недостатки в преимущества, вызывая жалость или, наоборот, устрашая окружающих.

Зашел домой и прямиком к ноутбуку. Мне просто необходимо было развеяться. Перезагрузить жесткий диск в своей голове, так как я ощущал, как начинает волнами накатывать тьма. Плюется подобно лаве, кипящими брызгами, которые попадают на кожу, прожигая ее с громким шипением. Не позволить этой твари вцепиться в меня холодными лапами и снова увести в наше с ней небытие.

Зайти на один сайт и усмехнуться, увидев новое сообщение. Отправитель — Таnаtоs. Молодой, двадцатилетний парень, озабоченный смертью и чужой болью, прожигающий свою жизнь, нет, не в клубах, как можно было бы предположить, а в грязных подворотнях нашего города. И чем они темнее и вонючее, тем больше вероятность встретить там его и подобных ему психов.

Вы хотели знать, как становятся маньяками? Вы наивно полагаете, что в этом процессе обязательно должна иметь место какая-нибудь тяжелая психологическая травма, полученная несчастным ребенком от своих незадачливых родителей, беспечно наплевавших на воспитание чад? А, может, вы представляете, что серийные убийцы просыпаются неожиданно по утрам и чувствуют ужасную потребность кого-нибудь убить? Считаете, что это болезнь, которой они подвержены, и их еще можно вылечить при условии наличия хорошей клиники и квалифицированных врачей? В таком случае можете смело взять свои предположения и смыть их в унитаз вместе с остальным дерьмом. Потому что львиная доля вот таких убийц, на раз-два лишающих жизни других людей, это обеспеченные ублюдки, занимающиеся этим от скуки. Конченые мрази, убивающие и расчленяющие детей, только ради получения очередной дозы кайфа. Их детство могло пройти в роскошном особняке или просто в уютной двухкомнатной квартире. Они могли быть беспризорными сиротами или же, наоборот, окружены беззаветной любовью матери и отца, а некоторые — еще и заботой нянек. У кого-то из них есть любимые девушки, которые, правда, стоят далеко не на первой ступени их приоритетов. Единственное, что объединяет этих уродов, это интерес. Это упоение собственной властью над другими людьми, так похожими на них самих. В поисках адреналина кто-то прыгает с парашюта, кто-то ныряет в глубины океана в клетке, окруженный голодными акулами, кто-то рассекает на бешеной скорости на спортивных автомобилях, кто-то идет служить в вооруженные силы. А кому — то мало утверждать свою силу над собственными страхами и над силами природы. И тогда они начинают делать вещи, которые обычным людям кажутся поистине бесчеловечными. Классика жанра: "тварь я дрожащая или право имею". Вот только некоторые забывают, что на каждую, даже самую сильную, тварь всегда найдется пострашнее.

Если вы когда-либо мечтали о том, чтобы собрать в одну большую кучу всех сексуальных маньяков, начинающих и закоренелых живодеров и жестоких серийных убийц и загнать их в газовую камеру, то вам следовало бы начать свои поиски с интернета. Целые сайты, посвященные этой тематике: от педофилов, обсуждающих очередные ролики с детской порнографией и свои реальные истории, и до сопливых ублюдков, расписывающих во всех подробностях, как они расчленили ту или иную мурку.

Что делал я на этом сайте? Мне нужен был помощник. Мое второе лицо. Своеобразный громоотвод. Тот, кого в случае неудачного исхода какой — либо операции должны будут поймать полицейские. Тот, кем не жалко пожертвовать. Я вообще давно перестал чувствовать жалость по отношению к людям, а к таким мразям, свободно и открыто рассуждающим о способах убийства незнакомых людей, тем более.

Он написал мне сам. Я долго отслеживал на форуме их разговоры, выбирая того, кто мне подойдет. Того, чьи сообщения дышали таким бешеным фанатизмом, что он ощущался по эту сторону монитора. Люди в интернете расслабляются куда лучше, чем в любых sра-салонах, открывают свой внутренний мир абсолютно чужим людям либо же, наоборот, надевают маску, которую хотят видеть окружающие их в виртуальном мире собеседники. И те, кто послабее, со временем срастаются с этой маской настолько плотно, что уже отодрать ее от лица оказывается невозможно. И, самое интересное, не имеет значения, какие личины напялили на себя окружающие: уродливые или приторно — сладкие, лживые или однобоко правдивые, уродливые или до безобразия прекрасные. Важно только соответствовать заданной теме маскарада.

"Таnаtоs:

— Здорово… Понравились картинки. И декорации сзади, и основные элементы. Ты реально крут.

Jоkеr:

— Танатос? Серьезно?

Таnаtоs:

— Вообще-то это древнегреческий бог смерти. Где ты отрыл эти картинки? Тоже туда загляну.

Jоkеr:

— Это не картинки. Это фотографии.

Таnаtоs:

— Твои?

Jоkеr:

— Мои. Сам делал. И декорации сзади, и основные элементы.

Таnаtоs:

— Ох***ть. Круто. Просто охрененно. Если, конечно, ты не врешь.

Jоkеr:

— Я думаю, в твоем случае лучше думать, что это ложь. Целее психика будет".

Расчет был абсолютно верным. Парень оказался помешанным на крови и боли психом. Со временем рассказал мне, что начал убивать дворовых кошек и подкладывать их выпотрошенные трупы сестре с тринадцати лет. Почему он это делал? Он получал двойное удовольствие — чувствовал себя самым настоящим богом по отношению к бездомным животным и наслаждался дикими визгами сестры и ее слезами.

И мы начали с ним своеобразную игру. Перед очередной операцией я отправлял ему сообщение на сайт с адресом и временем, когда он может появиться там, а уже через пару часов он присылал мне фотографии с места убийства и восхищенные комментарии, от которых болели зубы и хотелось лишь одного: вспарывать точно так же его брюхо и слушать, так ли восторженно он будет заливаться, пока я вырезаю из него кишки.

От раздумий отвлек звонок, и я чертыхнулся, закрывая страницу и мысленно отправляя Танатоса к чертям. Ненавижу такие неожиданные звонки. Терпеть не могу незваных гостей. И до некоторых пор отказывался вскрывать нежданные письма. Пока был жив Адам. Пока был в другом городе, до дрожи боялся их, так как мой точный адрес знала только сиделка Адама — старая подруга его бабки.

После его смерти бумажные письма перестали нести угрозу, в основном это были уведомления от государственных учреждений.

На дисплее не высветилось имя контакта, но я знал наизусть ее номер, возможно, поэтому вместо того, чтобы сбросить звонок, автоматически взял трубку и приложил к уху смартфон. А, впрочем, я догадывался, зачем она звонит: послать ко всем чертям, нагрубить и высказать все, что думает обо мне. Нет, о Гордееве. И такое я уж точно не мог пропустить.

— Да? Позвонила сказать мне, что доехала? Могла бы не утруждаться, Белозерова.

* * *

Я сама не поняла, как набрала его номер. Наверное, потому что больше некому стало звонить и писать. Это жутко, когда вдруг понимаешь, насколько ты одинок, даже если тебя окружает так много людей. Только всем им наплевать на меня. И еще… никто не знает, как сильно меня мучают кошмары из прошлого. Никто и не должен знать. А Адам… он единственный, кто у меня остался. Я услышала его голос и даже почувствовала облегчение, но трясти от ужаса не перестало. Я сжимала смартфон ледяными пальцами и силилась что-то сказать… а у меня не получалось. Только судорожные всхлипы. Так бывало всегда — я задыхалась… мне казалось, что в легкие забивается дым и душит меня. Совсем недавно я могла писать об этом Джокеру… а он мог найти те самые слова, которые выдергивали меня из депрессии, или отвлечь, настолько грубо и беспринципно погрузить в собственные фантазии, что я не могла думать ни о чем и ни о ком, кроме него. Теперь у меня нет и Джокера… Никого нет. Даже Адама нет по сути. Но только ему я могла сейчас позвонить, иначе сойду с ума.

— А… даа. м… — просто выдохнула его имя вместе с рыданием, перекрикивая звук из компьютера. Этот отвратительный треск пламени, пожирающей все вокруг, как голодная тварь. Мне казалось, что она лижет мне пятки огненными языками.

* * *

Напрягся, услышав ее голос. То, что от него осталось. Захотелось просочиться в гребаную трубку и по проводам со скоростью света к ней. Потому что испугался, черт побери. Ощущение, будто разрывает напополам от страха. Ее страха. Будто увидела что-то ужасное. Или нечто ужасное сделали с ней. В голове сразу десятки мыслей: от автомобильной аварии до нападения, и от каждой внутренности узлом все туже завязываются.

— Да, Мира, — тоже на выдохе, затаившись в ожидании ответа, чувствуя, как окаменели все мышцы, — говори. Что случилось?

* * *

Я раскачивалась на полу, стараясь не смотреть на экран… не слушать. Справиться с приступом, а он не отпускал. Только душил сильнее. И таблетки. Их не оказалось в столе… кто-то выбросил. Все до единой. Словно нарочно… чтобы я задохнулась от приступа паники.

Истекая холодным потом, прислоняюсь головой к стене, включая в смартфоне громкий звук дрожащими пальцами… снова пытаясь хоть что-то сказать, и не могу. Мне не хватает дыхания… и в этот момент где-то совсем рядом… на повторе кричит ребенок.

"Мамаааа… мамочкааа… где ты?"… и я вместе с ним, громко, захлебываясь истерикой, роняя телефон на пол и закрывая уши руками, чтобы не слышать. Ничего больше не слышать. Сворачиваясь на полу с хриплым стоном… со свистом хватая ртом воздух, но вместо него в горло проникает гарь и копоть.

* * *

Это как щелчок в мозгу. Как четкое понимание того, что нужно действовать. Тот самый выстрел, после которого ты должен бежать. Просто бежать вперед, несмотря ни на страх, сковавший все тело, ни на чувство тревоги, сжавшее сердце до физической боли. Потому что я услышал громкие всхлипы, а после стон, от которого бросило в пот и стало трудно дышать, перехватило в горле. Закричал в трубку ее имя, но она больше не ответила, и я, схватив телефон, выбежал из квартиры, даже не закрыв дверь. К дьяволу. От ощущения, что я опоздал, колотило крупной дрожью, а сердце то пускалось в хаотичную пляску, то останавливалось на целую вечность. Завел машину и рванул вперед, трясущимися руками включая смартфон.

Еще вчера думал о том, чтобы отключить "слежку" за ней по сотовому, а сейчас мысленно благодарил того из своих демонов, который не дал это сделать. Джи пи эс показывал адрес ее квартиры, и я помчался туда сломя голову. Плевать на светофоры и ублюдков, орущих благим матом и сигналящих в спину. И впервые за последние годы в полной тишине. Так как до смерти боялся не услышать ее звонок.

Заехал в элитный район, в огороженный высоким забором двор и бросился к воротам. У меня были не только ключи от них, но и пропуск для консьержа, сидевшего на первом этаже. Я не раз и не два сидел на вырезных лавочках во дворе, ожидая ее прихода, надвинув капюшон на лоб и записывая, с кем и во сколько она уезжала и приезжала, вытащить у одного из жителей нужную ламинированную карточку, чтобы по ней сделать такую же для себя, не составило труда.

Не помню, как поднялся на ее этаж на лифте, как ворвался в незапертую дверь квартиры. Помню только, что отсчитывал удары своего сердца, мне казалось, если с ней что-то случится до моего прихода, если я вдруг не успею, оно обязательно остановится.

Мирослава сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, опустив голову и закрыв уши руками. Даже не поняла, что я вошел. Быстрым взглядом осмотреть ее и понять, что нет видимых физических травм. Прошелся глазами по сторонам и остолбенел, увидев кадры видео на ноутбуке. А в нем гребаный пожар. Но в этот раз я его, блядь, не присылал. Захлопнул крышку ноута и бросился к ней на пол. Посадил ее к себе на колени, преодолевая сопротивление и прижимая к себе, зарываясь губами в макушку.

— Тссс, маленькая. Я здесь. Слышишь? Успокойся, Мираааа, — пытаюсь пальцами поднять подбородок кверху, но она не дается, — это я, Адам, Принцесса.

Губами по щекам быстрыми поцелуями, удерживая ладонью ее лицо, не давая отвернуться.

— Девочка моя, я с тобой. Слышишь? Успокойся.

* * *

Я не сразу поняла, что происходит, не слышала ни шагов, ни как распахнулась с грохотом дверь… я только услышала тишину… Как стих этот жуткий звук, от которого сводило все тело судорогой. А потом почувствовала на себе чьи-то руки. Я отбивалась. Точно помню, как сильно отбивалась в истерике… как тогда, когда меня выносили из дома пожарные… много лет назад. С первого этажа… когда на втором смерть пожирала мое будущее, мои улыбки, мой сон и мою совесть, порождая чудовищное чувство вины.

Только эти руки сейчас были другими, они гладили и перебирали мои волосы… И я начала слышать его голос. Он пробивался через тишину, в которой все равно эхом потрескивал огонь. Он перебивал этот треск. Я не могла разобрать, что именно говорит… видела его лицо сквозь слезы и не понимала ни одного слова, пока он не назвал меня… так, как больше никто не называл, кроме…

У меня не было сил вырываться, я не могла дышать… Судорожно хватала воздух, стараясь унять дрожь.

Он пришел. Не знаю, как открыл дверь, как прошел мимо консьержки, как вообще узнал, где я. Смотрела ему в глаза, и сердце почему-то начало биться еще сильнее, чаще. В висках, в пересохшем горле. Адам покрывает поцелуями мое лицо, волосы… а у меня нет сил сопротивляться… и не хочется. Мне хочется прижаться к нему всем телом и ощутить его присутствие. С ним не страшно. С ним я больше не слышу треска и вони.

Перехватила руки Адама, сжимая запястья… все еще задыхаясь, стараясь отстраниться, успокоиться, уворачиваясь от его поцелуев.

* * *

Мягко высвободился из ее захвата и приник к дрожащим влажным губам. Какая же ты сладкая, моя Принцесса, даже со вкусом соленых слез. В тебя засасывает неотвратимо, так что, хочется прямо сейчас и всю. Взять себе, поглотить, сожрать такую беспомощную и маленькую. Потом я убью гниду, которая довела тебя до этого состояния. Поверь, любимая, она кровью заплатит за каждую твою слезу.

Она все еще дрожит, и эта дрожь передается мне. Прижимаю к себе сильнее и на автомате кладу маленькие руки к себе на грудь и обратно к ее груди… и только тогда понимаю, что творю. Ладони застыли в воздухе, а я почувствовал, как стало тяжело дышать. В горле ком образовался с шипами, и любая попытка проглотить приводила к адской боли. Облизал вмиг пересохшие губы и понял, что должен отвлечь ее, тем более, что хотел этого до трясучки сам. Притянул Миру к себе и уже с силой впился в такой желанный рот, непроизвольно застонав, когда она ответила почти сразу. Хаотичными движениями ладоней по ткани блузки, сжимая талию и спину, чувствуя, как дикой дозой адреналина выстрелило возбуждение в паху. Попыталась отстраниться, но я не дал. Опрокинул на спину на пол и навис над ней, не отрываясь от губ, коленом раздвигая ее ноги. Чувствуя, как сносит крышу, когда начинает выгибаться в ответ.

* * *

Я застыла, когда он прижал мои руки к своей груди и положил на мою грудь. Замерла на несколько мгновений… потому что мне не нужно было больше, чтобы понять. Чтобы комната завертелась перед глазами с такой скоростью, что мне казалось, я сейчас закричу от того, как сильно защемило внутри, как зашлось сердце в таком болезненном приступе узнавания, от которого все тело свело судорогой, а потом задрожал каждый нерв…

Не дал опомниться и впился в мой рот, и это безумие покатилось по венам. Горьким всплеском сумасшедшего восторга… я могла не узнать его голос, потому что никогда не слышала… я могла не узнать его запах, потому что он был другим сейчас. Даже этот жест… его… НАШ жест мог быть случайностью… но я не могла не узнать вкус его губ. Не могла, потому что я его не помнила. Нет. Я им жила все эти дни. Я им дышала и бредила наяву, я ощущала его в каждом глотке кислорода и сейчас, когда его губы жадно сминали мои, с дрожью во всем теле отвечала… Вот так, с закрытыми глазами, и мне не нужно смотреть… только чувствовать. Этот вкус поцелуя, вкус дыхания, каждое движение языка и судорожный стон, когда я ответила. Его стон. Ощущать его изнеможение кожей и в молекулах электричества между нами. И все на свои места. В правильную, цельную картинку. Чудовищную своей простотой, потому что смотрела на нее каждый день и не видела… Хотела отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть… чтобы пожирать ЕГО взглядом, но он не дал. С отчаянным голодом опрокинул на пол, раздвигая мне ноги, и я понимаю, что в истерике и сумасшествии хочу почувствовать больше. Убедиться с каждым прикосновением. Чем сильнее касается, тем сильнее этот ядовитый восторг, от которого в груди клокочет рыдание… выгибаюсь в ответ, оплетая его шею руками, ощущая под пальцами родинку на затылке, и с хриплым стоном сама впиваюсь в его рот, задирая рубашку, сминая его тело ладонями. Меня трясет от каждого прикосновения, от каждого ощущения вернувшейся реальности… от ощущения себя живой. Опять живой.

ГЛАВА 17. Мирослава и Джокер

Разрывать руками пуговицы блузки, сквозь шум в голове слыша, как они скатываются на пол, а она удовлетворенно стонет, зарываясь пальцами в мои волосы. Отстраниться, чтобы спуститься поцелуями по подбородку к шее, прикусить ключицы так, чтобы она тихо вскрикнула и снова выгнулась, и громко зашипеть, когда коснулась острыми, даже сквозь лифчик, сосками моей груди. Склониться к ним и прикусить сквозь кружевную ткань, чувствуя, как самого будто ударило разрядом тока в тысячу вольт. Зубами спустил чашку бюстгальтера и дунул на торчащую вершинку, и тут же языком по вспыхнувшим на теле мурашкам.

Такая чувствительная моя Принцесса, отзывается на каждое движение, а меня начинает трясти от желания войти в нее немедленно, заставить ее дрожать уже не от страха, а от удовольствия.

Накрыл ладонью плоть под юбкой и застонал снова, поняв, какими влажными были ее трусики.

Отодвинул в сторону полоску ткани и ввел в нее палец, громко выдохнув, когда плотно обхватила изнутри.

Безумие. Настоящее безумие раствориться в ней сейчас. Вот в такой растрепанной, наполовину одетой, с мокрыми дорожками на щеках и закрытыми глазами. Я слизываю языком ее слезы, лаская пальцами влажные, горячие лепестки. Кусаю мокрые губы и тут же целую, врываясь языком в глубину ее рта, а пальцами между ног. Быстрыми толчками.

Безумие движется быстрее, набирая бешеные обороты, задавая ритм толчкам. Пока она не распахивает глаза…

Безумие разбивается на своей гребаной запредельной скорости… разбивается о понимание того, что сейчас эта маленькая сучка трахается с Адамом, а не со мной. Острыми иглами впивается в вены, заражая тело чистой ненавистью и яростью, которые бурлят, ошпаривая ядовитыми брызгами внутренности.

Сжал ладонью скулы, заставляя открыть рот и засовывая два пальца. Глядя затуманивающимся от злости взглядом, как она посасывает их, закатывая глаза, словно обычная шлюшка, раздвигающая ноги перед любым, кто может оказать помощь.

"Ты позволяешь мне изнасиловать тебя,

Ты позволяешь мне опозорить себя,

Ты позволяешь мне проникнуть в тебя,

Ты позволяешь мне запутать тебя".

© "Ninе Inсh Nаils" — "Сlоsеr"

* * *

Видеть его… распахивать глаза и снова, и снова видеть. Дорисовывать эту одержимо-красную картинку самыми разными оттенками сумасшествия, потому что теперь оно обрело черты, обрело плоть, голос, запах, осязание, и меня раздирает на части от осознания, насколько близко он был всегда… и молчал. Будь он тысячу раз проклят, МОЛЧАЛ. Почему? Поцелуями выгрызать ответы, выгибаясь навстречу его грубым ласкам. Узнавая каждое прикосновение. Хаотичное, рваное, безжалостное. Почему, черт тебя раздери, Джокер? Мой жестокий любовник, изводивший меня все эти дни молчанием, очередной игрой… и как же понятны теперь его взгляды, его голодные, пошлые взгляды, его присутствие… Его злость. Все до боли понятно и в то же время непонятно ничего. С гортанным стоном ощутить его жадные губы на своей груди и впиться в его волосы. Дааааа… я бы ни за что не смогла не узнать их жесткую шелковистость под своими ладонями. Почему? Немым криком, когда входит в меня пальцами, выдирая из груди стон дикого удовольствия, распахиваю ноги шире, впуская глубже и ощущая, как раскачиваюсь на краю пропасти, на том самом краю тьмы в его пьяных глазах, блестящих каким-то странным блеском ненависти и ярости вперемешку со страстью. И я наяву вижу, как черные буквы на белом экране сливаются в яростно сплетенные тела, просачиваясь в вязкую реальность, обретая цвета и объем, обретая тело и звуки.

Словно дикие звери сцепились на полу, все еще одетые, стонущие в унисон. Как и в нашей бешеной переписке. Как и всегда с ним. Без нежности и прелюдий. Без лишних слов сразу в пекло… только теперь у моего пекла есть имя… есть лицо и есть вот этот взгляд, от которого болит низ живота и твердеют соски, от которого я сама как под кайфом, изнывающая от желания почувствовать его в себе. Сейчас. Ощутить нашу реальность толчками его плоти во мне… и не отпускать этот взгляд больше никогда. Я готова простить даже его ложь… Боже. Я готова простить ему все за эту минуту узнавания.

От каждого движения жестоких и умелых пальцев срываюсь на крик и смотрю ему в глаза, ощущая приближение взрыва, когда уже ни один вопрос не будет иметь никакого значения… и его пальцы у меня во рту. Как же это странно: помнить вкус кожи и не знать, что все это время он был так близко от меня. Цепляюсь за его взгляд, на секунду замирая, чтобы забиться в его руках от наслаждения, закатывая глаза и запрокидывая голову, вытягиваясь в изогнутую струну, впиваясь зубами в его пальцы и сжимая коленями таранящую меня руку.

— Адааам, — с криком, переходящим в стон, перекатывая на волнах оргазма его имя… настоящее имя.

* * *

Я никогда не думал, что смогу ненавидеть ее вот так. Даже когда в первый раз увидел. Когда она была просто сестрой моего врага. Я никогда не ненавидел ее больше, чем сейчас. Когда эта дрянь прокричала искусанными мной губами чужое имя. Не мое, блядь, имя. Сжимает меня изнутри, а меня колотит от наслаждения и от бешеного желания задушить ее, заставить заткнуться, только бы не слышать, как шепчет его исступленно вновь и вновь.

Закрыть глаза ее лживые, чтобы не потонуть в них окончательно. Чтобы смотреть на меня не смела этим взглядом, пьяным от удовольствия, а я вырвать его из нее хочу. Это блаженство на самых кончиках ресниц. Видеть его не могу.

Выйти из нее, чтобы сжать тонкую шею ладонью и смотреть, как задышала открытым ртом, захрипела беспомощно, а меня на части ломает от желания еще больнее сделать.

"Помоги мне.

Я разрываюсь изнутри.

Помоги мне.

У меня нет души, которую можно было бы продать.

Помоги мне.

Только одна вещь на меня действует.

Помоги мне освободиться от себя"

© "Ninе Inсh Nаils" — "Сlоsеr"

Развести в стороны распахнутые ноги и резким движением войти в нее, ухмыльнувшись, когда ее выгнуло, и она дернулась в моих руках. Не знаю, в какой момент то мимолетное безумие отпустило, растворилось, оставив нас с ней наедине. Но я и без него был еще большим психом. Удерживал ее за горло до тех пор, пока задыхаться не начала и биться пойманной птицей, царапая ногтями мои запястья. Отпустил и, подхватив за колени, начал вбиваться в нее, глядя, как схватилась ладонью за шею. Больно тебе, Мирослава? Меня вот так же выкручивает сейчас. От гребаного, больного, бешеного удовольствия и от ненависти. Стиснуть ладонью грудь так, чтобы закричала, и жадно смотреть, на калейдоскоп эмоций на ее лице. Каждую из них запомню и сохраню в памяти, чтобы потом, когда ломать будет в очередной раз от желания написать или позвонить, напоминать себе, как больно было ее делить с НИМ.

Кусать плечи, вздрагивая от каждого крика, ощущая, как отдается он в ушах эхом, как пронзает тело диким кайфом, когда вспарывает ногтями кожу на спине, а я впиваюсь в ее бедра пальцами, намеренно больно, оставляя отметины. Снова его имя, будто на повторе, а у меня в голове оно эхом отдается вперемешку с жутким смехом.

Заткнул ей рот ладонью и зашипел, глядя в глаза расширенные.

— Заткнись. Замолчи.

Глубокими толчками… прижимая ее колени к груди.

— Замолчи, мать твою.

Чувствуя, как приближается долбаный оргазм, но черта с два я кончу под его имя ее голосом.

* * *

Я могла читать это, когда он писал, как сжимает мою шею ладонью… Я могла ужасаться и в то же время яростно растирать себя пальцами между ног, сидя напротив монитора, представляя это бешенство и смертельную опасность… когда весь контроль у него, и моя жизнь в его руках в полном смысле этого слова… Но когда почувствовала — это было иное. Страх и адское возбуждение. Под безумным взглядом, глядя на его широко раскрытый рот, и задыхаясь под жестокими пальцами… Извращенное наслаждение. И когда одним резким толчком входит в мое еще подрагивающее тело, с хриплым стоном выдыхаю его имя почти беззвучно. О, Боже… это невыносимо. Я могла представлять тысячу раз… но не чувствовать эти пальцы на своей шее, эти яростные толчки внутри моего тела по-настоящему в диком исступлении в животном совокуплении, где похоть граничит с ненавистью. Он словно раздирает меня на части… как и обещал всегда.

"Я разорву тебя, Принцесса, я раздеру тебя на кусочки, чтоб выла подо мной, как сучка. Моя сучка… Скажи мне. Кричи мне это".

Но то, что я себе представляла, не могло сравниться с этим никогда. Я царапаю его руки, хватая ртом воздух, одновременно чувствуя едкие всполохи наслаждения. От них саднит между ног, пульсирует клитор, ноет грудь и соски, и я подаюсь навстречу каждому толчку, видя круги перед глазами и уплывая от накрывающего с головой кайфа. Сжимая его плоть своей с каждым грубым проникновением, выстанывая его имя снова и снова… царапая спину и чувствуя, как сминает мое тело, оставляя на нем синяки и отметины. Я близка к ослепительно острому наслаждению, которое вспыхивает кровавыми точками перед глазами… и он накрывает мне рот ладонью, не давая закричать. В глазах похоть и ненависть. Меня от нее то в холод, то в кипяток… и наслаждение не сбрасывает обороты, становится ярче и безумней… Я знала его именно таким. Диким безжалостным садистом, который драл свою жертву, как последнюю шлюху… меня… как его шлюху… заставляя ему говорить об этом. Грязно и унизительно прекрасно.

И взорваться, судорожно сжимая раскаленный член мокрой плотью, выгибаясь в его руках, оставляя кровавые полосы у него на груди. Кончая уже тихо, с мычанием в его ладонь, ломая ногти о пол и извиваясь под ним, как дикое, обезумевшее животное. Оргазм выбивает на секунды сознание, пронизывая все тело ударами его плоти и судорогами адского экстаза, похожего на агонию.

* * *

Откинул голову назад, сцепив зубы и шумно выдыхая, пока сокращается так охренительно долго, что меня выворачивает наизнанку от усилия сдержаться, не последовать за ней.

Только смотреть, остановившись, как вьется подо мной змеей, то оплетая руками, то цепляясь пальцами за паркет.

Вцепился зубами в ее губы, выдирая последние вздохи, не позволяя заговорить, закричать, ощущая, как содрогается тело, требуя продолжения. Требуя развязки для себя. А меня холодным потом прошибает от осознания, что хочу голову ее об этот сверкающий дорогой пол… и бить до тех пор, пока не растечется кровь бордовой лужей. Безумие возвращается и хочет получить свою порцию наслаждения, смотрит со стороны на нас, склонив голову набок, выжидая, давая время сделать выбор. Вот только нет его, этого выбора. Здесь и сейчас есть только я и она подо мной. И плевать, на короткие доли секунды плевать, с кем она сейчас. Не имеет значения. Только не тогда, когда отвечает неистово на поцелуй, хватаясь за мои плечи. Не тогда, когда пронзает током от каждого проникновения и сводит тело адским кайфом от каждого толчка. И снова сжать ладонью горло, перекрывая доступ кислорода, вдалбливаясь в нее все сильнее, стиснув до боли челюсти и стирая колени до крови.

"Я хочу трахнуть тебя, как животное,

Все мое существование испорчено,

Ты приближаешь меня к Богу.

Ты приближаешь меня к Богу.

Через каждый лес, над деревьями,

В моем животе, ободрал свои гребанные колени,

Я пью мед внутри твоего улья,

Ты — причина, по которой я остаюсь в живых".

© "Ninе Inсh Nаils" — "Сlоsеr"

Пока не закричал сам от удовольствия, ударившего прямо в солнечное сплетение. Так, что дышать стало дьявольски больно. И мучительно сладко, будто впервые за последнее время вздохнул полной грудью.

Рухнул на Миру и встретился с глазами ее, широко распахнутыми, на губах улыбка удовлетворения, как у сытой кошки, а меня омерзение резко охватило.

По молодости не раз и не два с парнями телок делил. И всегда секс был фееричный. Потому что все равно было, кого иметь и с кем. А ее… сучку эту даже с самим собой делить не хотелось. И это взбесило снова. И перед глазами опять лицо ее побледневшее, пока душил ее. Рывком оторвать себя от нее и попятиться назад, вставая с колен на ноги. Шатаясь, пойти к двери комнаты, застегивая на ходу ширинку, думая только о том, что, если хоть слово скажет, убью дрянь.

* * *

Я сразу почувствовала, что он уйдет… Это вспыхнуло где-то внутри необъяснимым отчаянным пониманием. Уйдет прямо сейчас. По причинам, известным только ему одному. По каким-то гадским, проклятым и понятным только этому безумцу причинам. Где вся жизнь разделяется на ложь и на правду… Только я уже в правде, а он все еще во лжи. И я ее ощущаю кожей, подрагивая после яростного секса, больше похожего на кровавую схватку садиста с его ненормальной жертвой… которой нравилось, когда ее убивали и воскрешали. И я согласна умирать под ним физически… но я больше не могу умирать морально. Во мне кипятком растекается его ложь. Не мне. Нет. Самому себе. Если раньше я видела его между строк, то сейчас я его уже просто чувствовала. Так сильно и болезненно, что на глаза навернулись слезы. Встала с пола, одергивая юбку, чувствуя, как течет по ногам наше общее безумие, пошатываясь… следом за ним, все еще сжимая горло ладонью.

— Уйдешь… как и тогда, да? — хрипло, едва слышно, — Уйдешь, не сказав ни слова… словно нет ни меня, ни тебя. Словно можно лгать и дальше нам обоим… где ты спрячешь НАС теперь? Сотрешь мне память, как сообщения и номера телефонов? Или сотрешь память себе?

* * *

Каждое слово — выстрел яда, парализующий, заставляющий остановиться посреди комнаты и громко выдохнуть. Руки в кулаки сжимаются непроизвольно. Не могла узнать. Кажется мне все это. Сознание играет в свои игры. Чертова тварь что только не вытворяла со мной эти годы. Но сейчас, этот момент стал самым невероятным. Так не должно было быть. Поддался собственной слабости и спалился, тупо спалился. Браво, Принцесса. Я не сомневался в тебе. Вот только повернуться и в глаза тебе посмотреть не хочется. Не могу. Потому что ты ответы в моих найти хочешь. А их там нет. Там пустота. Абсолютная, звенящая пустота, которую взорвать надо музыкой. И яркой вспышкой в мозгу — все это время не было музыки. Была тишина. Только наши стоны, наши звуки.

Ледяной холод по спине вверх к затылку. Замораживая нервные окончания от понимания, что рядом с ней можно и в тишине.

— Если бы мог — стер бы, — не поворачиваясь к ней, разглядывая какую-то яркую фиолетовую мазню в рамке на темно-серой стене, — и это был бы лучший вариант. Для тебя.

"Тебе лишь ведомо одной,

На что способно сердце это.

Когда твое наступит лето,

Ты покрывало сбросишь сна.

Забудешь холод ледяной,

И сможешь снова улыбнуться.

Тебе так хочется вернуться,

Ну а пока, принцесса, плачь, плачь.

Прячь во льдах цветы любви,

Теряя тепло, и плачь, плачь".

© Дан Балан "Плачь"

* * *

Я слышу его голос, и по телу мурашки расползаются. От одного тембра и от понимания: Я. ЕГО. СЛЫШУ. Он настоящий. И он больше никогда не станет для меня просто аватаркой и бегущими строками по белому экрану. И не имеет никакого значения, что он говорит… потому что я не дам ему уйти. Я больше не могу его отпустить, потому что это слишком больно. Невыносимо, адски больно.

Подошла вплотную и резко обняла, прижимаясь всем телом к его спине.

— Но ты не можешь… уже не можешь. Это никогда не сотрется. Оно теперь выбито на коже. Ты можешь посмотреть… каждый свой автограф на мне… и наносить их снова и снова. Ты помнишь? Мне все равно, как ты выглядишь… мне все равно, какого цвета у тебя глаза, мне все равно, как тебя зовут. Ты — мой Джокер… Я люблю тебя именно таким. Это не изменится никогда… просто теперь у моей любви появилось лицо и имя. Не важно, какими они могли быть… Я люблю тебя не за это. Ты понимаешь, Джокер? Не за это.

Сильнее сжимаю его руками, потираясь щекой о его спину. Напряженную, каменную. Он на грани срыва… а я уже сорвалась и падаю.

— Помнишь… ты говорил, что всегда рисуешь для меня картинки и отдаешь мне? Нарисуй нас на другом холсте, пожалуйста. Нарисуй меня и себя в реальности, по — настоящему… Я не хочу тебя терять… мне так страшно и плохо без тебя.

Нырнуть под его руку, прислоняясь спиной к стене, обхватить ладонями лицо, заставляя смотреть мне в глаза.

— Я скучала по тебе, Джокер… — поглаживая большими пальцами его сжатые скулы, — я так сильно скучала по тебе и искала тебя. Я больше не смогу отпустить… Не смогу, понимаешь?

От его взгляда становится больно дышать. Там бездна отчаяния. Ему так же больно. Я это чувствую. Необъяснимо и неправильно. Чувствую его боль, как свою собственную, и не знаю, как именно можно ее стереть из его глаз. Взяла его ладони, и положила себе на грудь… туда, где все еще саднило в районе сердца от панического страха, что все же уйдет.

— Я бы узнала тебя… через тысячу лет, через тысячу текстов и строк с закрытыми глазами… Рано или поздно я бы тебя узнала.

* * *

Прислонился лбом к ее лбу, вжимая в стену, позволяя себе раствориться в ощущении ее кожи на своей. Эти слова… Снова ранит ими. Но уже по — другому. Уже лаская. Когда касаются краев открытых ран осторожными движениями, подушечками пальцев, и тебе выть хочется от этой нежности, причиняющей невероятную боль. Отвечаю на ее прикосновения своими, очерчивая опухшие губы пальцами, зарываясь ладонью в растрепанные темные локоны и подыхая от желания вдыхать их запах вечно.

— Я сжег свою мастерскую и сломал все кисти, Принцесса. Все мои холсты изорваны и валяются у твоих ног. Мне больше не на чем рисовать… И незачем.

"Цветет который год земля,

Тебя лишь холод окружает.

И рядом никого, кто знает,

Как умерла твоя весна.

Ничье дыхание не спешит

Ресниц твоих теплом коснуться.

Тебе так хочется вернуться,

Ну а пока, принцесса, плачь, плачь".

© Дан Балан "Плачь"

Не позволяет отвести взгляд, а я сам оторваться не могу от той бездны, что утягивает на дно ее взгляда. Мой темный омут, на поверхности которого пляшут тысячами огненные блики. Почему мне всегда кажется, что рядом с тобой я горю, Принцесса? Почему, когда ты рядом, мне кожу свою содрать хочется и руками ловить это пламя, обжигаясь, но не смея упустить его из ладоней. Огонь. Мать твою.

Вздрогнул, вспомнив, почему оказался здесь. Почему несся через весь город, чтобы застать в состоянии острой паники на полу.

И дыхание срывается от накатившей злости. Я найду мерзавца, сделавшего этого. Кто-то явно хочет довести мою девочку до сумасшествия, а, может, нам нужно готовиться к шантажу.

Силой воли заставить себя сделать шаг назад.

— У нас есть дела поважнее. Я хочу знать, почему это видео сводит тебя с ума. Я хочу знать, что оно означает, и понять, что за ублюдок замешан в этом.

Потому что в этот раз, мать вашу, этим ублюдком оказался не я.

ГЛАВА 18. Мирослава и Джокер

Есть воспоминания, от которых трудно дышать, а есть такие воспоминания от которых дышать невозможно. Что-то, о чем не просто трудно рассказывать, а невозможно об этом даже заговорить, потому что в этот момент боишься, что снова окунешься в тот же кошмар и больше не сможешь вернуться из него обратно. Останешься там навсегда, потому что разворошил. Но я должна была рассказать, иначе этот кошмар уже не оставил бы меня никогда, и я хотела, чтобы он знал обо мне все. Между нами и так было достаточно лжи. Я хотела снять эти маски и больше никогда их не надевать. Иногда стоит посмотреть в лицо своим демонам, чтобы понять, что они часть тебя и тебе придется с ними жить… и не только тебе, а и тем, кто хочет быть рядом с тобой, а возможно, и понять, захотят ли после этого быть рядом.

Мне тогда было двенадцать. Родители уехали на какой-то банкет после предварительного голосования перед очередными выборами. Дима, как всегда, исчез после полуночи. Он это делал постоянно, если матери с отцом не было дома. Я часто слышала, как он закрывает дверь и осторожно спускается по ступеням, а потом вылезает через окно на кухне в сад, чтобы выскользнуть во вторые ворота для прислуги. Подозреваю, что там был "прикормлен" охранник, который выпускал и впускал Диму в дом. После пожара его уволили, конечно. После пожара уволили абсолютно всех.

Раньше я провожала Митьку, прячась за шторой в своей спальне. А потом перестала. Иногда мне даже хотелось, чтобы он больше не возвращался. Наши отношения никогда нельзя было назвать хорошими, даже мало — мальски семейными. Нет, это не походило на обычную вражду брата и сестры, как часто бывает в многодетных семьях. Скорее, наоборот. На людях Дима искренне любил нас. Меня и Сашу.

Он заботился о нас, проявлял внимание, покупал нам подарки из своих карманных денег. Но у меня всегда было такое ощущение, что он делает это не от чистого сердца. Потому что искренность чувствуется кожей. Ребенка трудно обмануть. Взрослых можно, а детей не проведешь. Никакие подарки не заменят той самой искренности. И я видела в его глазах равнодушие, а иногда и презрение. Он не любил меня… он не любил и нашего младшего брата. Он не любил никого, кроме себя самого. И никто никогда не убедил бы меня в обратном… потому что я это чувствовала. Даже больше — я знала, что он нас ненавидит. Потому что мы ему мешали быть во всем первым и единственным. Мы стояли между ним и отцом, и между ним с матерью. Я родилась, когда Диме было пять. Он был любимым, избалованным чудом до меня. У родителей четыре года не было детей и им ставили диагноз бесплодие. Тогда не было всех этих новомодных возможностей типа ЭКО и так далее. Это был приговор. Мать уже была готова на усыновление, но отец никогда бы не взял чужого ребенка. Они начали отдаляться друг от друга, и тут неожиданно появился Дима.

Истинное чудо природы и дар свыше. К нему так и относились… а потом родилась я, и, видимо, это очень сильно расстроило Диму. Намного больше, чем могло бы расстроить другого ребенка. Конечно, это нормально — ревность старшего ребенка к младшим детям, такое случается сплошь и рядом. В этом нет ничего сверхъестественного. Мама иногда, смеясь, рассказывала, что Дима предлагал выкинуть меня в окно или отнести на помойку, а еще лучше — вернуть обратно туда, откуда она меня принесла… И ей сейчас с трудом в это верится, конечно же, он шутил, "ведь Димочка так любит своих брата и сестру. Димочка вообще ангел во плоти. Если бы не он…" и так далее и тому подобное.

Только я не думала, что мой старший брат в тот момент шутил. Он искренне этого хотел… и не переставал хотеть довольно долгое время.

Много лет назад, когда еще не было Саши, произошел один странный инцидент. Я хорошо его помнила и, наверное, никогда не забуду. Иногда я даже пытаюсь забыть и убедить себя, что мне это приснилось, привиделось, что это плод моего воображения. Детская обида за что-то. Но я помнила. Это было летом. В разгар жары. Мне тогда исполнилось лет шесть или семь.

Я проснулась утром и не нашла своего любимого плюшевого медведя. Кто-то забрал его, а, может, это я забыла и оставила игрушку где-то в саду, в гостиной или в игровой. Но медведя я увидела из окна своей спальни. Он сидел возле бассейна. Все еще спали, а я спустилась вниз. Только медведь теперь плавал в воде прямо у бортика. Возможно, его опрокинуло от порыва ветра. Я подошла к нему, наклонилась, чтобы вытащить, и меня кто-то толкнул в спину. Не помню, как я тонула. Помню только, как из-под воды видела стоящего надо мной Диму. Он смотрел, улыбался и махал мне рукой, пока я захлебывалась и шла ко дну. Казалось, эта агония растянулась на вечность, а на самом деле прошли считанные секунды. Я наглоталась воды и потеряла сознание, а когда очнулась, оказалось, что это Дима меня спас.

Мать зацеловывала мое лицо, лихорадочно прижимала к себе, пока мы ехали в скорой помощи. Рядом Дима в одеяле и с мокрыми волосами. Все его хвалят и подбадривают, говорят мне, что я должна быть ему благодарна… а я не перестаю видеть, как он смотрит и улыбается, пока я тону. Мерзко улыбается, с издевкой, и машет рукой.

Позже, спустя несколько дней, я рассказала об этом матери, но она мне не поверила. Уверяла, что мне привиделось, я ведь тонула. А Дима любит меня. Выбежавшая на шум прислуга видела, как брат бросился за мной в воду. И это несправедливо — всегда пытаться все внимание забрать себе, придумывая отвратительные гадости. Она даже разозлилась на меня и не хотела со мной разговаривать, сказала, что разочарована во мне и я должна всю жизнь быть благодарной Диме за то, что спас меня, а не клеветать на него из ревности.

Это были дни его триумфа. Ему накупили новых игр, о нем говорили за завтраком, обедом и ужином. О нем рассказывали друзьям и даже написали статью.

С тех пор не повторялось ничего подобного никогда… но я больше ему не доверяла. Я-то прекрасно помнила, что именно видела. Хотя, бывали моменты, когда я и сама в этом сомневалась. С появлением Александра все внимание матери переключилось на него. Младший брат родился с синдромом Дауна. Он часто болел, и мать возила его по заграничным клиникам, по санаториям. Мы с Димой не стали ближе. Нас не объединило то самое детское одиночество, когда ищешь поддержки друг у друга, если родители слишком заняты. Мне иногда казалось, что он вообще мечтает, чтобы меня с Сашей никогда не было.

Но я все же его любила, несмотря ни на что, я переживала, если он сбегал по ночам. Нервничала, что с ним что-то случится, или что отец узнает о его выходках и выгонит из дома.

С отцом у Димы были напряженные отношения. Они никогда не находили общий язык. И чем старше становился брат, тем хуже относился к нему отец. Впрочем, мой отец всегда был довольно сложным человеком, с которым справлялась только мать, которая во всем с ним соглашалась.

В ту ночь старший брат куда-то уехал, и мы с Сашенькой остались одни. Ему было тогда семь. Он был самым милым и ласковым ребенком на свете и обожал меня. Часто больные дети компенсируют свои физические недостатки в чем-то другом — Саша невероятно красиво рисовал, а еще… он компенсировал все своей безграничной любовью. В нем не было ни капли агрессии. Он плакал, если на него повышали голос, он расстраивался, если видел, как плачет кто-то другой. Он любил все живое. Каждый листочек и каждого паучка.

Я рассказывала ему сказки по ночам, а он перебирал мои волосы. Он называл меня "Мима". Никто не знал, почему именно так, но его первым словом было именно мое имя. Хотя все решили, что это своеобразное "мама", только потом Шурик все же назвал маму "мама", а я так и осталась Мимой. Он просто еще очень долго не мог выговорить букву "р" и букву "л".

"Моя Мима" кричал младший брат, когда я возвращалась из школы, и обнимал меня за колени. А вот Диму он боялся. Всегда прятался от него в своей комнате. Старший брат называл ребенка гоблином и уродцем. Подшучивал над ним. Зло подшучивал. Мне не нравилось… а малыш чувствовал, что его не любят. Старался не попадаться Димке на глаза. При родителях и при мне Митя себе этого не позволял, и я не сразу поняла, что он обижает Сашу. Младший брат рисовал страшных карликов, и когда я спрашивала, кто это — он показывал на себя. А потом я услышала, как Дима его так называет тихим вкрадчивым голосом: "Ты — урод. Понимаешь? Ты просто тупой идиот, и тебя никто не любит. Ты — обуза". Мы тогда сильно разругались.

Той страшной ночью я играла с Сашей в его любимую игру. Зажгла везде свечи, и мы праздновали его очередной День Рождения. Понарошку. Он очень любил, чтобы ему приносили торт и пели для него песни. Торт я купила в супермаркете, а свечи остались с прошлого "понарошного" Дня Рождения.

Шурик уснул, а я ушла вниз. Смотреть фильм. Помню, как хрустела чипсами, когда вдруг услышала это жуткое потрескивание наверху. А потом и запах гари. Он начал забиваться в ноздри. Бросилась вверх по лестнице, но дверь на второй этаж оказалась запертой. И я уже понимала, что там что-то не так. Что там что-то горит. А потом я услышала, как кричит ребенок. Это был жуткий крик. Я никогда его не забуду. Он преследует меня в каждом моем кошмаре.

Его не успели спасти. Он сгорел заживо в своей комнате. Кто-то не только закрыл дверь на второй этаж. Кто-то и его запер на ключ. Который потом оказался в кармане моих джинсовых штанов… как и спички, которыми я поджигала свечи.

Это был страшный для меня период. Психологи, расспросы полиции, социальные работники. Мамины истерики и уволенный персонал в доме. Они мне не верили… они считали, что это сделала Я. Что я просто отказываюсь это вспоминать, потому что не хотела. Потому что я жалела Сашеньку и думала прекратить его мучения. Конечно, я сделала это из благих намерений. Я могу рассказать об этом и не бояться, меня никто не накажет. Я же ребенок.

И я сходила с ума. Это страшно, когда тебе никто не верит… это дико и ужасно, когда все уже давно решили за тебя, обвинили и даже пытаются оправдать. Мне начало казаться, что я могла это сделать. Потому что последние анализы младшего брата были плохими, потому что он снова болел три раза подряд. А потом я вспоминала, ЧТО НЕ ДЕЛАЛА ЭТОГО. Что я бы никогда не убила Сашу, потому что безумно его любила.

Моя жизнь превратилась в ад. Я смотрела в глаза матери, и мне казалось, что она видит во мне убийцу, я смотрела в глаза отцу и видела в них осуждение. Я не ходила в школу и не читала ни одной газеты. А потом Дима шепнул мне, что он знает, что это сделала я. И что я могу больше не притворяться, ведь он так хорошо меня понимает. Хватит терпеть уродца в доме. Всем стало лучше, когда он исчез. Наверное, это было последней каплей. Я нашла мамины антидепрессанты, снотворное и наглоталась таблеток.

Меня спасли… но именно тогда мать с отцом испугались, что могут потерять и меня. Наверное, им что-то насоветовали психологи, и из дома пропали фотографии Саши, его вещи и игрушки. Все, что могло напомнить о нем и свести меня снова с ума. Эта тема стала табу в нашем доме, и ее никогда не обсуждали. Только это не избавило меня ни от ночных кошмаров, ни от дикого панического ужаса перед огнем, ни от жутких депрессий и галлюцинаций, когда мне казалось, что я слышу запах костра и вижу языки пламени. Приступы случались все реже, но, когда они наступали, я начинала задыхаться от самого настоящего удушья. Мой психиатр говорила, что это нервное состояние и мне нужно обязательно принимать курс лечения при малейших симптомах обострения.

И они случались… эти обострения. Я винила себя в смерти младшего брата. Я не была уверена, что не сделала этого сама. Как можно верить себе, если иногда я наяву видела, как облазят стены и из-под обоев вырываются языки пламени? Я слышала голос Саши или его шаги по коридору. Я хранила в ящике стола его игрушку — маленького пони, которого купила ему на этот последний ненастоящий День Рождения.

И я ни разу не сходила на его могилу. Я не могла. Убийца не имеет на это никакого морального права… Мне до сих пор казалось, что мать так и не поверила, что это не я зажгла свечи и не я закрыла все двери. Никто не простил мне смерти ребенка и не простит никогда… и я себя не прощу. Если бы я тогда осталась с ним, этого бы не случилось… или мы бы погибли вместе.

Я впервые смогла заговорить об этом с кем-то еще… я рассказала это Джокеру. И я впервые в своей жизни не боялась об этом говорить, а хотела. Хотела, чтоб он знал обо мне все. Раскрыться перед ним полностью. Хватит тайн и секретов. Их у нас было предостаточно.

* * *

Я заваривал какой-то китайский чай на кухне, чай с безумно приятным запахом, пока она сидела, прислонившись спиной к стулу, не отрывая взгляда от моих движений. И контрастом в голове, какой напряженной она была на моей кухне совсем недавно.

Разлить по чашкам кипяток и демонстративно, с шумом втянуть в себя просто божественный аромат напитка. Мирослава, конечно, ждала свой кофе с пенкой, я же хотел успокоить ее, глядя, как все равно стискивает поминутно пальцы и на недолгие секунды отводит в сторону глаза. А еще я знал, точнее, подозревал, кто на самом деле мог устроить отвратительный спектакль как тогда, много лет назад, так и сейчас. Я просто должен был в этом убедиться, а потом я успокою и мою девочку.

Присел перед ней на корточки и взял в ладони холодные руки. Сжал их, поднимая к своему лицу и согревая дыханием.

— Послушай, Мира, я хочу, чтобы ты перестала обвинять в случившемся себя. Ты не виновата, понимаешь? Виноваты родители, недосмотревшие за вами, виноваты пожарные, не приехавшие вовремя. Виноват кто угодно, только не маленькая испуганная девочка, оказавшаяся в самом настоящем кошмаре наяву. Ты слышишь, Принцесса? Ты была всего — навсего ребенком.

* * *

Отняла руки и оперлась ими на стул, продолжая смотреть на него… Такого типичного Гордеева на моей кухне и все же уже не Гордеева… а Джокера. Опасного, циничного, саркастичного Джокера, заставлявшего меня делать такое, от чего я могла тысячу раз покраснеть перед Адамом. А это… это один и тот же человек. Не так-то просто принять внезапно изменившуюся реальность и собственное восприятие.

— Я смотрю на тебя… и не понимаю, кто ты. То ли Адам Гордеев… потому что говоришь, как он. То ли Джокер. Вроде делаешь вид, что не происходит ничего… А ведь происходит, и происходило, и будет происходить, — резко подалась вперед, всматриваясь в черные глаза, вроде те же, что и всегда, но другие… — кто ты на самом деле?

* * *

— А разве имеет значения, кто я, Мира, если я здесь, рядом с тобой? Разве ты перестанешь по-другому чувствовать мои прикосновения, — провел согнутыми пальцами по нежной щеке, — если я тебе назову одно конкретное имя?

Резко встал и подвинул к ней чашку с чаем, отхлебнул из своей, собираясь с мыслями. Конечно, я не питал иллюзий относительно ее слепого доверия. Черт, я понятия не имел, почему она до сих пор не выгнала меня взашей, предварительно вызвав охранников. Хотя, естественно, у меня были две догадки, и от каждой из них сжималось сердце, истекая кровью изнутри. Либо Принцесса была настолько одинока, что предпочла общество и помощь обманувшего ее человека. Либо же, несмотря ни на что, действительно любила… И почему-то от второго варианта было больнее в сотни раз.

* * *

Не имело… Не имело никакого значения, кто он, и в то же время имело огромное значение, чудовищно огромное, размером с мою вселенную, с мою жизнь, с мое сердце и душу, которые больше не принадлежали мне. И я до боли хотела знать, кто отнял это у меня и забрал себе. Нужно ли ему все это? Нужна ли ему я? И насколько? Это страшно — снова ожидать потери и боли. Я ее боялась. Боли от ломки по нему. Я дико, смертельно боялась этого отчаяния.

— Ты лгал мне… — трусь щекой о его ладонь… какое нелепое внутреннее противоречие — наслаждаться его прикосновениями и в тот же момент слышать, как мой голос что-то спрашивает, — ты говорил, как ненавидишь ложь, и лгал мне. Знал про Нину… знал кто я. А кто ты? Адам? Джокер? Может быть, кто-то еще? Чего я не знаю о тебе?

Я зарылась лицом в его ладони, сильно сжимая запястья.

— Я не знаю, есть ли у нас завтра или послезавтра. Я не знаю, не исчезнешь ли ты вдруг… Почему? Почему ты оставил меня? Почему, — целуя его пальцы один за другим, рассматривая их, сплетая со своими, — ты мне лгал?

* * *

Улыбаясь, смотреть, как касается губами моих пальцев, как сплетает руки, будто боится, что я убегу.

— Ты тоже лгала мне. Зная, что я ненавижу ложь, ты обманывала меня, притворяясь другой.

Вскидывает на меня взгляд, а меня в холодный пот бросило от той боли, что отразилась на ее лице.

— Я не исчезну. — Нашими руками к своей груди, а потом положить все еще сцепленные ладони на ее грудь, туда, где бьется сердце в какой-то дикой пляске. — Пока мы не разберемся со всем эти дерьмом, я с тобой, Принцесса. Я не могу обещать тебе больше, — пальцем ласкаю губы, аккуратный носик, — но это самое большее из того, что я могу обещать.

Поймал себя на том, что мысленно считаю ее веснушки, Адам был прав — в ней особенно все.

* * *

Я ему верила. Не знаю, никому и никогда не верила, а ему да. Хотя никто и никогда меня так не обманывал, как он. И мне хотелось вытрясти немного правды… выдрать ее для себя. Хотя бы крупицу, крошку проклятой правды. Я хотела знать, что он чувствует. Видеть хотела между фраз и слов, как раньше видела между строк. Читать хотела в его глазах.

— Почему уйти хотел? Боялся в жизнь мою не вписаться? — усмехнулась, чувствуя, как гладит мои губы, а я ловлю ими его палец, мгновенно закрывая глаза от наслаждения, — Думал принцессы чувствовать не умеют? Если бы, — наклонилась вперед и схватила его обеими руками за шею, — если бы вчера не позвонила… не узнала, так бы и ходил в стороне? Смотрел издалека, видя, как меня выворачивает? — впилась в его плечи ногтями, — Наслаждался бы, да?

* * *

Подыхал бы. Смотрел бы, как начинаешь новую жизнь без меня, а сам бы подыхал от дикой ревности и тоски. Попутно убивая каждого, кого ты посмеешь приблизить к себе после меня.

Обхватила руками за шею, и я прижался к ее лбу, пряча взгляд.

— Принцессы умеют чувствовать, я убедился в этом на собственном опыте, — ухмыльнулся, накрывая ладонью упругую грудь, соблазнительно видневшуюся в вырезе блузки. — Но для принцесс чувства — это непозволительная роскошь, тебе ли не знать?

Привстать так, чтобы оказаться на одном уровне с ней и, склонившись к ее уху, прошептать

— Наслаждайся этими короткими мгновениями роскоши, моя Принцесса. Поверь, с драконами куда интереснее летать, — ущипнул сосок и прижался губами к виску, — чем вести светские разговоры. Ты сейчас узнаешь по-настоящему, каково это держать в руках чашку с кипятком, когда я вхожу в тебя.

* * *

И я узнала… Нет, это не было ярче, чем в моих фантазиях о нем тогда, это не было более фееричным и диким, чем то, что он писал мне месяц назад. Это просто стало реальностью. Обжигающей, сумасшедшей реальностью, от которой я сходила с ума. Его руки, его голодный взгляд, его приказы… но уже властным голосом, от которого по всему телу растекались волны электрических разрядов, и ожоги от кипятка, которые он зализывал жадно языком, пока входил в меня. И глотки этого кипятка в горле вперемешку с его горячими губами, потеки чая по моему телу, по его груди и по шее, когда он, запрокинув голову осатанело насаживал меня на себя, сидя в кресле и сжимая мои бедра. Яростный звон разбитого фарфора, когда чашка полетела на пол… сорванные пуговицы, искусанные соски, красные пятна от его пальцев и от пролитого кипятка на коже. И больше ни одной мысли… ни одного сомнения, потому что он не давал думать. Потому что он воплощал каждую фантазию наяву с маниакальной тщательностью психопата, который запомнил малейшую подробность нашей переписки.

Пока не изогнулась в его руках, содрогаясь от наслаждения, хватая губами раскаленный воздух, выкрикивая то имя, которое писала для него столько раз… Подстегиваемая его хриплыми стонами.

А потом лежать в кресле у него на коленях, пока он допивает свой остывший чай и поглаживает кончиками пальцев мою голую спину, закрыв глаза. А я думаю о том, что никогда еще не любила его больше, чем сейчас… в эту самую секунду, когда наконец-то по-настоящему чувствовала эту принадлежность ему. Не на словах… не в тексте. А в реальности. Протянула руку к столу, забирая свой сотовый, ощущая, как Джокер сильнее прижал меня к себе, а потом вопросительно посмотрел мне в глаза, когда щелкнула блокировка смартфона. Слегка прищурился, глядя, как я набираю сообщение и усмехнулся, когда завибрировал в кармане его сотовый. Даже не посмотрел на сообщение, а отобрал у меня телефон и швырнул обратно на стол. Сжал пятерней мои скулы, заставляя смотреть себе в глаза:

— Как сильно, Принцесса?

— Безумно, — провела губами по его шее, прикусывая кожу и наслаждаясь его запахом. Таким настоящим, таким непередаваемо реальным.

— Я больше не хочу это читать. Я хочу это слышать. Скажи.

Снова заставил смотреть на себя, поглаживая мою скулу большим пальцем.

— Я люблю тебя, Джокер.

ГЛАВА 19. Следователи, Дмитрий

Круглов деликатно отвел глаза, ожидая, пока Трефилов откашляется. Долго ждать приходится в последнее время. Не нравился ему этот надрывный кашель, который стал мучить Кирилла последний месяц. Вот только упрямца и калачом не заманишь в больницу — поедет туда, если только непосредственное руководство под страхом лишения должности отправит на обследование своего верного работника. Но в нашей стране начальству, как правило, наплевать на своих подчиненных. Единственное, что его волнует — это статистика по раскрываемости дел. А она все же неплохая, несмотря на все усилия ублюдков, нарушающих закон. Правда вот "дело Джокера" очень сильно портило ее. Хорошо хоть несколько убийств в одно дело хоть и со скрипом, но таки объединили, а не то сейчас бы не одного и не двух "глухарей" бы имели. Но Трефилов все — таки докопался, нашел, что объединяло практически всех жертв, к чему сам Круглов относился поначалу весьма скептически. Ну, подумаешь, работали когда — то двое из шести трупов в одной больнице… Правда, чем дольше служил в органах Круглов, тем четче понимал — в нашем мире не бывает случайностей. Вон, Кирилл Алексеевич намного раньше это понял и, наверняка, так же из собственного опыта. Иначе не заставил бы Игоря зацепку искать круглыми сутками.

Круглов сам глазам своим не поверил, когда все же нашел ее. В тот вечер звонил начальнику сообщить, а у самого сердце заходилось от адреналина, так как тот оказался прав на все сто процентов. Связаны они были: и хирург, и водитель скорой, и девка молодая с зашитым ртом и взрослый мужчина — глава семьи, найденный буквально на днях без кишок, но с купюрами внутри тела. Все они, кроме двух наркоманов со вспоротыми венами, щедро посыпанными слоновьей дозой кокаина, имели отношение к делу Константина Туманова, психопата, зарезавшего свою семью. Причем экспертиза тогда так и не выявила, находился ли он под воздействием препаратов. А, точнее, в заключении было указано, что нет. Что молодой ублюдок с особой жестокостью порешил ножом родителей и сестру, не будучи пьяным или под наркотиками. Его тогда так и не посадили, адвокату удалось выбить ему несколько лет принудительного лечения в психбольнице. После чего при перевозке в тюрьму Туманов сбежал, убив конвоиров и водителя. Конечно, ему кто-то помог, но следствию так и не удалось выяснить, кто именно. А через некоторое время труп самого Туманова был обнаружен в одном из сел. На этом дело, как и полагается в нашей стране, было благополучно закрыто. И именно этот факт приводил сейчас в недоумение бравых работников следственного комитета — кому понадобилось бы убивать свидетелей по делу Туманова, кроме него самого? Тем более если учитывать, что официально тот уже несколько лет как умер, а друзей и близких родственников, насколько известно следствию, не имел, то картина вообще вырисовывалась весьма запутанная. Согласно показаний одного из свидетелей, бывшего тренера Константина, был у футболиста один друг закадычный — Гордеев Адам, но еще во время первого расследования тот открестился от близкого общения с убийцей, заявив, что поссорился с Тумановым. Мол, девушку не поделили, да и зависть со стороны Туманова к спортивным достижениям приятеля сильно подпортила их отношения, и он знать ничего не хотел о подозреваемом.

Приступ кашля наконец прошел, и Трефилов потянулся за стаканом с водой, отпил немного и, закрыв глаза, облегченно выдохнул. Круглову снова не по себе стало, и он тут же мысленно одернул себя. Шеф — тот еще крепкий орешек и фору даст любому молодому оперативнику.

Вот и сейчас довольно скептически смотрит на фотографию, которую только что Круглов ему привез. Прищурился, пытаясь разглядеть нечеткое, размытое изображение парня в размалеванной маске.

— Вот скажи, Игорь, чем эти американские комиксы народ берут? Чего он маску Джокера нацепил на себя?

— Тут, в кого не ткни, каждый второй — Джокер или чувак из "Крика". Неинтересно даже. Никакой оригинальности. Я бы вот, Кир, с радостью погонялся за кем-нибудь в маске Волка из "Ну, погоди". — Трефилов приподнял бровь, и помощник приосанился, — Нет, ну а что? Зато патриотично. И эксклюзив. А то этих "марвелов" и "джокеров" в городе до хрена. Скучно даже.

— Весело будет, если найти сможем, Игорь. Вот что ты мне принес? Что мне с этой фотографии?

— Ну, как, — Круглов вперед подался, — его нечаянно засняли подростки, крутившимся возле гаража Забродова. Жаль, камера на телефоне оставляет желать лучшего… Снимок сделан в начале десяти часов вечера, а в пятнадцать минут одиннадцатого того же вечера поступил звонок от соседа жертвы, который заходил к нему футбол посмотреть и не нашел хозяина в доме. Этого клоуна видели аккурат возле забора.

Трефилов прикрыл глаза, тяжело вздыхая. Что-то ему не нравилось в рассказе подчиненного, и Игорь отчетливо чувствовал это.

— Ты обрати внимание, пацаны утверждают, что мужик не в маске был, а в гриме. То есть готовился долго и целенаправленно.

"Ночь игры сменила день игры.

Только ложь — владычица толпы.

В вихре карнавала появился ты.

В эту ночь, накинув пестрый плащ,

Ты безумный взгляд под маской прячь.

Карнавала призрак манит мглой удач"

© 5 Стихий — Карнавал лжи

— По-твоему это можно принять за факт?

— Нет, — Круглов еле сдержался, чтобы не огрызнуться на явный сарказм в словах собеседника, — факт в том, что незадолго до обнаружения трупа, был зафиксирован в непосредственной близости мужчина, разукрашенный под киношного Джокера. Того, самого, кстати, чья рожа красуется на диске с музыкой, которую слушали убийца и Забродов. Это тебе второй факт. Гребаный Джокер на каждом диске. Журналистам об этой маленькой детали мы не сообщали.

— Мы называли им это прозвище. Сейчас психов, Игорь, до фига, — Трефилов вскочил с кресла и нервно прошелся вперед и назад по кабинету, — Идиотов, мечтающих оказаться на телевидении, в ютубе. Тешат тщеславие любым упоминанием своего имени в интернете. Слабые, ничтожные твари, стремящиеся засветить свой зад перед остальным миром. Одни из них готовы терпеть любые унижения ради сомнительной славы, а вторые — совершить любые поступки ради нее же. И знаешь, что, Круглов? — Трефилов задумчиво смотрел на карту области, висевшую на стене, на ней красными крестиками были отмечены места обнаружения трупов по обсуждаемому делу, — Если первым можно простить практически все, потому что они уничтожают лишь себя, как личностей, то от вторых нужно ограждать нормальных людей сразу же. Как только обнаружатся признаки готовности переступить через чужую жизнь или здоровье ради собственной мнимой популярности.

"Знай, ты в карнавале сам себя обманешь.

Блеск фальшивый манит,

Станет жизнь игрой.

Знай, однажды будет край.

Тебя осудят за игру без правил,

И не будет права стать самим собой"

© 5 Стихий — Карнавал лжи

Круглов молча слушал, снова откинувшись на спинку кресла и постукивая фотографией по щеке. Такое бывало редко, но сейчас монолог старшего следователя его злил. К чему все эти сомнения, если все ясно как Божий день?

— Кирилл, у нас есть труп, есть диск с изображением вымышленного персонажа и есть человек, обнаруженный в непосредственной близости от этого трупа. Человек с разрисованным под тот персонаж лицом. Нам и так практически нереально будет найти этого ублюдка вплоть до следующего его выхода на сцену… Что еще тебе нужно, Кирилл Алексеевич? Что тебе покоя не дает-то?

— Туманов, — Трефилов рявкнул так, что оппонент невольно вытянулся в кресле и с шумом уронил руки на стол. Иногда все же Круглов забывал, что тот не просто его приятель, день рождения дочери которого они буквально неделю назад отмечали в ресторане вместе, но и его непосредственный начальник, с которым такой тон, да еще в стенах комитета был просто недопустим. — Мне не дает покоя Туманов. Все эти жертвы так или иначе были связаны с ним. Трое из них были свидетелями обвинения на суде. Один из этих свидетелей еще и был в составе скорой помощи на пару с другим убитым — водителем.

— Торчки выпадают из общей картины, Кирилл Алексеевич. Я все больше сомневаюсь в той связи, о которой вы говорите.

Старший зло зыркнул на него глазами и снова начал нарезать круги по кабинету.

— Да, выпадают. И меня это злит. Будто ускользает что-то из пальцев. А что — я даже не знаю. Понимаешь, осторожен он всегда был. Ни одного отпечатка, ни одного волоска даже. А тут его дети засекли? Гложет меня это, Игорь. И нарики… Нарики чертовы тоже. Что-то не так с ними…

* * *

— Дмитрий Лазаревич, на проводе Григорий Михайлович. Соединять?

— Не сейчас, Ирина. Скажи, что у меня совещание, и я перезвоню позже.

— Хорошо. Кофе?

— Да, спасибо.

Белозеров убрал палец с селектора и встал с кожаного кресла, подошел к огромному окну с видом на центр города. Он безучастно смотрел на длинные ленты автомобилей, выстроившиеся на дороге в огромную пробку даже в середине рабочего дня, на высокие серые здания, залитые скупым солнечным светом, из-за чего они все казались сделанными из стекла. Ветер срывал пожелтевшую листву и кружил ее в воздухе, прежде чем бросить к ногам прохожих, казавшихся Дмитрию Лазаревичу муравьями. Они и были муравьями, букашками, которые думали только о том, как заработать, с кем потрахаться и что пожрать сегодня вечером. Ограниченные, лишенные амбиций, но полные уверенности в своей уникальности жалкие букашки. Все те, кто сейчас суетился где-то внизу. Вот только жаль, что сейчас он все же в какой-то мере зависел от их мнения. Ничего, согласно последним опросам, у него очень весомые шансы пройти в областную Думу.

Белозеров усмехнулся, глядя на предвыборный плакат, растянутый на улице. Склонил голову вбок, любуясь собственным образом сильного и уверенного в себе мужчины. Да, определенно такому депутату он бы доверился сам.

Мысли вернулись к звонку судьи, и Дмитрий сложил руки на груди, продолжая вглядываться в начищенное до скрипа окно. Григорий Михайлович Журавель, судья, с которым у него были продолжительные деловые отношения. Именно так — отношения. По — другому это сотрудничество адвоката и судьи трудно назвать. Некогда одногруппник отца, он был частым гостем в доме, присутствовал на семейных праздниках и вел дела еще Белозерова — старшего.

Если бы не он тогда… много лет назад, то пусть и не полетела бы в тартарары блестящая адвокатская карьера Дмитрия Лазаревича, но и авторитет в профессиональной сфере зарабатывался бы не один еще год.

После нескольких не особо крупных дел, выигранных в районном суде, Диме предложили взяться за громкое убийство нескольких людей, совершенное Константином Тумановым. Что примечательно — зарезал он свою собственную семью. Это Журавель отцу и предложил, а тот приказал тогда Диме взяться за защиту Туманова. Так и сказал: "Несмотря на фамилию, никто не будет связываться с неоперившимся юнцом с адвокатским кейсом под мышкой. Нужна история громкая, пусть и заведомо проигрышная. Тебе необязательно вытаскивать ублюдка из тюрьмы, таких тварей нужно сажать. Достаточно скостить ему срок и отправить на принудительные меры медицинского характера. Это уже другой уровень, сын".

Сейчас Дмитрий понимал, что судьба молодого парня была предрешена еще до того, как прозвучал приговор. Но тогда в нем еще играли амбиции. Он же был не просто Васей Пупкиным с улицы. Он был Белозеровым, а это значило, что он хотел выиграть и утереть нос папочке, заранее решившему, что сын неспособен на большее. И Дима начал копать. Он встречался с подозреваемым и очень внимательно слушал его. Ему иногда казалось, что он сам присутствовал в том доме в страшный день убийства — настолько четко рисовал ему эту мысленную картину Туманов. Сгорбившийся, осунувшийся, с черными кругами под глазами, он бубнил монотонным голосом одну и ту же историю, терпеливо отвечал на все вопросы своего защитника, глядя с неверием исподлобья. Хотя тот побиться о заклад мог, что парень все же надеется на справедливость. Да, Белозеров был уверен, что Константина попросту использовали, как неплохой вариант для закрытия дела. Этот случай вызвал широкий общественный резонанс, и следствие стремилось скорее найти виновного. Им и был выбран Константин Туманов, к собственному несчастью не сумевший достоверно объяснить суду свое отсутствие на сборах в составе футбольной команды. Кстати, Дмитрий ко времени заседания уже знал точно, что подзащитный провел эти дни с Чистовой — малолетней сучкой, которая со слезами на глазах отрицала показания Туманова, утверждая, что незнакома с ним. Но это было после того, как Дима сам лично заплатил ей немалую сумму за эту ложь. После того, как он по наводке Туманова увидел браслет, который узнал сразу же. Тонкий серебряный браслет с гравировкой волчьей пасти, про который тот шепотом рассказал, что нашел его возле трупа сестры, когда пытался ухватиться хотя бы за что-то, оседая на пол в то время, как врачи "скорой" пытались нащупать у девочки пульс. Парень попробовал было сунуть эту улику одному из оперативников, но его попросту послали, отобрав украшение, впоследствии даже не приобщив к материалам дела, а оставив в вещах подозреваемого.

Дмитрию даже сейчас при воспоминании того шока, который он испытал, глядя на тонкий овал серебра, становилось жарко. Если бы не крошечный скол у самой раззявленной пасти волка, он бы решил, что это всего лишь похожий. Всего лишь аналогичный тому, который он когда-то в пылу страсти дарил одному из своих любовников.

Дмитрий позвонил Леониду в тот же день и уже по голосу собеседника понял, что тот под дурью. Договорился о встрече с ним, а самого, пока ехал к месту назначения, омерзение брало только от одной мысли, что когда — то имел с этим человеком близкие отношения, касался его кожи поцелуями и позволял ласкать себя. Нет, он не жалел бывшего партнера, скатившегося так низко. Единственное, что он чувствовал, зайдя в убогую полупустую двушку к Лене, это чувство гадливости. Оно же сопровождало его на всем протяжении разговора, пока он с осознанием собственного превосходства излагал свою версию случившегося в доме у Тумановых. Триумфально отметил про себя, как забегали некогда живые, а сейчас заметно поблекшие глаза Брылева, и снисходительно улыбнувшись, предложил самый лучший на его взгляд вариант.

— В общем, знай, Леонид, я буду давить на следствие, требуя более тщательной работы с этой уликой, — демонстративно повертел в руках аксессуар, который был отдан ему одним из оперативников за небольшую мзду, — и ты меня знаешь, я своего все равно добьюсь. А если пойдешь с чистосердечным, то помогу тебе свалить все на дружка твоего, как там его? Или их несколько было? Ты же, наверняка, не один на убийство шел?

— Мы не хотели, — Брылев осунулся и жалобно шмыгнул носом, прикоснувшись холодными пальцами к рукаву пиджака Дмитрия, и тот брезгливо отдернул свою руку, — ненамеренно, понимаешь? Просто дозы давно не было. Ломало нас. И Женек предложил зайти… туда. У них даже ворота не заперты были, — вскинул голову, повысив голос, будто нашел для себя достаточное оправдание, — а потом… потом мужик орать начать, а Женька накинулся на него… с ножом. — Уронил голову, всхлипывая и сжимая трясущиеся руки, — я не знаю… я помню только, как бабу ту… она ребенка прижимала… а я ее… испугался.

Брылев резко опустился на корточки и начал рыдать, что-то бессвязно бормоча. Белозеров достал из кармана белоснежный платок и кинул его на пол перед наркоманом.

— Вот видишь, Леня, — самого коробило от того, что вынужден с ничтожеством этим разговаривать, но в своей голове Дима уже посмеивался над отцом, которого он с радостью ткнет в ошибку, в то, что недооценил возможностей сына, — ты не виноват. Это Женя все сделал. Ты просто испугался. Поедем в отделение, и расскажешь все это следователю. Я твоим адвокатом буду, ты по минимуму получишь, а я потом отца подключу, и тебе УДО оформят.

Вдруг Брылев резко вскинул голову и противно засмеялся, исторгая из себя какие-то кашляющие звуки.

— Ты меня за дебила держишь, Дим? Чтобы я поверил Белозерову? Хрена с два я пойду к мусорам. Поймали они мудака какого-то, вот пусть он и чалится.

— А придется, — Дмитрий зашипел, надвигаясь на отступавшего к стене парня, — куда ты денешься, если я вот с этим, — ткнул тому в лицо браслет, — к следователю пойду. И наших полкурса подтвердит, что это именно твоя вещица.

— А при каких обстоятельствах она у меня оказалась, тоже расскажешь? — Брылев снова засмеялся, и Дмитрий стиснул челюсти, ему не нравилось, в какое русло потек разговор. — Только попробуй, Миииить, — намеренно растянуто, как называл его раньше, заставив вздрогнуть Белозерова, — и я с превеликим удовольствием расскажу, что скол на нем этот от зубов моих, пока ты зад мой оголтело драл. Если я и сделаю чистосердечное, Миииитя, то расскажу абсолютно все. Как ты потом папочке своему узурпатору в глаза посмотришь? Не выгонит тебя из дома? Еще, того и гляди, наследства лишит, сладкого сыночка, когда фотографии наши увидит. Я все храню, Миииить. Такие отношения трудно забыть. Вспоминаю иногда, — закрыл глаза улыбнулся, придвинувшись поближе, — могли бы вместе сейчас вспомнить, а, Миииить?

Белозеров тогда уехал ни с чем, долго бесился в своей комнате, а после в спортивном зале, выбивая всю злость на боксерской груше. Туманова все же осудили, а Дмитрию пришлось заплатить Чистовой за дачу ложных показаний против обвиняемого.

Дмитрий Лазаревич ослабил галстук и развернулся к двери, услышав деликатный стук секретарши. Она вошла в кабинет, цокая каблучками и держа поднос с кофе и нарезанным лимоном. Поблагодарил ее, отпуская, и сел за стол. Белозеров даже в питьевую воду добавлял лимон. Он не любил обычность. Не любил посредственность. У всего в его понимании должен был быть вкус. Иначе не имело смысла есть это, пить это или трахаться с этим.

Снова пискнул селектор, и Дмитрий пригубил из черной чашки, нажимая на кнопку.

— Дмитрий Лазаревич, звонит Лазарь Вениаминович. Соединять?

— Соединяй.

Короткий шум в телефоне, и на том конце провода раздался голос его отца:

— Я отказываюсь признавать твое право на МОЮ фамилию, — Тихо, но очень твердо, — Я отказываюсь принимать тебя в МОЕМ доме, — Глубокий вздох, от которого Белозерова — младшего прошибает холодным потом, — Я отказываюсь отдавать все то, на что жизнь свою положил, ущербному, бесчеловечному ублюдку.

Отец кинул трубку, пока Дмитрий пытался осознать услышанное. В спешке набрал домашний родителей, но никто не подходил. Кинулся к сотовому — абонент временно недоступен, вот почему он позвонил на рабочий. Чтобы лишить попытки связаться.

Начал набирать мобильный матери, но успокоился. Тело колотило крупной дрожью. Он был сыном своего отца и поэтому знал, как никто другой, что тот не бросает слов на ветер. Что существовала некая, действительно важная причина, раз уж всегда хладнокровный и сдержанный в проявлении чувств Лазарь Вениаминович Белозеров опустился до подобного тона. В голове мысли закрутились вихрем, сталкиваясь и разлетаясь каждая в разные стороны, пока не осталась одна, от которой вдруг стало холодно, так холодно, что он вскочил к открытому окну и захлопнул его. Эта идиотка Мира позвонила отцу и рассказала о полученном с неделю назад видео, а тому удалось выяснить, кто его отправил. Хотя нет, это бред. Отправлял один знакомый. За деньги. Обещал намудрить так, чтобы даже по айпи — адресу пробить не смогли. Но других причин Дмитрий пока не видел.

Чертова сестра, Будь она неладна. Испортила ему жизнь одним своим появлением. Бесхребетная дурочка, которой удалось своей беззубой улыбкой завоевать сердце отца много лет назад. Самое смешное, Дима знал, что сестра была уверена в абсолютном безразличии папы по отношению к себе. А он своими ушами слышал, как тот говорил матери, что любит ее больше сына. Еще детьми они были. Мать тогда все на шутку свела, увидев спрятавшегося за дверью старшего, но он не был дураком даже в детстве и понял, что отец говорил серьезно. Это было накануне того дня, когда он столкнул сестру в бассейн. Его идеальный план по устранению соперницы за сердце родителей испортила прибежавшая на ее крики прислуга, и мальчику пришлось еще и самому вытаскивать эту маленькую дрянь из холодной воды. Правда, все же Дмитрий Белозеров умел извлекать пользу из всего, и он стал героем в собственной семье и в школе.

А потом случилось то, что Дима так и не смог простить своей матери. Она родила еще одного мальчика… больного. Нет, с виду он был абсолютно нормальный, он смеялся и разговаривал, хоть и развивался позже сверстников, но уже сам факт, что у него был изъян, эта лишняя хромосома, злил Дмитрия. Он смотрел на широко расставленные глаза, на плоское лицо младшего брата и чувствовал острую необходимость причинить тому боль, указать его место. Кривился только от одной мысли, что теперь он тоже не совершенен. Ведь Саша своим появлением на свет бросал тень на него самого. Он становился братом "того больного Белозерова". И Дмитрий знал, что он не одинок в своих чувствах. Он видел эти же эмоции в глазах отца, когда тот кидал быстрый взгляд на младшего ребенка и отворачивался. Ни разу за все время Дима не увидел Сашу на руках у папы. Только то же пренебрежение на лице, которое охватывало его самого рядом с братом.

А эта дура Мира носилась с ребенком как курица с яйцом. Дима смотрел на них и не верил ей. Она таким образом подлизывалась к родителям, он знал. Потому что смотрел на Сашу и не мог представить, как и за что она могла его любить. Он возненавидел ее за эту ложь больше, чем самого "карлика".

Именно поэтому и решился тогда на тот пожар. Зная, что отец только вздохнет с облегчением, избавившись от этого позора для своей семьи. Единственная, кто, конечно, должна была искренне горевать — это мать. Но ее Диме не было жалко вовсе. Он относился к ней с каким-то унизительным снисхождением, осознавая, что для него она, в первую очередь, щит перед отцом, стена, которая всегда встанет на его сторону и будет успокаивать и помогать в любых авантюрах.

Чего Дима не ожидал, так это реакции в очередной раз выжившей сестры, что та едва с ума не сойдет от пережитого. Ночью открывал дверь в ее спальню и с улыбкой слушал, как та плачет и что — то вскрикивает во сне. Кретинка действительно сомневалась в своей непричастности к произошедшему, а родители жалели ее. Это приводило в еще большее недоумение старшего сына. Когда вместо сближения с отцом, он получил холод, еще больший, чем был до смерти Саши. Этим холодом обдавал каждый взгляд, брошенный Белозеровым на наследника, а тому не оставалось ничего, кроме как стараться вызвать в отце другие эмоции.

Дмитрий Лазаревич очнулся от мрачных мыслей, когда в правом нижнем углу монитора высветилось уведомление о новом сообщении в электронной почте. Щелкнул на него, допивая уже остывший кофе и раздумывая, заказать ли Ирине еще один. А уже через несколько секунд крошечная чашка с шумом упала на пол, забрызгав блестящие чистотой туфли адвоката коричневыми брызгами.

Откинувшись на спинку стула, Дмитрий Лазаревич лихорадочно пытался расстегнуть непослушными пальцами воротник рубашки, ощущая острую нехватку кислорода. На мониторе в полноэкранном режиме двое мужчин занимались любовью прямо на том столе, за которым он сейчас сидел. Смазливый блондин открывал и закрывал в беззвучном крике рот, цепляясь тонкими пальцами за гладкую поверхность, но Белозеров смотрел не на него, а на темноволосого брюнета со взъерошенными волосами, стиснувшего челюсти и ожесточенно вбивавшегося в него сзади.

Зазвонил телефон и истерический голос Котова ворвался ему в уши, приводя в сознание:

— Дима, это конец. Дима, что делать? Это конец всему, Димааааа…

ГЛАВА 20. Мирослава, Адам и Джокер

Вы когда-нибудь летали? Нет, не на самолете, не с парашюта, а по-настоящему, чтобы крылья за спиной шелестели, рассекая волны океана из счастья? Мне казалось, я летаю. Он подарил мне крылья. Пришил их ржавыми медицинскими скобками чуть ниже лопаток, так, чтоб чувствовала каждый взмах натяжением кожи. Болезненное счастье. Такое же хрупкое, как и полет по грозовому небу. Приезжать к нему из офиса и бросаться в объятия, чтобы снова взлететь к его дну. Утопая в черных глазах, в омуте бешеной страсти и невероятной нежности. Бешеное сочетание. Но только он умел так смотреть на меня, слегка прикрыв веки и облизывая чувственные губы.

Писать ему на работе смску, сжимая колени и поглядывая на Никиту через плечо. Это непередаваемо. С отголосками тех самых фантазий, но уже в полной уверенности, что они воплотятся. Каждая из них. И новые, невыносимые, яркие, сумасшедшие. Нет никаких пределов безумию, разделенному на двоих. Где мы оба упиваемся нашей реальностью, непонятной никому. И перешептывания коллег за спиной. Невозможно удержать в тайне то, что разлетается огненными искрами по воздуху. Взгляд через стеклянную дверь на то, как он что-то отбивает пальцами по клавиатуре и сосредоточенно смотрит на монитор.

— Белозерова, ты хоть бы нас постеснялась. О вас весь офис судачит.

— О ком? — все еще завороженно глядя, как Джокер стучит длинными пальцами по клавиатуре, а у меня от движения его пальцев глаза закатываются. Я их представляю на своем теле.

— О вас с Гордеевым.

"Я тааак соскучилась, Джокер".

Не удержалась. Отправила с сотового и увидела, как оторвался от монитора. На меня смотрит.

"Мы не нуждаемся в рецензии нашего фильма.

То, что ощущаем мы, другим не видно.

Сегодня молния и гром, завтра — мир.

Но мы по сторону экрана, что закрытый ширмой.

Мы вдвоем и нас давно уже накрыли волны.

Но мы живем, мы любим в этом мире огромном.

Миллионы глаз смотрят на нас.

Делят на Венеру и на Марс.

Мы наденем солнцезащитные.

Мы с тобой внеорбитные".

© Юлианна Караулова — "Внеорбитные"

И потом где-то на лестнице офиса, прижатая им к стене, с папками в руках, чьи-то голоса доносятся сквозь ватное безумие возбуждения только от его взгляда.

"— Так значит, скучала по мне? — и по телу ураган адреналиновых мурашек.

— Сумасшедший. Отпусти

— Сначала скажи, что скучала. Не писать, Принцесса. Говорить, — шепчет, покусывая мочку уха и скользя ладонью по ноге.

— Скучалаааа…

— Вечером покажешь как. Работать, Белозерова. Не расслабляйся.

— Ты меня уволишь?

— Накажу".

Шлепок по ягодице, подмигнул и в свой отдел, а я отдышаться не могу. Домой. Нет не к себе. К нему. В его квартиру с ужасными обоями, с вонючим подъездом. А для меня — Рай на земле. Ведь там есть ОН. Там пахнет нами на простынях, в ванной, на подоконнике и столе, на старом ковре. Там хочется спать по ночам, ходить босиком в его рубашке, пить даже его невкусный чай и смотреть, как он рисует свои ужасные рисунки, запоминая каждую черту его лица, взмах руки.

Сущее безумие. Джокер, что же ты сделал со мной? Я помешана на тебе. Божееее, я люблю в тебе абсолютно все. Так не бывает.

Мчусь домой, бросая машину на обочине. Бегом по лестнице. От предвкушения сводит скулы. Не успела нажать на звонок, и он уже открыл дверь. Сегодня тьма в его глазах такая мягкая, бархатная с поволокой, вязкая до изнеможения. Не острая, как обычно… а такая нежно-удивленная. Весь в красках, даже рубашку вымазал.

— Белозерова? — приподнял одну бровь.

— Не ожидал? Я сегодня раньше. Занят?

— Да так. Рисую. Заходи.

Юркнуть в квартиру, сбросить туфли. Смотреть, как он вернулся к холсту. Молчит. Мазки ставит на белом полотне, а меня в дрожь бросает от того, как он кистью водит. Нырнуть под его руку, глядя в глаза.

— Ты чего, Белозерова? — усмехнулся. Красивыыый. Какой же он красивый.

Хочу дышать им. Чувствую, как грудная клетка бешено вздымается и легкие наконец — то наполняются ядовитым наркотиком. Я уже под кайфом только от того, что вижу его. Напротив. Блеск глаз, и я теряю себя в его расширенных зрачках.

Сердце колотится, словно сумасшедшее, с того момента как увидела его. Захотелось зажмуриться от радости, прижаться к его груди, почувствовать вкус губ. Как же я скучала по ним, Джокер… Но я стою на месте, просто глядя ему в глаза. Чертова покорность, въевшаяся в мозг, когда я с ним. Только с ним.

"Наши корабли то вверх, то опять тонут.

И пусть никто нас не поймет, кроме этих комнат.

Пусть никто нас не заметит, кроме этих окон.

Не дадим смотреть на нас, под микроскопом.

Мы вдвоем и нас давно уже убило током.

Но мы живем, мы любим среди бетонных блоков".

© Юлианна Караулова — "Внеорбитные"

— Какие картины рисует в своем воображении мой художник? — Опереться о холст, чувствуя, как ослабели колени под вспыхнувшим голодом взглядом. Он невольно облизал пересохшие губы. Неверие в глазах и лихорадочный блеск. — Такие? — Расстегнула пуговицы блузки. Медленно, забывая дышать. Очертила указательным пальцем кромку бюстгальтера и спустилась к возбужденному соску. Сжала его, прикусив губу, представив, что это он так дразнит меня. — Или такие? — Опустила вторую ладонь, задирая юбку и расставляя ноги. — Рисуй на мне. Какие цвета ты используешь сегодня? Красные? Я хочу красные и черные.

Пальцем под тонкую ткань белья, едва касаясь обнаженной кожи. Не позволяя себе закрыть глаза.

— Вот так я скучала, Джокер. — Надавливая ладонью между ног и начиная ласкать себя пальцами, откинув голову назад, но продолжая наблюдать за ним. За тем, как грязно выругался и вспыхнул безумием взгляд. Снял с меня блузку, лифчик. Медленно расстегнул юбку. Стянул трусики. Не торопясь, растягивая каждую секунду. Так не похоже на него, всегда резкого, порывистого, бешеного.

Я следила за тем, как он макнул кисточку в красную краску и медленно провел ею по моей шее. Опускаясь к груди. И вот я уже извиваюсь от касаний жестких волосков кисти. Разводы алого по моему телу и его сосредоточенный взгляд, когда с особой тщательностью обводит соски.

Безумное таинство смотреть, как он снова собирает краску на палитре, чтобы рисовать на мне. Сумасшедший, заразивший этим безумием меня.

Кисточкой надавливает на кожу, и я выдыхаю, изогнувшись, подставляя ему грудь, ощущая, как болью расходится по телу наслаждение. Позволяя закрашивать мое тело хаотичными штрихами. Одержимость на другом уровне возбуждения, оно новой волной захлестывает сознание, заставляя вскрикивать, когда Джокер проводит кистью между ног. Осторожно. Дразнит, вынуждая всхлипывать в ожидании большего.

— Даааа… — Выдохнуть, почувствовав давление на воспаленную плоть. — Рисуй… Но рисуй нас обоих. Пожалуйста…

Прикусив губу, чтобы снова не всхлипнуть, не начать умолять взять меня по-настоящему. Сумасшедшая нежность, а я срываюсь на стон от каждого мазка. Непривычная, утонченная ласка, и он опускается на колени, скользя ладонями по моим ногам. Языком по внутренней стороне бедер. Выше… следом ведет очередную полосу краски.

Задрожала, как только ощутила его язык на коже. Чтобы уже в следующее мгновение закричать, почувствовав между ног его горячие губы. Открытая ему, беспомощная, стонать от бессилия, пока он безжалостно терзает ртом мою плоть. Запустить руки в его волосы, прижать к себе голову.

Джокер отстранился, и я закусила губу, глядя, как он расстегивает молнию штанов, сбрасывает с себя одежду. В горле пересохло, и я отбираю у него кисть, чтобы рисовать на нем черным, глядя в глаза, слыша его тяжелое рваное дыхание. Мазками по сильной груди, по скулам и по животу, ниже и ниже, не отрывая от него голодного, пьяного взгляда. Перехватил запястье, отобрал кисть. Снова в алую краску и опускает меня на пол, не переставая водить кисточкой по моему телу. Везде. И я кричу от нетерпения, притягивая к себе.

— Рисуй меня быстрее, — всхлипом в ухо, впиваясь в его губы жадным поцелуем, ощущая трепет кисти между ног, пока не раздирает на части от невыносимого наслаждения, и я не чувствую, как он врывается в мое тело под судорожные спазмы оргазма.

К черту кислород. И его движения внутри. Медленные, но глубокие. Настолько глубокие, что срывается дыхание, и я сжимаю ладони в кулаки от желания притянуть его к себе, почувствовать еще сильнее, быстрее и глубже.

— Быстрее.

Но он меня не слышит. Медленно, безумно медленно целует губы, шею, мочку уха. Кончиками пальцев высекает искры на каждом миллиметре кожи, заставляя извиваться под ним. Останавливается, когда я срываюсь на крики, тяжело дыша, смотрит в глаза и снова начинает двигаться. Бесконечная агония, пытка, и я шепчу ему о любви… под его молчание. Ищу губами его губы, изнемогая в невозможности взорваться, потому что не дает… и на глазах выступают слезы.

— Пожалуйста…

Пока он не начинает вбиваться на бешеной скорости, заставляя выгибаться, царапать его спину, размазывая по нам краску. Черное с алым хаотичными разводами. А я падаю в эпицентр взрыва, распадаясь на сотни частей в его руках. С его именем на губах. Распятая им. Под ним.

* * *

Сколько мужчин могут захотеть убить любимую женщину, задушить ее собственными руками, обнаружив безмятежно спящей абсолютно голой в постели с… собой? Не улыбнуться, когда она уткнулась в мое плечо, такая теплая и мягкая, а ощутить, как сжимаются ладони в кулаки от бессильной злобы. Бессильной, потому что я не мог сейчас встряхнуть ее за плечи, не мог скинуть на хрен с кровати, не мог ударить или даже наорать. Так как она была со мной. Она, блядь, была со мной. Вот только и делить ее вот так тоже не смогу.

Смотрю на лицо умиротворенное, открытую шею, испачканную алой краской, и убить хочется за эту измену. И плевать, что она и не подозревает о ней. Длинные ресницы отбрасывают тени на бледное лицо, начинают медленно подрагивать, ее дыхание меняется, и я стискиваю челюсти, запрещая себе сорваться.

"Воля в кулаке, мысли в разные стороны.

По моей комнате гуляют черные вороны.

На потолке чувства одинокие собраны.

Они с грохотом падают мне на голову.

Не сошел с ума, и вполне осознанно -

Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом.

Туман не уходит с возрастом.

Я ищу, я кричу охрипшим голосом".

© "Нервы" — "Вороны"

* * *

Я ждала, когда он проснется. Настороженно прижимаясь к нему всем телом, обвивая руками и ногами. Чтобы не дать ускользнуть с первыми лучами солнца. Потому что чувствовать его стало дикой необходимостью… Каждое утро, как откровение.

Было ли мне страшно? Да, мне было очень страшно потерять свои крылья, которые больно разрывали душу наслаждением вдыхать его запах.

Приоткрыла глаза и провела ладонью по горячей груди, прижалась к ней губами.

— Доброе утро, любимый.

Посмотреть на его лицо и перестать дышать, потому что увидела этот взгляд. Жуткий взгляд. Наверное, именно так смотрят на кого-то, когда хотят убить. Быстро и без промедления. Стараясь унять бешеное сердцебиение, провела кончиками пальцев по его скуле.

— Ты не спал?

С надеждой, что мне кажется… После такой ночи нежности, как там может быть ненависть? Там, на дне его бездны, где мы тонули вместе.

* * *

Отстранился от нее, чувствуя, как начинает шуметь в голове и пульсирует в висках. Не хочу ее прикосновений. Не ощущаю их. Будто и не меня касается, а другого кого-то. Будто не меня целует, а Адама. А я со стороны смотрю. Только знаю, что долго смотреть не смогу. И ее убью, и его. Встал с постели и впервые комнату оглядел, и тут же ударной волной ярость прямо к мозгу… Все красками заляпано. На полу валяется что-то. Поднял деревянную кисть и развернулся к Мирославе, приподнявшейся на локтях на кровати. Сжимаю тонкую деревяшку в руках, а у самого перед глазами все то, что они могли делать здесь, в моем доме.

Осознание, что я все же упустил. Он вернулся. Побывал здесь в мое отсутствие. Воспользовался МОЕЙ, мать его, женщиной. Улыбнулась мне и губу прикусила, заметив мою находку, а я за эту улыбку возненавидел ее. Снова.

— Выспалась? У меня дел до хрена на сегодня.

Потянулся за штанами, валявшимися так же на полу рядом с ее одеждой, а самого колотит от желания выкинуть ее к чертям из квартиры. Или придушить ее же тонкой блузкой, лежавшей под ногами. Все сильнее стягивать ткань на шее и смотреть, как исчезают из глаз отголоски удовольствия.

"Эти полосы черно-белые.

Я нашел любовь, но потерял в нее веру.

Она жива и она еще дышит.

И я, чувствую, она меня тоже ищет.

Болит голова, но нет аспирина.

Так зачем, же я пью эти таблетки от кашля?

Не нужны заменители этого мира -

Есть болезнь, от которой нет лекарства".

© "Нервы" — "Вороны"

* * *

Я эту стену почувствовала физически. Она не была из кирпичей. Она вилась колючей проволокой по коже, оставляя ссадины. Он обматывал меня ею каждым движением, натягивая штаны, застегивая кожаный ремень. И я не могла понять, что случилось. Смотрела, как лихорадочно одевается, как сжимает в руках кисть с такой силой, что та вот-вот треснет в его пальцах. В голове нарастает гул… и снова это ощущение, что со мной или с ним что-то не так. Какие-то перемены. Мгновенные. Странные. Непонятные до дикого вопля.

— Выспалась.

Встала с постели, подбирая с пола его рубашку и натягивая на себя. Подошла к нему и сжала плечо, стараясь поймать взгляд, но он отводит глаза. Кажется, что мои прикосновения ему противны.

— Я не хочу уходить… можно я тебя здесь подожду?

А под пальцами сталь, гранит напряжения, и шипы от проволоки все сильнее впиваются, рвут изнутри.

Перехватила его руку с кистью.

— Что не так? Что-то случилось?

* * *

Накинула на себя мою рубашку, в которой ходил тот, другой, а меня ломать начинает от желания стянуть ее на хрен и сжечь. Чтобы его запах не остался на ней. Вот только я постоянно его чувствовать буду теперь. Не свой, а его, черт побери, запах на своей женщине.

— Нельзя. — Отбросил ее руку и отступил на шаг. — Поигралась и хватит, Принцесса. Тебе в свой замок пора давно.

* * *

Как пощечину дал. Щеки запылали мгновенно.

— В замок, значит. Хочешь, чтоб ушла? Может это ты наигрался?

Выдернула кисть из его пальцев.

— Или нарисовался?

* * *

— А ты, я смотрю, нет? Не все стили… рисования освоила за ночь, м?

Почему-то важно стало выхватить эту гребаную кисть у нее из рук и сломать на хрен. Бросил остатки на пол и прошипел:

— Давай, без сцен, Мирослава. Не унижай себя. Уходи.

* * *

Смотрю на него и дышать все труднее. В глазах ненависть. Обжигающая. Едкая, как кислота, и я ни черта не понимаю. Слезы в горле застряли. Схватилась за его голые плечи, впиваясь ногтями.

— Не выйдет, Джокер. Не выйдет. Не знаю, что там у тебя в голове… Не верю. Ты не хочешь, чтобы я ушла. Смотри на меня. Это я… Ты рисовал нас на мне сегодня… Этой ночью НАС… других. Не выйдет опять исчезнуть. Я не уйду, Гордеев.

* * *

Его фамилия будто спусковой крючок. Оттолкнул ее от себя и рывком к стене. Долбиться в нее кулаком, раздирая до мяса, и запрещая себе оглянуться назад.

— Просто уйди. Слышишь? — Заорал, чувствуя, как возвращается бешенство. То самое, которое с музыкой. А у меня тишина, блядь. И эта тишина, в которой ее тяжелое дыхание сзади раздается в ушах громким набатом, разрывает на части.

* * *

Я его боль чувствую костями. Не кожей, не мясом, а костями. Упала на пол, и слезы поползли по щекам. Он бьет о стену, а меня от каждого удара подбрасывает и ломит все тело. На стене потеки его крови, а мне кажется, это меня он бьет. Сильно. Наотмашь. Только за что? Вскочила и обняла его сзади, прижимаясь всем телом.

— Не уйду. Я с тобой. Помнишь? С тобой.

Сжимаю его плечи и от его напряжения истерического мое собственное тело судорогой сводит.

— Почему? Почему уйти, Джокер?

Щекой по голой спине, ощущая под кожей следы, оставленные моими ногтями.

* * *

— Не со мной, — Развернулся и схватил ее за запястья, притянул к себе, зарываясь лицом в волосы ее взъерошенные, чувствуя, как сжалось внутри все от гомерического хохота. Вот только от него не весело было, а страшно. Потому что понял, что скажу. Иначе не уйдет. Не оставит. Слишком упертая. А если останется… если она останется сейчас, то потом я ее никогда не отпущу. Даже если захочет.

— Не со мной. И с тобой не Я. НЕ Я. Понимаешь, Принцесса?

* * *

Обхватила его лицо ладонями, глядя в безумные глаза, чувствуя, как сжимает мои руки.

— Не понимаю, — впиваюсь в его волосы дрожащими пальцами, притягивая его к себе, — мне все равно, кто ты. Ты всегда для меня ты. Не важно какой — ЭТО ТЫ. Понимаешь? Ты это понимаешь? Я люблю тебя.

Повторять дурацкое "понимаешь" и сжимать его волосы сильнее. Прислоняясь щекой к его щеке. Дрожит весь, и я с ним дрожу. Но руки разжать не могу. Не отпущу. Не отдам. Он мой. Я его насквозь чувствую. У меня крылья болят, когда мой дракон падает камнем вниз. И я чувствую его падение, потому что вместе с ним лечу в бездну.

* * *

— Любишь? Даже если я скажу тебе, что я не Адам Гордеев? Если скажу, что этот ублюдок своей жизнью живет? И я понятия не имею, ЧТО вы тут… рисовали, блядь. Не со мной. С ним. Если скажу, что это не Я был? — Затаился, задержав дыхание, ожидая ответа. Мать вашу, почему она так трясется? Или это все еще меня так колотит?

* * *

Пальцы медленно разжимаются, а я все сильнее дрожу. Меня морозить начинает от его слов. Трясти так, что зуб на зуб не попадает. Взгляд застыл в его глазах. Дикая пауза длиной в вечность, где подо мной земля бешено вращается. А потом сжать его волосы сильнее и задохнуться от нахлынувшей боли… уже своей собственной боли. Когда понимание режет по нервам… Понимание, но еще не осознание.

— Я расскажу тебе, — и собственный голос не узнаю, — я нарисую для тебя все, чего ты не знаешь.

* * *

Словно приговор моему решению. Слова выстрелили в абсолютной тишине, разорвав безмолвие на куски хаоса. Этот хаос взрывается в голосе жуткими криками собственной боли от осознания, что нельзя поддаваться искушению. Нельзя позволить ей победить сейчас. Потому что победа означает для нее поражение. Я сам себе не доверяю, Принцесса. Как я могу доверить себе тебя?

— Не хочу, — Качая головой и отступая назад к двери. — Я не хочу, ты не понимаешь? Вот так… С тобой быть. После него. Так будет лучше. Для тебя. Уходи, — Стоит на месте, а я остановиться не могу. Нельзя мне останавливаться. Прочь от нее. — Уходи, Мирааа… Или уйду я.

Выскочил на лестницу, захлопнул дверь, чувствуя дикое желание снять ее к дьяволу с петель, все снять, разрушить все, что мешает вернуться.

— Это лучше. Понимаешь? Это ПРАВИЛЬНО, мать твою.

Кулаком об стену, об гребаную дверь, пока внутри разрастается тот самый хаос, разрушая последние остатки контроля. Перед глазами воспоминанием лицо шлюхи, которую едва не убил, и я бросаюсь вниз по лестнице.

"Секс расслабляет, но не дает покоя.

Раньше я был хороший. Теперь, скажи, какой я?

И насколько аморален в этом мире безупречном,

Чистым и правильным.

Ноль эмоций на лице, как из под ареста.

Я, молча, выхожу из ее подъезда.

Все честно, мы друг другу не обязаны.

Но, я чувствую себя разбитым и грязным".

© "Нервы" — "Вороны"

ГЛАВА 21. Мирослава

Он ушел, а я облокотилась о дверь и медленно сползла на пол.

Я не рыдала… хотя внутри все разрывалось от боли. Только по щекам слезы катились. Медленно и обреченно. От отчаяния хотелось заорать на весь мир. Заорать так, чтоб сорвать голос. Я поняла, что означает высказывание "две стороны медали"…У моего счастья их оказалось реально две. И я не знаю, какая из них была ужасней. Какая из них была настоящей, а какой вообще не существовало.

Жуткая картинка, чудовищно уродливая, складывалась из осколков и резала нервы до такой адской боли, что я тихо поскуливала, широко раскрыв рот и раскачиваясь на полу. С каким-то страшным ощущением, что это только начало. Вершина айсберга. Я не вижу и десятой части того, что всплыло на поверхность.

Вот она правда… не вся, но уже видна ее страшная морда и дьявольский оскал. Ничего не дается просто так. Вообще ничего в этой жизни не случается просто так. Да, идеальные, невероятные, самые лучшие мужчины не будут сидеть в интернете под маской Джокера и трахать в вирте женщин. Когда каждая, буквально каждая готова дать ему в реальности. Я вспоминала взгляды сотрудниц, кокетство и флирт, шепот за спиной нового программиста, которого считали красавчиком и умницей. Он мог взять любую из них. Одно слово, и они бы раздвинули ноги. Одно… из тех, что он писал мне. И на мгновение кровь зашипела в венах только от того, что представила, как он шепчет кому-то на ухо: "скучала по мне?".

Вскочила с пола, вытирая лицо ладонями, тяжело дыша, задыхаясь от оглушительного понимания.

"Мой сосед не любит гостей…". И эти скачки в настроении, эти перемены. Этот бешенный диссонанс во всем. В каждом его поступке, в каждом слове.

Я должна знать о нем все. Я должна понять, что мне с этим делать и насколько все далеко зашло. Как я могу ему помочь и могу ли вообще. А еще знать, почему… У всего есть свои причины. Я хочу понять, почему это происходит с ним.

Кто ты, Джокер? Кто ты на самом деле. Я хочу знать. Я должна знать.

Мой проклятый огонь тоже не просто так ползет по стенам и потрескивает в тишине, стоит лишь мне только закрыть глаза.

Я принялась лихорадочно отодвигать ящики его стола, аккуратно, но быстро перебирая все бумаги. Ничего. В основном какие-то формулы, подсчеты. Человек словно из ниоткуда и никто. Ни документов, ни фотографий, ни личных вещей. Как будто он здесь проездом и с собой взял только необходимое. Сердце снова болезненно сжалось от ощущения, что нет его со мной. Что он, как иллюзия: вроде и реальный, но на самом деле я вижу перед глазами призрак, а не человека. Чью-то тень. Словно ничто и никто не держит его нигде. И дом ему не дом, и друзей нет. Никого… Никого, кроме меня, Джокер. Но ведь я есть. И мне не все равно, черт тебя раздери. Мне не все равно, чем живешь, чем дышишь, о чем думаешь. Что тебе снится по ночам, и как тебя в детстве называла мама. Какие сказки ты любил слушать, и что тебе подарили на твое совершеннолетие. Кто любил тебя, и кто ненавидел. Почему ты пьешь чай и не любишь кофе, и почему… почему в тебе живут двое? Кто из них не ты?

Я в отчаянии закрыла лицо руками и села на краешек стула.

Везде одни только диски. Куча пустых дисков и лицензионки. Редкие лицензионки, которые стоят огромных денег и продаются единичными экземплярами. Ты же любишь тишину, Адам… Или я не права? Тогда кто слушает все это? Кто пьет кофе на твоей кухне, кто курит другие сигареты? О, Боже, я сама, кажется, схожу с ума. Так ведь не бывает, да? Это какой-то дурной фильм, арт-хаус с претензией на моду и на "Оскар". Ничего. Вообще. Даже на столе стерильно чисто. Только квадратики бумажек наклеены на стену. Их ровно восемь. Шесть из них перечеркнуты красными крестиками. В уголках записаны какие-то цифры. То ли даты, то ли просто числа.

Раскрыла дверцы шкафа. У него почти нет вещей. Только несколько аккуратно сложенных рубашек и штанов. Пару свитеров. Пальцы с каким-то трепетом прошлись по шерсти, ощупывая складки, и я закрыла глаза… Запах. Всюду его запах. Внутри становится тепло, горячо. Когда любишь человека, все, что принадлежит ему, превращается в фетиш, в нечто особенное и сокровенное, что и является им самим. Наверное, поэтому так приятно было надеть его рубашку и сунуть ноги в его тапки с утра. Отпить из его чашки нелюбимый чай, сделать затяжку его сигаретой, спать на его подушке. Во всем есть ОН… в каждой молекуле, в каждом атоме. Во всем, к чему он прикасался и прикоснется. Даже во мне.

Я снова распахнула глаза. Тяжело вздохнув, опустила взгляд.

Внизу стояла спортивная сумка. Наклонилась и дернула за змейку. Ничего особенного там не оказалось. Бейсболка, ветровка и перчатки. Полезла в карманы и нащупала фотографию. На снимке парень в спортивной одежде и с мячом. Футболист. Он весело улыбался тому, кто его фотографировал. Я повертела снимок в руках. Сунула в карман штанов, закрыла шкаф, чувствуя, как, не переставая, пульсирует в висках адреналин и все сжимается внутри. На глаза попался небольшой сканер. Я включила его и лихорадочно принялась искать в своем телефоне. Нашла. Новое устройство. Черт. Требует драйвер. Не годится. Надо в другом месте отсканировать.

Набросила пальто и выскочила на лестничную площадку. Тут же где-то напротив что-то щелкнуло. Я вдруг вспомнила, что Адам как-то разговаривал с соседкой через дверь. Подошла к ее квартире и нажала на звонок. Мне, естественно, не открыли, но я была уверена, что там кто-то есть.

— Простите, пожалуйста, а сосед Адама когда обычно возвращается?

— Батюшки, — послышался сиплый старческий голос, — живая. А так орала, я думала, этот Антихрист ее убил.

Вся кровь прилила к щекам, и я прикусила губу. Не думала, что здесь такие тонкие стены. Да, Адам оказался умелым художником. Я очень громко реагировала на каждый штрих. От жестких волосков кисти на коже остались легкие царапины, которые до сих пор покалывали и саднили в самых неожиданных местах, так не вовремя напоминая о том, что, когда он был рядом, уже ничто не имело значения. Моя любовь пугала меня саму. Она походила на одержимость или болезнь, когда мозги отказывали и эмоции скручивали все внутри в тугой узел. И сейчас… даже сейчас, понимая, насколько он ненормальный, я любила его еще больше, чем вчера или позавчера.

— Так что насчет соседа, Елизавета Ивановна? — надеюсь, я правильно назвала ее имя. С именами у меня не все в порядке.

— Какие соседи? Нам и его одного хватает с головой. К нему даже гости не ходят… Ох, я думала, убил. Слава тебе, Господи.

Я усмехнулась, и в то же время сердце сжалось еще сильнее. Значит, нет никакого соседа. Хотя я уже в этом не сомневалась… После того, как со мной несколько часов был совсем другой человек. Или это очередная игра, Джокер? Один из твоих любимых квестов, чтобы я решила задачу? На секунду стало страшно, что я и правда ничего не знаю о нем. Совершенно ничего. Мне даже начало казаться, что Адам — это не его имя… Потому что Джокер ему подходило намного больше. Но ведь и оно не настоящее.

— Не убил, как видите. — огрызнулась я. Меня передернуло от ее тона… Ведь она не издевалась. Она на самом деле считала, что ее молодой сосед был способен на убийство. И тем не менее не позвонила в полицию. Равнодушными люди этого возраста бывают редко. Значит, она боялась… Господи…

Я быстро сбежала по лестнице вниз. Холодный осенний воздух освежил лицо, пробежал по пылающим щекам. Всему можно найти объяснение. Со всем можно разобраться. Отец всегда так говорил, когда я была помладше. "Главное — найти источник проблемы и тогда с ней можно бороться самыми простыми методами. Настолько простыми, что ты даже не можешь себе представить, Слава".

* * *

Собирать чью-то жизнь по крупицам бывает не только интересно, но и страшно. И мне постепенно становилось по-настоящему страшно. Особенно, когда, отсканировав фото и отослав его себе по электронной почте, я перетянула снимок в поисковик и, затаив дыхание, ждала результата. А потом громко и судорожно выдохнула, когда мне высветилось имя незнакомого паренька на снимке — Адам Гордеев. Член местной футбольной команды, правда, пробыл им недолго… И дальше информация, которая расплывалась у меня перед глазами, рассыпалась черными точками первого приступа удушья. Только теперь этот приступ вызвал не запах костра и не потрескивание огня…

Я прочла информацию о настоящем Адаме и постепенно начинала понимать, что я где-то очень близко. Я рядом с правдой. Она прячется здесь… между строк на сайтах. Я просто должна ее найти. Пролистала разные ресурсы с биографиями всех футболистов, когда-либо игравших в составе "Динамо", пока не наткнулась на сайт "молодежки" одной команды, выходцем из которой и оказался этот Гордеев.

Нашла. По спине градом покатился холодный пот. На одной из фотографий основного состава клуба я увидела Джокера. Совсем юного, с такой открытой, искренней улыбкой, от которой сердце сжалось настолько сильно, что я всхлипнула. И глаза. В них еще нет тьмы. Они настолько пронзительно-чистые, искренние. Совсем еще ребенок. Невольно провела пальцами по его лицу и прокрутила вниз страницу с именами тех, кто на снимке.

Я вводила их по очереди в строку поисковика. И с каждым новым именем дышать становилось все больнее. Так бывает, когда понимаешь, что совсем скоро узнаешь нечто, что навсегда изменит тебя саму. Бесповоротно взорвет твой мир. Я чувствовала, что уже никогда не стану прежней после того, как узнаю эту самую проклятую правду. Но точка невозврата пройдена. Уже поздно останавливаться. Теперь только до конца. С широко открытыми глазами.

Увидела фотографию, от которой сердце замерло и перестало биться. На какие-то доли секунды перед глазами стало темно… а потом снова начали появляться краски. И имя. Оно прыгало перед глазами, плясало дьявольский танец. Буквы вытягивались в разные стороны.

Константин Туманов.

А потом я погрузилась в нескончаемый кошмар, из которого, наверное, уже никогда не будет выхода. Не всегда нужно искать правду, она может оказаться чудовищней самого жуткого кошмара.

Едва я вбила это имя в поиск, как на меня обрушилась вся моя Вселенная. Я чувствовала эти удары камней по голове, в грудь, по ребрам, по лицу. Необратимость. Свинцовыми рваными осколками прямо в сердце.

И я вздрагивала от каждого прочитанного заголовка. От каждого снимка. И везде он. Везде его лицо… Не похож он на себя. Одни глаза, больные, отчаянные глаза. Только их можно узнать. Я отрицательно качала головой, сжимая пальцами виски, захлебываясь каждым вздохом. Этого не может быть… Он не может быть убийцей. Не может быть монстром, который вырезал всю свою семью. Он не похож. Нет. Я бы поняла. Я бы почувствовала… А разве не чувствовала? Разве не ощущала тот мрак, что он излучал? Разве мне не бывало иногда дико от того, что он писал и что я видела между строк? Но меня влекло в него. Влекло с такой неудержимой силой, что я реально сходила по нему с ума.

Я же видела эти рисунки с девочкой… я видела, сколько в них ужаса и боли. Глаза бегали по строчкам статей, комментариям прокурора и адвоката. Его фотографии в газете. Везде боль и отчаяние. И ответы… все его ответы. Неужели я влюбилась в чудовище? Я не могла… я должна была почувствовать. А потом имя адвоката, и по телу прошла дрожь, так похожая на удар током. Стиснув челюсти, листала дальше. Пока не прочла о том, что его осудили и признали невменяемым. Отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Это был триумф Дмитрия Белозерова, не позволившего посадить душегуба и подарившего ему, как минимум, три года спокойной жизни вне стен тюрьмы. Люди проклинали Туманова и желали ему смерти в лечебнице, а улыбка Димы не сходила со страниц газет.

Следующая статья рассказывала о побеге жуткого убийцы из тюрьмы и о том, как нашли его обгоревшее тело.

Я не помню, как вышла из интернет-кафе и, шатаясь, пошла к своей машине. Я даже не помнила, как набрала в навигаторе адрес клиники, где лечили Джокера… Костю. Константин Туманов.

И внутри набатом пульсирует — вот теперь ДА. Это его имя. Это он. Настоящий. Всплеск триумфа сменяют мурашки ужаса. Нет, не от того, что я о нем узнала… а от того, что после всего, что узнала, не перестала искать оправдания, не бежала прочь, не звонила в полицию, чтобы сообщить, что особо опасный преступник жив и всех обвел вокруг пальца. Нет. Я ехала в клинику, чтобы узнать больше. И еще… я не верила, что он это сделал. Не верила и все. Он не мог. Я это чувствовала где-то там в глубине души, как и то, что не мог меня бросить. Как и то, что любил меня.

Пусть никто не спрашивает, как? Вот так. Я сама не знаю. И не надо знать. Не надо думать. Я чувствую. Это самое важное. Прежде чем слышать, видеть, осязать, я научилась его чувствовать. Он меня научил. Вольно или невольно.

У Антона Евсеевича, главврача областной психиатрической лечебницы, было совершенно типичное для его профессии лицо. Именно таким я его и представляла. Пожилой мужчина в круглых очках и с густой седой шевелюрой. Он сидел напротив меня за столом, сложив руки корзинкой, и внимательно смотрел мне в глаза. Настолько внимательно, что мне казалось, он рассматривает меня изнутри.

— Прошло достаточно времени, Елена Владимировна, но я хорошо помню этого пациента. Я расскажу вам все, что знаю, надеюсь, это поможет в вашем расследовании. Вы можете задавать вопросы.

— Спасибо, — я выдавила улыбку, стараясь не стушеваться под этим пытливым взглядом. Отпила горячий чай, собираясь с силами.

Конечно, психиатры не экстрасенсы и не колдуны, но у меня возникло стойкое ощущение того, что он прекрасно видит мою ложь и знает, что я далеко не та, за кого себя выдаю.

— Вы, как лечащий врач Константина Туманова, считаете его виновным в убийстве своей семьи?

— Ну я не судья, не следователь. Я не смотрю на своих пациентов, как на подсудимых или заключенных. Для меня они больные люди, которых нужно лечить. Поэтому я не выношу приговоров, вердиктов и обвинений. Я занимаюсь своей работой.

— Но вы считаете этого пациента способным на убийство?

— А почему вы говорите в настоящем времени? Разве Туманов не погиб несколько лет назад?

— Случайно. Наверное, так удобней говорить о ком-то — в настоящем времени. Ну и ваше мнение. Оно же не изменилось?

Врач снял свои круглые очки и протер их платком в клетку. Очень тщательно протер. Каждое стекло по отдельности, и снова надел.

— Костя пережил огромную трагедию. После такого любой человек мог бы впасть в серьезную и глубокую депрессию. Но у него на эту депрессию не было времени. Его швырнули из одного кошмара в другой. Ему приходилось справляться с ужасной потерей и защищать себя от несправедливого обвинения. Когда он вошел в стены этой больницы, он не был способен на убийство.

— То есть вы считаете, что Костя Туманов не убивал свою семью?

Я старалась не нервничать. Старалась справляться со своей ролью журналистки, которая проводит расследование по старому нашумевшему делу.

— Знаете, наша система правосудия далеко не всегда ищет, кто прав, а кто виноват. Иногда она ломает того, кто больше всего подходит на роль виноватого, чтобы закрыть дело как можно быстрее. Тем более, когда подозреваемый не в силах за себя постоять, не имеет связей и денег.

Я откинулась на спинку стула, делая пометки в блокноте.

— Но ведь он был болен? Вы же не держите здоровых пациентов?

Врач усмехнулся и снова внимательно посмотрел мне в глаза.

— А что, по-вашему определению, значит "болен"? Психиатрия — очень тонкая наука и не изучена до конца. Я могу сказать, что девяносто девять процентов людей из тех, с кем я общался, вполне могли бы стать пациентами нашей клиники.

— Но вы же лечили его, а значит, был какой-то диагноз.

— Конечно был. Диссоциативное расстройство личности, которое приводило к психогенной амнезии.

— Что это значит? — я подалась вперед, чувствуя легкие покалывания вдоль позвоночника.

— Это значит, что пациент страдал раздвоением личности. Когда происходит такое страшное горе, не все люди могут справиться с ним сами. Особенно если они находятся в полной изоляции и в одиночестве.

— И в чем это проявлялось?

— Пациент разговаривал сам с собой. Изначально про себя, и мы видели, как он шевелил губами и активно жестикулировали руками, а после — и вслух… он не просто беседовал, а вел полноценные диалоги. То есть задавал себе вопросы и сам же отвечал на них. Затем при наших беседах я начал замечать, что далеко не всегда передо мной сидит Константин Туманов, все чаще я вел беседы с его другом — Адамом Гордеевым.

— Его кто-то навещал?

— Да, пару раз приезжал этот самый Гордеев, я сам давал разрешение на посещения именно этого человека. Он писал письма своему приятелю, привозил передачи. Хороший парень. Обладал потрясающей харизмой и располагал к себе. Жаль, был тяжело болен.

— Чем? — я стиснула пальцами столешницу.

— Последняя стадия онкологии. Ему не так много оставалось, и со временем длительные поездки начали даваться с трудом.

— А что говорил сам Туманов по поводу обвинения? Он смирился?

— Нет. О, нет. Он анализировал каждую секунду и мгновение. Ситуация его не отпускала. Он продумывал каждый шаг участника этой трагедии, расписывал на бумаге и показывал мне. Вы знаете, он же был гением. Мог решить в уме самую сложную математическую задачу, сложить и разделить такие числа, от которых у вас зарябило бы в глазах. Он ремонтировал наши старые железяки, устанавливал новые программы.

— Вы записывали ваши разговоры?

— Конечно. Я записывал. Как и с любым другим пациентом.

— А можно на них взглянуть?

— К сожалению, нет. Архив сгорел несколько лет назад.

— Если вы считали, что Туманов страдал психическим расстройством, зачем вы выписали его из клиники?

Врач достал из ящика стола мешочек с очищенными грецкими орехами.

— Будете?

Я отрицательно качнула головой, и он зашуршал целлофаном, развязывая мешок.

— Я и не выписывал. Ему отказали в повторном слушании. Адвокат больше не захотел его вести, а государственный написал прошение, но получил отказ. Кстати, думаю, адвокат мог бы многое вам рассказать о том деле. Хотя, сейчас он довольно известный. Вряд ли станет ворошить прошлое.

— Вы говорите, что Туманов был не опасен, а вам известно, что при побеге он убил своих конвоиров?

— Заметьте, я сказал, что не опасным он вошел в стены этого здания. И да, убил. Жестоко убил. Если бы он был жив, я бы охарактеризовал его, как жестокого и хладнокровного преступника, опасного для общества. У Туманова было обостренное чувство справедливости. Я бы сказал — фанатичное. Именно оно и беспокоило меня всегда.

Я задала еще несколько вопросов о Косте и собралась уходить. Я хотела немедленно поговорить с Димой, надеялась, что он расскажет мне о том деле. Ведь он был адвокатом Туманова и ему, наверняка, известны все подробности. Я встала из-за стола, поблагодарив врача, а потом вдруг неожиданно для себя спросила:

— А его можно было бы вылечить?

— От чего? От обостренного чувства справедливости?

— Нет, — я нахмурилась, — от его заболевания.

— Как я вам и сказал, психиатрия — это неизведанная бездна. Что-то мы изучили, что-то до сих пор неподвластно нам. Я бы не сказал, что излечение возможно… но долгая ремиссия — очень даже. Наверное, помимо соответствующего медикаментозного лечения, покой, семья, любовь женщины, дети. То, что лечит любого из нас — счастье. То, чего у него никогда не было. Люди лечат людей и… они же их и калечат. Вот такой круговорот природы.

Я направилась к двери, когда он вдруг окликнул меня:

— Подождите. Одну минутку. Ответьте на один вопрос… Зрение ни к черту. Я все пытался сосчитать… он мне писал, что у вас на носу восемь веснушек. Их восемь?

Я резко обернулась и почувствовала, как сильно захватило дух. Антон Евсеевич стоял возле шкафчика с лекарствами и что-то доставал с верхней полки.

— Восемь, — тихо ответила я и на негнущихся, ватных ногах подошла к врачу. — А он мне сказал, что вы непременно придете, и просил передать это вам.

Я взяла из его пальцев флэшку и сжала ее в потной ладони.

Врач вернулся за стол и поудобней устроился в кресле, кутаясь в плед:

— Отопление ни к черту. Буду жалобу писать.

— Это вы ему помогали? — спросила я.

— Нет. Зачем? Не всегда нужно кому-то помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

— Чему? — сипло спросила я.

— Правосудию.

* * *

В город вернулась уже за полночь. Неслась по ночным улицам, как ненормальная. Я несколько раз упрямо набрала номер Джокера, но абонент был вне зоны доступа. Хорошо. Не говори со мной. Я потом тебя найду. Обязательно найду. И мы опять поговорим. Я не собираюсь от тебя отступаться.

В ярости позвонила Диме, но и он мне не ответил. Я вдавила педаль газа, сворачивая на знакомую улицу в дорогом районе. Пусть не отвечает, сегодня я нагряну в гости без приглашения. Имею полное право, я все же его сестра. Пусть мы и общаемся по семейным праздникам, когда отец заставляет нас садиться за общий стол и делать вид, что мы полноценная семья и рады друг друга видеть.

Проехав несколько кварталов, увидела вдалеке беспрерывно мигающий неоновый сине-красный свет. Внутри зародилось чувство беспокойства. Наверное, каждый в жизни испытывал это гнетущее ощущение надвигающейся катастрофы. Когда что-то внутри орет и мечется в ожидании очередного кошмара. У дома Димы стояли несколько "скорых" и три полицейские машины. Я бросила свой автомобиль у обочины и побежала туда, расталкивая людей, подбираясь к растянутой ленте, но меня перехватили полицейские. Сдерживая за руки, оттаскивая назад. Остекленевшим взглядом я смотрела, как из дома на носилках выносят два тела, прикрытых окровавленными простынями. Рванулась еще раз, закричала, впиваясь пальцами в дутые куртки полицейских. Где-то раздавался треск рации.

— Убийство и самоубийство. Убирайте журналистов. Никаких интервью. Никакой информации.

Крики справа заставили вздрогнуть:

— Это сестра убитого. Это Мирослава Белозерова. Там. Возле полицейских. Ее не пускают в дом. Снимайте. Берите лицо крупным планом. Мирослава Лазаревна, что вы знаете о случившейся трагедии? Почему ваш отец застрелил Дмитрия и покончил с собой? Ответьте нам.

Что они говорят? Бред какой-то. Отец мертв? Дима мертв? Этого не может быть. Я же говорила с мамой утром… я же говорила с ней и слышала голос отца.

К горлу подступила тошнота, мимо проехали первые носилки, и мне удалось вырваться из хватки полицейского, подбежать и сдернуть простынь. Я не закричала и даже не вздрогнула, когда посмотрела в застывшие глаза Димы. Опустила взгляд к груди, где на белой рубашке отчетливо виднелась черная дырка, вокруг которой расползлось багровое пятно.

Кто-то подхватил меня под руки и только тогда я поняла, что медленно оседаю на землю.

ГЛАВА 22. Мирослава и Константин

В участке было невыносимо холодно. Как в и в морге. Так холодно, что мне казалось, у меня пар изо рта вырывается. И в голове шум. Непрекращающийся вой какой-то персональной сирены. И тревога от него зверская.

— Мирослава Лазоревна, у вашего отца и брата были серьезные конфликты?

Я смотрела на черный кофе в прозрачном стакане следователя. На то, как крошки оседают на дно. Закручиваются в вихре и медленно падают. Красиво и хаотично. Как пепел. Отец любил именно черный кофе. Густой и вязкий. Горький.

Любил, когда я заносила ему в кабинет дымящуюся чашку и тихонько ставила на стол.

— Они не особо ладили. Вроде.

Голова кружится, как будто я на карусели, и слабость дикая, колени подгибаются. Кажется, что я кружусь, как эти черные точки в его чашке. И падаю. Падаю. Падаю.

— Может быть вам известно, какой именно конфликт мог повлечь за собой такую трагедию?

— Нет, — я подняла взгляд на следователя, сминая пальцами шарфик и чувствуя, как безгранично устала. Словно заболела, и у меня высокая температура. Щеки горят, а мне холодно и спать хочется. Только твердо знаю, что уснуть не смогу. В глазах печет невыносимо.

— Простите, что задерживаю вас, но я обязан задать вам вопросы. Так положено.

Так положено. Звучит как какой-то приговор. Где-то и кем-то положено задавать вопросы кому-то, у кого больше нет семьи. У кого она рассыпалась на мелкие осколки, и теперь они валяются где-то в холодильнике на разных полках и ждут, когда их окончательно закопают в землю. Я даже не знаю, как правильно их похоронить… после всего. Рядом или нет. Надо у мамы спросить, когда она придет в себя. Если придет. Была семья и нет ее… А была ли семья?

— Конечно, задавайте. Я просто хочу домой. Я очень устала. И мне плохо.

— Я понимаю, — сочувствующий взгляд следователя не вызвал никаких эмоций. — это ужасная трагедия. Еще и в вашем положении.

— Положении?

— У вас брали анализы в больнице. Мы запросили результаты. Нам положено все проверять для полной картины. Чтобы… ну чтобы исключить… Вы, конечно, все рассказали: и где были в это время, и… ну вы ж понимаете?

Я смотрела на него, а он расплывается перед глазами в белое пятно.

— Нет. Не понимаю. И что с моими анализами? Какое это имеет отношение к… смерти папы и Димы?

— Никакого. Просто исключали варианты. Такое дело. Сами понимаете. Мы должны были быть уверены, что все произошло именно так, а не иначе. Исключить других подозреваемых. Это стандартная процедура, Мирослава Лазаревна.

— Проверили?

— Конечно.

Он что-то печатал на компьютере, потом снова отпил свой кофе.

— Вы знали о том, что у вашего брата были связи с мужчинами?

Я посмотрела Круглову в глаза и усмехнулась. Усмешка, видимо, получилась мрачная, и тот поморщился. Зеленый еще. Его начальник более цепкий, с бультерьерской хваткой. А этот пока не научился с людьми говорить.

— Знала.

— Думаете, именно это могло спровоцировать такую агрессию со стороны вашего отца?

— Я не знаю. Отец был очень спокойным и уравновешенным человеком. Возможно, они поругались, и, — я судорожно выдохнула, — и Дима что-то сказал. Боже. Я не знаю, почему это произошло. Понимаете? Я не знаю. Я домой хочу.

Следователь подвинул мне стакан с водой, и я нервно осушила его до дна. Мне нужно было оказаться одной дома. Мне нужно было подумать, осознать. Я хотела говорить вслух и плакать. Я хотела, чтоб меня никто не видел. И я смертельно устала.

— Как вы думаете, может, ваша мама что-то знает?

Я болезненно поморщилась. Маму увезла скорая с нервным срывом. И я пока была не готова говорить с ней об этом. Да и она под сильной дозой успокоительного и снотворного вряд ли поймет меня. Я пробыла с ней там всю ночь и утром поехала в морг, а потом в участок. На каком-то жутком автопилоте.

— Возможно знает, но маме сейчас очень плохо. Я не думаю, что она сможет ответить вам хотя бы на один вопрос. Ее врач сказал, что последствия стресса могут быть самыми непредсказуемыми.

— Я понимаю, — опять этот взгляд сочувствующий. То ли настоящий, то ли притворяется. А меня это раздражает.

Да что ты понимаешь? Плевать ты хотел на меня и на мою мать. Ты работу свою делаешь. Тебе дело надо закрыть по всем правилам и тебе все равно, что я думать не могу, говорить не могу, что мне хочется закрыться в комнате в полной тишине и не слышать тебя. Никого не слышать и не видеть. У меня отец застрелил моего брата. Застрелииил. И сам застрелился. И я не знаю, за что… Я не знаю почему, а ты допрашиваешь меня, тварь бесчувственная. У меня семья разрушена. Я не знаю, из каких осколков себя собирать, понимаешь? Это ты понимаешь? Конечно же, нет.

— Хорошо, Мирослава Лазаревна. Я думаю, что на этом все. Я вызову вас, если у меня возникнут дополнительные вопросы после вскрытия.

— Когда я смогу забрать тела? — голос чужой. Неузнаваемый. Как жутко говорить о своих близких это страшное слово — тело. Не человек уже, никто. Просто тело. С номером. С биркой на ноге. И я пока что не могла этого осознать в полной мере. Да и не хотела. У меня в голове не укладывалось, что мы сейчас говорим о моей семье.

— Дня два-три, и сможете забрать. Примите мои искренние соболезнования.

Я кивнула и подняла взгляд на стену, увешанную портретами убитых. Какими-то пометками, красными кругами на карте. В груди что-то больно дернулось и осело тяжелым осадком. Придавило меня к стулу, заставив рассматривать лица и фамилии… Знакомые фамилии… Очень знакомые.

"Брылев… Наумов… Забродов… Чистова… Голубев… Шестаков…"

— Вы нашли… — я сглотнула слюну, и в пересохшем горле запершило, — нашли убийцу?

— Да. Нашли. Он сам явился к нам с повинной. С ним уже работает следствие.

Затуманенным взглядом смотрю на снимки жертв и на портрет Джокера… тот самый, который я привыкла видеть на аватарке.

— И кто это был?

"Водитель скорой Голубев, сказал, что застрял в пробке, когда ехал к месту происшествия. Впрочем, Шестаков, врач, который принял вызов, утверждал, что они бы все равно не успели… множественные колото-резаные раны…"

— Неуравновешенный больной психопат. Повернутый на персонаже. Вот такие нынче маньяки. Джокеры, Декстеры, Хаусы.

Я рассеянно кивнула и поднялась с кресла.

— Все оказывается так просто, да?

— Что? — он склонил голову набок.

— Ну все оказалось просто. Псих, повернутый на персонаже. Сам пришел и сознался. Вам повезло.

"Свидетель защиты Марина Чистова отрицала, что провела ночь с подозреваемым, тем самым опровергая алиби…".

Следователь прищурился, внимательно меня разглядывая. Ему явно не понравилось то, что я сказала.

— Конечно, повезло. Вы идите, Мирослава Лазаревна. Вам отдохнуть надо. В вашем положении нельзя сильно нервничать. Вы бы поспали. У вас есть к кому поехать?

В каком положении? Я не ответила, вышла из кабинета, завязывая шарф и кутаясь в куртку. Не к кому мне ехать. Джокер не отвечал на мои звонки и не звонил сам… Джокер. Я истерически расхохоталась. Нет, уже не Джокер. А Костя. Костя Туманов, которого и нет вовсе. Ни по одному документу. Который сгорел в каком-то селе.

"Свидетель обвинения Забродов, подтвердил, что обвиняемый был агрессивной личностью. Он неоднократно избивал сына Забродова и угрожал расправой самому свидетелю…".

Я приехала домой, поднялась к себе в квартиру и села на пол у стены, так и не раздеваясь. Какое-то онемение внутри. Жуткое онемение. Меня словно выключили. Я вроде функционирую. Думаю, двигаюсь, хожу. А мне кажется, я все это делаю во сне. Под каким-то гипнозом. А еще мне до боли хочется к нему… Когда плохо, так тянет к тому, кого любишь, кто сильнее. Кто может мне сказать: "Проснись, Принцесса, это просто кошмар. Я рядом. Открой глаза. Посмотри на меня, девочка".

И мне хотелось к НЕМУ. Чтобы обнял и прижал к себе, чтобы гладил по волосам, пока я смотрю в одну точку. Только он тоже часть этого кошмара… и я постепенно начинаю понимать, что он самая главная его часть. Не мелкий пазл, а основная конструкция всей картины… я бы даже сказала, ее автор.

Боже. Как же холодно и включать отопление не хочется. Вообще не хочется шевелиться. Спать хочется. Закрыть глаза и проснуться где-то в позавчера. У него дома. В его постели. Сунула руки в карманы, и пальцы сжали флэшку. Вскочила и бросилась к ноутбуку. Включила на полную громкость и снова по стене на пол, обхватив себя руками и глядя на монитор.

Пока там кадры с Димой и его любовником мелькают, у меня перед глазами совсем другие кадры. Фотографии на стене в кабинете следователя. Одна, вторая, третья… И сначала, цепляясь за фамилии, а потом эти же фамилии в тех статьях, что прочла вчера. В голове туман и густое марево. В ушах звенит, и я снова смотрю на монитор. Все расплывается перед глазами. А дальше голос Димы на всю комнату. Пьяный голос, срывается на хохот, язык заплетается.

"Мое первое дело, Олежек. Видишь, мальчика? Убийцааааа. Маму с папой зарезал, сестре горло перерубил. А он не виноват, Олежааа. Все думали, что он, а я знал… знал, что не убивал. Знал и в психушку засунул, чтоб папа не узнал, как я трахал того нарика, который порешил всю семейку. Сссуку такую…

— Ты серьезно? Я помню, об этом все газеты пестрели.

— Да ты еще сопливым был.

— Ну читать — то умел. Ты был его адвокатом?

— Быыыл. Я б его вытянул. Я бы прославился еще тогда… Это взрыв был бы. Но… блядь. Связь у меня был в универе…

— Кобелинааа.

— Отец меня в бараний рог бы скрутил… ик… он ненавидит педерастов. Говорит, яйца бы им отрезал тесаком тупым… ик… наследства бы лишил… Но я все уладил.

— Да, ты у меня крутой сукин сын. Не жалко пацана?

— Да лох он. Ничего. Сидеть — то кто-то должен. А я его в санаторий почти. Всех на суде порвал. Всеееех. Его даже жалели. Вот двинет отец копыта, все мне достанется, и заживееем мы с тобой. А так все бы этой чокнутой суке отписал.

— Кому?

— Да сестре моей слабоумной. Убрать бы ее с дороги. Как кость поперек горла. Ничего. Я ее тоже в санаторий определю. После пожара мозгами двинулась. А это я дом поджееег. Яяяяя. Все я. Что-то хреново мне. Блевать охота. Ты что мне подсыпал, а?

— Да нажрался ты, Белозеров. Я-то тут при чем? Какой пожар?

— Какая разница теперь? Воды принеси. Сушит меня. И отсоси. Кончить хочу. Сука она… на хрена они ее родили? Им меня мало было? Я бы ее еще в детстве утопил… ик… и топил, а она не тонет. Как дерьмо какое-то, всплывает и всплывает. В огне не горит. Неубиваемая…

— Ты что несешь, Дим?

— Ничего. Соси давай.

— У тебя не стоит.

— Так подними".

Я закрыла глаза, облокотившись о стену. Вот что увидел отец. Вот почему выстрелил. Потому что понял все. Понял, что нет и не было семьи никогда. Нас всех не было. Спектакль окончен. Свет погас и декорации сгорели.

И внутри ни слез, ни ненависти. Пустота, как в пустыне. Даже эхо своего голоса слышу. Идеальная семья Белозеровых.

Сын — конченый ублюдок и отец — убийца… Сама не понимаю, как головой о стену бьюсь и хохот свой истерический слышу. Сначала слегка. А потом все сильнее и сильнее затылком, сжимая виски руками. И перед глазами опять эти лица со стены следователя. Хороводом. Вереницей. Одно за другим… и там же лицо Димы с его ухмылкой. Закричала, сильно ударилась головой. Крик перешел в стон…

"— Не всегда нужно помогать. Иногда достаточно просто не мешать.

— Чему?

— Правосудию".

Зажмурилась, скривилась от боли, которой свело все тело… А в комнате голос Джокера зазвучал под тихую музыку на заднем фоне.

* * *

"Мы обязательно встретимся

Слышишь меня? Прости.

Там, куда я ухожу, весна.

Я знаю, ты сможешь меня найти.

Не оставайся одна".

© Мертвые Дельфины — Весна

Голос затих, а у меня дыхание остановилось и словно ножом прямо в сердце. Глубоко по самую рукоятку. Да так, что заорать захотелось в агонии. Вскочила с пола, ключи со стола стянула и бросилась к двери.

НЕТ. Не смей… Не смей этого со мной делать, Костя. Не сейчас. Не сегодня. По лестнице вниз, спотыкаясь, ломая ногти о перила… а в голове все еще его голос звучит под музыку, от которой кровь стынет в жилах:

"— Здравствуй, моя Принцесса. Моя. Да, моя. Мне кажется, я мог бы повторять это слово вечность. Три буквы, от которых тело сводит странной судорогой радости и дикой ревности. Ревности, потому что никогда не смогу звать тебя так с абсолютной уверенностью. Без оглядки в себя самого. Смешно, я бы предпочел любого соперника, самого успешного и лучшего из мужчин, тому, который есть у меня сейчас. От них хотя бы можно избавиться…

Если бы мог предусмотреть, что так прочно увязну в тебе, черта с два я бы подругу твою тогда убил и на ее место устроился. Больно стало, да, маленькая? А ведь это я сделал. Просто потому что мешала она мне. Попутная жертва. Я так их всех называю. Без вины виноватых. Тех, кому не повезло оказаться в радиусе моей мести. Понимаешь теперь, о каком монстре я тебе говорил?

Помнишь, мы говорили о том, что Принцесса без Дракона и не Принцесса вовсе, а так, напомаженная Барби, скучающая в ожидании своего инфантильного Кена? Тебе повезло, у твоего Дракона, как полагается, три головы. Или не повезло… Теперь ты знаешь это, Мирослава. Не испугалась? Пожалуйста, бойся. Бойся, чтобы держаться как можно дальше".

Больно ли мне? Да мне от боли биться головой о стены хочется… Мне терять тебя больно. Да, я уже стала частью тебя. Я трансформировалась, Джокер. Не знаю кто я теперь. Может быть я ищу тебе оправдания, а может быть я такая же, как и ты… Но я уже сделала свой выбор. А Нина… пусть она нас простит. Пусть простит мне мою одержимость тобой. И да, мне страшно. Мне страшно остаться в этом мире без тебя. Ты отнял у меня все… ты, по сути, разрушил мою жизнь. Не отнимай у меня последнее, что осталось — самого себя. Или возьми меня с собой.

"Правда, мне кажется, ты не из тех, чтобы опустить руки на полпути. Ты, наверняка, решила узнать все, моя упертая девочка, и ни за что не станешь выкидывать эту флешку, не прослушав ее до конца. А ведь я бы хотел, чтобы ты сделала именно так. Выбросить ее к чертям собачьим в окно, вышвыривая "меня из своего мира. И тогда, возможно, мне будет гораздо легче, потому что совесть не будет мучить. Ты тоже усмехнулась словам о совести? Не буду говорить, что у такого монстра она может быть. Не может. Она атрофировалась, изменилась, уменьшившись до размеров молекулы, и вот-вот грозит лопнуть и исчезнуть окончательно.

А ты знаешь, нет. Все же нет. Не отступился бы от тебя, будь у меня еще один шанс. Снова и снова писал бы тебе, эгоистично желая хотя бы ненадолго насладиться тем счастьем, которое пил все это время. Счастьем крепостью в семьдесят градусов.

Я ведь и тебе свой приговор вынес. И даже сценарий придумал особенный. Хотел, чтобы он ту же боль почувствовал, потеряв сестру… А теперь самого колбасит только от мысли, что вред могу тебе причинить".

Ключи не попадают в зажигание, пальцы не гнутся ледяные.

Двигатель взревел, и я сорвалась с места, вдавливая педаль газа. Как назло, дождь градом, и молнии вспышками режут сизые облака. Взгляд на спидометр… и больше нельзя… нельзя в городе. А мне кажется машина, как черепаха ползет. Сердце в горле колотится. Каждую секунду отстукивает. Болезненные удары. Вместе с той сиреной. Воет внутри меня. Оглушительно громко, а меня трясет от понимания, что, возможно, я уже не успею… Не успею. Потому что он прощался со мной. Я это между слов его услышала. Слишком хорошо знала. И трэк… он на повторе в голове. Какая весна, любимый? Нет весны без тебя и зимы нет. Ничего нет. Мира нет. Не смей меня бросать.

"Ты ищешь ответы на свои вопросы… а я даже не знаю, что рассказать тебе. Я бы хотел сейчас говорить совершенно другое. Хотел рассказать, как сильно люблю тебя. Кстати ты знаешь, что это такое — любить СИЛЬНО? Словно одержимый желать, чтобы ты была со мной, даже когда меня нет? Сообщения на автоматическую отправку, зная, что ты будешь думать обо мне и улыбаться, получая их. Даже будучи с другими. С другим. Сильно — это когда в груди будто тисками давит с такой мощью, что трудно дышать от ощущения будто крошатся ребра. Даже когда ты рядом со мной, даже когда я в тебе, я продолжаю чувствовать эти тиски внутри. Ни минуты покоя. Из-за них корежатся внутренности и катастрофически не хватает кислорода. Вечная агония. И я не знаю, насколько меня хватит терпеть ее".

Знаю, любимый, знаю. Я чувствую. Зеркальным отражением чувствую. Все что ты говоришь. Каждое слово, каждый твой вздох… Ты представляешь, что это значит — СЛЫШАТЬ тебя? Больше не читать, не придумывать, а иметь эту возможность слышать. Ты только терпи. Я же терплю. Терпи для меня.

Впереди пробка. Вереница машин, выстроенных в ряды перед мостом. И у меня от отчаяния вырывается стон. Ну почему именно сегодня? Сейчас… Почему когда мне так надо успеть? Когда это проклятое правосудие иным должно быть. Правильным. Наконец-то правильным, а не подлым… Он заслужил правильное…

"Тебе не надоело еще слушать признания психа? Я бы отдал свои оставшиеся минуты, чтобы узнать, перематываешь ли ты запись до более интересных моментов или все же сидишь на своем уютном фиолетовом диване, обхватив колени руками, и продолжаешь слушать мой голос, как обычно перебирая пальцами обшивку. Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. Когда ждешь сообщений от меня. Я знаю. Я ВИДЕЛ.

Наверное, это будет выглядеть цинично, но я приношу свои соболезнования за смерть твоего отца. Он, скорее всего уже умер, как, впрочем, и твой брат. Я не знаю, простишь ли ты меня за их смерть… Хотя мне твое прощение и не нужно. Я к его смерти шел годами. Я был бы рад твоей ненависти, Мира. Я бы глотал ее отравленные пары открытым ртом, смакуя едки оттенки, опаляющие глотку.

Это я вложил пистолет в руки твоего отца и отправил к твоему брату. Почему именно пистолет? Такие люди, как Лазарь Вениаминович Белозеров, не станут марать себя и окружающее пространство реками крови, как это любил делать я. Они, скорее, обойдутся небольшим огнестрельным оружием, предпочитая оставить одну аккуратную дырочку на дорогом костюме своей жертвы… и в собственной голове. Потому что не перенесут такого позора, как осуждение за убийство и газеты, крикливыми заголовками треплющие его громкое и честное имя. Всегда думал, почему такие уравновешенные, хладнокровные, благоразумные… идеальные люди совершают убийства. Что способно толкнуть их за ту грань добра? Твоему отцу не хватило бы видеозаписей любовных игрищ ублюдка-сына. Ему нужно было крушение всех его иллюзий. Нужен был полный апокалипсис того мира, который он создал и в котором он жил. И тогда я отправил ему аудио-признание Дмитрия Лазаревича в совершенном убийстве. Одного из лучших адвокатов в стране, а по сути — жестокого убийцы. Ты слышала его слова, Принцесса, и я, надеюсь, что сейчас ты чувствуешь к нему хоты бы отголоски той ненависти, которой живу я. С его смертью она не исчезла, а только возросла. Потому что эту тварь убил другой. Но я решил, что у твоего отца на это прав больше. Так будет справедливо. Я лишь помогу ему прийти к этому решению… После того, как ты рассказала мне про пожар, я понял, кто был замешан в нем. Слишком много случайностей на одну маленькую девочку".

Я даже была должна его ненавидеть… Он прав. По всем законам природы должна была презирать за то, что он отправил это видео отцу. И не могла. Я больше не представляла свою жизнь без него. Свое завтра без него и послезавтра. И не имело значения, что он рассказывал мне почему. Не имело, потому что я и так знала. Все уже знала… Знала о том, как невиновного парня обвинили в смерти его семьи, знала о том, что мой ублюдок-брат его засадил, прикрывая свой зад. Знала, каким вышел мой мужчина из проклятой психушки. И кто в этом виноват, тоже знала.

А отец… отец принял верное решение. Решение, которое, помимо боли, вызывало во мне восхищение. Он был сильным человеком. Решительным и очень сильным. Дима всегда его боялся. Дима… который убил Сашу и ненавидел меня всю мою жизнь…

Я посигналила машинам впереди и выглянула в окно. Черт. Ни конца, ни края этой пробке. По радио как раз говорили о сошедшей с рельс электричке за окружной. От отчаяния на глаза навернулись слезы, и я еще раз яростно посигналила. С какой-то хрупкой надеждой снова набрала его номер… отключен телефон. Ненавижу, когда ты это делаешь. Я это ненавижу. Костя… ненавижу тебя. Пожалуйстааааа, подожди меня. Не уходи.

"Достать аудиозапись у зама твоего брата оказалось легко, гораздо труднее было "уговорить" парня на беседу. Не буду рассказывать, как добился этого, но через несколько часов очень доверительного общения, Олег Иванович Котов с радостью передал мне запись. Все же недооценивал его твой брат, а тот оказался не промах. Решил оставить себе на память разговор с возлюбленным по пьяной лавке. Рассчитывал шантажировать его в случае разрыва отношений, видимо. Ты никогда не задумывалась, Мира, о том, что в вашей семье тем самым уродом был все же не младший брат, а старший? А твой отец, наверняка, понял это. Осознал, заряжая оружие и надевая свой отутюженный пиджак известной марки.

Ты, наверняка, уже была в следственном комитете. Как тебе следователь по моему делу Трефилов? Он достаточно умен, чтобы понять, что поймал не того, чтобы связать воедино убийства сразу нескольких людей, проходивших некогда свидетелями по одному разбирательству. Но он ничего не может сделать. Система, мать ее. Против нее все они лишь легкозаменяемые шестеренки. Именно поэтому я предпочитаю быть по эту сторону нашего с ними противостояния. Окутанный цепями гребаного безумия, я куда свободнее всех их вместе взятых.

Как и много лет назад, они предпочтут посадить за решетку невиновного вместо того, чтобы терять время на поиски настоящего убийцы. Да и по сути, кому нужна справедливость в этом мире? Только тем, кого насильно лишили права на нее. Мы готовы, срывая голос, кричать о правде только тогда, когда нас окунают в самую гнусную ложь. Наслаждайся моей правдой, любимая. Она у меня черная, цвета самой Смерти".

Выскочила из машины и бросилась между стоящими в пробке автомобилями к тротуару. Меня с ума сводило предчувствие. Он не просто так отдал все мне. Не просто так, Джокер, да? В каждом твоем действии есть смысл. Это я живая, обнаженная, как нерв, эмоция. А у тебя все продумано… Перед глазами вижу квадратики пустые с зачеркнутыми крестиками… И последний для тебя, верно? Правосудие должно восторжествовать? Только каким ты его видишь, это правосудие?

Бегу к метро, толкая прохожих, задыхаясь от панического ужаса не успеть. Только дождись меня, Джокер. Повоюй с собой. Посомневайся. Растяни удовольствие.

"Я отправил вместо себя в тюрьму другого человека, молодого парня, с радостью, да, маленькая, поверь, с радостью согласившегося признаться в том, чего он не делал. И не совершил бы никогда, так как, несмотря на его насквозь прогнившую натуру, у него не хватило бы ни смелости, ни фантазии обставить каждое из убийств так, как обставил я. Тебе это не понять. Этого не понять ни одному нормальному, здоровому человеку. Маниакальное желание такого рода славы — отличительная черта ублюдков вроде нас с ним. Только вот он пока лишь готовился перейти от практики истребления кошек на людей, а я сразу начал с себе подобных. Да, Принцесса, я знаю, что сейчас тебе стало страшно. Наконец-то стало страшно. А я ведь делал это с любовью. Каждого из тех, кто цинично лгал на суде, глядя мне прямо в глаза, я не просто лишал жизни, а пытал часами, кромсая на куски, отрезая части тела и снова пришивая. Да, еще и под соответствующую музыку. Удовольствие, с которым мало что сравнится: видеть, как вдруг их глаза наполняются пониманием и узнаванием, пока я разрисовываю кровью их же искалеченные тела. Когда они умирают в 20:35… как и моя сестра у меня на руках".

Вниз по эскалатору, сломя голову, вскочить в вагон и молиться… не знаю, кому мне молится, Джокер, о таком, как ты? Чего и у кого мне просить? Я сама не верю ни в кого. У меня и никого нет, кроме тебя. Мы повязаны, понимаешь? Я твоя, а ты мой. Ты чувствуешь эту веревку? Я ее чувствую. Я задыхаюсь от ее хватки. Не затягивай ее на мне. Я без тебя не справлюсь… несильная я.

Выскочить на улицу и бежать к его дому, глядя на часы. 19:36.

И снова лестница, но уже в его обшарпанном подъезде, упала на ступеньках и снова поднялась, вытирая грязь с лица тыльной стороной ладони. Звонить в дверь. Звонить до бесконечности. Беспрерывно. Молотить в нее кулаками и ногами.

— Открой. Открой мне немедленно. Слышишь? Пожалуууйста, умоляю, открой мне.

— Разоралась тут. Нет его. Со вчера не появлялся.

Старческий голос из-за двери напротив, и я широко открытым ртом воздух глотаю, чувствуя, как все холодеет внутри. Где же ты? Где тыыы? Куда спрятался? Куда пошел вершить свою справедливость?

"Я видел… видел… видел".

"Мальчишка согласился на мое предложение с настолько извращенной радостью, что на долю секунды мне даже жалко стало отдавать ему свои "труды". Но я решил, что такой мрази, как он, все же место на зоне, а не среди детей и старух. А я свой срок уже отсидел. Авансом. В нашей стране ведь не судят дважды за одно и то же преступление. Они посадили меня за то, чего я не делал. И я решил оправдать их приговор в полной мере. Три года в психушке стоят шесть лет заключения. И не верь, если скажут обратное. Мы квиты с Фемидой. У нее ко мне претензий нет. Почти. Сука уже подняла свой меч, и совсем скоро он опустится навсегда.

Дослушала до конца, да? Заслужила вознаграждение. То, которое Капсом. И на всю страницу. На этот раз без наших пауз. Три слова маленькая. Я С ТОБОЙ".

"Мы обязательно встретимся

Слышишь меня? Прости.

Там, куда я ухожу, весна.

Я знаю, ты сможешь меня найти…

Не оставайся одна…".

© Мертвые Дельфины — Весна

Не смей этого делать со мной. Не смей меня бросать и прощаться. Где она справедливость тогда? После всего, что ты пережил? Где эта справедливость теперь?

Я тот дом сразу увидела. Да и как не увидеть. Напротив моего собственного. Окно к окну. Только оттуда можно было по-настоящему видеть. Выскочила из такси и калитку толкнула. Не заперта оказалась. И внутри щемящее "он ждал меня".

Двухэтажный особняк. Я думала, в нем никто не живет. Бегу к двери. Толкаю сильно обеими руками, вваливаясь в дом. В нос ударяет запах краски и пустоты. Здесь и нет ничего. Голые стены. Даже лампочек нет.

Взгляд на часы — 20:32.

Где-то совсем рядом сухой щелчок затвора, и я слышу свой хриплый стон, переходящий в надрывной вопль:

— Костяяяяяяяяяяяяяяя. Не делай этого. НЕ ДЕЛАЙ.

А в гостиной дверь нараспашку и я, задыхаясь, падаю на колени от увиденного. Слезы по щекам градом катятся…

— А как же я… как же я, Костяяя? У меня нет никого больше. У НАС нет никого. Меня только ты и держишь…

ЭПИЛОГ

Я смотрела на него из окна нашей спальни. Одинокая фигура на берегу моря. Волны вздымаются, пенятся, а он стоит там один, расставив ноги, стиснув руки в кулаки. Ветер треплет его волосы, и мне хочется точно так же погрузить в них пальцы и ласкать. Часами перебирать жесткие пряди, наслаждаясь нашим счастьем. Смотрю на него, а у меня внутри все сжимается, скручивается в тугой комок, осадком горьким. Только я знаю, чего стоит каждый день этого нашего счастья. Каждый, как последний и единственный, и постоянный ужас, что могу его потерять. Но он слишком сильный, чтобы проиграть. Такой сильный, что иногда мне кажется, он выкован из стали, и в то же время только я знаю, что под этой сталью кипит. Какая зверская война на выживание.

Война бесконечная с его демонами. Они там, внутри притаились и ждут своего часа. Грызут его, подтачивают, обгладывают ему нервы, и он держится изо всех сил. Ради меня. В постоянном напряжении, сжимая в руках цепи, не давая им рвануть звенья. Он слышит их рычание, они царапают его грязными когтями, и он кровоточит изо дня в день, истекает кровью и не сдается.

Мы с Костей уехали в другой город. Там, где никто не знал его и меня. Маму к Антону Евсеевичу отвезли. Она так и не пришла в себя после смерти мужа и сына. Похоронила я их все — таки вместе. Пусть на том свете сводят с ума друг друга или наконец-то обретут покой. Я не судья никому из них. Пусть их судит кто-то свыше, если он есть.

Костя лечился. Настойчиво, маниакально, как и все, что он вообще делал в этой жизни. Он не умел иначе. Никогда наполовину. Врач заставлял проходить курс за курсом, принимать лекарства. Иногда неделями лежать в клинике. Костя хотел быть нормальным… ради меня и нашей девочки. Мой упрямец. К цели, стиснув челюсти и пальцы. Я иногда смотрела ему в глаза и боль впитывала каждой порой. Адскую, невыносимую боль от которой у него на белках красные прожилки выступали. Представляла, через что он прошел, и по телу пробегали волны дрожи. Кончики пальцев холодели. Жутко становилось от одной мысли, что однажды он может не выдержать и проиграть эту войну.

Никому и не снился этот Ад. Его жуткие крики по ночам. Содранные до мяса ногти. Он кричит от очередного кошмара, а я сжимаю его плечи и тоже кричу. Молча. Беззвучно. Потому что нельзя ломаться. Я должна быть сильной рядом с ним.

А потом целую его лицо, хаотично, лихорадочно.

"Посмотри на меня. Дааа, вот так. Смотри мне в глаза. Скоро, любимый. Скоро станет легче. Это пройдет. Потерпи. Ради меня. Пожалуйста. Ты сильнее его. Ты намного сильнее. Ты НАСТОЯЩИЙ".

"Друг для друга с ума сойдем.

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться…

Дышать тобой мне бесконечно хочется,

И мой огонь, он никогда не кончится.

Держи меня мне без тебя не справиться…"

©Аlеksееv — "Океанами стали"

И он кивает, впивается в меня скрюченными руками, головой к животу прижимается, а я глажу его спутанные волосы и чувствую, как он дрожит. Мы оба не знаем, как долго сможем это сдерживать. Его монстра на короткой цепи. Настоящего, непридуманного. Люди боятся чудовищ под кроватью, эфемерных маньяков в подворотнях, призраков, а мы знали, кого боимся. И он был настоящим. У него даже было имя, которое мы больше не произносили вслух. Врач сказал, чтобы я называла мужа настоящим именем. Чтобы Костя идентифицировал себя только с собой, а не с кем-то еще. Но все же тот, другой приходил… Изматывая нас обоих. Заставляя меня истекать холодным потом и ждать… ждать самого ужасного.

Мы научились даже шутить над этим, хотя нам и не было смешно. Теперь нам было страшно… а еще появлялось то самое отчаяние, что ничего не получится. Что все напрасно. Но все же мы смеялись, иначе можно было сойти с ума. Бывало, Костя сажал меня к себе на колени и серьезно глядя в глаза говорил:

"— Если вернется Гордеев, и ты с ним…

— Я не с ним, а с тобой. Гордеев меня больше не получит.

— Я убью вас обоих.

— Убей нас обоих.

— Не страшно?

— Нет. Потому что я сказала, что Гордееву ничего не светит. И скоро он перестанет приходить.

— Смотри мне.

— Ревнивый монстр".

Гордеев и правда перестал со временем приходить… как и Джокер. Его становилось все меньше и меньше. Врач говорил, что пока Костя остается сам собой, он не опасен. И это хороший знак. Это ремиссия, которой мы все и добивались.

А я полюбила его настоящее имя. Каждую букву. Теперь это был действительно он. Мой любимый. Обнаженный до костей. Без единой маски. Даже без кожного покрова. Раскрытый и беззащитный передо мной, как и я перед ним. И я видела этот радостный блеск в его глазах, когда выгибалась под ним в экстазе и кричала его имя… Когда звала его или писала это имя в смсках.

Нам хотелось, чтобы все было, как и у других. Радости хотелось, любви. И мы любили. Взахлеб. С таким отчаянием, на которое способны только те, кто боятся потерять свое счастье в любую секунду.

"Мой воображаемый друг, воображаемый…

лестницы, ведущие вниз, уничтожаю я.

облаков перина станет нам с тобой кровать.

в зеркалах невидимый, но столь обожаемый,

мой воображаемый друг, воображаемый,

но пока ты рядом, моя плоть не ляжет спать".

© "Сhеshirеs" — "Воображаемый Друг"

Я не просто боялась, меня трясло от панического ужаса, когда я вдруг видела потемневший взгляд и стиснутые челюсти. Я его срывы чувствовала еще до того, как они начинались. Я заставляла его смотреть на себя, мне в глаза, сжимала его ладони и прижимала к своей груди. Пока не начинал дышать ровнее, спокойней и вымученно не улыбался мне, привлекая к себе. И только я знала, какой жуткой участи избежал наглый водила на парковке или отмороженный сопляк возле киоска… Никто из них даже не догадывался, какой зверь стоит рядом и на что он способен.

"— Зачем мне лекарства, Мирааа, ты мое лекарство. Доктора должны прописывать тебя внутривенно. Три раза в день.

— Я у тебя есть намного чаще, не жалуйся, Туманов".

Он смеется, а глаза это счастье не трогает. Где-то там в зрачках все еще прячется его тьма. Едва уловимая, как тварь, которая затаилась в кустах и ждет, когда сорвется с поводка и сможет кого-то сожрать.

Мне снились иные кошмары… мне снился он с пистолетом у виска, на коленях, с усталым, измученным взглядом, и мой ужас от понимания, что теряю. Дрогнет его палец и все… и нас обоих не станет. Он держит меня, а я его. Иначе мы раскрошимся оба. Он руку вперед вытянул, чтоб не смела шаг сделать, а я тоже на колени напротив него падаю.

"Ну а здесь пастельные тоны, постельные стоны

я вышел весь, свет луны умчится вдаль,

в лесов теплынь, полей хрусталь, сотрет эмаль…

ласково погладят виски вороненой стали куски".

© "Сhеshirеs" — "Воображаемый Друг"

"— А как же я… как же я, Костяяя? У меня нет никого больше. У НАС нет никого. Меня только ты и держишь…

Не смотрит, глаза закрыл и пистолет сжимает, рука дрожит. А я ползу к нему по полу, захлебываясь слезами. Вздрагивая от каждого его вздоха.

— Не надо… ради меня. Пожалуйста, Костя. Ради меня и ребенка. Мы можем начать все сначала… Да. Можем. Дай нам шанс. Я умоляю тебя. Один. Маленький шанс, которого у нас никогда не было раньше. От нас ничего не зависело. Это и есть правосудие. Твое ПРАВО на счастье.

Он на пол падает и ногти ломает о паркет, открыв рот в беззвучном вопле, а я подбираюсь все ближе, чувствую, как саму ломает вместе с ним. Как больно видеть его таким… таким страшным и в то же время беззащитным перед собственными демонами.

— Тебя можно вылечить. Можно это контролировать. Мы научимся. Вместе. Вот увидишь… Я так люблю тебя. Так люблю тебя. Не оставляй меня, пожалуйста.

Подползти еще ближе и увидеть, как он вскинулся, сжимая ствол обеими руками. Глаза как в поволоке. Смертельно уставшие, больные глаза, и пистолет в пальцах дрожит. А я его руки своими обхватила и к груди своей прижала дуло, вдавливая слева.

— Вот здесь бьется мое сердце. А чуть ниже сердце твоего ребенка. Мы не хотим оставаться одни без тебя… Ты же нас не бросишь? Я сломаюсь. У меня ничего нет, кроме тебя. Ничего в целом свете… Или с собой забери. Костя, посмотри на меня — заберешь меня с собой?"

— Я монстр, Мирааа. Я — убийца. Я сорвусь когда-нибудь… Сорвусь, и ты не удержишь. Никто не удержит.

— Я буду держать из последних сил. Я не отпущу тебя. Не отдам никому, слышишь? Даже тебе самому не отдам. Ты мне веришь?

— Я себе не верю. Себееее.

— Я тебе верю. Я в тебя верю. В нас верю. Дай мне шанс. Не убивай меня, Костя… умоляю тебя. Я жить хочу… с тобой. Я хочу жить".

И он кричит, скривившись, как от адской боли, а я пистолет в сторону швыряю и сильно прижимаю его к себе.

— Я с тобой. Слышишь? Я с тобой. Всегда с тобой буду. Мы уедем. Мы все бросим и уедем… Начнем заново. Новая жизнь. Все новое".

Я просыпаюсь, обливаясь холодным потом. Вижу его спящего рядом и, устроившись у него на груди, засыпаю снова. А иногда снится, что я не успела, что он спустил курок. Снится, что уехала куда-то, а вернулась, и он мертвый на полу… а на лице грим Джокера. Или ушел сам. И потом в сводках новостей девушку с зашитым ртом показывают, понимаю, что это Я виновата. Я эгоистично не дала ему уйти. Не дала свершиться тому самому правосудию… Но кто меня за это осудит? Я люблю. А любовь — она жадная и эгоистичная дрянь. И я не намерена его отдавать ни Богу, ни Дьяволу, ни гребаному правосудию. Он мой. До самого конца. Не важно, когда этот конец настанет, но он мой.

Спустилась вниз, кутаясь в куртку. Приближаясь быстрыми шагами, и от желания прижаться к нему кости ломит. Скучать по нему приступами — это так привычно.

Он почувствовал мое присутствие, обернулся. Чувственные губы тронула улыбка, привлек к себе, зарываясь лицом в мои волосы.

— Я соскучилась.

— Уже? Я же рядом. До понедельника никуда.

— Я скучаю по тебе, даже когда ты рядом.

Поцеловал в губы, поглаживая мои скулы пальцами, а я глаза от удовольствия закрываю. Пусть прикасается. Мое обреченное счастье, которому нет срока годности. Никогда не знаешь, в какой момент оборвется. Может быть, через много лет, а может быть, прямо сейчас. И мы делаем вид, что все хорошо, не давая друг другу сломаться…

"Они думали, мы упадем

Океанами стали, мне это нравится… нравится…

Друг для друга с ума сойдем,

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться…

Дышать тобой мне бесконечно хочется,

И мой огонь, он никогда не кончится.

Держи меня мне без тебя не справиться…"

©Аlеksееv — "Океанами стали"

— Холодно. Иди в дом. Штормовое предупреждение уже третий день.

Я положила голову ему на плечо, глядя, как беснуются волны и шипит пена, касаясь гальки.

— О чем ты думаешь, когда смотришь туда вдаль?

— О стихии. Жестокой, неподвластной человеку стихии. Видишь, там дамба? Вчера ее прорвало. Люди построили ее много лет назад, и все эти годы она сдерживала монстра… а он подтачивал камни и все же разрушил ее до основания.

Я заставила его посмотреть на меня, зарываясь руками в густые волосы и потираясь щекой о его щеку.

— Они построят новую дамбу и будут сдерживать стихию еще столько же лет. Все элементарно просто. Человек научился управлять стихией.

Усмехнулся уголком рта, волосы мои гладит, поправляет за ухо, и в глазах его нежность безграничная, запредельная… больно от нее и слезы в горле пекут.

— Ты в это веришь?

— Да. Я в это верю.

— Упертая?

— Очень.

— Иди в дом. Я скоро приду.

— С тобой хочу на закат смотреть.

— А я бы не отказался от чашки чая с лимоном. Угостишь?

— С печеньем?

— С печеньем.

— Ладно. Будет тебе с печеньем, Туманов.

— Подай его голой, Туманова. Только включи в доме отопление.

Я засмеялась, ероша его волосы.

— Ненасытное чудовище.

— О да. Прожорливое и вечно голодное.

Я включила отопление, поставила чайник и клацнула пультом от телевизора. Заиграла музыка. В животе нежно пошевелилась наша девочка, и я погладила его ладонью, чувствуя, как на губах невольно заиграла улыбка.

"— Как мы ее назовем?

— А как бы ты хотел? Таня?

Кивнул, рывком прижимая меня к себе, стискивая так сильно, что стало больно дышать".

Семья… Наверное никто так не хотел эту новую такую странную семью, как мы с ним. Одинокие, жуткие, помешанные друг на друге психи. И я видела, как блестят его глаза, когда гладит мой живот или слушает, как малышка шевелится. Она, как билет в новую жизнь, как еще один смысл воевать и не сдаваться.

Стянула с себя свитер через голову, сбросила джинсы, оставшись в одних трусиках и лифчике. И вдруг услышала, как пиликнул мой сотовый. На автомате, улыбаясь, протянула за ним руку к комоду, и внутри все похолодело — на весь экран высвечивалось уведомление:

"Jоkеr:

Здравствуй, Принцесса. Я вернулся. Скучала по мне?".

Сотовый с грохотом катится по паркету, а я бегу к окну… а его там нет. Словно и не было никогда. Только волны лижут берег и шипят. Тишина кругом… и жуткое жужжание вибрации мобильного.

"Я ненавижу тишину. Я ненавижу безмолвие, которое длится больше нескольких секунд. Оно впивается в мое тело краями острых мыслей, режущих наживую сознание.

А вы этой тишины боитесь. В этой тишине вы никогда не бываете одни В этой тишине вас всегда жду Я".

КОНЕЦ КНИГИ

Content

Соболева Ульяна Джокер

Ульяна Соболева и Вероника Орлова Джокер

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1. Джокер

ГЛАВА 2. Мирослава

ГЛАВА 3. Марина Чистова

ГЛАВА 4. Мирослава

ГЛАВА 5. Джокер. Дмитрий

ГЛАВА 6. Мирослава

ГЛАВА 7. Джокер. Адам. Мирослава

ГЛАВА 8. Джокер

ГЛАВА 9. Джокер

ГЛАВА 10. Мирослава и Джокер

ГЛАВА 11. Джокер

ГЛАВА 12. Мира

ГЛАВА 13. Мирослава и Адам.

ГЛАВА 14. Джокер

ГЛАВА 15. Джокер и Мирослава

ГЛАВА 16. Джокер и Мирослава

ГЛАВА 17. Мирослава и Джокер

ГЛАВА 18. Мирослава и Джокер

ГЛАВА 19. Следователи, Дмитрий

ГЛАВА 20. Мирослава, Адам и Джокер

ГЛАВА 21. Мирослава

ГЛАВА 22. Мирослава и Константин

ЭПИЛОГ