Григорий Глазов

НОЧНОЙ ПАСЬЯНС

1

Из десятилетия в десятилетие время перетаскивает жизни миллионов людей, — живых и умерших, — никогда не видевших и не знавших друг друга, родившихся в разных странах и говоривших на разных языках. Но есть в безмерности времени, в его неостановимом движении точки, где жизни или имена этих людей когда-нибудь соприкоснутся, окликнув ныне здравствующих даже из загробного мира.

2

— Кому ты поручил расстрелять их?

— Не беспокойся, люди надежные, не промахнутся. Из первой роты.

Они стояли в ночном осеннем лесу около землянки. Тяжелая тьма соединила небо и землю. Высоко в невидимых кронах деревьев шумел дождь. Иногда налетал ветер и вырывал из низкой трубы землянки рой искр. Как красные светлячки, они отлетали на несколько метров и гасли в мокрой и непроглядной глубине сомкнувшихся кустов и деревьев. Было сыро и зябко. Курили, напряженно глядя в ту сторону, куда конвоиры повели на расстрел двоих, тревожно ждали: вот-вот оттуда донесутся автоматные очереди, ждали, почти не видя в темноте лиц друг друга. И затягиваясь цигаркой, оба благодарили ночь и темень, когда не видно по выражению глаз, что думает каждый, потому что повязали себя кровью.

Из-за ветра и шума дождя они так и не услышали стука автоматов. Разом сделав по последней затяжке, выбросили и спустились в землянку.

Была вторая половина октября 1941 года…

3

«Московская городская коллегия адвокатов. Коллектив адвокатов. Инюрколлегия. 18 апреля 1980 г.

Дело о наследстве Майкла Бучински начато нами по сообщению Стэнли Уэба. Пока мы располагаем лишь не значительными данными для розыска, но учитывая ценность наследства (300.000 американских долларов), просим на основании этих данных начать розыск. Известно, что Майкл Бучински родился 8 апреля 1918 года в Подгорске».

Консультант местного отделения представительства Инюрколлегии Сергей Ильич Голенок еще раз перечитал бумагу, пришедшую с утренней почтой, подчеркнул красным фломастером имя и фамилию наследодателя. Сведений о нем негусто, но за многие годы службы здесь Голенок привык уже ко всему, знал схемы, по которым раскручивались такие дела, обрастая к итогу подробностями, удивительными и банальными. Его опыт выработал стереотипы-сюжеты, в них укладывались судьбы сотен людей — наследодателей и претендентов на наследство, которых надо было разыскивать до последнего корня. Иногда это длилось мучительно долго, иногда проходило легко, неожиданно быстро, иногда все протекало безболезненно, полюбовно, к общей радости всех, а иногда тяжко и трагично. Одни люди радовались свалившимся внезапно деньгам, другие — по большей части пожилые — проявляли покорное равнодушие, мол, все это уже не имеет особого смысла, поскольку поздно; третьих огорчало или злило, что наследство, оказывается, придется делить между многими, возникшими вдруг из неоткуда родственниками наследодателя по какой-то ответвившейся от него линии, о существовании которой и не подозревали…

Отделение находилось на последнем, третьем этаже старого австрийского дома. Постояв у окна, бездумно поглядев на площадь и противоположную улицу, где уже открылись магазины, и люди затеяли их утренний обход в надежде что-то купить — конец месяца, канун праздника, неровен час что-то выбросят, — Сергей Ильич вернулся к письменному столу. В большой комнате стоял еще один стол, за которым работала коллега, нынче ушедшая в декрет. Сергей Ильич был педантом — то ли характер совпал с профессией, то ли профессия и возраст возобладали, но он не терпел ничего лишнего на столе. Два телефона — внутренний (красный) и городской (желтый), коробка разноцветных фломастеров, перекидной календарь, где не было неисписанной странички, а кроме него — настольный длинный календарь-еженедельник с отрывными белыми листками. Вдоль глухой стены — шкаф с полками, на которых в алфавитном и хронологическом порядке стояли папки с начатыми или уже завершенными делами. Отдельно — досье, заведенные много лет назад, но по сей день числившиеся в производстве, хотя Сергей Ильич считал, что розыски наследников зашли в безнадежный тупик. Справа и слева от стола стояло два кресла, сбоку — широкая тумбочка с пишущей машинкой «Оптима». За дверью высокое старинное бюро из красного дерева, в выдвижных ящичках там хранилась картотека, а за спиной Сергея Ильича к стене были прикноплены хорошо исполненные подробные карты США с четким делением на штаты, Канады, с заметным разграничением провинций, Швейцарии с пунктирным очертанием кантонов…

Взяв большой лист бумаги, Сергей Ильич синим фломастером нарисовал вверху по центру большой прямоугольник, вписал в него «Майкл Бучински, род. 8 апреля 1918 г. в Подгорске» и мысленно стал дорисовывать красные треугольники, коричневые круги и прочие возможные геометрические фигуры, к которым потянутся вправо, влево и вниз линии, соединяющие их, но все исходящие из первоначального синего прямоугольника. Так в процессе поиска и возникнет генеалогическое древо, по которому в итоге определятся те, или та, или тот, кто унаследует 300.000 долларов…

Но все это рисовалось лишь в воображении. А пока он взял новенький скоросшиватель, вложил письмо-сообщение из Москвы и на обложке написал «Дело Майкла Бучински, № Р-935, начато 25 апреля 1980 г.»

Сергей Ильич понимал, что с делом этим Москва заторопит, — слишком уж большие деньги, да и Стэнли Уэб — американский адвокат, ведущий дела Инюрколлегии в США, — задергает, ведь не за спасибо работает, за гонорар, которого тут накручивается приличный процент. С Уэбом Сергей Ильич был знаком давно — адвокат солидный, надежный, не первый год занимающийся наследственными делами, знающий и свои законы (а они порой в разных штатах разные), и в наших поднаторевший. Интересы клиентов блюдет исправно. Сергей Ильич понимал, что предстоит покорпеть, добывая неопровержимые доказательства, а с ними и права на эти сотни тысяч долларов. Он знал многих адвокатов — во Франции, Канаде, Бельгии, Германии, Аргентине работавших на Инюрколлегию. Но ни одного из них в глаза не видел. Стэнли Уэб, Морис Буланже, Жан-Клод Пэроль, Матиас Шмидт, Сесар Рубинштейн. Почему-то каждый из них представлялся ему как четко отпечатанный портрет на денежной купюре, однако одинаковый на всех — на долларах, марках, франках: сухощавый лысеющий человек в очках, в аккуратном костюме, неулыбчиво-деловой, даже строгий, как символ силы и власти, какой наделены эти бумажки, которые Сергей Ильич никогда не держал в руках, но которым служил много лет только в одном смысле: способствовал их переселению в карманы своих клиентов.

Сидя часами за письменным столом с наклоненной головой, он нажил жестокий остеохондроз — побаливала шея, позвоночник, случались головокружения, мельтешение в глазах. А шел Сергею Ильичу пятьдесят шестой год. Приближения пенсии он боялся. Смущала и материальная сторона, и уйма свободного времени, которое задавит тоскливым бездельем. Когда-то мечтал, что уйдя на пенсию, первое, за что примется — это составит каталог своей богатой библиотеки, перечитает то, до чего еще не добрался. Но сейчас о таком удовольствии даже не помышлял, понимая, что это уже невыполнимо за минувшие годы книг добавилось много, ни прочитать все, ни составить каталог уже не успеет. На дочь рассчитывать не приходилось, она была безалаберна, книга ее интересовала чисто функционально, а не как предмет для хранения и инвентаризации, могла кому-нибудь дать почитать и забыть кому. Кроме того работа в поликлинике, четырехлетний ребенок на руках и муж — гость в доме, инженер-электрик, «десантник», как называл его Сергей Ильич за то, что тот, бросив работу за сто пятьдесят рублей, подался в вахтовики, которых самолетом возили в Тюмень и обратно. Но и осуждать зятя Сергей Ильич не осмеливался: к скудному бюджету молодой семьи сам мало что мог добавить, разве что внуку жена покупала то костюмчик, то свитерок, то ботиночки, старалась, чтоб ел он первые овощи и фрукты, тут уж от цен не шарахалась, вздыхала, но платила…

В коридоре перед большой комнатой, из которой можно было попасть в кабинет Сергея Ильича, над входной дверью звякнул колокольчик, напомнив, что сегодня присутственный день. По звуку шагов еще невидимых посетителей, одолевавших расстояние от коридора до его кабинета, Сергей Ильич за долгие годы научился почти безошибочно угадывать, какого характера пожаловал визитер, городской он или сельский житель, пришел просить или требовать, явился ли по приглашению или по собственному понуждению…

День шел своим чередом.

После четырех наступила пауза, колокольчик над входной дверью угомонился, умолк и телефон. Сергей Ильич сел за пишущую машинку. Печатал он четырьмя пальцами, но довольно быстро:

«…Наш Р-935, 25 апреля 1980 г.

г. Подгорск, УВД облисполкома.

Начальнику паспортного отдела облисполкома, заведующему отделом ЗАГС:

В наше производство поступило дело о значительном наследстве, открывшемся в США после смерти там Майкла Бучин ски (видимо Михаила Бучинского), родившегося в Подгорске 8 апреля 1918 года. Не исключено, что местом рождения его является один из районов Подгорской области. Просим начальника паспортного отдела выслать нам адреса Бучинских, проживающих в Подгорске, а также сообщить, в каких населенных пунктах области встречается такая фамилия. Заведующего областным отделом ЗАГС просим выслать в наш адрес выписку о рождении Михаила Бучинского, родившегося 8 апреля 1918 года.

Консультант С. Голенок».

Отправляя этот запрос, Сергей Ильич понимал, что ответ придет уже после праздников, в мае, у каждого ведомства есть и свои срочные дела…

Ближе к шести Сергей Ильич на клочке бумаги составил список, что нужно купить по дороге домой: хлеб, пачку вермишели, полкило манной крупы для внука…

Раздался телефонный звонок.

— Слушаю, — снял трубку Сергей Ильич.

— Здравствуй, Сережа. Как живешь? Все добываешь валюту? — звучал в трубке глуховатый чуть насмешливый голос.

— Добываю, добываю, Богдан Григорьевич, — Сергей Ильич узнал говорившего. — Как вы? Давно не объявлялись.

— Что я? Пенсионер, свободный художник. Привожу в порядок свои архивы. Надо готовить завещание. Мне ведь уже семьдесят пять. Учти, все достанется тебе. Денег не жди. А вот бумаги мои — капитал в вашем деле, слова были серьезные, но Сергей Ильич улавливал знакомый смешок после каждой фразы.

— Рано вы о завещании. Кто знает, кого первым Господь призовет на собеседование.

— Тоже верно… Я вот чего беспокою: не знаешь, Миня в городе? Два дня звоню ему, никто не отвечает. Дай мне его домашний, не могу найти у себя.

— Он мог куда-нибудь на происшествие уехать… Запишите: 42-18-73, продиктовал Сергей Ильич.

— Ну ладно, будь здоров… Пивка не хочешь пойти выпить?

— Некогда, Богдан Григорьевич…

Богдан Григорьевич Шиманович звонил не часто, заходил еще реже. Никогда ни о чем не просил, несколько праздных слов — и на этом кончалось. Но такая пустопорожность разговоров не раздражала Сергея Ильича. И сейчас, когда голос в трубке умолк, как бы увидел смуглое сухое лицо Шимановича, крупный дугообразный нос, незамутненные возрастом умные темно-карие глаза с постоянным отблеском лукавства, высокий лоб с черными зачесанными назад волосами, имевшими коричневатый отлив — Богдан Григорьевич подкрашивал седину, хотя это странно не вязалось ни с его характером, ни с обликом. Носил он серый, видавший виды костюм, и старую сорочку без галстука, застегнутую доверху. Но зато туфли или ботинки всегда были до блеска начищены.

4

Опустив трубку на крючок допотопного настенного телефона, висевшего в большой прямоугольной прихожей, Богдан Григорьевич вернулся в комнату, положил пятерку в маленький измятый кожаный кошелек, туго застегивающийся заходившими друг за друга никелированными шариками, проверил, как обычно, выключен ли газ. Жил он в одной комнате старого одноэтажного дома. Две другие комнаты с кухней занимала соседка, вышедшая на пенсию швея, имевшая постоянных клиентов, которым всегда требовалось то что-то укоротить, то удлинить или вшить в юбку «молнию». В доме была еще мансарда, на нее вела поскрипывающая крутая лестница. Неказистое зданьице это на улице Садовой было последним, за ним начинался запущенный лесопарк, куда любили ходить парочки и где выгуливали собак близживущие любители животных.

Каждый сантиметр в комнате казался обжитым давно и надежно. Стол, стулья, кушетка, платяной шкаф, — все куплено по отдельности и в разное время: что-то в мебельном магазине, что-то в комиссионном, что-то на руках. Большую часть занимали полки и стеллажи с книгами и папками. Если мансардой пользовалась соседка, — держала соленья, какую-то рухлядь, сушила в непогоду белье, то полуподвал по взаимному соглашению принадлежал Богдану Григорьевичу. Там имелась кафельная печь, старый стол, выкрашенный белой масляной краской, две табуретки. Здесь Шиманович иногда работал. И здесь стены были уставлены стеллажами, на которых хранились подшивки газет, выходивших в Галиции и на Волыни с начала века.

Многие люди считали Богдана Григорьевича чудаком. Он выпадал из их стереотипов — из нормальных, как считали, представлений о быте, образе жизни, одежде. Он был не как все, непонятен, а потому у одних вызывал непонимание, у других снисходительную жалость: как так — пусть на пенсии, но все же человек с высшим образованием, юрист, знает языки, мог бы подрабатывать репетиторством, переводами технической литературы, что дало бы возможность отремонтировать квартиру, прилично обставить ее, одеться солидней, а не ходить замухрышкой с огромной брезентовой сумкой. Но людям этим было невдомек, что ведь и они заслуживают снисхождения, и понимая это, Богдан Григорьевич безвозмездно дарил им его.

Он родился на Волыни, в Горохове, в семье адвоката, но вот уже шестьдесят лет, как жил в Подгорске, где до войны окончил юридический факультет, и куда в 1945 году вернулся преподавать латынь и уголовное право. В 1956 году его изгнали из университета. В приказе значилось: «…за систематическое появление на лекциях перед студентами в нетрезвом виде». Что же, водился за Богданом Григорьевичем такой грешок. Но правда и то, что студенты любили его за доброту, образованность, демократичность, особенно бывшие фронтовики, с которыми не раз веселой компанией заглядывал Богдан Григорьевич в пивную около университета. Но истинная причина его увольнения состояла в другом — в ненависти проректора. Был и повод. Когда-то они дружили. В 1949-ом зашел однажды Шиманович к проректору домой, тот в ту пору был еще замдекана, и застал его сидящим на полу среди кучи книг — он перебирал их, что-то рвал, швырял в печь. Богдан Григорьевич вытащил из развала том Грушевского. «Ты что, спятил?» — сказал он хозяину. — «Рискованно сейчас это держать». — «Я возьму себе?» попросил Богдан Григорьевич. И унес. Года четыре спустя, июльским вечером подвыпивший Богдан Григорьевич вспомнил о дне рождения проректора, нашел какого-то мальчишку, дал ему на мороженое и велел отнести по такому-то адресу пакет. В доме проректора был разгар пиршества. Мальчишка вручил пакет хозяйке, она не подозревая подвоха, отдала кому-то из гостей, тот содрал оберточную бумагу, посмотрел недоуменно на потрепанную книгу, открыл и увидев на титульном листе надпись, стал читать вслух: «Огонь от сожженных книг поджег печи Освенцима». Кроме хозяина никто ничего не понял. Об этой странной шутке тут же забыли, — хозяйка внесла торт. Именинник не спал всю ночь.

Из университета Богдан Григорьевич перешел в адвокатуру, а затем — в нотариальную контору, где и просидел до самой пенсии. Но была у него и другая работа. Она никем не оплачивалась, вмещала в себя страсть и страдания, наслаждение и разочарование, подвижничество и упорство. Богдан Григорьевич полвека собирал родословные, всякие ведомости, например, кому, когда и за что были пожалованы титулы, земли, поместья, кто, когда и за что был награжден теми или иными орденами; имелась хронологическая история папства, история фирм, адвокатских контор, издательств, гостиниц, кинотеатров, ресторанов, косметических салонов и прочее, и прочее, где его прежде всего интересовали персоналии: основатели, владельцы, наследники. Он объездил города и городишки, облазил сотни чердаков, перелопатил на них хлам, хранившийся в сундуках и позабытый хозяевами и их родней после кончины стариков. Как на службу, ходил на барахолки, в их книжные ряды. И каждый раз приволакивал либо книги, либо комплекты пожелтевших старых газет. Интерес его, правда, ограничивался двумя регионами — Галиция и Волынь. Все это систематизировалось, расставлялось на стеллажах, газеты переплетались в фолианты по годам. Богдан Григорьевич без труда мог дать, скажем, такую справку: кто был председателем дворянского собрания в столице Волыни — Житомире в таком-то году, или какой полк стоял там в это время и кто им командовал; кому во Львове принадлежала такая-то фабрика, кто ее основал; когда и кем в Ровно был построен мукомольный завод. Имелись у него и газеты десятков организаций украинской эмиграции в США, Канаде, Латинской Америке, Европе. Особый интерес в этих изданиях представлял для него раздел рекламы и объявлений, где указывалось, кто умер и где похоронен, кто куда переехал, кто, покинув Европу, переселился за океан или наоборот, какие проходили вечера и собрания разных украинских землячеств и политических групп, кто выступал на них. Он вписывал сотни фамилий в специально заведенные карточки.

Полвека Богдан Григорьевич занимался подобным собирательством. По всем этим изданиям за пятьдесят лет он составил картотеку, в ней можно было найти тысячи родословных, генеалогических карт, проследить передвижения во времени и пространстве сотен и сотен людей, узнать, кто обанкротился, а кто разбогател, поскольку в прежние годы газеты, справочники, разного толка ежегодники давали подобную информацию о людях, мало-мальски находившихся на поверхности.

Если кто-то и посмеивался над увлечением Богдана Григорьевича, то, видимо, не знал, как часто к нему за справкой обращались историки, литераторы, юристы, архивариусы…

5

В 1951 году, получив дипломы, они на прощальном вечере в честь окончания университета поклялись каждые пять лет, первого мая, собираться и отмечать это событие. От пятилетия к пятилетию съезжалось все меньше давних выпускников юрфака: кто-то не мог по семейным обстоятельствам, кто-то по служебным, по состоянию здоровья, начала гулять по их рядам и смерть со своей гребенкой, вычесывая то одного, то другого, напоминая, что время движется в одном направлении.

А этот раз решили собраться на год раньше, и не первого, а девятого мая, поскольку можно было совместить с тридцатипятилетием Победы — среди них было много фронтовиков. Обычно заказывали малый банкетный зал в «Интуристе», непременно приглашали двух-трех любимых преподавателей, среди которых всегда оказывался Богдан Григорьевич Шиманович. Из женщин допускались только сокурсницы, иногда они являлись и чьими-то женами. Эти посиделки вносили нервозность в жизнь администрации ресторана и официантов — ведь бывшие студенты стали за минувшие тридцать лет прокурорами и следователями, работниками обкома парии и важными милицейскими да судейскими чинами, сотрудниками облюста и адвокатами.

Если бы в этот вечер кто-нибудь грозно-предостерегающе, прорвавшись сквозь шум голосов, объявил что один из присутствующих будет вскоре убит, они бы все дружно ответили смехом на такое пророчество, — так нелепо оно прозвучало бы в разгул застолья, когда жизнь радовала встречей, обилием хорошей еды и выпивкой на все вкусы. Но так уж устроен человек — он не верит в свою смерть, хотя даже самый последний дурак знает, что она неминуема…

Стол накрыли, как и четыре года назад, на тридцать две персоны, однако прибыло только двадцать четыре человека, не хватало в основном тех, кому добираться из дальних городов и всей страны, и тех, кто жил поближе, да служил уже повыше. О последних, пренебрегших, беспечально-иронично, а то и с жалостью к ним подумали: «Бог с ними, была бы честь… Мы-то переживем, обойдемся…»

Тамадой, как всегда, был Михаил Михайлович Щерба, которого все по старой памяти звали просто Миня, как некогда в студенческие годы. Высокий, толстый, с кустиками рыжих волос в ушах, прокурор следственного управления областной прокуратуры Михаил Михайлович Щерба держал застолье в узде каких-нибудь сорок минут, затем, после первых рюмок, тостов, прожеванных наспех салатов, шпротин, колбасы и прочей закуски, начиналась анархия. Снимались пиджаки и галстуки, закатывались рукава сорочек, вспоминались те, кто отсутствовал. Пир разгорался. Ножи и вилки уже были перепутаны. Стоял галдеж, смех, раздавались выкрики: «Нет, вы послушайте, да дайте же досказать!..» Но никто до конца не мог высказаться. Смахнув со скатерти щелчком зеленую горошину, выпавшую из чье-то тарелки с салатом «Оливье», Михаил Михайлович поднялся, громко постучал по горлышку пустой бутылки, призывая к послушанию, и крикнул:

— Граждане, минуточку! Аня, помолчи! — и втиснувшись в краткую паузу, спросил: — Кто знает, почему не пришел Юрка Кухарь? Обещал ведь!

— Жена отговорила! Он же теперь начальство, председатель Облсофпрома! — громко напомнил кто-то.

— Сегодня их гараж выходной, — засмеялась женщина, сидевшая в центре стола и выдавливавшая пухлыми пальцами с перламутровыми ногтями из дольки лимона сок в фужер с минеральной водой.

— Бросьте злословить! Мало ли какие причины могли помешать…

Кухаря тут же забыли. Официант принес горячие свиные отбивные с жареным картофелем. Рюмки снова наполнили. Снизу, где был ресторан, сюда, на третий этаж слабо долетала музыка, играли «День Победы» в ритме фокстрота. И Сергей Ильич Голенок представил себе, как там на пятачке у эстрады тяжело топчутся вместе с дамами пожилые люди с орденскими планками или с орденами и медалями, навешенными прямо на пиджаки.

Компания распалась на группки. Есть уже никто не мог, на тарелках остывали недоеденные куски мяса и картофель, матовостью старения покрывался майонез с остатками салата, подсохнув, изогнулся в чьей-то тарелке селедочный хвост. Сидели группками по несколько человек кто в торцах стола, кто отодвинув стулья к окну, кто устроившись на двух плюшевых маленьких диванчиках, приставленных по обе стороны круглого старинного столика из красного махоня, на котором стояли чашечки с выпитым кофе и пепельница, полная окурков.

Михаил Михайлович и старик Шиманович устроились у окна, примостив на подоконник бутылку, рюмки и вывалив в тарелочку с нарезанным лимоном полбанки шпрот.

— Ерунда все это, — говорил Михаил Михайлович. — Чувства, эмоции, интуиция — для беллетристики. Процветание и стабильность обществу может обеспечить только профессионализм каждого. Компетентность и профессионализм. Банально, но увы… Все остальное — химеры. Они мешают профессионально делать дело.

— А долг? — насмешливо поблескивая темными глазами и безвольно пьяненько расслабив в улыбке губы, спросил Шиманович.

— Какой долг может быть у профессионала? Да пусть хоть тридцать лет он сидит на этой должности! С каждым днем его долг превращается в долги!

— Закажи пива, Миша, — попросил Шиманович.

— Ну зачем вам после водки?

— Закажи, закажи, я привык…

Принесли бутылку пива. Богдан Григорьевич медленно наливал в высокий фужер, следя, как поднимаясь кверху, ужимается пена. А захмелевший Щерба наблюдал за осторожными движениями его смугло-пергаментной старческой руки с седыми кустиками волос на фалангах пальцев и почему-то неприязненно думал: «Неужто я восторгался когда-то образованностью этого неряшливого человека? Опустившегося, спивающегося. Я ведь всегда мечтал услышать от него похвалу на зачетах и экзаменах. Почему важна она была всегда именно от него?» Он ждал сегодняшней встречи с Богданом Григорьевичем, именно здесь, в час застолья, свободы, в кругу давно и хорошо знакомых людей, хотелось откровенности. С другими так или иначе довольно часто сталкивала служба, какие-то совместные совещания, семинары, активы. А вот с Шимановичем не виделись по пять и более лет, и Михаил Михайлович ждал этой встречи, ощущая на душе таяние все го, чем заледенила ее жизнь и профессия, ждал, чтобы подсесть, отстранившись от всех, остаться вдвоем, настроиться на исповедальность, на простые человеческие слова, как только и можно в беседе с человеком духовно свободным и внутренне независимым, каким еще со студенческих лет помнил Шимановича. Но сейчас вдруг этот порыв погас, когда увидел, как дрожит рука Шимановича, держащая фужер с пивом, как чуть ли не воровато он в самом начале за столом, не дождавшись тоста, выпивал внеочередную рюмку, как жадно, по-старчески неопрятно ел салат. И от невозможности исполнить свое желание Михаил Михайлович внезапно ощутил неприязнь к старику, словно тот отказался быть собеседником.

— Зачем вы пьете столько, Богдан Григорьевич? — спросил Щерба. Пожалейте себя. В чем душа-то держится?

Шиманович ответил лукаво-хмельным взглядом, из глубины которого светился какой-то лучик:

— Душе не надо объемов, Миша. Если она есть, то уместится и в наперстке…

И в это время растворилась дверь, влетел обрывок музыки снизу, из ресторана, а на пороге возник высокий худощавый человек, быстро, сквозь толстые линзы больших очков охвативший взглядом зальчик, порушенную изначальную чинность стола, группы людей, сидевших в вольготных позах, пиджаки, висевшие на спинках стульев.

— Прибыли его сиятельство! — крикнул кто-то.

— Юрка явился! Штрафную ему!

Юрий Кондратьевич Кухарь улыбнулся, расстегнул пиджак, под которым была жилетка, как-то извинительно развел руками.

— Братцы, — сказал он. — Простите за опоздание. Обстоятельства, — он прошел к опустошенному столу, садиться за стол не стал, взял чью-то пустую рюмку, поискал глазами бутылку с коньяком и, налив, спросил, обращаясь к Щербе:

— Тамада, можно без твоего разрешения?..

— Валяй, я сложил уже свои полномочия, — ответил Михаил Михайлович. Только жилетку сними, не унижай нас ею.

Они встретились глазами, заставили себя улыбнуться друг другу, и торопясь, чтоб избавиться от взгляда Щербы, Юрий Кондратьевич залихватски запрокинул голову и выплеснул в глотку коньяк, двумя пальцами взял с блюда подсохший, загнувшийся по краям ломтик языка и стал жевать.

Одиноко сидя в дальнем углу на стуле и медленно покуривая, Сергей Ильич Голенок с трезвым вниманием наблюдал за всем происходящим в этом уединенном зале, стены которого были обтянуты бордовой тканью с красивым узором. Не остался незамеченным им и тот колкий перегляд, которым обменялись появившийся Кухарь и Щерба. Из всех сидевших здесь бывших сокурсников только они трое — Сергей Голенок, Юрка Кухарь и Миша Щерба, Минька, как привыкли звать его, знали друг друга еще со школьных лет, с момента эвакуации в Казахстан, откуда вместе уходили юнцами на фронт, даже не успев закончить десятый класс.

Сергей Ильич чувствовал, что Кухарь сейчас подсядет к нему, внешне никак заискивать не станет, не с руки ему, председателю Облсовпрофа, но найдет иную форму — начнет доверительно, мол, между нами, только тебе, что-то рассказывать такое, о чем не всем, дескать, положено знать. Понимал Сергей Ильич, что Кухаря даже не очень смущает, что эти ухищрения, которые он выдает за искренность, дружеское расположение, понятны Сергею Ильичу. Стремление заглушить в памяти Сергея Ильича прошлое длится уже десятилетия. Бояться Кухарю, конечно, нечего, даже смешны его старания, но то, что стало однажды рефлексом, изжить невозможно…

И глядя, как к нему направляется Кухарь, держа в руке рюмку с коньяком, Сергей Ильич заставил себя подняться навстречу…

6

Соседка Богдана Григорьевича — Теодозия Петровна Парасюк, была женщиной тихой, одинокой, услужливой, богомольной. Она исправно ходила в церковь Петра и Павла всю свою жизнь, с тех пор, как ее туда в первый раз привела покойная тетка, когда Теодозия перебралась из села в город. Она блюла все религиозные праздники и посты, знала Ветхий и Новый Заветы, но подолгу могла слушать комментарии к каждому из их сюжетов, которые пространно разворачивал перед нею не без лукавства Богдан Григорьевич. И тогда жизнь Иисуса Христа, всех святых, апостолов представала перед Теодозией Петровной как жизнь обыкновенных людей, они обретали плоть, рост, цвет волос и глаз, становились тучными или худыми, обладали характерами, узнаваемыми ею по тем знакомым, с которыми Теодозию Петровну сводила в разное время жизнь. «Господи, да ведь это наш начальник смены Удовиченко!» — восклицала она, слушая очередной рассказ Богдана Григорьевича о каком-нибудь муже из Святого Писания. У Теодозии Петровны имелись небольшие сбережения и, выйдя на пенсию, она первым делом купила хороший цветной телевизор, заплатила пятьдесят рублей, чтоб ей поставили специальную антенну с усилителем для приема двух программ варшавского телевидения. Телевизор она могла смотреть беспрерывно, он был для нее окном в огромный, порой пугающий мир, захватывающий своим многообразием, нередко казавшийся ей инфернальным, ибо вся ее примитивная жизнь накопила несколько стереотипов, зиждилась на одномерной информации, а многолетнее общение с невидимым Богом не вносило вариантов в миропознание, поскольку еще две тысячи лет назад семь заповедей вобрали в себя навсегда незыблемые законы бытия для всех и для каждого. Особо любила Теодозия Петровна смотреть передачи из Варшавы, посвященные пасхальным и рождественским праздникам. Она наливала себе чай, клала пухлые руки на кружевную дорожку, прикрывавшую темный полированный стол, и млея от восторга, смотрела и слушала так проникновенно, словно соучаствовала.

Было у Теодозии Петровны еще одно увлечение — раскладывать пасьянсы. Она знала их множество, могла по два-три часа заниматься этим с таким усердием, сосредоточенностью и терпением, будто берясь в очередной раз за карты, была озабочена грядущей судьбой всего человечества.

В этот майский вечер Теодозия Петровна была обеспокоена. Она знала, что Богдан Григорьевич ушел на какую-то вечеринку, видимо, важную, он даже надел свой парадный костюм, сшитый еще по моде конца пятидесятых годов, который доставал из шкафа раз в пять лет, и что самое удивительное, повязал галстук. Беспокойство Теодозии Петровны имело одну причину: как он под хмельком доберется домой. И хотя это его состояние никогда не превышало привычной и разумной черты, и уловить его мог только человек, хорошо знавший Богдана Григорьевича, все же Теодозия Петровна волновалась: праздник, выпившего народу на улицах будет немало, а время позднее…

И часто отрываясь от телевизора и поглядывая на часы, она подходила к окну и осторожно отодвинув тюлевую занавесь, всматривалась в темную улицу, где фонарь горел только на трамвайной остановке, которая тут была уже конечной, а дальше — лесопарк и по другую сторону его Туровское кладбище… Чтобы успокоить себя, Теодозия Петровна достала из комодика колоду карт и стала раскладывать пасьянс…

7

Отошли майские праздники, не без натуги все вернулось в свою колею. Олег Зданевич сидел в фотолаборатории. Работа была срочной: начальство, удовлетворив просьбу польского консула, распорядилось снять фотокопии с ряда документов, касавшихся демаркации приграничных земель в середине сороковых годов. Поисками этих документов занимался сотрудник одного из отделов Ярослав Романец.

В лаборатории горел красный свет, на натянутой капроновой леске, схваченные пластмассовыми бельевыми прищепками, сушились уже проявленные пленки. Олег Иванович, пошевеливая в ванночках пинцетом, проявлял, фиксировал и промывал большие листы фотобумаги, на которых четко проступали тексты, затем валиком накатывал мокрые фотоснимки на большое стекло, чтоб не коробились.

Время от времени входил Ярослав Федорович Романец, вносил новые документы для перефотографирования…

— Много еще этой трухи? — спросил недовольно Зда невич.

— Думаю, до обеда закончим, — ответил Романец. — Какая тебе разница, что щелкать?

— Есть халтурка, обещал к двенадцати, а уже половина первого, не успею.

— Что за халтура?

— Какого-то ветерана из «Интуриста» на пенсию провожают, хотят буклетик на память.

— Позвони им, перенеси на завтра…

Они были ровесниками, по тридцать одному каждому, но положение в облархиве занимали разное — Романец исполнял обязанности заведующего отделом информации и публикаций.

С Олегом они не то, чтоб дружили, но относились друг к другу доброжелательно. Сблизили их шахматы, оба неплохо играли, тянули на второй разряд. И в обеденный перерыв, погасив красный свет, поднимали черную штору на зарешеченном окне, варили на электроплите в старой алюминиевой кастрюльке сосиски, кипятили воду для кофе, раскладывали, кто что принес из дому и, жуя, расставляли на картонной шахматной доске фигурки, одну черную утерянную ладью заменяла пустая кассета от фотопленки.

— В субботу за город не собираешься? — спросил Зданевич, ставя ферзя на черное поле.

— В су-ббо-ту, в су-ббо-ту, — пропел, раздумывая над ходом Романец. Нет. Мне надо съездить к тетке. Лекарство отвезти. С трудом достал через фарцовщиков, импортное какое-то… Да и с бензином туго.

— А что с теткой?

— Перенесла инсульт. Диабет тяжелый, — он надкусил большой кусок хлеба с сыром, запил глотком кофе. — Врачи настроены пессимистически.

— А сколько ей?

— Семьдесят семь… Шах.

— Многовато, — покивал Олег, убирая короля… — Еще кофе?

— Пожалуй… А я пойду вот так, маэстро. Это вашему слону тоже диабет…

Так, переговариваясь, они завершали обед и шахматную партию…

8

Почты за праздничные дни и первую неделю после них скопилось много. Сергей Ильич Голенок привык, что ничего не значащих писем в их адрес не поступает, из каждого, казавшегося даже пустым или безнадежным, нередко выуживалась какая-то мелочь, намек, который потом становился отправным, главным в розыске. Поэтому всякий такой вроде пустяк нуждался в тщательной проверке. Случалось, конечно, что после нее все оказывалось не тем, что искали или на что рассчитывали, было жаль зря потраченных дней, недель, месяцев, а то и лет. Тут уж как повезет. Но брезговать ничем не приходилось, никакой внешне ненадежной и нелогичной зацепочкой.

Вскрывая конверты, он раскладывал их содержимое в известном ему порядке. Так дошла очередь и до ответного письма на запрос, посланный Сергеем Ильичом накануне праздников. И не было в нем для Голенка ничего неожиданного — ни разочаровывающего, ни радостного.

«Подгорскому отделению представительства Инюрколлегии УССР.

На ваш Р-935 от 25 апреля 1980 г.

Сообщаю, что, как значится по областному адресному бюро, в Подгорске проживают четыре лица по фамилии Бучинские. Кроме того, в населенных пунктах области имеются двое лиц по фамилии Бучинские и гражданка Бабич У. В., урожденная Бучинская. Справки с их адресами прилагаем.

Начальник адресного бюро УВД

Подгорского облисполкома».

Прочитав справку, Сергей Ильич подумал, какую сеть придется забрасывать. По опыту знал, что от семи Бучинских пойдут такие круги, которые всколыхнут и поднимут с илистого дна времени десятки живых и покойников, возможно имеющих, а, возможно, и нет кровное отношение к человеку, оставившему в США после себя 300.000 долларов. И из всех нужно будет выловить одного или нескольких, кто в конце концов обретет законное право на эти деньги.

Сейчас предстояло направить семь писем-запросов: четыре жителям Подгорска в разные адреса и три — в районы области. И все — одного содержания. Он начал в том порядке, в каком они шли в справке адресного бюро:

«г. Подгорск, ул. Ив. Франко, 8, кв. 2.

Бучинской Веславе Юзефовне.

В наше производство поступило дело о наследстве умершего в США Майкла (Михаила) Бучинского. Просим сообщить, не является ли он Вашим родственником. В положительном случае укажите дату и место его рождения и объясните степень родства с Вами. Если Вы поддерживали переписку с ним, вышлите 1–2 письма с конвертами и фотокарточку.

Консультант С. Голенок».

И дата и место рождения наследодателя были известны Сергею Ильичу — в письме из Москвы указывались. Но они оставались как бы для служебного пользования, как эталоны, по ним в определенной мере можно сверять достоверность сведений тех, кто, не исключено, будет претендовать на наследство. Это была чисто профессиональная уловка, как и просьба прислать письма с конвертами и фотографию: вдруг со временем в руках Сергея Ильича окажутся подлинный почерк и фотография наследодателя… Можно будет сличить…

Затем на таких же бланках он напечатал запросы в исполкомы Ужвинского, Кулиничиского и Новоздвиженского районов области, на территории которых, как указано в той же справке адресного бюро УВД, проживали люди с фамилией Бучинские…

И тут зазвонил телефон.

— Слушаю! — прижав плечом трубку к уху, Сергей Ильич закладывал письмо в конверт. Звонила жена.

— Так мы никогда не вылезем из ремонта! — шумела она. — Ты можешь что-нибудь сделать! Позвони в это РСУ, поезжай к ним, устрой скандал, угрожай, но я уже не в силах.

— Что случилось? — спокойно спросил Сергей Ильич.

— Опять забрали маляров на какой-то другой объект, белить квартиру какому-то начальнику.

— Кто тебе это сказал? — Сергей Ильич взял трубку в ладонь.

— Пришла машина. Они собирают свои ведра и грузятся.

— Ладно, сейчас выясню.

Третий месяц у Голенка шел ремонт. Он уже проклинал тот день, когда связался с РСУ. То на неделю куда-то забрали сантехника, потом исчез столяр — погнали в какое-то другое место. Сейчас опять маляров отзывают. Лучше бы нашел частников. Дороже, но надежней. Придется скандалить. Он снял трубку, нашел в блокноте номер начальника РСУ. Повезло — тот оказался на месте. Выслушал он не очень любезную тираду Сергея Ильича довольно спокойно, потом спросил:

— Вы, кажется, юрист? Могу ли я рассчитывать, что ваши законы защитят меня, ежели я проявлю принципиальность, пошлю управляющего трестом к такой-то матери и скажу, что мы не имеем права забирать у вас рабочих? Ведь это не я придумал, мне приказал управляющий, а ему позвонили откуда-то с небес. Если он ослушается, его поставят в угол, а уж он мне потом выдаст! И что в это время будет делать ваш закон? Молчать и сопеть в паклю. Так что уж потерпите немного.

Сергей Ильич понял, что разговор бессмыслен.

— Кто этот человек, перед которым вы так танцуете? — спросил он резко.

— Председатель Облсовпрофа товарищ Кухарь.

Это было так неожиданно! Голенок опустил трубку на аппарат, достал блокнот, отыскал служебный телефон Кухаря. Слова были готовы, тут церемониться нечего!

— Приемная, — отозвался голос секретарши.

— Юрия Кондратьевича, пожалуйста, — попросил Го ленок.

— Он на совещании в облисполкоме. Будет после обеда. Что передать?

— Передайте, что звонил Голенок. Он знает, кто я и куда мне звонить, — Сергей Ильич был абсолютно уверен, что едва Кухарь появится и секретарша доложит, кто звонил, тот немедленно подаст голос. Поразмыслив, Сергей Ильич подумал, что Кухарь вероятней всего не знает, что рабочих сняли именно у него, Сергея Ильича, но от этого не легче. Боже мой, сколько лет они знакомы! С отрочества! Сколько раз жизнь сводила его, Юрку Кухаря и Миню Щербу, разводила и снова потом они оказывались рядом. И так с самого момента эвакуации…

«Сережа, подъезжай! — кричит Юрка Кухарь. — На сегодня шабаш».

Он второгодник. Старше вас. Верховодит. Копаете сахарную свеклу. Война. Немцам вломили под Москвой. Ты, как и он, и многие другие одноклассники, здесь — в эвакуации. Скоро в армию. Мелкий, как из пульверизатора парикмахера Когана, дождь. Раздувшиеся от влаги сизые тучи вползают одна в другую. На ровном унылом поле бурты свеклы. Вы в сапогах, волочите на них тяжелую вязкую грязь. Ты сидишь на длинной бричке. В нее запряжена старая слепнущая кобыленка. Юрка почему-то называет ее «Мустафа». По ее глубоким бокам пробегает холодная дрожь. На спине у тебя, как и у всех ребят — от дождя — мешок, завязанный у горла. Зябко. Руки в грязи, она обсыхает на ветру, покрывается трещинками, как высохшие такыры. Голодно. Очистив ножом свеклу, грызешь ее, перегоняешь бричку на другой конец поля. Ребята швыряют в нее кетмени, лопаты, носилки, и вы выбираетесь на раздолбанный проселок. Дождь усиливается. Густеют сырые сумерки. Километрах в двух от кишлака колхозная сыроварня, — покосившаяся, обмазанная саманом с кизяком. Дверь в нее распахнута, оттуда тянет кислым. Там чаны, печь, а за занавеской железная кровать хозяйки сыроварни Насти. Ей двадцать пять. Для вас, десятиклассников, она женщина в летах. Невысокая, плотная, с широкими, вихляющими бедрами, с сильными круглыми икрами на коротковатых ногах. Настя наполовину украинка, наполовину казашка. Смуглая, скуластая, с неожиданно большими карими глазами. Ходит она в белом замызганном халате, в кирзовых сапогах на босу ногу. Вы делитесь подозрением, что под халатом у нее ничего нет.

Высокие груди при ходьбе играют, как студень.

— Это мы проверим, — нагловато обещает Юрка.

Он высокий, сильный. Ты такого же роста. И не слабее. Но в нем есть еще какая-то другая сила. Он говорит тебе:

— Держись меня, не пропадешь.

Возражать не хочется.

Настя шутит с вами, жалеет. Подкармливает густой приторной патокой. Когда дает кусок брынзы, когда напечет лепешек из отрубей. Столуетесь вы в колхозе. Отвар из бараньих костей, в котором несколько тугих клецек — одна другую догоняет, — зеленый чай три раза в день с куском хлеба из ржаной муки с какой-то примесью, отчего этот хлеб, как мокрая глина, и опять же патока вместо сахара. Живете вы рядом с сыроварней. За развалившимся дувалом сарай, где под мешковиной хранится сено. Накрываетесь тем, чем снарядили дома.

С некоторых пор Настя начинает баловать вас: то сварит баранью ногу с домашней лапшой, то налепит вареников с картошкой, заправит их курдючным жиром, то нажарит на конопляном масле картошки с луком. Долго не понимаете, с чего пошла такая житуха. Но однажды ночью просыпаешься от шуршания сена и тихих голосов у дверей. Вглядываешься и узнаешь: Юрка и Настя. Они выходят. Возвращается Юрка на рассвете. Так и пошло — ночь за ночью. На узких губах Юрки какая-то новая ухмылочка, под глазами синяки, уже в открытую смолит самосад. Настя подает ему тарелку, в которой всегда погуще, кусок побольше. Миня Щерба ропщет. И тогда Юрка говорит:

— Заткнись!

— Это почему же? — бычится Миня.

— Заткнись, говорю, сипильдявка, иначе в лоб получишь. Где твой отец? Чего молчишь? Думаешь, не знаем? Он враг народа! Жри, что дают и скажи спасибо. Так? — оборачивается он к тебе.

— Сын за отца не отвечает, — говоришь ты. — Так товарищ Сталин сказал. — Ты опускаешь глаза в тарелку. Входит Настя. Юрка умолкает.

Ты-то уже догадался, в чем дело, с чего пошел такой разносол. Почему-то стыдно за Настю. И рад бы отказаться от еды за такой ее привкус, но голод не тетка.

— Запомни, — однажды говорит тебе Юрка, — за спиной надо всегда иметь дружка. Во-первых. Во-вторых, кто сверху — тот хозяин.

И в этой фразе ты улавливаешь два смысла…

А потом происходит ЧП: исчезают три совхозных индюшки, по тем голодным временам большая ценность. К тому же принадлежат они ферме, где откармливается птица для столовой Совнаркома республики. Остатки — перья и кишки — находят в старой силосной яме. Подозрение падает на вас школьников. Прибывает комиссия, входит в нее и директор школы, тоже эвакуированный, пожилой туберкулезный человек, у которого, как говорит твоя мама, «одно легкое съела каверна». Юрка знает, что твоя мама дружит с директорской женой, бывают друг у друга. «Слушай, Голенок, — шепчет Юрка, — ты скажи чахоточному, что я ни при чем, этих чертовых индюшек не трогал». — «А тебя никто и не обвиняет, — пожимаешь плечами. — Чего ты суетишься?» — «На всякий случай скажи. Я в долгу не останусь…» Тогда-то и приходит, как ощущение, мысль, что бессовестный человек знает свою истинную суть и в определенные моменты жизни она его пугает и заставляет осторожничать, упреждать возможные неприятности. Как говорит ваш школьный военрук, «главное — нанести упреждающий выстрел». Правда, говорится это по другому, военному поводу. Мысль эта возникает такой, какой и могла возникнуть по конкретному поводу у семнадцатилетнего паренька, только с годами она обретает более широкий смысл…

Через неделю за вами неожиданно присылают полуторку из Ката-Ташлыка. Кажется, военкоматскую. Вы весело впрыгиваете в кузов. Внизу у колеса Настя. Ветер дергает на ней грязный халат, поверх которого телогрейка. Ладонями Настя придерживает волосы, часто помаргивает, пытаясь поймать взгляд Юрки. Но он деловито сволакивает солому к кабине, устраивает себе уютное место…

Тебе кажется, что вскоре все эти люди исчезнут из твоей жизни, как пучок соломы из кузова вашей несущейся полуторки, унесенный осенним ветром в неоглядное мокрое поле.

Но никому не дано знать до самого смертного часа, кого суждено вспомнить и по какому поводу, а кого и встретить на спиральном жизненном пути…

Из послевоенной Европы по слабым железнодорожным колеям ползут один за другим к границам Отечества эшелоны демобилизованных. В крупных, не очень пострадавших от войны городах уже по эту сторону границы, из этих эшелонов оседает немало народу, соблазненного возможностью обрести жилье, красотой и благоустройством домов и улиц, напоминавших те места в Восточной Европе, где недавно довелось побывать. Так ты и Юрка Кухарь оказываетесь в Подгорске, а через полгода из Праги сюда закатывается и Миня Щерба…

Все нехорошее, что вы испытывали прежде друг к другу вроде забыто, утонуло в эйфории победных дней и недель. Оно всплывет позже.

Ты поступаешь на юридический, Юрка тоже. Миню из-за отца не принимают. Он пишет запальчивое письмо Ворошилову. И, как ни странно, ответ приходит положительный. В сентябре 1946 года в гимнастерках и сапогах вы переступаете порог университета. Старостой группы выбирают Миню.

9

— Ну и дела! — хохотал в телефонную трубку Кухарь, выслушав Сергея Ильича. — Я же не знал. Неужели ты подумал, что я мог забрать у тебя рабочих?! Сегодня же дам команду, чтоб завтра с утра их вернули. Если нужно что-нибудь для ремонта, может импортная сантехника, ты скажи, я помогу.

— Спасибо, у меня все есть, — суховато ответил Сергей Ильич.

— Звони, не забывай, — сказал Кухарь.

— Ладно, будь здоров, — закончил разговор Сергей Ильич.

10

— Скотина он. Как был, так и остался. Значит у тебя забирать рабочих нельзя, а у кого-то можно, — Михаил Михайлович Щерба, откинувшись, сидел за письменным столом.

Окно выходило во двор-колодец, в кабинете было всегда сумеречно, и поэтому часто горела верхняя лампа дневного света.

Рабочий день кончился, но многие в областной прокуратуре оставались до семи, а то и до восьми вечера.

Сергей Ильич помнил об этом, и идя сюда по дороге домой, знал, что застанет приятеля.

— Да бог с ним, — сказал Сергей Ильич, вглядываясь в лицо Щербы. Зеленоватый свет резко выделял морщины и оттеки под глазами, вдавленную полосу на переносице от постоянного ношения очков. «Сдал Миня», — подумал Сергей Ильич. Они были ровесниками. Но Щербу старила тучность и почти совсем плешивая голова. Прокуратура находилась недалеко от дома Сергея Ильича, и он иногда заходил на десять-пятнадцать минут к Щербе поболтать. — Работы много?

— Полный сейф, — кивнул Щерба на высокий тяжелый ящик в углу, выкрашенный в серо-кирпичный казенный колер. — К концу месяца, как назло, повалило.

— Как Галя?

— Давление скачет. Слепнет над сочинениями своих недорослей.

Прогудел зуммер внутреннего телефона. Щерба снял трубку.

— Да, я… Что? Помню… Опять? Хорошо, сейчас зайду, — он как-то обреченно помотал головой и сказал Сергею Ильичу: — Извини, Сережа, надо идти.

Сергей Ильич поднялся.

— Заходи… Передай своим привет, — Щерба отпер сейф, долго рылся, вытащил папку из черного кожзаменителя, когда открывал ее, слежавшиеся створки потрескивали, как электрические разряды.

Из кабинета они вышли вместе.

11

Сидели друг против друга — Щерба и старший помощник прокурора области.

— Что он опять хочет? — спросил Щерба. — Дважды этим делом занимались и мы, и КГБ.

— Вот, новая жалоба, — протянул собеседник листки, скрепленные прозрачной клейкой пленкой. — Почитай.

— Но ведь было решение парткомиссии обкома, — сказал Щерба, прочитав бумаги и откладывая их на стол. — И почему нам? Почему не городская прокуратура?

— Ты мне их не отсовывай, — засмеялся коллега. — Резолюцию шефа видел? Бери опять эти два тома и изучай.

— Но в этих бумажках ничего нового, никаких доказательств, фактов, сплошные эмоции и требования. Наша проверка тогда и расследование КГБ согласовались, оправдательных мотивов мы не нашли. Человек совершил самосуд, расстрелял двоих людей. Случилось это, правда, в экстремальной ситуации, война. Но это и учла парткомиссия, отделался исключением из партии. И на том спасибо.

— Что ты меня уговариваешь? Жалоба есть, зарегистрирована у нас. И резолюция шефа недвусмысленна: начинается с твоей фамилии.

— Ну-ну, — вздохнул Михаил Михайлович, и сунув листки в черную папочку, поднялся.

— Новость слышал?

— Хватит мне новостей, — постучал Щерба папкой по спинке стула.

— Нет, серьезно?.. По новому административному делению нам прирезают большой кусок соседней области. А это значит, что нам с тобой…

— Понятно, что нам с тобой… А штаты хоть увеличат?

— По логике должны.

— Смотря у кого какая логика…

12

Бумаги, бумаги, бумаги… Об их перемещении по горизонтали и вертикали, об их влиянии на судьбы людей, на поворот событий, на положение государств можно было бы сочинить великолепные философские и социологические трактаты.

Но и Сергей Ильич оставался рабом бумаг, поскольку они являлись символом дела и причиной постоянно воспаленных покрасневших глаз от хронического профессионального конъюнктивита.

Досье Майкла (Михаила) Бучински постепенно обретало солидность, то есть объемы. Сергей Ильич подкладывал под зажимы скоросшивателя письма-ответы, поступившие на его запросы.

«Я, Бучинский Николай Павлович, получил от Вас сообщение о наследстве после моего брата Бучинского Федора Павловича, умершего в США. Сообщаю следующие данные: Бучинский Федор Павлович родился в 1910 году (месяца и числа не помню), в селе Вербное, Волынской губернии. Был он лесорубом, в 1936 году уехал в Америку. С тех пор никаких данных я о нем не имел. Посылаю сохранившееся фото. Прошу его возвратить.

С уважением Н. Бучинский».

Сомнения вызывали три обстоятельства: наследодателя звали Майкл, очевидно, Михаил, а не Федор, как указывалось в письме, родился он в 1918 году, а не в 1910, как этот Федор, и не в селе Вербное Волынской губернии, которая входила в Российскую Империю, а в Подгорске, входившем в Австро-Венгрию. По профессии этот Федор лесоруб. Профессия Майкла (Михаила) неизвестна. И все же Сергей Ильич не мог пренебречь Федором Бучинским, знал, какая путаница, какие изменения случались в именах, датах и местах рождения, даже в написании и в звучании фамилий эмигрантов. Тем более, что точных и подробных данных о наследодателе он не имел.

Следующее письмо тоже давало мало надежды:

«…От Бучинской Веславы Юзефовны,

проживающей в г. Подгорске, по ул. Ивана Франко, 8, кв.2.

У моего мужа Бучинского Тадеуша, родившегося в Лодзи в 1903 году и умершего в 1973, был брат Збигнев, родившийся, кажется, в 1899 тоже в Лодзи. В молодости он уехал то ли в Америку, то ли в Канаду. Известий о нем никаких не имею…»

Еще один Бучинский сообщал:

«…адресное бюро, видимо, перепутало. Я не Бучинский, а Бачинский. Никаких близких родственников у меня в США не было и нет. Даже если бы были, я не желаю поддерживать с ними какие-либо отношения, не нуждаюсь ни в каком наследстве.

С уважением

полковник в отставке Т. Бачинский».

Последнее письмо было более обещающим:

«…Сообщаю, что ваше письмо получила. Отвечаю на ваши вопросы. Михаил Бучинский, о котором вы пишете, является двоюродным братом моего покойного мужа. Точную дату его рождения не знаю. Отец его — Тарас Петрович, 1880 года рождения (согласно свидетельству, которое у нас сохранилось), в 1931 году уехал в США. Фотографию Михаила имеем, где он в возрасте 14–16 лет. До 1939 года мы переписывались. Когда началась вторая мировая война, переписка оборвалась. Все его письма и конверты погибли во время оккупации. Мы просим установить его адрес в США или адрес его детей.

С уважением

Бучинская Ольга Мироновна».

Кроме этого пришло письмо из Москвы:

«Московская городская коллегия адвокатов.

Коллектив адвокатов. Инюрколлегия. Р-935.

В дополнение к нашему письму от 18 апреля 1980 г. по этому крупному делу сообщаем, что его будем вести через фирму Стрезера, а не через Стэнли Уэба. Ожидаем срочного сообщения о розыске наследников…»

Он понимал, конечно, как они там нервничают, почему возникла срочность: сумма-то — ого-го! Но что еще могли написать?! Тут служебное рвение диктовала сама ситуация, хотя все отлично знают, что так быстро это не делается. Но сообщить что-либо о своих подвигах в розыске наследников Сергей Ильич пока не мог. И сейчас он сделал то, что делал всегда: письма подшил, а на большом листе, где наверху в центре в рамке прямоугольника значилась фамилия наследодателя, отвел от этого прямоугольника три линии, подсоединил к ним красным фломастером три круга и вписал в них фамилии, инициалы и адреса тех, от кого получил только что прочитанные письма: Сергей Ильич, выстраивая родословную наследодателя, никогда не отказывался даже от самых сомнительных линий. Мало ли куда приведет поиск да еще при наличии весьма скудных данных о Майкле Бучински. Правда, в двух кружочках он поставил вопросительные знаки. На третье же письмо, более надежное, написал тут же еще один запрос:

«…Р-935, 1 июня 1980 г.

Бучинской Ольге Мироновне.

Мы получили Ваше письмо. Для проверки, являетесь ли Вы тем лицом, которое мы разыскиваем, просим срочно ответить на следующие вопросы:

1. Девичья фамилия и имя матери Михаила Тарасовича Бучинского.

2. Кто он был по специальности, образование и вообще все данные его биографии, которые Вам известны.

3. Были ли у него родные братья и сестры, их имена, адреса, а если умерли, то кто, где и когда.

4. Если кто-нибудь из родственников переписывался с ним, вышлите 1–2 письма с конвертами от него, фотокарточку… — в этом месте Сергей Ильич задумался и добавил: — …для сравнения с имеющейся у нас.

5. Где и когда умерли его родители.

6. Укажите других родственников.

7. Опишите, как и через кого названные Вами другие лица приходятся родственниками Михаилу Бучинскому, указав их имена, даты рождения, брака, смерти, начиная от общих родоначальников (видимо, его деда и бабки).

Было бы хорошо, если бы кто-либо из родственников, кто знает фамильное древо, прибыл к нам в Инюрколлегию. Расходов по проезду мы не возвращаем. Наследство значительное, и дело носит срочный характер.

Консультант С. Голенок…»

Из районов области поступило три ответа: Новоздвиженский исполком сообщал, что Михаил Бучинский не является уроженцем тех мест, нигде не значится, никто из его родственников в райцентре и на территории района не проживал и не проживает. Запрос туда Сергей Ильич посылал на основании справки областного адресного бюро, значит ошибка исходила из адресного бюро, как и в случае с отставным полковником Бачинским, возмутившимся, что у кого-то возникло предположение, будто у полковника могут оказаться родственники в США; письмо из Ужвы сообщало, что там живет некая Бабич Ульяна Васильевна, 1903 года рождения, в девичестве Бучинская. Ее адрес: г. Ужва, ул. Черешневая, 5; третий ответ гласил:

«…На ваш запрос за № Р-935 извещаем, что в с. Гапоновка, Кулиничиского района проживает Бучинский Степан Андреевич, 1913 г.р. У него был брат Михаил. Прилагаем справку.

Секретарь исполкома сельсовета О. Добрянская…»

К этой бестолковой справке прилагалась еще одна — из архива ЗАГСа Кулиничиского райисполкома, — похожая на ребус:

«…Записи акта о рождении Бучинского Михаила за 1918 год не имеется. Книга регистрации актов о рождении за 1916–1922 годы сохранилась…»

«Как же так, — думал Сергей Ильич, — книга сохранилась, а человек в нее не вписан? Может быть этот Михаил из Гапоновки, брат Степана, родился не в Гапоновке? Или появился на свет после 1922 года?.. Надо писать повторный запрос, разжевать: когда и куда Михаил Бучинский выехал из села, чем занимался до выезда (работал, учился, по какой профессии), еще раз проверить через райотдел ЗАГСа наличие актовой записи о его рождении и сообщить точную дату его рождения и имена его родителей».

Звякнул колокольчик, послышались шаркающие шаги, в дверном проеме показался Богдан Григорьевич Шиманович. В руке он держал знакомую истертую холщовую сумку, и Сергей Ильич понял, что старик совершал свой обычный обход букинистических магазинов, один из них находился в цокольном этаже соседнего здания.

— Как улов? — спросил Сергей Ильич, кивнув на сумку.

— Ты не иронизируй, — Богдан Григорьевич лукаво сощурил темные глаза, присел к столу. — Думаешь, твой улов, — указал он на бумажки, — богаче моего? Это иллюзия богатства, дорогой мой, — доллары, марки, фунты. Их можно истратить, проиграть в карты, пропить.

— Для кого как… Кофе?

— Свари. Минут пятнадцать передохну у тебя. Не по мешаю?

— Да что вы!

Сергей Ильич был рад приходу Шимановича хотя бы уже потому, что появилась возможность отвлечься от чтения нудных писем, от мыслей о Майкле Бучинском и его наследниках или наследнике, которые вроде и не прячутся, но и не знают, что их ищут.

Кофеварка была импортная, с несколькими кнопками и таймером.

— Вода не сбежит? — спросил Богдан Григорьевич, когда Сергей Ильич, включив кофеварку, сел в кресло.

— Там автоматически отключится, зуммер напомнит.

— Молодцы, — усмехнулся Шиманович. — Технический прогресс. Скоро люди смогут обходиться сами без себя.

Сергей Ильич достал из тумбочки бутылку с вишневым ликером.

— У тебя в Шевченковском райисполкоме кто-нибудь есть? — спросил Шиманович.

— Секретаря знаю. Что у вас там за дела?

— Пошел слух, что мой домик сносить будут. Возле лесопарка должны строить Дворец пионеров. Дом мой, как тебе известно, последний на улице, там, якобы, должен пройти бульвар. Хотелось бы знать, когда это свершится. Может мне удастся еще до этого времени умереть.

— Попробую узнать…

После каждого глотка кофе Шиманович окунал губы в рюмку с приторным густым ликером.

— Чем занят сейчас? — поинтересовался Богдан Григорьевич.

— Вот, — Сергей Ильич пододвинул ему досье Майкла Бучински. — Эта папочка весит триста тысяч долларов.

— Прилично, — хмыкнул Шиманович. — Если я тебе помогу отыскать наследников, дашь мне комиссионных рублей сто, книжные полки купить? засмеялся Богдан Григорьевич и начал читать.

А Сергей Ильич подумал, что за праздной шуткой старика о комиссионных имелся и реальный смысл: многие, в том числе и Инюрколлегия, пользовались услугами Богдана Григорьевича, — его картотекой и всякими допотопными справочниками…

— А знаешь, Сергей, я ведь, действительно, смогу тебе помочь, сказал Богдан Григорьевич, закрывая папку, — я вел дело этой дамы из Ужвы, как адвокат. У нее была какая-то тяжба с соседями, они оттяпали кусок земельного участка… Запиши-ка мне ее адресок…

Когда Богдан Григорьевич ушел, Сергей Ильич еще долго сидел задумчиво за столом, потирал ладонью глаза, поглядывал в окно. Затем вымыв чашки и рюмки и убрав следы пиршества, напечатал повторное письмо в Ужву, откуда долго не было ответа:

«…1 июня 1980 г. наш № Р-935.

Повторно. г. Ужва, ул. Черешневая, 5, Бабич Ульяне Васильевне.

В наше производство поступило дело о наследстве умершего в США Майкла (Михаила) Бучинского. Просим сообщить, не является ли он Вашим родственником. В положительном случае уточните следующее:

1. Точную дату и место его рождения.

2. Укажите степень родства.

3. Когда и при каких обстоятельствах он уехал из дому.

4. Что Вам известно о его проживании в последний период.

5. Если Вы имели с ним переписку, то просим выслать письмо с конвертом, либо другие почтовые отправления, указав его адрес.

6. При наличии его фотографии просим прислать.

7. Уточните дату его рождения в ЗАГСе. И при наличии актовой записи, сообщите об этом нам. Обращаясь в ЗАГС, предъявите это письмо.

С получением ответа мы примем меры к оформлению документов для получения наследства Вами и другими родственниками.

Консультант С. Голенок…»

13

Свалившаяся на Ярослава Романца работа не была неожиданной, как и для многих сотрудников областного архива. Давно знали, что грядет изменение административных границ области, что какую-то часть документов по новому территориальному признаку надо будет передавать в соседнюю область, а что-то по той же причине принять от них.

Но одно дело знать, а другое — приступить к этой нудной и кропотливой работе: отбирать, сортировать, составлять описи, укладывать в ящики…

Романец сидел на корточках в синем сатиновом халате, в джинсах, туго обтянувших ляжки. Директор архива, немолодая, пуританских взглядов женщина, ходившая на службу в неизменном строгом костюме из серой фланели и сиреневой или светло-бирюзовой тонкой блузке, не терпела неряшливо одетых людей. Особенно ее раздражали джинсы — на мужчинах или на женщинах. Она считала, что это одежда для работы в саду или огороде. На службе надо появляться пристойно — пиджак, брюки, сорочка, галстук. Но как женщина воспитанная, она не позволяла себе делать подчиненным замечания подобного рода. Просто иногда говорила Романцу, называя язвительно джинсы брюками:

— Ярослав Федорович, у вас опять какая-то тряпочка прилепилась, простите, сзади к брюкам, — она имела в виду вшитый и торчащий из шва краешек лоскутка с названием фирмы.

— Эту тряпочку стряхнуть нельзя, Надежда Францевна, она обладает статическим напряжением и постоянно прилепляется, я ее смахну, а она тут же на свое место летит, — отвечал он, зная, что начальница понимала насмешливость этих слов. Не знала она, правда, что в уме он в этот момент произносил другое: «Это у меня задница обладает постоянной статикой, вот бы язык твой прилепился к ней…»

Но сейчас бирочка была скрыта халатом, грузный Ярослав сидел на корточках, от непривычки болели колени, как у каждого человека, редко напрягавшего суставы. Высокая, по пояс стопка папок торчала перед ним. И, посапывая от напряжения позы, с какой-то постылой злобной обреченностью, Ярослав уже не поглядывал на часы и не стряхивал скользковатой пыли с рук, тупо вкрутился в эту рутинную работу…

В конце дня вошел Олег.

— А может сгоняем партию? Прервись, передохни, — предложил он.

— Помог бы лучше, — не разгибаясь отозвался Ярослав.

— Я в этом не смыслю, — Олег стоял у стола за его спиной и держал в руках толстую папку забитых машинописных страниц, соединенных огромной скрепкой. — Это что, опись того, что нам передали?

— Да, — оглянулся Ярослав. — Уже привезли, пока свалили в подвал армянской церкви.

— «Запись актов рождения и смерти. Костел Святой Элижабеты, 1907–1937 гг.», «Документы штаба партизанской бригады „Месть“, 1941–1944 гг.», «Материалы Антифашистского конгресса, 1936 г.», — читал Олег вслух.

— Слушай, не бубни, мешаешь, — остановил его Романец.

Олег положил опись на стол и молча вышел из комнаты.

Кончался долгий летний день. За зарешеченным окном, напротив которого была трамвайная остановка, толпился народ, был час пик, один за другим подкатывали вагоны, здесь сходилось три маршрута. Ярослав не любил эту пору из-за шума. Комната его была в бельэтаже, по тротуару мимо окна сновали люди, форточку держать закрытой невозможно — духота, а держать все время открытой — тоже немыслимо: машины, тормозившие у трамвайной остановки, изрыгали сизые выхлопные газы; пыль, выбитая колесами из брусчатки и рельсовой колеи, сметенная с тротуарных плит шагами сотен людей, — все это, словно невидимым насосом втягивало через форточку. Дышать становилось нечем, в висках стучало, Романец уходил домой с ощущением, будто полдня он провел вниз головой…

Вошла начальница.

— Как у вас дела, Ярослав Федорович?

— Вот, — кивнул он на гору папок и, поднимаясь, поморщился, разгибая колени.

— Я имею в виду другое — ваш реферат. В августе следующего года в Мюнхене симпозиум по архивному делу. Реферат послать надо не позже мая.

— Вы верите в эту затею?

— Да.

— А я — нет.

— Ну почему же?..

— Я уже ездил в Прагу, — усмехнулся он. — А тут — Мюнхен!.. И какой-то Ярослав Романец! Да кто меня пустит?

— Я буду предлагать вашу кандидатуру.

— Спасибо, Надежда Францевна. Поживем — увидим.

— А как с этим? — она повела тяжеловатым подбородком в сторону папок, закатное солнце освещало ее лицо, и он увидел на ее подбородке светлые волосинки.

— Стараюсь… За такую работу надо платить «за вредность». У шахтеров силикоз. А вы думаете, наши легкие от этой вековой пылищи в лучшем состоянии? «Пыль веков!» Романтика! Господи, какой бред!..

— Скоро начнем строиться. Новое современное здание. Кондиционеры, температурный режим, электронная вентиляция.

— И вы во все это верите? Вы же прожили жизнь, Надежда Францевна!

— Но нельзя же в вашем возрасте уже ни во что не верить!

— Я верю в то, что вижу. Слова же невидимы.

— Я буду у себя еще полчаса, — заключила она разговор и вышла.

«Да-а! Мюнхен! Как раз то, что нужно! Мой реферат должен быть экстра-класса… Чтоб обратили внимание… Внимание! Я обязан выложиться ради этого… — думал Романец. — Ах, если бы удалось!..»

14

Уложив дочь, Катя убирала разбросанные игрушки в специальный пластмассовый ящик на колесиках, который трехлетняя Настя целый день возила по комнате.

Олег сидел на кухне за столом, ждал пока дочь заснет, чтоб можно было включить хотя бы негромко телевизор. Газеты прочитаны, чай допит. О чем-то думая, он медленно сгребал ребром ладони крошки хлеба и выбрасывал их в раковину, находившуюся на расстоянии вытянутой руки, вставать не нужно было, тем более, что не хотелось. Рядом с пепельницей лежали клочки мелко изорванных двух лотерейных билетов.

Вошла жена, устало опустилась на табуретку рядом, кивнула на бумажки:

— Вижу, выиграл, — грустно усмехнулась.

— Фунт дыма.

Она обвела взглядом закопченную кромку потолка над плитой.

— Кухню белить надо.

— А может все-таки поменяем? Чего зря тогда затеваться с побелкой?..

Они жили в четырнадцатиметровой комнате. С появлением на свет ребенка пробовали менять квартиру на двухкомнатную. Попадались подходящие варианты, но с большой доплатой, да и где ее взять, доплату эту, когда едва сводили концы с концами. По вечерам жили в сущности на пятиметровой кухне, ни почитать лежа, ни посмотреть телевизор — в комнате спала дочь. Так и коротали время до полуночи на табуретках.

— У меня от них уже мозоли на заднице, — печально шутил Олег. — Вот выиграть бы в лотерею «жигуля», взял бы деньгами, хватило бы на обмен квартиры. Я бы купил еще себе «Никон». Видел в комиссионке. С набором линз и объективов. Какой аппарат!.. Молодцы японцы!..

— А что бы ты мне купил?

— А что ты хочешь?

— Мебель хорошую. Настеньке в комнату — детский набор из светлого дерева, а в нашу — югославскую или финскую стенку, журнальный столик, диван и два кресла. Знаешь, из серого велюра. Или из сиреневого. Очень красиво… Обе комнаты обставили б…

Он давно мечтал о хорошей японской фотокамере. Не раз держал в руках, заходя в комиссионный, разглядывал, щелкал. Как профессионал, толк в этом знал. Но повертев, повздыхав, уходил расстроенный: цена была для него немыслимой…

— Почему ты не ужинаешь? — спросила Катя. Она видела, что муж как бы отсутствовал, отгородился от нее, от всего своими затаенными мыслями…

— Не хочется… Чаю попил…

— Олег, я знаю, что с тобой творится! Уж я-то вижу!

Очень прошу тебя, оставь это, выбрось из головы! Забудь!..

— Нет, я решил и сделаю!

— Подумай о дочери.

— Я о ней и думаю. О ее будущем… В конце концов тут и мой, личный интерес. И хватит!

Она знала, — его не переломать, упрям.

— Сними сорочку, воротник уже грязный.

— Ничего, еще один день поношу, — но все же сорочку снял.

Она посмотрела на его сильные покатые плечи, мышцы уже чуть заплыли сальцем, огрузнел, а ему всего тридцать один год…

15

Старое дело, которое пришлось вытащить не без вздоха из архива, состояло из двух томов.

Михаил Михайлович Щерба знал его почти наизусть, уже дважды занимался в разное время по просьбе парткомиссии обкома и административного отдела. И вот сейчас — в третий раз по очередной жалобе.

Полистав первый том, он остановился на допросе некоего Вороновича и стал читать.

«СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ваша фамилия Воронович Игорь Матвеевич. Родились 24 сентября 1918 г. в Черкассах. Служили кадровую. Рядовым. Все правильно?

ВОРОНОВИЧ. Да. Все так.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как попали в отряд „Месть“?

ВОРОНОВИЧ. Вышел вместе с батальоном из окружения.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Сколько человек участвовало в расстреле?

ВОРОНОВИЧ. Двое. Я и еще один.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Когда это произошло?

ВOРОНОВИЧ. В октябре 1941 года.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Какого числа?

ВОРОНОВИЧ. Двадцать четвертого или двадцать пятого. Уже не помню точно. Но не позже. Двадцать шестого я был ранен.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Кто отдал приказ о расстреле? Поподробней, пожалуйста.

ВОРОНОВИЧ. Под вечер командир роты вызвал меня и еще одного бойца Василия Орлика. Сказал, чтобы мы взяли с собой оружие и отправились к комиссару. Ну мы и пошли с Орликом к комиссарской землянке. Часовой доложил, что мы прибыли. Была ночь, сильный ветер, ливень, весь лес от него гудел. И все черно вокруг. Вышел комиссар. Спросил, откуда мы родом. Потом сказал: нам предстоит расстрелять двух саботажников. Это, мол, приказ командира. Их держали в отдельной землянке под замком. Там же стоял часовой… Ну, мы их и повели… К яру…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы знали, кто они?

ВОРОНОВИЧ. Нет. Видели только, что в гражданской одежде. Тьма была такая, что лиц не разглядеть.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Где же вы их расстреляли?

ВОРОНОВИЧ. Я ж говорю — в яру Вильчанского леса. Пока дошли туда, а потом возвращались, — вымокли до исподнего.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Там и зарыли?

ВОРОНОВИЧ. Там… Кое-как…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Сейчас нашли бы это место?

BОРОНОВИЧ. Трудно сказать… Дело-то ночью происходило. Места незнакомые. Когда мы с Орликом шли назад, через лес, чуть не заблудились…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что вы можете сообщить по поводу того, вершился ли какой-нибудь публичный или другой суд над ними, может разбирательство официальное?

ВОРОНОВИЧ. Об этом ничего не знаю, не слышал.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ну, а в отряде слухов потом никаких не возникало?

ВОРОНОВИЧ. Я уже говорил, что через день меня ранило, из отряда выбыл. Два месяца отлеживался у одной старухи на хуторе. Может сперва и гуляли какие слухи, разговоры. Да долго, видать, не гуляли. Время было какое осенью сорок первого? Сами знаете. Тысячи безвестно гибли. А тут двое. Забылось быстро…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как видите, не забылось… Когда вы последний раз виделись с Орликом?

ВОРОНОВИЧ. Давно. Очень давно. Годов двадцать пять тому… Даже не знаю, жив ли еще. Он где-то в Курской области тогда находился…»

Дальше в деле шло отдельное поручение в адрес прокуратуры Курска с просьбой допросить Орлика.

Михаил Михайлович прочитал и этот небольшой документ.

«…СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы, Орлик Дмитрий Игнатьевич, родились 21 ноября 1917 года в Хомутовке Курской области…

ОРЛИК. Да.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как попали в отряд „Месть“?

ОРЛИК. Вышел с батальоном из окружения.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы знакомы с Вороновичем Игорем Матвеевичем?

ОРЛИК. А как же! Вместе топали от Перемышля. Да и потом все разом хлебали.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что вы можете сообщить о случае расстрела двоих гражданских лиц двадцать четвертого или двадцать пятого октября 1941 года?

ОРЛИК. Ночью дело было. Дождь, холодрыга. Только я сменился, стоял часовым, вымок, как щенок бездомный, а тут прибегает Воронович: „Вставай, ротный зовет“. А я едва угрелся, переобулся. Неохота была из-под шинели вылезать. Да что поделаешь. Злой и поперся. Ротный отправил к комиссару. Тот и приказал нам отвести этих куда подальше и шлепнуть. Из-за них, гадов, опять мокнуть, тащиться через лес! Ох и лютый я был на них.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы знали, кто они?

ОРЛИК. И понятия не имел. Говорю же, злой на них был. Да и дело-то мое сторона: начальство приказало, а я рядовой. Потом кто-то сказал, то ли полицаи местные, то ли дезертиры. Через эту падаль ни обсохнуть, ни поспать не удалось.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Где вы их расстреляли?

ОРЛИК. А в яру…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как давно вы видели Вороновича?

ОРЛИК. А считай года с пятьдесят пятого не виделись.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Переписываетесь?

ОРЛИК. Где уж!.. Какие у него интересы ко мне или у меня к нему? У каждого своя жизнь за такой срок образовалась. Про что писать-то? Уж и не поймем друг дружку…»

Ничего нового из этих бумаг Щерба и на сей раз для себя не извлек. К моменту возникновения всей истории в живых оказались только командир отряда, Воронович и Орлик. Командир отряда. Главный фигурант. О него-то все и споткнулось. Он-то и нагородил все возражения и противоречия. Странные ссылки на свидетелей, которых нет в живых. А что выдоишь из Орлика и Вороновича? Простые исполнители. Никаких расхождений в их словах. Никаких уверток. Зацепиться не за что. Голый сюжет: им приказали — они расстреляли. И показания эти, конечно, в пользу потерпевших. Объективно. Но делать нечего, надо копаться. Михаил Михайлович заложил тонкую стальную линейку меж страниц, закрыл том и поднялся. Наступило обеденное время.

16

Утром Теодозия Петровна наметила поход по хозяйственным делам: в магазин за мастикой для полов, в молочный и хлебный, в сберкассу оплатить коммунальные услуги. Это она делала аккуратно, каждого третьего числа нового месяца, на следующий день после получения пенсии. Еще надо было зайти в переплетную мастерскую, — из старенькой, доставшейся еще от матери Библии, выпало несколько страниц, и Теодозия Петровна не могла допустить, чтоб гибла на ее глазах и от ее рук главная книга жизни.

Одевшись по погоде (сезонное ношение одежды было ей не указом), она собрала сумки, напихала в них целлофановые кулечки и направилась к двери Богдана Григорьевича. В коридоре у его порога стояла пара черных выходных туфель, начищенных до блеска. Обувь он всегда держал за дверью. Теодозия Петровна знала, сколько у Богдана Григорьевича костюмов (а их было всего два), сколько пар обуви (коричневые осенне-зимние утепленные ботинки, коричнево-желтые повседневные туфли и эти — торжественные, черные), знала по расцветкам его пять сорочек.

Наличие туфель, выставленных за дверь, подсказывало, что Богдан Григорьевич дома.

Она тихонько постучала и, дождавшись ответа, вошла. Он стоял на стремянке у книжных полок и рылся в какой-то папке. Теодозия Петровна быстрым подозрительным взглядом окинула комнату, будто проверяя, все ли тут как всегда и обычным ли делом занят хозяин.

— Так я иду, — сказала она.

— Бутылочку молока, два рогалика. Расчетная книжка, извещения за телефонные переговоры и деньги вон там, — указал сверху Богдан Григорьевич, словно отозвался на давно установившийся пароль «Так я иду».

Деньги, расчетная книжка, извещения лежали на столе, рядом с бумагами, папками.

Взяв то, что ей полагалось, Теодозия Петровна вышла.

Богдан Григорьевич услышал, как хлопнула дверь за Теодозией Петровной, и улыбнулся своим мыслям. Он хорошо изучил этот тип людей. При всей набожности, скромности, хозяйственности и очень избирательной доброте Теодозия Петровна была злопамятна, ограждала себя естественным для ее мышления удобным, понятным обывателю фарисейством и приспосабливала свою природную завистливость к обстоятельствам таким образом, чтоб окружающие не замечали. Ее легковнушаемость могла бы считаться безобидной, когда бы Бог дан Григорьевич не помнил, что подобная легковнушаемость, — как бикфордов шнур поджигает толпу, и та совершает безумства, кажущиеся ей праведными, а через столетия оказывающиеся безнравственными. И то, что Теодозия Петровна ревниво заботилась о Богдане Григорьевиче, не позволяло ему заблуждаться в ее истинных мотивах. Еще лет десять назад она надеялась, что одинокий, тихий, скромный сосед (Бог с ним, что попивает, отучит) женится на ней — такой же тихой, одинокой и скромной женщине, богомольной, хозяйственной, с хорошей репутацией у окрестных людей. Этого не случилось, но заветная мысль-надежда стала как бы постоянным ее будничным состоянием, вросла в сознание, как реальность, и обхаживая Богдана Григорьевича, Теодозия Петровна словно исполняла свой долг верной жены, верной перед Богом и законным мужем. «Инерция иллюзии, присущая опять же человеку из толпы», — как квалифицировал это Богдан Григорьевич. «Человек толпы» — термин, символ, которым Богдан Григорьевич пользовался очень давно, вложив в него всю свою социально-этическую неприязнь к Хаму, Мздоимцу, Погромщику, Вору, Фарисею, Лизоблюду, Убийце… «Теодозия убийца», — улыбнулся он, вспомнив ее умиротворенное лицо, когда она пекла пасхальные куличи или раскладывала один из своих любимых пасьянсов. Впрочем, всяко бывало, все зависит от мотивов и обстоятельств, а мотивация поступков изначально сложнее, нежели выглядит потом, когда вылезет из недр мозга на поверхность жизни… Да, тот тип людей, к которым он испытывал неприязнь, был ему понятен: их связывает Единомыслие, как антиподов необходимость в Инакомыслии — единственно надежной энергии, двигателе цивилизации. Теодозия не подозревает, что благодаря инакомыслию Христос и стал Христосом. И парадоксально, что «человек толпы» приник к его стопам…

Отыскав нужные бумаги, Богдан Григорьевич осторожно стал спускаться со стремянки, сел к столу читать, задумчиво покачивая двумя пальцами пресс-папье. Это было старинное тяжелое бронзовое литье. Ручкой служил клыкастый бронзовый же дикий кабан. Штуковину эту Богдан Григорьевич купил лет двадцать тому в антикварном, сравнительно недорого, да еще в комплекте с пачкой промокательной розоватой бумаги, удивившись тогда, как она, довоенная, могла сохраниться у владельца. Такой теперь не сыщешь. Он не знал, выпускают ли вообще сейчас, в век шариковых ручек, промокательную бумагу. Сам же пользовался только пером — хорошей американской авторучкой, которую ему подарил Голенок и Миня Щерба в день рождения, присовокупив два флакона паркеровских чернил.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — Богдан Григорьевич снял трубку. — Ты, Миня?.. В сорок первом?.. По-моему, что-то есть… Дислокацию и передвижение? Понял… Хорошо, посмотрю… Завтра дам ответ…

Затем Богдан Григорьевич снял свою вылинявшую фланелевую пижаму в продольных широких полосах, словно тюремное одеяние, переоделся и, сунув в холщовую сумку папку с бумагами, вышел из дому.

17

Сделав все покупки, Теодозия Петровна навестила приятельницу, с которой одновременно ушла на пенсию. Та обещала ей достать несколько мотков итальянской шерсти. Пили чай, беседовали тихо и степенно, и время текло незаметно, тем более, что вспомнить хотелось многих, многое оценить и прийти к согласию. Поцеловав на прощание подругу в щечку, договорившись встретиться в церкви Петра и Павла, Теодозия Петровна втиснулась с сумками в трамвай (был час пик) и уставшая добралась до дому. Своими ключами отперла входную дверь, проходя по коридору, бросила взгляд на дверь Богдана Григорьевича и не увидев у его порога туфель, поняла, что хозяин отсутствует.

Из запланированного на сегодня осталась только уборка комнаты Богдана Григорьевича — вытереть пыль и натереть полотером паркет. Наводить порядок на столе ей не разрешалось, только смахнуть пыль. Она не очень понимала, почему: книги, бумажки, папки разбросаны вроде как попало, а надо бы все стопочкой. Но у Богдана Григорьевича имелись свои представления о порядке на рабочем столе, он мигом находил все, что нужно, о чем не догадывалась Теодозия Петровна.

Разогрев на сковороде налистники и попив переслащенного чаю, она изучила телевизионную программу и была несколько огорчена тем, что по Центральному телевидению показывали в повторе первую серию картины «Место встречи изменить нельзя», которую она хотела смотреть еще раз, а через пятнадцать минут по первой программе Варшавского телевидения начинался американский фильм «Сто винтовок». Утешение принесло то, что по второй программе в полночь Варшава показывала английский сериал «Изменчивая судьба капитана Ланкастера и Хубби Миллер». Так что до полуночи Теодозия Петровна надеялась разложить еще несколько пасьянсов.

Взяв две тряпки — влажную и сухую, — она отправилась убирать комнату Богдана Григорьевича. Начинала обычно справа от двери и дальше шла по кругу. Вытирая стол, касалась только тех мест, где ничего не лежало. Протерла бронзовое пресс-папье, держа его на весу, в который раз удивилась тяжести, и в который раз с интересом разглядывала бронзового кабана, ощерившего клыкастую пасть…

18

На субботу в райцентре Борятичи было назначено открытие мемориальной стелы в честь земляков-партизан и подпольщиков, погибших в годы войны.

Юрий Кондратьевич Кухарь имел несколько поводов для поездки в Борятичи. Во-первых, официально, — председатель Облсовпрофа, он был уполномочен бюро обкома партии, во-вторых, заседал на сессиях облисполкома, как депутат от Борятичинского района, а в-третьих, умерший пять лет назад старший брат Тимофей командовал крупным партизанским соединением в этих местах, погибшие были его люди. Почти до самой смерти работал Тимофей Кухарь председателем парткомиссии Подгорского обкома. Потому Юрий Кондратьевич Кухарь всегда чувствовал себя в Борятичах своим человеком и желанным гостем. С секретарями райкома и председателем райисполкома он был даже снисходительно по-свойски на «ты». Они, довольные, отвечали тем же — на «ты», но лишь с добавлением к его имени еще и отчества, что как бы поднимало его над ними на одну ступеньку…

Служебная машина стояла уже под окном, а Юрий Кондратьевич еще допивал чай с тончайшим сухариком. Плотно завтракать не стал. Много есть вообще избегал, берег фигуру, боялся полноты. Ел в основном овощи, мяса поменьше, к мучному почти не прикасался, сыров терпеть не мог, запах любого из них — голландского, российского или костромского, — был просто ненавистен, преследовал с юношеских лет. Юрий Кондратьевич вроде и не помнил его истоков, просто отвратный этот запах как бы жил в нем. Сегодня, понимал он, придется нарушить все ограничения: районное начальство после торжеств увезет в какое-нибудь лесничество. Юрий Кондратьевич даже знал меню (по прошлым поездкам в Борятичи): двойная уха из карпа, вареники с картошкой, со свиными шкварками и чесночной приправой, шашлыки из молодой баранины, изжаренные на мангале, от которых призывный аппетитный дух растекается по всему лесу, крученики — белые грибы, закатанные в тонкие ломти телятины, которые будут млеть в сметане в эмалированном казане на древесных углях. Ну и выпивка, конечно, в ассортименте.

Юрий Кондратьевич как бы грустно, но все же с улыбкой вздохнул, предугадывая нагрузки и одновременно пред вкушая удовольствие, и утешился мыслью, что два-три раза в год можно позволить себе такое удовольствие. Да и отказывать гостеприимным людям неудобно, подумают, что занесся…

Езды до Борятичей было час с лишним, Юрий Кондратьевич любил скорость, и шофер гнал под «сотку», не боясь постов ГАИ — те только отдавали честь, завидев черную «Волгу» с особыми номерами, начинавшимися с нуля.

В Борятичи Юрий Кондратьевич прибыл к десяти утра. У здания райкома его уже ждало местное руководство. Митинг был назначен на одиннадцать. Потолковали о том, о сем, пошутили, посмеялись и пешком двинулись к площади, где уже стояли школьники, районная интеллигенция, представители окрестных колхозов и совхозов, родственники погибших — тех, в честь кого и воздвигнута была четырехгранная гранитная стела, на каждой из сторон которой отчеканены имена и фамилии.

После торжественной части и возложения цветов, когда все постепенно разошлись и площадь опустела, Юрий Кондратьевич обошел стелу вокруг, читая выбитые на ней фамилии.

«Как жаль, что Тимофей не дожил до такого часа, — думал он о брате. Вот бы порадовался, сейчас стоял бы здесь, мы бы и рюмками сегодня чокнулись за это событие. — Взгляд Юрия Кондратьевича еще раз скользнул сверху вниз по столбцу фамилий, и тут он наткнулся на те две, знакомые Василий Кунчич и Остап Ляховецкий, — из-за которых несколько лет назад и разгорелся весь сыр-бор. Да, Тимоше пришлось повозиться… И правильно он поступил и как командир, и как председатель парткомиссии… Даже удивлялся, что родственники Кунчича и Ляховецкого так долго не возбуждали этого дела… Но когда отыскались расстреливавшие их — Орлик и Воронович, — с помощью КГБ и прокуратуры все пошло, как по маслу…»

— Ну что, Юрий Кондратьевич, исполнили мы долг перед земляками? спросил стоявший рядом секретарь райкома. — Как считаешь, не зря потратились?

— Нет, правильно сделали. Что деньги?!.. А это, — кивнул он на стелу, — духовный капитал, — и трудно было понять, насколько он верил своим словам, но секретарь райкома, словно чтобы убедить дорогого гостя и себя в том, что слова эти отражают истинные мысли Юрия Кондратьевича, согласно закивал головой.

— Надеюсь, пообедаем вместе? — спросил секретарь райкома.

— Здесь? — поинтересовался Юрий Кондратьевич, имея в виду районный ресторан, почему-то называвшийся «Юбилейный», который располагался на втором этаже нового стеклянного здания.

— Зачем же? В помещении душно.

— Ладно, — согласился Юрий Кондратьевич, завершая игру…

И они двинулись к машинам, стоявшим у райкома.

Площадь опустела. Единственный человек, выделившийся из толпы и оставшийся возле стелы, был Олег Зданевич, приехавший сюда утром рейсовым автобусом. Он обошел стелу, внимательно перечитывая фамилии, потом, остановившись на том, что искал, снял с плеча фотокамеру, поймал в объективе слова «Василий Потапович Кунчич, 1902–1941 гг.» и «Остап Владимирович Ляховецкий, 1901–1941 гг.», сфотографировал их и зашагал к кафе «Днестрянка». До отхода автобуса на Подгорск был час с четвертью. Олегу не хотелось болтаться по городку, знакомых здесь вроде бы и не было, но ненароком на кого-нибудь мог наткнуться.

19

В июле темнеет поздно, матово-сиреневые сумерки длятся долго. Солнце давно село, но ровный его отсвет впитался в небо, на котором неподвижно висела скоба блеклого месяца. Тишина и беззвучие, не шелохнется ветер, обмерли листья. Крутые своды старых домов, купола церквей и стреловидные уступы костельных башен гравюрно впечатаны в светлую высь.

А двое ждали, когда стемнеет. Сидели в парке на скамье перед озерцом. Плавающие днем лебеди укрылись на краткий сон в маленьком углублении берега под свесившимися почти до самой воды ветвями ивы. Не спала только огромная чугунная лягушка на середине озера, выбрасывающая из своего рта струю позванивавшей воды, от которой по поверхности расходились вялые круги.

Они молча курили. Все было оговорено заранее — немногословно и даже как-то лениво, поняли друг друга с первых фраз.

— Ты все взял?

— Да.

— Ломик надежный?

— Посмотри, — открыл большую черную сумку.

Тот смотреть не стал, откинулся на спинку скамьи и с наслаждением вытянул ноги, сильно напрягая мышцы.

Когда совсем стемнело, они поднялись и двинулись к центру города. С башни старинной ратуши, где теперь помещался горисполком, в ночную тишину куранты уронили три мягких музыкальных удара — без четверти двенадцать. Блеклый серпок луны, словно выгнутое лезвие бердыша, пропоров кроны деревьев, застрял где-то в ветвях далекого лесопарка.

Они шли по узким улочкам, много веков назад вымощенным тяжелой выпуклой брусчаткой, стиснутыми невысокими домами, почти каждый значился памятником архитектуры XIV–XVI веков. Автомобильное движение здесь было перекрыто — в этом коридоре из древнего камня едва ли удалось бы проехать, тем более разминуться.

— Как в кино, — сказал один, задрав голову и разглядывая дома.

— Первый раз видишь, что ли?.. Тоже мне… Будет тебе сегодня кино, многосерийное.

Улица называлась Армянская. К XVI веку армяно-грегорианская православная церковь вынуждена была заключить унию с Ватиканом, потеряв таким образом свою самостоятельность, возник католический армянский архиепископат, дом которого сохранился при Армянском соборе, куда и направлялись сейчас двое. Собор стоял в конце улицы. Кажется в 1364 году тут была создана епархия всех армян Руси и Валахии. Теперь здание, никем не охраняемое, кроме таблички на стене, указывающей, что этот памятник архитектуры охраняется законом, постепенно разрушалось. Калитка во внутренний дворик оставалась всегда открытой — входи, кто хочешь, и делай, что хочешь. Открытой была и узкая деревянная дверь на тяжелых кованых петлях, ведшая в подземелье под зданием, где в отсеках находились теперь складские помещения каких-то городских организаций и учреждений…

По длинной каменной лестнице они спустились в подземелье, в лицо дохнула плотная многовековая сырость.

— Зажги свечу, — сказал главный.

Во тьме извели несколько спичек, наконец взлетел огонек, успокоенно вытянувшийся на свечном фитиле. Две двери — одна против другой, — ведшие в отсеки, бывшие когда-то то ли кельями, то ли местами захоронения, были заперты на ржавые щеколды, на которых висели вполне современные замки.

— Дай ломик, — приказал главный.

Он всунул толстый стальной прут меж дверью и щеколдой, уперся ногой в стену и сильно потянул на себя. Раздался хруст вырванного из заклепок металла, на землю упал замок.

— Тоже мне сейф, — засмеялся тот, что держал свечу.

Они вошли в отсек. Вдоль стены стояло несколько ящиков.

— Тащи сумку.

Загрузились быстро, приблизились ко второй двери. Тут пришлось повозиться. Один из них кашлянул и погасла свеча.

— Я читал, что на фронте простуженных, когда шли за «языком», в разведку не брали, — сказал главный.

— Сейчас зажгу. — Он долго чиркал спичками. — Отсырели, что ли?

— Тут кислороду мало.

Щеколда была плотно прижата к двери и вогнать ломик не удавалось. Пришлось всунуть его в замочную скобу и попробовать вырвать ее из гнезда. Но это был надежный лодочный замок.

— Да ну его к черту! Идем отсюда, — сказал тот, что держал свечу.

— Заткнись, — сипло дыша от натуги, отозвался напарник. Наконец сообразил: воткнул стальной прут в дужку щеколды и с силой несколько раз подналег. — Вот так, — сказал, выдирая дужку из двери. — Ну, что тут на закуску? — засмеялся, распахивая дверь.

На полу стояло три или четыре плотно заколоченных ящика. Это были старые немецкие из-под снарядов ящики, сохранившие свой серо-зеленый цвет и даже черную маркировку через трафарет. Поверху шли слабенькие, чуть ли не из жести петли, но в них — никаких замков, просто закрученные на несколько витков куски хрупкой алюминиевой проволоки.

Они вскрыли два ящика без всяких усилий, но в них оказалось вовсе не то, на что рассчитывали.

— Труха, — сказал разочарованно главный. — Идем. Гаси свечу.

Вышли во тьму коридора, и в этот момент откуда-то к их ногам метнулся кружок света от карманного фонарика. Глянув в конец подземелья, где шли к выходу каменные ступени, они увидели в дверном проеме человеческую фигуру. Укоротив длину луча, словно подтянув его к себе, человек светил уже под ноги и медленно спускался.

— Бежим в конец! Но тихо, — прошептал главный.

Взявшись за две ручки тяжелой сумки, стараясь прижиматься к стене, они, крадучись, достигли тупикового конца коридора и спрятались за широкий выступ фундаментной кладки. Осторожно выглянув, увидели, что неизвестный и нежданный посетитель вошел в один из отсеков. Находился там долго, все время фонарик не гас, и слабое свечение падало оттуда в коридор, словно отрезая им дорогу к бегству.

— Курить охота, — прошептал один.

— А может спеть чего-нибудь хочешь, вголос?

— Ладно тебе.

Фонарик на какое-то мгновение погас, неизвестный вышел, послышались неуверенные шаги, снова вспыхнул луч, теперь человек светил на ступеньки, поднимаясь к выходу. Наверху осторожно скрипнула прикрытая им дверь, и наступила тишина…

Минут через пятнадцать они покинули свое укрытие. Закурили, жадно затягиваясь, и подхватив сумку, двинулись к лестнице.

20

Пришло время каких-то результатов. Каждый день поступали письма. Но даже те, что ничего не проясняли в поиске или крушили надежду, тоже являлись для Сергея Ильича результатом. Пришло, однако, письмо и иного, полезного свойства.

«…Инюрколлегия. Весьма срочно.

Дело Майкла Бучински. Ваш № Р-935.

Нами получена точная информация от фирмы Стрезера, что наследодатель родился 8 апреля 1918 г. в Подгорске. Мать его звали Анелия, урожденная Радомская. Имя отца указано как Стефан, возможно, Степан Бучински. В эмиграционном заявлении Майкл Бучински в 1950 году указал, что его родители умерли и что у него был брат Александр, который проживал в г. Подгорске. По образованию наследодатель был врачом. В дополнение к нашему письму направляем фотокопии трех документов, полученных нами от адвокатской фирмы Стрезера. Они просят уделить этому делу особое внимание и как можно скорее найти наследников. Учитывая сумму наследства, мы со своей стороны просим принять самые энергичные меры по их розыску.

Приложение: упомянутое на трех листах…»

Документы были схвачены заморской скрепкой. Освободив их, Сергей Ильич разложил три листка веером.

«City of New-York. Departament of Hopa». Это была анкета Департамента больниц Нью-Йорка, заполненная собственноручно:

«Бучински Майкл, — гласил перевод. — Родился 8 апреля 1918 г. в Подгорске (Галиция). В мае 1936 г. окончил гимназию „Освята“ в Варшаве. С 1936 г. по 1939 г. учился на медицинском факультете Подгорского университета. С 1945 г. по 1949 г. продолжал образование в университете в Эрлангене (Западная Германия). Там же получил диплом врача. С 1949 г. по 1950 г. работал в городской больнице Нюренберга. С 1950 г. по 1951 г. врач в госпитале американской армии в Париже».

Чисто профессионально-служебная анкета.

Следующий документ назывался «Dependent's proposed special findings of fact under 23(с) of the federal rules of criminal procedure».

Не без труда Сергей Ильич с помощью словаря перевел его смысл. Звучал он как «Специальный поиск фактов по 23-й статье федеральных правил криминальных процедур». По-нашему это была краткая биографическая справка для листка по учету кадров. Из нее явствовало:

«Бучински Майкл родился 8 апреля 1918 года в Подгорске (Галиция). Был студентом-медиком. Когда началась вторая мировая война, в 1939 г. мобилизован в польскую армию. Попал в плен к немцам. В 1940 году бежал из лагеря военнопленных в Варшаву, где присоединился к польскому подполью Сопротивления. Был схвачен гестапо, приговорен к расстрелу, но уцелел и бежал в Подгорск, где опять примкнул к подполью. Снова был арестован немцами, и без суда посажен в тюрьму, где просидел с апреля по ноябрь 1943 года. Из тюрьмы переведен в Дахау. После освобождения американской армией работал в эвакогоспитале американской армии до сентября 1945 года и продолжал образование в университете Эрлангена. Окончил его в 1949 году. Принят на должность врача в городскую больницу Нюренберга. Занимал ее до 1950 года. Переехал в Париж, где работал врачом в госпитале американской армии вплоть до переезда в США в 1951 году».

Затем он обратился к третьему документу: «The United States of America. № 6370. To beigiven of the person naturalised».

Это понял сразу, окинув взглядом весь лист — натурализационная анкета, в ней указывались, помимо всего, внешние признаки: комплекция, цвет волос, глаз, рост, вес. Рисунок изображал кусок пиджачного рукава с белой манжетой, высунувшуюся из него кисть с указующим перстом на личную подпись, штат, город и адрес Майкла Бучински. Тут же слева большая его фотография, а на ней внизу еще раз личная подпись и печать. Все заключалось, как бы подводило черту в жизни Майкла Бучински, надписью «Departament of justice». Министерство юстиции.

Документы являли собой ксерокопии, в том числе и фотография. И не в первый раз Сергей Ильич подивился четкости, техническому совершенству той невидимой ему копировальной машины, на которой все это было повторено с оригинала.

«Так вот, какой ты, Бучински Майкл! — вглядывался в фотографию Сергей Ильич, переводя фунты в килограммы, а футы в сантиметры. И словно тот шагнул с этих бумаг и предстал перед ним, — Сергей Ильич вдруг увидел перед собой человека средней комплекции, ста семидесяти семи сантиметров росту, весившего семьдесят пять килограммов. Волосы светло-каштановые, зачесанные назад, обнажали высокий с залысинами лоб. Круглое лицо и полные губы могли свидетельствовать о добродушии или безволии (так почему-то показалось Сергею Ильичу), к сожалению, небольшие, прижатые скулами глаза, ничего не выражали, ибо смотрели бездумно и прямо, как обычно смотрят в момент, когда наведен объектив фотокамеры, снимающий для документов. — Вот ты какой!.. Как же сумел намолотить триста тысяч долларов?! Однако это твое дело… Мое похуже — отыскать того, кому их передать… Рановато ты помер, Бучински. Сколько же тебе?.. Шестьдесят два?.. На вид ты парень крепкий… Пожил бы еще, — и я не имел бы столько хлопот… Впрочем, не ты, так другой…»

Но был не другой, а другие, отозвавшиеся письмами на запросы Сергея Ильича. И сейчас он их сравнивал уже по эталону — официальным документам, присланным из США фирмой Стрезера.

Бучинский Николай Павлович, проживающий в Подгорске, сообщил, что в США умер его брат Федор, 1910 года рождения. Родился в с. Вербное на Волыни. Лесоруб. В Америку уехал в 1936 году.

Прежние сомнения Сергея Ильича теперь обрели уверенность: не тот. Не совпадают дата и место рождения, профессия, имя-отчество. Да и на фотографии, представленной Бучинским Н. П., его брат Федор, умерший в США, совершенно не похож на истинного Бучинского, чей снимок лежал перед Сергеем Ильичом. Другой тип лица. И уехал этот Федор в Америку в 1936 году.

Все окончательно ясно стало и со Збигневом Бучинским, о котором извещала Веслава Бучинская, проживающая в Подгорске.

«Тот — Збигнев. А мой — Майкл (Михаил), — рассуждал Сергей Ильич. Тот родился в 1899 в Лодзи. А мой — в 1918 в Подгорске. Тот уехал в США или Канаду, как она сообщает, в молодости. Что такое „молодость“? Если самой Веславе за семьдесят, молодость в ее представлении теперь и сорок лет. Но сорок этому Збигневу было в 1939-ом. Мой же Бучинский отбыл за океан в 1951-м».

Рухнуло и то, что Сергей Ильич считал относительно обнадеживающим линия Бучинской Ольги Мироновны из Подгорска, в подробном ответе сообщавшей, что Михаил Бучинский двоюродный брат ее покойного мужа, уехал в США в 1931 году и что отца его звали Тарас Бучинский. Тут ничто теперь не сходилось, кроме фамилии, имени, года и места рождения. Бучинский Михаил Тарасович уехал в Штаты, а скорее был увезен в тринадцатилетнем возрасте. Отца же наследодателя звали Стефан, отбыл Михаил (Майкл) в США самостоятельно в тридцать три года…

На большом листе бумаги, где разрасталось генеалогическое древо наследодателя Майкла (Михаила) Бучински, трех предполагавшихся наследников его, заключенных вначале Сергеем Ильичом в красные кружочки, он перечеркнул зеленым фломастером. С подгорскими Бучинскими было покончено. Все они всего лишь однофамильцы.

Не пришло еще два ответа: из Ужвы, где проживала некая Бабич Ульяна Васильевна, родственница какого-то Бучинского (не ясно было, искомый ли это Бучинский и какова степень родства с ним Ульяны Бабич) и из села Гапоновка, Кулиничиского района, где, судя по справке исполкома, жил Степан Андреевич Бучинский, у которого якобы имелся брат Михаил.

Выяснением всего, что касается Ульяны Бабич из Ужвы, занялся Богдан Григорьевич. Тут Сергей Ильич спокоен: старик все соберет точно, скрупулезно. Перепроверить еще раз хорошо просеянные опытным Богданом Григорьевичем данные проще, чем отыскать их. А в Гапоновку, может быть, придется съездить самому…

Он думал: что еще предпринять в связи с получением документов от фирмы Стрезера? Единственно логичным и последовательным казалось направить письмо в областной архив. Прокрутив его содержание в голове, Сергей Ильич начал печатать:

«Наш Р-935.

В областной архив г. Подгорска.

В наше производство поступило дело о значительном наследстве, оставленном умершим в США Бучински Майклом (Михаилом). О нем известно, что до 1939 года он был студентом-медиком в Подгорске.

Для розыска наследников просим отыскать в архиве его личное дело как студента-медика и сообщить нам сведения о месте, времени его рождения, родителях, родственниках или любые другие сведения из личного дела, которые можно было бы использовать в розыске родственников.

Заранее благодарны. Консультант С. Голенок».

Собрался было закрывать машинку, но заглянув в широкий календарь под синей картонной обложкой, обнаружил надпись, сделанную им три дня назад: «Редакция». Имелось в виду объявление в одну из местных газет, которое он забыл сочинить. Был конец дня, разболелась голова, у него это всегда случалось, когда очень хотелось есть. Конечно, мог отложить и на завтра, один день ничего не решал. И все же Сергей Ильич заставил себя:

«Наш Р-935. Редакция газеты „Подгорская правда“.

Просим в одном из ближайших номеров поместить объявление, текст которого прилагаем.

Счет и два экземпляра газеты с объявлением пришлите на наш адрес.

Текст: Инюрколлегия разыскивает родственников умершего в США Майкла (Михаила) Бучински, который родился в Подгорске 8 апреля 1918 года».

Он перечитывал напечатанные на бланке, торчавшем еще в каретке, когда в голове родилась мысль, отозвавшаяся восклицанием: «А почему бы нет?!» И выдернув бланк, он тут же заложил другой и застучал:

«Р-935. Инюрколлегия.

Дело: Бучински Майкл (Михаил).

Мы видим еще один путь розыска наследников — обратиться через корреспондента какой-нибудь нашей газеты в ФРГ с просьбой к декану медицинского факультета в Эрлангене выслать из личного дела наследодателя все данные, какие можно использовать в ведущихся поисках.

Консультант С. Голенок».

Ну вот, теперь все. Сергей Ильич закурил, утоляя позывы голода, подключил сигнализацию (уходил последним), и по кинул до следующего утра свою службу. Он знал, какую валюту она поставляет. Приблизительно мог догадываться, как эта сумма выглядит в масштабах страны. И потому когда какой-нибудь рукосуй-хозяйственник закупал импортное оборудование и превращал его еще до установки в металлолом, Сергей Ильич свирепел и клялся, что собственноручно набил бы этому прохиндею морду. Но все домашние знали, что это только эмоции, что Сергей Ильич не способен на такие по двиги, и успокаивали его: «Вряд ли эта мера поможет. Бить надо не хозяйственника, а систему, породившую его…»

21

Жизнь большого города сложна. В каждом ведомстве есть свои «зеркала», в которых она отражается только так, как и может видеть ее это ведомство. Социальное здоровье города со своей колокольни оценивали и работники прокуратуры. Эталоном служил уровень преступности, зафиксированный на бумаге. Это была его, Щербы, бумага, та, что мы называем канцелярская, казенная, она, как и прочие, подшивалась в особую папку; в общем, бумага обыкновенная для Щербы, но любопытная для непосвященных, с грифом в правом углу «Секретно (по заполнению)». Называлась она «Оперативная сводка о преступлениях, происшествиях и нарушениях общественного порядка» и составлялась УВД…

Как зональный прокурор, опекавший следственный аппарат городской и районных прокуратур Подгорска, Щерба читал сводку, прикидывал, что нужно взять на контроль. Меньше всего его интересовало происшедшее по области. Минувшая неделя почти не отличалась от предыдущих, разве что цифрами зарегистрированных и указанных через дробь раскрытых преступлений:

«По Гырловскому району. Ночью 13.07.1980 г. в райцентре Гырлов угнан автомобиль ВАЗ-21-11 жительницы Рущак Б. В. За это преступление задержан местный житель Микулик О. Т., 1950 г.р., рабочий управления техкомплектации треста „Подгорскхимстрой“, судимый в 1970 г. по ст. 212 ч. 2 УК РСФСР».

«По Подгорску (спекуляция). 13.07.1980 г. в 23 ч. 40 мин. у аэропорта задержан водитель такси Смотрицкий И. И., 1946 г.р., за спекуляцию водкой. В багажнике машины обнаружено 28 пол-литровых бутылок „Столичной“…»

Дальше шло в том же духе, и Михаил Михайлович по остальному лишь проскользнул взглядом. Венчало документ самоутешительное сообщение, что «проведено шесть деловых встреч, на которых профилактировано 27 человек». Эта бодрая фраза в общем-то ничего не объясняла, она была неким оптимистическим довеском к общей печальной картине, где почти в каждой графе стояли реальные цифры преступности.

Он посмотрел на часы. Без четверти двенадцать. До часу надо было успеть в турбюро выкупить путевки. С двадцать восьмого июля круиз по Волге. Время, конечно, не подходящее — разгар лета, зной, свой отпуск он смог бы еще как-то исхитриться перенести на сентябрь, но у жены на работе существовал жесткий график.

Михаил Михайлович запирал сейф, держа под мышкой папку со сводками, чтоб по дороге возвратить ее в особо общую часть (где она хранится и откуда выдается под расписку), когда зазвонил телефон.

— Здравствуй, Миня, — услышал моложавый баритон и непроизвольно нахмурился — узнал голос Кухаря. — Узнаешь?

— Да. Здравствуй. Слушаю.

— Как живешь?.. Все нормально?.. Что дома?.. Все в порядке?..

У Кухаря была странная манера разговаривать — задавать вопросы и не дождавшись ответа, самому же отвечать на них. В этом Михаил Михайлович улавливал и характер человека и его стиль общения, весело-доверительный и одновременно барственно-начальственный, в котором угадывалось просто безразличие. Виделись они с Кухарем очень редко, не общались и не перезванивались. Пожалуй, никто, кроме Сергея Ильича Голенка, не знал Кухаря так, как Михаил Михайлович. Он многое забыл, многим простил за минувшие десятилетия, но как-то помимо его воли и желания, сама жизнь что ли сохраняла в особой половине своей памяти холодное зимнее свекловичное поле, дождь со снегом, вонючую сыроварню, крепкотелую Настю, ее замызганный халат, сильные в икрах ноги, засунутые наголо в кирзовые сапоги, голодные дни и Настины лепешки из отрубей и патоки. Но сильнее всего откликался на нынешний заискивающе-доброжелательный голос Юрия Кондратьевича Кухаря давний издевательский голос Юрки Кухаря, когда он шпынял своего одноклассника Миню Щербу напоминанием, что он, Миня — сын врага народа, всякий раз вгонял в такой страх, от которого внутри все зябло. И уходя в армию, расставшись со своим ненавистным недругом, не думал Миня, что судьба сведет их вновь посередине войны. Был Миня к тому времени командиром истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона. Командир бригады отправил наградной лист на капитана Михаила Михайловича Щербу — просил ему орден «Красного Знамени» в расчете, что уж «Красную Звезду» дадут. Прошло сколько-то времени, стояли на переформировке, звонит как-то офицер из штаба: «Щерба? Приезжай, дело срочное есть». Поехал. Вошел в землянку и обомлел: на нарах, положив руки на стол, сидел Юрка Кухарь. Майорские погоны, весь чистенький, новенький, косую улыбочку просвечивала знакомая фикса. «Ну гад, и тут нашел, холодея, подумал Щерба. — Если опять начнет насчет отца… Ведь я же все в анкетах писал, ничего не скрыл… Застрелю сволочь… И так хана, и так хана… Пусть под трибунал, к стене, в штрафбат… Застрелю!..»

Но Кухарь поднялся, весело подошел, обхватил за плечи, потряс, сказал:

«Ну, здорово, рад видеть, герой!»

Щерба кивнул, насторожился.

«Я приехал сверху, — Юрка ткнул многозначительно пальцем в потолок и сказал неопределенно: — Занимаюсь кое-какими ответственными делами, осклабился. — В вашем корпусе недавно… Тут вот недельку назад шебуршу бумагами, читаю и глазам не верю: Щерба! Миня!.. — Кухарь отошел, сел на нары. — Оформлять твое орденское дело должен я… Ты мне, Миня, правду скажи: твой отец враг народа? Ты извини, что я так — напрямую… Но сам понимаешь…»

«Он репрессирован», — сквозь зубы ответил Щерба.

«Значит враг народа?»

«Он репрессирован», — глухо повторил Щерба.

«Ну ладно… „Звезду“ хочешь получить? Я все сделаю, как надо, но с условием: мы с тобой не знакомы. Понял? Чтоб не подумал кто, что подсобляю однокласснику. Понял?» — он вцепился напряженным взглядом в лицо Щербы. И не было уже в этом взгляде ни радости от встречи, ни доброжелательства, а проступила из истинного нутра Юрки Кухаря злобная осторожность. Он ненавидел сейчас Щербу за то, что пришлось притворяться, лгать, как-то зависеть. «Так ты понял?» — в третий раз спросил он.

И Щерба вдруг понял другое: Кухарь боялся — вдруг кто-то узнает, что знакомы, одноклассники, что отец репрессирован, а он, майор Кухарь, благословил наградные бумаги сына врага народа… Но мог же просто замухорить их, зарубить, не объявляться. Щерба и не знал бы никогда, что он… Мог бы понадеяться, что Щербу убьют… Чего же он вылез?.. Объяснение могло быть одно: комбриг человек настырный, смелый, вспыльчивый. Щерба ходил у него в любимцах, даже расцеловал прилюдно, когда дивизион Щербы сжег семь «пантер». К тому же комбриг и командующий корпусом были друзьями еще по курсантским годам, и комбриг добивался своего, в особенности когда речь шла о наградах для его людей, тем более, что просил их всегда за дело. Кухарь все это просчитал и понял, что заруби он наградные документы Щербы, — комбриг взъерепенится, нашумит командующему, а ведь они на «ты», рюмку вместе выпивают, не то что он, Кухарь, вытягивающийся перед комкором, завидев его еще за сто метров… Что тут делать? И подписать боязно, и замухорить опасно, вдруг комкор поинтересуется…

Все это, может, и забылось бы, но спустя много лет, когда встретились снова уже на юрфаке, Кухарь сам вроде напомнил: повел себя как последний дурак — пытался расположить к себе, заискивал, намекал, что прошлое касается только их двоих, и хорошо бы, чтоб больше никто не знал.

«Ты ему не напоминай, не давай понять, что раскусил его тогда, сказала Щербе однажды жена. — Ты свидетель его подлости и унижения. Люди не любят таких свидетелей».

Единственный человек, кто знал об этом, — Сергей Ильич Голенок.

«Юрка всю жизнь будет чувствовать себя пресмыкающимся перед тобой, сказал он Щербе. — Ненавидеть и любезничать. Будь с ним осторожен, Миня. Споткнешься — добьет.

Подобный тип вечен, неистребим. Они начинают сражаться за себя не после того, как их разоблачат, а до — упреждают. Помнишь историю с индюшками на сыроварне, как Юрка прибежал ко мне и клянчил, чтоб я сказал директору школы, что он непричастен? А ведь его никто еще не обвинял! Но он хотел упредить. Так и в твоем случае с наградными документами…»

— Слушаю тебя, Юрий Кондратьевич, — сухо сказал Щерба.

— У меня юрист ушел на пенсию. Нужен толковый человек. Оклад приличный. Порекомендуй кого-нибудь. Не сопляка-выпускника, конечно, а чтоб со стажем мужик был. Ну и характер… чтоб мы сработались.

— Это что, срочно?

— Желательно, — сказал Кухарь.

— Я в отпуск ухожу.

— Куда едешь?

— По Волге.

— С Галей?

— Да.

— На кой тебе черт Волга! — рассыпал Кухарь смешок. — Жарынь, тьма народу… Да и деньги сумасшедшие! Ты каким классом? Могу на сентябрь сделать две путевки в Карловы Вары. С тридцатипроцентной скидкой. Тебе и Гале. Отличный санаторий. Сервис. Заграница.

— Не получится. Ей в сентябре в школу, — отказался Щерба, выдвинув самый удобный мотив отказа. — А человека я тебе подыщу, когда вернусь. Если, конечно, потерпишь, — не очень веря, что поиск юриста для облсовпрофа был истинным поводом звонка Кухаря.

— Ладно. Видно будет… Чем занят сейчас?

— Всего хватает.

— Я слышал, опять ворошите дело об этих расстрелянных?

«Вот оно что! — подумал Щерба. — Ну да, брат-то его был тогда председателем парткомиссии! Каким образом пронюхал, что я занимаюсь этим?.. Неужто шеф сболтнул?.. Могли случайно встретиться в обкоме. Тары-бары и — выползло. Вроде и тайна небольшая, не секрет, тем более в мимолетной беседе с членом бюро обкома, председателем Облсовпрофа. „Как живете? Что нового? Как там мой приятель Миша Щерба?“ Таким вот образом…»

— Кроме этого хватает. Есть дела посерьезней, — увильнул Щерба.

— Тоже верно… Да и что там может быть нового?! Все давно досконально проверено. Брат-то мой, покойный, уж как изучал!

— Помню… — сказал Щерба, — удивленно думая между тем: — «Чего вдруг Юрку зачесало, когда там действительно все ясно?»

— Я ж и говорю! Пустая трата времени… Вот публика! Пишут и пишут! Мы тоже от этих жалобщиков стонем… Держи меня в курсе, если что… А насчет Карловых Вар подумай, посоветуйся дома… Будь здоров!..

22

Задержанный в аэропорту за спекуляцию водкой шофер такси Смотрицкий сидел в кабинете следователя — в маленькой комнате с одним окном, где кроме стола, четырех стульев и старого обшарпанного сейфа, ничего не было. Кабинет находился в конце длинного темноватого коридора, из дежурки доносились громкие голоса, хлопали входные двери.

Смотрицкий был хмур, небрит, невыспавшийся, воспаленные глаза сузились, откуда-то под ногти набилась грязь. Он сидел, опустив голову, и чувствовал, как от трикотажной тенниски разило потом. Машина его стояла на площадке районного ГАИ, размещавшегося на втором этаже этого же здания.

Следователь читал какие-то бумаги. По лицу этого человека в штатской одежде Смотрицкий ничего не мог понять — строг ли, покладист ли, как вести себя с ним, в каком он звании, как обращаться к нему, на что можно рассчитывать… На что рассчитывать? Взяли-то с поличным — 28 пол-литровок «Столичной» в багажнике… Продать успел только две… Начал сбывать третью двум демобилизованным солдатам и не заметил как подошел сзади из-за машины милицейский сержант… Демобилизованные сидят в коридоре свидетели… Так что для срока все в наличии: 28 пузырей водяры, свидетели… Первый раз в жизни, и тут же втюхался… Ах, дурак!

Смотрицкий потер грязной ладонью запавшую жесткую щеку, серую от бессонницы. Он привык не спать по ночам. Но одно дело, когда выезжаешь в ночную смену, ездишь или торчишь на стоянке на привокзальной площади и у аэропорта, — куришь, поболтаешь с другими таксистами… Иное дело не спать ночь, просидев в дежурке…

— Ну что, Иван Иванович, будем разбираться? — вдруг произнес следователь, не отрывая глаз от бумаг.

От неожиданности Смотрицкий, погруженный в свои не веселые думы, вздрогнул, глянул на следователя. Лицо его было свежим, умытым, гладким, хорошо зачесанные волосы, видимо, после утреннего душа, еще держались, и шофер подумал, что выгляди он огурчиком с грядки, возможно, следователь и отнесся бы подобрее. А так — кому приятно смотреть на небритую грязную харю, от личности с таким фасадом и ему бы, Смотрицкому, захотелось поскорее избавиться…

— Значит, решили заработать? — спросил следователь.

— Да, — вздохнул таксист. — Врать не стану.

— Очень правильная мысль… Сами-то пьете?

— Нет! Ей богу нет!.. Печень больная, нельзя мне.

— Вот и вышло, как в поговорке: «Хмельного в рот не берет, а на своих ногах зашатался». Так, что ли?.. Сколько же у вас всего было водки?

— Тридцать поллитровок.

— И давно занимаетесь таким промыслом?

— Первый раз! Никогда в жизни… до этого!

— Допустим… Водку-то оптом брали? В каком магазине? Левую?

— Не в магазине я… С рук.

— Ворованная, что ли?

— Выходит.

— Кто же ваши снабженцы?

— Сосед мой и его дружок. В ПТУ учатся.

— Как часто они вам сбывают краденое?

— Я ж говорю, это в первый раз!

— А сами где берут? Поинтересовались?

— Спросил. Отмахнулись, не твое, мол дело. За полцены отдали, чохом.

— Оптовики, значит, — усмехнулся следователь. — Фамилии их знаете?

— Сосед Лупол Витька. С теткой живет в шестой квартире. Родители в селе. Второго только по имени знаю — Федька…

Беседовали они еще с полчаса.

— Прочтите и распишитесь, — следователь пододвинул ему протокол допроса.

Смотрицкий подписал бумагу, не читая и тихо спросил:

— Куда же мне теперь?

— Он вам скажет, — кивнул следователь в сторону двери — там уже стоял непонятно каким образом возникший сержант, дверь была приотворена…

После полудня взяли одного, прямо из дому, к вечеру — другого, из общежития ПТУ. Особых хлопот с ними не было. Никаких противоречий в показаниях. Сразу и точно назвали, где, когда и сколько взяли водки. Все оказалось проще пареной репы: возвращались из училища, шли мимо Армянского собора, увидели, как подъехала грузовая машина, привезшая ящики с водкой, проследили, куда их сгружают, а ночью отправились на промысел.

Следователь выяснил, что в подвале собора находились складские помещения разных организаций. Водку там хранит райторг. Вызвали представителя, он посчитал и подтвердил, что недостает тридцати бутылок.

Когда с воришками отправились на место преступления, они, не путаясь, прямиком привели к отсеку, показали, как взломали замок, нашли и орудие ломик, который они забросили через забор в бурьян соседнего двора.

— Это тоже ваших рук дело? — обратил внимание следователь на соседнюю дверь с выдранной дужкой щеколды. — Что здесь взяли?

— А ничего. Бумажки там. Мы думали консервы, — прогнусавил старший.

Следователь вошел в отсек, посветил фонариком. Увидев вскрытые ящики, заглянул в один-другой. Там лежали какие-то туго набитые папки.

— Кто арендует это помещение? — спросил следователь у участкового.

— Областной архив.

— Понятно… Что ж, поехали…

Пока шли к «уазику» с зарешеченными окнами, и следователь думал, что дело закончено, можно писать обвинительное заключение и отправлять районному прокурору для передачи в суд, мальчики перешептывались между собой.

— Надо бы сказать про того, с фонариком.

— Поможет нам, что ли? На хрен он им нужен.

— Все-таки…

— Не лезь. Мало ли кто он был… Нам с ним путаться ни к чему…

— Вы что там, собеседники? — посмотрел на них следователь. — Еще набеседуетесь, времени будет достаточно.

— Мы видели еще одного тогда в подвале, — не выдержал младший.

— Ишь, «еще одного»! Это кого же? — недоверчиво сказал следователь.

— Не знаю. Пришел с фонариком, покрутился и ушел.

— Хватит сочинять! Садись в машину! — в голове у следователя почти сложилось несложное обвинительное заключение, ему мешали посторонние разговоры, отвлекали, да и вникать в них не имело смысла, когда все уже в этом заурядном деле стало на свои места… — Поехали! — скомандовал он, и «уазик» покатил по брусчатке.

23

С отбором документов для передачи в соседнюю область Ярослав Романец провозился две недели. Теперь гора папок почти заполонила его комнатку и еще одну в конце коридора, где стояла газовая плита и куда сотрудники приходили вскипятить воду в коллективном белом чайнике с облупившейся эмалью.

Романец несколько раз проветривал помещение, но специфический запах старой иссохшейся бумаги и микроскопической пыли еще не выветрился, сухо щекотал в носу. До сих пор ныла поясница. Во дворе сколотят ящики, набьют их папками, и рабочие погрузят на машины. Когда это будет, — Ярослава уже не интересовало. И все же он как бы не ощущал себя освободившимся от нудной и утомительной работы, не было чувства облегчения при мысли, что все уже позади. Такое бывает, когда сразу же, без передышки, приходят угнетающие мысли о чем-то, что на время отодвинулось. Было отложено и писание реферата, и сейчас предстояло браться за него основательно.

Телефонный звонок прервал его мысли. Ярослав взял трубку и тут же нахмурился, услышав голос начальницы:

— Ярослав Федорович, зайдите ко мне, пожалуйста…

Когда он вошел, Надежда Францевна встретила его, стоя за столом; и без того ее аскетическое лицо было сейчас похоже на маску.

— У нас неприятности, — не садясь, а, значит, не предлагая и ему сесть, сказала она.

Он выжидательно промолчал.

— Мне звонили из райотдела милиции. Взломали двери нашего хранилища в Армянском соборе. И не только двери. Вскрыты ящики. Какие-то хулиганы. Прошу вас оставить все дела, нужно немедленно пойти туда и по описям проверить, все ли на месте, — она сделала паузу и уставилась ему в глаза.

— Сейчас? — бесстрастно спросил он.

— Немедленно. Вечером позвоните мне.

— Вы будете здесь?

— Да. Я буду ждать вашего звонка.

Романец направился к двери, но она остановила его:

— Две недели тому я передала вам запрос из Инюрколлегии. Вы до сих пор не приготовили эту справку. Не имея ее, они задерживают кого-то, а те в свою очередь еще кого-то, начинается цепная реакция безделья… В итоге кто-то страдает. Вы никогда не страдали?

— Вы же знаете, чем я был занят, Надежда Францевна, — как можно миролюбивее ответил Романец…

В тот же вечер, в половине одиннадцатого, Ярослав Романец, выйдя из подземелья Армянского собора, звонил из автомата в кабинет директору архива. Надежда Францевна устала ждать этого звонка, нервничала, в душе ругала Романца, что он так долго возится. Но будучи человеком степенным и по-старомодному, как считали ее подчиненные, справедливой, сейчас постаралась осадить себя, понимая, что отправила Романца в сырые подвалы собора не семечки лузгать.

— Ну что, Ярослав Федорович? Как вы там? Намучились?

— Все на месте, кроме одной папки, — ответил Романец, глядя сквозь стекло будки на темную пустынную улицу.

— Какой именно?

— Что-то из военных лет, — ответил Романец, и по памяти назвал полный текст архивной ссылки: номера фонда, описи и дела.

— Оригинал или копия?

— Оригинал. Так во всяком случае указано в описи, которая у меня.

— Придется оттуда забрать все ящики, — задумчиво, как бы размышляя, сказала Надежда Францевна. — Но куда? Ума не приложу, всюду теснота.

— Это уже, надеюсь, не моя забота, — произнес Романец. Справа стекло в будке было выбито, и он наблюдал, как собачка размером с котенка, спущенная женщиной с поводка, резво и радостно подпрыгивая, носилась от дерева к дереву, обнюхивала комель, а потом изящно задирала лапку. — А что спешить? Пришлите сюда завхоза, пусть набьет на дверь хорошие переплеты, поставит новые замки, — посоветовал Романец, заранее зная, что ящики отсюда она уберет. — Я могу идти спать?

— Да, конечно, Ярослав Федорович, — вздохнула огорченно Надежда Францевна и положила трубку.

Он усмехнулся и вышел из будки.

24

На публикацию в газете никто не откликнулся. На предложение Сергея Ильича попросить кого-либо из наших корреспондентов в ФРГ поискать следы Бучинского на медицинском факультете университета в Эрлангене Москва по каким-то соображениям не прореагировала.

С утра Сергей Ильич принимал посетителей, ставших уже наследниками, затем принялся за почту.

«…Подгорское отделение представительства Инюрколлегии УССР.

Ваш № Р-935.

На Ваш запрос сообщаем, что в архивном фонде „Касса социального страхования в Подгорске“ значится, что гр. Бучинский Михаил Степанович, 1918 г.р., родился в селе Троки. Проживал в Подгорске, по улице Кинги, 5 и работал с 15 ноября 1942 г. по 19 июня 1943 г. сопровождающим экспедиции на предприятии по охране имущества „Чувай“.

Основание: Ф.148 (Картотека). Сведений о его матери Радомской Анелии не имеется.

Документы медучилища и медицинского факультета университета за 1936–1939 гг. на хранение в архив не поступали…»

«…Инюрколлегия.

Копия — в областной архив.

Медицинское училище сообщает, что архив за период с 1936 по 1939 гг. в училище не имелся. Училище возобновило свою работу с 1945 года. Людей, которые работали в период 1936–1939 гг. и знали бы Михаила Степановича Бучинского, в училище нет.

Директор училища…»

Итак, из справки облархива ясно, что Бучинский Михаил Степанович, 1918 года рождения, действительно существовал, даже указан адрес, где жил, и место работы. Но… В собственноручно же заполненных наследодателем документах, ксерокопии которых прислала адвокатская фирма Стрезера, написано, что родился Бучинский в Подгорске, а не в селе Троки, как свидетельствует справка из облархива. Далее в ней сказано, что работал сопровождающим на предприятии «Чувай» до 19 июня 1943 г., а в бумагах из США указано, что арестован был немцами еще в апреле 1943 года. Разница в два месяца… Ладно, ею можно пренебречь… Военное время, такие расхождения возможны… Однако Бучинский — медик. Это Стрезером установлено и подтверждено. А в архивной справке Бучинский сопровождающий в какой-то экспедиционной конторе… Возникли попутно и еще некоторые вопросы. Сергей Ильич записал их на листочке бумаги и сунул его в карман, снял трубку и позвонил Богдану Григорьевичу Шимановичу. Старик оказался дома.

— А-а, ты! — радостно отозвался Богдан Григорьевич. — Чем могу служить?

— Есть несколько вопросиков.

— Хочешь по телефону?

— Желательна личная встреча. И именно у вас, потому что нужно навести кое-какие справки по вашей «бухгалтерии».

— Рад буду видеть. Когда прибудешь?

— Вечерком. Годится?

— Разумеется… Захвати пару бутылочек пива.

— Договорились…

Последним было письмо из Москвы:

«Московская городская коллегия адвокатов. Коллектив адвокатов. Инюрколлегия.

Дело: Майкл (Михаил) Бучински.

Ваш Р-935.

Фирма Стрезера напоминает, что у наследодателя был брат Александр, который проживал в Подгорске. Это обстоятельство надо учесть в связи с поисками наследников.

Нет ли в Подгорске какой-либо картотеки врачей, практиковавших в городе в период оккупации…»

Пришпилив все прибывшие письма к предыдущим в папке «Дело Майкла (Михаила) Бучински. Р-935», Сергей Ильич напечатал письмо в Москву:

«…Мы сделали запрос в местное медучилище (гражданское), существующее более восьмидесяти лет. Возможно, наследодатель учился не на медицинском факультете университета, а в этом училище.

Ответы пришли отрицательные. Михаил Степанович Бучинский нигде не значится.

Из присланного Вами документа на английском языке, заполненного самим наследодателем, видно, что он окончил гимназию в Варшаве. Возможно, есть смысл искать его родственников в Польской Народной Республике?..

Консультант С. Голенок».

Заканчивая сочинение писем и ответов, Сергей Ильич подумал, что надо бы отправить запрос и в село Троки, которое упоминается как место рождения Бучинского в справке из облархива. Но он не знал, где такое село, в какой области. Тяжело поднявшись из-за стола, он расправил плечи, пошевелил лопатками и подошел к шкафу, где хранилась различная справочная литература. Разыскав справочник административно-территориального деления Украинской ССР, начал листать его. Прошелся по именному указателю дважды, но села под названием Троки не обнаружил.

Сергей Ильич вернулся к столу. Он понимал, что эти Троки, как ни крути, а искать надо, придется обращаться в Центральный государственный исторический архив УССР. Но сегодня он уже устал, открывать машинку и закладывать в каретку бланк казалось немыслимо тяжкой работой. И он успокоил себя тем, что если и существуют наследник или наследники Михаила Бучинского, то один день проволочки с его стороны ничего не изменит ни в сумме наследства, ни в радости, которое оно им доставит. Дай только Бог, чтоб они нашлись, эти люди.

Он собрался уходить домой. Рассчитал уже, что поужинает, часок поиграет с внуком, почитает ему, отдохнуть, конечно, не успеет, и отправится к Богдану Григорьевичу. Правда, дочь и зять полагали, что занятия с внуком и есть лучший вид отдыха. Но сами почему-то предпочитали частенько предоставлять эту возможность родителям…

Сергей Ильич закрывал замки дипломата, когда звякнул колокольчик над входной дверью. Он вышел в большую комнату. У порога стоял старик. Худое, усохшее лицо, ворот простой дешевой сорочки был расстегнут, обнажая жилистую, посеченную морщинами, темную от загара шею, большой кадык. Человек медленно осматривал комнату, пока Сергей Ильич шел ему навстречу.

— Вы ко мне? — спросил Сергей Ильич.

— Не знаю… Вот… — он протянул масластую с подпухшими суставами руку, в которой держал помятую бумажку. — Председатель сельсовета дал.

Это был адрес Инюрколлегии.

— Я тут в больнице областной… осматривали… Две недели… Теперь выписали… Ну, и сюда вот… Бучинский я, из Гапоновки…

Они прошли в кабинет Сергея Ильича.

— Степан Андреевич? — спросил Сергей Ильич.

— Ага.

«Он 1913 года рождения, — вспомнил Сергей Ильич, — всего шестьдесят семь лет, а выглядит глубоким стариком, — подумал Сергей Ильич, глядя на темное лицо собеседника, на какую-то болезненную желтизну, пробивавшуюся сквозь загар. — Конечно хорошо, что не нужно будет самому ехать в Гапоновку. Правда, неизвестно, как разговор пойдет, что за человек…»

— Тут такое дело, Степан Андреевич, — Сергей Ильич решил без обиняков, короче и понятней, чтоб не задерживать ни визитера, ни себя, — в Америке умер какой-то Михаил Бучинский. Оставил наследство. Мы ищем его наследников. У вас, кажется, был брат Михаил?

— Да.

— Какого он года рождения?

— С 1918…

— А где родился? — Сергей Ильич помнил, что в справке из Кулиничиского ЗАГСа сказано, что записи акта о рождении Михаила Бучинского нет, хотя книга регистрации за 1916–1922 годы в архиве сохранилась.

— А он не в Гапоновке родился. Мать тогда уехала в Стопчатов, на Станиславщину, к сестре. Там Михайла и родила… — он полез в карман мятых, ношенных-переношенных брюк, достал скомканный платок и вытер все время потевшие запавшие виски с заметными жилочками под истончившейся кожей.

— А потом… что он?

— Помер.

— Когда и где?

— Да на Воркуте. В 1953 году.

— А как попал туда? — спросил Сергей Ильич, хотя уже начал догадываться, в чем дело. — Справка о смерти есть?

— Есть. Справок много, на всех. А что с ними теперь делать? Все уже, окромя меня, покойники… Так что не мое это наследство, извиняйте, Бучинский поднялся. — Время-то сколько? На автобус не опоздать бы… — Он посмотрел на большие квадратные часы с тонкими стрелками и черными кубиками вместо цифр, висевшие на стене, затем вышел.

Сергей Ильич стоял какое-то время, глядя, как подергалась дверная ручка — это Бучинский с наружной стороны пробовал, плотно ли прикрыл дверь…

25

Он не был здесь очень давно. На звонок входную дверь открыл Богдан Григорьевич. В полутемной прихожей объял знакомый, вспомнившийся запах именно этого жилья, устоявшийся, никогда не выветривавшийся, будто его исчезновение могло разрушить саму атмосферу жизни этого дома. Состоял запах из множества других, какие источали старые книги, старая мебель, старые обувь и одежда, соленья, варенья, лакрица, цветы в горшках на подоконниках и в вазах с водой, несвежее постельное белье и выстиранное, накрахмаленное, выглаженное, мех и въевшийся в него нафталин, дух мастики, навсегда впитавшийся в скрипучий паркет.

— Заходи. Тут ничего не изменилось, — приглашающе повел рукой Богдан Григорьевич, словно угадал ощущения Сергея Ильича.

В комнате тоже все оставалось на своих прежних местах, — стеллажи и полки с книгами и папками, стол, заваленный бумагами, знакомое тяжелое пресс-папье — дикий кабан с ощеренной пастью…

Богдан Григорьевич был одет по-домашнему: фланелевая в синюю клеточку застиранная сорочка, старые, с пузырями на коленях брюки, шлепанцы и — с давних времен привычка, — черные сатиновые нарукавники.

Сергей Ильич достал из дипломата розовую целлофановую папочку и три бутылки пива.

— Вот это ты молодец. Мы его сейчас в холодильнике остудим, — он вышел с бутылками на кухню, вернулся. — Ну, так что там у тебя за проблемы?

— Бучинский Михаил Степанович, — Сергей Ильич извлек из папки бумаги. — Адвокатская фирма Стрезера прислала ксерокопию его анкеты, заполненной собственноручно.

Родился 8 апреля 1918 года в Подгорске. Врач. Арестован немцами в апреле 1943 года. А облархив дал справку, что родился он в 1918 году, но не в Подгорске, а в каком-то селе Троки и работал до 19 июня 1943 года сопровождающим в экспедиционной конторе предприятия по охране имущества «Чувай». В Подгорске жил на улице Кинги, 5. Что за Троки? Где они? Что за «Чувай»? Врач, а пошел в экспедиторы!.. Хочу пойти на эту Кинги, 5, может быть там кто-нибудь из старожилов остался. Побеседую с ними. Но где эта Кинги, 5?

— Плохо знаешь свой город. Улица Кинги теперь называется Белградской.

— Там, где Дом быта и механизированная химчистка?

— Совершенно верно. Но идти туда тебе нечего. Строения с первого по девятый номер пошли под снос. На их месте и поставили Дом быта… «Чувай» — была такая фирмочка во время оккупации. Это что-то типа нашей вневедомственной охраны, — Богдан Григорьевич подошел к стеллажу и недолго покопавшись, вытащил затрепанный телефонный справочник времен оккупации, стал листать его, повторяя:

— Кинги, 5, Кинги, 5… Ага, есть… Но не Бучинский, а Бачинский М. С. Посмотрим на «у»… Бу… Бу… Бучинский… Есть и такой… Бучинский М. С., улица Бауэр-штрассе, 11-а… До войны называлась, если не ошибаюсь, Францисканской… При немцах особенно телефонами не баловались. Они могли быть у адвокатов, врачей, у служителей церкви, крупных чиновников, в общем у людей, легально занимавших определенное положение, то есть у весьма ограниченного круга. Если учесть, что твой наследодатель, как утверждает Стрезер, медик, то наличие у него телефона вполне вероятная вещь… Теперь — село Троки. Попробуй, запроси Центральный Государственный исторический архив, может найдут, где она, эта деревушка. — Он встал, вышел из комнаты и тут же вернулся с запотевшими бутылками пива, поставил две большие кружки — белые, из толстого фаянса. Сергей Ильич вспомнил их: на внешней стороне донышка изображен орел со свастикой, дата — «1942» и герб с короной и буквами SPM, вокруг которого надпись «Bavaria». — Хорошо! — воскликнул Богдан Григорьевич, с неохотой отрывая губы от кружки и утирая ладонью рот. — Что касается несовпадения дат или буковки в фамилии, знаешь лучше меня, какие разночтения выползают из канцелярских дебрей на свет божий.

Это Сергей Ильич действительно знал, сталкивался не раз. Он понимал, что Бучинский-Бачинский с улицы Кинги, 5 или Бучинский с Бауэр-штрассе могли быть однофамильцами наследодателя, но знал и то, что каждую версию будет проверять до конца, до упора.

— Посмотрим еще в двух местах, — вдруг сказал Богдан Григорьевич и подошел к тому же стеллажу, снял какую-то книгу, затем в другой полки огромную, похожую на картонный ящик папку.

— Это справочник медслужб и приватных врачей. С 1941 по 1944, сказал он, листая. — Так, пожалуйста: Бучинский М. С., санэпидстанция, помощник врача. Теперь заглянем сюда, — раскрыл он папку и стал рыться. Здесь нет… Посмотрим в другой.

Таких папок, заметил Сергей Ильич, ведя взглядом по полке, имелось с десяток, на корешке каждой фломастером были написаны по одной-две буквы в порядке алфавита — от «А» до «Я».

— Вот тебе, — Богдан Григорьевич весело, с каким-то превосходством метнул к рукам Сергея Ильича темно-зеленую карточку.

Сергей Ильич взял ее, она была двойная, раскрывалась, как паспорт. Он стал читать. Это оказалась «Рабочая карточка», заведенная 29 октября 1942 года, номер 24599. Надписи на двух языках — немецком и украинском:

«Фамилия, имя, отчество — Бучинский Михаил С.»

«Число, месяц и год рождения — 8 апреля 1918»

«Профессия — врач»

«Нынешняя должность — помощник врача»

«Количество иждивенцев — прочерк»

«Адрес — Бауэр-штрассе, 11-а»

«Городской комиссар — подпись»

«Биржа труда — подпись».

Венчала все это круглая печать, как и полагалось, с орлом и свастикой.

Через весь внутренний разворот указывалось: «Каждая истекшая неделя работы должна быть засвидетельствована приложением печати предприятия (организации, части)». Обе стороны разворота были разграфлены на сорок клеточек — сорок недель с датами начала и конца каждой. Последний штемпель «Городская главная касса» стоял в клеточке, завершающей недели марта.

— Все правильно, — сказал Сергей Ильич. — В апреле 1943 года Бучинского уже арестовали. — Откуда она у вас? — удивленно спросил Сергей Ильич, возвращая карточку Богдану Григорьевичу.

— У меня их несколько тысяч, — Богдан Григорьевич улыбнулся темными лукавыми глазами, долил в кружку пива. — Откуда именно эта — не помню. Собирал, где угодно. Сразу после войны их на свалках полно валялось с прочими бумажками периода оккупации… Я не брезговал, рылся, где только можно… Видишь, даже разложил по алфавиту.

— В общем, с Михаилом Бучинским все ясно. Но он покойник. Он мне уже как бы ни к чему, — засмеялся Сергей Ильич. — Мне бы найти, кому отдать эти триста тысяч… Вполне возможно, что он и Бачинский-Бучинский, живший на Кинги, 5, не однофамильцы, а состояли в родстве. В какой степени? Родственники, родственники мне нужны, Богдан Григорьевич.

— Тем более, запроси, чтобы выяснить, где село Троки. По-моему, под Перемышлем были какие-то Торки, не Троки, а Торки. Я учился с одним парнем оттуда.

— Мой Бучинский жил, по вашим данным, на Бауэр-штрассе, 11-а, в прошлом Францисканской. Как она теперь называется?

— Маршала Толбухина.

— Поищу там старожилов. А вдруг кто-нибудь вспомнит какого-нибудь Бучинского или Бучинскую из этого корня…

— О твоей Ульяне Васильевне Бабич из Ужвы я не забыл. Занимаюсь ею… Ты вот что еще сделай: выясни-ка официально, не были ли родители Бучинского землевладельцами. Обычно о такой категории людей в прошлом имелись довольно подробные данные, даже их родственные связи. А я у себя поищу.

— Это хорошая мысль, — кивнул Сергей Ильич.

— Пивка еще хочешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда я бутылочку приберегу на утро.

— Бога ради… Да, я узнал: домик ваш, возможно, не пойдет под снос. Хотя этот вопрос еще не решен. Но Дворец пионеров тут собираются строить. Правда, неизвестно когда. Не переживайте, у нас пока расчухаются, пока решат, утвердят, внесут в титульный список!

— На это и буду уповать. Иногда и от бюрократии есть польза… Как там профсоюзный лидер?

— Кухарь? Руководит, блюдет наши права. Служит истине.

— А может ему не столь истина важна, как сам процесс служения ей? подмигнул Богдан Григорьевич. — А Миня что поделывает?

— В отпуск укатил…

Они продолжали беседовать. Сергей Ильич ходил вдоль полок, забитых книгами и папками, скользил по ним взглядом, иногда останавливался и, склонив голову набок, читал надпись на корешке…

26

За пивом Теодозия Петровна успела сбегать перед самым закрытием магазина, вернулась быстро, и проходя мимо двери Богдана Григорьевича, по привычке посмотрела на порог, где обычно стоит его обувь. Туфель не было. Она поняла, что сосед ее куда-то отбыл. Он не очень посвящал ее в свои дела, но, случалось, накануне все же говорил: «Завтра меня не будет целый день», или: «Мы с вами не увидимся, приду поздно».

Сегодня Теодозия Петровна сожалела, что Богдан Григорьевич не предупредил ее, когда вернется. Дело в том, что знакомая достала Теодозии Петровне палочку дрожжей, свежих, пахучих, она очень любила их запах с детства, когда, бывало, незаметно от матери отщипнет кусочек и с удовольствием сжует. Получив нынче такой подарок, Теодозия Петровна сразу же решила испечь кулич с изюмом и орехами. Его в их доме пекли когда-то по большим праздникам. На Пасху и Рождество обязательно…

Теперь же отсутствующие туфли Богдана Григорьевича повергли ее в раздумья, она была даже раздражена: опару развела, хотела порадовать Богдана Григорьевича, он ценил ее кулинарные способности. Даже купила для него две бутылки пива, заранее предвкушая его похвалы и, главное, умные беседы с ним, до которых была очень охоча; хотя не все в них понимала, все же слушала с интересом, поскольку они всегда касались Христа и выглядели как забавные приключения, отличались от того, что говорил священник в церкви… И вот — на тебе, ушел, не сказал, в каком часу явится. Что с тестом делать? Когда сажать?..

Кто-то у него вчера был, долго они там говорили, смеялись. Теодозия Петровна слышала голоса, пытаясь ревниво различить слова. И сейчас в душе кляла того человека, почему-то уверенная, что именно вчерашний гость повинен в сегодняшнем исчезновении Богдана Григорьевича. Вообще-то редко кто к нему захаживал… Теодозия Петровна переключила телевизор на Варшаву — по первой программе был объявлен фильм «Королевские сны». В самом названии ощущалось что-то загадочное, а это оставалось главным для Теодозии Петровны. Все, что происходило за стенами ее квартиры — на улицах, в магазинах, на рынке, даже в храме Божьем, — было для Теодозии Петровны реальностью, а все, что приходило к ней с телеэкрана, услаждало эту реальность, и являлось для нее тем, что для иных чтение книги.

Разложив один из пасьянсов, Теодозия Петровна пила чай с сухариками, смотрела на светящийся экран и время от времени прислушивалась, надеясь уловить момент, когда Богдан Григорьевич своим ключом отопрет входную дверь, в прихожей щелкнет выключателем и шаркающим шагом пройдет к двери в свою незапирающуюся никогда комнату.

Так прошло около часа. За окнами уже стояла темень, лишь на противоположной стороне, у конечной трамвайной остановки горел фонарь.

И тут раздался звонок в дверь. Удивленная, Теодозия Петровна, нащупала под столом сброшенные шлепанцы и пошла выяснять, кто так поздно заявился.

— Кто там? — испуганно спросила она, пытаясь через «глазок» разглядеть звонившего.

— Я, я, Теодозия Петровна, — отозвался голос Богдана Григорьевича.

— Что с вами? Что это вы? — растерянно спросила она, еще недоверчиво гадая, он ли, или кто-то его голосом говорит. Но все же дверь отворила.

— Вы уж извините за беспокойство, — входя, развел руками Богдан Григорьевич. — Где-то ключ потерял.

Она кивнула, подозрительно поглядывая на него и осторожно потягивая носом. Похоже, трезв. Хотела спросить, где он так поздно был, но воздержалась, быстро стрельнула взглядом вниз — на его туфли: в каких он в обычных каждодневных или в своих единственных для выхода. Так она высчитывала степень важности его отлучек, не любила, когда он уходил в этих единственных, что-то ревниво-злобное шевелилось тогда в ее душе. На сей раз Богдан Григорьевич был именно в них.

— Устал, — сказал он, понимая весь ход ее мыслей, и чтобы увести возможный разговор в более благоприятное русло, с улыбочкой спросил: Какой у вас сегодня пасьянс?

— Пасьянс вам нужен! — хмыкнула она, тоже разгадав хитрость. И как бы обиженно поведя плечом, повернулась к нему спиной, чтоб удалиться.

— Спокойной ночи, — поспешил сказать Богдан Григорьевич, подошел к своей двери, снял туфли и оставив их за порогом, влез в шлепанцы и вошел к себе.

27

Инспектор уголовного розыска был зол. Сейф полон незаконченных дел: разбой, квартирные кражи, четыре угона автомашин, этапирован рецидивист, заявивший уже в колонии, что три давних нераскрытых грабежа совершил он, хотя сел по другим делам, а когда этапировали сюда, выяснилось, что это самооговор. Есть любители прогуляться в родной город хоть таким путем. И тут на тебе — опять возникли мальчишки, упершие водку! Вроде закончил с ними, все ясно, передал следователю, тот написал уже обвинительное заключение, а все придется притормозить: заявление из облархива об исчезновении какой-то папки с бумагами. Мальчишек надо будет опять допрашивать. Отпущенные до суда под личное поручительство родителей, они сейчас сидели в коридоре, испуганно гадая, что произошло, почему милиция вновь заинтересовалась ими.

Надежда Францевна впервые посещала милицию. Поразило убожество кабинета, цвет и обшарпанность стен в коридоре, слишком громкие голоса в дежурке, грохот сапог по грязному полу, смешавшиеся запахи хлорки, табачного дыма, пота. Сидевший напротив нее человек в штатском, которому на вид можно было дать лет сорок, то ли уставшим, то ли безразличным взглядом еще раз прочитал заявление, напечатанное Надеждой Францевной на бланке, перевернул его зачем-то, хотя на обороте бумага была совершенно чистой, и опять лицевой стороной положил перед собой.

— Что находилось в этой папке? — спросил он.

— Документы.

— Я понимаю, что не конфетные фантики, — усмехнулся он.

— Штабные документы партизанского отряда «Месть». Оригиналы. Я их не видела, но так значится в описи.

— Надо полагать, что для нынешних времен никакой военной тайны они не составляют?

— Думаю, нет.

— Кому же эта папка могла понадобиться?

— Это уж выясните, пожалуйста, вы, — Надежда Францевна поджала губы и осторожно, двумя пальцами прикоснулась к своим буклям, чуть подкрашенным в лиловый цвет.

— Кто мог знать, что именно хранится в этих ящиках?

— Кто угодно. Достаточно заглянуть в опись.

— Кто мог видеть опись?

— Любой наш сотрудник. Она не секретна. Но вряд ли у кого-нибудь возникло желание читать ее. Кроме, разумеется, тех, кому положено или того, кто, как видите, проявил к ней личный интерес. А так, — Надежда Францевна пожала плечами, — у каждого своих дел хватает.

— Кто работал с нею?

— Она размножена для всех отделов. Каждый выбирал то, что попадет в его отдел из вновь поступивших фондов.

— Куда вы собираетесь убрать ящики из собора?

— Мы уже перевезли их. Потеснились в одном хранилище и временно там разместили.

— Зачем вы поторопились? Хотя бы с нами посоветовались, — поморщился инспектор и подумал: «Там теперь столько „пальцев“! В одном городе ящики заполняли, заколачивали, грузили в машину, затем в вагон, здесь разгружали, перевозили, вносили в подвал, теперь опять грузили, перевозили, вновь разгружали, складировали… Какое количество людей к ним прикасалось, кроме мальчишек и того, кто взял папку!.. И где гарантия, что тот, кто взял, оставил свои пальцы?» — Вы, наверное, и пыль с ящиков смахнули, когда завезли на новое место? — спросил он. Вопрос был задан просто так, почти риторически, с горькой иронией. Не уловив его смысла, Надежда Францевна, воспринимавшая все серьезно, тем более в этом кабинете, сочла необходимым ответить исчерпывающе и определенно:

— При нашей тесноте, при нашем уровне технической обеспеченности, когда своей пыли хватает, я сама за всем проследила, приказала протереть каждый ящик…

— Я не сомневался, — с грустной улыбкой он по-своему оценил аккуратность директорши архива. — Ну что ж, Надежда Францевна, пожалуй, на сегодня все. Будем искать вашу драгоценную папку.

— Вы никогда не пользовались услугами архива? — Надежда Францевна поднялись.

— Не приходилось.

— Это заметно. Думаю, специфика вашей работы хоть однажды, но приведет нас к вам.

— Лучше не надо, — дружелюбно сказал он. Провожая ее, вышел в коридор и дождавшись, когда она скроется за поворотом, повернулся к двум недорослям, истомленным страхом и долгим ожидание на жесткой скамье перед его дверью… — Заходи, — сказал он старшему.

— Взяли вы водку. Так? Чего полезли во второй отсек? — усевшись, спросил инспектор.

Парень молчал.

— Зачем сломали вторую дверь, вскрыли ящики? Что искали?

— Просто… Думали, может там еще чего.

— Что именно «еще чего»?

— Ну, сгущенка… Конфеты…

— На сладкое потянуло?

Тот пожал плечами.

— Папку зачем взяли? Куда дели?

— Не брали мы… Кому она нужна? — хрипловато, сухим от волнения голосом ответил паренек. — Честное слово, ничего не брали.

— Ты свое «честное слово» для суда прибереги. Авось разжалобишь, постучал инспектор ручкой по бумаге. — Это тебе не школьное сочинение, а протокол допроса. — Может, кто попросил сделать одолжение, пообещал заплатить? Или как?

— А может кто-то, кроме нас… Допустим тот, с фонариком…

— Кто такой?

— А мы его не знаем… Витька хотел про него следователю рассказать, а тот и слушать не стал.

— В лицо видел этого, с фонариком?

— Мало. Один раз он посветил на что-то в руке, наклонился, тогда и видел… Когда спрятались за углом… Он вошел и стал по лестнице спускаться.

— Ну-ка, опиши, какой он.

— Обыкновенный.

— Высокий, низкий?

— Не, невысокий.

— Возраст? Твоему отцу сколько лет?

— Сорок.

— Так он старше отца или моложе?

— Не разглядел.

— Брюнет, блондин, лысый, волосатый?!.. Что, по слову из тебя тянуть надо, описать не можешь? — разозлился инспектор.

— Не нужен он мне был, запоминать его… Вроде такой, как отец у меня, плотный. Голова с волосами, с темными, — неуверенно ответил парень.

— Как он спускался по лестнице: быстро, медленно?

— Нормально спускался… Сперва фонариком далеко светил, потом поближе, как под ноги. Потом фонарик взял в другую руку…

— В какую?

— В другую, в левую, а правой за стену придерживался.

— И что дальше?

— Мы за угол убежали… Видели только, что свет долго горел в чулане, где те ящики.

— Что значит долго? Десять минут, час, два?

— Не. Минут сорок… А может, больше.

— Раньше видел его где-нибудь?

— Не.

— Что еще можешь добавить, вспомни.

— А что добавлять? Ничего я не знаю…

— Ладно, иди, посиди в коридоре. Пусть Лупол войдет.

Второй воришка ростом поменьше, щуплый, робко остановился у двери.

— Заходи, заходи, Виктор Степанович Лупол. Что такой несмелый стал? Когда водку брал и ящики вскрывал, был, небось, похрабрее… Садись… пока сюда, — сказал инспектор. — Про водку я уже все знаю, ты мне теперь расскажи, зачем папку с бумагами унесли? Тоже заработать захотели? От кого?

— Мы не брали! — отчаянно замотал он головой.

— А зачем ящики распотрошили?

— Не знаю, — едва прошептал.

— Смотри, что получается, Лупол: вы взломали ящики, тут же появляется человек, потом оказывается, что исчезла одна папка. Очень странное совпадение. Будто заказал он: вскрывайте, а я подоспею. А, может, не было никакого человека?

— Был!.. Был!.. Я видел его… Фонариком он светил.

— Описать его можешь?

— Высокий он, сильный…

— Возраст, лет ему сколько по виду?

— Старый, почти без волос…

— Расскажи, как он спускался по лестнице.

— Мы как увидели свет, выглянули… Он сперва посветил далеко, в конец подвала… Потом ближе, на ступеньки… Шагнул осторожно… И сразу на руку посветил, нагнулся… Тут я его лицо и запомнил: нос здоровенный и глаза большие, темные… Потом взял фонарик в левую руку, а правой все за стенку, как за перила… грохнуться боялся…

Паренек говорил что-то еще, а инспектор невесело думал, что несмотря на некоторые расхождения в показаниях юных правонарушителях ясно, третий человек в ту ночь в подвале был. И, похоже, с мальчишками не связан. Совпало. Они ему объективно помогли: вскрыли ящики, он пришел на готовое — бери. И взял… Видимо то, за чем шел…

Отпустив обоих, инспектор соединил скрепкой протоколы их допросов с заявлением директора архива и отправился на второй этаж к заместителю начальника райотдела по оперработе. Он понимал, что архивную эту папку пацанам, как думалось вначале, теперь не повесишь, придется заводить новое дело и искать ее. Но где? Кому и зачем она могла понадобиться?..

28

Красный свет, горевший в фотолаборатории, лежал на лобастом лице Олега. Пинцетом он шевелил контрольные снимки в ванночках, перекладывал из одной в другую. Прищепленные к натянутой капроновой леске, сушились несколько рулончиков проявленной пленки. В маленькой комнате было душно, едко от испарений химикатов. Но Олег к этому привык. Работы поднабралось. Одну из них — печатание обыкновенных снимков, — он делал с тем равнодушием и спокойствием профессионала, с такой заученной механической последовательностью, когда можно, зная заранее результат, одновременно и разговаривать с кем-нибудь. Другую же работу — проявление и печатание фотокопий текстов, — он не любил. Тут надо все время следить: сперва, чтоб не загубить, проявляя, пленки, затем, печатая, выбрать нужную контрастность. Все это он знал, умел, но всегда почему-то был взвинчен, раздражителен, и в душе поносил тех, кому взбрело в голову сохранять на фотобумаге какие-то допотопные записи, к которым, как он полагал, никто никогда не прикоснется. Но иногда, закончив, разглядывая отпечатанные и высушенные фотокопии, он любовался своим мастерством и, как бы проверяя качество, не щурясь, не напрягая зрения, прочитывал тот или иной документ, с удивлением узнавая из него какую-нибудь забавную подробность.

Сегодня, как и всегда, он закончил сперва печатание фотокопий. Сначала служебных — архивных, а затем — «левых», они давали приработок, хоть и небольшой, но он не отказывался и, приступая, проверял: запер ли дверь на крючок и включил ли наружное табло, освещавшее надпись: «Не входить!..» Нынче эта предосторожность нужна была особенно, тем более, что заметил плохое настроение директрисы. Она могла вломиться, потребовать, чтоб впустил в любую минуту — любила в дурном расположении духа совершать контрольные обходы всех отделов: кто чем занят.

Поэтому все, что не должно попасться ей на глаза, он убрал в ящик стола.

Была последняя неделя июля, пора, когда Олег, как он выражался, «заготавливал корма на зиму» — подоспело много «левых» заказов: памятные альбомы выпускников школ, пусть через двадцать лет полистают, умилятся, какими юными, чистыми, пышноволосыми были и поразмыслят, какими стали. «Десятый „А“, средняя школа № 14». Вот девочка с челочкой, милашка, ничего не скажешь, святые глазки, мама будет пускать слезу, созерцать фото, думая о будущем чада, восхищаясь чистотой глаз, не зная, что ее дочку уже тискают в подъезде… Действительно, а какой она станет лет через двадцать? Прядильщица, мать-одиночка или главврач, близорукая толстуха, как та задерганная главврачиха из районной поликлиники?.. У нее вечно перекошены чулки… А этот юнец, нос пуговкой? Кем он будет через двадцать лет?

Тридцать человек, девушки и ребята, надежды, фантазии. Но у всех все хорошо не бывает. Вот в чем дело…

Тут ему позвонили по внутреннему телефону. Он узнал голос Романца:

— Олег, тебя по городскому спрашивает какая-то дама. Выйдешь, или сказать, что тебя нет?

— Пусть подождет, сейчас выйду.

Он внимательно осмотрел рабочий стол, не оставил ли чего ненужного для чужих глаз и вышел, запер деверь на два оборота, ключ сунул в карман.

Его лаборатория и комната Романца находились рядом, вошел Олег без стука. У Романца сидела какая-то девица с блокнотиком на коленях. Тот что-то объяснял ей, она кивала и записывала.

Трубка лежала на столе.

— Слушаю, — сказал Олег.

— Это Маруся, с кладбища, — отозвался издалека голос.

Олег поморщился. Звонившая работала смотрительницей на кладбище, как раз на том участке, где похоронен был отец Олега. Он платил ей пятерку в месяц за то, чтоб приглядывала за могилой. Сейчас он задолжал четвертной.

— Я понял, тетя Маруся. К середине августа рассчитаюсь полностью и наперед дам, — старался он говорить потише и без подробностей, косясь на Романца, беседовавшего с девицей. — Да-да, разбогатею… Я понял… Вы уж извините. До свидания, — заторопился закончить, зная словоохотливость собеседницы. С покойниками на кладбище здорово не разговоришься…

Он пошел к себе. Этот звонок невольно вернул его к не давним мыслям об умершем несколько лет назад отце. И с какой-то злой веселостью Олег мысленно произнес: «Ничего, батя! Все идет путем. Скоро я им всем морды дерьмом намажу!..»

Застенчивая, все время красневшая дипломница из Института культуры, приоткрыв розовый ротик, внимала Романцу — руководителю дипломной работы, стараясь успеть записать в блокнот все, что он изрекал. А Романец втолковывал ей какие-то элементарные понятия, дивясь ее туповатости и наивности.

— Я же точно обозначил вам хронологические пределы, — говорил он, зачем же вы лезете в другие? По ним и материалов нет.

— А у вас, в архиве? — спрашивала девушка.

— Они в спецхране, вас туда не пустят.

— А если я через папу попробую?

— Это тот случай, когда папа не поможет. На тех документах — «табу».

— Почему?

— Они… как бы вам сказать… не вписываются.

— Во что?

— В концепцию, в концепцию, Шурочка!

— Почему?

— О, господи! Ну спросите у вашего папы! Если он у вас все может, наверно и все знает… Пойдем дальше. Вот эту фразу«…единственно верный путь…» вы уберите.

— Почему?

— В тех документах, что в спецхране «единственно верным» путем был назван вовсе другой. Кто знает, не окажется ли через несколько лет названное вами «единственно верным» тоже ошибочным? Избегайте категорических оценок… Даже если это цитаты… Чужие истины не принимайте всерьез, руководствуйтесь своими. Общих истин не существует, милая Шурочка, — девица надоела ему, ее дипломная работа — сплошные компиляции и цитаты — никому, кроме нее, не нужна, но всемогущий папа отдаст команду, чтоб сей научный труд переплели «как следует» и золотом оттиснули фамилию дипломницы и название. Почти два часа угробил Романец на просвещение этой Шурочки, хотя своих срочных дел сегодня было невпроворот. Ему нужен был покой, одиночество, тишина, чтобы все хорошо обдумать. Поэтому не без некоторого цинизма он поучал ее: — Я тоже руководствуюсь этими принципами. И вам советую. Это — что касается жизни. А дипломную вам написать помогу. Будьте умничкой, — без всякой надежды, что такое его пожелание исполнится, он не удержался и погладил ее чуть выше колена. — Я дам вам свой телефончик, если что нужно — звоните. Он сказал не «телефон», а «телефончик». Но до нее и этот нюанс не дошел. «Она, наверное, фригидна, — почему-то решил Ярослав, глядя, как Шурочка аккуратненько укладывает в сумочку блокнотик — в одно отделение, ручку — в другое. — Конечно, можно бы назначить следующую встречу дома, а не здесь, — подумал Ярослав. Девка ничего… Правда, можно влипнуть, а папа там — ого-го?.. Нет, это все побоку!.. Сейчас есть высшая цель, главное дело жизни подоспело… И, может быть, — Мюнхен…»

29

Когда город спит, ночные тени кажутся особенно неподвижными. Было безлунно и тихо. Словно паркет, натертый фосфоресцирующим воском, сияли под фонарями булыжники. Во тьме как-то плотнее прижались друг к другу старинные дома на узких улочках в старой части города. И вдруг раздался медленный ровный стук копыт. Мимо припаркованных на ночь «жигулей», «москвичей» и «запорожцев» по проезжей части улицы будто проплыла небольшая кавалькада. Одномастные, глянцево-коричневые лошади ступали по булыжинам, издавая подковами мерный цокот, словно из чрева ушедшего времени на тайный праздник вернулись в город его древние обитатели, которых вызвала полуночная тишина. Это было странное величественное зрелище — кони и всадники, неспешно двигавшиеся в конец улицы, уходя из света электрических фонарей, превращались в скользившие тени. А ведь не так давно, каких-нибудь тридцать пять лет назад город освещали газовые фонари. Специальные служители каждый вечер обходили улицы, длинным шестом с крючком открывали заслонку, подносили к горелке, зажженной от спички фитилек. Итак, от фонаря к фонарю. И вскоре улицу освещало неяркое белое сияние. В тротуарах были проделаны маленькие контрольные отверстия для выхода газа, если он скапливался под плитами…

Четкий равномерный перебор копыт, легкое позвякивание удалялись в сторону цирка. Всадники возвращали после прогулки своих четвероногих коллег в стойла, где пахло навозом, сеном, опилками и конским потом.

Человек, стоявший у водосточной трубы, под козырьком подъезда, завороженный этим зрелищем, его звуками, вроде пришедшими из другого времени, дождался пока они совсем стихли, и осторожно отлепившись от стены, вошел во двор Армянской церкви. Не шаркая, он ступал по плитам, приближаясь к двери, ведшей в знакомое подземелье. И лишь притворив дверь и ступив на холодные каменные ступени, он включил фонарик, спустился, нащупал лучом вход в отсек и скрылся в нем. Пробыл там недолго, минут двадцать, потом так же вернулся, у ворот выглянул — направо, налево, — и убедившись, что улица пуста, двинулся к трамвайной остановке, зажав в потной ладони приготовленный заранее скомкавшийся билетик…

30

В свою однокомнатную квартиру Ярослав Романец вернулся поздно. По дороге домой заглянул к приятелю — скульптору в мастерскую. Там ночная жизнь считалась делом обычным, можно было заявиться почти в любое время суток, не боясь потревожить чей-то покой. Засиживались до трех-четырех утра. Народ собирался разный, одни, постоянные визитеры, приводили своих приятелей, и те, становясь тут своими, потом уже заглядывали, как завсегдатаи, приводя других новичков.

По углам жилой части мастерской скапливалось немало пустых бутылок от водки, коньяка, вина, молока и кефира. Раз в месяц хозяин загружал ими багажник своей «Лады», отвозил домой и отдавал старику-дворнику.

Оттуда, из мастерской, и вернулся Ярослав в четвертом часу ночи. Хорошо посидели. Было много знакомых, выпили, кто-то принес виски «Dimple», жарили в тазу со спиртом охотничьи сосиски. Много говорили, спорили, шутили, что-то под гитару пели. И он расслабился, отпустило напряжение последних недель. Даже не хотелось уходить. Дом пустой. Год как расстался с женой. Она теперь жила с ребенком в Ровно у своих родителей, развод официально не оформляли, и он еще тешил себя надеждой, что уговорит ее вернуться. Ссориться начали давно, еще в первый год супружества, заводились с мелочей, а потом все круче и круче, уже забывалось с чего, собственно, завязался спор, а он все разгорался. И так всякий раз. Сейчас трудно было установить, кто виноват, но тема денег, будь они прокляты, всегда возникала, а вокруг нее наматывалось все остальное: и почему он так поздно приходит, и почему забыл отнести ее сапоги, чтоб набить металлические набойки, и почему она не постирала ему голубую сорочку, и зачем выбросила пузырек с машинным маслом, стоявший в кладовке, что это за патологическая страсть все вышвыривать не спросясь. Вот они, зубчики, вертевшие шестерню их отношений. Распалясь и исчерпав тему денег, она принималась за иное: сколько он будет возиться со своей кандидатской? Вот другие давно уже… Кандидатская! На нее не остается времени, оно высасывается, как губкой, повседневной текучкой там, на службе. Этой отговоркой он отбивался от попреков, желая забыть, сколько часов улетало без толку на хождение в шахматный клуб, на вечеринки у приятеля-скульптора, на… на… Теперь надо писать реферат для поездки в Мюнхен. Он то садился за него с азартом, то уговаривая себя, что никто в Мюнхен его не пошлет, заталкивал странички с начатым рефератом подальше в стол. Сколько было этих самоуговариваний для отлынивания!.. Ах, если бы поездка состоялась!..

Ярослав погасил свет и не раздеваясь, лег на незастеленную тахту просто полежать минут пятнадцать, заложив руки за голову, помечтать, подумать. И незаметно уснул. Ему ничего не снилось, а могло бы, поскольку он в мечтах видел прекрасные картины: как выходит на трибуну там, в Мюнхене, как ему громко аплодируют после доклада, жмут руки, как щелкают фотокамеры корреспондентов, как добиваются у него интервью, как надевают мантию почетного члена Всемирной ассоциации работников архивов, вручают диплом и ключи от новенького «мерседеса», подаренного Оргкомите том… Но ничего из этого не попало в его сон, ибо весь этот сюжет он домечтал до конца, лежа с еще открытыми глазами…

31

Ни в субботу, ни в воскресенье отдохнуть Сергею Ильичу не удалось. В субботу утром без предупреждения заявилась двоюродная сестра, прилетевшая из Краматорска. Со следующего дня у нее путевка в Трускавец. Поскольку Подгорска ей было не миновать, решила приехать на день раньше, чтоб повидаться. А не виделись они лет двадцать, отношений не поддерживали. Сергей Ильич ее недолюбливал за апломб, за то, что напичкана истинами в последней инстанции, за нетерпимость к чужому мнению и этакую провинциальную хвастливость. Пришлось принимать, оказывать гостеприимство, выслушивать сентенции, терпеливо сидеть за столом. В самом деле, не выгонишь же! Она называла каких-то людей, которых он давным-давно забыл и не мог вспомнить, и вела себя так, словно она и Сергей Ильич истосковались друг по другу.

— Где ты работаешь? — спросила она.

Сергей Ильич сказал.

— Я бы никогда не согласилась брать от них деньги. Кто знает, какого они происхождения, как нажиты? И вообще это унизительно и непатриотично. Что мы, нищие? Мы великая держава, зачем нам их доллары?!

Утром следующего дня, проводив сестру на автобусную станцию, Сергей Ильич возвращался со счастливым облегчением, когда вспомнил, что дочь и зять, вернувшийся с вахты, приглашены сегодня к приятелям на день рождения куда-то за город. Значит, подкинут на целый день внука…

Посетителей не было, и в тишине кабинета Сергей Ильич начал знакомиться с поступившей почтой.

«Центральный Государственный исторический архив. На ваш № Р-935.

Сообщаем, что населенный пункт Троки является польским названием современного г. Тракай на территории Литовской ССР. Кроме того, четыре населенных пункта Троки известны до 1939 года в Вильнюсском и Новогрудском воеводствах Польши.

Основание: Skorowidz niejscowosci Rzeczypospolitej Polskiej… Przemysl-Warszawa (1933–1934), 1747.

Директор архива.

Начальник отдела использования и публикаций».

«Инюрколлегии.

Ваш Р-935. Тов. Голенку С. И.

В документах „Кассы социального страхования в Подгорске“ за 1934 г. значатся интересующие вас Радомские:

1. Радомская Анеля, 1882 г.р., работавшая преподавательницей в „Хозяйственной школе“ в Подгорске.

2. Радомский Станислав, ее брат, 1880 г.р., работавший начальником охраны на оружейной фабрике „Арма“.

Директор областного архива…»

Анеля Родомская… Мать наследодателя… Ей сейчас девяносто восемь лет, — подсчитал Сергей Ильич, — а ее брату, Станиславу — сто. Искать их, пожалуй, можно только на кладбище…

«Московская городская коллегия адвокатов.

Коллектив адвокатов. Инюрколлегия.

Дело: Майкл Бучински. Ваш Р-935.

От фирмы Стрезера получено сообщение, что в результате опроса лиц, входивших в окружение наследодателя выяснилось, что в частных разговорах он неоднократно упоминал своего брата Александра, с которым утратил связь в 1941 году. Необходимо проверить эту линию…»

«Ничего себе — проверить! — усмехнулся Сергей Ильич. — А кого же я ищу, если не ближайшую родню наследодателя?! И на этого братца еще ни разу не наткнулся… Хорошенькая линия!» — Он отложил письма.

Покоя не давала деревня Троки — Тракай. Сергей Ильич достал карту Польши, развернул, взял лупу. Он водил ею, пересекая квадрат за квадратом, начинал с воеводческих столиц, затем вправо, влево, вверх и вниз. Нужна была хоть какая-то система. Опускаясь с запада на восток, почти до нынешней госграницы с СССР, под Перемышлем, он искал особенно внимательно, вспомнив слова Богдана Григорьевича: «…под Перемышлем были какие-то Торки, я учился с парнем оттуда». Привыкший подозрительно относиться к подобным незначительным перестановкам букв, Сергей Ильич позвонил в консульское агентство ПНР в Подгорске. С руководителем агентства он был хорошо знаком, служебные дела сводили их не раз…

— Вас слушают, — отозвался голос в трубке.

— Это Голенок… Здравствуй… Под Перемышлем был населенный пункт Торки. Не могли ли эти Торки когда-нибудь называться Троки?

— Бог его знает, я же не специалист по этому делу. А почему у тебя возникла такая мысль?

— Тракай в Литве когда-то по-польски назывался Троки.

— А зачем они тебе?

— Ищу человека, вернее его наследников.

— А какая валюта?

— Самая хорошая.

— Что ж, было бы неплохо, если б наследник оказался у нас… Напиши нам официальную бумагу, укажи фамилию, я сделаю запрос. Конечно, могу все и по телефону, но тебе же документ нужен, что б в дело подшить.

— Нужен, — согласился Сергей Ильич…

Разговор с руководителем агентства навел Сергея Ильича и на другую мысль: вскоре после войны, когда уточнялась госграница, одни территории отходили к Польше, другие к Украине. Шло переселение. Надо бы запросить Госкомитет республики по труду.

До обеда Сергей Ильич печатал запросы в Госкомитет УССР по труду с просьбой проверить, не переселялись ли из населенного пункта Торки (ПНР) на территорию УССР граждане Бучинские и Радомские, и еще два письма за пределы республики: в исторические архивы Гродненской области и Литвы.

Сергей Ильич шел на улицу Толбухина, которая до войны называлась Францисканской. Он мало верил в эту затею, но что б не укорять себя потом мыслью о какой-то упущенной возможности, отправился искать старожилов в доме, где некогда проживал Михаил Бучинский.

Не доходя квартал до дома 11-а, Сергей Ильич увидел у входа в трехэтажное кирпичное здание вывеску «Жилищно-эксплуатационная контора № 102» и, поразмыслив, вошел. Начальника ЖЭКа на месте не оказалось, но был техник-смотритель, молодой подвижный человек — в костюме, при галстуке, и Сергей Ильич в легкой тенниске-безрукавке почувствовал себя как-то неловко, даже ощутил некое зависимое положение.

— Вы по какому вопросу? — спросил молодой человек.

Представившись и не вдаваясь в подробности, Сергей Ильич объяснил.

— Дом 11-а двухэтажный, вроде флигеля. Старый. Там десять квартир, сказал техник. — Сейчас мы паспортистку позовем… Зина! — крикнул он, принеси Толбухина.

Пришла паспортистка с толстой регистрационной книгой.

— Есть ли в доме 11-а старожилы? Скажем, люди, живущие там с довоенных времен? — спросил Сергей Ильич.

Найдя нужный адрес, она стала проверять список жильцов — возраст и кто когда поселился.

— Есть тут старик один, из восьмой квартиры, — паспортистка держала толстый палец на строчке. — Завадка Ярема Иванович, 1898 года. Живет в этом доме с 1944, как освободили город. Может он жил здесь и при немцах и до немцов… А так больше никого… Я могу идти? Меня там люди ждут…

— Иди, — сказал ей техник. — Вы загляните к нему, — обратился уже к Сергею Ильичу. — Старые любят вспоминать, — философски заключил он.

Поблагодарив, Сергей Ильич ушел…

Лестница на второй этаж и перила были деревянными, пахли скипидаром, кто-то заботливо протирал их. Дверь в восьмую квартиру когда-то давно покрасили красной половой краской, теперь она пересохла, облупилась. Не обнаружив звонка, Сергей Ильич постучал. Никто не откликнулся. Лишь на третью его попытку по ту сторону звякнула цепочка, и дверь отворилась. На пороге стоял маленький усохший человек в полосатой пижаме со старческими коричневыми пигментными пятнами на лысом черепе. Кожа лица его настолько одрябла и так ее изжевали морщины прожитых лет, что глаз почти не было видно. И все же Сергей Ильич поймал их взгляд — странный, направленный на него, и вместе с тем сквозь него и упиравшийся где-то далеко в какое-то препятствие.

— Ярема Иванович? — спросил Сергей Ильич.

Старик кивнул.

— Я к вам, если разрешите.

Старик посторонился, пропуская гостя.

Сергея Ильича поразила бедность квартиры. Маленькая прихожая выводила прямо в комнату. Кухни тут, видимо, не было, потому что в комнате стояла двухкомфорочная газовая плита, выпирала допотопная конусообразная чугунная раковина с огромным сифоном. Тут же — небольшой стол, кушетка, застеленная вылинявшим пикейным одеялом и фанерный шкаф со вбитыми сбоку гвоздями, на которых висели коротенькое вафельное полотенце и пиджак с обвисшими плечами.

Заметив на столе несколько пузырьков с воткнутыми в них пипетками, Сергей Ильич спросил:

— Вы болеете? Может, я не вовремя?

Слабо шевельнув пальцами немощной руки, как бы успокаивая визитера, старик ответил:

— Глаукома. Десять лет слепну, — он поднял голову навстречу взгляду Сергея Ильича, приглашая начать разговор, ради которого тот пожаловал.

— Ярема Иванович, как давно вы живете здесь? — приступил Сергей Ильич к делу. — Я из Инюрколлегии, разыскиваем родственников одного человека.

— С 1912 года, — он помолчал, будто тень минувших лет заслонила собеседника. — Кого вы ищете?

— Кого-нибудь из семьи Бучинских. Они вроде тут жили?

— Нет. Анелька, Стефан и старший их, Алекс, жили на Грюнвальдской. А тут седьмую квартиру снимал их младший — Михайло. Был студентом медицины. Потом практиковал.

— И куда уехал?

— Далеко, — старик медленно опустил веки, печально покивал головой. Царство ему небесное. Германцы в сорок третьем увезли… Вся фамилия сгинула. Анелька в 1936 году повесилась. Муж ее, Стефан, имел молоденькую австриячку, работала в рецепции[1] отеля «Бристоль». Он продал все и укатил с нею в Вену. Брат ее, пьяный, застрелил Стефана.

— А старший сын их, Александр? — спросил Сергей Ильич, дивясь памяти старика.

— Полицаи в лесу поймали. В сорок первом. В город он ходил и из города, вроде к партизанам. Живым его в кринице утопили…

— Он был женат?

— Алекс? Нет, гулял.

— А у брата Анелии была семья? Ведь у нее брат, кажется, был.

— Был. Стась. Только не Бучинский, он, Родомский. Имел дочь. Анной звали. А вот куда она подевалась, не знаю… Моложе меня лет на десять была. Так что тоже уже не девка сейчас, — он повел сухими губами, изображая улыбку. — Мне ведь уже восемьдесят два…

«Пожалуй, все», — решил Сергей Ильич. Еще с минуту подумал, не упустил ли чего и поднялся.

— Благодарю вас, Ярема Иванович. Извините, что побеспокоил.

Старик вяло развел сухими, как осенние стебельки, руками, и с трудом встав со стула, проводил гостя до двери.

32

О смерти Богдана Григорьевича Сергей Ильич узнал от Кухаря. Тот позвонил утром и сказал без предисловий:

— Беда стряслась, Серега! Шимановича убили!

— Да ты что! Кто?

— Э-э, кто! Какая-то б… Я случайно встретил Стороняка, помнишь его? Он в коллегии адвокатов работал вместе с Шимановичем. Им туда и сообщили то ли из милиции, то ли из прокуратуры. Родни-то у Шимановича никакой. А кто-то хоронить должен.

— Как же так?.. Старика… Зачем? — растерянно спрашивал Сергей Ильич. У него вдруг разболелась голова. Отупело он задавал вопросы, понимая их нелепость.

— Никаких подробностей не знаю, — ответил Кухарь. — Дело ведет прокуратура Красноармейского района. Я звонил туда. Сам понимаешь, пока идет следствие, никто тебе ничего не скажет.

— Когда и откуда похороны?

— Еще не знаю. Созвонимся… — и положил трубку.

Сергей Ильич не мог придти в себя. Шиманович! Вот уж кому было написано на роду умереть своей смертью! В глубокой старости, в ясном уме, философски смирившись с неизбежностью отдать богу душу… Но от руки убийцы!.. Немыслимо!.. Сергей Ильич мучился тем, что не знает никаких подробностей: где убили, кто, при каких обстоятельствах, чем, хотя и осознавал, что не для него, ни тем более для покойного, эта неосведомленность или осведомленность ничего не убавит и не прибавит… «Плохо, конечно, — подумал он, — что Мини нет. Тот бы уже был в курсе всего… Ведь прокуратура Красноармейского района в его зоне… Впрочем и Минька бы не очень откровенничал. Пока следствие идет, у него всегда одна отговорка: „Ищем, работаем…“»

Сергей Ильич сварил себе кофе, выпил, закурил, немного пришел в себя и принялся за почту. Из Литвы, из Государственного архива сообщали, что на территории республики находится двадцать один населенный пункт с названием Тракай. Сергей Ильич ужаснулся: двадцать один! Но как понял он из дальнейшего, хутора и деревни Тракай имелись лишь в трех районах: Игналинском, Швенченском и Вильнюсском. Это уже несколько упрощало, сужало географию поисков. Из Гродненского госархива извещали, что на территории области имеется лишь одна деревня Троки: Ивьевский район, Трабский сельсовет.

Сергей Ильич с самого начала сомневался, что Троки — Тракай — место рождения Михаила Бучинского. Он был уверен, что тот родился в Подгорске об этом сообщала фирма Стрезера и собственноручно заполненная Бучинским анкета, ксерокопия которой имелась в деле. Но чем черт не шутит?! Всякое бывало. Может Бучинские из Трок-Трокая родня наследодателя?.. А может и нет. Все же письма в три райисполкома в Литву и одно в Белоруссию он напечатал.

Потом было письмо из Киева:

«Госкомитет УССР по труду. Инюрколлегия. Тов. Голенку С. И. На ваш Р-935 сообщаем, что в посемейных списках переселившихся лиц в 1944–1947 гг. на Украину из Польши граждане по фамилии Бучинские не числятся.

Начальник управления…»

Пришел обещанный ответ и из Консульского агентства ПНР:

«Консульское агентство ПНР в Подгорске. Ваш Р-935.

Консульское агентство ПНР уточняет: населенный пункт Торки имелся на 1933 год около Перемышля, ПНР (Справочник „Апостольская нунциятура в Польше, 1933 г.“ на стр.70 указывает, что населенный пункт Торки„…находится в четырнадцати километрах от Перемышля, в трех километрах от почты Медыка“. Прилагаем справку об отсутствии интересующих вас актовых записей в книгах, имеющихся в Медыке, Перемышльского воеводства.

С уважением…»

Последним было письмо из Москвы, а в нем еще один ксерокс с автобиографией Бучинского. Прочитав, Сергей Ильич ничего нового не обнаружил, кроме указания, что родители Бучинского были землевладельцами. Москва просила обратить внимание на это. Сергей Ильич грустно улыбнулся: кто как ни Богдан Григорьевич в их последнюю встречу сказал: «…выясни-ка официально, не были ли родители Бучинского землевладельцами. Обычно о такой категории людей в прошлом имелись довольно подробные данные, даже их родственные связи. А я у себя поищу…» «Ах, Богдан Григорьевич! Умница!.. Теперь уж ничего вы не поищете, — вздохнул Сергей Ильич. — Я даже не узнаю, что и сколько вы раскопали по этой Ульяне Васильевне Бабич из Ужвы. А старуха молчит, не отзывается на письма. Придется самому съездить к ней».

Непосвященные, а таких среди знакомых Сергея Ильича имелось большинство, весьма смутно представляли себе характер и объем работы, которой занимался он. Люди эти были бы поражены, узнав, что Подгорское отделение Инюрколлегии ведет одновременно сотни наследственных дел, разных по сюжетам, коллизиям и сложности. Шесть человек — весь штат — завалены бумагами, и для тех, кто посещает отделение по своим личным вопросам, его три комнаты с письменными столами и шкафами кажутся обычной конторой. Возможно от десятков других дел, которыми параллельно занимался Сергей Ильич, дело Бучинского отличалось очень уж внушительной суммой наследства, отсутствием наследников и сложностью их поисков, в то время, как в иных случаях наследники иногда отыскивались сравнительно быстро или являлись сами, чтобы заявить о себе.

33

Утренняя почта, поступавшая в архив, складывалась на письменном столе Надежды Францевны аккуратной стопкой, обязательно слева, возле телефона и таким образом, чтоб большие конверты всегда лежали снизу. Надежда Францевна никогда не надрывала их, чтобы вытащить содержимое, у нее имелись длинные ножницы, ими она отрезала тоненькую полоску с краю, предварительно посмотрев конверт на просвет, и опорожнив его, никогда сразу не выбрасывала, ибо случались письма и запросы, когда авторы, ожидающие ответа, обратный адрес указывали только на конверте.

Всем этим нехитрым премудростям деловодства Надежда Францевна обучала и своих молодых подчиненных, но тех это только смешило и раздражало, как начальственная старомодная прихоть. «Она еще заведет костяные ножи, чтобы разрезать книги», — посмеивались они, глядя на аккуратно вскрытый пакет, пришпиленный скрепкой к бумагам, поступавшим в тот или иной отдел…

Так, орудуя ножницами, Надежда Францевна добралась до лежавшей под самым спудом большой заказной бандероли. Она была завернута в плотную желто-серую бумагу. Надежда Францевна повертела бандероль, перевернула, глянула на штемпель — местный, Подгорский, обратный адрес — главпочтамт, до востребования, фамилия неразборчива. Адрес архива и обратный были написаны крупными буквами.

Сняв оберточную бумагу, Надежда Францевна обнаружила в ней красную папку из плотного картона, еще с довоенных времен (сейчас такие не выпускают) с надписью наверху фиолетовыми потускневшими чернилами: «Для передачи в ГАПО[2] Ф.Р-587, оп.4, ед. хр.2. Оригинал». А поперек папки нетерпеливым сильно наклоненным почерком бежала черная, вроде тушью выведенная строчка: «Штабные документы партизанской бригады „Месть“».

Надежда Францевна прикрыла глаза, уронила руки на папку, почувствовала, что вот-вот расплачется. Потом, словно не веря, тому, что лежало перед нею, развязала тесемки, заглянула внутрь: вдруг шутки ради туда напихали газетных обрезков. Но нет, там находились документы, она убедилась, быстро перелистав содержимое папки, сколотое скоросшивателем. Опытный глаз ее определил, что ничего не изъято. Почти все было написано от руки, иногда разными почерками: на тетрадных листках в тоненькую красную линейку и с красным обрезом (явно довоенное изделие), на сероватой грубой, с завальцеванной в нее какой-то шелухой бумаге, на плотных блинных глянцевых белых листах, типографски разграфленных вдоль на служебные колонки разной ширины с немецкой надписью мелко в самом низу поля «Mittagschicht», — видно, из какого-то трофейного гроссбуха.

Немного придя в себя, радостная Надежда Францевна по внутреннему телефону позвонила Романцу:

— Ярослав Федорович, а у нас сюрприз! — весело произнесла она. Нашлась папка… Та, злополучная… Да, да… Прислали заказной бандеролью. Я вас поздравляю!.. Как с чем? Неужели вы не переживали?.. кладя трубку на рычажки, она не видела, как на другом конце провода иронично усмехался Романец.

Затем Надежда Францевна позвонила в милицию, фамилия инспектора, с которым она уже беседовала, была записана в блокнотике.

— Конечно, конечно… Я понимаю вашу радость, — щебетала она, не подозревая, что инспектор рад не столько за нее, сколько за себя. — Да, да, мы откажемся от аренды этого подвала… Заявление? Какое?.. Нет, никаких претензий!.. Хорошо, завтра же я напишу такое заявление… Вам занесут его… До свидания…

34

Похороны Богдана Григорьевича Шимановича были назначены на три часа из морга, на новом загородном кладбище, где хоронили теперь «всех прочих». Похороны организовала коллегия адвокатов.

Народу собралось немного, уместились в одном автобусе, впереди него с гробом шел другой, заказанный в похоронном бюро. Новое кладбище располагалось на возвышенности, за ним лежало открытое поле. Это было еще не обжитое покойниками место, только-только посаженные елочки и хилые почти безлистые березки робко дрожали на теплом ветру. Отваленный суглинок утром вырытой могилы быстро высох, и при неосторожном движении чьей-нибудь ноги колючки осыпались в серо-коричневую яму, возле которой, опершись о лопаты, выжидательно-равнодушно стояли два крепких парня, рукава их сорочек были закатаны, и на сильной руке одного Сергей Ильич увидел длинный — от локтя до кисти — шрам, пересекавший детально, даже мастерски вытатуированный женский профиль.

После коротенького прощального слова жиденько и слабоголосо, как и бывает в открытом поле, заунывно отпел оркестр. И тут послышался шум автомобильного мотора. Все оглянулись. К кладбищенским воротам подкатила черная «Волга», из нее вылез высокий человек в синем костюме, воротник белой сорочки был затянут серым галстуком. Сергей Ильич сразу узнал: Кухарь. Лицо его лоснилось от пота, по лбу расплылись красные пятна.

— Я прямо с совещания, — запыхавшись, сказал он, подходя.

Гроб уже был присыпан тонким слоем земли и теперь с лопат она слетала уже мягко, без стука о доски. Кухарь взял горсть и швырнул в яму. — Почему же здесь, а не на городском? — отступив от холмика, чтоб не мешать, недовольно спросил Кухарь.

— Не сумели пробить, в горсовете отказали, — ответил Сергей Ильич.

— Надо было мне позвонить, я бы все уладил.

— Ну, кто знал…

Холмик вырос быстро, зашлепали обравнивая его, лопаты, какие-то люди устанавливали вокруг несколько зачахших венков, музыканты поплелись к машине.

— Миня не вернулся? — спросил Кухарь.

— Вроде нет… Ты что-нибудь узнал? — спросил Сергей Ильич.

— Ничего. Идет следствие… Ты чем приехал?

— Автобусом.

— Я тебя отвезу. Идем.

В машине было душно.

— Опусти стекло, — сказал Кухарь, обернувшись и навалившись на спинку сидения. Не могу поверить… Кому, зачем нужно было убивать этого тихого, в сущности нищего старика?! А может тут политикой пахнет? Ведь у Шимановича хранились богатые архивы, досье? Он ведь был дотошный в таком деле… Как думаешь?

— Что я могу думать? Узнаем со временем.

— Тебя к дому? — спросил Кухарь.

— Да.

— Как с ремонтом?

— К концу идет.

— Ничего не надо?

— Нет, все есть…

— Вот тут, пожалуйста, остановитесь, — попросил Сергей Ильич шофера. — Под шестнадцатым, — он вышел, поблагодарил Кухаря, осторожно подтолкнул дверцу, клацнул железным зубом замок.

— Будь здоров! — шевельнул Кухарь рукой.

Сергей Ильич пошел к подъезду.

Несколько дней спустя, перед ужином, когда Сергей Ильич мыл под краном на кухне большие малиновые помидоры, раздался телефонный звонок.

— Слушаю. Голенок, — снял он трубку.

— Привет, привет, Голенок, — прозвучал веселый голос. — Чем занят?

— Собираюсь ужинать, — ответил Сергей Ильич, узнав Щербу.

— Не приглашаешь? — посмеивался Щерба. — Как вы тут живете?

— Стараемся быть в вертикальном положении.

— Что нового?

— Ты когда приехал?

— Три часа тому.

— Понятно… Тогда могу сообщить тебе новость: убит Шиманович.

— Что?! Когда?! Кем?!

— Неделю назад. А кем — это уже по твоей линии.

— Я сейчас буду у тебя! — Щерба бросил трубку.

Жены не было — ушла к внуку. Сергей Ильич, обвязанный фартуком, принимал Щербу на кухне. Нарезал помидоры, накрошил туда же лук, залил подсолнечным маслом и, сняв с плиты кастрюлю с картошкой, водрузил ее в центре стола.

— Ешь, — сказал он Щербе. — Кто? Зачем? Никому в сущности ненужный старик-пенсионер, — продолжал он начатый разговор.

— Как видишь, кому-то понадобился. Кому? Это для нас с тобой он был одинок, жил замкнуто. Круг знакомых? Ну, ты, я, в какой-то мере Юрка Кухарь. А все остальные, кто собирается на наши годовщины окончания университета? Это еще человек пятнадцать-двадцать. Затем букинисты и всякие книжные жучки. Смотри, сколько набирается людей, с которыми он был в каких-то отношениях. Собственно, что мы с тобой знали о его жизни, знакомых за пределами нашего круга?.. Вот так-то… — Щерба вяло жевал, глядя куда-то поверх плеча Голенка.

— Ты когда выходишь на работу? — спросил Сергей Ильич.

— Я понял твой вопрос, — усмехнулся Щерба. — Но вести дело будет Красноармейская прокуратура. По месту жительства Богдана Григорьевича. Другой вопрос, что, как зональный, я заинтересован, чтоб не тянули и не запороли. Бог знает, кому там поручили… Гулять мне еще неделю. Но выйду в этот понедельник. Я уехал, не завершив одну мерзкую работенку, поручение обкома.

— Кухарь высказал… ну не версию, предположение: архивы Шимановича. Может быть, кого-нибудь забеспокоило собственное прошлое, скажем, времен оккупации. И прослышал этот некто, что у Шимановича подобралось досье с малоприятными фактами, — Сергей Ильич вскинул глаза на приятеля.

— Кухарь у нас большой стратег! Политические подозрения — его хобби.

— Это я помню… Ну, а объективно? Исключаешь подобный вариант?

— Я ничего не исключаю! — раздраженно ответил Щерба. — Разве что участие марсиан в убийстве… Можно позавидовать постоянству, с каким развивается движение мысли Кухаря. Со школьной скамьи. И в одном направлении… Ты давно его видел?

— Кухаря?

— Да нет, — раздраженно дернул плечом Щерба. — Шимановича.

— Недели две назад.

— Как он… выглядел?

— Как всегда: добр, ироничен, весел.

— Ни на что не жаловался?

— Шиманович? Жаловался?!

Они проговорили еще минут сорок обо всем, о чем могут говорить немолодые мужчины, обремененные работой и разросшимися семьями, давно и хорошо знающие друг друга…

35

— Кто у шефа? — спрашивали у секретарши сотрудники, направлявшиеся к кабинету прокурора области.

— Щерба.

— Надолго там, не знаешь?

Но этого знать она не могла…

Был понедельник, послеобеденное время. К этому часу Щерба успел относительно вникнуть в жизнь прокуратуры, от которой отстал за три отпускных недели. Срок вроде и небольшой, а показалось, что минуло чуть ли не полгода. Он побывал у двух коллег — зональных прокуроров в следственном отделе, у криминалистов и к полудню знал уже все новости, которые тут же перестали быть новостями, превратившись в повседневное рутинное, окончательно вернув Щербу из отпуска в обычное его состояние в этом здании.

С таким ощущением как бы не прекращавшейся на три недели работы он и сидел сейчас в кабинете прокурора области. Выяснив для вежливости, как Щерба отдохнул, прокурор спросил:

— Как там с этим убийством? — вопрос прозвучал так обыденно, словно Щерба и не уходил в отпуск, и обязан был знать, что делается на данную минуту в каждой из районных прокуратур города, следствие в которых он курировал.

— Скорик работает.

Прокурор поморщился.

Щерба понял: Скорик молод, неопытен, стаж всего три года.

— Боюсь, запорит он, — махнул рукой прокурор. — У нас и так с февраля висят два нераскрытых.

Наверное, некому было больше дать, — сказал резковато Щерба. — Не я же решал этот вопрос.

— Это понятно, — согласился прокурор.

Он молчал какое-то время, вытряхивая из пепельницы в корзину окурки и снова закуривая, затем встал, подошел к окну и долго смотрел.

— Вы кажется знали убитого? — прервал прокурор свои раздумья.

— Знал.

— Близко?

— Как сказать… В студенческие годы даже ходил у него в любимчиках… Иногда встречались и теперь.

— Ну ничего… Придется вам, Михаил Михайлович, взяться.

Создайте бригаду. Скорика обязательно включите. Милицию я взбодрю через генерала, чтоб они вертелись вокруг вашей оси. Постановление о передаче в ваше производство сегодня к вечеру будет… Ну а как там с обкомовским этим поручением?

— До отпуска я почти все проштудировал. Все то же… Там ничего нового быть не может…

— Учтите, жалобщик строптивый. Не первый раз достает и нас, и обком, и ЦК. Постарайтесь убедить его. Но так, чтоб следующая жалоба пошла уже не на нас, мол, отписались… На оперативном совещании сегодня можете не присутствовать, занимайтесь своими делами, определите, кому что передадите, поговорите с зональными от моего имени…

С этим Щерба и покинул кабинет.

36

Следователь Красноармейской прокуратуры Скорик явился с утра, и, выпрямившись, сидел у окна на стуле, терпеливо ожидая, пока Щерба доругивался с кем-то по телефону. Положив руки на «дипломат», покоившийся на коленях, худощавый, черноволосый, с гладким, хорошо выбритым смуглым от загара лицом, Скорик еще с охотой носил форму, которая вынуждала к белой сорочке и галстуку, что сейчас, в еще жаркую вторую половину августа, придавало молодому человеку вид торжественно-парадный.

— Как жизнь, Виктор Борисович? — весело спросил Щерба. — Да вы садитесь поближе, поудобней.

— Работы много. А так все нормально, — Скорик пересел к столу.

— В отпуске были?

— Нет еще.

— А загорели… Я уже отгулял. Вы по графику, кажется, в сентябре?

— Да, удивился Скорик такой осведомленности.

— Боюсь, что не удастся… Дело Шимановича…

— Я принес, — Скорик щелкнул замками «дипломата», извлек еще тоненькую папку-скоросшиватель и протянул Щербе.

Тот как бы механически взял ее и не глядя, вроде даже небрежно, отложил в сторону. Он видел, что Скорик напряжен, понимал, что растерянно гадает, зачем его с утра вызвал зональный, да еще с делом Шимановича. Поэтому прежде чем сообщить Скорику о решении прокурора области, которое могло крепко зацепить самолюбие молодого следователя, Щерба ничего не значащим предварительным разговором, нежеланием сразу листать дело хотел создать атмосферу непринужденности, и главное — внушить Скорику ощущение, что тот необходим в работе, которая им предстояла.

— Ситуация такова, Виктор Борисович…

— Меня отстраняют? — вдруг перебил Скорик.

— Ну что вы! Наоборот, я же сказал, что отпуск ваш в сентябре может накрыться. Дай бог, конечно, чтоб мы размотали это до сентября. Но я не такой оптимист… Прокурор области принял решение создать бригаду. Прежде всего мне поручено ввести в нее вас. В райотделе группу возглавит майор Соколянский. Так что снимайте мундир, засучивайте рукава, — засмеялся Щерба, видя, как от напряжения вспотел лоб собеседника. — С делом я познакомлюсь потом, сейчас несколько вопросов, — он старался вовлечь Скорика как бы в уже совместную работу, создать атмосферу обоюдной причастности ко всему, хотя мог обойтись без этого — достаточно полистать дело, чтобы понять, с какого старта придется начинать. — Кто был из судебных медиков?

— Уманский.

— А вскрытие кто делал?

— Тоже он…

«Хорошо, что Уманский», — подумал Щерба. Судебного медика он знал много лет, иной раз его раздражала флегматичность доктора Уманского, когда работали на месте происшествия и потом, на вскрытии, но в этой флегматичности и, казалось, перестраховочной осторожности, когда тот долго молчал, не отвечая на нетерпеливо повторяющиеся вопросы Щербы: «Ну что?», была основательность трусоватого, битого жизнью человека. И это окупалось потом — в дальнейшем расследовании и в суде.

— …удар в правую височную область… причиной смерти послужило… между девятью и двенадцатью часами ночи… — продолжал говорить Скорик.

— В правую? — переспросил Щерба. — Что же, убийца левша?

— Нет, удар нанесен сзади, когда Шиманович стоял к нему спиной.

— Орудие убийства?

— Пресс-папье… Бронзовое литье.

— Рукоятка в виде дикого кабана?

— Да, — удивленно подтвердил Скорик. — Откуда?..

— Я просто бывал в этом доме, Виктор Борисович. Я учился у Шимановича в университете… Следы?

— Капельки крови, несколько волосинок. Я отдал на экспертизу… «Пальцев» на пресс-папье нет.

— В чем хоронили Шимановича?

Скорик понял смысл вопроса.

— Похоронили в другом костюме. А тот, в котором его нашли на месте, я упаковал в бумажный мешок. Он у меня в сейфе.

— Осмотрели хорошо?

— Дважды.

— Брюки внизу, особенно манжеты и с изнанки? Травинки, соломинки, зацепившийся репей, грязь, глина, песок?

— Ничего такого, Михаил Михайлович. Брюки сшиты без манжет. Костюм очень мало ношен, вроде для выхода служил, хотя и очень давно сшит, немодный. У него их всего-то два было.

Щерба помнил этот костюм. Помнил много лет. В последний раз видел его на Богдане Григорьевиче на вечеринке в ресторане в майские праздники.

— В карманах? — спросил он.

— Почти пустая пачка сигарет «Орбита», спички: три рубля с копейками, паспорт, ключи от квартиры. На столе в комнате тоже «Орбита», только начатая, не хватает четырех сигарет. В пепельнице четыре окурка «Орбиты». Докурены одинаково, не до конца. И погашены одним способом: не изломаны, не смяты, а аккуратно притушены о стекло пепельницы, как бы оставлены про запас. Есть же такие курильщики — на всякий случай «бычки» сохраняют. Устоявшаяся привычка…

Щерба усмехнулся про себя школярской дотошности, с какой Скорик докладывал. «Куда это потом все исчезает?» — подумал он, довольный, что ненасильно, исподволь вовлек Скорика в работу, дал ему возможность «показать себя».

— Окурки были уже сухие или еще влажные? — спросил Щерба.

— Не обратил внимания, — смутился Скорик.

— Напрасно… Легче было бы уточнить время убийства… Сохранили их?

— Конечно!.. Даже есть результаты экспертизы: групповая принадлежность слюны и крови Шимановича совпадают. На всех четырех окурках.

— Молодец! — искренне похвалил Щерба, не ожидавший такой прыти от молодого следователя. — А «пальцы» какие-нибудь нашли?

— Кое-что есть. Только чьи они? Я дал поручение проверить по возможности.

— Убитого дактилоскопировали?

— Да.

— Ну что ж, Виктор Борисович, успели вы немало. Я познакомлюсь с делом, потом решим, как будем жить дальше. Нам надо знать, как и где провел Шиманович весь этот день. С момента выхода за порог и до смерти. Сориентируйте угрозыск на букинистические магазины, на публику, которая там вертится. Надо установить его контакты. Пусть участковый займется соседями по улице, она, слава богу, небольшая. — Щерба встал из-за стола, немедленно подхватился и Скорик. — Кто последним видел Шимановича? Вопросец для нас с вами немаловажный. Эту фигуру тоже надо оперативным путем извлекать. В общем готовьте розыску поручение по всем этим ходам. Может у вас что-то возникнет — добавьте… Да, вот еще что, — остановил он Скорика у двери, — круг лиц, вышедших из заключения…

Когда Скорик ушел, Щерба какое-то время сидел ни к чему не прикасаясь, как бы решая, чем заняться: то ли начать изучать дело, принесенное Скориком, то ли заканчивать сочинение справки для обкома партии по жалобе, которой бессмысленно, как он считал, занимался последние три месяца, так ничего нового и не установив: факт самосуда, расстрела партизан Ляховецкого и Кунчича ничем, кроме слов жалобщика, не опровергался. А слова — всего лишь слова. На среду Щерба пригласил его для последнего разговора, как понимал, неприятного, поскольку в третий раз за минувшие пять лет человек пытается опровергнуть выводы многочисленных расследований и комиссий, подтверждавших, что покойный отец его, командовавший в войну партизанским отрядом «Месть», единолично приказал расстрелять двух партизан из другого отряда. Эта маниакальная настойчивость человека, писавшего во все возможные инстанции, но не подкрепленная ни единым фактом, ни единым документом, вызывала у Щербы раздражение и неприязнь к жалобщику, и мысленно он был рад, что завтра наконец избавится от этого пустого занятия…

И как бы отмахнувшись от всего, Михаил Михайлович снял трубку и позвонил в Красноармейский райотдел милиции.

— Соколянский? Здравствуй… Это Щерба… Как живешь?.. Понятно. Я тоже так же… Значит надо было идти не в сыщики, а в рубщики мяса, засмеялся Щерба. — Ладно… Теперь будем видеться чаще… Да, Шиманович… Я не был там, хочу посмотреть… И пусть к четырем часам участковый организует понятых…

Участковый — молоденький лейтенант с черными аккуратными усиками над губой, двое понятых — пожилая тонкогубая женщина из аптеки, что на углу, и девушка — воспитательница из детского садика, располагавшегося за конечной трамвайной остановкой, ждали Щербу у подъезда. Он увидел их, когда сойдя с трамвая и пересекая пути, двинулся через дорогу к дому, где жил Богдан Григорьевич.

Познакомились, и Щерба сказал лейтенанту:

— Звоните.

Звонок, громкий, дребезжащий, был слышен даже по эту сторону двери.

Долго никто не открывал. Наконец раздался голос:

— Кто?

— Свои, свои, Теодозия Петровна. Ваш участковый.

Оглядев вошедших тревожными глазами, Теодозия Петровна узнала женщину из рецептурного отдела аптеки и, несколько успокоившись, уставилась на лейтенанта, полагая, что самый главный всегда человек, на котором форма.

Пока лейтенант за спиной Щербы тихим голосом объяснял Теодозии Петровне и двум понятым, в чем собственно дело, Щерба подошел к двери комнаты Богдана Григорьевича, сорвал печати, вошел. Спертый воздух давно закупоренного жилья как бы напомнил, что здесь произошло. На полу белел меловой контурный след человеческой фигуры, словно плоть испарилась от сильного жара, остался только этот обвод, запечатлевший последнюю позу лежавшего и исчезнувшего навсегда человека.

Все здесь было Михаилу Михайловичу знакомо, нечасто, но бывал здесь. Стол, бумаги на нем, лампа, кушетка, голая тумбочка у двери, полки и стеллажи с книгами, папками, ящички картотеки. Щерба подошел к окну, надел очки, внимательно осмотрел шпингалеты, и наклонившись, — подоконник с непорушенным тонким слоем пыли.

Лейтенант, понятые и Теодозия Петровна вошли в комнату, но жались у двери, — видимо, лейтенант велел им держаться поближе к порогу.

— Кто убирал у него? — повернулся Щерба к Теодозии Петровне.

— Я, — тихо ответила она.

— Как часто?

— Раз в неделю.

— Когда последний раз убирали пыль с подоконника?

— За три дня… — она не знала, как сказать дальше — «до смерти» или «до убийства», но Щербе было достаточно и первых трех слов.

Он долго осматривал окно и подоконник, затем дужкой очков приподнял бумаги на столе, открыл картонную крышку календаря-еженедельника, перелистал все семь блокнотиков за последнюю неделю до убийства. Записей было немного: «Деньги за квартиру», «8 р. Зубареву. Том Кони дефектный», «Теодозии — клофелин», последней была запись на листке субботнего блокнотика: «Сегодня фотокопии в 16 ч.» Поразмыслив, Щерба решил календарь этот забрать с собой. Потом, присев, выдвинул за днище ящики письменного стола, аккуратно изучил их содержимое, наткнулся на паркеровскую авторучку, которую когда-то они с Голенком подарили Богдану Григорьевичу. Лежало здесь несколько рулончиков фотопленки, неполных, — по шесть-семь кадров. Посмотрев их на свет, Щерба понял, что это фотокопии каких-то документов. При том собирательстве, каким занимался Богдан Григорьевич, фотокопии старых бумаг — дело естественное.

За стеклом одной из полок он увидел любительский снимок: крупное лицо Шимановича, глаза смотрят куда-то вверх, видимо, было солнечно, потому что ко лбу козырьком приставлена ладонь. Щерба сунул фотографию в боковой карман пиджака. Еще раз прошелся вдоль стеллажей, как бы высматривая, что здесь порушено, но определить что-либо в этом скопище книг, бумаг, папок было невозможно. Художественной литературы почти не было, кроме нескольких томов Шевченко, Франко, Гейне, Гете, Вольтера, Лесинга и большого желтого однотомника собрания сочинений Пушкина. Это было довоенное, 1937-го года, юбилейное издание. Щерба увидел в нем закладку, достал, развернул. Она являла собой сложенный вчетверо лист бумаги с машинописным текстом: «Пушкин о Вольтере: „Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как… записки к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов“».

«Да, — вот это он и есть, Богдан Григорьевич, — подумал Щерба. Ответ всем, кто по дурости и невежеству считал его собирательство чудачеством городского сумасшедшего», — аккуратно свернув закладку по старым изгибам, Щерба положил ее меж страниц, где она лежала, и втиснул однотомник на место…

По мере того, как он осматривал комнату, то идя по кругу, то пересекая, в уме возникали вопросы — те, обычно самые первые, простые, как из учебника, но требовавшие категорически точных ответов:

1. Как убийца проник в комнату?

То, что не через окно, ясно. Шпингалеты, как и рама, давно наглухо покрыты единым слоем краски, нигде она не повреждена, ровный налет пыли на подоконнике. Правда, пыль могла образоваться и после убийства: с того дня прошло достаточно времени. Но окно явно не открывалось, если не несколько лет, то несколько месяцев безусловно.

2. Путь убийцы к месту происшествия и обратно?

3. Число лиц, совершивших убийство?

4. Где находилась соседка весь день?

5. Имел ли Богдан Григорьевич привычку впускать незнакомых?

6. Сколько времени прошло между появлением убийцы и убийством?

7. Чем они занимались, могли заниматься?

8. Оборонялся ли Шиманович?

9. Что исчезло?

Но на эти вопросы ответов пока не было…

Закончив осмотр комнаты, Щерба позвал Теодозию Петровну, все это время она стояла возле тумбочки у двери, робко сложив на животе руки и вместе с тем придирчиво и неодобрительно наблюдая, как этот чужой толстый лысеющий человек слишком уж по-хозяйски, свободно разгуливал по комнате, все рассматривал и трогал.

— Теодозия Петровна, вы хорошо знали жизнь покойного? — спросил Щерба. И не ожидая ответа, добавил: — Посмотрите, пожалуйста, повнимательней и спокойно, что здесь не на месте, чего не хватает. Только руками ничего не надо трогать.

Она медленно повела взглядом по стенам, затем долго изучала стол и подняла глаза на Щербу:

— Про книги и бумаги всякие не знаю, может что и пропало, как узнать? А вот кабана точно нет. Он у покойного всегда на столе стоял.

Щерба понял, речь шла о бронзовом пресс-папье. Сейчас оно в сейфе у Скорика — орудие убийства, вещественное доказательство. Он подошел к старому фанерному платяному шкафу, распахнул его. Даже зная скромный образ жизни и материальные возможности Богдана Григорьевича, удивился почти полному отсутствию вещей: на вешалке обвис старый плащ, поверх которого висело поношенное, из тяжелого синего сукна пальто. Внизу на днище стояли утепленные тщательно вычищенные коричневые ботинки. Из четырех бельевых полок одна была свободна. На остальных лежали две или три рубашки с длинными, как ослиные уши, углами воротничков, две пары зимнего белья, трусы, майки, несколько пар носков, галстуки и стопка носовых платков, четыре неновых простыни, один пододеяльник и наволочки с простыми желтоватыми кальсонными пуговицами.

— Взгляните-ка, Теодозия Петровна, — позвал Щерба.

Она подошла, чуть склонила голову, словно пересчитывала содержимое шкафа, потом сказала:

— В старых туфлях его похоронили. А вот черных банкетных, прошу пана, нет. А все остальное тут. Я столько раз стирала все это. А туфель нет, этих, банкетных, — повторила она.

— Что значит «банкетных»? — спросил Щерба.

— Он, прошу вас, был меценас[3]. Когда шел куда — по важным делам — надевал их. Черные такие, элегантские, почти новые. Любил их. Может, ваши из милиции, когда приехали в ту ночь, увезли их. Про то не знаю. Только нет их. Они если не за дверью на подстилке, то завсегда здесь стояли, в шкафу.

Действительно, осматривая комнату, Щерба нигде не наткнулся на обувь. Но сейчас, после слов Теодозии Петровны, он, кряхтя, опустился на колени и заглянул на всякий случай под кушетку. Но там было пусто. У кушетки стояли старые шлепанцы из зеленого сукна…

Оформив все протокольные дела, опять опечатав комнату, Щерба отпустил понятых и лейтенанта. Сам же решил допросить Теодозию Петровну.

— У меня к вам несколько вопросов, Теодозия Петровна. Я ведь тоже знал Богдана Григорьевича, учился у него, бывал тут, правда, нечасто, поэтому вы меня не помните, — начал он доверительно и взглянул на нее, гадая, приняла ли она такой мягкий неофициальный посыл, не смутил ли ее бланк протокола, лежавший перед Щербой.

Теодозия Петровна молчала.

— Как вы считаете, — спросил Щерба, — каким образом убийца проник в квартиру? Ключи мы нашли у Богдана Григорьевича в кармане брюк, в которых он был.

— Это другие. Одни он потерял. Я нашему слесарю заказывала, из ЖЭКа.

— А как фамилия слесаря?

— Войтюк Игнат Петрович.

— Давно Богдан Григорьевич потерял их?

— Не так уж давно.

— Мог ли Богдан Григорьевич впустить незнакомого человека?

— Выходит, впустил, прошу пана.

— А почему вы считаете, что это был незнакомый?

— Что мне считать! Он кого хочешь мог впустить.

— Что, так часто к нему приходили?

— Никто к нему не приходил.

— Вообще? Что же, у него знакомых не было?

— Может, и были где на стороне, а сюда редко заходили.

— Вы их видели?

— Кого?

— Этих, которые хоть и редко, но заходили?

— Мне они зачем? Ему звонили, он и открывал.

— А в этот раз вы звонок слышали?

— Не было меня. С утра я ушла.

— А вернулись когда?

— Уж стемнело, после девяти.

— А вы бы услышали, если бы кто позвонил?

— Может и услышала б.

— У вас телевизор есть, Теодозия Петровна?

— А как же!

— Возможно, телевизор работал, и вы не услышали. Давайте попробуем, а? Вы пройдите в комнату, включите телевизор погромче. Слух у вас хороший?

— А с чего мне глохнуть?! — пожала она обидчиво плечами и направилась в комнату. Щерба пошел за нею. Теодозия Петровна включила телевизор, подождали, пока он нагрелся, затем Щерба направился по коридору к входной двери, вслед ему уже летела какая-то песня. Приоткрыв дверь, Щерба нажал на наружном косяке красную кнопку. В глубь квартиры понесся резкий трещатый звон.

— Ну что, Теодозия Петровна, слышали? — спросил он, вернувшись в комнату.

— Сказала же вам, не глухая я. Тут и покойник услышит, прошу вас.

«Это уж точно», — подумал он, вспоминая силу звонка.

— Значит, в тот день никто не звонил?

— Откуда мне знать? Может, кто и звонил, когда меня не было.

— А переписку он вел какую-нибудь? Может письма сохранились?

— Никто ему не писал.

— Какое у вас давление, Теодозия Петровна? — он отложил ручку.

Она удивленно посмотрела на него.

— Гипертония у меня.

— У меня тоже, — вздохнул Щерба. — А что принимаете?

— Клохвелин какой-то.

— Вот, — усмехнулся Щерба и вынул из кармана баночку с таблетками клофелина. — С собой таскаю. — Теодозия Петровна, а Богдан Григорьевич аккуратно платил за квартиру? — неожиданно спросил Щерба.

— Прямо! Платил он! — хмыкнула она. — Он и дороги-то туда не знал, только деньги давал, а я ходила. Его расчетная книжка всегда у меня, в серванте.

— Вам такая фамилия — Зубарев, — не знакома?

— Нет, не знаю.

— Теодозия Петровна, а как у вас сложился тот день? Утром, значит, вы ушли. Так?..

37

Теодозия Петровна вышла из дому утром. У порога комнаты Богдана Григорьевича на подстилке стояли аккуратно вычищенные туфли. «Значит дома», — удовлетворенно отметила Теодозия Петровна. День предстоял длинный, вернуться собиралась поздно. Богдану Григорьевичу знакомый слесарь из домоуправления сделал новые ключи вместо утерянных, так что за него можно не беспокоиться.

Она любила прогуляться по городу, осмотреть витрины, потолкаться среди людей, жмущихся к прилавкам, послушать, о чем говорят, узнать какие-нибудь новости, иногда вставить и свое словечко, вовлечь в беседу женщину, скажем, покупающую кофточку в отделе трикотажа, дать ей совет.

В полдень Теодозия Петровна вошла в трамвай, закомпостировала билетик и спокойно уселась: конечная точка ее пути находилась в новом отдаленном микрорайоне, где жила приятельница, Теодозия Петровна не видела ее уже неделю. Обе предвкушали эту встречу с долгим чаепитием, обстоятельной беседой.

Затем вместе они отправились в церковь Петра и Павла на вечернюю службу. В храме ярко горели огни, освещая роспись и лики святых, стоял любимый с детства плотный запах людского дыхания, смешанный с пахучим теплым духом горящих свечей, звучало умиротворяющее пение, в котором вдруг прорывался дискант детского голоса… От всего этого у Теодозии Петровны становилось совсем спокойно и благостно на душе…

Из церкви Теодозия Петровна вернулась пешком. Уже стемнело. Не зажигая лампочку в прихожей, все же, как обычно, покосила взглядом на дверь Богдана Григорьевича. Из щели под дверью пробивался слабый свет. На подстилке туфель не было. «Что же это, ушел и свет забыл погасить, а счетчик, небось, вертится и копеечки складывает, — подумала Теодозия Петровна, заворачивая за угол в свой коридорчик. — Куда же на ночь глядя, в какие гости?»

Разложив по местам всякие мелкие покупки и облачившись в домашнюю одежду, она зажгла газ, поставила чайник на плиту, отрезала ломтик хлеба и три кружочка колбасы. Съела, попила чаю, достала маленький старинный ларец, в котором было два отделения для двух колод карт. Сегодня она решила повторить вчерашний пасьянс, неполучившийся: никак не находил себе место бубновый король. Теодозия Петровна отыскала его, посмотрела укоризненно, как на живого, и втиснув опять в колоду, перетасовала карты. Включила телевизор, сверилась с программой — не напутала ли чего: по первой варшавской программе в ноль часов тридцать минут должен начаться французский художественный фильм «Безумства Макса». Нет, память не подвела ее: так и есть — в ноль тридцать эти самые безумства. До начала оставалось еще много времени. Теодозия Петровна все же включила телевизор, убавила звук, Варшава передавала программу «Неделя и политика». Можно, слушая вполуха, раскладывать пасьянс. Все готово для приятного времяпровождения. Оставалось только задернуть шторы, чтоб полностью отгородить свое жилье от всего постороннего, как бы окончательно запереться, замкнуть все четыре стены. Она подошла к окну, взялась рукой за штору и в последний раз взглянула на улицу. Там было пустынно, на конечной трамвайной остановке стояла парочка. Слабый свет единственного фонаря освещал только фигуры парня и девушки, лиц было не разглядеть. Чуть в стороне, въехав двумя передним и задним — колесами на тротуар, стояла легковая машина. Сидел ли в ней кто-нибудь, понять было невозможно — в салоне темно да еще, свет уличного фонаря. Задернув штору, Теодозия Петровна вернулась к столу…

Раскладывая в ряды карты, иногда поглядывая на экран телевизора, Теодозия Петровна вместе с тем прислушивалась, желая поймать момент, когда заявится Богдан Григорьевич. Но его все не было, и все больше смущало ее, что в комнате соседа горит свет. И тут вдруг вспомнила, что на подстилке у порога было пусто. Он обычно оставлял там шлепанцы, когда надев туфли, уходил, а вернувшись, ставил на подстилку туфли, а надевал эти зеленые суконные шлепанцы со сломанным уже задником… Странно… Но тут начался фильм, а из колоды пальцы достали того самого бубнового короля, и к радости Теодозии Петровны ему сразу же нашлось место. Всякий раз, раскладывая пасьянс, она делала ставку — что-нибудь загадывала. Нынче загадала на далекое — на двадцать первое ноября. Это Михайлов день. Священника из села, где она родилась, звали Михаил, в детстве вместе пасли гусей. Сегодня встретились случайно в церкви Петра и Павла, он приехал в Подгорск по делам, пожурил, что давно не заглядывала в родные места, там ведь родительские могилы, пригласил…

В какой-то миг показалось, что стукнула входная дверь, щелкнул замок. Теодозия Петровна вышла в свой коридорчик, прислушалась, ловя шаги Богдана Григорьевича. Но все было тихо. Она вернулась в комнату и услышала, как в ночной тишине раздался металлический удар захлопнувшейся дверцы автомобиля, как заворчал, а потом взревел мотор. Когда подошла к окну, успела увидеть, что машина, стоявшая двумя колесами на тротуаре, отъехала, удалялись ее красно-желтые задние огни.

Примерно через полчаса раздался телефонный звонок. Теодозия Петровна вздрогнула от неожиданности. В такую пору никто не звонил ни ей, ни Богдану Григорьевичу. Аппарат висел в прихожей. Запахнув халат, Теодозия Петровна нехотя поднялась.

— Алло! Кого надо? — зло спросила она, одной рукой держа трубку, другой застегивая верхнюю пуговицу.

В ответ раздался звонкий мальчишеский голос:

— Тетя, через полчаса начнется атомная война! Копайте бомбоубежище!..

Там, откуда звонили, раздался смех, какие-то веселые восклицания, и она поняла, что звонили из автомата, что их несколько в будке подростков, вот так набирающих по ночам шесть любых пришедших на ум цифр, чтоб кого-то разбудить, позабавиться глупостью. В телефонной трубке пошли короткие гудки.

— А чтоб вас градом побило! — сказала Теодозия Петровна и уставилась на дверь Богдана Григорьевича, находившуюся напротив. «Почему же он не вышел на звонок? — подумала она, заметив свет в его комнате, сочившийся из щели под дверью. — Не спит же! Неужто выпил и заснул?» — Она сердито вздернула плечами и направилась к себе…

В три закончился фильм. Теодозия Петровна выключила телевизор и как человек, следующий всем правилам, выдернула шнур из розетки, затем сложила в ларец карты, расстелила постель. Но мысль о странном поведении Богдана Григорьевича не давала покоя. Теодозия Петровна вышла в свой коридорчик, через прихожую направилась к двери Богдана Григорьевича. Тихонько постучала. Но никто не откликнулся. Постучала еще раз, громче, подождала и осторожно открыла дверь. В полумраке комнаты, освещенной низкой настольной лампой с тяжелым матовым стеклом абажура, она увидела лежащего на полу Богдана Григорьевича. Лежал он, чуть повернувшись набок. Теодозия Петровна вскрикнула, зажала рот ладонью, словно испугавшись, что ее кто-то тут может услышать. Ей стало вдруг холодно, она сжала на груди руки, со страхом приблизилась к Богдану Григорьевичу, не зная, жив он или мертв. Ей почему-то сразу бросилось в глаза, что он был в шлепанцах. Она с ужасом наклонилась над ним, ощутила слабый запах пива, увидела, что веки широко открыты, взгляд неподвижен, словно в глазницы кто-то вставил искусственные стеклянные глаза, из-под головы растеклось небольшое темное пятно.

— Богдан Григорьевич, Богдан Григорьевич, — тихо позвала Теодозия Петровна, боясь прикоснуться к нему.

«Это у него удар… Или сердце, — подумала она. — Упал, разбил голову… Господи, смилуйся, не дай ему умереть», — родились в уме слова.

Пятясь, она вышла из комнаты и позвонила в «скорую»…

Ночь медленно ползла к рассвету. Теодозия Петровна не знала, что делать, не находила себе места в ожидании. И у себя усидеть не могла, и в комнате Богдана Григорьевича, боялась, будто кто-то там притаился. Она вынесла из кухни табурет, поставила в прихожей под телефоном и уселась, вся сжавшись.

«Скорая» прибыла минут через сорок. Вошел тучный высокий немолодой человек с измученным одутловатым лицом. Белый халат его был явно тесен, туго обтягивал тяжелые плечи.

— Вы вызывали? — спросил он.

— Я, — робко отозвалась Теодозия Петровна, только сейчас увидев за спиной врача юношу-санитара, несшего деревянный сундучок.

— Где больной? — спросил врач.

Теодозия Петровна указала на открытую дверь. Они вошли. Она осталась в дверном проеме и видела, как врач присел на корточки у тела Богдана Григорьевича, почти заслонив его, рядом стоял санитар. Теодозию Петровну бил озноб, она никак не могла унять дрожавшую челюсть, мелкое постукивание зубов.

— Тут, уважаемая, не скорая помощь нужна, а милиция, — врач подошел к ней, вытирая руки носовым платком. — Он мертв. Где у вас телефон?

Она указала на аппарат, чувствуя, что ноги стали соломенные, захотелось немедленно сесть, но она оперлась спиной о стену и слушала, как врач говорил кому-то, называя ее адрес:

— Да-да… Труп… Доктор Тисляк из тринадцатой бригады… Т-и-с-ляк, — повторил он… — Хорошо… понял… — и повесив трубку, сказал Теодозии Петровне: — До их приезда вы туда не входите и ничего не трогайте… До свидания.

Когда они ушли, она уселась на табурет перед раскрытой дверью в комнату Богдана Григорьевича, тупо уставившись в ее глубину, где в полумраке виднелся край письменного стола, кушетка и часть стеллажей…

Такими предстали перед Щербой рассказ Теодозии Петровны и в какой-то мере она сама. Что ж, все было гладко, достоверно, убедительно. По словам соседки Шимановича, ее насторожили два факта: отсутствие туфель на подстилке у двери, и в то же время свет, горевший в комнате Шимановича, никогда не входившего по ее словам к себе в туфлях. И туфли эти, «банкетные», как она сказала, действительно исчезли. А надевал он их по особым случаям, для какого-нибудь визита. Куда же он в этот день ходил? По какому деловому поводу облачился в эти «банкетные»?.. И еще. Получалось, что убийца пришел, когда соседки дома не было. Позвонил, и Шиманович открыл дверь. Возможно даже незнакомому человеку. Богдан Григорьевич открыл бы кому угодно. Тут, зная Шимановича, Щерба был согласен с Теодозией Петровной, сказавшей: «Он кого хочешь мог впустить». Не исключено, что убийца отпер дверь «своими» ключами, которые потерял Шиманович. Или их у него выкрали. В этом случае убийца мог войти, когда соседка была уже дома и смотрела телевизор — отпер и тихонько вошел. Есть и еще один вариант: судя по тому, что в комнате нет следов борьбы опрокинутых, сдвинутых со своих мест, разбросанных предметов, бумаг, вещей, — убийцу привел к себе сам хозяин… Но все это предположения… А вот туфель точно нет…

Обо всем этом Щерба думал, идя в прокуратуру. Было около семи вечера, люди возвращались с работы, а он устало, пошаркивая, шел в свой прокуренный кабинет. Где-то за домами, за нагромождением серых, черных, зеленовато-ржавых крыш распылался закат, полоснув по белым буклям медленных редких облаков недолговечным красным высоким светом, предвестником ветреного дня, как это бывало в конце августа…

Войдя в кабинет, Щерба позвонил Скорику, хотя и не надеялся его уже застать. Но Скорик оказался у себя.

— Виктор Борисович? Это Щерба… Что вы так поздно сидите?.. Понятно… Еще не читал, сейчас начну… Только оттуда… Скажите, какая обувь была на убитом?

— Шлепанцы. Суконные со смятыми уже задниками, — твердо ответил Скорик.

— А черные, довольно новые туфли вам не попадались?

— Нет.

— Из показаний соседки получается, что имелось у него три пары обуви: утепленные коричневые ботинки, коричнево-желтые повседневные и эти выходные черные. Она называет их «банкетными». Утепленные на месте, в коричнево-желтых старых его похоронили, как я понимаю, потому что не оказалось черных «банкетных». Я их тоже не видел. Не стали бы человека класть в гроб в старой стоптанной обуви. Верно?

— Пожалуй, — неуверенно ответил Скорик.

— Надо искать эти туфли. Почему они «ушли» из квартиры, понять не могу… Ну ладно, до завтра… Да, вот что: в ЖЭКе есть такой слесарь Войтюк Игнат Петрович. Вроде он делал новые ключи для Шимановича по просьбе соседки. Шиманович свои якобы утерял. Вы поняли меня?

— Понял, конечно! Установим через участкового.

— Ну, и что за человек этот Игнат Петрович.

— Да-да… Понятно, Михаил Михайлович.

— Вот теперь все, — Щерба положил трубку и подумал: «Не сделал ли Игнат Петрович еще один комплект ключей для себя?» Потом достал из бокового кармана фотографию Шимановича, втиснул в серый конверт и засунул в ящик письменного стола, туда же отправил и изъятый календарь-еженедельник Шимановича. Покончив с этим, Щерба принялся читать дело, попутно сравнивая свои впечатления после посещения квартиры Богдана Григорьевича с бесстрастной обстоятельностью документов — протоколов, заключений, экспертиз, начало которым положил осмотр места происшествия. При этом в уме у Щербы непроизвольно возникал комментарий к ним.

Веером он разложил фотоснимки — отдельно ориентирующие, обзорные, узловые и детальные. Вот крупно письменный стол. На нем все, что видел Щерба, будучи в комнате Шимановича, но кроме того — два рулончика фотопленки, стоящие возле пузырька с чернилами. Пузырек этот Щерба тогда приметил, а рулончики нет, их не было — Скорик после съемки изъял их, обнаружив отпечатки пальцев. Одни отпечатки идентифицированы — они принадлежали Богдану Григорьевичу. Чьи же другие? Того, кто дал эти рулончики Шимановичу?.. На календаре Шимановича на листке субботнего дня, дня убийства, запись его рукой: «Сегодня — фотокопии в 16 ч.» Возможно, речь идет именно об этих двух рулончиках, потому что другие, надо полагать старые, Щерба обнаружил в ящике письменного стола Богдана Григорьевича. Эти два неполные, как и те, — на одном шесть кадров, на другом девять. Похоже, сделано профессионально — с дублями, остальные снимавший отрезал, видимо, как не имевшие к Шимановичу отношения, возможно, оставил у себя. Щерба почти не сомневался, что на этих рулончиках фотокопии каких-нибудь документов, которыми Шиманович хотел пополнить свою коллекцию.

Еще одна детальная фотография — у двери тумбочка, на ней знакомое пресс-папье. Но почему на тумбочке, а не на письменном столе? Сколько помнил Щерба, оно всегда стояло с правой стороны возле настольной лампы. Тумбочка у самой двери. Может быть убийца, убегая, держал его еще в руке и у самой двери, опомнившись, поставил на первое, что попалось на глаза, на тумбочку? Почему не вернул на стол? Был в шоке от содеянного? Значит тогда и убийство непредумышленное? По заключению медэксперта на теле Шимановича ни ушибов, ни царапин, ни синяков, — никаких следов борьбы, сопротивления, обороны. Побывав в квартире Шимановича, Щерба не обнаружил ни одного доказательства насильственного вторжения, ни столовых приборов, за которыми бы сидели двое или больше, — явных признаков, что Богдан Григорьевич с кем-то общался в своей обители. Только одно — отсутствие пары туфель. Но не ради них же кто-то пошел на убийство! Оно, похоже, совершено случайно подвернувшимся под руку предметом — пресс-папье. Что же повело руку убийцы к нему? Внезапная ссора? А мотивы ее? Богдан Григорьевич отказал ему в чем-то? В чем?..

Листая дело, Щерба добрался до протокола первого допроса соседки. Она сказала, что Богдан Григорьевич, уходя, никогда не запирал дверь своей комнаты, упомянула о легковой машине, которую видела в ту ночь из своего окна. Машина стояла на противоположной стороне улицы, возле конечной трамвайной остановки, левыми колесами на бордюре.

След протекторов был довольно четкий — хозяин где-то въехал в битум, — сделанные Скориком снимки хорошо «читались», и экспертиза ГАИ дала заключение, что резина радиальная, 6,45×13, в обиходе называется «ноль-третья», ею «обувают» «Ладу». Но попробуй найди машину! И где указания на то, что «Лада» эта имела отношение к убийце, а не случайно оказалась там и принадлежит, допустим, какому-нибудь пенсионеру-отставнику?!

«В пепельнице четыре сигареты „Орбита“… — читал он протокол осмотра. Все погашены одним способом — осторожно потерты о стекло. Если предположить, что курил их только Шиманович, приблизительно по две в час, то это подтверждает заключение судмедэксперта, что убит Богдан Григорьевич между десятью и двенадцатью». Щерба понимал, что расчет этот до некоторой степени относителен, время тут может быть подвижно в ту или иную сторону: Шиманович мог начать курить, скажем, и в семь, и в восемь, и в девять часов, то есть значительно раньше того момента, когда вернулась домой соседка и увидела свет, бивший из щели под дверью. Но тогда бы и окурков было значительно больше. «Если идти от обратного, от двенадцати ночи, высчитывал Щерба, — то вернемся к десяти, ну, к девяти. Четыре сигареты за два-три часа. Едва ли Шиманович или убийца зажигали свет до девяти, когда еще светло на улице… Нет, все-таки произошло это между десятью и двенадцатью… Богдан Григорьевич мертв, — думал Щерба. — Убийца жив. Если это не акт мести, то убийство не конечная цель. Но в чем она? Препятствие в лице Шимановича устранено. Что дальше?..»

Закончив читать дело, он отметил расторопность Скорика, с какой тот провел осмотр места происшествия, все грамотно зафиксировал и немало успел уже сделать. Думая о круге лиц, с которыми мог общаться Шиманович, Щерба пришел к мысли, что в общем-то мало что знает о покойном. Его многолетние знания о Богдане Григорьевиче не выходили за круг личных впечатлений: добрый, бессребреник, ходил по букинистическим магазинам, увлекался, можно сказать профессионально, собиранием и систематизацией старых документов, справочников разного рода. Вот и все, что мог сказать Михаил Михайлович о человеке, которого знал с 1946 года, почти тридцать пять лет. Все папки, бумаги, картотеки Шимановича, как представлялось Щербе, содержали сведения, касавшиеся давно минувших лет. Но кое-что тут, правда, могло кого-нибудь заинтересовать, если учесть, что у Шимановича имелся богатый материал по годам войны, оккупации. Но что и кого? Ведь бумаги Богдана Григорьевича имеют скорее общий справочный, а не компрометирующий характер?..

Было уже темно, когда Щерба вышел из прокуратуры…

38

Во вторник вечером после ужина Сергей Ильич сидел на кухне и снимал уайт-спиритом пятно с пиджака — в трамвае из системы, закрывающей двери, упала капля машинного масла.

— Ты напрасно это делаешь, — останется развод, — сказала жена, лучше отнеси в химчистку.

— Когда же я отнесу, если завтра с утра еду в Ужву! — раздраженно отмахнулся он. Из Ужвы от Ульяны Васильевны Бабич никакого ответа не было. А эту линию нужно уже завершить с любым результатом. Покойный Богдан Григорьевич, обещавший выяснить все про Бабич, три недели, как похоронен. Успел он что-либо или не успел — уже не имело значения.

Сергей Ильич обмакнул ватный тампон в баночку с уайт-спиритом, когда раздался телефонный звонок.

— Возьми трубку, у меня руки грязные, — попросил он жену.

— Похоже, междугородный, — она пошла к телефону. — Слушаю, — сняла трубку. — Да… Можно, сейчас позову, — и уже мужу: — Сережа, тебя. Москва.

Звонили из Инюрколлегии.

— Сергей Ильич? Здравствуйте. Извините, что поздно. Как поживаете?

— Ничего, спасибо, я слушаю вас, — прервал Сергей Ильич вежливые словеса вступления.

— Встречайте завтра гостя. Белградским поездом. Шестой вагон. Мистер Лэнни Рандолл. Сотрудник адвокатской конторы Стрезера. Ему надо прояснить несколько позиций с нами. Он хотел и с вами встретиться. Едет на один день.

— Что ж вы так поздно позвонили, номер же нужно в гостинице. А у нас разгар туристического сезона, — недовольно сказал Сергей Ильич, понимая, что свалилось ему на голову.

— Гостиница им заказана через «Интурист».

— Кому это «им»?

— Рандолл с переводчицей.

— Ну, переводчицу мы бы и здесь нашли, — сказал Сергей Ильич. Ладно, встречу.

— Всего доброго, Сергей Ильич.

— До свидания.

«Все, поездка в Ужву накрылась», — понял Сергей Ильич, кладя трубку.

— Кто это? — спросила жена.

— Завтра приезжает американец. Нужно встретить…

Белградский проходящий поезд останавливался в Подгорске на пятнадцать минут. Как правило, он опаздывал. В этот раз — на полчаса.

Сергей Ильич прохаживался по перрону, заглядывал в киоски, где продавали одно и то же: сладкую воду, почему-то называвшуюся «Ананасовая», холодные, по виду малосъедобные, коричневого цвета кур, бутерброды с синеватой, словно замерзшей колбасой, и тугие, как каучук, плавленые сырки.

Наконец объявили о прибытии поезда. Шестой, спальный вагон остановился почти в центре. Выходило мало народу, ехали в основном транзитники. Из шестого вагона сперва появились два полковника, которых встречал тоже полковник, а за ними высокая сухощавая дама в сером строгом костюме с красивой голубой дорожной сумкой, перехлестнутой широкими белыми ремнями, за нею — крепкий моложавый муж чина в светлых фланелевых брюках и в легкой, нараспашку плащевой курточке, под которой была серая сорочка, две верхние пуговички расстегнуты.

Сергей Ильич угадал — они, гости, и двинулся навстречу. Представился. Американец широко, так, что около ушей образовались складки, улыбнулся.

— Пойдемте, машина ждет. — Сергей Ильич взял у дамы ее сумку. Американец нес свой темно-коричневый, похожий на коробку, маленький прямоугольный дорожный баульчик.

— Нам далеко? — спросила переводчица, когда уселись в такси, на котором приехал Сергей Ильич.

— У нас тут все близко. До гостиницы двенадцать минут… В холле «Интуриста» Рандолл сказал:

— Встретимся в три у вас в офисе. Годится?

— Вполне, — согласился Сергей Ильич и подумал, что надо забежать домой и взять на всякий случай пачку хорошего чая, банка кофе у него на работе была…

Около трех звякнул колокольчик. Сергей Ильич двинулся навстречу. Вошли Рандолл и переводчица. Одежда на них была та же, правда на Рандолле Сергей Ильич заметил свежую, светло-бежевую сорочку.

Рандолл окинул взглядом большую комнату, затем кабинет Сергея Ильича, опять улыбнулся до ушей, словно по какой-то команде, и весело сказал:

— Хорошо живете, просторно! А у меня каморка на девятом этаже.

— У вас?! — удивился Сергей Ильич.

— Фирма наша существует с 1932 года. В каморке, где сижу я, тридцать один год просидел мой отец. У нас постоянная клиентура. Уже сыновья и внуки тех, кто приходил к нам почти полвека назад. Не случайные люди, а кланы. Они привыкли. То, что мы на этом девятом этаже кирпичного дома, для них признак бодрого старого консерватизма, своего рода его реклама, свидетельство того, что мы не нувороши… Ну что, приступим к делу?

Сергей Ильич сел за свой стол, Рандолл и переводчица — в кресла напротив. Американец достал бумаги из тоненькой, прозрачной как пленка папки.

— Вы сообщали, что наследники Анны Мацко, умершей в Кливленде, настаивают на продаже ее дома, чтобы получить наличными, — сказал Рандолл. — Мы, конечно, можем это сделать немедленно. По воле умершей наследодательницы дом этот завещан ее сестре. За него сейчас дают сто пятьдесят тысяч.

— Так за чем остановка? — спросил Сергей Ильич, осторожно бросив быстрый взгляд на Рандолла. Удивило лицо того — спокойное, жесткое, сильные мускулистые челюсти, лицо, лишенное даже намека на способность и потребность человека улыбаться.

— Это неразумно, — покачал головой Рандолл.

— В каком смысле?

— Мы узнали, что компания, которая хочет купить дом и участок покойной Анны Мацко, через три года снесет его. Они собираются построить там супермаркет, площадку для гольфа и платную автостоянку. Считаем, что сейчас с продажей надо повременить, сдать дом в аренду, заселить жильцами. А через три года, когда на соседнем участке компания начнет работы, они упрутся в этот дом. И вместе с участком его цена взлетит. Попробуйте уговорить наследников подождать с продажей. Их сто пятьдесят тысяч никуда не уйдут. Глупо же так торопиться, — пожал плечами Рандолл, словно никак не мог взять в толк, что за люди, которые не понимают элементарной арифметики.

— Да, конечно, вы правы, — согласился Сергей Ильич, а сам мысленно усмехнулся: попробуй, уговори этих Мацко, что иногда журавель в небе лучше синицы в руках. Они спешат, звонят через день, психология людей из очереди за колбасой, за маслом, за сапогами: скорей получить. Разделят это наследство. Накупят барахла, радиоаппаратуры, по две «Волги», которые продадут тут же с наваром. А государство потеряет на этой спешке минимум тысяч двести долларов… — Я попытаюсь объяснить им, — коротко сказал Сергей Ильич, не будучи уверен, что Рандолл не догадался о его мыслях, поскольку фирма Стрезера вела с нами дела давно, а сам Рандолл довольно часто приезжал в Москву и другие города. — Может быть, кофе или чай? посмотрел Сергей Ильич на переводчицу. Та обратилась к Рандоллу.

— Нет, спасибо, — отказался американец. Он явно не хотел терять делового темпа, потому что сразу произнес: — Теперь по поводу Майкла Бучински. Плохо. Медленно движемся, — и заметив, как недовольно шевельнулись брови у Сергея Ильича, добавил: — Все ваши усилия мы знаем, понимаем, случай нелегкий. Но надо искать. Я привез дополнительную информацию. Удалось найти человека, который якобы знал брата Майкла Бучински — Александра. Человек этот работал при немцах у вас в полиции. Он утверждает, что с двумя коллегами задержал Александра Бучински, когда тот шел из города в лес к партизанам.

— Эта версия мне известна. Но она — лишь слова. Никаких документов.

— Человек этот присягнул, что они не передали Александра Бучински немцам, а отпустили.

— У меня другие сведения: они его убили.

— Значит, и то, и другое нуждается в проверке, — впервые за весь разговор Рандолл улыбнулся. — У вас, насколько я знаю, существуют какие-то архивные учреждения, которые хранят документы по партизанским войнам.

— Я уже запрашивал. Александр Бучинский нигде не фигурирует. Тут может быть и документация неполная, и он мог не попасть в списки личного состава, бумаги в конце концов могли погибнуть. Война, мистер Рандолл.

— Понимаю, мистер Голенок. Но речь идет о 300.000 долларов.

«Ни хрена ты не понимаешь в этой войне, любезный, — подумал Сергей Ильич. — Сколько было партизанских отрядов! Сотни тысяч людей! Где ты на всех отыщешь списки? Да и существуют ли такие, где числится каждый человек?! Что ты знаешь о тех событиях, тяжких переходах, голоде, облавах, карателях? И как найти в этой кровавой круговерти одного человека, когда безвестно исчезали десятки тысяч?» — Сергей Ильич взглянул на переводчицу, словно ища в соотечественнице союзницу своим мыслям. Но ее лицо за все время ни разу не изменило своего бесстрастного выражения, эмоции не входили в круг ее обязанностей, она выполняла то, что поручили, работала.

— Имеем мы и еще такую информацию, — продолжал Рандолл. — Один из коллег наследодателя сообщил, что Майкл Бучински как-то упомянул в разговоре, что когда после войны учился в университете в Эрлангене, у него была женщина, которую он очень любил. Возможно, любовница. А что, если жена? Я сказал об этом вашим в Москве. Вероятно, кто-то из них поедет в связи с этим в Германию.

— Я уже рекомендовал попытаться с помощью наших журналистов поискать следы Бучинского в Эрлангене, — сказал Сергей Ильич.

— У меня все, — Рандолл откинулся в кресле.

— Может быть все-таки чаю? — еще раз предложил Сергей Ильич.

— Когда у нас поезд? — спросил Рандолл у переводчицы.

— В двадцать с минутами, — ответила она.

Рандолл посмотрел на часы.

— Нет, чай мы пить не будем, лучше пройдемся по городу. Мне еще надо будет позвонить в Москву в посольство, — Рандолл поднялся. — Я доволен нашей встречей. Ждем от вас вестей, — он протянул руку, прощаясь. Кисть у него была сильная, с плотным захватом. — Рад был познакомиться…

Сергей Ильич проводил их до двери.

— Чем могу быть полезен вам? — обратился он к переводчице.

— Благодарю, у нас никаких проблем. По-моему, все прошло хорошо, она посмотрела ему в глаза, и он увидел в ее взгляде полное безразличие ко всему, чем он с Рандоллом тут занимался…

Когда они ушли, Сергей Ильич вздохнул: «Слава Богу, что сегодня уезжают…»

Сергей Ильич на понукания из центрального аппарата Инюрколлегии ускорить розыски наследников Бучинского мог бы, конечно, полушутливо напомнить, что 300.000 долларов эти не пылятся там в кубышке, а спокойно лежат на банковском счете да еще обрастают процентами. Но никого, и себя в том числе, не утешить подобным образом, поскольку это не давало ему ни отсрочек, ни поблажек в дальнейших розысках, ни возможности сослаться на то, что параллельно он вел еще около трех десятков дел, правда, более легких. А почта приносила между тем безнадежные ответы, и на большом листке бумаги, на котором Сергей Ильич выстраивал генеалогическое древо Бучинских в виде прямоугольников, кружков и треугольников, которые он пытался соединить между собой надежными линиями, все больше появлялось крестов, которыми он перечеркивал геометрические фигуры, как выпавшие из этого древа…

Почта нынешнего дня тоже не принесла Сергею Ильичу ничего утешительного. Прибыло два ответа: из Центрального Государственного архива УССР и из Института истории партии при ЦК КП Украины.

В первом говорилось:

«…На ваш Р-935 сообщаем, что по имеющимся у нас данным в фондах землевладельцев, дворянских родов, органов местного самоуправления фамилия Бучинских — Радомских не фигурирует…

Заведующий отделом публикаций…»

Второе письмо было аналогичного содержания:

«…На ваш Р-935.

По нашим учетам Бучинский Михаил Степанович, равно как и его брат Александр, не значатся…»

Шел четвертый месяц поисков наследников Майкла (Михаила) Бучинского, о котором Сергею Ильичу известно было почти все, даже, может больше, нежели требовалось, как о наследодателе, а наследники при всех усилиях Сергея Ильича словно прятались, ускользали от него. Оставалась одна из непроверенных нитей — Ульяна Васильевна Бабич из Ужвы…

Сергей Ильич принялся листать распухшее от бумаг дело Бучинского, перечитывал полученные письма, копии отправленных им запросов, пытаясь найти еще какие-нибудь упущенные им и неиспользованные варианты поисков…

39

Щерба выглянул в коридор. Напротив его кабинета на скамье сидел молодой человек с большим лысеющим черепом.

— Олег Иванович Зданевич? — спросил Щерба.

— Да, — поднялся тот.

— Заходите.

— Куда садиться? — мрачновато спросил Олег, когда прошли в глубь комнаты.

— Куда угодно. Лучше поближе к столу, разговаривать удобней, — уловил Щерба агрессивную настроенность посетителя. — Фамилия моя Щерба, зовут Михаил Михайлович.

Олег сел, сжал и чуть выпятил полные губы.

— Мне поручено, — начал Щерба, — познакомиться еще раз с делом вашего отца и написать справку для обкома партии, поскольку жаловались вы туда, а нам переслали. Вынужден огорчить: ничего нового я не нашел, хотя вы и утверждаете, что ваш отец, командуя отрядом «Месть», самосуд не совершил.

— Утверждаю, — решительно дернул головой Олег. — И могу подтвердить документально.

— Каким образом? — спросил Щерба, будучи заранее уверен, что начинается самое неприятное: амбициозное упрямство, блеф, поток слов человека с сутяжным характером, который ломится в открытую дверь.

— У меня есть фотокопия протокола, когда судили тех, расстрелянных, партизанским судом, — торжествующе сказал Олег и насмешливо посмотрел Щербе в глаза.

— Вот как? — недоверчиво удивился Щерба. — И вы можете предъявить этот протокол?

— А как же! — Олег наклонился к портфелю, стоявшему у ног, и извлек лист фотобумаги и магнитофонную кассету «Denon» в прозрачном футляре-коробочке. — Вот! — он протянул Щербе листок.

Читать Михаил Михайлович не стал, лишь пробежал глазами, чтоб убедиться, что речь идет именно о том, о чем говорил посетитель. В самом конце но увидел сноску «Ф.Р-587, оп.4, ед. хр.2. Оригинал».

— Где вы это взяли?

— Не имеет значения. Важно, что документ перед вами, — ухмыльнулся Олег.

Быстрая мысль кольнула Щербу, он понял, что грядет с появлением фотокопии протокола, если он, конечно, переснят с подлинника; и от этого понимания в душе Михаила Михайловича возникла нервозная неприязнь к сидевшему напротив молодому человеку, начало раздражать то, как он толстыми пальцами с желтыми подпалинами вертел, поигрывая, — то ставя на ребро, то на торец — новенькой, чистенькой без единой царапины прозрачной коробочкой, — в которой лежала кассета.

— И вот! — наконец перестав забавляться кассетой, Олег положил ее Щербе на стол. — Незадолго до смерти отца я уговорил его надиктовать абсолютно все, как было. Потому что после я уже ничего не смогу доказать. Он был последний свидетель.

— Почему вы раньше кассету не предъявляли?

— А кто бы поверил? А сейчас слова отца подтверждены документом.

— Вы хотите сказать, что все минувшие годы протоколом вы не располагали?

— Да.

— Есть возможность подтвердить подлинность фотокопии?

— Конечно. Оригинал в областном архиве.

— Когда вы об этом узнали?

— Недавно.

— Вы можете мне все это оставить?

— А зачем же я принес? Только с возвратом.

— Разумеется… Если вы срочно понадобитесь, как найти вас, чтоб не отправлять почтой повестку?

— Запишите телефон, — Олег продиктовал.

— Домашний?

— Нет. Дома телефона не имею… До свидания, — подхватив потертый, чем-то набитый коричневый портфель, Олег пошел к двери…

Магнитофона у Щербы не было, и он отправился в кабинет криминалистики, выпросил на час маленький репортерский «Sony».

Вернувшись к себе, Щерба открыл фрамугу, закурил, придвинул пепельницу, устроился поудобней, предвидя долгое сидение, и вложил кассету, нажал клавишу.

Сперва послышалось хриплое покашливание, затем усталый сипловатый голос произнес:

«— Зря ты это затеял, Олег… Пустое все… Сколько за кассету заплатил?

— Девять рублей…

— Ну вот, видишь… Наследство, что ли, получил?.. Такие деньги на ерунду тратить!..

— Ладно, отец, давай начинай, пленка-то идет.

— Что говорить? Батальон из окружения я выводил с тяжкими боями. В конце сентября вошли в Вильчанские леса. Густые они, нечесанные, буреломы, гнилье самоповальное. По дороге к нам присоединился Туранский — политрук из другого батальона нашего полка, армейский прокурор Лысюк, с ними несколько бойцов. У них было наше полковое знамя. У самых лесов настигли нас еще трое — начальник погранзаставы Голохвастов и два его красноармейца. Люди аккуратные, дисциплинированные. Мы их приняли… Какими мы были на ту пору, — сам понимаешь. Обтрепанные, голодные, битые, однако малость уже тертые. Немец кое-чему подучил… Только вот где он теперь-то был, немец, а где наши, мы не знали. Карты имелись, но меченые еще июлем. И все же решили чуток передохнуть, в лесах. Пообстираться в бочажинах, портянки задубелые хотя бы промыть, подсчитать харч, оружие, боеприпасы, а потом уж решить, куда дальше. На все про все двое суток отвели. Утром следующего дня приходит к моему шалашику старший лейтенант-пограничник, докладывает:

— Товарищ капитан, мои люди только что на просеке видели троих конных, в полувоенном, с немецкими автоматами.

— Куда скачут? — спрашиваю.

— Да вроде и не скачут, спокойно в нашу сторону едут.

— Ну вот ты их спокойно и доставь сюда, — говорю.

Минут через пятнадцать смотрю — идут пограничники Голохвастова, а за ними трое ведут коней в поводу, один в пиджаке, в галифе, в сапогах, двое в ватниках, гражданские брюки тоже в кирзачи заправлены.

Вышел я им навстречу.

— Здравствуйте, — говорю, — добрые люди. — Далеко путь держите?

— К вам, — отвечает тот, что в пиджаке, усатый, видно, старший у них. — Мы за вами сутки наблюдаем.

— Сами кто будете? — киваю на их автоматы.

— Здешние мы, — усмехается, мол, гадай, как хочешь.

— Это как же понимать? — спрашиваю.

— В лесу живем, — и опять усмехается.

— Ты мне это самое не крути, — разозлился я. — Наблюдали, говоришь, за нами. А с каким смыслом?

— Увидели вас на подходе к лесу. Вроде нормальная воинская часть. Доложили своему командиру. Он и приказал: „Езжайте, знакомьтесь“. Вот мы и приехали.

— Знакомство, — говорю, — с одного боку получается: вы про нас точно знаете — нормальное воинское подразделение, а про себя загадками.

Тут наперед выходит мордатый такой, в ватнике и говорит усатому:

— Кончай, Степан, — распахивает телогреечку, а под ней тельняшка, берет под козырек, как бы докладывает мне: — Старшина второй статьи Хомяков, Черноморский флот. Ты, капитан, не обижайся, — говорит мне. — Мы все тут у немцев в горлянке. Могут заглотать, а нам надо, чтоб подавились. Из партизанского отряда мы, конная разведка.

— Командир наш встретиться с вами желает, — добавил усатый.

— Что ж, будем рады гостю, — говорю.

— А может вы с нами — к нему, — предлагает усатый.

Предложение такое мне не улыбалось.

— Людей, — отвечаю ему, — бросить не могу, места незнакомые, осмотреться надо…

С этим они и отбыли. А на следующий день прибыло их человек семь. Да все на конях. Впереди в кожаной куртке с наганом на боку, в хромовых ладных сапогах мужик, в седле хорошо сидит. А я в этом деле кумекаю, когда-то в кавэскадроне начинал. Возрасту этот мужик вроде моего, может на год-другой старше. А мне на ту пору тридцать исполнилось… Ну, значит подъехали они. Мужик этот соскочил с коня и неспешно — ко мне, с достоинством идет, вроде как превосходство свое демонстрирует, а сам, понимаю, разглядывает меня. Тут надо сказать, что мы к их приходу и подготовочку некоторую провели: помылись, почистились, побрились, подзалатали гимнастерки, подворотнички свеженькие, сапоги да обмотки от пыли да от грязи освободили. Одним словом, какой могли, марафет навели, чтоб эти, из леса, видели, что не беглая мы шантрапа, а боевой батальон… Ну, значит, подходит он, протягивает руку, жмет, чую сильно, с нахальцой, понимаю, и называется:

— Тимофей Кухарь, командир партизанского отряда „Сталинский удар“.

— Капитан Зданевич, — отвечаю. — Комбат.

— Ну что ж, идем потолкуем, комбат.

Отошли мы, сели в сторонке.

— Что дальше делать собираешься, комбат? — спрашивает.

— Известное дело, — говорю, — к линии фронта идти, к своим.

— А где она, линия фронта, знаешь? — ухмыльнулся Кухарь.

Я достал карту, расстелил.

Посмотрел он на карту, говорит:

— Нету тут ее, мала твоя карта, капитан, линия фронта далеко на востоке теперь. Покуда будешь выбираться из этих лесов, фронт уйдет еще дальше. А выбираться не по бульвару, вокруг немцы. Так что один у тебя путь — вливаться в мой отряд.

Я ничего ему сразу не ответил. Пошли мы назад, к шалашикам, где ждали мои люди. Я посмотрел на них — истощенных, почти безоружных. В том, что говорил Кухарь, была правда. Но решать одному мне было не с руки, хотел посоветоваться с другими командирами. Так и сказал Кухарю. Договорились, что оставит одного хлопца у нас, а утром назавтра хлопец этот проведет меня к Кухарю с окончательным моим ответом. Когда он уехал, сошлись мы вчетвером — я, прокурор Лысюк, политрук Туранский и начальник заставы Голохвастов. Изложил я им обстановку. Туранский сразу, наотрез:

— Мы боевой батальон, армейская часть. Знамя полка у нас. Надо пробиваться через линию фронта к своей дивизии.

— А где она? — спросил Лысюк. — Да и существует ли вообще теперь. Может, от нее только мы и остались.

— Идти придется с боями. Оружия и боеприпасов почти нет. Харчи заканчиваются. По дороге можем потерять весь батальон, — сказал пограничник. — Надо начинать войну здесь, в тылу.

— Вливаться в отряд Кухаря? — спросил я.

— Партизанить? Какие мы партизаны! — кипятился Туранский. — Нас посчитают дезертирами. Знамя полка у нас. Комдив знает об этом.

— Важно, чтоб немцы почувствовали, что мы не дезертиры, — сказал прокурор. — Твое мнение, капитан? — спросил он у меня.

— Будем воевать в тылу врага, — подумав, сказал я. — Объединяться с Кухарем не станем. У нас знамя, потому мы и есть отдельная воинская часть. Окруженцев появится еще немало, пополнимся.

Тут же определили: я — комбат, Туранский — комиссар, Голохвастов мой начальник штаба, а прокурор — зам по разведке. Отряд будет называться „Месть“. Решили пока базироваться здесь, в Вильчанских лесах. Вместо шалашиков сооружать блиндажи, оборону. Оружие, боеприпасы попробовать выпросить у Кухаря.

На другой день я и отправился к нему. База у него, надо сказать, была крепкая. Народу много. Одним словом, ударная сила. Встретил он меня как доброго гостя, видать, хотел показать, как богато живет, что он в округе хозяин, одним словом, поманить намерение имел. Молодайка внесла сковороду с яичницей на сале, вареную картошку, кусок окорока, соленые огурчики, квашеную капусту, тут же, конечно, и бутылка самогонки на клюквенном соку. Выпили по полстакана.

— Ты ешь, ешь, — посмеиваясь, сказал Кухарь, видя, как я сдерживаюсь для солидности, грызу себе корочку, вкусная такая, домашняя, поджаристая, с присохшими угольками. А жрать-то страсть, как хотелось!

Налил он по второму разу. Отказался я, захмелеть испугался. Сообщаю ему, значит, наше решение.

— Что ж, как знаешь, — нахмурился он. — Только учти: есть мне приказ из этих лесов уходить в Солонковский массив, поближе к немецким коммуникациям. Километров триста отсюда. Ты хорошо подумал, на что идешь? У меня сила, полторы тысячи человек, у тебя горстка.

— Решал не я один, — говорю. — Четверо нас, командиров.

— Чем могу помочь? — все же спросил он.

— Оружие, боеприпасы, харч, — сказал я, вспомнив, что видел у его людей тут и „станкачи“ и РПД.

— В поселке Уделичи, это двенадцать верст отсюда, оставляю двоих своих людей. Они знают, где у меня спрятано оружие, боеприпасы, провиант на случай, ежели придется вернуться сюда. Это мой „НЗ“, но тебе выделю.

— Богато живешь, — заметил я. — Даже „НЗ“ имеешь.

— Богатство не мое, — покачал головой Кухарь. — Тут до войны был УР[4]. За месяц до войны дивизию перебросили в Белоруссию. Так что все, что имелось в бункерах УРа, тут и осталось. Только перепрятал по своим схронам. Пойдешь в Уделичи, найдешь Ляховецкого и Кунчича. Скажешь: „Мне нужен мед“. Они спросят: „Гречишный или липовый?“, ответишь: „Лучше гречишный“. Запомнил? Не перепутай. Это мой личный пароль, кроме меня и них, его никто не знает. Они дадут тебе все, что нужно.

Когда обо всем столковались, Кухарь спросил:

— Кем до войны был?

— Кадровым и был, — сказал я. — А ты? — спросил в свою очередь.

— Секретарем одного из райкомов в Подгорске.

Он все же не спросясь, налил мне еще полстакана:

— Ну, давай, с Богом.

Выпили, теперь уж можно было не фордыбачить, и я навалился на закуску. Потом спросил:

— В этих Уделичах немцы давно?

— Немцев там нет. Только местный полицейский пост. Набрали из тамошнего сброда… Но в форме, конечно, туда не суйся, надень цивильное.

Он проводил меня до просеки, даже коня подарил, пегую кобылку такую. На ней я и прибыл к своим… Дай воды, Олег. Разговорил ты меня. Все вроде вчера было. Думал, забылось многое. А оно видишь, как возникло опять все…»

Тут Щерба услышал звон посуды, бульканье воды и громкие глотки жадно пьющего человека. Затем сын сказал:

«…Ты мне так подробно никогда не рассказывал.

— А какой смысл? Все давно ушло, как вода в песок. И высохло.

— Что дальше было, отец?

— А что дальше? В первых числах октября мы уже огляделись, знали, что как, по каким дорогам немцы ездют. К этому времени к нам прибилось еще человек сто — окруженцы из разных частей. Обзавелись мы и связником. Как-то перехватили одного парня. У него на хуторе Мшаны бабка двоюродная жила, старенькая, хворая. Он под видом, что помогает ей — то забор подопрет, то колодец почистит, еще какую работу сделает, — хаживал раз в неделю из Подгорска. Сам городской, подгорский был, Сашкой Бучинским звали. И ходил от городского подполья в Уделичи, к этому Ляховецкому и Кунчичу, что-то носил для передачи Кухарю. Иногда, значит, и нас по совместительству отоваривал сведениями-новостями. А новости те день ото дня все горше и горше. Мы уже знали, что фронт далеко, чуть ли не к Москве подползает. И зло брало, и стыд, что мы вроде без дела загораем, как на каникулах каких. И решил я послать пограничника Голохвастова, в Уделичи по адресам, что Кухарь дал. Именно этих-то двоих Кухарь не взял с собой не без причины: у Ляховецкого жена должна была вот-вот родить, а Кунчич просто хворый, туберкулезный, куда его тащить в лес. Но об этом я узнал уже потом, после войны. Ну, значит, пошел к ним Голохвастов. Встретили нормально. Пообещали через неделю на подводах все доставить. Минула неделя, пошла другая, а от них ни гу-гу. Послал я опять Голохвастова, думал, может чего случилось с ними, завалились на чем, погорели по дороге к нам. Вернулся Голохвастов мрачный. Оказывается, те и не двигались с места, что-то крутили-мудрили в разговоре с ним, хитрили, расспрашивали, где мы воевать собираемся. Он их и уговаривал, и попугивал, и объяснял наше положение. Уговорил вроде. Пообещали на следующей неделе. Мы, конечно, тем временем потихоньку действовали, на проселки выходили. То обозик немецкий распотрошим, то маленький полицейский гарнизончик задавим, одиночные машины перехватывали. Однажды так вот взяли „Даймлер-Бенц“. Гружен он был нашим оружием и боеприпасами, немцы их, видимо, собрали по лесам и полям, где недавно еще шли бои, куда-то в тыл везли эти трофеи… Ну вот, кончилась еще неделя, и тут в лес к нам пожаловали Ляховецкий и Кунчич. Пришли пёхом. Ни подвод с оружием, ни боеприпасов, ни харча, заявились, словно гости на вечеринку. Сели, значит, мы вчетвером и их двое в моем блиндаже и повели разговор.

— Почему, — спрашиваю, — с пустыми руками прибыли? Мы хотим выходить на центральную шоссейку, на железную дорогу. Ко мне, — говорю, — еще люди прибывают из окружения. Кормить нечем, вооружать нечем. Нужен тол, пулеметы, гранаты. Кухарь обнадежил, а вы что делаете?

И тут они выложили, раскрылись, одним словом: все дадим, но при условии, что я уведу отряд из этих мест, куда подальше от Уделичей, райцентра и окрестных сел да хуторов. Иначе каратели начнут мстить, бить местное население и жечь все вокруг. Тут я и взбрыкнул: в других местах, значит, врага бить можно, а здесь — не трожь, пусть тишь да гладь, чтоб задобрить немцев? Так что ли?! Судить вас будем за саботаж! На том разговор и кончили. Заперли их, поставили часового. Вечером привели ко мне в землянку, объявил им: предстанете перед трибуналом, нас четыре командира Красной Армии. Все коммунисты. И прокурор даже есть настоящий, законы военного времени знает, — показал я на Лысюка. — Адвоката только нет, не взыщите. Судить будем с протоколом, по совести нынешнего трудного времени, когда враг почти под Москвой.

Лысюк объяснил им их вину — саботаж. Протокол вел комиссар. Трибунал был короткий. В ту же ночь расстреляли. Протокол мы подписали вчетвером. И дату поставили.

Ты знаешь, дослужился я до полковника. И орден Ленина получил, и Боевого Красного Знамени, и две Красные Звезды. И отряд официально был признан, зарегистрирован в штабе партизанского движения. В апреле сорок четвертого часть штабных документов отряда я переслал на Большую землю. Самолет к нам прилетал за ранеными. С этим самолетом и переслал, чтоб не таскать за собой — больно много уже накопилось. А после войны и не думал о них, кому нужны? Другое время пришло, заботы другие обсели. А всплыло все это только в семидесятом: дал я ко Дню Победы интервью для областной газеты. Ну и рассказал об этом случае. Тут и началось: письма от родственников да соратников посыпались. В газету, в обком, в ЦК: мол, Зданевич самосуд учинил, расстрелял неповинных. Пошло дело в парткомиссию. А возглавлял ее Тимофей Кухарь. Как ему было признать, что его люди, которых оставил для подполья, оказались саботажниками?! Тут честь мундира его задета была. Ну и навалился он на меня: Зданевич, дескать, без суда и следствия честных патриотов расстрелял самочинно. Да еще коммунистов. Ляховецкий до войны был председателем райисполкома, а Кунчич — директором сахарного завода. А я доказать ничего не мог. Где было искать тот проклятый протокол карандашный, полстранички тетрадных, когда двадцать шесть лет прошло? И свидетелей нет: комиссар мой, Туранский, был убит еще в сорок втором, Голохвастова в конце сорок четвертого отозвали куда-то в погранвойска и след его пропал, а прокурор Лысюк умер в пятьдесят восьмом от рака. После того, как меня исключили из партии, Кухарь грозился под суд отдать, да обошлось, может, за давностью…»

На этом запись кончалась. Щерба нажал клавишу, остановил магнитофон. Долго задумчиво сидел, потом взял фотокопию протокола. Там действительно все было кратко — карандашом на полстранички: «Протокол № 1 от 24 октября 1941 года. Заседание военного трибунала. В составе… Слушали… Признаны виновными… Приговор…»

Он вспомнил показания свидетелей по делу — тех двоих, что приводили приговор в исполнение. Холодная октябрьская ночь, дождь, ветер, тьма, глухой лес. Но все это далеко. А сейчас перед глазами на письменном столе — реальность: кассета и подтверждающий ее протокол. Щерба понял, во что влипал и что теперь предстоит опровергать, какую справочку сочинять для обкома. Да-а, Тимофей Кондратьевич Кухарь, царство ему небесное, был мужик крутой, не любил, когда ему на мозоль давили, тем более, когда сидел в кресле председателя парткомиссии: боевой, прославленный командир партизанского соединения, Герой, депутат. В этом деле правда ему не нужна была: не могли быть саботажниками Ляховецкий и Кунчич, и не могли только потому, что являлись его людьми, он их оставил в подполье, — свою надежду и оплот…

Взяв фотокопию протокола, Щерба отправился к прокурору области.

Рассказав о своей беседе с Олегом Зданевичем, о содержании магнитофонной пленки, Щерба выложил к глазам прокурора фотокопию протокола и спросил:

— Что будем делать?

Тот прочитал протокол и вдруг рассмеялся:

— Что будем делать? В обком спихнем! Пусть ломают голову, как теперь выкручиваться. Не мы это дело затевали, не мы исключили Зданевича из партии и опозорили! Вы им такую бесстрастную справку и напишите: ваше поручение выполнено, выяснились следующие обстоятельства. До этого, конечно, побывайте в облархиве, познакомьтесь с подлинником, чтоб сослаться, как у них там: фонд такой-то, опись такая-то, единица хранения такая-то. Ну, слава Богу, с этим покончим, — прокурор области облегченно откинулся в кресле, отодвигая рукой листок фотокопии Щербе. — И не тяните с этим, Михаил Михайлович, своей каши полная кастрюля кипит, через верх льется: скоро конец квартала, четыре нераскрытых убийства висят. Кстати, как с делом Шимановича?

— Работаем, — коротко ответил Щерба, вставая…

Не откладывая в долгий ящик, он тут же решил отправиться в облархив. Сегодня он наметил завершить все с этим обкомовским поручением, на сочинение справки больше час а не уйдет, еще полчаса в машбюро и — на подпись начальству…

Облархив находился на маленькой, выложенной серыми плитами площади, образованной двухэтажным красивым флигелем с высокими венецианскими окнами, забранными узорчатыми решетками (здесь и размещался облархив), музеем атеизма, устроенном в здании средневекового арсенала и Домом печати. Одна сторона площади была открыта и выходила к трамвайной остановке.

Через кованую железную калитку с большим кольцом вместо ручки Щерба прошел в узкий коридор здания, по обеим сторонам которого шли двери. На одной из них он нашел табличку с надписью «Дирекция», постучавшись, заглянул в маленькую пустую приемную — стол, пишущая машинка, два стула. Дверь справа, как понял Щерба, вела к директору. Поскольку спросить было не у кого, он приоткрыл ее с вопросом:

— Разрешите?

— Входите, — сидевшая за красивым письменным столом с витыми ножками немолодая женщина подняла голову.

— Моя фамилия Щерба. Я из прокуратуры области. Вот мое удостоверение. С вашего разрешения я хотел бы посмотреть вот эти документы, — и он протянул листок бумаги с заранее выписанными указаниями: «Ф.Р-587, оп.4, ед. хр.2. Оригинал». — Это по партизанскому отряду «Месть».

— Ах, вот что! — Надежда Францевна как-то тоскливо посмотрела на Щербу, пожала плечами, встала, приоткрыла дверь и позвала: — Леся!.. Опять ее на месте нет! — Надежда Францевна вернулась к столу, взяла бумажку, поданную ей Щербой. — Подождите минуточку здесь, я сама принесу.

Вернулась Надежда Францевна минут через десять.

— Вот, пожалуйста, — протянула она папку. — Если вам удобно, можете здесь знакомиться. Садитесь за мой стол, а я выйду.

— Нет, нет, — возразил Щерба, сидевший у стены на высоком стуле, таком же черном, как письменный стол. — Мне и тут удобно, благодарю вас. Это займет немного времени.

Но она все-таки деликатно вышла.

Времени действительно понадобилось немного, чтоб перелистать ветхие бумажки и найти подлинник протокола. Щерба сличил его с фотокопией. Никаких сомнений: снята с этого документа…

Когда Надежда Францевна вернулась, он уже все закончил и скучающе ждал, чтоб возвратить ей папку, поблагодарить и откланяться.

— Так быстро? — удивилась она.

— Да, спасибо. Извините за беспокойство…

Он вышел и оглянулся, в конце коридора, где шел поворот, Щерба увидел знакомую фигуру человека. В тот момент, когда тот, удаляясь, сворачивал за угол, Михаил Михайлович удивленно узнал Олега Зданевича.

«Вот те-те! — покусал Щерба губу. — Он-то зачем сюда пожаловал? Впрочем, если можно мне, то почему нельзя ему? Мы с ним сейчас как бы одно дело делаем…»

Около четырех, закончив писать справку, Щерба по дороге в машбюро приоткрыл дверь особо общей части и позвал:

— Валя!

Женщина, стоявшая у сейфа, оглянулась.

— Мне, пожалуйста, сводки УВД за последний квартал, — попросил Щерба.

— Хорошо, Михаил Михайлович, сейчас принесу.

— Я буду у себя через десять минут…

Сотрудница принесла сводки, Щерба расписался, что получил, и уселся читать. Он искал то, что могло быть связано с убийством Шимановича аналогичные убийства, совершенные по Подгорской области. Кроме того, в деле Шимановича выплыла машина. Надо было посмотреть, где, когда и какие были угоны…

Читал он долго, в глазах рябило от одних и тех же стандартных фраз, повторявшихся случаев, стереотипных формулировок: «…на улице Мира ограблены…», «…из магазина… путем выставления стекол похищены…» Ничего интересного. И лишь уже в июльской сводке наткнулся на сообщение, задержавшее его внимание: «…поступило заявление директора облархива, что из арендуемого подвала-хранилища в Армянском соборе из вскрытых ящиков похищена папка с документами…» И имелась пометка, что преступление раскрыто… Армянский собор… Где-то вначале он упоминался. Но в связи с чем? Щерба перелистал страницы в обратном порядке. Ага, вот: «…со склада райторга в подвале Армянского собора похищено тридцать бутылок водки „Столичная“…» И через дробь тоже пометка, что преступление раскрыто. Водка и папка архивных документов… Армянский собор… Совпадение?.. Там ведь много складских помещений, арендуют их разные учреждения… Да и даты заявлений пострадавших разные, с некоторым разрывом… И все-таки…

Михаил Михайлович снял трубку, набрал номер, который знал напамять. Долго никто не отвечал, затем послышался запыхавшийся голос:

— Слушаю, майор Соколянский!

— Ты не кричи на меня, Соколянский. Здравствуй. Это Щерба. Что такой заполошенный?.. Бывает, бывает. Он у вас службист. Утешайся, что и над ним есть начальство… Слушай, в июле юнцы грабанули склад с водкой в Армянском соборе. Помнишь? Дело пошло в суд?.. Хорошо… А попозже поступило заявление от директора облархива, что оттуда же унесли папку с документами. Тоже помнишь? Меня интересует, как это дело размотали. Нет, папку, папку!.. Заказной почтой? Анонимно?.. Интересно… Ладно… Туфли Шимановича ищите, ребята…

— Это все, что от нас требуется? — засмеялся майор.

— Да нет, не все, я тебе списочек поручений через Скорика подброшу.

— Пожалейте, Михаил Михайлович.

— А кто меня пожалеет? Ну, будь здоров…

Щерба посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставался час, можно было еще успеть в суд, чтоб ознакомиться с ушедшим в архив делом о хищении водки. Отпечатав отношение от прокурора области, Щерба забежал в приемную, сказал секретарше, что уходит в суд и не дожидаясь лифта, спустился вниз…

Районный суд размещался в старинном пятиэтажном доме. Некогда красивое здание, принадлежавшее до 1939 года какой-то страховой земельной компании, давно пришло в упадок, в нем теперь размещались на каждом этаже по две-три конторы; фанерные перегородки и выгородки со множеством уродливых дверей, вывески: «Управление льнозаготовок», «Бухгалтерия», «Общая канцелярия», «Торготдел», «Орготдел», «Отдел комплектации»… У здания не было единого хозяина. На площадке цокольного этажа стояли баки для мусора, сквозила пустая, без кабины, лифтная шахта.

Поднимаясь на верхотуру по крутым и долгим лестничным маршам, Щерба часто останавливался, передыхал, разглядывая прежнее богатство этого дома: позеленевшие латунные перила, нежный мрамор стен, где плиты были прихвачены потемневшими бронзовыми винтами с широкими фигурными шляпками, кое-где метровые плиты были выломаны или отбиты, серел цемент…

«Добьем и это», — подумал Щерба, одолевая последние ступени.

В комнатке за конторкой перед пишущей машинкой сидела худенькая девушка. Поставив раскрытую парфюмерную коробочку с зеркальцем в глубину машинки, она мягкой широкой кисточкой румянила щеки.

Щерба показал ей удостоверение и подал отношение. Ничего не сказав, девушка вышла, не было ее долго, наконец принесла немногостраничное дело, и Михаил Михайлович, испросив разрешения, уселся в этой же комнатушке за свободный столик.

Щерба сразу нашел то, что хотел — допрос мальчишек. Ничего интересного в нем не было: взломали дверь в одном отсеке, взяли водку, затем в другом отсеке вскрыли ящики, но обнаружили бумаги, папки, а искали консервы, конфеты. Тут им помешал некто с фонариком, появившийся неожиданно, напугал… Этого с фонариком могли, сговорившись, выдумать. Но зачем?.. Нет, не выдумали: в деле красным карандашом было подчеркнуто два места из показаний обоих:

«…Сперва фонариком далеко светил, потом поближе, как под ноги. Потом фонарик взял в другую руку… В левую… А правой за стенку придерживался…»

«…Он сперва посветил далеко, в конец подвала… Потом ближе, на ступеньки… взял фонарик в левую руку, а правой все за стенку, как за перила…»

Тот, кто подчеркнул это, думал также, как и Щерба сейчас: о таких деталях юнцы не могли сговориться. Значит третий человек в подвале был. И, что насторожило, вошел он не в тот отсек, где водка, а — где ящики облархива. И мальчишки видели, что уходил он ничем не нагруженный. То, что они по-разному описывали его внешность, не смущало Щербу. Определенного возраста, роста — «высокий», «низкий» — очень субъективно порой. Некоторые низкорослые считают высокими всех, кто выше их; стоящий внизу, у подножия холма или у основания лестницы, воспринимает находящегося наверху, как высокого. Возможность запомнить приметы человека связана с освещенностью, длительностью восприятия и со степенью самообладания. Смелый человек видит иначе все, что происходит в стрессовых обстоятельствах, — точнее, — а у страха глаза велики. А судя по протоколам допросов, мальчишки очень разные по характеру…

Для Щербы почти несомненным сейчас стало, что человек с фонариком приходил не за водкой. Он шел в отсек, где лежали документы облархива, шел за папкой, зная, что она там. И просто совпало, что юнцы в этот же день полезли в подвал за водкой. А разница в датах заявлений о хищении водки и пропаже папки объясняется просто: сперва милиция уведомила райторг, а через какое-то время — руководство облархива… Странным казалось другое: папку тут же вернули, и не туда, откуда унесли, а заказной бандеролью. Так было проще, безопасней или имелась другая причина. Отыскивая ее, Щерба набрел на возможный вариант и, решив проверить его, вернувшись к себе, отыскал в справочнике телефон дирекции облархива, позвонил. Трубку сняла Надежда Францевна.

— Это опять я, Щерба, из областной прокуратуры. У меня к вам один вопрос, Надежда Францевна. Папка с документами, которые я смотрел сегодня возвратились к вам по почте. Скажите, к этому моменту хранилище в подвале Армянского собора еще существовало?

— О, господи! — вырвалось у нее. — Опять эта папка!.. Нет, мы ликвидировали хранилище буквально на следующий день.

«Вот почему он вынужден был вернуть ее по почте», — подумал Щерба, довольный, что догадка его подтвердилась, и спросил:

— В ней ничего не пропало?

— Нет, все, слава Богу, на месте… Простите, а почему вас это интересует?

— Проверяем одно обстоятельство, — уклонился он от подробностей. Благодарю вас и простите за беспокойство, — Щерба поспешил положить трубку…

Человек похитил папку, почти тут же возвратил, все содержимое в целости. Эта внешняя странность вдруг осветилась мыслью, которая родилась из событий минувших двух дней, свежих, еще не задавленных в памяти, не осевших в ее глубине под тяжестью каждодневной рутины. Но нанизать на эту мысль, как на иглу, факты в их логической сообразности, Щерба не успел: дверь без стука отворилась, и вошел Сергей Ильич.

— А который час? — спросил Щерба, вскидывая глаза.

— Четверть седьмого… Я не вовремя?

— Садись. Хватит на сегодня, — Щерба вышел из-за стола, открыл фрамугу. — С работы?

— Да.

— Летят дни, летят! — он потер ладонями лицо, отчего рыжеватые волосинки вздыбились кустиками. — Когда собираешься в отпуск?

— Еще не знаю. Где путевки взять? «Дикарями» сейчас немыслимо, а две путевки, чтоб с одного срока…

— Возьми туристические, куда-нибудь в ГДР или Чехословакию.

— Денег сейчас таких нет. Ремонт вышиб…

Встречаясь, они могли говорить о чем и о ком угодно, но никогда о том, чем занимались каждый у себя на службе. Профессии их были в чем-то близки, и может быть поэтому расспрашивать друг друга, кто что делал в данный момент, было неинтересно, да и непринято. Сергей Ильич хорошо знал круг забот Мини, тяжкий его хлеб, подробности же его мало занимали. Также и Михаил Михайлович, в общем, зная характер работы приятеля, никогда не ощущал потребности интересоваться деталями. Возможно, поэтому Сергей Ильич и не спросил сейчас, как дело Шимановича, есть ли какие новости, он понимал, что пока идет следствие, Миня будет уклоняться от расспросов, они ему неприятны, хотя в данном случае Сергею Ильичу хотелось знать все…

— Юрку Кухаря давно видел? — спросил вдруг Щерба.

— На похоронах Богдана Григорьевича. А что?

— Я тебе расскажу об одном дельце, только ты не болтай… Помнишь, в начале семидесятых был скандал — исключили из партии некоего командира партизанского отряда за самосуд?

— Что-то слышал тогда, сейчас уже не помню.

— Фамилия его Зданевич. Пять лет назад он умер. Так вот, руку к этому исключению приложил брат Юрки Кухаря… — и Щерба коротко изложил суть истории, всплывшей неожиданно для него самого.

— Миленький детектив, — выслушав, сказал Сергей Ильич. — Как же теперь обком будет выкручиваться?

— Это их забота. Но представляешь, как засуетиться Юрка Кухарь! Он ведь непременно узнает. Нажмет на все рычаги. У покойного братца в Киеве была «рука», и не одна. Так что готовься, Юрка начнет и тебя обхаживать, чтоб ты на меня давил. Осведомленность не проявляй. Тут в ход пойдет весь его арсенал: демагогия, лесть, обещания, посулы, лирика воспоминаний о днях юности… И так далее. Вся вонь. Он же любит наслаждаться собственной вонью, как солдат в казарме.

— А что ты можешь сделать?! Даже если бы захотел! — Людей типа Кухаря Сергей Ильич повидал немало. Они любили хорошо жить, будучи символами времени и считая себя опорой, не думая о том, что вытаптывали в своей душе живую траву, как часовой, стоящий долго на одном объекте, вытаптывает до сухой глины стебельки на маленьком пятачке, отмеряя три шага туда, три обратно. В таком состоянии даже себе человек не в силах признаться, что есть и иной, более полезный смысл в существовании…

40

Юрий Кондратьевич Кухарь продумал, как он считал, весь предстоящий разговор с Щербой, и потому, распахивая дверь прокуратуры, был спокоен. Но когда поднялся на этаж, где был кабинет Щербы, вдруг всего облило потом, как бывает в обмороке. Идя по коридору, где одна за другой белели красивые филенчатые двери с табличками фамилий, встречаясь с сотрудниками прокуратуры, которые попадались навстречу, входили в эти двери и выходили из них и равнодушно-деловито шествовали по своим де лам, даже не задерживаясь взглядом на Кухаре, как на обычном посетителе, каких сюда приглашают немало, он впервые понял, куда пришел и к кому идет сейчас. Но о чем-либо думать-передумывать уже было поздно. Лишь упрямо и жестко, как в отчаянии, шевельнулось в нем прежнее: «Нет, брата в обиду не дам. Тимофей не заслужил, чтоб я его предал! Не дам позорить нашу фамилию!..»

Напротив кабинета Щербы на тяжелой скамье сидел молодой человек.

— Вы сюда? — спросил его Кухарь.

— Да, — кивнул тот.

— Там есть кто-нибудь?

— Не знаю.

Кухарь открыл дверь, вошел, плотно прикрыв ее за собой; сказал:

— Здравствуй!

Не вставая, Михаил Михайлович кивнул:

— Садись.

— Миня, ты знаешь, зачем я к тебе пришел?

— Догадываюсь… Одну минутку, — Щерба подошел к двери, распахнул и громко, чтоб Кухарь слышал, сказал сидевшему на скамье Олегу: — Товарищ Зданевич, через пять минут я вас приму.

— Тот самый что ли, щенок его? — нахмурился Кухарь.

— Тот самый… Слушаю тебя.

— Ты можешь это дело похерить? Прикрыть его за давностью! Спустить на тормозах! Я в долгу не останусь, Миня.

— Не могу.

— Не хочешь? Мстишь?

— Ты дурак, Юрка. На, почитай, — и он протянул ему фотокопию протокола.

Прочитав, Кухарь бросил ее на стол:

— Филькина грамота… Зачем тебе это нужно?

— Это нужно не мне, а обкому партии.

— Прошло столько лет, какой смысл все опять ворошить?

— Сын Зданевича хочет реабилитации отца.

— А я не хочу, чтоб пачкали моего покойного брата, заслуженного человека. И родственники расстрелянных тоже этого не допустят. Ты это понимаешь? Я подниму всех старых партизан из отряда брата! Я член бюро обкома, кое-какими возможностями обладаю.

— Твое дело. Мне равно безразличны и покойный Зданевич, и твой брат. В данной ситуации во всяком случае.

— Ты уже сочинил справку?

— Да. Она на подписи у прокурора области.

— Напрасно ты поторопился. Все-таки мы знакомы почти с детства. Мог бы предупредить, — сказал Кухарь, вставая. — Зря ты, Миня. Брат мой ничего худого тебе не сделал…

Кухарь удалился, не попрощавшись.

«Все! — подумал Щерба. — Враг номер один! Теперь он свое лицедейство отбросит… Из него полезет настоящий Юрка тридцативосьмилетней давности… А-а, черт с ним!»

По тому, как вышедший из кабинета человек посмотрел на него, Олег понял: происходившее в кабинете каким-то образом имело к нему отношение. Он взволновался и, когда вошел, пытался по лицу Щербы что-либо угадать, но тот был невозмутим…

— Я пригласил вас, Олег Иванович, чтоб сообщить: все, что от меня требовалось, я закончил. Может быть, мне не следует этого делать, но хочу ознакомить вас со справкой, которую прокуратура отправляет в обком. На этом наша миссия окончена. Всем остальным будут заниматься там, — Щерба не уточнил, что он имел в виду под «остальным» и протянул Олегу копию справки.

И пока Олег читал, Щерба, следя за его злым лицом с раскосо прорезанными глазницами, подпертыми высокими скулами, додумывал мысль, оборванную вчера приходом Сергея Ильича.

— Годится! — ухмыльнувшись, возвратил бумагу Олег.

— У меня к вам все же вопрос, Олег Иванович. Каким образом вам удалось достать фотокопию протокола?

— Это к делу не относится. Важно, что она есть. Есть и оригинал.

— А знаете, я вас вынужден огорчить: папку, где лежал этот оригинал, похитили. Есть заявление директора облархива.

— Ну и что? — равнодушно сказал Олег, но Щерба заметил, как натянулась кожа на его сжавшихся челюстях, как нервно прокатились под нею желваки.

— А то, что подтвердить подлинность фотокопии будет сложно. На каком же основании вы утверждаете, что папка с оригиналами в архиве?

— Прослышал.

— От кого?

— Уже не помню.

— Двадцать четвертого июля некто спускается в подвал Армянского собора, похищает папку с документами отряда «Месть». Зачем, как вы думаете?

— А откуда мне знать? Может это люди Кухаря, братца покойного, чтоб уничтожить.

— Логично. Но тогда непонятно, каким образом вам удалось заполучить фотокопию. Вам, кому она больше всего нужна. Тоже ведь логичный вопрос.

— Решать эти ребусы — ваша профессия.

— А я и решил: папку похитили вы. Спустились с фонариком в подвал. Сперва фонарик держали в правой руке, затем переложили в левую, а правой держались за стену, чтоб не упасть. И были крайне удивлены, а потом обрадованы, обнаружив, что дверь в отсек выломана, а ящики кем-то вскрыты. Вам сделали фотокопию, и вы тут же отправили папку заказной бандеролью владельцам, потому что узнали, что архивы из подвала уже убраны.

— Я про это ничего не знаю! — Инерция лжи дошла до упора.

Щерба понял это и сказал:

— Зачем вы себя путаете? Зачем вам нужны были эти сложности? Узнав, что документы есть, тут, в облархиве, под рукой, вам проще было сообщить об этом в обком, нам, наконец, чтоб мы затребовали.

Какое-то время Олег молчал, сидел, набычившись, затем произнес:

— Я никому не верю. Вы внимательно прочитали бумаги? Пленку прослушали? Да этот Кухарь, брат того, бывшего председателя парткомиссии, на уши стал бы, чтоб протокол никто не увидел, никакая прокуратура! Они бы все замарафетили. А мне нужна была гарантия — фотокопия на руках…

— И вы совершили хищение. И надо возбуждать уголовное дело.

— И сколько мне дадут? — угрюмо спросил Олег.

— Да ничего вам не дадут, — махнул рукой Щерба. — Дело будет прекращено по малозначительности. Ущерба вы никому не нанесли… Вы что, все эти годы не знали, что папка здесь, в архиве?

— Ее здесь не было. Она находилась в спецхране соседней области. Ее недавно передали… Мне на глаза попала опись. Никто не знал о ее существовании. Кому нужны сейчас эти бумажки?.. Я могу идти?

— Идите.

— А фотокопию и кассету? — спросил Олег, стоя уже у двери.

Щерба достал из ящика фотокопию, повернулся к столику, где рядом с графином с водой, стоял магнитофон, хотел извлечь кассету, но поразмыслив, сказал:

— Оставьте мне еще на день-другой. На всякий случай, — он не стал объяснять, на какой, подумав про себя: «Вдруг шеф, подписывая справку, захочет еще раз взглянуть на фотокопию протокола, а, может, и послушать магнитофонную запись». — Я вам позвоню, зайдете заберете… Телефон, который вы мне дали, какой организации принадлежит?

— Облархиву.

— Ах, вот что! — невольно вырвалось у Щербы, он тут же вспомнил, как удивился, увидев тогда в коридоре Зданевича. — И кем же вы там работаете?

— Фотолаборантом.

— Как просто! — засмеялся Щерба и покачал головой. Он мельком глянул на пальцы Олега, необычную их желтизну, удивившую при первой встрече, и только сейчас понял — химикаты…

«Что ж, в чем-то он прав, — подумал Щерба, глядя, как Зданевич берется за дверную ручку. — Юрка Кухарь не отдаст без боя славу о покойном брате. Еще и потому, что она и его выгодно выделяет… Хлынет поток писем и от родственников расстрелянных, и от партизан-соратников Тимофея Кухаря, — в обком, в ЦК, в прокуратуру республики. И секретарь обкома недовольно спросит прокурора области: „Что же будем делать? Много шума“. А шеф сделает вид, что намека не понял. Не тот случай. Этот Зданевич уже не уступит. У него — козырь. Он тоже знает адрес ЦК и прокуратуры республики… Да, самосуда, — главного обвинения против капитана Зданевича — не было, он не принимал единоличного решения, и расстреляли действительно саботажников, а не двух героев-партизан, лучших людей Тимофея Кухаря…»

Продолжая думать об этом, Щерба открыл ящик письменного стола, чтобы убрать туда фотокопию, и увидел прозрачную коробку-футляр от кассеты. Он потянулся к магнитофону, чтобы вытащить кассету и поместить ее в коробочку, потому что надо было возвратить магнитофон в кабинет криминалистики. И тут из какой-то тьмы выпорхнул светлячок обособленной мысли. Мерцающие его крылышки мгновенно разрослись, заполнив своим светом все пространство, заслонив уже приоткрывшего дверь Зданевича, и по этому белому экрану промелькнула цепочка слов: «Архив — фотолаборант Олег Зданевич — фотокопия — архивы Шимановича — фотокопии его и рулончики фотопленки на столе и в столе».

Все это длилось долю секунды.

— Какая у вас зарплата, Олег Иванович? — спросил Щерба. По тону ответа на такой вопрос иногда можно в какой-то мере понять психологию человека, его отношение к деньгам, к бедности, к богатству.

Олег подозрительно поглядел на Щербу, удивленный этим неожиданным интересом. Но ответил.

— Не густо, — Щерба подошел к нему, вытащил пачку «Флуераша», предложил и сам закурил.

— Спасибо, я свои, — Олег достал из кармана «Орбиту».

— Женаты? — Да.

— И дети есть?

— Дочь.

— Приходится подрабатывать? «Левые» фотокопии? Что ж, дело житейское.

— Не занимаюсь, — хмуро ответил Олег.

«А вот это я постараюсь проверить», — мысленно решил вдруг Щерба и спросил:

— У вас машина есть?.. — и выдержав небольшую паузу, добавил: Все-таки отец покойный… мог…

— Стиральная, — насмешливо дернул губой Олег.

— Стиральная — тоже неплохо, смягчая напряжение, сказал Щерба. — Вы уж извините за любопытство.

«Брось ты меня натягивать, нашел фрайера!» — подумал Олег и сказал:

— Так я пошел, до свидания.

41

Подняв черную шторку на зарешеченном окне, Олег Зданевич убирал со стола все лишнее. Затем вытащил из сумки пакет с едой, включил электроплитку, поставил на нее кастрюльку с водой — для сосисок.

— Где тебя носило? — спросил, входя, Ярослав Романец. — Мадам искала, зачем-то ты ей срочно понадобился.

— В прокуратуру ходил, — ответил Олег.

— Чего вдруг?

— Были дела.

— Секрет?

— Клади сосиски, вода закипела.

— И что тебе сказал прокурор? — спросил Романец, снимая с сосисок целлофановые пленочки.

— Предложил работу по совместительству, — Олег развернул пакет с бутербродами.

— Стукачом?

— Дай горчицу, на подоконнике…

Они жевали, пили кофе из больших кружек с потемневшим внутренним фаянсом. Затем расставили фигурки на клеточках истрепанной шахматной картонки.

— Кто сегодня играет белыми? — спросил Романец.

— Я. Прошлый раз ты начинал белыми, — двинул Олег пешку.

— Теперь у меня в прокуратуре будет блат — товарищ Зданевич. Он меня на допросах пытать не станет, — Романец поднял черную пешку в ответ. — А давай сегодня блиц сгоняем?

— Спешишь, что ли?

— Башка трещит. В гостях был.

— Блиц так блиц… Похмелиться не дали?.. Засекай время…

— Поехали…

Оба играли рассеянно. Сварили еще кофе.

— Ничья получается. Согласен? — спросил Романец, вставая.

— Согласен, — с охотой отозвался Олег.

— Ты все-таки сходи к мадам, повинись за опоздание… Явка с повинной — меньший срок…

— Учту, — Олег сложил тарелки и чашки в старую пожелтевшую раковину, в которую сливал отработанные химикаты, мыл ванночки и бачки.

— Ладно, пойду трудиться… — Романец вышел.

Олег мыл посуду, когда зазвонил внутренний, без диска, телефон. Звонила Надежда Францевна.

— Олег Иванович, я искала вас, но почему-то не могла найти, — услышал спокойный, но с насмешечкой голос.

— Дочь заболела, водил в поликлинику, — соврал он, зная, что Надежда Францевна не поверит, даже представил ее презрительную улыбочку в этот момент.

— Бедняжка, я надеюсь, ничего серьезного… Дело вот в чем: вам звонили из Облсовпрофа, из приемной товарища Кухаря. Просили связаться с ним. Запишите, пожалуйста, телефон.

«Вот, уже заерзал! — усмехнулся Олег, записывая продиктованный номер на пустом конверте от фотобумаги. — Звонить тебе, козел, я не буду! Понадоблюсь — сам прискачешь!.. Что он, бабки мне совать начнет? Сколько? Или грозить станет?» — гадал он, вернувшись к раковине и с остервенением отмывая засохшую на краю тарелки горчицу…

42

С утра листья платанов начинали слабо шептаться-переговариваться, словно предупреждая друг друга о грядущих осенних ветрах и холодах, дуновение которых ощутили ночью. К полудню этот шорох-шепот утихал, усыпленный еще теплым обманным солнцем, мягким кратким пролетом ветерка и высоким, синим до звона, вроде даже летним небом.

Щерба любил эту пору года, в ней переливалась несуетливость, покой, это умиротворяюще передавалось ему, и чем старше он становился, тем больше оказывался подвержен подобным переменам в природе, как иной человек, у которого больные суставы ощущают смену погоды…

Едва придя на работу, он забрал у техника-криминалиста рулончики пленки, изъятые Скориком на квартире Шимановича, и только что отпечатанные с них фотографии. В ожидании прихода Скорика он рассматривал их. Это были, как и предполагал Щерба, фотокопии с каких-то документов, которыми Богдан Григорьевич, видимо, намеревался пополнить свои архивы, досье — купчие, дарственные, завещания, записи в церковных книгах о рождении и смерти неких Бучинских и Радомских, список членов правления Народного Дома имени Т. Г. Шевченко и прочее, относившееся к концу прошлого и первым трем десятилетиям нынешнего века. Само по себе это могло быть интересно, но не для Щербы и тем более не сейчас.

Скорик пришел около одиннадцати. На сей раз он был без мундира, а в светло-голубой сорочке с жестко отглаженным воротничком и в легкой курточке, загоревшее лицо гладко выбрито, темные волосы тщательно причесаны, даже чуть прилизаны на висках. Он уже чувствовал себя в этом кабинете свободней, сразу сел к столу, достал из «дипломата» бумаги.

— Что у вас? — спросил Щерба.

— Выстроить весь день Шимановича не удалось. Соколянский посылал людей в книжные, букинистические, антикварные. Публика там разная трется: и библиографы, и солидные спекулянты и просто книжные жучки, паразитирующие на чьей-то страсти. Многие Шимановича знают, он, похоже, свой человек в этой среде. Ну, в смысле давний знакомый. Но в день убийства его никто не видел, хотя в субботу он обычно там появлялся.

— Вам или розыскникам фамилия Зубарев не попадалась?

— Нет. А кто это?

— На календаре-памятке на листке блокнотика за пятницу есть запись, сделанная рукой Шимановича: «8 р. Зубареву. Том Кони дефектный». Тут фамилия, пожалуй, связана с книгой. Надо оперативным путем установить этого Зубарева.

— Я займусь… Участковым были опрошены соседи по улице. Шимановича там почти все знают. Но в тот день никто его не видел, кроме продавщицы из молочного магазина. Ящики с бутылками и бидоны со сметаной ей сгружают до открытия магазина. Так вот она показала, что рано утром, когда втаскивала бидон со сметаной в подсобку, мимо прошел Шиманович и поздоровался с нею. Проверка лиц, вышедших из заключения, ничего не дала.

— Алиби.

— Можем считать, что да. — Скорик заглянул в бумажку, которую держал на краешке стола. — Слесарь из домоуправления, делавший по просьбе соседки ключи для Шимановича, Игнат Петрович Войтюк. Я беседовал с ним. Старик, семьдесят два года. Давно на пенсии. В штате домоуправления уже не работает. Но многие с этой улицы обращаются к нему по старой памяти. Пока дождешься слесаря по вызову, — сто лет пройдет. Вот люди и идут к нему. Кто с просьбой прочистить канализацию, кто кран поменять, ключ сделать, замок врезать. Ключи действительно делал он, я ему их показал, он опознал. Характеризуется хорошо. Живет скромно. Их трое — сам Вой тюк, невестка и двенадцатилетний внук. Сын — прапорщик — служит где-то в Средней Азии. Что тут еще? — Скорик снова посмотрел в свой кондуит. — Ага, пленка со стола Шимановича. Отпечатки пальцев, снятые с обоих рулончиков, пока идентифицировать не удалось. Плохо, что у нас нет банка, — Скорик вопросительно посмотрел на Щербу.

— Какого банка? — не понял тот.

— Банк памяти у ЭВМ. Заложил искомые «пальцы», нажал кнопку и на дисплее получаешь ответ.

— Будет и у нас, — серьезно ответил Щерба.

— Когда? — обрадованно спросил Скорик.

— Когда я уже уйду на пенсию. А, может, к вашему уходу на заслуженный… Ладно, вернемся к нашим баранам, Виктор Борисович. По тем результатам, которые мы имеем, у меня сложилось впечатление, что действовал тут одиночка. Нет впечатления присутствия вообще кого-либо постороннего. Если бы, конечно, не «пальцы» на рулончиках фотопленки и оставленное почему-то на тумбочке у двери орудие убийства.

На теле Шимановича никаких следов борьбы, сопротивления — ни царапин, ни гематом. Убийство, похоже, не предумышленное. Но мотивы, мотивы?! Проник убийца, по всей вероятности, элементарно: явился через дверь и вышел через нее. Допустим, он пришел вместе с Шимановичем, тот его привел. Зачем? Образ жизни Шимановича? Книжник, скажем, архивариус. Привел, чтоб продать что-то, но не сторговались? Возникла ссора? Вряд ли. Шиманович, как мне думается, ничего не продавал, скорее приобретал. Предположим, убийца пришел, когда Шиманович был дома, сам открыл ему дверь. Значит этим путем и удалился. Допустим, что преступник отпер замок утерянными Шимановичем ключами или похищенными у него, пришел с целью ограбить, но хозяин оказался дома. Убив его и увидев, что грабить тут нечего, он заглянул бы и в комнату соседки. Но там ничего не пропало. И последнее: убийца отпер дверь ключами, которые каким-то образом оказались у него и стал ждать, когда явится хозяин. Скажем, была у него для этого причина. Едва ли Шиманович дал бы так, за здорово живешь, убить себя, какие-то следы борьбы мы бы обнаружили. Не мог он спокойно прореагировать на незванного гостя. И убит был внезапным ударом сзади, то есть жертва отвернулась, ничего не подозревая о намерениях стоявшего сзади человека… Вы внимательно осмотрели весь дом?

— Да. Чердак, подвал. Ничего такого не нашел. Других дверей, кроме парадных, в доме нет.

— Из того, что мы знаем достоверно — это странное исчезновение пары черных туфель, которые, как утверждает соседка, обязательно должны были стоять на подстилочке у двери, когда хозяин дома.

— Может быть убийца переобулся в них, а свои унес в руках, чтоб не наследить?

Щерба пожал плечами.

— Туфли надо искать, Виктор Борисович, необходимо еще раз хорошо осмотреть дворик, он небольшой. И соседние, примыкающие к дому, — сказал Щерба. — Что еще исчезло из комнаты Шимановича? Этого мы не знаем. По утверждению соседки все вещи Шимановича на месте. А вот что пропало из его книг, папок, документов? — Щерба посмотрел на Скорика, будто тот знал об этом и только и ждал вопроса Михаила Михайловича, чтоб ответить.

— Как это установить? Там их столько!.. Михаил Михайлович, — начал осторожно Скорик, — мы все время мыслим об убийце «он». Но почему «он», а может быть «она»? Магия грамматики: слово «убийца» — мужского рода?

— Смотри, куда вас увело! — засмеялся Щерба. — И кого же конкретно вы имеете в виду?..

— Если бы!..

— Тогда давайте уж отработаем один из малообещающих вариантов: соседка Шимановича, Теодозия Петровна. С утра до вечера в ту субботу ее не было дома. Дайте поручение людям Соколянского. Мы должны знать, как и где она провела тот день. Надо установить ее приятельницу, у которой, по ее словам, она была, и затем ходила с нею в церковь Петра и Павла на вечернюю службу. Хорошо бы отыскать отца Михаила, у него приход в селе, где она родилась. Она сказала, что встретила его в церкви в ту субботнюю службу. Ну и не лишне знать, в котором часу кончилась служба.

Скорик внимательно слушал, иногда коротко что-то записывал.

— Теперь вот что… — начал было Щерба и умолк, открыл ящик письменного стола и достал оттуда что-то завернутое в свежий носовой платок. То, что Щерба собирался сейчас поручить Скорику, было если не незаконным, то не очень чистоплотным. Он хорошо понимал это, и ему не хотелось приучать молодого следователя к подобным фокусам. Помимо этих соображений имелось еще одно немаловажное: то, что он намеревался осуществить, являлось непроцессуальным, в случае удачи не имело бы никакой доказательной силы, любой судья утрет ему нос, потому что завернутый в платок предметец, а именно коробочка-футляр от кассеты «Denon», не изъята на месте происшествия, не найдена при обыске, т. е. не приобщена к делу подобающим образом — с оформлением протокола. Ее Щербе вручили в частной беседе, не имевшей никакого отношения к делу Шимановича. Единственное, чем он оправдывался перед собой, была утешавшая мысль: подтвердись то, во что он хоть и слабо, но поверил (потому, что обязан был верить всему), в дальнейшем он найдет иную возможность закрепить версию чистенько, доказательно, процессуально. Щерба развернул платок. — Виктор Борисович, предвижу ваше удивление. Но ничего липовать мы не станем. Просто хочу проверить одну свою мыслишку. Нужно отдать коробочку экспертам. На ней могут быть «пальцы». Их надо снять и сравнить с теми, что на рулончиках фотопленки из квартиры Шимановича. Вполне возможно, что мои предположения полная чушь, это у каждого из нас случалось, и у вас будет… Футлярчик этот в дело не попадет. А успокоиться хочу.

Не перебивая, Скорик выслушал тираду человека, за которым, знал, шла репутация сильного и грамотного следователя. Спросить хотелось о многом, но он сдержался и задал только один вопрос, кивнув на футлярчик:

— Чей он, Михаил Михайлович?

— Одного человека, не обижайтесь, я скажу вам попозже, — и осторожно, держась за края платка, Щерба завернул прозрачную коробочку и протянул ее Скорику…

43

Утром, не заходя на работу, Сергей Ильич отправился на автостанцию, купил билет на рейсовый автобус «Подгорск — Ужва», и сев в полупустую машину, стал ждать отправления. Шофер в кабине что-то жевал, не спешил, хотя уже пора бы ло ехать, видно надеялся, что пассажиры еще подойдут.

Вчера и позавчера пришла почта из Литвы и Белоруссии, — ответы на запросы Сергея Ильича из населенных пунктов Троки — Тракай. И — никаких следов Бучинских: «Нет», «Не числятся», «Не проживали», «Не проживают», «Не значатся». Ни огорчения, ни разочарования эти ответы у Сергея Ильича не вызвали. Уж очень давно он привык к двум результатам в своей работе: «да» — «нет». И многолетнее такое многообразие не порождало никаких эмоций.

Сегодня он должен окончательно прояснить все, что касается Ульяны Васильевны Бабич.

Автобус выбрался уже из сутолоки центра и катил по широким улицам нового микрорайона, за которым начиналось рыжее поле.

Коротая время, Сергей Ильич думал о том, какие дальнейшие шаги предпримет в поисках наследников 300.000 долларов, окажись Ульяна Васильевна Бабич не тем лицом, которое он ищет. И еще он впервые подумал: странно, что Бучинский не оставил завещания, как это принято на Западе, тем более, что оказался человеком состоятельным. Уж он-то знал, кто должен унаследовать все, что останется после его смерти. В чем же дело? Считал, что совершенно одинок, завещать было некому?..

Постепенно по дороге в Ужву автобус заполнялся людьми, которых шофер подбирал в привычных местах, обычно около сельмагов. В машине стало душно, к тому же в салон откуда-то гнало горячий дух бензина. Сергею Ильичу сделалось дурно, пытался все время вздохнуть полной грудью, перевести дыхание, но не мог, что-то тяжко легло поперек горла, начиналась головная боль. Хотелось крикнуть, чтоб остановили автобус, выскочить, лечь среди поля, закрыв глаза, и дышать, дышать…

В таком состоянии он доехал до Ужвы, ни о чем стороннем уже не думая. Тут же на площади, где была конечная остановка, он посидел на скамье, передохнул, покурил и двинулся на Черешневую улицу.

Калитка дома номер пять оказалась запертой, окна затворены и за стеклами видны были глухие шторы. Во дворе ни души. Постояв какое-то время и убедившись, что дом пуст, Сергей Ильич направился к соседней, справа, калитке, скобой поднял щеколду, вошел во двор и по шуршащей гравийной дорожке поднялся на крылечко, постучал в крашеную белую дверь.

— Входите, открыто! — раздался голос.

Войдя, Сергей Ильич не сразу увидел в темноватой прихожей хозяина, который склонившись, переливал из молочного бидона в трехлитровую банку тягучий, приторно пахший цветами мед.

— Вы ко мне? — выпрямляясь и вытирая руки мокрой тряпкой, спросил хозяин. — Проходите, — он первым прошел в дверь, распахнутую в светлую кухню. И Сергей Ильич разглядел его — невероятно худого, плоскогрудого, в старенькой желтой с коричневыми полосками сорочке, заправленной в широченные брюки, державшиеся на подтяжках.

— Здравствуйте, — сказал Сергей Ильич. — Извините за вторжение. Я, собственно, к соседке вашей, Ульяне Васильевне. Но там, по-моему, никого нет.

— Никого, — сказал хозяин. — А вы, простите, откуда будете?

— Из области. Я юрист. Приехал по важному для нее делу.

— Ульяна в больнице. Инсульт у нее. Вас как звать?

— Сергей Ильич.

— А меня Марьян Зенонович.

— Как ее здоровье? — спросил Сергей Ильич.

— Плохо. Надежды мало.

— Марьян Зенонович, вы хорошо знали их семью, Ульяну Васильевну, ее мужа? Понимаете, мне нужно кое-что уточнить о ее родне. Скажу вам откровенно, речь идет о наследстве.

— Ишь ты, как! — хозяин весело вскинул руками. — Все расскажу, что знаю, может и мне чего перепадет из наследства того, — он добродушно рассмеялся и уже серьезно сказал: — Семью их знаю тридцать четыре года, как переехали сюда в сорок шестом из Хабаровска, так мы рядом и живем, строились тут разом. Я Антону помогал, Бабичу покойному, он мне. Спрашивайте, скажу, что помню.

— Откуда они родом?

— Антон Бабич, значит муж Ульяны, коренной дальневосточник, хабаровский. Рассказывал, что дед его из казаков уральских. В середине прошлого века чуть ли не всей деревней переселились в дальневосточные края с Урала.

— А Ульяна Васильевна?

— Тоже из тех мест. После революции оба оказались за границей, в Хабине или Хибине, не помню точно.

— В Харбине, наверное?

— Наверное. Там познакомились, там и поженились. А уж после этой войны, в сорок шестом вернулись. В родных местах, дальневосточных, что-то не понравилось им, подались сюда. Так мы и познакомились.

— А детей у них нет?

— Нет. Как говорится, бог не дал.

— Марьян Зенонович, братья, сестры у Ульяны Васильевны есть?

— Одна сестра была, Мария, умерла еще в шестьдесят третьем. Тоже с ними приехала, но жила в Подгорске.

— Ульяна Васильевна никогда не упоминала о какой-нибудь родне за границей?

— Как не упоминала?! Рассказывала, что какой-то троюродный дядька, царский офицер, ушел с белыми в этот Харбин, а потом уплыл в Америку, там и помер. А сын его еще жив, в Америке, фермер, увезли его мальчонкой, он моложе Ульяны лет вроде на пять. Письма ей пишет. Редко, правда, так через год-два пришлет письмишко. За минувший год да за этот было письмо, как раз за неделю до Ульяниной болезни.

— А как его фамилия?

— Вот этого не знаю. Мне-то фамилии ни к чему.

— Марьян Зенонович, а что потянуло Бабичей в наши края? Может быть, какие-нибудь родственники нашлись тут?

— Ну что потянуло? Разве человек точно знает, почему ему другие места повидать охота? Там жили они на одном краю земли, а тут уже другой ее край. Интересно же, какой он, другой конец земли! А может, когда вернулись из-за границы, неуютно им стало на прежнем, родном месте, — со значением сказал он и взглянул на Сергея Ильича: понял ли тот, о чем речь. — А вот родни тут у них никакой не было, знакомых никого, не то что души кровной. Это точно знаю. Сперва одиноко жилось им, пока не обзнакомились. Ульяна лаборанткой в поликлинике работала, а Антон бухгалтером на сахзаводе.

— Спасибо, Марьян Зенонович, — встал Сергей Ильич. — У меня к вам просьба: то, ради чего я приехал сюда, пока в стадии изучения, все проверяется, поэтому не хотелось бы, чтоб посторонние знали. Народ ведь у нас любопытный, любит такие новости, пойдут слухи. А дело при проверке может обернуться ошибкой.

— Это уж точно, что слухи любят у нас, — улыбнулся хозяин. — Мой сосед, что с той стороны ульяниного дома, прослышал, что мед у меня берут даже из Подгорска, тоже слух придумал: Марьян, мол, сахарным сиропом мед разбавляет… Так что насчет вашего вопроса вы не беспокойтесь. Мы тут на кухне с вами поговорили, на кухне все и останется, вьюшка в плите открыта, через поддувало в дымоход и вытянет, в небо улетит, а там лови, засмеялся он, провожая Сергея Ильича до калитки…

Из Ужвы Сергей Ильич вернулся в половине третьего, с автостанции трамваем поехал на работу, хотя чувствовал себя дурно, вяло, даже есть не хотелось. Но придя к себе, заварил крепкого чая, достал из кейса бутерброды, которыми снабдила ж ена, и заставил себя поесть, а чаю выпил даже два стакана — один сладкий, другой без сахара, чтоб ощутить вкус первой заварки.

Потом, покуривая, он думал о том, что фамилию Бабич с генеалогического древа Михаила Бучинского теперь можно отрубить. По всем признакам тут однофамильцы. Михаил Бучинский — из этих мест, галицийских корней, а тот Бучинский, — родственник Ульяны Бабич, — натуральный дальневосточник да еще из уральских, видимо, яицких казаков. Уж слишком большой этно-географический разброс, такая кровная близость в галицких родословных почти не встречается. Кроме того, что самое главное, дальневосточный Бучинский жив, Бабич получила от него письмо не так давно, а Бучинский-наследодатель умер полгода назад.

Придя к такому выводу, Сергей Ильич принялся за почту. Его ждали письма из Белоруссии и Литвы. Трабский сельсовет Ивьевского района Гродненской области извещал, что интересующий Инюрколлегию Бучинский Михаил Степанович в населенном пункте Троки не проживал и не проживает. Из населенных пунктов Тракай Игналинского, Швенческого и Вильнюсского районов Литвы уведомляли, что человек по фамилии Бучинский Михаил Степанович в актах записи о рождении или смерти не значится.

С самого начала слабо веривший в версию «Троки-Тракай», Сергей Ильич спокойно подшил эти бумажки в дело и распечатал последний конверт — из Москвы, из Инюрколлегии. Письмо сообщало, что«…нами получен телекс от фирмы Стрезера, что в Кливленде (США) найден человек, американский украинец, который в годы войны был офицером армии США в Европе. С 1945 по 1950 год он работал в американской оккупационной зоне Германии в лагере перемещенных лиц. Он заявил, что знал человека по имени Александр Бучинский, который был вывезен немцами в Германию, а затем в числе других передан американцами советским властям для репатриации на родину. Мы сделали запрос в соответствующие органы. Поищите среди бывших партизан людей, возможно знавших Александра Бучинского, брата наследодателя…»

«Если речь идет об одном и том же Александре, доказательств, что он был убит полицаями, как сообщил мне старик с улицы Толбухина, знавший всю семью Бучинских, у меня нет, — думал Сергей Ильич. — Как и нет доказательств, что задержанный полицаями Александр Бучинский был ими отпущен. Это всего лишь слова Рандолла».

Очень уж не хотелось Сергею Ильичу обращаться к Кухарю, но это, пожалуй, единственно возможный путь узнать что-либо об Александре Бучинском, если он действительно был связан с партизанами, и если связан был именно он, а не какой-нибудь другой Бучинский.

Сергей Ильич снял трубку и позвонил Кухарю. На другом конце отозвался равнодушный женский голос:

— Приемная.

— Юрия Кондратьевича, пожалуйста, — сказал Сергей Ильич.

— У него совещание.

— Ничего, доложите, что звонит Голенок.

— А вы не могли бы через час позвонить?

— Нет, не могу.

— Как сказать ему, откуда звонят?

— Голенок из Инюрколлегии.

— Подождите у телефона.

Сергей Ильич слышал в трубке какие-то шорохи, позвякивание, потом что-то щелкнуло и Кухарь спросил:

— Сергей?

— Да.

— Слушаю тебя.

— Когда я к тебе могу зайти?

— У меня сейчас народ, из районов приехали. А в пять бюро обкома. Давай завтра к девяти. Сможешь? С утра лучше всего, потом суета начнется.

— Хорошо. Только предупреди секретаршу, чтоб я не торчал в приемной.

— Не беспокойся…

Трубки они опустили одновременно.

44

Скорик шел по городу неспешно, сжимая в запотевшей ладони ручку дипломата, останавливался у витрин парфюмерных магазинов. Он был молод, красив, элегантен, следил за собой, любил хорошую парфюмерию, в деньгах был относительно свободен, поскольку ходил в холостяках, ему нравились красивые импортные флаконы с мужскими одеколонами и туалетной водой, яркие баллоны с дезодорантами и мыльной пеной для бритья, нарядные тубы с импортной зубной пастой, закрывавшиеся колпачком с откидной крышечкой. Всего этого у него имелось много на полке в ванной, но всякий раз идя по городу, он заглядывал в парфюмерные, надеясь, что что-нибудь выбросят. Знал почти все названия фирм, указывавшихся на этикетках.

Зайдя в галантерейный, где был отдел парфюмерии, осведомился у молоденькой продавщицы:

— Верочка, для меня ничего нет?

— В конце месяца ждем, — улыбнулась Верочка. И когда он удалился к двери, сказала подружке: — Хоть бы пригласил разик…

Сегодня Скорик наметил в поисках Зубарева, чья фамилия была записана на календаре рукой Шимановича, посетить три букинистических…

Еще издали он увидел у входа группу людей, то сближавшихся, то расходившихся, что-то быстро говоривших друг другу. У всех в руках были или кейсы, или портфели, или сумки. Скорик знал, что люди эти знакомы между собой, как филателисты или нумизматы, а он для них чужой. Он приблизился, открыл свой кейс, заглянул, словно проверяя, на месте ли то, что принес сюда, и двинулся в магазин. Расчет удался — его заметили, трое парней шагнули наперехват, угадав в нем новичка.

— Чем интересуетесь? — спросил один. — Пикуль нужен?

— Нет. Нужна справочная литература. Только дореволюционная и довоенная.

— А сами что имеете?

— Дюма, «макулатурный», — сказал Скорик. — Я ищу одного старика, у него есть то, что мне нужно. В прошлый раз, когда я приезжал, он был здесь, у него холщовая сумка.

— Шиманович, что ли?

— Кажется.

— Он всякий хлам собирает!.. Недели три, как не появлялся. Да, Степа? — повернулся парень к приятелю.

— Вроде… А вы что, не местный? — спросил он Скорика.

— Я из Донецка, бываю часто тут в командировках, — сказал Скорик, отметив, что о Шимановиче они говорят в настоящем времен, как о живом: «…всякий хлам собирает.» — А Зубарева — такого не знаете? Мне сказали, что у него я смогу кое-что достать.

— Кто это Зубарев? — спросил один парень у другого.

— Не знаю, — пожал тот плечами…

Парни отошли, интерес к Скорику пропал. Потолкавшись, послушав, поспрашивав, он зашел в магазин, вроде с любопытством пошарил глазами по полкам. Продавщица беседовала в углу прилавка с каким-то военным, выложившим перед ней стопку книг. Скорик ждал. Отправив военного в подсобку к приемщице, она подошла.

— Я приезжий, — сказал он, — собираю издания «Академии», мне нужен второй том Беранже, красный такой. У вас нет?

— Издания «Академии» очень редко бывают.

— Мне сказали, что есть такой Зубарев, вроде он может помочь. Но я тут никого не знаю. Не поможете найти его?

— Я знаю Зубарева только директора магазина, Павла Николаевича.

— Может, это он и есть? — улыбнулся Скорик.

— Магазин на проспекте Шевченко. Выйдете от нас и налево, там сядете на троллейбус, две остановки.

— Спасибо, — Скорик вышел.

Перед букинистическим на проспекте Шевченко была та же картина вертелись какие-то люди, озирались, заглядывали в портфели, тихо переговаривались, столковываясь, уходили за угол завершать сделки. В этой пестрой сутолоке Скорик заметил лейтенанта-оперативника из Красноармейского райотдела. В джинсовых брюках, в синей курточке и белой каскетке с зеленым солнцезащитным козырьком, он, как свой человек здесь, вертелся, переходил от группки к группке, что-то говорил, прижимая к боку чем-то набитую сумку. Они понимающе переглянулись, и Скорик вошел в магазин. Здесь было темновато, узкое, как коридор помещение, слева прилавок и стеллажи до потолка, забитые книгами, справа, на стене застекленные стенды с книгами для целевого обмена. В конце — фанерная дверь. Туда Скорик и направился. За дверью оказалась каморка. На полу у кафельной печи в кучу были свалены книги. У стены, за втиснутым в угол крохотным столиком, сидел пожилой мужчина в военном кителе. Перед ним стояла женщина и выкладывала из сумки на угол столика коричневые тома собрания сочинений Золя.

— Товарищ Зубарев? — спросил Скорик.

— Да. Что вы хотели? — мужчина поднял плешивую, с последним сероватым пушком голову, и за стеклами очков Скорик увидел потускневшие, давно истратившие голубизну глаза.

— Я насчет кое-каких книг. Хотел посоветоваться.

— Подождите, вот закончу с гражданкой.

— Хорошо, — Скорик вышел, но ждать не стал: Зубарев был найден.

Скорик двинулся к третьему магазину на улице Дружбы, где был только отдел букинистической книги: шел и думал, что убийство Шимановича — одно из тех преступлений, которые в их среде числятся, как совершенные в условиях неочевидности, когда нет никакой зацепочки, ни одной устойчивой версии и надо проверять каждое, даже самое нелепое предположение.

Еще издали он увидел, как из магазина вышел лейтенант в белой каскетке и зашагал вдоль по улице. Обогнав его по другой стороне, Скорик перешел дорогу и стал ждать на углу у киоска «Союзпечать». Лейтенант заметил его, сблизились. Остановились.

— Ну что? — спросил Скорик.

— Ничего. Третий день пасусь. В основном общие слова «знаем, чудак такой, за хламом охотился», «у него-то и библиотеки нет», «мы с ним дела не имеем, у него рупь в кармане», «бывает здесь, но давно не видели»… А у вас что?

— Почти то же самое. Зубарева установил. Директор магазина на проспекте Шевченко.

— Это я уже тоже знаю. Его не было неделю, бюллетенил…

— Ну что, пошли? Вы куда?

— В облкниготорг. А вы?

— Сбегаю еще на Центральный рынок. Там возле молочного павильона частники из районов продают керамические горшки и миски. Иногда возле них старушки устраивают книжный развал — старье с чердаков сволакивают: подшивки газет, журналы допотопные. Шиманович туда тоже заглядывал. Я позавчера там был. Его знают…

Они расстались…

Заведующую облкниготоргом Скорик не застал, секретарша сказала, что Галина Васильевна ушла в Дом политической книги, там ревизия. Спустившись с третьего этажа новенького панельного дома, он поехал в Дом книги — в другой конец города.

На огромной стеклянной двери висела табличка: «Извините, у нас переучет». Скорик вошел в большой торговый зал. Девушка, стоявшая на стремянке возле высоких настенных книжных витрин, оглянулась, сказала недовольно:

— Закрыто, у нас переучет. Вы что, читать не умеете?

— Умею, — ответил Скорик. — Мне нужна Галина Васильевна.

— Она в подсобке.

В подсобке сидело несколько женщин, просматривали какие-то бумаги.

— Здравствуйте! — поздоровался Скорик.

Женщины подняли головы.

— Я хотел бы видеть Галину Васильевну.

— Я Галина Васильевна, — поднялась полная женщина с высокой белой башней взбитых волос.

Они вышли в торговый зал. Скорик показал удостоверение, назвался.

— Что вас интересует? — спросила завоблкниготоргом.

— Зубарев. Что вы можете сказать о нем?

— Зубарев?! — она удивилась. — Даже не знаю, что сказать… Три года у нас, никаких претензий не имеем. Книжное дело знает. Отчетность всегда в порядке… Ну что еще? — она пожала плечами.

— А откуда к вам пришел?

— Он подполковник, в отставке. Пришел из политучилища, там работал на кафедре русского языка и литературы. Член партбюро у нас.

— Я бы хотел с ним поговорить.

— Если не секрет, какая-нибудь неприятность в магазине?

— Нет, нет… По другому делу… Вы не могли бы попросить его зайти ко мне?.. Скажите, что поступила жалоба от покупателя, мы проверяем, хотим, чтоб он помог.

— Хорошо… Когда?

— Сегодня. Часа в три. Красноармейская прокуратура, седьмая комната… Как его имя и отчество?

— Дмитрий Николаевич… Я сейчас позвоню ему…

Из Дома книги Скорик поехал к себе.

Было без пяти три, когда в двери постучали.

— Войдите! — откликнулся Скорик.

Вошел Зубарев, Скорик узнал его, встал.

— Входите, Дмитрий Николаевич. Садитесь.

Зубарев сел и молча поднял глаза на Скорика. Сейчас, без сильных стекол очков голубизна глаз уже не казалась такой выцветшей.

— Дмитрий Николаевич, — Скорик сел. — Вы три года работаете в системе книготорга. Сейчас книжный бум, вокруг налипло много разного народа, есть и «штатные», постоянные люди, кое-кто на этом греет руки, мешает вам. Вы согласны?

— Мешают, — коротко ответил Зубарев.

— И этих «штатных» вы не можете не знать.

— Знаю, надоели. Уже обращался в милицию. Безрезультатно.

— А такая фамилия вам не знакома? Шиманович?

— Я был хорошо знаком с Богданом Григорьевичем. Вы напрасно причисляете его к этой публике.

— Когда последний раз вы навещали Шимановича?

— Дома я у него никогда не был, обычно он заходил ко мне, довольно часто.

— А когда последний раз вы его видели?

— Уже в гробу, на похоронах.

— Вы были на похоронах?

— Да. На новом кладбище. Даже фотографировал эту печальную процедуру. Думал, кому-нибудь из родственников захочется иметь на память. Но он, как оказалось, совершенно одинок. Если вам для следствия нужны эти фотоснимки, могу предоставить. Вы, как я понимаю, ведете следствие, ищете убийцу. Далеко продвинулись?

— Откуда вы знаете, что он убит?

— Знакомый адвокат, тоже книжник, бывший коллега Богдана Григорьевича сказал.

— А когда вы видели последний раз Шимановича живым?

— Четырнадцатого, в пятницу, за день до его гибели.

— По какому поводу вы встретились, где?

— Он пришел в магазин около семи, перед самым закрытием… Принес восемь рублей — долг. За книгу «Справочник Апостольской церкви за 1935-38 годы». Кроме того, возвратил мне сборник речей адвоката Кони, книга оказалась дефектной, кто-то выдрал целый блок страниц, а я недоглядел.

— Дмитрий Николаевич, один деликатный вопрос. Поскольку вы знаете тех, кто постоянно крутится возле магазина, не подскажете ли, на кого стоит обратить внимание?

— Думаю, от них толку мало. Богдана Григорьевича они считали чудаком, ведь «Фаворит» Пикуля и подобная литература его не привлекали. Они знали, что ни денег, ни ходовых книг он не имел, его интересовало другое, на чем не «наваришь».

— И все-таки?

— Запишите несколько фамилий, — с сомнением сказал Зубарев, и продиктовав, добавил: — Как я понимаю, вы пригласили меня не для разбора какой-то жалобы?

— Вы правильно поняли, — улыбнулся Скорик. — Не обижайтесь.

— Бога ради!

— Возле каждого букинистического крутится, видимо, свой контингент, регионы у них распределены?

— Всюду одни и те же физиономии. Мигрируют. Сегодня они у меня, завтра — у другого магазина. И так далее. На следующей неделе все сначала…

— Вы нам очень помогли, — сказал Скорик, сворачивая разговор.

— Не думаю. Впрочем, вам видней, — сказал Зубарев…

45

Кабинет Кухаря, большой, вельможный, с хорошей, по заказу сделанной мебелью, сиял чистотой, как выставочный павильон накануне открытия. Красивые, разведенные по углам набивные бежевые шторы висели на широком, в тон мебели, карнизе, блестел наборный — белый, светло-коричневый и темно-коричневый, — покрытый лаком паркет. Стены обшиты тонированной сосной. И как завершение ведомственного натюрморта — три телефонных аппарата: зеленый, желтый и красный.

«Во что же это обошлось? — усаживаясь в издавшее вздох кресло, обтянутое оранжевым нежным кожзаменителем, подумал Сергей Ильич. — По какой статье пошли деньги?» — но спрашивать не стал, не хотел злить хозяина кабинета, к которому пришел с просьбой.

И тут Кухарь без предисловий прямо спросил:

— Тебя что, Минька прислал?

— Минька? — притворно удивился Сергей Ильич, понимая, о чем речь. Что значит прислал?

— Гад он! — Кухарь вышагивал по кабинету. — Свинью мне подложил! Мог бы и не размазывать эту кашу, — и Кухарь подробно поведал всю историю. Что скажешь? — запыхавшись, он остановился у столика, на котором стояло три бутылки с «Боржоми», налил стакан и залпом выпил. — Допустить, чтоб обгадили доброе имя Тимофея?! Брат он мне, понимаешь!

— Понимаю, все это неприятно. Но не драматизируй. А, главное, не лезь на рожон, только усложнишь все. Не привлекай внимания. Парень этот, Зданевич, если он так долго копал, вряд ли уступит. Зачем тебе эта шумная война? Сам знаешь, когда доходит до скандала, начальство начинает морщиться. Недовольны останутся тобой: зачем раздул.

— А-а! — Кухарь махнул рукой. Уселся за стол. — Так что у тебя?

— Я веду сейчас крупное наследственное дело. Ищу одного человека. Ни в каких архивных документах имя его не могу выловить. Но есть данные, что он якобы был в подполье в годы войны. И именно в наших краях. Кого ты знаешь из близких соратников твоего брата? Может они мне помогут?

— Из близких?.. — задумался Кухарь. — Кто еще жив?.. Есть такой Григорий Миронович Коваль. Он у Тимофея был как бы порученцем.

— Ты можешь меня связать с ним?

— Давай попробуем. — Кухарь достал из ящика маленький изящный блокнот с латунной застежкой, полистал, затем позвонил. — Клавдия Ивановна? Здравствуйте!.. Кухарь… Как поживаете? Ну и слава богу… Тоже ничего… Работа, работа!.. А Григорий Миронович дома? Пожалуйста. Здравствуйте, Григорий Миронович! Здравствуйте, дорогой! Как здоровье? В Кисловодск? Очень хорошо, сердечко подлечите! Я позвоню туда, главврач знакомый. Сделаем одноместный номер!.. Вопрос у меня простой. Мой приятель хочет с вами побеседовать… Нет, не по телефону… Голенок Сергей Ильич… В котором часу? Спасибо, спасибо, Григорий Миронович!.. Обнимаю! — он положил трубку, повернулся к Сергею Ильичу: — В субботу в час дня он ждет тебя. Запиши адрес: Зеленая, двадцать семь, Коваль Григорий Миронович… Он хороший мужик, поможет…

Сергей Ильич поднялся, поблагодарил.

— Ладно, что тут, — отмахнулся от благодарности Кухарь. — А Миньке скажи, что он дерьмо, тоже мне святой!

— Не заводись, у него ведь не частная фирма…

46

К одиннадцати Скорик вызвал Теодозию Петровну на допрос. Договорились, что Щерба подойдет к половине двенадцатого, когда Скорик немного «разговорит» Теодозию Петровну. А пока Скорик еще раз перелистывал дело. Накануне собрались втроем: он, Щерба и майор Соколянский.

«У нас нет ни одной серьезной версии», — посетовал Соколянский.

«Плохо работаешь, потому и нет», — парировал Щерба.

«Вам не угодишь», — сказал Соколянский.

«А где туфли? То-то!»

«Мои люди обшарили все дворы вокруг. Кроме собачьего дерьма ничего».

«Что ж мы имеем? — спросил Щерба. — Потные спины?»

«Учитывая образ жизни Шимановича, то, что ничего не было похищено из вещей, нет видимых примет ограбления, мы считали, что убийца интересовался чем-то, что связано с книгами», — вступил в разговор Скорик.

«А что еще нам оставалось? — спросил Щерба. — Это необходимо было отработать. Что в результате?»

«Нашли Зубарева», — усмехнулся Соколянский.

«Большой успех!» — иронично подтвердил Щерба.

«Мы проверили всю эту шпану, что вертится возле букинистических. Разработали всех, кого назвал Зубарев», — сказал Соколянский.

«И куда вышли? — спросил Щерба. — То-то!»

«И все же там еще надо шерстить, — обратился Скорик к Соколянскому. Вдруг кто-то новый объявится».

«А что остается делать? — прикрыл глаза Щерба. — Да-а, выбор небольшой… Что с соседкой, Теодозией Петровной?»

«Глухо, — сказал Соколянский. — Насколько было возможно, весь тот день ее проверили. Приятельницу установили. Подтвердила все… и когда была, и что делали, в котором часу ушли в церковь, и что Теодозия встретила там этого сельского попа. Через епархиальное управление и его нашли. Я ездил в село, где у него приход. Он подтвердил и время и место встречи. Никаких противоречий. Служба в церкви Петра и Павла в тот день закончилась позже, чем обычно, в половине восьмого вечера. Был хороший хор, поэтому задержались».

«От церкви до ее дома удобнее ехать трамваем, „девяткой“, напротив дома конечная остановка, — сказал Щерба. — Езды десять минут. Накинем еще десять: пока вышла из церкви в толпе, поделилась какими-то впечатлениями с той же приятельницей, подождала трамвай. Дома должна была быть в пять-десять, ну, пятнадцать минут девятого, еще засветло».

«Но она же показала, что шла пешком, — напомнил Скорик. — А пешком минут двадцать пять, тридцать, женщина пожилая. Если так, то домой попала не раньше девяти, а то и в начале десятого».

«Ну а если все же не пешком, а ехала?» — настаивал Щерба.

«И тогда бы заявилась к себе в начале десятого, — сказал Соколянский. — На Скальной ремонт путей, меняют рельсы, „девятку“ пустили в объезд через центр. Это еще полчаса».

«До чего ж вы оба умные. Здорово вы ее защищаете, — Щерба откинулся на спинку стула, вытянул ногу, чтоб легче было втиснуть пятерню в карман и извлечь пачку сигарет. — Надо еще раз допросить соседку, Виктор Борисович, — сказал Щерба. — Вызывайте на четверг, часов на одиннадцать утра…»

Теодозия Петровна пришла ровно в одиннадцать.

В половине двенадцатого явился Щерба. Едва войдя в кабинет Скорика, по его скучному лицу понял, что дело шло со скрипом.

— Не помешаю? — спросил он.

Теодозия Петровна оглянулась на его голос.

— А, Теодозия Петровна! — вроде удивился Щерба. — Помогаете нам? Продолжайте, Виктор Борисович, я посижу, послушаю, — он сел у окна.

— Значит, машину вы видели, когда она стояла и потом когда отъезжала? — спросил Скорик.

— Так и было. Я уже говорила и вам, и ему, — повернулась Теодозия Петровна к Щербе.

— Вы хорошо ее разглядели? — спросил он.

— Что она — ушки?[5]

— А сидевшего в ней запомнили?

— Его не видела, темно было внутри и стекло блестело.

— Какого цвета машина, Теодозия Петровна? — задал вопрос Скорик.

— Вроде белая. Говорю же — темно было.

«Значит, ни черная, ни синяя, ни красная, ни зеленая, — перечислял в уме Щерба. — На трамвайной остановке один фонарь, метрах в двадцати от места, где стояла машина. При этом освещении она могла выглядеть белой, хотя в действительности могла быть светло-серой и даже светло-бежевой».

— А вы не помните, какой модели машина? — спросил Скорик.

— Не понимаю я в них, прошу пана.

— Номера вы не заметили, Теодозия Петровна? — спросил Щерба.

— Я уже говорила, не заметила. Что он мне, тот номер.

— Но может быть вы запомнили, какой он — черный маленький с белыми цифрами или белый продолговатый с черными цифрами? — настаивал Щерба.

Она посмотрела на него с раздражением, как на докучливого несмышленыша:

— Не знаю. Они всякое цепляют на свои машины!

— Хорошо, Теодозия Петровна, бог с ней, с машиной, — миролюбиво согласился Щерба. — Скажите, у покойного Богдана Григорьевича фотоаппарат был? Не увлекался ли он фотографированием?

— Не было у него никакого аппарата! За какие деньги?! — категорически отвергла женщина.

Щерба взглянул на Скорика, мол, у меня все. Тот согласно опустил веки.

Когда она ушла, Щерба сказал, вздохнув:

— Да, не много мы сегодня заработали.

Скорик встал, молча открыл сейф и извлек завернутый в носовой платок Щербы прозрачный футляр от кассеты «Denon».

— Ну что? — нетерпеливо воскликнул Щерба.

— Есть. Те же «пальцы», что и на рулончиках пленки со стола Шимановича.

— Да ну?!

— Все-таки, чьи они, Михаил Михайлович?

— Зовут его Олег Иванович Зданевич. Возраст тридцать один год. Фотолаборант в областном архиве, — и Щерба подробно рассказал обо всем, что было связано с Олегом Зданевичем и его отцом, о том моменте, когда возникло хотя и уязвимое, но логически не такое уж случайное подозрение.

— Будем просить санкцию? — спросил Скорик.

— Только на обыск. И подписку о невыезде. На большее у нас нет материала.

— Жаль, что мы не можем приобщить кассету к делу. Придется ему «пальцы» откатать.

— Приобщим. Я ему ее верну. А во время обыска изымем официально. Да и кроме нее в доме что-нибудь да найдется с его «пальцами».

— Что могло привести этого лаборанта к Шимановичу?

— Поиски документов, хоть как-то связанных с отцом. Он-то хорошо знал, чем занимается Шиманович, специфику, разнообразие его архивов, выполнял видимо неоднократно его заказы на фотокопирование. И в доме, надо полагать, бывал. На сей раз пришел в субботу, пятнадцатого числа. Помните запись, сделанную Шимановичем на субботнем листке календаря: «Сегодня фотокопии в 16 ч.»? И что-то между ними произошло. Что?..

Зданевича Щерба пригласил по телефону под невинным предлогом: хочет возвратить кассету и фотокопию протокола и заодно задать несколько вопросов. Каких — не уточнил.

И вот они сидели друг против друга. Зданевич положил в портфель кассету, всунул аккуратно в конверт от фотобумаги листок фотокопии и сидел, ожидая, чего еще от него тут хотят.

— Олег Иванович, мне нужно официально допросить вас по одному случайно возникшему делу.

Зданевич напрягся, подозрительно стрельнул взглядом по лицу Щербы, сказал глухо:

— Что еще? Я свои дела тут закончил, а вы свои сами крутите.

— В одну из наших бесед вы сказали, что «левыми» работами не занимались, в частности фотокопированием. А ведь занимались, Олег Иванович. Фотокопия протокола, которую я вам только что возвратил, выполнена вами. Очень профессионально, на отличной импортной бумаге. И вот эти фотокопии тоже сделаны очень профессионально, тоже на импортной бумаге, — Щерба извлек из ящика и положил перед Зданевичем фотокопии документов, спечатанных с рулончиков пленки, обнаруженных на столе в квартире Шимановича.

— Мало ли кто мог достать импортную бумагу! Да и мастера в городе кроме меня есть. Десяток назову, — откинулся Зданевич и заложил вальяжно руку за спинку стула.

— Олег Иванович, в этом здании есть и дураки. Как и всюду. Но почему вы считаете, что один из них я?

— Я ведь тоже не дурак!

— Надеюсь. А ведете себя, мягко говоря, не умно.

— Ну хорошо, брал я «левую» работу.

— И у Шимановича? У Богдана Григорьевича?

— А, у этого… Брал.

— Как часто вы к нему заходили?

— А я к нему вообще не ходил. Созванивались, где-нибудь встречались. Он мне отдавал работу. А потом я ему возвращал готовое, а он мне бабки.

— Но пятнадцатого августа, в субботу, вы все же навестили его, в четыре часа дня?

— Нет. Не верите, спросите у него. Я отдал ему все накануне, в пятницу днем. Он сам поменял время. Да и мне оказалось удобней. Потому что в пятницу вечером я должен был уехать.

«Вот стервец, — расстроено вздохнул Щерба. — Чего теперь стоят его отпечатки пальцев на рулончиках пленки и на футлярчике?! В суд с ними не пойдешь. И обрезки остальных кадров от тех рулончиков… Ну найду я их у него дома при обыске! Куда их присобачишь?»

— Да что в конце концов случилось, чего вы меня все время возите мордой по асфальту?! Я не за этим шел сюда! Шел добровольно! По вашему приглашению, — вскипел Зданевич.

— Шиманович убит! — в упор сказал Щерба. — В субботу, пятнадцатого августа, — и он увидел, как по лицу Зданевича поплыла белая тень, и оно вдруг осунулось.

— Вона что! — голос Зданевича стал сухой скрипучий. — Понятно… Шьете мне убийство… Это что же, Кухарь так на вас надавил или чего посулил?.. Хочет меня таким образом натянуть?.. Не выйдет у вас, ребята! Все вы одна кодла!.. Но не выйдет!.. Не было меня в городе в ту субботу, пятнадцатого августа. Не было — и все! Находился с пятницы с вечера до воскресенья, до десяти вечера да-а-леко, за сто восемьдесят километров. В Кременце. Алиби у меня! Ясно?! И утритесь им вместе с Кухарем!..

— Чем вы ездили туда? — спросил Щерба, спокойно выслушав длинную и гневную тираду Зданевича и подумал: «На Скорика это наверное, произвело бы впечатление… Но может быть мне сейчас мешает именно мой опыт, сотни людей, сидевшие на этом стуле и вот также нагло отпиравшиеся, а в итоге не через день, так через месяц подписывавшие протокол с признанием, ложившимся в обвинительное заключение?.. Может быть весь этот чертов мой опыт не дает мне свободы поверить Зданевичу?» — Так каким же транспортом вы ездили в Кременец? — отмахнулся Щерба от психологических самокопаний.

— Рейсовым автобусом. Последним. В шесть сорок вечера, — ответил Зданевич. Он выпрямился на стуле, говорил уже тихо, прикрыв глаза, словно успокоился, был весь собран, будто набирался сил и терпения для долгого упорного сопротивления.

— Кто это может подтвердить?

— Жена. Я ездил к ней на выходные. Она была там с дочерью.

— А кроме жены?

— Пассажиры автобуса. Ищите их. Вам за это деньги платят.

— Поищем… Я возьму у вас подписку о невыезде, Зданевич. А сейчас поедем к вам домой на обыск…

— Ваше право.

— Право закона.

— Вижу, какой закон. Только передайте Кухарю, тут ему шоколадки не будет, пусть леденец сосет…

Обыск в квартире Зданевича не дал ничего. Щерба изъял знакомый уже футлярчик от кассеты, часть пленки, отрезанной от тех рулончиков, что нашли у Шимановича и еще кучу фотокассет с проявленной фотопленкой, хранившихся в чуланчике, переоборудованном в маленькую фотолабораторию. Жилье Зданевича оставило впечатление, что живут здесь люди, едва сводящие концы с концами. Однокомнатная квартира с кухонькой, где едва могут разместиться два человека. В комнате дешевенький сервант, раскладной диван, стол и детская кроватка. У окна на тумбочке старый черно-белый телевизор, рядом ящик с детскими игрушками.

Когда уже уходили, жена Зданевича, худенькая молодая женщина, бледная, молча плакала и укоризненно посматривала на мужа, а Зданевич отрешенно сидел на диване, не обращая внимания на смущенных понятых. Жена Зданевича пошла за Щербой на кухню.

— Это все неправда, товарищ следователь, повторяла она. — Олег был у нас в Кременце с пятницы до воскресенья. Не мог он… Никак…

— А что вы там делали? — спросил Щерба, укладывая в картонную коробку фотокассеты и пересчитывая их.

— Я была в профилактории. С дочерью. Мне дали путевку туда на три дня. Я донор…

Вошел Зданевич и молча стоял в дверном проеме.

— Он даже фотографировал нас! — с надеждой вспомнила жена. — Возле леса, там луг есть!.. Вот смотрите! — она лихорадочно принялась перебирать фотокассеты.

— Перестань, Катя! — сказал Зданевич. — Фотографировать вас я мог и три недели, и три месяца назад. Там даты нет! Перестань! Это не доказательство. Ты им ничего не докажешь. Они не хотят. Пусть сами и ищут.

Она обреченно опустила руки…

С этим Щерба и отбыл…

47

В субботу, в час дня, как и было оговорено, Сергей Ильич отправился с визитом к Григорию Мироновичу Ковалю. Жил Коваль в небольшом коттедже.

— Тут все мои Ковали: я с женой, дочка с мужем и сын с невесткой, ну и внуки, понятно… Может, в садике расположимся? — сказал Коваль.

— Как вам удобней, — согласился Сергей Ильич.

Сад был ухоженный, аккуратные, уже опустевшие грядки, на яблонях еще висели осенние сорта яблок, к могучей старой орешине была приставлена стремянка и прислонена длинная палка с хитро закрученным проволочным крюком.

— Вот здесь хорошо будет, — сказал Коваль, усаживаясь на деревянную скамью, вкопанную, как и стол перед нею, в землю.

Был Коваль невысок, худощав, подвижен, на морщинистом лице быстрые, в зорком прищуре карие глаза.

Едва сели, тут же появилась жена его, накрыла стол целлофановой скатеркой, поставила бутылку водки, соленья, пахнувшую чесноком колбасу и миску с варениками, над которыми еще вился пар.

Сергей Ильич церемониться не стал, поняв, что его ждали: как ни как, — он человек от Кухаря.

Сперва были общие разговоры о жизни — о детях, о ценах, о международных делах. Когда бутылку наполовину осушили, и Сергей Ильич оценил вареники, домашние соленья и домашнюю колбасу, Коваль, потерев щеки с покрасневшими жилочками на скулах, спросил:

— Так какая там у вас забота?

Рассказав, кто он, чем занимается и что в круг поисков попал Александр Бучинский, который якобы был в подполье и вроде ходил из города в отряд и обратно, Сергей Ильич закончил:

— Может, вы знали его или слышали о его судьбе?

— Знать не знал. Таких людей по нашим правилам не очень показывали. А слышать слышал, от командира. И не раз. Ходил Бучинский в Уделичи, там был наш «маячок», вроде как передаточный почтовый ящик. Двое их там жило: Остап Ляховецкий и Вася Кунчич. Однажды не явился к ним Бучинский. А ждали. Знали, что должен в такой-то день прийти. И не пришел. Уж потом, через сколько там месяцев, узнал командир, что на засаду полицаев напоролся он. И то ли убили они его, то ли увели. Так и сгинул… А этот, ваш, который в Америке помер, и в самом деле брат ему родной?

— Родной.

— И много денег оставил?

— Прилично… Григорий Миронович, а люди эти, Ляховецкий и Кунчич, так и живут в Уделичах? Может от них я хоть что-то узнаю? Как найти их?

— Не найдете, — нахмурился старик. — Расстрелял их один гад, осенью сорок первого. Самосуд сотворил… Вот так оно, ваше дело поворачивается…

Потом они пили душистый травяной чай с вишневым вареньем. В общем все было вкусно — еда, пахучий чай, варенье. Но уходил Сергей Ильич с ощущением уксуса во рту — опять тупик…

48

О Зданевиче Щерба узнал, что машины не имеет, водительских прав в ГАИ не получал, не судим, жена его с дочерью, как выяснил Скорик, действительно получила путевку в профилакторий, который находится в селе Рудно, в пяти километрах от Кременца. Скорик, ездивший туда, сообщил, что от Рудно до Кременца и обратно один раз — в полдень — ходит «рафик», принадлежащий профилакторию; в Кременец из Подгорска есть два автобусных рейса — утром и вечером; вечерний автобус возвращается в Подгорск лишь утром следующего дня.

Щерба помнил те места, бывал там, знал, что Кременец — тупик, стоит не на трассе, а в стороне, от шоссейки до него двенадцать километров плохой, избитой ухабами проселочной дороги…

Но все это пока не имело никакого приложения, оставалось лишь иметь в виду. То, что Зданевича видели в профилактории в воскресенье, 16-го, ничего не значило: в субботу вечером убил, в воскресенье утром махнул к жене в профилакторий, пробыл с семьей сутки и утренним автобусом в понедельник вернулся в Подгорск…

Уже второй час Щерба занимался нудной работой: вытаскивал из картонной коробки кассеты с фотопленкой, изъятые при обыске у Зданевича, и просматривал каждый кадр. Глаза устали от света настольной лампы, перед которой он протягивал пленку. В основном запечатлены были чьи-то портретные снимки, групповые и отдельные фотографии школьников, пенсионеров, панорамные съемки улиц и домов старой части города, Зданевич фотографировал, их видимо, для буклетов, путеводителей или туристических справочников, имелось немало и фотокопий каких-то документов. Все это, как угадывал Щерба, побочный заработок Зданевича. Щерба не был ханжой, знал мизерную зарплату Зданевича, видел, как тот жил.

Наконец попалась кассета, очевидно та, которую, роясь в коробке, искала жена Зданевича, когда говорила: «Он даже фотографировал нас… Возле леса, там луг есть…» Опушка леса. Жена Зданевича с дочкой. Сидят под кустом. Вот они же стоят рядышком. Потом поляна, женщина и девочка собирают то ли ягоды, то ли грибы. Другой участок леса, тоже опушка, за нею луг, вдали вертолет. Девочка с матерью. Средний план. Они же в другой позе — мать присела на корточки, дочь прижалась к ней, обняла за шею, за ними вертолет, какие-то люди. Снято уже крупным планом, телеобъективом, широкоугольником. А вот с той же точки крупно снят сам Зданевич. Лежит на животе, подняв голову, уставился в объектив, а девочка уселась ему на спину и смеется. На втором плане вертолет…

Все кадры дублировались по два-три раза. Щерба хотел протянуть пленку дальше, но что-то вдруг задержало его пальцы. Он прикрыл глаза. Какая-то мысль, внезапно родившись, тут же четко оформилась. Держа двумя пальцами кассету со свернувшейся в рулончик пленкой, Щерба вышел и направился по пустынному коридору в кабинет криминалистики. Там из всех открыта была только дверь в фотолабораторию. Техник-криминалист Гена копался в вытащенном из оконной рамы кондиционере.

— Здравствуй, Гена.

— Здравствуйте, Михаил Михайлович.

— Где твое начальство?

— Шеф уехал в УВД, а…

— Ладно, они мне не нужны… Гена, с меня вобла и три бутылки чешского пива.

— Где возьмете воблу?

— Спроси, где я чешское пиво достану… Выручи, заложи в увеличитель эту пленочку, — Щерба положил на стол кассету. Тут есть кадры с вертолетом. «Вытяни» их так, чтоб можно было прочитать бортовой номер. И спечатай мне три-четыре снимка, чтоб контрастно, в фокусе.

— Если удастся… — Гена включил в розетку шнур увеличителя, заложил пленку и стал протягивать, регулируя размер изображения и фокусируя его. Получится, Михаил Михайлович.

— Когда зайти?

— Через час-полтора, пока просохнут.

Через полтора часа на столе Щербы лежали большие фотографии: жена Зданевича, дочь их, сам Зданевич, луг, а за ними кусок вертолетного борта с надписью «СССР 34211».

Щерба порылся в длинном истрепанном блокноте, где алфавитные буквы были замусолены, почти стерлись, но он уже привык к этому блокноту и сразу же нашел нужный номер, набрал его.

— Приемная командира отряда, — ответил женский голос.

— Беспокоит Щерба, из прокуратуры области. Здравствуйте. Это Мария Николаевна?.. Здравствуйте еще раз. Командир у себя?.. Пожалуйста, соедините… Алло! Евгений Васильевич?.. Привет! Есть просьба, — Щерба придвинул к себе листок — загодя составленный вопросник. — Нужна справочка… Хорошо… Можно диктовать?.. Пишите: кто арендует у вас вертолет для полетов в район Кременца, с какого времени, каково расписание его полетов, время вылета и время прилета, дни и часы прилета туда борта номер 34211… Пока все… Добро, жду звонка…

Ждал он минут сорок, складывал фотографии, раскладывал и разглядывал их снова. Наконец зазвонил телефон.

— Слушаю! Да, я! — громко сказал Щерба.

— По пунктам, Михаил Михайлович, — начал командир авиаотряда. Арендует «Укрзападгеология». С первого августа. Борт номер 34211. Летал туда первый раз 15 августа. По данным службы движения и магнитофонным записям вылет в 19 часов 15 минут, посадка в 20 часов. Обратный вылет в 5 часов 45 минут утра следующего дня, посадка на базе в 6 часов 30 минут… Этих данных достаточно?

— Да, вполне! Но мне их нужно иметь на официальной бумаге с вашей подписью.

— Сейчас распоряжусь, чтоб перепечатали и после перерыва пришлю со своим шофером.

— Спасибо, Евгений Васильевич, — Щерба опустил трубку, опять разложил фотографии. И только теперь по мелким деталям — закатный свет солнца, длинные (с запада на восток) тени от двух деревьев, темные кусты в левом углу снимка — уловил, что был уже вечер, снимать Зданевичу пришлось наверное на какую-нибудь высокочувствительную пленку. Но самым важным стало теперь то, что в роковую субботу, 15 августа, Олег Зданевич находился на лугу за Кременцом, почти за двести километров от Подгорска. Вот он, сфотографированный женой на фоне вертолета с бортовым номером 34211, прилетевшим на этот луг в восемь часов вечера!..

Еще одно алиби в еще одном из сотен дел, прошедших через его руки… И алиби это, словно ветерок, раздувало подспудно тлевшее под фактами сомнение: человек, столько лет пытавшийся восстановить доброе имя покойного отца, пробует достичь цели страшным средством — убийством ни в чем неповинного старика?..

«Подписку о невыезде придется аннулировать, — подумал Щерба. — И произнести „извините“ при этом».

Он снял трубку, позвонил в облархив, попросил Зданевича.

— Олег Иванович? Это Щерба… Да-да, из прокуратуры… Я хотел бы, чтоб вы зашли… Не валяйте дурака, никакую повестку я вам посылать не буду!.. Сейчас и приходите… По дороге повидайте жену, скажите, что все в порядке… Поторопитесь, я покажу вам лучшую вашу фотографию… Обыкновенную, которую сделала ваша жена…

49

Был уже конец сентября. Дело шло ни шатко, ни валко, а если честно, то — никак. Щерба, видя, что Скорик сник, растерялся, подсказывал что-нибудь молодому следователю, давал то одно, то другое поручение для уголовного розыска, подбадривал, хотя сам понимал, что расследование сейчас зависит от того, как майор Соколянский и его люди смогут оперативным путем ухватиться за нечто такое, что потом станет хоть мало-мальски похожим на версию.

Щерба ушел с работы сразу после шести. Болела голова, затылок, видно, подскочило давление. Вчера были в гостях у сватьи на дне рождения. Выпил вроде самую малость, а сегодня давление, наверное, уже под двести. Правда, ел вчера много. Все было очень вкусно. Жена одергивала: «Миша, остановись, будет плохо. Ты уже третий кусок холодца взял», или: «Миша, не ешь столько селедки! Зачем тебе на ночь соленое?..» Но в этот вечер он не мог себе отказать ни в чем, любил вкусно поесть…

Сейчас, стоя в ванной перед зеркалом, обнаженный по пояс, помывшись, он разглядывал себя, огрузневшего, с тяжелыми водянистыми мешками под глазами, поглаживал ладонью по заплывшей жиром груди, поросшей рыжеватыми поседевшими волосами. Потом повесил в шкафчик полотенце, — третье на один крючок, — оно упало. Подумал, что надо бы вбить еще один крючок. Вспоминал об этом каждый раз, когда полотенце падало, но тут же забывал, едва выходил из ванной. Закрыл шкафчик, посмотрел на свеженькую бумажку со штампиком «Проверьте тягу», прилепленную к газовой колонке, ради интереса сделал то, чего почти никогда не делал: зажег спичку и поднес к вытяжной трубе. Тянуло хорошо…

После обеда спросил у жены:

— Ты почту вынимала?

— Нет.

Взяв ключик от почтового ящика, Щерба спустился в подъезд, вытащил пачку газет, письмо и открытку. Письмо было от племянницы из Донецка, открытка — из магазина подписных изданий, извещавшая, что нужно выкупить очередной том Фолкнера.

Положив газеты на топчан, Щерба лег почитать, шелестел страницами минут десять, закрыл глаза и сразу окунулся в состояние полудремы, полубодрствования, между которыми металось предупреждение: «Не заснуть бы, иначе ночью спать не буду… Лучше посмотреть газеты… Почту стали приносить плохо, во второй половине дня, — долетал откуда-то голос жены. И он вроде отвечал: — Не хватает почтальонов, никто за такую зарплату не хочет идти туда…» Он открыл глаза, было ощущение легкости, словно хорошо поспал час-полтора. Сидел на тахте, уставившись на шлепанцы, на одном оборвалась оплетка, которая скрепляла подметку с верхом. Потом встал и быстро прошел к телефону, позвонил. Долго держал трубку у уха, шли гудки, он ждал. Наконец на другом конце отозвались, и он торопливо сказал:

— Теодозия Петровна? Здравствуйте, это Щерба из прокуратуры. Я попрошу вас завтра утром не уходить. Я зайду к вам…

Участковый был тот же, но понятые другие. Комната Богдана Григорьевича все еще стояла опечатанной. Щерба спросил у Теодозии Петровны: — У вас лестница какая-нибудь есть?

— У покойного имелась, — хмуро ответила. — Принести, что ли? Она на чердаке.

— Пожалуйста.

Теодозия Петровна принесла удобную раскладную стремянку с площадками для ног и деревянным сиденьицем на самой макушке. Поставив стремянку у края стеллажей, Щерба, кряхтя, боясь оступиться, влез и начал одну за другой просматривать папки.

Длилось это два часа. Он устал, ныла спина, болела шея. Место, до которого дошел, отметил, заложив одну папку поперек. Он решил явиться сюда и завтра, и послезавтра, и сколько надо будет еще, пока не просмотрит все папки на всех этажах полок и стеллажей…

Спустившись, Щерба держал руки на весу — от них пахло пылью, они стали какими-то тускло-глянцевыми. Он попросил у Теодозии Петровны разрешения вымыть руки. Она молча повела его в ванную. Он включил воду, зажглась газовая колонка, гудело синеватое пламя. Намыливая ладони овальным куском розового мыла, Щерба повернулся к стоявшей рядом Теодозии Петровне:

— За это время какая-нибудь почта приходила на имя Богдана Григорьевича? Может быть, письма?

— Никто ему не писал, — она подала полотенце. — Вот, — когда вышли, Теодозия Петровна вынесла из кухни огромную пачку газет. — И вот, протянула копию извещения на оплату междугородных телефонных переговоров. — Человека уже нет, а деньги с него берут. Я оплатила…

Посмотрев на счет, Щерба сунул извещение в карман.

— Я вам возвращу… Газеты мне не нужны… Спасибо. До свидания…

Счет был на пять рублей пятнадцать копеек. В нем расшифровывалось: «4 августа, Киев — 1 рубль 25 копеек; 7 августа, Черновцы — 1 рубль 40 копеек; 8 августа, Тернополь — 1 рубль и прочие переговоры — 1 рубль 50…»

Глядя на извещение, Щерба задумался. Он знал, что будет делать дальше, просто соображал, как побыстрее получить результат. Взяв лист бумаги, написал запрос:

«Начальнику ГТС. Прошу срочно установить номера телефонов, с которыми разговаривал абонент Шиманович Б. Г. с квартирного телефона 42-28-71 в следующие дни: Киев, 4 августа; Черновцы, 7 августа; Тернополь, 8 августа. Необходимо также расшифровать „прочие разговоры“, указав, с какими городами они велись, по каким номерам и даты этих разговоров…»

С этой бумажкой Щерба отправился в машбюро. Еще на подходе услышал, как вразнобой трещат машинки. «У девочек много работы, — подумал он, втиснуться не удастся». К тому же знал, что его появление в машбюро повергало машинисток в ужас: почерк у него был мерзкий, не буквы, а намеки, понятные лишь ему…

Щерба пошел в приемную. Секретарша что-то записывала в большую регистрационную книгу. Услышав шаги, она подняла голову:

— Что, Михаил Михайлович?

— Зоечка, шесть строк. Срочно. А?

— Только если будете диктовать. Сколько закладок? — она прошла к столику, где стояла машинка.

— Две…

Вернувшись к себе, Щерба позвонил Скорику:

— Виктор Борисович, чем заняты?

— У меня участковый. Хочу, чтобы он поговорил с дворниками. Может кому из них попадались туфли в урнах, в мусорных баках.

— Хорошо… Вам сейчас завезут одно письмо. Поезжайте с ним в ГТС. Пусть при вас все сделают, дождитесь, иначе они начнут тянуть резину… Оттуда сразу ко мне.

— А что за письмо, Михаил Михайлович?

— Поймете, когда прочтете…

Разгонных машин прокуратура не имела, приходилось в экстренных случаях клянчить: редко у областного прокурора его «Волгу», если он никуда не собирался, иногда у первого зама, а чаще у криминалистов их спецфургончик. Письмо можно отправить и почтой, но ответ пришел бы через неделю, а ждать не хотелось.

Выпросив на десять минут спецфургончик, Щерба вручил шоферу конверт с письмом и напутствовал:

— В Красноармейскую. Следователю Скорику в руки. Туда бегом и обратно бегом. Иначе твой шеф не тебя, а меня… Понял?..

К удивлению Щербы Скорик управился довольно быстро. Он выложил на стол бумажку с номерами телефонов в Киеве, Черновцах и в Тернополе, с абонентами которых разговаривал Шиманович. Кроме того имелась расшифровка и «прочие». Это оказались две телеграммы, отправленные Шимановичем по телефону, обе адресатам в Подгорске, и один телефонный разговор с Ужвой.

— Надо установить, кто есть кто? — спросил Скорик. Деловитость Щербы передалась и ему: можно заняться хоть чем-то конкретным, что имело начало и конец. Разумеется, все это могло завершиться пустыми хлопотами, как и прежние усилия, но важно было делать хоть что-то осязаемое, а не блуждать в потемках натужных размышлений, сидя за столом.

— Да, — кто есть кто, — Щерба еще раз перечитал принесенные Скориком данные. — В Киев и Тернополь я позвоню сам. У меня там приятели в Прокуратуре республики и в УВД. Вы возьмите на себя Черновцы, телеграммы и Ужву…

Щерба шел на работу в хорошем настроении. Даже не мог объяснить себе, в чем причина. Просто было хорошо: выспался, затылок не болел, синь неба словно закостенела, ни дуновения, ни облачка, воздух еще не задушен выхлопами автомашин, ничто не жало, не давило, не мешало идти свободно. Правда, забыл вычистить туфли. Вспомнил слова жены: «Что бы ты ни надел, даже самое лучшее и дорогое, внимание обратят на твои вечно грязные туфли. Почему ты не чистишь обувь?» — «Забываю. Ты напоминай…»

Войдя к себе, он сел за стол, закурил и сразу потянулся к листку бумаги, оставленному с вечера в центре стола. Там были записаны результаты вчерашних звонков в Киев и Тернополь. Выяснилось, что киевский номер, по которому звонил Шиманович, принадлежит одному из отделов Центрального государственного архива УССР; приятелем Щербы в Прокуратуре республики был найден человек, с которым Шиманович разговаривал по поводу каких-то документов, относящихся к 1912 году. Тернопольский разговор Шимановича состоялся с адвокатом-пенсионером, ровесником Шимановича.

Поразмыслив, Щерба решил не посылать пока отдельные поручения ни в Киев, ни в Тернополь с просьбой поглубже допросить этих двух абонентов.

В полдень явился Скорик. Он был свеж, как младенец после купания, тщательно выбрит, как всегда наглажен, в кабинете сразу запахло каким-то мягким лосьоном. Щерба не переносил эти, как он называл, «парикмахерские» запахи. Когда-то, в молодости, он кропил себя «Шипром», потом, женившись, прекратил, жена невзлюбила резкий дух этого одеколона.

— Садитесь. Ну что? — Щерба по-воловьи вскинул глаза.

— Я все сделал, Михаил Михайлович. Сперва Черновцы. Шиманович звонил своему однокашнику по гимназии. Теперь телеграммы. Обе отправлены по Подгорским адресам. Одна — поздравительная, с днем рождения, знакомому нам директору букинистического магазина Зубареву. Вторая — тоже известному нам человеку, директору облархива Ковач Надежде Францевне, и тоже поздравительная… А мы даже не знали, что они знакомы…

— Вам надо будет встретиться с нею. Поговорите.

— Хорошо… Наконец, Ужва. Шиманович разговаривал десятого августа. Телефон принадлежит некой Бабич Ульяне Васильевне. Пенсионерка. Связаться с ней не удалось. Я звонил несколько раз, никто не снимал трубку. Может, позвоним в Ужвинскую прокуратуру, пусть они встретятся с нею?

«Это самое естественное», — подумал Щерба. Но тут же засомневался: давая следователю прокуратуры или милиции в Ужве перечень вопросов, интересующих его, придется довольно подробно вводить их в курс дела, о чем-то предупреждать, чтоб не напутали, короче — посвящать и просвещать.

— Я, наверное, сам съезжу туда. Так проще… Немного мы добыли из нашей затеи, а, Виктор Борисович? — быстрым движением пальцев Щерба поскреб пухлую щеку.

— Так я пойду в облархив?

— Сходите, — как-то равнодушно ответил Щерба.

И поняв это, как то, что Щерба не видел особого проку в его походе к директору архива, Скорик спросил:

— А что потом будем делать, Михаил Михайлович?

— Давить Соколянского и его сыщиков.

Скорик кивнул и вышел.

В Ужву Щерба решил ехать к концу дня, полагая, что так большая вероятность застать кого-нибудь дома. Кого? Он и сам толком не знал, кто конкретно ему нужен. Просто в конце дня люди возвращаются с работы — вот и весь расчет. Единственное, что он точно знал — это кому принадлежал телефон 3-15-21: Бабич Ульяне Васильевне, проживающей по улице Черешневая, 5. Номер квартиры не указывался, вероятно, дом частный.

Машину Щерба выпросил у криминалистов. Шофер гнал по шоссе, словно был один на нем, — ни параллельного, ни встречного движения, — а идя на обгон, включал «мигалку»-сирену. Щерба не любил такой езды, тем более, что прошел короткий мелкий дождик, смешался с пылью, и дорога была скользкая, как намазанная мылом.

— Ты что, всегда так ездишь? — спросил Щерба у водителя, лихо державшего баранку левой рукой, локоть по-пижонски наружу, за опущенное стекло, а правой — ручку коробки передач.

— Всегда, Михаил Михайлович. А что?

— Так вози своего хозяина, а я больше восьмидесяти не выдерживаю, начинается ощущение невесомости. И выключи, пожалуйста, мигалку.

— А мой шеф любит при полном параде. Как только на трассу выскочим, так он и говорит: «Включай, Володя, рок-музыку!» Это значит — сирену и мигалку…

— А девок вы еще не возите с собой на место происшествия?

— Ну вы даете, Михаил Михайлович! — смеялся шофер…

Небо светлело, облака медленно сползали к горизонту, там, где сняли пшеничный клин, уже загустевала желтизной стерня, но еще зеленело картофельное поле, над ним гоношилась шустрая воронья стая…

Шоссе вбегало прямо в центр Ужвы, на площадь, окаймленную невысокими домами — райком партии и райисполком, сиял стеклами новый стандартный трехэтажный Дом быта, — при нем ресторанчик, магазин промипродтоваров, рядом почта, автобусная остановка, аптека, магазинчик «Семена и травы». В центре площади Доска почета.

У прохожего узнали, что улица Черешневая в глубине, где начинаются сады. Она пошла с запекшихся за лето колдобин. Разноцветные заборы и заборчики, ворота — деревянные и железные, — на калитках висели номера и почтовые ящики, за этими оградами густые ухоженные сады, нарядные фасады домиков с мансардами, с верандами, металлическими или блочными гаражами.

Дом номер пять оказался строением из белого силикатного кирпича. Стоял он сразу за штакетником, за высокими кустами сирени, остатки ее несрезанных, уже усохших цветов пробивались сквозь зелень ржавыми гроздьями. Недокрашенные сосновые брусья и вагонка еще светились свежестью снятой стружки. Калитка из толстых плах оказалась запертой. Щерба топтался, заглядывал в окна.

— Вам кого, товарищ?

Щерба повернулся на голос. За невысоким заборчиком, разделявшим участок дома номер пять с соседним, стоял очень худой старый мужчина в белой с короткими рукавами майке, поверх нее были натянуты узенькие подтяжки, поддерживавшие как бы пустые брюки, за пояс которых, казалось, можно втиснуть еще такого же человека. В руках он держал тяжелые садовые ножницы.

— Я к Ульяне Васильевне Бабич.

— А ее нет, — сказал мужчина, подойдя к самому заборчику. — В больнице она.

— А что с ней?

— Этот самый… инсульт, — похлопал себя ладонью по крутой залысине. — А вы откуда будете?

— Из прокуратуры, — ответил Щерба. — Давно она в больнице?

— Давненько. Я сам «скорую» вызывал… Телефонов у нас тут два на всю улицу. У Ульяны Васильевны и у ветерана. А мне надо было в гарантийку звонить, телевизор увезли и с концами. Гарантийка называется!.. Вхожу к ней, зову. Молчит. Вхожу дальше. И вижу — лежит у кровати. Спрашиваю, что да как. Мне ведь одному ее не поднять, весу в ней под девяносто. А она в ответ только мычит.

Он был разговорчивый. Но это сейчас не мешало Щербе, не раздражало, наоборот, он вслушивался в, казалось бы, пустые подробности.

— К ней один юрист уже приезжал.

— Вот как? — удивился Щерба. — Давно?

— Недели две назад.

— Откуда вы знаете, что он юрист?

— Назвался… Он из этой… как ее… коллегии, что наследников ищет.

— Инюрколлегии?

— Да-да!.. Сергеем Ильичом зовут.

— Хорошая у вас память! — весело похвалил Щерба. — А родственники у Бабич есть?

— Какие родственники! По всем статьям одинокая… Есть, правда, племянник. Так он в области живет. Раз-другой в месяц приедет навестить.

— Как зовут его?

— Для меня Славка, я его еще пацаном знал.

— Учится, работает?

— Бумажками заведует, — засмеялся сосед. — В архиве каком-то.

— Значит, Станислав или Вячеслав… а по отчеству как?

— Что мне его отчество! Ну, а вам уж если нужно, то Ярослав Федорович.

— Бабич?

— Нет, он Романец.

— Когда он был здесь?

— Пятнадцатого, в субботу.

— Хорошая у вас память! — опять похвалил Щерба, но уже не без расчета.

— А что тут запоминать?! Слива у меня в этом году уродила богато. Наметил я в воскресенье свезти несколько ведер на рынок в область. Вот накануне, в субботу, и снимал ее, красавицу. А суббота и была пятнадцатым числом. Копошился я в саду, слышу калитка хлопнула, глянул — Славка приехал. Поздоровались, поговорили.

— Простите, я даже не спросил, как вас величать? — располагающе улыбнулся Щерба.

— Зовут меня Марьян Зенонович Верещак, — он выжидательно посмотрел в глаза Щербе, надеясь рассказать что-то еще.

Щерба знал такую категорию людей. Он не осуждал их за разговорчивость, это была не праздная болтливость, а может быть простая тяга к незнакомому человеку, желание как-то самовыразиться, что-то доказать, в какой-то мере психология провинциала, уловившего, что человек, прибывший «из области», заинтересован в нем.

Щерба услышал какое-то звяканье, оглянулся. На соседнем подворье, примыкавшем слева к участку Бабич, у штакетника стоял невысокий мужичок в соломенной шляпе на крупной голове, в темно-синих галифе, босой и голый по пояс. Полукруглым обломком точильного бруска он правил косу-горбушу с искривленным косьем. Таких кос Щерба никогда не видел, явно не здешняя, привозная, тут больше обычные, литовки. Временами мужичок зыркал на них, явно прислушиваясь к разговору.

— Недруг Ульяны, — шепотом произнес Верещак, кивнув на человека с косой. — Судились они. Даже адвоката из области нанимала…

— Давно это было?

— Давно, годов шесть-семь назад.

— Не запомнили его?

— Личность уже позабыл. Помню, что сухонький, маленький.

— А возраст?

— Немолодой, совсем даже немолодой. И пиво любил. Ульяна меня все за пивом для него посылала.

— А между десятым и пятнадцатым августом этого года он не звонил Ульяне Васильевне? Может быть приезжал?

— Не знаю, может и звонил… А приезжать вроде и некому. Гостей у ней не бывает, хворая, не до гостей… Правда, в ту субботу, пятнадцатого, кто-то заявился. Как Славка приехал, я в центр подался, мне рулон рубероида нужен был. Когда вернулся, слышу голоса, окна-то ульяниной комнаты на веранду выходят, а веранда-то — вот, почти в моем саду.

— Что же это за голоса?

— Ульянин и Славкин я сразу узнал. А еще какой-то мужской, незнакомый. Даже удивился: кто бы это?

— Вы не видели, когда этот гость ушел?

— Нет. После обеда я спал, а потом опять подался в центр, к сестре надо было и в телеателье, гарантийщики с ремонтом тянут.

— А вы не спросили у Ульяны Васильевны, что за гость?

— Не мое это право выспрашивать. Захотела бы — сама сказала. Однако не сказала. Думал я у Славки спросить, да уже не застал его. Когда вышел из телеателье, смотрю — Славка проскочил на машине.

— Он один сидел?

— Нет, кто-то еще рядом, а кто — не разглядел я.

— В котором часу это было?

— Около семи. Телеателье в семь закрывают.

— Какая машина у Романца?

— «Жигуль», красный. Только в этот раз он был на белом. Когда он приехал в тот день, я еще спросил: «Новой машиной обзавелся?» Он посмеялся, говорит: «А что, плохая?»

«Хорошо бы с самой Бабич побеседовать, — подумал Щерба, благодарно глядя на Верещака. — Шиманович звонил сюда скорее всего ей. С Романцом он мог созвониться в городе, встретиться там… То, что Шиманович звонил сюда, это документально доказано. А вот был ли он тем гостем субботним пятнадцатого числа — это еще большущий вопрос… Это я просто натягиваю чужой костюм на свой манекен… Пойду в больницу… Вдруг…» — решил Щерба.

Он поблагодарил Верещака, который ни разу не попытался выяснить, по какой причине прибывший из области работник прокуратуры так подробно интересуется его соседкой. Для Верещака, убедился Щерба, самостоятельную цену представлял сам разговор с новым человеком, а не причина его появления у калитки Ульяны Васильевны Бабич…

Больница находилась почти в центре городка. Красивое старое здание из темно-серого, с едва заметной глазурью, кирпича, две готические башенки по углам придавали ему вид крепости. Когда-то это был госпиталь кармелиток.

Из привратницкой Щерба позвонил по внутреннему телефону главврачу, и получив разрешение, поднялся по тяжелым мраморным ступеням на второй этаж. Двери — направо и налево — вдоль длинного коридора перекрашивались видно уже не раз красками не лучшего качества, но опытным глазом Щерба определил, что под этими наслоениями сохранилась прекрасная столярка.

Главврач — немолодая кургузенькая женщина в туфлях на низком каблуке (Щерба успел заметить слишком полные, отечные ноги), стоя на цыпочках, пыталась втиснуть в ряд папок на верхней полке шкафа еще одну.

— Давайте я помогу, — подошел Щерба, и одним движение ладони вогнал папку на место.

— Спасибо, — сказала главврач садясь за стол. — Слушаю вас, — она указала на стул.

Объяснив, кто он, Щерба спросил:

— Не мог бы я повидать Бабич Ульяну Васильевну? Она поступила к вам по поводу инсульта… Мне нужно с нею поговорить… буквально пять-десять минут.

— Я сейчас узнаю, — женщина сняла трубку с аппарата без диска и попросила: — Марийка, дай-ка мне неврологию… Александра Иосифовна, больная Бабич у вас?.. Как она?.. Так… Да… Понятно, понятно. — И положив трубку, обратилась к Щербе: — Даже если бы мы вам разрешили… она неконтактна. Вторые сутки в коматозном состоянии.

— А каков прогноз? — невольно хмурясь, спросил Щерба.

— Прогноз? — главврач задумалась, посмотрела в окно, — и Щерба увидел вдруг одутловатое щекастое лицо обыкновенной женщины, уставшей, изработавшейся, вечно забитой хлопотами по больнице и не меньшими, наверное, по дому. — Ничего утешительного, — сказала она, снова обратившись к нему. — Что уж тут ждать… Второй инсульт развился. Тяжелая стойкая гипертония. И возраст.

Щерба поднялся.

— Печально, — сказал он, и не понять было кого жалел он: старуху Бабич или себя…

На сей раз он сел не рядом с шофером в кабине, а залез в салон и устроился в самом дальнем кресле, вытянул ноги, привалился плечом к пластиковой панели и прикрыл глаза. По звуку двигателя и ходу колес он слышал, как долго ехали по городским улицам и точно уловил момент, когда вырвались на шоссе: шум колес и гул мотора стали ровней, и Щерба спокойно подытожил прошедший день, иногда опускаясь в чуткую сладостную дремоту…

До ухода на работу Щерба из дому позвонил Голенку:

— Ты еще дома?

— Как видишь.

— Можешь ко мне зайти по дороге в свою контору?

— Что за срочность?

— Есть разговор.

— Хорошо…

— Что случилось? — с порога спросил Сергей Ильич. — Опять Юрка Кухарь?

— Да пошел он! — отмахнулся Щерба. — Ты ездил в Ужву недели три назад?

— Да, — удивился Сергей Ильич. — А в чем дело?

— Сейчас поймешь… К Ульяне Бабич?

— Да.

— В связи с чем?

— По одному наследственному делу… Ты-то откуда знаешь?

— Я тоже навестил те края. После тебя. Мне ее сосед, Верещак, сказал, что ты беседовал с ним. Она унаследовала что-нибудь?

— Выяснилось, что к наследодателю она не имеет отношения.

— А ее племянник — Романец Ярослав Федорович? Не попадался тебе?

— Когда я понял, что она не тот человек, которого я ищу, я больше не интересовался никем в их родословной… Ты можешь сказать мне, в чем дело? Это что, имеет отношение к смерти Богдана Григорьевича?

— Кто знает? — развел Щерба руками. — Работаем.

— Учти, они были знакомы, — Бабич и Богдан Григорьевич.

— Это я знаю.

— Не исключено, что Шиманович посетил ее: он обещал мне помочь в составлении родословной Бабич. Но не успел. Я даже не знаю, что он успел.

— Романец мог знать, что тетка — наследница?

— Вполне. Я отправил ей два письма-запроса. Правда, ответов не получил. Почему бы племяннику не знать об этих письмах?

— А имелась ли у Романца возможность потом убедиться, что он к наследству не имеет никакого отношения?

— Нет. О том, что Бабич не является наследницей, знал только я. Да и то уже после смерти Богдана Григорьевича.

— Есть ли вероятность, что Романец завязал знакомство с Шимановичем, имея в виду заполучить какие-нибудь свидетельства в свою пользу, как возможного наследника?

— Только вероятность.

— Там большая сумма?

— Триста тысяч долларов.

— Ого-го!

— Думаешь, здесь может что-нибудь получиться?

— Где-то когда-нибудь должно получиться, — пожал плечами Щерба…

Когда Голенок ушел, Щерба позвонил Скорику.

— Виктор Борисович? Добрый день… Прошу вас сделать следующее. Запишите: Романец Ярослав Федорович. Первое — через ГАИ установить модель, цвет, номер его машины. Второе: под благовидным предлогом, скажем, кто-то сбит и водитель скрылся с места происшествия, снять отпечатки резины на машине Романца. Третье: оперативным путем выявить самый узкий круг его друзей, у которых тоже есть машины… Записали?.. Действуйте!

На первый допрос, своего рода знакомство, Щерба вызвал Ярослава Романца повесткой, хотя мог и телефонным звонком в облархив. Располагая немногим, Щерба решил начать пожестче, поэтому и отправил повестку. Он уже знал от майора Соколянского и адрес Романца и то, что Романец живет один, но из тактических соображений повестку послал в облархив, намеренно создавая Романцу некоторое неудобство. Продумывая очередность вопросов, которые он собирался задавать Романцу, Щерба опять же учитывал небогатый фактами свой багаж, потому важно было во время допроса ограничить простор возможных возражений Романца…

Они сидели друг против друга. Разглядывать Романца, чтобы попытаться понять, что за человек, Щерба не стал, но вдруг вспомнил, что на этом же стуле сидел Олег Зданевич, тоже сотрудник облархива, и что кончилось это ничем. «Как бы и здесь не повторилось то же самое, — суеверно подумал Щерба. — Не заколдован ли для меня этот облархив?..»

Пояснив Романцу его ответственность как свидетеля за дачу ложных показаний, Щерба приступил к допросу:

— В субботу, 15 августа вы были в Ужве?

Романец задумался, словно вспоминая.

— Был. У тетки.

— У вас есть машина?

— Да.

— Какая? Подробней, пожалуйста.

— «Жигули» 2101, номер ПГЧ 17–24.

— А какая на ней резина?

— Обыкновенная, «ноль-первая», диагональная 6,15 на 13. Уже лысая, менять пора… Простите, а что произошло, если не секрет?

— Автонаезд. Погиб человек. Водитель скрылся… В котором часу вы приехали в Ужву?

— Кажется, около двенадцати дня.

— А уехали?

— Приблизительно в семь.

— С кем?

— Один.

— Но у вас в машине видели два человека.

— За городом подобрал. Голосовал.

— Старый, молодой?

— Молодой.

— Уточните, пожалуйста, где он подсел к вам?

— Сразу за Ужвой на шоссе. Там есть магазин «Хозтовары».

Это была первая ложь. Щерба помнил слова соседа Ульяны Бабич, Верещака: «…когда вышел из телеателье, смотрю — Славка проскочил на машине… кто-то еще рядом, а кто — не разглядел я…» Но ложь ли? Может кто-то из них просто ошибается. Щербе, как ни странно, хотелось, чтоб это была ложь. Пусть ее будет как можно больше, тогда легче добывать правду.

— Где вы высадили пассажира?

— У въезда в Подгорск, возле автобусной станции.

Щерба вытряхнул из пачки сигарету, закурил, предложил Романцу. Тот отказался:

— Я не курящий…

— И правильно! — одобрительно произнес Щерба. — А я вот все не могу бросить… Ярослав Федорович, кто еще находился в доме вашей тетки, когда вы там были?

— Никого.

— Вы хорошо это помните?

— Да.

— А вот сосед Ульяны Васильевны, Верещак, говорит, что слышал голоса.

— Возможно, до моего приезда кто-то заходил.

— Верещак говорит, что слышал два мужских голоса: ваш и чей-то.

— Не знаю, это какое-то недоразумение.

«Недоразумение или ложь? — подумал Щерба, сопоставляя в памяти слова Верещака: „…когда вернулся, слышу голоса, окна-то ульяниной комнаты на веранду выходят, а веранда-то — вот, почти в моем саду… Ульянин и Славкин я сразу узнал. А еще какой-то мужской, незнакомый. Даже удивился я: кто бы это?..“ — Нет, тут не похоже на недоразумение. Слишком точные подробности у Верещака. И все у Верещака естественно было и обстоятельно… Что ж, надо закругляться, больше у меня ничего нет… Надо оборвать так, чтоб он не понял, что я пуст…»

Щерба открыл какую-то пухлую папку, первую, попавшуюся под руку, стал внимательно листать ее, что-то вычитывать, потом, как бы убедившись в чем-то, сделал закладку, закрыл папку, посмотрел на часы:

— Ярослав Федорович, я вынужден прервать допрос, через десять минут у нас совещание… Придется нам еще раз встретиться… Впрочем, может обойдемся и без вас.

— Буду очень признателен, — торопливо заверил Романец. — Времени у меня нет, много работы. Готовлюсь к поездке в Мюнхен на симпозиум.

— Завидую, — улыбнулся Щерба.

50

Все, что рассказал Щерба о своей поездке в Ужву — о Бабич, о ее соседе Верещаке, о Романце, о разговоре с Сергеем Ильичом Голенком, хорошо залегло в молодой памяти Скорика, может быть еще и потому, что Щерба изложил профессионально — в той логической последовательности, в какой обычно выстраивается нуждающаяся в проверке рабочая версия.

К предстоящей встрече со Щербой Скорик кое-что успел. Через ГАИ он уже знал модель, цвет и номер машины Романца, какая на ней резина. Все совпадало с тем, что Романец показал на допросе у Щербы. Сравнив отпечатки протекторов с машины Романца с теми, что были сняты со следов на трамвайной остановке у дома Шимановича, Скорик расстроился: те скаты были радиальные, «ладовские», 6,45–13, а на машине Романца диагональные 6,15–13. Помнились, правда, слова Верещака, что Романец приезжал в Ужву не на красном своем «жигуленке», а на другой машине — на белой «Ладе». Розыскники майора Соколянского определили круг близких друзей Романца. Как ни странно, их оказалось совсем немного. И один из них — скульптор Окпыш, — имел белую «Ладу».

На сегодня Скорик вызвал Окпыша на допрос в качестве свидетеля. Сейчас он сожалел об этом: подводило ГАИ. К моменту допроса Скорик надеялся иметь в руках снимки с отпечатками протекторов с машины скульптора, порекомендовал гаишникам сделать это под невинным предлогом: дескать, дорожно-транспортное происшествие, погиб человек, водитель скрылся, а по описанию свидетелей, он якобы был на белой «Ладе». Теперь же Скорик решил не допрашивать Окпыша, извиниться, перенести на завтра…

Скульптор явился в точно назначенное время. Это был коренастый широкоплечий человек, на вид лет сорока, с обильной седеющей бородой. Он сел, заложил ногу на ногу, опустив на нее большие сильные руки мастерового с навсегда въевшимися темными ободками под коротко остриженными ногтями.

Скорик начал без протокола, готовясь извиниться и отправить скульптора:

— Отвлек вас от работы, Виталий Арсеньевич? Что поделать… Вы трамваем?

— Передвигаюсь на машине, иначе ничего не успеешь.

— У меня впечатление, что пешком быстрее. Город так забит транспортом.

И тут в дверь постучали. Вошел старшина милиции.

— Виктор Борисович, вам, — старшина подал Скорику большой конверт. Разрешите идти?

Скорик кивнул, распечатал конверт, вытащил содержимое — это были снимки следов протекторов с машины скульптора и заключение эксперта. И гласило оно, что следы протекторов машины, принадлежавшей человеку, сидевшему сейчас перед Скориком, идентичны тем, что были обнаружены на конечной трамвайной остановке у дома Шимановича. Сдерживая свою радость, Скорик отложил снимки и как можно спокойней обратился к Окпышу:

— Что ж, приступим, Виталий Арсеньевич.

— Я готов, — повел тот головой.

— Какая у вас машина? Модель, номер, цвет, резина?

— Белая «Лада», ПГА 02–20, резина радиальная, 6,45 на 13.

— Пятнадцатого августа, в субботу, куда вы ездили? Вспомните.

— Никуда. Мне гаишники сказали, что кто-то был сбит пятнадцатого, пришлось поневоле вспоминать, что делал в тот день.

— Может быть, вы кому-нибудь давали свою машину?

Окпыш нахмурился. Наступила пауза.

— Давал машину приятелю, — наконец сказал он.

— Кто такой?

— Романец. Ярослав. Ему надо было к тетке в Ужву лекарство отвезти. Его машина забарахлила… Он что ли сбил кого?

— Когда Романец сказал, что машина забарахлила?

— Накануне вечером. Он был у меня в мастерской. Тут все без трепа, я смотрел, подшипник трамблера полетел.

— Когда он возвратил вам машину?

— В тот день, ночью, около двенадцати. Я еще ругал его, где-то в битум влетел правыми колесами. А я не люблю, налипает, потом колесо бить начинает…

— Виталий Арсеньевич, мы хотели бы опечатать ваш гараж с машиной. Буквально на три дня. С вашего согласия, конечно.

— Ну, если нужно…

— С вами пока все, Виталий Арсеньевич… Прочтите, пожалуйста, подпишите тут и тут…

В обеденное время в военторговской столовой всегда полно народу, особенно шоферов — на этой улице много магазинов, складских помещений и разных контор.

Свободным оказался неудобный столик — прямо против дверей. Сквозняками втягивало с кухни и раздаточной запахи переваренной капусты и подгоревшего масла.

Щерба и Скорик взяли дежурный обед — борщ, котлеты с макаронами и кисель. Щерба сразу приступил к еде, опустив глаза в тарелку, Скорик же тщательно и брезгливо протирал бумажной салфеткой ложку и вилку, чем немало удивил Щербу, подумавшего: «С возрастом он, наверное, станет занудой и педантом… Бедная будет жена…»

— Ну что, Виктор Борисович, ваши впечатления? — спросил Щерба, доедая борщ.

— Машину Романец брал у скульптора по вполне объяснимой причине. И поездка в Ужву естественна — к больной тетке. Но кое-что в показаниях Романца не совпадает с тем, что говорил вам сосед Ульяны Бабич — Верещак. Но нет у нас никаких доказательств, что Шиманович был в тот день в Ужве. Что мы знаем точно? Да, звонил в Ужву на квартиру Бабич. Да, занимался по просьбе вашего приятеля Голенка выяснением, не является ли Бабич наследницей. Для этого он должен был с нею встретиться. Но встретился ли? Был некто в доме Бабич в ту роковую субботу, чей голос якобы слышал Верещак, сидел некто в машине Романца, когда тот уезжал из Ужвы, Скорик отодвинул тарелку с недоеденным борщом и взглянул на Щербу.

— Несовпадениями этими в ином другом случае можно бы и пренебречь. Нормальные люди на них и внимания не обратили бы. А мы не можем. На нас давит еще и подсознательное желание, чтоб они имели нужный нам смысл, — Щерба допивал кисель, глядя, как Скорик копается вилкой в холодных скользких макаронах. — И не можем мы отпустить этого «некто», пока не будем знать, его фамилию, имя и отчество… Я хочу, чтоб вы поехали сегодня в Ужву. Необходимо по всей форме допросить Верещака. Главное: когда Романец приехал в Ужву; когда уехал; где — точно зафиксировать с выходом на место — Верещак видел Романца в тот момент, когда в машине сидел этот некто: в центре города у телеателье, как говорил мне Верещак, или же Романец действительно подобрал пассажира уже за Ужвой у магазина хозтоваров. И еще: надо проверить следственным экспериментом, мог ли Верещак слышать голоса разговаривавших в комнате Бабич, стоя у заборчика своего сада?.. Кто у вас дома готовит? — вдруг спросил Щерба.

— Мама, — удивился Скорик.

— Вкусно?

— Очень.

— То-то я смотрю, как вы мучаетесь с макаронами и котлетой. Скорик засмеялся.

— Я позвоню в Ужвинскую прокуратуру, попрошу, чтоб вам помогли… Сегодня у нас что? Пятница? — Щерба глянул на часы с календариком. Романца на повторный допрос я вызову на среду. В понедельник мы с вами встретимся и подобьем бабки… Мне Верещак показался мужиком обстоятельным. Есть такие люди, любят подробности и излагают их так, как они именно и запомнились, — без сомнений и фантазий…

Расставаясь, они не предполагали, что через сутки вновь встретятся за трапезой…

В субботу вечером перед ужином Щерба собрался было в подвал, чтоб взять банку огурцов. Он рылся на кухне в ящике буфета, ища ключи, когда раздался телефонный звонок.

— Михаил Михайлович!.. Добрый вечер!.. Это Виктор! Надо встретиться! — узнал Щерба Скорика. Голос того был нетерпелив, возбужден, напорист. Необычным казалось и то, что Скорик назвал себя просто «Виктор», чего прежде не бывало, обычно, звоня, он говорил: «Это Скорик».

— Что за срочность? Вы откуда? — спросил Щерба.

— Из дому… Есть что рассказывать!

— Как съездили в Ужву?

— Лучше не бывает! — торжествовал голос Скорика. — Так где и когда, Михаил Михайлович? — настаивал Скорик.

— Можем у меня. — Щербе никуда не хотелось выходить из дому. Поужинаем. Годится?

— Давайте!

В непосредственности этого жадного согласия Щерба уловил не бесцеремонность, а безразличие к самому ужину, желание как можно быстрее встретиться.

— Приходите к восьми. Адрес знаете? Улица Гонты восемь, квартира 4, назвал Щерба.

Весь их разговор слышала жена Щербы, сидевшая у телевизора.

— Кого это ты приглашаешь? — встала она.

— Одного следователя.

— Как ты можешь приглашать незнакомого человека к ужину, не спросив у меня, есть ли чем кормить? Ставишь в дурацкое положение!

— Свари картошку. Селедка у нас есть еще?.. Прекрасно! Сейчас занесу огурцы. Вчера я купил кусок кооперативной ветчины… Не создавай из ерунды проблему… Можно еще открыть банку лосося…

Скорик пришел к восьми. В руках его был портфель.

«Что он, бутылку принес?» — удивился Щерба.

Но Скорик поставил портфель аккуратно в прихожей, и вслед за Щербой прошел в комнату. Лицо его было возбужденным. Он чему-то улыбался.

— Давайте прямо к столу, — сказал Щерба. — Есть хочется. Разносолов не обещаю, но картошка у нас вкусная, селедочка неплохая, атлантическая баночная.

Они сидели вдвоем. Жена Щербы ушла в другую комнату.

— Ну что? — спросил Щерба.

Скорик вышел в прихожую, вернулся с целлофановой папкой и подал ее Щербе:

— Допрос Верещака.

Щерба читал, отмечая точность вопросов и конкретность ответов Верещака. Здесь было все, что тот уже рассказывал Щербе, никаких противоречий или изменений в указаниях места, времени.

Вопрос Скорика: «Вы говорили, что видели в субботу, как Романец уезжал. В котором часу это было? Где именно вы видели Романца с человеком в машине?»

Ответ Верещака: «Стоял я возле телеателье. К семи уже шло. Они в семь закрывают. Табличку даже повесили „Закрыто“. Гляжу, белая машина проскочила, а в ней Славка. Я еще рукой помахал ему. Но он не видел. Машина что? Вжик и проехала. А рядом со Славкой еще кто-то. Только Славка сидел стороной ко мне, а пассажир по другой бок. Не успел разглядеть его. Да еще и солнце отблескивало от стекла, как от зеркала…»

— Ну что ж, хорошо, — закончил читать Щерба. — Пьете? — Щерба обхватил широкой ладонью бутылку «Столичной».

— Повод есть.

— Что-то вы темните, Виктор Борисович, — поглядывая на него, Щерба наполнил рюмки. — Так за что?

— Сейчас расскажу.

Оба ели с аппетитом, Скорик к удивлению Щербы, даже как-то торопливо. Потом, отложив вилку, встал.

— А теперь сюрприз, Михаил Михайлович, — он быстро прошел в прихожую, Щерба слышал, как щелкнул замок портфеля. Скорик вернулся с целлофановым кульком. — Михаил Михайлович, у вас ненужной газеты не найдется?

Вынув из пачки, лежавшей на телевизоре, Щерба недоумевая, протянул газету Скорику. Тот расстелил ее на полу, как фокусник, глядя на Щербу, запустил руку в кулек и извлек оттуда пару сравнительно новых туфель.

— Где вы их нашли? — оторопел Щерба. — Это они?

— Это мои. Я ездил в них в Ужву. Вот, — и Скорик повернул туфли к глазам Щербы подметками.

Обе подметки и каблук были густо измазаны оранжевой краской.

Скорик опустил обувь на газету.

Они стояли, глядя друг на друга: Щерба, прищурясь, что-то соображая, Скорик — выжидающе.

— Садитесь, картошка стынет, — сказал наконец Щерба, возвращаясь к столу. Не спрашивая, он налил обе рюмки. — Ну? — поднял глаза на Скорика. — Рассказывайте.

— Калитка во двор Бабич была открыта, — начал Скорик. — Я поднялся по крыльцу на веранду. Сразу почувствовал запах свежей краски. Внутри веранды, в центре, дверь. Подергал — заперта. И тут меня окликнул Верещак: «Эй, товарищ, куда?! Там покрашено! Заперто тут, вход у них со двора через кухню. А вы к кому?» Я двинулся назад, но нагадить успел прилично: на полу хорошие следы моих ног… Объяснил ему, кто я и зачем приехал. Повел он меня к себе. Допрашиваю его, а сам на туфли поглядываю. Жалко, ацетоном мыть придется. Поймал он мой взгляд и говорит: «И вам не повезло, и мне. Первый раз покрасил, а на следующий день был у них какой-то гость, видно чужой, не знал, что с веранды хода нет, ну и полез, как вы. Второй раз сегодня пришлось покрывать». Закончил я допрос, мысленно перебираю, не упустил ли что-нибудь. И тут меня как кольнуло: а когда он первый раз красил? Спросил. «Ульяна давно просила меня обновить. Все подходящей краски не было. А тут выбросили. Купил, значит. Во вторую пятницу месяца было, ко мне как раз из телеателье приезжали гарантийщики, забирали в ремонт телевизор». Угадываете, Михаил Михайлович, о чем я подумал?

— Угадываю, угадываю — буркнул Щерба.

— Вторая пятница — это четырнадцатое, и человек, наследивший в субботу был чужой, не знал, что вход со двора, полез на веранду… Ну, закончил я допрос, попросил у Верещака какую-нибудь старую обувь. Дал он мне разбитые кеды, на два номера больше. Я переобулся, свои туфли в газету завернул… Вот и все… Да, я еще взял у Верещака в баночку из-под майонеза этой краски.

— Вот это вы правильно сделали.

— Как считаете, зацепились мы?

— Во всяком случае, есть чем заняться, — неопределенно ответил Щерба…

Потом они пили чай, рассуждали и под конец Щерба сказал:

— Если Верещак что-то напутал, а Романец не соврал, что подобрал человека на выезде из Ужвы, тогда мы опять попали впросак. А если соврал Романец и прав Верещак, тогда приплюсуем сюда и наши с вами фантазии, что Романец увозил гостя Ульяны Бабич из ее дома. В этом случае надо искать его следы в машине скульптора. Коврик в «Ладе» ворсистый. Пусть не явные, но какие-то следы краски на ворсе должны остаться. Краска свежая. В машине, во время движения, при торможении человек упирается ногами в пол. Коврик изымите. Вместе с баночкой краски, что вы привезли, с вашими туфлями его надо отдать в НИИ судебной экспертизы. Дальнейшее зависит от результатов экспертизы.

— Как долго они это делают, Михаил Михайлович?

— И месяц, и два. Думаю, в данном случае недели за две управятся. Позвоню, попрошу, чтоб поторопились…

— А Романца в среду будете допрашивать?

— Нет. Есть смысл подождать результаты экспертизы, но наблюдение за ним установим.

Прошло не две, как рассчитывал Щерба, а три недели. Откуда-то натянуло набрякшие сизые тучи, медленно, низко ползли они над городом, то в одном его районе, то в другом вдруг срывался дождь. Похолодало. Даже днем было хмуро, серо.

Щерба ходил уже в плотной куртке и кепочке из темной буклированной ткани, а Скорик в модном стального цвета плаще, кокетливо подняв воротник, без головного убора, но с элегантным японским зонтиком…

Позавчера получили заключение экспертизы: краска на ворсе коврика из «Лады» Окпыша, из баночки, привезенной Скориком, и на его туфлях имеет общую групповую принадлежность. Щерба понимал, что подобное заключение могло играть роль лишь косвенную, в совокупности с другими доказательствами, но и то слава богу.

Сценарий допроса Романца Щерба и Скорик проговорили накануне. Сейчас, ожидая Романца, Щерба думал, что за время истекшее с момента первого допроса, Романец, если версия их чего-то стоит, получил возможность успокоиться и как-то подготовить себя к следующей встрече в этом кабинете. Думал Щерба и о том, что обыск в его квартире спустя столько времени уже ничего не даст, не дурак же он, что-то хранить дома. По сообщению оперативников ничего необычного в его поведении не было…

Романец опоздал минут на пятнадцать, извинился, сославшись на какую-то срочную работу. Внешне он не изменился, был спокоен, не сетовал, не возмущался, будто давал понять: «Я понимаю, это неизбежная формальность, рад помочь, чем смогу, надеюсь, что пробуду тут недолго».

Он ждал, что следователь придвинет к себе бланк протокола допроса, возьмет ручку и приступит. Но тот сидел, откинувшись в кресле, потом вдруг спросил:

— Как самочувствие Ульяны Васильевны?

Такое начало было несколько неожиданным. Романец шевельнулся в кресле, посмотрел на Щербу, ответил:

— Плохо. Безнадежно. Это уже второй инсульт.

— Сочувствую, — покивал Щерба. — Она знает, что с предполагавшимся наследством произошла ошибка?

— Какая ошибка? — Романец бросил руки на колени, словно хотел привстать.

— Разве вы не в курсе дела?

— Нет… Что за наследство? — спросил Романец, вытирая лоб платком. Душно у вас.

— Ну, раз вы не знаете, оставим это… Я открою форточку, — Щерба подошел к окну и потянул рычаг фрамуги, затем вернулся к столу, сел, придвинул к себе бланк протокола допроса, взял ручку. — Начнем, Ярослав Федорович, не будем терять времени. — Про себя Щерба отметил: «Он сразу спросил, „какая ошибка“. Если он не в курсе дела, естественней был бы вопрос, о каком наследстве речь, а потом уже об ошибке с ним». — Итак, в котором часу вы прибыли пятнадцатого августа, в субботу, в Ужву?

— Я уже говорил — около двенадцати.

— В своей машине?

— Нет. Моя была не в порядке.

— А что случилось?

— Полетел подшипник трамблера.

— На чьей же вы приехали?

— Я попросил у приятеля… Назвать фамилию?

— Да. И модель машины.

— Окпыш. Он скульптор. У него «Лада».

— За то время, что вы находились в доме Ульяны Васильевны, кто-нибудь заходил?

— Нет… Я уже говорил вам.

— А вот Верещак в своих показаниях утверждает, что слышал разговор между Ульяной Васильевной, вами и еще каким-то мужчиной, — Щерба умышленно сказал «слышал разговор», а не «слышал голоса».

— Тут он что-то напутал… О чем же мы говорили, если так?

— Вот я и хотел у вас уточнить.

— Напутал он, — дернул головой Романец.

— В котором часу вы уехали из Ужвы?

— Около семи.

— Один?

— Прошлый раз вы записали с моих слов, что уехал я один, раздраженно сказал Романец, — и что на выезде из Ужвы, возле магазина хозтоваров подобрал голосовавшего человека. Повторяю это и сейчас.

— Тут неувязочка, Ярослав Федорович. Верещак, будучи в центре Ужвы, возле телеателье, видел, как вы проехали и рядом с вами сидел еще один человек. Что ж, и здесь Верещак напутал? Странная путаница. Не так ли?.. На меня он произвел впечатление человека памятливого, — Щерба в упор посмотрел на Романца.

— Просто… не знаю… — Романец развел руками.

— Вы постарайтесь вспомнить это обстоятельство, а пока пойдем дальше… Где вы высадили вашего пассажира?

— У въезда в Ужву, возле автостанции.

— И куда оттуда?

— Ставить машину к Окпышу в гараж.

— Каким маршрутом?

— Через въездной путепровод, потом по Шевченко и повернул на Техническую. У него мастерская и гараж там.

— Значит, вы ехали самым коротким путем? Как я понимаю, езды было минут пятнадцать, верно? По южной окраине города?

— Да.

— По дороге никуда не сворачивали?

— Нет.

— Хорошо помните? Подумайте.

— Нет, никуда. С путепровода прямо к Окпышу.

— В котором часу это было?

— В начале десятого.

— А вот Окпыш говорит, что было это около двенадцати ночи. Как тут быть?

— Не знаю.

— От Окпыша куда вы направились?

— Домой.

— Выходили куда-нибудь еще?

— Нет. Выпил чаю, почитал и лег спать.

— Значит в центр и на восточную окраину города не заезжали?

— Конечно нет. Это не по дороге. Да и бензин кончался, лампочка мигала.

— Хорошо помните?

— Да.

— Тогда объясните, Ярослав Федорович, каким образом в ту же ночь «Лада» Окпыша могла оказаться в другом конце города, на улице Садовой, возле конечной трамвайной остановки? Вот снимки ее протекторов. Оба правых колеса, — Щерба достал из конверта фотографии и положил перед Романцом. Хочу сразу заметить: после того, как вы поставили машину, Окпыш ее той ночью не брал. У него в мастерской были гости до утра. Они опрошены нами. Алиби. В Ужву вы уехали в начале одиннадцатого утра. Так? Вы пришли к Окпышу утром, он вывел машину из гаража, и вы отправились в Ужву. Правильно?

— Да.

— За день до этого там, где мы обнаружили следы, машина не могла бы припарковаться: на том месте шли ремонтные работы, укладывали новые бордюры, каток закатывал свежий асфальт. Так как вы объясните, откуда это? — указал Щерба на снимки. Он видел, что Романец устал, виски запали, посерели, набрякла, дергалась голубенькая жилочка.

— Не знаю, — прикрыв глаза, Романец облизнул губы.

— Но должно же быть объяснение этому, Ярослав Федорович? — Щерба уже чувствовал, что первоначальная мелкая ложь, извлеченная из Романца, которая могла сперва показаться и не ложью, теперь вставала за спиной допрашиваемого стеною, не пускавшей уже Романца назад, на тот простор, где можно импровизировать. — Не станете же вы мне говорить, что почти с пустым баком вы отвозили на Садовую в другой конец города некую женщину, имя которой назвать не можете, — вам дорога ее честь.

— Я не знаю, что вам сказать, — вяло развел руками Романец.

— Мне нужно немного, Ярослав Федорович: правда. Тогда и вам станет легче… Тут ведь вот какой сюжет сложился, смотрите: кто-то, не зная, что дверь, ведущая в дом Ульяны Васильевны с веранды, постоянно заперта, все-таки пошел на веранду и, разумеется, хорошо набрал краски на подошвы своей обуви. На коврике в «Ладе» Окпыша, где сидел человек, которого вы везли и которого видел Верещак, красивший накануне пол на веранде, нами обнаружены свежие следы этой же краски. Таково заключение экспертизы. Откуда она на ворсе коврика, Ярослав Федорович? Как объяснить это совпадение?

Романец молчал. Щерба закурил, потом позвонил в соседний кабинет, где ждал Скорик:

— Виктор Борисович, минут через пять, — сказал Щерба и положил трубку. — Вопросы, Ярослав Федорович, — повернулся он к притихшему Романцу, я ставлю перед вами простые. А они кажутся вам почему-то сложными и вы мучаетесь в поисках ответов. С чего бы?.. Ну, хорошо. Еще один простой вопрос: — Вы знаете человека по фамилии Шиманович? Богдан Григорьевич. В прошлом адвокат. Когда Ульяна Васильевна судилась с другим соседом, Шиманович помог ей выиграть дело.

— Не встречал такого.

— Он старый, за семьдесят, худощавый, невысокого роста.

— Нет, не помню.

Щерба чувствовал, что устал от какой-то бесплодности: он видел, что Романец увяз, понимал, что каждый вопрос попадает в цель, а в протоколе вместе с тем зияют пустоты: «Не помню», «Не знаю» и тому подобные неопределенности… «Он как в ступоре», — подумал Щерба.

В дверь постучали и вошел Скорик, держа в руке матовый целлофановый кулек.

— Я не помешаю, — спросил Скорик. — И не ожидая ответа, расстелил на широком подоконнике газету, извлек из кулька туфли и положил их так, что обе подошвы, испачканные краской, оказались перед глазами Романца.

Щерба увидел, как судорожно дернулся кадык на шее Романца, как взгляд его словно приклеился к липкой оранжевой краске.

— Они разве?.. — вырвалось у Романца, он что-то хотел спросить, но тут же, словно опомнившись, умолк.

— Что они? — спросил Щерба.

Романец утер ладонью губы, вдруг пересохшие, как при высокой температуре. Щерба что-то сказал ему, затем молодой парень, принесший туфли, произнес какие-то слова«…жалко… попробую ацетоном», которые непонятно к кому были обращены, ничего внятно Романец уже не воспринимал, он словно оглох, в ушах стоял звенящий гул, в них била толчками кровь, страшно разболелась голова, ее словно жгло изнутри. «Скорей… Скорей бы… — путались слова. — Надо коротко, чтоб закончилось это мучение…»

— Ну что ж, Виктор Борисович, полдела сделано, — сказал Щерба, когда Романца увели. — Возни еще хватит: все закреплять, слишком много косвенного, у нас нет доказательств его присутствия в комнате Шимановича. Все с его слов. — В кабинете стало темнеть. За окном глухая стена дома напротив потемнела от дождя. — Он думал, как и мы: краска на подошвах заставит нас искать место, где Шиманович испачкал туфли. Но перехитрил себя, не подумал, что их исчезновение насторожит нас… Туфли обязательно найдите, надо выехать с ним на место, пусть укажет, куда выбросил, — Щерба надел куртку, взял кепку и погасил свет. — Пошли? Устал я сегодня… Чаю горячего хочется…

Его везли в закрытом «уазике». Он не раз видел такие: в них милиционеры заталкивали хулиганов, втискивали подобранных у пивнушек алкашей. Теперь вот везут его. В машине пахло какой-то мерзостью — потом, блевотиной, табачным дымом.

«Куда же меня везут? — думал Романец, вспоминая все что только что происходило в кабинете следователя. — Ага, он сказал„…следственный изолятор“… Они прервали допрос… Я попросил… Ах, это проклятое первое письмо… Оно лежало у тети Ули под подушкой… Из Инюрколлегии. Я увидел его, когда перестилал ей постель… Когда-то давно тетя Уля рассказывала, что есть какой-то родственник в Америке… Иногда получала письма… Меня это не интересовало… Я давно забыл об этом… никогда не думал и не вспоминал, это не интересовало меня… А увидев письмо, вспомнил… Удивился, что тетя Уля умолчала о нем… Спрашивать не стал… Потом появилось объявление Инюрколлегии в „Подгорской правде“ и пришло второе письмо… Нашел его в почтовом ящике, когда брал газеты… Целый вопросник… И я подумал: это мой шанс… Тетя Уля не жилец: один инсульт был… тяжелый диабет, семьдесят восьмой год… Письмо я утаил от нее… Чтоб потянуть, потом будут иметь дело уже со мной… Пришел запрос и в архив… Надежда Францевна велела порыться и ответить Инюрколлегии… Я не спешил, волокитил сколько мог… Но тут в Ужву приехал этот старик… Черт его понес на веранду… Зеленая папочка, полная бумаг… А на ней надпись: „У. В. Бабич“. Он все выспрашивал тетю Улю… Она лежала, а он сидел рядом, записывал… Я сказал: „Хватит, она устала, дайте ей передохнуть…“ Окна были раскрыты, я боялся, что кто-нибудь нас услышит… Я дал тете Уле таблетку трентала и димедрол… Она уснула… Я увел старика на кухню… Он сказал: „Мне нужно еще кое-что уточнить“. „Может, я смогу помочь?“ предложил я… — „Речь идет о деталях родословной тех лет, когда вас и на свете еще не было“, — возразил он. — „Там что, такая сумма, что вы, старый человек, не поленились тащиться в автобусе по жаре?“ — спросил я. — „Сумма впечатляющая“, — сказал он… Мы долго сидели на кухне, беседовали о всяком. Я узнал, кто он и что. Потом он захотел еще раз поговорить с тетей Улей. Но я уже не церемонился: „Она спит. Не надо ее беспокоить. Ее нельзя переутомлять. Вам придется приехать еще раз. Но предварительно позвоните“. — Мною уже владела одна мысль: не дать ему так быстро закончить, нельзя, чтоб его бумаги ушли в Инюрколлегию, пока тетя Уля жива… Около шести она проснулась, я напоил ее чаем. Предложил старику довезти его до города. Мне важно было увезти его из Ужвы… Я довез его до дома на Садовой, хотя мне это было не по дороге… И бензин кончался… Припарковали у трамвайной остановки… Было около девяти. Мне хотелось войти в дом к старику. Сказал, что хочу пить. Он пригласил. Поразило убожество… Полки, стеллажи, папки, справочники, картотечные ящички. Как у нас в архиве… Зеленую папочку, с которой он был, старик воткнул меж другими… Боже, как мне хотелось знать, что в ней! Она меня гипнотизировала… Какая сумма? Обнаружил ли он еще кого-нибудь в родословной? Или я один остаюсь после смерти тети Ули?.. Я осторожно задавал ему эти вопросы. Но он хитро уклонялся, хотя я уверял, что кроме меня у тети Ули никого нет. Я понимал, работал он долго. Собранное в папке досталось нелегко. Исчезни она, восстановить будет непросто, потребуется много времени… И полушутливо сказал, что в случае получения наследства я гарантирую ему надбавку к пенсии. „На каких условиях? — засмеялся он“. И тут я сказал: „Не спешите выяснять и передавать бумаги в Инюрколлегию“. Он долго смотрел на меня, словно выуживал мои мысли. Потом произнес: „Молодой человек, а вы негодяй… Сейчас я выставлю вас отсюда. Но сперва что-то покажу“, — он направился к полкам. Я видел его заросший затылок, сутулую спину. Я обвел взглядом его мерзкое жилище. И тут на глаза мне попалось пресс-папье… Когда я уходил, спрятав папку за пазуху, уже в коридоре обернулся последний раз… У двери валялись его туфли. Обе подметки в оранжевой краске! Я подумал: будут искать место, где он вляпался… Туфли я зашвырнул в багажник и по дороге выбросил за ограду кладбища. Сперва один, а потом, проехав, другой… И все… Конец… То, что было в той папке, ничего мне не объяснило… Старик не успел… Объяснилось в кабинете следователя: ошибка — тетя Уля не являлась наследницей!.. И эти двое в кабинете, как собаки у норы… Ждали, чтоб я выполз из нее… И я выполз… Как трудно было рассказывать им!.. Они требовали подробностей!.. И еще будут выдирать их из меня… А это пытка!.. Они сломают мне душу, но выдерут все… Надо сразу… Завтра надо сразу… Иначе я сойду с ума…»

Машина остановилась, хлопнула дверца, приблизились шаги, задняя дверь открылась, и милиционер сказал:

— Выходите!

51

По пути на работу они встретились на трамвайной остановке. Октябрьское утро было серое, ветреное, к мокрому асфальту прилипли желтые листья платанов. В воздухе висела морось. Народу на остановке собралось много, и Щерба предложил Сергею Ильичу пройти пешком.

— Собираешь чемоданы? — спросил Щерба.

— В каком смысле? — не понял Сергей Ильич.

— Слышал, в ФРГ едешь, все по тому же делу?

— Кто тебе сказал?

— Жены наши вроде знакомы.

— Это уж точно…

— Так куда? В Мюнхен? В Бонн?

— В Эрланген… Но все это по воде вилами писано. Позвонили: «Готовьтесь». Таких звонков за мою жизнь знаешь, сколько было? В последний момент посылают клерка из своих. Он привезет начальнику «Шарп», а жене начальника здоровенную коробку красок и помад для макияжа… А я в итоге поеду в какую-нибудь Ужву… Что у тебя? Все-таки Романец? Дает показания?

— Работаем…

Они дошли до прокуратуры.

— Ну, будь здоров, — Щерба отвел тяжелую дверь.

Примечания

1

рецепция (польск.) — в данном случае бюро приема при гостинице

2

ГАПО — Государственный архив Подгорской области; фонд Р-587, опись 4, единица хранения 2

3

меценас (местное) — адвокат.

4

укрепрайон

5

ушки (местное, обиходное) — пельмени с грибами

Content

Григорий Глазов
НОЧНОЙ ПАСЬЯНС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Примечания