Бернард Корнуэлл

Экскалибур

Джону и Шарон Мартин посвящается

Bernard Cornwell

EXCALIBUR

Copyright © 1997 by Bernard Cornwell

All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

Карты выполнены Юлией Каташинской

© C. Лихачева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Действующие лица

Агрикола – гвентский полководец

Амхар – незаконный сын Артура, близнец Лохольта

Арганте – принцесса Деметии, дочь Энгуса Макайрема

Артур – незаконный сын Утера, думнонский полководец, опекун Мордреда

Артур-бах – внук Артура, сын Гвидра и Морвенны

Балиг – кормщик, шурин Дерфеля

Бализ – бывший друид Думнонии

Балин – один из воинов Артура

Биртиг – король Гвинедда

Борс – двоюродный брат Ланселота, его первый воин

Брохваэль – король Повиса в послеартуровское время

Будик – король Броселианда, женат на Анне, сестре Артура

Гавейн – принц Броселианда, сын короля Будика

Галахад – единокровный брат Ланселота, один из воинов Артура

Гвидр – сын Артура и Гвиневеры

Гвиневера – жена Артура

Дафидд – писец, переводит повесть Дерфеля

Дерфель – рассказчик, один из воинов Артура, впоследствии монах

Диурнах – король Ллейна

Игрейна – королева Повиса после смерти Артура, супруга Брохваэля

Исса – заместитель Дерфеля

Каддог – лодочник, некогда слуга Мерлина

Кайнвин – сестра Кунегласа, возлюбленная Дерфеля

Кердик – король саксов

Килдидд – магистрат Аква-Сулис

Киууилог – некогда любовница Мордреда, служанка Мерлина

Кулух – двоюродный брат Артура, один из его воинов

Кунеглас – король Повиса

Ланваль – один из воинов Артура

Ланселот – изгнанный король Беноика, ныне союзник Кердика

Лиова – первый из воинов Кердика

Лладарн – епископ Гвентский

Лохольт – незаконный сын Артура, близнец Амхара

Мардок – сын Мордреда и Киууилог

Мерлин – друид Думнонии

Морвенна – дочь Дерфеля и Кайнвин, замужем за Гвидром

Моргана – сестра Артура, замужем за Сэнсамом

Мордред – король Думнонии

Морфанс – один из воинов Артура, прозванный Уродливым

Мэуриг – король Гвента, сын Тевдрика

Ниалл – предводитель отряда черных щитов при Арганте

Нимуэ – жрица Мерлина

Олвен Серебряная – помощница Мерлина и Нимуэ

Передур – сын Ланселота

Пирддил – сын Кунегласа, впоследствии король Повиса

Пирлиг – бард Дерфеля

Саграмор – предводитель одного из военных отрядов Артура

Серена (1) – дочь Дерфеля и Кайнвин

Серена (2) – дочь Гвидра и Морвенны, внучка Артура

Скарах – жена Иссы

Сэнсам – епископ в Дурноварии, впоследствии настоятель монастыря в Динневраке

Талиесин – Сияющее Чело, знаменитый бард

Тевдрик – некогда король Гвента, теперь – христианин и отшельник

Тудвал – монах-послушник в Динневраке

Утер – некогда король Думнонии, дед Мордреда, отец Артура

Фергал – друид Арганте

Хигвидд – слуга Артура

Хлодвиг – король франков

Эахерн – один из копейщиков Дерфеля

Эйнион – сын Кулуха

Элла – король саксов

Эмрис – епископ Дурноварии, впоследствии епископ Иски Силурийской

Энгус Макайрем – король Деметии, предводитель черных щитов

Эрке – саксонка, мать Дерфеля

Место действия

[1]

Аква-Сулис* – Бат, Эйвон

Беадеван* – Баддоу, Эссекс

Бурриум* – Уск, Гвент

Вента* – Винчестер, Гемпшир

Викфорд* – Уикфорд, Эссекс

Глевум* – Глостер

Гобанниум* – Абергавенни, Монмутшир

Дун-Карик – Касл-Кэри, Сомерсет

Дунум* – Ход-хилл, Дорсет

Дурновария* – Дорчестер, Дорсет

Инис-Веир* – остров Ланди в Бристольском заливе

Инис-Видрин* – Гластонбери, Сомерсет

Иска Думнонийская* – Эксетер, Девон

Иска Силурийская* – Карлеон, Гвент

Камланн* – местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Долиш-Уоррен, Девон

Кар-Амбра – Эмсбери, Уилтшир

Кар-Кадарн – Саут-Кэдбери, Сомерсет

Келмересфорт* – Челмсфорд, Эссекс

Кориниум* – Сайренсчестер, Глостершир

Лактодурум* – Тоустер, Нортгемптоншир

Леодасхам* – Лиден-Родинг, Эссекс

Линдинис* – Илчестер, Сомерсет

Личворд* – Летчуорт, Хартфордшир

Май-Дан* – Девичий замок, Дорсет

Минидд-Баддон* – местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Малый холм Солсбери, близ Бата

Моридунум* – Кармартен

Сорвиодунум* – Олд-Сарум, Уилтшир

Стеортфорд* – Бишопс-Стортфорд, Хартфордшир

Тунресли* – Тандерсли, Эссекс

Цикуциум* – римская крепость близ Сеннибриджа в Повисе

* Названия мест, отмеченные звездочкой, упоминаются в исторических хрониках.

Часть первая

Костры Май-Дана

Глава 1

Женщины вторгаются в мою повесть, словно так и надо.

Когда я только начал составлять жизнеописание Артура, я думал, что получится повесть о мужах – хроника мечей и копий, выигранных битв и пересмотренных границ, нарушенных договоров и поверженных владык, ибо не так ли сказывается сама история? Когда мы перечисляем предков наших королей, мы же не называем их матерей и бабушек, но говорим: Мордред ап Мордред ап Утер ап Кустеннин ап Кюннар и так далее, вплоть до великого Бели Маура, а он – отец нам всем. История – это повесть, рассказанная мужами, и творят ее мужи, однако в моей повести об Артуре женщины сияют ярким светом – вот так лосось проблескивает в торфяно-черной воде.

Да, историю творят мужи, и не буду отрицать, что именно мужи Британию погубили. Нас были сотни, все облачены в железо и в кожу, вооружены щитами, мечами и копьями, и думали мы, что Британия в наших руках, ибо мы – воины. Но чтобы погубить Британию, понадобились как мужчина, так и женщина, а из них двоих женщина причинила наибольший вред. Она сотворила проклятие – и уничтожила целое воинство. Так что ныне сказывается ее повесть, ибо она была врагом Артура.

– Кто она? – спросит Игрейна, дочитав до этого места.

Игрейна – моя королева. Она наконец-то беременна, что для нас для всех – великая радость. Ее супруг – король Брохваэль Повисский, а я живу под его покровительством в небольшом монастыре Динневрак и пишу повесть об Артуре. Пишу по повелению королевы Игрейны – сама она слишком юна, чтобы помнить императора. Так мы называем Артура – император, «амхераудр» по-бриттски, хотя сам Артур этим титулом пользовался редко. Пишу на языке саксов, потому что я сакс и еще потому, что епископ Сэнсам, святой и глава нашей маленькой общины в Динневраке, в жизни не позволил бы мне писать об Артуре. Сэнсам ненавидит Артура, порочит его память и зовет его предателем. Мы с Игрейной сказали святому, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса на саксонский, а поскольку Сэнсам по-саксонски не говорит, а читать не умеет вообще ни на каком языке, благодаря нашему обману записки пока что в безопасности.

А повесть между тем становится все мрачнее, рассказывать ее все тяжелее. Иногда, задумавшись о возлюбленном мною Артуре в зените славы, я вижу словно бы солнечный полдень, и однако ж, как быстро сгущаются тучи! Позже – до этого мы еще дойдем – тучи расступились и солнце вновь согрело мягким светом горизонты, а после наступила ночь – и солнца мы уже не видели.

Не кто иная, как Гвиневера, омрачила полуденное солнце. Это случилось во время мятежа, когда Ланселот, коего Артур почитал другом, попытался захватить трон Думнонии. Ланселота поддержали христиане, одураченные своими вождями, и епископом Сэнсамом в том числе: христианам внушили, будто их священный долг – очистить страну от язычников и подготовить остров Британия ко второму пришествию Господа Иисуса Христа в году пятисотом. А еще Ланселоту помог саксонский король Кердик: он обрушился на наши земли и прошел с войском вдоль долины реки Темзы, рассчитывая разделить Британию надвое. Если бы саксы достигли моря Северн, вот тогда северные бриттские королевства и впрямь оказались бы отрезаны от южных, однако ж, милостью богов, мы разгромили не только Ланселота и его христианский сброд, но и Кердика. Правда, в ходе этой войны обнаружилась измена Гвиневеры. Артур застал ее обнаженной в объятиях другого, и словно бы солнце зашло с его небосклона.

– Ничегошеньки не понимаю, – пожаловалась мне однажды Игрейна в конце лета.

– Чего ты не понимаешь, милая госпожа? – спросил я.

– Артур ведь любил Гвиневеру, так?

– Любил.

– Так как же он мог не простить ее? Я же простила Брохваэля за Нвилле.

Нвилле была полюбовницей Брохваэля, однако подцепила какую-то кожную болезнь и лишилась всей своей красоты. Подозреваю – хотя напрямую я не спрашивал, – что Игрейна прибегла к наговору, дабы наслать недуг на соперницу. Моя королева, возможно, и зовет себя христианкой, однако христианство – не та религия, что дарует своим приверженцам сладость мести. Для этого надо пойти к старухам: старухи знают, какие травы собрать и какие заклинания прочесть под убывающей луной.

– Ты простила Брохваэля, – кивнул я, – но простил бы Брохваэль тебя?

Королева поежилась:

– Конечно же нет! Он бы сжег меня заживо: таков закон.

– Артур мог бы сжечь Гвиневеру, – согласился я, – и многие ему это советовали, но он и впрямь любил ее, любил страстно, вот поэтому не смог ни казнить ее, ни простить. Во всяком случае, поначалу.

– Ну и глупец! – отрезала Игрейна. Она совсем юна и судит с блестящей безапелляционностью юности.

– Он был очень горд, – возразил я; вероятно, гордость и делала Артура глупцом, но то же можно сказать о любом из нас. Я помолчал, размышляя. – Он много о чем мечтал. Мечтал о свободной Британии, мечтал разгромить саксов, а в глубине души ему хотелось, чтобы Гвиневера постоянно подтверждала: он – достойный человек. А когда она переспала с Ланселотом, Артур убедился, что уступает Ланселоту как мужчина. Конечно же, правды в том нет – но ему было больно. О, как больно. В жизни не видел, чтобы человек так мучился. Гвиневера истерзала ему сердце.

– И он запер ее в заточении? – гнула свое Игрейна.

– Именно, – кивнул я, вспоминая, как меня против воли заставили отвезти Гвиневеру в храм Святого Терния в Инис-Видрине, где тюремщицей ей стала сестра Артура Моргана. Гвиневера и Моргана друг друга терпеть не могли. Одна была язычницей, другая – христианкой; и в тот день, когда я запер за Гвиневерой ворота обители, я видел, как она плачет – едва ли не впервые. «Она останется там до самой смерти», – сказал мне Артур.

– Мужчины ужасно глупые, – объявила Игрейна и глянула на меня искоса. – А ты когда-нибудь изменял Кайнвин?

– Нет, – ответил я, и не солгал.

– А хотелось?

– О да. Похоть не исчезает даже в счастье, госпожа. Кроме того, многого ли стоит верность, не прошедшая испытания?

– По-твоему, верность чего-то стоит? – бросила Игрейна, и я задумался, который из молодых красавцев-воинов в крепости ее мужа привлек внимание королевы. Сейчас, конечно, беременность не позволит ей натворить глупостей, но я опасался, не случится ли чего потом. Может, и не случится.

Я улыбнулся.

– Мы ждем верности от наших возлюбленных, госпожа, так стоит ли удивляться, что они ждут верности от нас? Верность – наш дар тем, кого мы любим. Артур подарил свою верность Гвиневере, но она не смогла отдарить его тем же. Ей хотелось иного.

– Чего же?

– Славы; а вот у Артура к славе душа не лежала. Он достиг славы, однако наслаждаться ею не умел. А ей был нужен эскорт из тысячи всадников, и чтобы над головой реяли цветные знамена, и чтобы весь остров Британия лежал у ее ног. А он мечтал лишь о справедливости да богатых урожаях.

– И о свободной Британии, и о победе над саксами, – сухо напомнила мне Игрейна.

– Верно, – подтвердил я, – и еще об одной вещи – больше всего прочего, вместе взятого. – Я поулыбался своим воспоминаниям, а потом подумал, что из всех Артуровых устремлений и замыслов этот последний, пожалуй, осуществить оказалось особенно трудно, и мало кто из нас, его друзей, верил, что Артуру всерьез хочется именно этого.

– Продолжай, – молвила Игрейна, решив было, что я начинаю клевать носом.

– Он мечтал всего-то-навсего об участке земли, об усадьбе и собственной кузнице, и чтобы скотина рядом паслась. Ему хотелось быть самым обычным человеком. Хотелось, чтобы за Британией приглядывали другие, пока сам он ищет счастья.

– И что, так и не нашел? – не отступалась Игрейна.

– Нашел, – заверил я. – Нашел, но не тем роковым летом сразу после бунта, поднятого Ланселотом. То было кровавое лето, пора воздаяния: в ту пору Артур силой меча заставил мятежную Думнонию покориться.

Ланселот бежал на юг, в принадлежащие ему земли белгов. Артур охотно бросился бы в погоню, но на тот момент Кердиковы саксы представляли собою опасность куда более серьезную. К тому времени как мятеж был подавлен, они продвинулись до самого Кориниума, и, чего доброго, захватили бы город, кабы боги не наслали на захватчиков моровое поветрие. Заболевших безостановочно выворачивало наизнанку, рвало кровью, люди слабели, не держались на ногах – а когда недуг распространился по всему лагерю, тут-то на саксов и обрушилось Артурово войско. Кердик попытался привести армию в боевой порядок, но саксы, уверившись, что боги их покинули, обратились в бегство. «Они вернутся, – сказал мне Артур над кровавыми останками разгромленного Кердикова арьергарда. – Вернутся следующей весной». Он вытер Экскалибур о запятнанный кровью плащ и вложил клинок в ножны. В ту пору Артур отпустил бороду – и в бороде серебрилась седина. Так он выглядел старше, куда старше своих лет; боль от предательства Гвиневеры изменила его черты, вытянутое лицо осунулось еще больше; те, кто прежде Артура не знал, ныне отшатывались от него в страхе, а сам он ничего не делал, чтобы смягчить впечатление. Он всегда был человеком терпеливым; теперь же гнев клокотал у самой поверхности: того и гляди прорвется, дайте лишь пустячный повод.

То было кровавое лето, пора воздаяния, и Гвиневере суждено было томиться взаперти в храме Морганы. Артур вынес жене приговор, и похоронил ее заживо, и повелел страже держать ее там вечно. Гвиневера, принцесса Хенис-Вирена, исчезла из мира.

* * *

«Не глупи, Дерфель, – рявкнул на меня Мерлин неделю спустя, – да она оттуда выйдет, двух лет не пройдет! Или даже года. Если бы Артур всерьез хотел вычеркнуть ее из жизни, он бы послал ее на костер – именно так ему и следовало поступить. Ничто так не укрепляет благонравия женщины, как жаркое пламя, да только что толку объяснять это Артуру! Недоумок в нее влюблен! Недоумок и есть. Ты подумай: Ланселот жив-здоров, и Мордред живехонек, и Кердик жив, и Гвиневера тоже жива! Да-да, у меня все хорошо, спасибо, что спросил».

«Я спросил раньше, – терпеливо напомнил я, – но ты не обратил внимания».

«Да со слухом нелады, Дерфель. Оглох, совсем оглох. – Мерлин хлопнул себя по уху. – Глух как пень. Старость, Дерфель, не радость. Дряхлею на глазах».

Ага, держи карман! Выглядел Мерлин куда лучше, чем в последние годы, слух его небось остротой не уступал зрению – а зрение, при его восьмидесяти с чем-то годах, было что у ястреба. Мерлин не одряхлел, нет, напротив, словно бы обрел новую силу благодаря Сокровищам Британии. Эти тринадцать Сокровищ – древние, как сама Британия, – были утрачены, но спустя много веков Мерлин сумел наконец-то их отыскать. Властью Сокровищ возможно было призвать древних богов обратно в Британию. Никто и никогда не проверял, так ли это, однако теперь, в неспокойный для Думнонии год, Мерлин намеревался воспользоваться Сокровищами, дабы сотворить великую магию.

Я отправился к Мерлину в тот же день, как отвез Гвиневеру в Инис-Видрин. Лил проливной дождь; поднявшись на Тор, я почти ожидал застать Мерлина на вершине, но там было уныло и пусто. Некогда Мерлину принадлежал просторный чертог на Торе с пристроенной к нему башней снов, но чертог сгорел. Я стоял среди развалин во власти безысходного отчаяния. Артур, мой друг, ранен в самое сердце. Моя возлюбленная Кайнвин – в далеком Повисе. Две мои дочери, Морвенна и Серена, с матерью, а Диан, младшенькая, в Ином мире: отослана туда одним из Ланселотовых мечников. Все мои друзья либо мертвы, либо далеко. Саксы готовятся дать нам бой по весне, дом мой – зола и пепел, жизнь моя безотрадна. Может, мне просто передалась печаль Гвиневеры, однако ж в то утро, на омытом дождями холме Инис-Видрина, я чувствовал себя одиноким, как никогда в жизни. Я преклонил колена в грязи на пепелище и помолился Белу, прося о знаке: пусть подтвердит, что богам и впрямь есть до нас дело.

Знак был явлен неделю спустя. Артур отправился с набегом на восток, к саксонской границе, а я остался в Кар-Кадарне – дожидался возвращения Кайнвин с дочерьми. На той же неделе Мерлин со своей спутницей Нимуэ отправились в огромный пустой дворец близ Линдиниса. Когда-то я жил там как наставник Мордреда, нашего короля, но, когда Мордред достиг совершеннолетия, дворец передали епископу Сэнсаму под монастырь. С тех пор монахов Сэнсама выдворили из гордых римских чертогов восвояси и прогнали взашей мстительные копейщики, и громадный дворец стоял заброшенным.

Местные рассказали нам: друид во дворце. Наперебой толковали о призраках, о чудесных знамениях, о богах, разгуливающих под покровом ночи, так что я поскакал во дворец, но никакого Мерлина там не обнаружил. Две-три сотни людей встали лагерем перед дворцовыми воротами и взволнованно пересказывали байки о ночных видениях. Послушав их, я упал духом. Думнония едва пережила безумие христианского бунта, питаемое ровно такой же суеверной одержимостью, а теперь вот похоже на то, что язычники того и гляди сравняются с сумасшедшими христианами. Я толкнул дворцовые ворота, пересек широкий внутренний двор и прошелся по пустым покоям Линдиниса. Я звал Мерлина по имени, но ответа мне не было. В одной из кухонь я обнаружил еще теплый очаг, а соседнюю комнату вроде бы недавно подметали, но жить там никто не жил, кроме разве мышей и крыс.

Однако весь день напролет в Линдинис стягивался народ. Люди ехали со всех концов Думнонии, и в лицах их читалась трогательная надежда. Люди везли своих калек и недужных и терпеливо ждали до сумерек; с наступлением вечера дворцовые врата распахнулись, и собравшиеся хлынули во внешний двор: кто шел, кто ковылял, кто полз, иных несли на руках. Я готов был поклясться, что еще недавно в громадном здании не было ни души, но кто-то ведь открыл ворота и зажег огромные факелы в сводчатых нишах!

Я смешался с толпой; народу все прибывало. Меня сопровождал Исса, мой заместитель; мы встали у ворот – оба в длинных темных плащах. По моим прикидкам, собрались здесь главным образом селяне. Бедно одетые, лица смуглые, изможденные – так выглядят замученные землепашцы, тяжким трудом добывающие хлеб насущный, однако ж в слепящем свете факелов лица эти дышали надеждой. Артур бы помрачнел: он терпеть не мог дурачить страдающих людей иллюзиями, но как же нужна была надежда этой толпе! Женщины держали на руках недужных младенцев, выталкивали детей-калек в первые ряды, и все жадно слушали байки о чудесных явлениях Мерлина. То была третья ночь чудес, и к тому времени полюбоваться на диво дивное своими глазами хотело столько людей, что все уже во дворе не вмещались. Кое-кто взгромоздился на стену позади меня, другие толклись в воротах, но никто не дерзнул ступить на галерею, окружившую двор с трех сторон: четверо воинов охраняли многоколонный крытый переход, удерживая толпу на расстоянии при помощи длинных копий. То были черные щиты, ирландские копейщики из Деметии, королевства Энгуса Макайрема. И что, спрашивается, их занесло так далеко от дома?

В небесах погас последний отблеск дня; над факелами порхали летучие мыши; люди устроились поудобнее на плитах и выжидательно глядели на главный дворцовый вход, расположенный напротив внешних врат. То и дело с губ какой-нибудь из женщин слетал протяжный стон. Плакали дети; их унимали. Четверо копейщиков присели на корточки по углам галереи.

Мы ждали. Казалось, прошли часы; мысли мои блуждали, я думал о Кайнвин и о моей погибшей дочери Диан, как вдруг во дворце раздался оглушительный грохот, точно копьем ударили по котлу. Толпа охнула; иные из женщин поднялись с земли. Раскачиваясь из стороны в сторону, они махали руками, взывали к богам, но никаких привидений не появилось, а массивные дворцовые двери оставались закрыты. Я дотронулся до железной рукояти Хьюэлбейна – и приободрился. Толпа балансировала на грани истерии, это слегка пугало, но еще больше тревожила ситуация как таковая: на моей памяти Мерлин, творя магию, не нуждался в зрителях, напротив, всей душой презирал друидов, собиравших целые толпы. «Недоумков-то любой ловкач удивит», – приговаривал он. Сегодня ночью, похоже, удивлять недоумков собрался не кто иной, как он. И ведь добился своего: толпа изнывала от нетерпения, люди стонали, раскачивались, а когда металлический лязг грянул снова, все повскакивали на ноги и принялись громко выкликать имя Мерлина.

И тут дворцовые двери распахнулись, и гомон постепенно затих.

Мгновение-другое дверной проем зиял чернотой, а затем из тьмы выступил юный воин в полном битвенном доспехе – выступил и встал на верхней ступени галереи.

Ничего волшебного в нем не было, если не считать красоты. Другого слова просто не подберешь. В мире параличных рук, увечных ног, зобастых шей, испещренных шрамами лиц и усталых душ этот воин был несказанно прекрасен. Высокий, стройный, златовласый; в безмятежном лице его читалась доброта, иначе и не скажешь… нет, кротость. Глаза его сияли поразительной синевой. Шлема на нем не было, и волосы, длинные, как у девушки, падали ниже плеч. На нем был сверкающий белый нагрудник, белые наголенники; ножны тоже лучились белизной. Доспех не из дешевых; я поневоле задумался, кто этот незнакомец. Мне казалось, я знаю большинство воинов Британии – по крайней мере тех, кто может себе позволить подобное снаряжение, – но этого я не знал. Юноша улыбнулся толпе, а затем воздел руки, жестом призывая толпу преклонить колена.

Мы с Иссой остались стоять. Может, воинская гордость взыграла, а может, просто хотели лучше видеть поверх голов.

Длинноволосый юноша не произнес ни слова, но как только все опустились на колени, он благодарно улыбнулся и прошел вдоль галереи, гася факелы – вытаскивал их из скоб и опускал в бочки с водой, поставленные тут же, наготове. Я понял: это представление, причем тщательно отрепетированное. Двор постепенно погружался во тьму, и вот наконец единственными источниками света остались два факела над массивной дворцовой дверью. Луны почти не было видно, ночь выдалась зябкая и темная.

Белый воин встал под скрещенными факелами.

– Дети Британии, – промолвил он, и голос его оказался под стать красоте – нежный, хватающий за душу, – молитесь богам своим! В этих стенах хранятся Сокровища Британии; скоро, очень скоро сила их вырвется на волю. Ныне же, дабы вы сами убедились в их могуществе, пусть боги говорят с нами.

С этими словами юноша затушил последние два факела – и воцарилась кромешная тьма.

Ничего не произошло. Над толпой поднялся гул, люди взывали к Белу, и Гофаннону, и Гранносу, и Дон, умоляя их явить свою мощь. По спине у меня побежали мурашки, и я судорожно стиснул рукоять Хьюэлбейна. Или это боги нас окружают? Я поднял глаза – туда, где между облаками искрился звездный лоскут, – и вообразил себе, что там, в вышнем небе, парят великие боги. И тут Исса охнул, и я отвел взгляд от звезд.

И в свою очередь задохнулся от изумления.

Из темноты появилась девушка – нет, не девушка, девочка на пороге взросления. Такая нежная, прелестная своей юностью, грациозная в своей прелести, нагая, как новорожденный младенец. Тоненькая и хрупкая, с маленькими упругими грудками и длинными стройными бедрами. В одной руке она несла букет лилий, в другой – узкий клинок.

Я стоял и смотрел во все глаза. Ибо в темноте – в зябкой темноте, воцарившейся, едва загасили факелы, – девушка светилась. В самом деле светилась! Мерцала переливчатым белым светом. Этот неяркий отблеск не слепил глаза, он просто был там, точно звездной пылью припорошив бледную кожу. Распыленное, точно невесомая пудра, сияние коснулось ее тела, и ног, и рук, и волос – но не лица. Мягко светились лилии, блестело и лучилось длинное тонкое лезвие меча.

Мерцающая девушка шла по галерее. Столпившиеся во дворе бедолаги протягивали к ней парализованные руки и ноги и недужных детей; она словно не замечала. Не обращала внимания, словно их и нет, – шла себе и шла легкими изящными шажками вдоль галереи, обратив затемненное лицо к камням. Невесомая как перышко. Она будто погрузилась в себя, затерялась в собственных грезах: люди стонали, взывали к ней… она не поднимала глаз. Просто шла; странный свет мерцал на ее теле, на руках и ногах и на длинных черных волосах, что густым ореолом обрамляли лицо – черную маску на фоне нездешнего сияния; не знаю отчего, интуитивно, наверное, я чувствовал: лицо это прекрасно. Она приблизилась к тому месту, где стояли мы с Иссой, и вдруг подняла голову и обратила непроглядно-черное лицо к нам, поглядела в нашу сторону. Я почуял смутно знакомый запах моря, а затем так же внезапно, как появилась, она скрылась за дверью – и над толпой пронесся вздох.

– Что это было? – шепнул мне Исса.

– Не знаю, – отозвался я. Мне было страшно. Это не безумие, это настоящее, я же сам это видел, но что? Богиня? Откуда тогда запах моря?

– Может, она из сонма духов Манавидана, – шепнул я Иссе. Манавидан – бог моря; уж верно, его нимфы пахнут солью.

Следующего видения пришлось ждать долго, а когда оно наконец явилось, то оказалось куда менее впечатляющим, нежели сияющая морская нимфа. На крыше дворца возникла тень – черная фигура, медленно обретшая очертания вооруженного, закутанного в плащ воина в чудовищном шлеме, увенчанном рогами могучего оленя. В темноте его с трудом можно было разглядеть, но вот из-за облака проглянула луна, и мы увидели, кто он, и толпа застонала. Он возвышался над нами, простирая руки, а лицо его закрывали широкие нащечные пластины шлема. В руках он держал копье и меч. Постоял так мгновение и тоже исчез, хотя я готов был поклясться, что слышал, как по дальнему своду крыши соскользнула черепица.

И тут, едва он скрылся, вновь возникла нагая девушка, хотя на сей раз ощущение было такое, словно она просто-напросто материализовалась на верхней ступени галереи. Только что там царила тьма, а в следующий миг возникла стройная мерцающая фигурка – недвижная, прямая, сияющая. Лицо ее по-прежнему терялось во мраке и казалось маской тьмы в обрамлении пронизанных светом волос. Девушка постояла неподвижно секунду-другую, а затем начала танцевать – медленно, неспешно, изящно вытягивая носок, двигаясь в прихотливом узоре на одном и том же месте то по кругу, то вперед-назад. Танцуя, она не поднимала головы. Мерцающий нездешний свет словно втирали ей в кожу, ибо где-то он сиял ярче, а где-то – бледнее, но, уж верно, здесь потрудилась не рука человека.

Теперь и мы с Иссой преклонили колена: ведь нам был явлен знак богов, не иначе. Свет во тьме, красота среди упадка. А нимфа все танцевала и танцевала, и сияние ее тела медленно угасало: вот она померкла до неясного видения мерцающей прелести в тени галереи, замерла, широко раскинула руки, развела ноги, бесстрашно поглядела на нас – и растаяла.

Мгновение спустя из дворца вынесли два пылающих факела. Толпа разразилась криками: люди взывали к богам и требовали Мерлина, и наконец он и в самом деле появился из дворцового входа. Белый воин нес один из факелов, а одноглазая Нимуэ – второй.

Мерлин дошел до верхней ступеньки и встал там – высокий и статный, в длинном белом облачении. Толпа бесновалась и кричала, он не вмешивался. Его седая борода, ниспадающая едва ли не до пояса, была заплетена в косицы, перевитые черными лентами, точно так же, как его длинные белые волосы. Выждав немного, Мерлин воздел черный посох, требуя молчания.

– Вы что-либо видели? – ревниво осведомился он.

– Да, да! – надрывалась толпа.

На морщинистом, умном, лукавом лице Мерлина отразилось довольное удивление, как если бы он понятия не имел, что такое произошло во дворе.

Он улыбнулся, шагнул в сторону и призывно взмахнул свободной рукой. Двое детишек, мальчик и девочка, вышли из дворца, неся Котел Клиддно Эйддина. Сокровища Британии были невелики собою и весьма заурядны, а Котел – истинное Сокровище – из всех тринадцати обладал наибольшим могуществом. То была громадная серебряная емкость, украшенная золотыми накладками, изображающими воинов и животных. Дети, с трудом управляясь с этакой тяжестью, водрузили Котел рядом с друидом.

– Сокровища Британии у меня! – возвестил Мерлин, и над толпой пронесся благоговейный вздох. – Скоро, очень скоро, – продолжал он, – могущество Сокровищ явит себя в полной мере. Британия возродится! И враги наши сгинут! – Мерлин помолчал, дожидаясь, чтобы угасло эхо ликующих возгласов. – Нынче ночью вы видели силу богов, но это лишь малая толика, пустяк, ерунда. Скоро вся Британия узрит то же, но, дабы призвать богов, мне нужна ваша помощь.

Толпа взревела, обещая: помощь будет, – и Мерлин одобрительно просиял. Эта благодушная улыбка укрепила мои подозрения, что старик ведет с народом некую сложную игру. Но ведь даже Мерлин, твердил я себе, не может сделать так, чтобы девушка светилась в темноте. Я ее своими глазами видел! Мне отчаянно хотелось верить – и воспоминание о гибкой, мерцающей фигурке убеждало меня: боги нас не оставили.

– Приходите на Май-Дан! – сурово велел Мерлин. – Приходите на столько дней, на сколько сможете, и еды не забудьте принести. Если найдется оружие, приходите с оружием. На Май-Дане станем мы трудиться сообща, и труды наши будут долгими и тяжкими, а на Самайн, когда по земле разгуливают мертвые, мы все вместе призовем богов. Вы – и я!

Он помолчал – и направил острие посоха на толпу. Черный посох дрогнул, словно выискивая кого-то, и нацелился на меня.

– Лорд Дерфель Кадарн! – воскликнул Мерлин.

– Господин? – отозвался я, изрядно сконфуженный тем, что меня выделили среди прочих.

– Дерфель, ты останься. Остальные – ступайте. Ступайте по домам, ибо боги не вернутся более вплоть до кануна Самайна. Ступайте домой, займитесь полем и пашней, затем приходите на Май-Дан. Приносите топоры и снедь и готовьтесь узреть своих богов в величии славы. А теперь ступайте! Ступайте!

Толпа покорно разошлась. Многие останавливались, чтобы дотронуться до моего плаща, ведь я был в числе воинов, добывших Котел Клиддно Эйддина из тайника на Инис-Моне, и это, по крайней мере в глазах язычников, делало меня героем. Прикасались люди и к Иссе, ведь он тоже был Воином Котла; однако, когда двор опустел, Исса остался ждать у врат, а я подошел к Мерлину. Поздоровался с ним, но друид сразу отмел все мои расспросы о его здоровье, а вместо того полюбопытствовал, как мне понравились недавние события.

– Что это было? – осведомился я.

– Что «это»? – невинно переспросил он.

– Девушка в темноте.

Мерлин захлопал глазами в деланом изумлении:

– Ах, она снова здесь была, да? Как интересно! Крылатая девушка – или та, что светится? Светящаяся?.. Нет, Дерфель, я понятия не имею, кто она. Я не в силах разгадать все тайны этого мира. Ты переобщался с Артуром и теперь, подобно ему, веришь, будто все на свете непременно имеет тривиальное объяснение. Увы, боги нечасто изъясняются внятно. Как насчет пособить отнести Котел внутрь?

Я подхватил тяжеленный Котел и перетащил его в многоколонный приемный зал. Когда я заходил туда раньше в тот же день, помещение было пустым; теперь там обнаружилось ложе, и приземистый стол, и четыре железные подставки для масляных светильников. На ложе восседал юный длинноволосый красавец-воин в белых доспехах: он улыбнулся, не вставая с места, а Нимуэ, в истрепанных черных одеждах, поднесла зажженную свечу к фитилям.

– Еще днем зал был пуст, – укоризненно произнес я.

– Тебе, верно, померещилось, – беспечно отмахнулся Мерлин. – Может, мы просто не пожелали тебе показаться. Ты знаком с принцем Гавейном? – Он указал на юношу, тот встал и приветственно поклонился мне. – Гавейн – сын короля Будика Броселиандского, а значит, приходится Артуру племянником.

– Приветствую, принц, – поздоровался я с Гавейном. Я слыхал про Гавейна, а вот встречаться не доводилось. Броселианд, бриттское королевство за морем, в Арморике, с недавних пор осаждали франки, так что гости оттуда у нас бывали нечасто.

– Польщен знакомством, лорд Дерфель, – учтиво произнес Гавейн, – ибо слава твоя распространилась далеко за пределы Британии.

– Не пори чуши, Гавейн, – оборвал его Мерлин. – Слава Дерфеля вот разве что ему в тупую голову ударила, но дальше не пошла. Гавейн приехал помочь мне, – пояснил друид.

– Помочь – в чем?

– Ну, должен же кто-то оберегать Сокровища, сам понимаешь. Он – блестящий копейщик, гроза недругов, по крайней мере, так говорят. Это правда, Гавейн? Ты и впрямь грозен?

Гавейн лишь улыбнулся в ответ. Особо грозным он не выглядел, поскольку был еще очень юн: на вид от силы лет пятнадцать-шестнадцать, и бритва еще не касалась его щек. Длинные светлые локоны придавали ему сходство с девушкой, а белые доспехи, что издалека выглядели такими дорогостоящими, при ближайшем рассмотрении оказались самыми обыкновенными: железо обмазали известковым раствором, вот и все. Если бы не его спокойная уверенность и вдохновенная красота, Гавейн был бы смехотворен.

– Ну, так что ты поделывал со времен нашей последней встречи? – призвал меня к ответу Мерлин. Тогда-то я и рассказал ему о Гвиневере – о том, что королеве суждено пробыть в заточении до самой смерти, – а друид меня безжалостно высмеял. – Артур – бестолочь, – твердил он. – Гвиневера, может, и умница, каких мало, да только ему она незачем. Ему нужна какая-нибудь дуреха попроще, чтоб постель согревала, пока он там разбирается с саксами. – Мерлин присел на ложе и улыбнулся двум детишкам – тем самым, что вытаскивали Котел во двор, а теперь вот принесли ему блюдо с хлебом и сыром и флягу с медом. – Ужин! – радостно воскликнул он. – Присоединяйся ко мне, Дерфель, будь так добр, мы желаем потолковать с тобой. Да садись же! На полу вполне даже удобно, сам убедишься. Садись рядом с Нимуэ.

Я сел. До сих пор Нимуэ меня подчеркнуто не замечала. Пустую глазницу – недостающий глаз был вырван неким королем – прикрывала повязка, а волосы, остриженные совсем коротко перед тем, как мы поехали на юг, в Морской дворец Гвиневеры, немного отросли, хотя и не слишком: с виду – как есть мальчишка. Нимуэ, похоже, злилась; впрочем, злилась она всегда. Жизнь ее была посвящена одной-единственной цели: она искала богов и презирала все, что отвлекало ее от поисков, и, верно, считала иронические шуточки Мерлина пустой тратой времени. Мы с Нимуэ выросли вместе, и за многие годы с тех пор, как мы перестали быть детьми, я не раз и не два спасал ей жизнь. Я кормил ее и одевал, однако ж она обращалась со мной как с недоумком.

– Кто правит Британией? – внезапно спросила меня она.

– Неправильный вопрос! – с неожиданной горячностью одернул ее Мерлин. – Неправильный!

– Ну? – настаивала она, не обращая внимания на разъяренного Мерлина.

– Никто не правит Британией, – признал я.

– Ответ верный, – мстительно откликнулся Мерлин. Его дурное настроение изрядно встревожило Гавейна: тот стоял за Мерлиновым ложем и опасливо поглядывал на Нимуэ. Гавейн ее явно боялся, и немудрено. Редкий человек не испугался бы Нимуэ.

– Хорошо, а кто правит Думнонией? – не отступала она.

– Артур правит, – отвечал я.

Нимуэ одарила Мерлина торжествующим взглядом. Друид лишь покачал головой.

– Нужное слово – это rex, – промолвил он, – rex, говорю я, и знай вы хотя бы самые азы латыни, вы бы, верно, понимали, что rex – это король, не император. Император по-латыни – imperator. Или мы рискнем загубить все дело только оттого, что вы невежи необразованные?

– Артур правит Думнонией, – настаивала Нимуэ.

Мерлин пропустил ее слова мимо ушей.

– Кто у нас король? – осведомился он у меня.

– Мордред, конечно.

– Конечно, – повторил он. – Мордред! – Мерлин плюнул в сторону Нимуэ. – Мордред!

Она отвернулась, словно соскучившись. Я был в полном замешательстве: я вообще не понимал, о чем они спорят, а спросить не успел: из-за занавешенного дверного проема вновь появились дети, неся еще хлеба и сыра. Они поставили блюда на пол, и я опять уловил слабый запах соли и морских водорослей – смутно повеяло морем, точно так же как при появлении нагой призрачной девушки. Потом дети скрылись за занавеской, и запах исчез вместе с ними.

– Так вот, – промолвил Мерлин с удовлетворенным видом человека, одержавшего верх в споре, – а дети у Мордреда есть?

– Да небось в количестве, – отозвался я. – Учитывая, скольких девиц он изнасиловал.

– Забава королей, – равнодушно бросил Мерлин, – и принцев. Гавейн, а ты девиц насилуешь?

– Нет, господин. – Гавейна такое предположение явно шокировало.

– Мордред насильничал, сколько я его помню, – промолвил Мерлин. – В отца и деда пошел, хотя должен признать, они оба были куда как мягче юного Мордреда. Утер, он в жизни не мог устоять перед смазливой мордашкой. Да и перед страхолюдной, под настроение. А вот Артур, он к насилию не склонен. Вроде тебя, Гавейн.

– Рад слышать, – сдержанно отозвался принц, и Мерлин картинно возвел глаза к небесам.

– Ну и что Артур намерен делать с Мордредом? – осведомился друид.

– Он будет жить в заточении здесь, господин, – отозвался я, обводя рукой дворец.

– В заточении! – Мерлина это явно позабавило. – Гвиневера под замком. Епископ Сэнсам взаперти; если так и дальше пойдет, то все, кто имеет хоть какое-то отношение к Артуру, вскорости угодят в темницу! Всем нам судьба жить на воде и плесневелом хлебе. Что за недоумок наш Артур! Лучше бы вышиб Мордреду мозги!

Мордред унаследовал трон еще ребенком, и, пока мальчик рос, королевством управлял Артур, но, как только Мордред достиг совершеннолетия, Артур, верный клятве, некогда принесенной верховному королю Утеру, передал королевство Мордреду. Мордред использовал власть во зло и даже злоумышлял против жизни Артура: этот-то заговор и позволил Сэнсаму с Ланселотом поднять мятеж. Теперь Мордреду грозило заточение; Артур твердо вознамерился окружить законного короля Думнонии, в жилах которого течет божественная кровь, почетом и роскошью, однако от власти отстранить. Мордреда будут содержать под стражей в этом великолепном дворце, предоставят ему все, что он пожелает, но набедокурить не дадут.

– Ты полагаешь, что у Мордреда есть ублюдки? – гнул свое Мерлин.

– Десятки, надо думать.

– Надо, Дерфель, тебе – надо, – рявкнул Мерлин. – Имя, Дерфель! Имя назови!

Я напряг память. Я знал Мордредовы грешки получше многих, поскольку был наставником мальчика; впрочем, это поручение я исполнял неохотно и из рук вон плохо. Я так и не сумел стать ему отцом, и хотя моя Кайнвин пыталась быть ему матерью, она тоже не преуспела, и треклятый мальчишка вырос угрюмым, злобным выродком.

– Была одна служанка, – припомнил я, – он с ней долгонько хороводился…

– Как ее звали? – осведомился Мерлин, набив рот сыром.

– Киууилог.

– Киууилог! – прыснул друид. – Говоришь, эта Киууилог родила ему ребенка?

– Мальчика, – кивнул я, – если, конечно, малец и впрямь его, а скорее всего, так.

– И где же сейчас наша Киууилог? – продолжал допрашивать меня Мерлин, размахивая ножом.

– Очень может статься, что в здешних краях. Она не переехала в дом Эрмида вместе с нами, а Кайнвин всегда думала, что Мордред дал ей денег.

– Выходит, и впрямь был к ней привязан?

– Думается, да.

– Ну не отрадно ли узнать, что в дрянном мальчишке есть хоть что-то хорошее… Киууилог, говоришь? Гавейн, ты сможешь отыскать ее?

– Попытаюсь, господин, – пылко заверил Гавейн.

– Не просто попытайся. Преуспей! – рявкнул Мерлин. – А как она выглядела, Дерфель, эта, с позволения сказать, Киууилог? Вот ведь имечко, право!

– Невысокая, – стал вспоминать я, – пухленькая, черноволосая.

– Пока что под твое описание подходит любая британская девка моложе двадцати лет от роду. Поточнее никак нельзя? Сколько сейчас ребенку?

– Шесть, – отозвался я, – и, если память меня не подводит, волосы у него рыжеватые.

– А сама девица?

Я покачал головой:

– Симпатичная, но не из тех, что запомнится.

– Все девушки запоминаются, – торжественно объявил Мерлин, – особенно если зовут их Киууилог. Отыщи ее, Гавейн.

– А на что она тебе? – полюбопытствовал я.

– Я разве в твои дела лезу? – парировал Мерлин. – Или, может, я прихожу и задаю тебе дурацкие вопросы про щиты и копья? Или досаждаю тебе идиотским любопытством на предмет, как именно ты вершишь правосудие? Занимают ли меня твои виды на урожай? Иначе говоря, докучаю ли я тебе, вмешиваюсь ли в твою жизнь, Дерфель?

– Нет, господин.

– Вот и ты о моей жизни не допытывайся. Землеройке орла не понять. Покушай-ка лучше сыра, Дерфель.

Нимуэ к еде так и не притронулась. Она сидела мрачная – злобилась на Мерлина, не пожелавшего признать, что Артур, дескать, истинный правитель Думнонии. Мерлин не обращал на нее никакого внимания и развлекался тем, что поддразнивал Гавейна. О Мордреде он больше не упоминал и ни словом не обмолвился о том, что затевает на Май-Дане, хотя, уже провожая меня к внешним дворцовым вратам, где до сих пор дожидался Исса, завел-таки речь о Сокровищах. Черный посох друида постукивал по камням: мы шли через двор, где еще недавно толпе являлись чудесные видения.

– Мне, понимаешь ли, люди нужны, – сообщил Мерлин. – Чтобы призвать богов, надо здорово потрудиться, мы с Нимуэ одни не справимся. Нам понадобится сотня людей, может, даже больше!

– Зачем?

– Увидишь, увидишь. Как тебе Гавейн?

– Вроде бы послушный мальчик.

– Послушен, верно, но что в том похвального? Собаки тоже куда как послушны. Он мне напоминает Артура в молодости. Хлебом не корми, дай сотворить добро! – Друид расхохотался.

– Господин, – промолвил я, отчаянно нуждаясь в ободрении, – что же все-таки произойдет на Май-Дане?

– Как – что? Мы призовем богов. Обряд очень сложный; я могу лишь молиться о том, чтобы все получилось как надо. И страх как боюсь, что не сработает. Нимуэ, как ты, возможно, уже понял, полагает, будто я все делаю не так, ну да мы посмотрим, посмотрим. – Мерлин прошел несколько шагов молча. – Но если мы все сделаем правильно, Дерфель, если все сделаем правильно, о, что за зрелище нас ждет! Боги явятся на землю в мощи своей. Ты только представь себе: Манавидан выходит из моря, блестя влагой, – он великолепен! Таранис раскалывает небеса молнией, Бел совлекает огонь с небес, а Дон рассекает облака огненным копьем. То-то христиане перепугаются, а? – От восторга старик даже в пляс пустился – неуклюже протанцевал пару-тройку шагов. – То-то епископы обмочатся в своих черных рясах, а?

– Ты же сам не уверен, чем все закончится, – возразил я, надеясь про себя, что друид успокоит мои страхи.

– Не глупи, Дерфель. Почему ты вечно ждешь от меня определенности? Все, что я могу, – это совершить обряд и уповать, что не сбился! Ты ведь сегодня кое-что видел, нет? И все еще сомневаешься?

Я помолчал, гадая: ночные видения – не фокус ли это? Но какой хитростью можно заставить девичье тело светиться в темноте?

– А станут ли боги сражаться с саксами? – спросил я.

– Так ради этого мы их и призываем, Дерфель, – терпеливо объяснил Мерлин. – Наша цель – возродить Британию такой, какой она была в добрые старые дни, до того, как лучшую в мире страну испоганили саксы да христиане. – Старик остановился у ворот и долго глядел в темноту. – Я люблю Британию, – промолвил он внезапно севшим голосом. – Я так люблю этот остров, это особенное место… – Он положил руку мне на плечо. – Ланселот спалил твой дом. Так где ты живешь сейчас?

– Мне придется строиться заново, – отозвался я. – И будет это не на месте дома Эрмида, где погибла моя маленькая Диан.

– Дун-Карик пустует, – промолвил Мерлин, – и я пущу вас туда жить, но при одном условии: когда труды мои завершатся и боги будут с нами, я, пожалуй, приду под твой кров умирать.

– Ты волен прийти туда жить, господин.

– Умирать, Дерфель, умирать. Я стар. Одно-единственное, последнее дело осталось мне довершить – и я попытаюсь исполнить назначенное на Май-Дане. – Мерлин потрепал меня по плечу. – Или ты думаешь, я не сознаю, каким опасностям подвергаюсь?

Я почувствовал в нем страх.

– Что за опасности, господин?

В темноте прокричала сова; Мерлин, склонив голову набок, прислушался, не повторится ли звук.

– Всю свою жизнь, – проговорил он, помолчав, – я мечтал вернуть богов в Британию, а теперь у меня есть к тому средство, но я не знаю, сработает ли оно. Не знаю, гожусь ли я для свершения обряда. Не знаю даже, доживу ли я до того, чтобы увидеть это своими глазами. – Друид крепко, до боли, стиснул мое плечо. – Ступай, Дерфель, – молвил он. – Ступай. Я должен поспать: завтра отправляюсь на юг. Смотри, приезжай в Дурноварию на Самайн. Приезжай – узришь богов.

– Я буду там, господин.

Улыбнувшись, Мерлин повернулся идти. А я зашагал обратно в крепость – ошеломленный, исполненный надежды, терзаемый страхами, гадая, куда ныне заведет нас магия – и заведет ли куда-либо, кроме как к ногам саксов, а саксы непременно придут по весне. Ибо, если Мерлин не сумеет призвать богов, Британия обречена.

* * *

Постепенно – так успокаивается взбаламученный пруд – Британия утихомирилась. Ланселот затаился в Венте, страшась Артуровой мести. Мордред, наш законный король, приехал в Линдинис, где ему предстояло жить в почете и роскоши – но под стражей. Гвиневера оставалась в Инис-Видрине, под неумолимым надзором Морганы, в то время как Сэнсам, супруг Морганы, сидел под замком в гостевых покоях Эмриса, епископа Дурноварии. Саксы отступили в пределы своих границ, хотя, как только собрали урожай, с обеих сторон участились яростные набеги. Саграмор, нумидийский военачальник Артура, охранял саксонские рубежи, в то время как Кулух, двоюродный брат Артура и ныне один из его военных вождей, приглядывал за Ланселотовой белгской границей из нашей крепости в Дунуме. Наш союзник король Кунеглас Повисский оставил под началом Артура сотню копейщиков и возвратился в собственное королевство, а по дороге встретился с сестрой, принцессой Кайнвин, что возвращалась в Думнонию. Кайнвин была моей женщиной, а я – ее мужчиной; она же дала клятву никогда не выходить замуж. Она приехала с нашими двумя дочерьми в начале осени, и должен сознаться, что до ее возвращения я ни минуты не был по-настоящему счастлив. Я встретил ее на дороге к югу от Глевума и долго не размыкал объятий: были минуты, когда я думал, что нам уже не суждено свидеться. Красавица она была, моя Кайнвин, златокудрая принцесса. Некогда, давным-давно, она была обручена с Артуром; когда Артур отказался от намеченного брака ради Гвиневеры, руку Кайнвин обещали другим великим принцам, но мы с ней взяли да сбежали вместе, и смею сказать, немало от этого выиграли.

И вот мы обзавелись новым домом в Дун-Карике, чуть к северу от Кар-Кадарна. Дун-Карик означает «холм близ прелестного ручейка», и название замечательно к нему подходило: чудесное то было местечко. Дом на вершине холма был построен из дуба и крыт ржаной соломой, тут же высились с десяток хозяйственных пристроек, обнесенных прогнившим деревянным частоколом. Жители деревушки у подножия холма верили, что в доме водятся призраки, ибо там, с позволения Мерлина, прежде доживал свой век престарелый друид Бализ, но мои копейщики повыкидывали все гнезда, повывели грызунов и прочую дрянь, а затем вынесли весь Бализов ритуальный хлам. Я нимало не сомневался, что селяне, невзирая на свой страх перед старым домом, уже растащили котлы, треноги и все мало-мальски ценное; нам осталось лишь избавиться от змеиных кож, костей и высушенных птичьих тушек, густо затянутых паутиной. Были тут и человечьи кости – груды и груды человечьих костей. Мы захоронили останки в ямах тут и там, чтобы души покойников не срослись вновь и не вернулись докучать нам.

Артур прислал ко мне несколько десятков юнцов, чтобы я воспитал из них воинов, так что на протяжении всей осени я обучал их науке обращения с копьем и щитом и раз в неделю, скорее из чувства долга, нежели удовольствия ради, навещал Гвиневеру в соседнем Инис-Видрине. Я привозил ей в подарок всякую снедь, а когда похолодало, принес теплый плащ из медвежьей шкуры. Порою я брал с собою ее сына Гвидра, но Гвиневера никогда не чувствовала себя с ним по-настоящему уютно. Мальчик взахлеб рассказывал о том, как ловит рыбу в речушке Дун-Карика, как охотится в наших лесах; она скучала. Гвиневера и сама любила охоту, но это развлечение ей больше не дозволялось, так что она разминала ноги, прогуливаясь по территории храма. Красота ее не поблекла; более того, в несчастье ее огромные глаза обрели особую, небывалую прежде яркость; хотя печаль свою королева упрямо скрывала. Скрывала из гордости; я-то видел: она несчастна. Моргана изводила ее как могла, докучала ей христианскими проповедями и то и дело обзывала блудницей вавилонской. Гвиневера терпеливо сносила обиды и на участь свою пожаловалась один-единственный раз, в начале осени: ночи удлинились, первый иней выбелил лощины, и пленница сказала мне, что в ее покоях слишком холодно. Артур положил этому конец, распорядившись, чтобы дров Гвиневере доставляли столько, сколько ей нужно. Он по-прежнему любил жену, хотя злился, если я упоминал ее имя. Что до Гвиневеры, я понятия не имел, кого она любит. Она всегда расспрашивала меня об Артуре, а вот про Ланселота ни словом не упомянула.

Артур тоже томился в плену – в плену своих собственных терзаний. Домом ему – если у него вообще был дом – служил королевский дворец в Дурноварии, но он предпочитал разъезжать по Думнонии, от крепости к крепости, готовя нас к войне против саксов, что непременно явятся в новом году. Если Артур и задерживался подольше в каком-то одном месте, то это у нас, в Дун-Карике. Из нашего дома на вершине холма мы видели: вот он едет, потом раздавалось приветственное пение рога, и Артуровы всадники с плеском перебирались через речушку. Гвидр сломя голову мчался навстречу отцу; Артур, наклонившись в седле, подхватывал мальчика, усаживал его на Лламрей и, пришпорив коня, скакал к воротам. Он был ласков с Гвидром – собственно, как и со всеми детьми, – хотя со взрослыми держался холодно и сдержанно. Прежний Артур, исполненный радостного воодушевления, исчез. Он открывал душу только Кайнвин и всякий раз, приезжая в Дун-Карик, разговаривал с ней часами напролет. О Гвиневере – о ком же еще?

– Он до сих пор ее любит, – призналась мне Кайнвин.

– Надо бы ему жениться снова, – отозвался я.

– Как можно?! Он ведь только о ней и думает.

– Что же ты ему присоветовала?

– Конечно, простить ее. Сомневаюсь, что ей снова придет в голову натворить глупостей, а если он может быть счастлив только с этой женщиной, значит надо принять ее обратно.

– Он слишком горд.

– Вижу, – неодобрительно отозвалась Кайнвин, откладывая веретено и прясло. – Наверное, сперва ему надо убить Ланселота. Полегчает.

Той осенью Артур попытался: он внезапно обрушился на Венту, Ланселотову столицу, но Ланселот прознал о готовящемся набеге и бежал к своему защитнику Кердику, забрав с собой Амхара и Лохольта, сыновей Артура от его любовницы-ирландки, Эйлеанн. Близнецы негодовали на то, что родились бастардами, и неизменно сражались на стороне Артуровых врагов. Ланселота Артур не нашел, зато вернулся с богатой добычей: привез столь необходимое зерно, ведь летние неурядицы повредили урожаю.

В середине осени, за две недели до Самайна и вскорости после набега на Венту, Артур вновь приехал в Дун-Карик. Он заметно исхудал, лицо осунулось. Прежде в нем не было ничего пугающего, ныне он сделался отчужден и замкнут; никто знать не знал, что за мысли таятся у него в голове, молчаливость придавала ему ореол таинственности, а сердечное горе ожесточило. В былые дни рассердить Артура было непросто, а теперь он выходил из себя по поводу и без повода. Больше всего он злился на самого себя: два старших сына его предали, брак не сложился, Думнония подвела. Он так надеялся создать идеальное королевство, оплот справедливости, безопасности и мира, а христиане предпочли кровопролитие. Артур винил себя за то, что не распознал вовремя, к чему все идет, и теперь, в минуты затишья после бури, сомневался в собственной прозорливости.

– Ну что ж, займемся делами пустячными, Дерфель, – сказал он мне.

Стоял чудесный осенний день. Небо испещрили облака: солнечные блики скользили наперегонки по желто-бурому пейзажу к западу от нас. Артур в кои-то веки не искал общества Кайнвин, но отвел меня на поросшую травой полянку за отремонтированным частоколом Дун-Карика – и угрюмо уставился на Тор, воздвигшийся на фоне неба. Или скорее на Инис-Видрин, где томилась Гвиневера.

– Пустячными? – переспросил я.

– Надо бы саксов разбить. – Он поморщился, понимая: разбить саксов – никакая это вам не безделица. – Вступать в переговоры они отказываются. Если я пошлю гонцов, саксы их убьют. Так они мне и сказали на прошлой неделе.

– Они? – не понял я.

– Они, – мрачно подтвердил Артур, имея в виду Кердика с Эллой.

Два саксонских короля обычно грызлись друг с другом не на жизнь, а на смерть – мы же такое положение вещей всячески поддерживали щедрым подкупом, – но теперь они, похоже, усвоили урок, что Артур столь убедительно преподал бриттским королевствам: единство – залог победы. Два саксонских правителя объединили силы, дабы сокрушить Думнонию, а решение не принимать послов свидетельствовало о твердости их намерений и являлось мерой самозащиты. Гонцы Артура того и гляди попытаются подкупить вождей, ослабив тем самым армию, и все до единого послы, как бы они ни стремились заключить мир, неизбежно шпионят за врагом. Кердик с Эллой решили не рисковать. Они вознамерились забыть про свои разногласия, сплотиться – и раздавить нас.

– А я-то надеялся, моровое поветрие их ослабило, – промолвил я.

– Пришли новые, Дерфель, – отозвался Артур. – По слухам, их корабли пристают к берегу всякий день, и каждый битком набит изголодавшимися саксами. Они знают, что мы слабы, и на следующий год их явятся тысячи – тысячи тысяч! – Артура эта мрачная перспектива словно бы радовала. – Целая орда! А может, такая гибель нам и суждена – тебе и мне? Два верных друга, щит к щиту, падут под секирами варваров…

– Есть смерть и похуже, господин.

– Есть и получше, – коротко отрезал Артур. Он не сводил глаз с Тора; ну да он всегда, приезжая в Дун-Карик, сиживал здесь – на западном склоне, и никогда с восточной стороны, и никогда – с южной, напротив Кар-Кадарна, но только здесь, и не иначе, – и глядел, глядел через долину. Я знал, о чем Артур думает, и он знал, что я знаю, и все же он ни разу не упомянул ее имени – не хотел признаваться, что каждое утро просыпается с мыслями о ней и каждую ночь молится, чтобы она ему приснилась. Внезапно Артур осознал, что я смотрю на него, и отвернулся, окинул взглядом поля, где Исса воспитывал из мальчишек воинов. В осеннем воздухе слышался сухой и резкий перестук древков копий, а Исса хрипло покрикивал, чтобы острия держали ниже, а щиты – выше.

– Ну как они? – поинтересовался Артур, кивая на новобранцев.

– Точь-в-точь как мы двадцать лет назад, – отозвался я. – В ту пору старшие говорили, что из нас никогда не выйдет настоящих воинов, а двадцать лет спустя эти мальчишки станут говорить то же самое о своих сыновьях. Хорошие будут бойцы. Закалятся в первой же битве, а после того ничем не уступят любому другому воину Британии.

– В первой же битве… – мрачно повторил Артур. – Возможно, другой и не будет. Когда придут саксы, Дерфель, нас задавят числом. Даже если Повис и Гвент пришлют всех своих ратников, численное превосходство за ними. – (В словах этих была горькая правда.) – Мерлин говорит, мне не о чем тревожиться, – саркастически добавил Артур. – Дескать, благодаря его трудам на Май-Дане никакая война не понадобится. Ты там был?

– Нет еще.

– Сотни идиотов таскают на холм дрова. Сущее безумие. – Он сплюнул на землю. – Не верю я в Сокровища, Дерфель, я верю в стену щитов и острые копья. И еще одна надежда есть у меня. – Артур помолчал.

– Какая? – подсказал я.

Артур обернулся ко мне:

– Если удастся стравить наших врагов между собою хотя бы один только раз, то шанс у нас появится. Коли Кердик придет один, мы с ним справимся, пока с нами Повис и Гвент, но против двух королей – и Кердика, и Эллы – я не выстою. Я, пожалуй, победил бы обоих, будь у меня пять лет на то, чтобы восстановить армию, – но только не этой весной. Наша единственная надежда, Дерфель, – рассорить недругов.

Именно так мы обычно и воевали. Подкупали одного саксонского короля и науськивали его на другого, но, судя по тому, что поведал мне Артур, саксы приняли все меры, чтобы нынешней зимой такого не произошло.

– Я предложу Элле мир на веки вечные, – продолжал между тем Артур. – Пусть оставит за собою все свои нынешние земли, а также и ту землю, что сумеет отобрать у Кердика, дабы правили там он и его потомки. Ты меня понял? Я уступаю Элле эту землю в бессрочное владение, если только в грядущей войне он встанет на нашу сторону.

Я долго молчал. Былой Артур, Артур, что был мне другом вплоть до той ночи в храме Изиды, никогда не произнес бы таких слов, ибо правды в них не было. Никто и никогда не уступит бриттскую землю саксам. Артур лгал – в надежде, что Элла поверит этой лжи, а спустя несколько лет Артур нарушит обещание и нападет на Эллу. Я знал это – но опровергать слова короля благоразумно не стал, ибо как тогда притворяться, будто сам я в них верю? Зато я напомнил Артуру о давней клятве, погребенной под камнем у дерева – далеко отсюда.

– Ты ведь клялся убить Эллу. Или клятва позабыта?

– Ныне мне дела нет до клятв, – холодно отрезал Артур и тут же, не сдержавшись, выкрикнул: – И что мне до них? Разве кто-то держит клятвы, данные мне?

– Я держу, господин.

– Тогда повинуйся мне, Дерфель, – коротко бросил он. – Поезжай к Элле.

Я уже понял, что именно этого Артур от меня и потребует. Отозвался я не сразу: постоял немного, наблюдая, как Исса выстраивает малолеток в довольно-таки шаткий щитовой строй. И наконец обернулся к Артуру.

– Я так понял, Элла пообещал казнить твоих послов?

Артур отвел глаза и долго смотрел на далекий зеленый холм.

– Старики говорят, зима грядет суровая, – промолвил он. – Мне нужен ответ Эллы до первого снега.

– Да, господин.

Он, верно, расслышал горькую ноту в моем голосе, потому что вновь оглянулся на меня:

– Элла не станет убивать родного сына.

– Будем уповать, что нет, господин, – кротко отозвался я.

– Ну так поезжай к нему, Дерфель, – повторил Артур. Очень может статься, он только что приговорил меня к смерти, – однако сожаления он не выказал. Он встал, отряхнул белый плащ от налипших травинок. – Если нам удастся весной одолеть Кердика, мы возродим Британию.

– Да, господин, – кивнул я.

Все у него просто: разобьем саксов, а там и Британию возродим. Я задумался: так оно всегда и бывает. Последний рывок, последний великий подвиг, а затем всенепременно – радость и ликование. Отчего-то так никогда не получалось; и все-таки ныне, в отчаянии цепляясь за наш последний шанс, я должен ехать к отцу.

Глава 2

Я – сакс. Саксонку Эрке, мою мать – она в ту пору была мною беременна, – Утер захватил и сделал своей рабыней; я родился вскорости после того. Меня отняли у матери совсем мальцом, но я успел выучить саксонский язык. Позже, гораздо позже, накануне Ланселотова мятежа, я отыскал свою мать и узнал, что отец мой – Элла.

Выходит, я чистокровный сакс и, кроме того, наполовину королевской крови, хотя, воспитанный среди бриттов, никакого родства с саксами я не ощущаю. Для меня, так же как и для Артура, и для любого свободнорожденного бритта, саксы – чума, занесенная к нам из-за Восточного моря.

Откуда они пришли, никому не ведомо. Саграмор – а уж он-то попутешествовал побольше всех Артуровых вождей, вместе взятых, – рассказывает, будто земля саксов – далекий, одетый туманом край болот и лесов, хотя сам признает, что в жизни там не бывал. Он просто знает: это где-то за морем, а саксы, дескать, уплывают оттуда, потому что британская земля – лучше. А еще я слыхал, будто родину саксов осаждают враги еще более странные, пришельцы с края света. Как бы там ни было, вот уже сотню лет саксы переплывают море и захватывают нашу землю – и ныне держат под своей рукою всю Восточную Британию. Мы зовем эту украденную территорию Ллогр, Утраченные земли, и во всей свободной Британии не нашлось бы такого человека, который не мечтал бы их отобрать. Мерлин и Нимуэ верят, что землю могут вернуть только боги, Артур надеется сделать это при помощи меча. А мне поручено рассорить наших врагов между собою, чтобы облегчить задачу либо богам, либо Артуру.

Я пустился в дорогу осенью, когда дубы сделались бронзовыми, буки – алыми, а холод затянул рассветы белым маревом. Я поехал один: если Элла вознаградит посла смертью, лучше сократить потери. Кайнвин уговаривала меня взять с собою боевую дружину, но зачем? Отдельный отряд не выстоит против целого воинства Эллы; и вот, когда ветер обрывал первые желтые листья с вязов, я поскакал на восток. Кайнвин пыталась убедить меня дождаться Самайна, ибо если сработают заклинания Мерлина на Май-Дане, тогда никакое посольство к саксам уже не понадобится, но Артур и думать не желал о задержке. Все свои надежды он возлагал на предательство Эллы и хотел получить ответ от короля саксов. Я отправился в путь, уповая, что как-нибудь да уцелею и вернусь в Думнонию к Самайну. При мне был меч, а на спине висел щит; никакого другого оружия я не взял, равно как и доспехов.

Напрямую на восток скакать не стоило: так я оказался бы в опасной близости от земли Кердика. Вместо того я двинулся на север, в Гвент, а уж оттуда свернул к востоку, в направлении саксонской границы, к владениям Эллы. День и еще полдня я ехал через плодородные угодья Гвента, мимо римских вилл и крестьянских дворов. Над отверстиями в крышах курился дым. Скот, предназначенный для зимнего забоя, согнали в луга; под копытами животных земля превратилась в жидкую грязь; унылое мычание задавало меланхолический тон моему путешествию. В воздухе ощущалось первое дыхание зимы, а поутру разбухшее солнце висело в тумане бледным пятном у самого горизонта. На поля, вспаханные под пар, слетались скворцы.

По мере того как я ехал к востоку, пейзаж менялся. Гвент был христианской страной: сначала по пути мне встречались внушительные, богато украшенные церкви, но на второй день церквушки заметно измельчали, а дворы – обеднели, и вот наконец я оказался в срединных землях – в пустошах, где не правили ни саксы, ни бритты, но и те и другие убивали беспрепятственно. Угодья, где некогда кормились целые семьи, густо поросли молодыми дубками, боярышником, березой и ясенем; тут и там торчали голые, обугленные скелеты домов. Однако кто-то жил и здесь; раз, заслышав в рощице шаги, я схватился за Хьюэлбейн, опасаясь лихих людей, что укрывались в здешних диких долинах. Однако никто не докучал мне вплоть до того вечера, когда дорогу преградил отряд копейщиков. То были гвентцы; как и все воины короля Мэурига, они были экипированы на римский манер: бронзовые нагрудники, шлемы с алым плюмажем из крашеного конского волоса и ржаво-красные плащи. Их предводитель, христианин по имени Кариг, пригласил меня к ним в крепость, что стояла на прогалине среди леса на высоком гребне холма. Каригу была доверена охрана границы; он резко осведомился, по какому делу я еду, но, когда я назвался и сообщил, что послан Артуром, далее расспрашивать не стал.

Каригова крепость представляла собою просто-напросто деревянный частокол, в пределах которого соорудили пару-тройку хибар. Внутри густо нависал дым: костры жгли прямо под крышей. Я согрелся; с десяток воинов Карига поджаривали оленью ногу на вертеле, выструганном из захваченного саксонского копья. Таких крепостей за дневной переход встретишь не меньше дюжины, и все они глядят на восток, стерегут на случай, если Элловы головорезы нагрянут с набегом. Те же меры предосторожности принимала и Думнония, притом что мы держали у границ постоянную армию. Расходов такая армия требовала непомерных, к вящей досаде тех, чьи налоги – зерно, кожа, соль и шерсть – шли на содержание войска. Артур старался облегчить поборы и распределить их бремя по справедливости, хотя теперь, после мятежа, безжалостно драл три шкуры с тех богатеев, что пошли за Ланселотом. Этот налог ложился на христиан несоразмерно тяжким гнетом; Мэуриг, христианский король Гвента, выслал протест; Артур его проигнорировал. Кариг, верный слуга короля, обошелся со мной сдержанно, хотя, надо отдать ему должное, сделал все, чтобы предостеречь меня об опасности, поджидающей в саксонских землях.

– Ты ведь знаешь, господин, что саксы никому не позволяют пересекать границу?

– Да, слыхал.

– С неделю назад двое торговцев проехали, – рассказывал Кариг. – Горшки везли, шерсть. Я их упредил, но… – Он помолчал, пожал плечами. – Саксы оставили себе и горшки, и шерсть, а обратно прислали два черепа.

– Если получишь мой череп, отошли его к Артуру, – велел я, глядя, как с оленины в пламя капает жир и, ярко вспыхнув, сгорает. – А что, из Ллогра тоже никто не едет?

– Вот уж много недель, как никого не было, – отозвался Кариг. – Ну да на будущий год ты, небось, на саксонских копейщиков в Думнонии насмотришься.

– Почему не в Гвенте? – вызывающе парировал я.

– Элла с нами не в ссоре, – твердо отрезал Кариг. Этот ершистый юнец не особо-то радовался своему уязвимому положению на границе Британии, хотя долг исполнял на совесть, а люди его, как я заметил, были неплохо вышколены.

– Вы бритты, Элла сакс, разве одно это уже не повод для ссоры? – отозвался я.

Кариг пожал плечами.

– Думнония слаба, господин, и саксы это знают. Гвент – силен. Саксы нападут на вас, не на нас. – Прозвучало это до отвращения самодовольно.

– Как только саксы расправятся с Думнонией, – сказал я, тронув железную рукоять меча, дабы не накликать несчастья опрометчивым словом, – много ли времени пройдет, прежде чем они явятся на север, в Гвент?

– Христос защитит нас, – набожно произнес Кариг, осеняя себя знаком креста.

На стене хижины висело распятие. Один из воинов облизал пальцы, а затем коснулся ступней претерпевающего муки Господа. Я украдкой сплюнул в огонь.

На следующее утро я поскакал на восток. За ночь наползли тучи, и рассвет приветствовал меня промозглой моросью. Римская дорога, ныне разбитая и заросшая сорной травой, уводила в сырой лес, и чем дальше я ехал, тем больше падал духом. Все, что я услышал в пограничном форте Карига, наводило на мысль о том, что Гвент на стороне Артура сражаться не станет. Мэуриг, молодой король Гвента, не отличался воинским рвением. Его отец Тевдрик твердо знал: бриттам должно объединиться против общего врага, но Тевдрик давно отрекся от трона и поселился монахом близ реки Уай, а сын его в военачальники не годится. Без вымуштрованных гвентских войск Думнония обречена – разве что сияющая нагая нимфа и впрямь предвещает некое чудесное вмешательство богов. Или разве что Элла купится на Артуровы байки. Да полно, примет ли меня Элла? Поверит ли он, что я его сын? Саксонский король был ко мне добр в те несколько раз, что судьба сводила нас вместе, но это ровным счетом ничего не значит. Чем дольше я ехал под жалящей моросью между раскидистыми сырыми деревьями, тем сильнее овладевало мною отчаяние. Я уже не сомневался: Артур послал меня на верную смерть, и хуже того – сделал это с бессердечием азартного игрока, который, в последний раз бросая кости, ставит на кон все, что есть.

Ближе к полудню лес закончился, и я выехал на широкую прогалину, к речке. Дорога подводила к броду и продолжалась на другом берегу, однако у переправы, над бугром высотой человеку по пояс, торчала сухая елка, вся увешанная приношениями. Такой магии я не знал и понятия не имел, оберегает ли разубранное дерево дорогу, умиротворяет ли водяной поток, или здесь просто развлекались дети. Я спешился, пригляделся: на ломких ветвях подрагивали человеческие позвонки. Нет, дети тут ни при чем. Но что же это? Я сплюнул рядом с бугром, чтобы отвести зло, тронул железную рукоять Хьюэлбейна и направил коня через брод.

На другом берегу шагов через тридцать снова начинался лес. Не проехал я и половины этого расстояния, как из полутьмы под сенью ветвей метнули боевой топор – он летел, вращаясь в воздухе, и на лезвии отблескивал пасмурный дневной свет. Бросок был не ахти какой, топор просвистел шагах в четырех от меня. Никто меня не окликнул, но и нового нападения из-за деревьев не последовало.

– Я сакс! – заорал я по-саксонски. Ответа мне не было, зато послышался приглушенный гул голосов и захрустели сучья. – Я сакс! – повторил я, гадая про себя, действительно ли в засаде затаились саксы или, может статься, изгои-бритты, ведь я был в ничьих землях – сюда бежали от правосудия лихие люди всех племен и стран.

Я уже собирался крикнуть по-бриттски, что не замышляю зла, когда из полумрака раздался голос.

– Бросай сюда меч! – приказали мне по-саксонски.

– Подойди и возьми, – предложил я.

Повисло молчание.

– Твое имя? – осведомился голос.

– Дерфель, сын Эллы.

Я бросил им имя отца, словно вызов, и, должно быть, это их смутило, потому что снова раздался невнятный гомон, а минуту спустя шестеро воинов, продравшись сквозь заросли ежевики, вышли на прогалину. Все – в шкурах с густым мехом (саксы носят такие вместо доспехов), и все – с копьями. Один – в рогатом шлеме, по всей видимости предводитель, – направился вдоль обочины дороги ко мне.

– Дерфель, – промолвил он, останавливаясь в пяти-шести шагах от меня. – Дерфель, – повторил он. – Слыхал я это имя, да только оно не саксонское.

– Так зовут меня, – отвечал я, – а я сакс.

– Сын Эллы? – подозрительно переспросил он.

– А то.

Мгновение он разглядывал меня. Высоченный, из-под рогатого шлема выбивалась буйная русая грива. Борода доходила чуть ли не до пояса, а усы свисали до верхнего края кожаного нагрудника, надетого под меховым плащом. Верно, местный вождь, а не то так воин, отвечающий за охрану этой части границы. Он покрутил ус свободной рукой, выпустил – завитки распрямились сами собою.

– Хротгара, сына Эллы, знаю, – задумчиво протянул он. – Кюрнинга, сына Эллы, зову другом. Пенду, Иффе и Сэболда, сынов Эллы, видел в битве, но Дерфель, сын Эллы? – Воин покачал головой.

– Он перед тобой, – отозвался я.

Сакс взвесил на руке копье, отмечая, что щит мой по-прежнему висит у седла.

– Слыхал я о Дерфеле, друге Артура, – обвиняюще проговорил он.

– Он перед тобой, – повторил я. – У него дело к Элле.

– С бриттами Элла никаких дел не имеет, – отрезал воин, и его люди одобрительно заворчали.

– Я сакс, – парировал я.

– Так что у тебя за дело?

– О том услышит отец мой – от меня. Тебя оно не касается.

Воин обернулся и жестом поманил своих людей.

– Нас – касается.

– Твое имя? – резко осведомился я.

Он замялся было, затем решил, что, назвавшись, ничем особенно не рискует.

– Кеолвульф, сын Эадберта.

– Что ж, Кеолвульф, – промолвил я, – уж верно, мой отец вознаградит тебя, когда узнает, что ты задержал меня в пути? Чего ждешь ты от него? Золота? Или смерти?

Я, конечно, блефовал. И блеф сработал. Я понятия не имел, обнимет ли меня Элла или убьет, но Кеолвульф и впрямь страшился королевского гнева – страшился достаточно, чтобы неохотно позволить мне проехать и снабдить эскортом из четырех копейщиков. Они-то и стали моими проводниками в глубь Утраченных земель – все дальше и дальше.

Так ехал я через те края, куда на памяти вот уже целого поколения свободные бритты почитай что и не заглядывали. То было самое сердце враждебной страны: два дня провел я в дороге. На первый взгляд эта местность не слишком-то отличалась от бриттских земель, ибо саксы захватили наши поля и пашни и теперь возделывали их примерно так же, как прежде мы, хотя я отметил, что их скирды сена будут повыше наших и поквадратнее, а дома – покрепче, понадежнее. Римские виллы стояли по большей части заброшенными, хотя тут и там попадались и жилые усадьбы. Христианских церквей не встречалось, – собственно говоря, вообще никаких святилищ я не увидел; разве что один-единственный раз попался по дороге бриттский идол, и тут же были оставлены мелкие подношения. Бритты здесь все еще жили, а некоторые даже владели землей; большинство, однако, составляли рабы либо жены саксов. Все здесь переименовали: мои сопровождающие знать не знали, как эти места назывались во времена бриттов. Мы проехали Личворд и Стеортфорд, затем Леодасхам и Келмересфорт: слова – непривычные, саксонские, а деревни между тем процветали. То были не дома и дворы захватчиков и чужаков – нет, то были поселения оседлого народа. От Келмересфорта мы повернули на юг через Беадеван и Викфорд. По пути мои спутники гордо рассказывали мне, что вот эти самые пахотные земли Кердик вернул Элле давешним летом. Этой землей и была куплена верность Эллы в грядущей войне, в ходе которой этот народ пройдет через всю Британию до Западного моря. Мой эскорт нимало не сомневался: саксы победят. Все они слыхали, насколько ослабил Думнонию бунт Ланселота: мятеж-то и подтолкнул саксонских королей к мысли объединиться и захватить всю Южную Британию.

Зимовал Элла в местечке, что саксы называли Тунресли. Над глинистыми полями и темными болотами воздвигся холм; с его плоской вершины, если глядеть на юг, за широкую Темзу, глаз различал вдалеке туманные угодья Кердика. На холме высился внушительный чертог: массивное строение из темного дуба. Высокую и крутую щипцовую крышу венчал символ Эллы – выкрашенный кровью бычий череп. Одинокий чертог черной громадой маячил в сумерках – недоброе место, зловещее. Чуть к востоку под кронами деревьев притаилась деревушка; там мерцали мириады костров. Похоже, я прибыл в Тунресли в пору большого сбора: костры обозначали место, где гости встали лагерем.

– Пируют, – сообщил один из моих спутников.

– Пир в честь богов? – полюбопытствовал я.

– В честь Кердика. Он приехал потолковать с нашим королем.

Мои надежды, и без того невеликие, развеялись по ветру. С Эллой у меня еще был какой-никакой шанс уцелеть, но с Кердиком – ни тени шанса. Кердик холоден и жесток, а вот Элла способен на сильные переживания и по-своему даже великодушен.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна и подумал о Кайнвин. Попросил богов – хоть бы мне снова ее увидеть. А между тем мы уже приехали; я соскользнул с усталого коня, расправил плащ, снял щит с луки седла и отправился объясняться с врагами.

Здесь, на промозглой вершине холма, в высоком и длинном чертоге, на устланном тростником полу пировали, должно быть, сотни три воинов. Три сотни громогласных весельчаков, бородатых и краснолицых, – эти, в отличие от нас, бриттов, не видели вреда в том, чтобы заявиться в господский пиршественный зал с оружием. В центре пылало три здоровенных костра, а дым нависал так густо, что поначалу я не мог рассмотреть тех, кто сидел за длинным столом в дальнем конце зала. Никто не обратил на меня внимания – ну да при моих-то длинных и светлых волосах и густой бороде я вполне смахивал на саксонского копейщика. Но вот меня провели мимо ревущих костров, какой-то воин разглядел пятиконечную белую звезду на моем щите – и вспомнил знак, с которым сталкивался в битве. В гомон голосов и смеха вплелся глухой рык. Рев распространялся по залу, набирал силу, и вот уже все до одного саксы вопили и выли, а я шел вперед, к почетному столу на возвышении. Орущие воины отставили рога с элем и принялись колотить кулаками по полу или по щитам. Высокая кровля загудела от грозного ритма: в нем звучала сама смерть.

Клинок с грохотом ударился о стол – и шум разом смолк. Это Элла поднялся на ноги – это его меч рубанул по длинному неструганому столу так, что во все стороны полетели щепки. Там, на возвышении, за горой блюд и налитых до края рогов пировали с дюжину воинов. Рядом с Эллой восседал Кердик, а с другой стороны от Кердика – Ланселот. И Ланселот был здесь отнюдь не единственным бриттом. Тут же сгорбился его кузен Борс, а в конце стола пристроились Амхар с Лохольтом, Артуровы сыновья; все – мои заклятые враги. Я тронул рукоять Хьюэлбейна и помолился о хорошей смерти.

Элла неотрывно глядел на меня. Он отлично меня знал – но вот известно ли ему, что я его сын? Ланселот при виде меня явно опешил: залился краской, знаком подозвал толмача, коротко переговорил с ним, и тот наклонился к Кердику и зашептал что-то в монаршее ухо. Кердик тоже меня знал, однако непроницаемое выражение его лица нимало не изменилось: ни при словах Ланселота, ни при виде врага. То было лицо писца – чисто выбритое, с узким подбородком, с широким, высоким лбом. Губы – тонкие, жидкие волосы гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке; ничем не примечательное лицо – если бы не глаза. Светлые, безжалостные – глаза убийцы.

Элла от изумления словно дар речи утратил. Он был куда старше Кердика, ему уже перевалило за пятьдесят – год, а то и два назад; по любому счету – старик, однако он до сих пор выглядел куда как внушительно. Статный, широкогрудый, лицо гладкое, суровое, нос перебит, щеки в шрамах и черная борода лопатой. На нем было роскошное алое платье и массивная золотая гривна на шее; золото блестело и на запястьях, но никакие украшения не могли скрыть того факта, что Элла в первую очередь солдат – саксонский воин, матерый медведище. На его правой руке недоставало двух пальцев, – верно, в какой-нибудь давней битве оттяпали, и отомстил он, надо думать, прежестоко. Наконец Элла нарушил молчание:

– Ты посмел приехать сюда?..

– Дабы повидать тебя, о король, – отвечал я, опускаясь на одно колено. Я поклонился Элле, затем Кердику, но Ланселота словно не заметил. Для меня он был ничтожество, пустое место: один из королей-прихлебателей при Кердике, элегантный бритт-изменник. В смуглом лице читалась неприкрытая ненависть ко мне.

Кердик насадил кус мяса на длинный нож, поднес его было ко рту, но замешкался.

– Мы не принимаем послов от Артура, – небрежно обронил он, – а тех, у кого хватает глупости приехать, мы убиваем. – Он положил мясо в рот и отвернулся, словно уже покончил со мною – разобрался с пустяковым делом. Его воины взревели, требуя моей смерти.

Элла вновь заставил зал замолчать, с грохотом ударив мечом по столу.

– Ты приехал от Артура? – призвал он меня к ответу.

Я решил, что боги неправду простят.

– Я привез тебе привет, о король, от Эрке, – промолвил я, – вместе с сыновним почтением от сына Эрке, который, к вящей его радости, тако же и твой.

Кердику эти слова ничего не сказали. Ланселот внимательно выслушал перевод, вновь горячо зашептал что-то толмачу, и тот опять обратился к Кердику. Я нимало не сомневался, что следующие слова были подсказаны Кердику Ланселотом.

– Он должен умереть, – потребовал Кердик. Говорил он спокойно, точно моя смерть для него – сущая безделица. – Мы связаны договором, – напомнил он Элле.

– Договор гласит: нам не должно принимать посланцев от наших врагов, – отозвался Элла, по-прежнему неотрывно глядя на меня.

– А это кто, по-твоему? – рявкнул Кердик, в кои-то веки не сдержавшись.

– Это мой сын, – просто сказал Элла, и по битком набитому залу прокатился сдавленный вздох. – Он мой сын, – повторил Элла, – так?

– Так, о король.

– У тебя есть еще сыновья, – равнодушно бросил Кердик и жестом указал на бородатых воинов, сидящих по левую руку от Эллы. Бородачи – надо думать, мои сводные братья? – озадаченно пялились на меня. – Он привез послание от Артура! – настаивал Кердик. – Этот пес, – он ткнул ножом в мою сторону, – всегда служил Артуру.

– Ты привез послание от Артура? – осведомился Элла.

– Слова от сына к отцу, и только, – вновь солгал я.

– Cмерть ему! – коротко отрезал Кердик, и все его сторонники заворчали в знак согласия.

– Я не стану убивать родного сына в моем собственном чертоге, – возразил Элла.

– Я могу помочь, – ехидно отозвался Кердик. – Если к нам приедет бритт, да будет он зарублен на месте. – Эти слова он произнес, обращаясь ко всему залу. – Так договорено меж нами! – настаивал Кердик. Его люди одобрительно взревели и принялись колотить древками копий по щитам. – Эта тварь, – Кердик указал на меня, – сакс, сражающийся под знаменами Артура! Он гад, а тебе ли не знать, что мы делаем с гадами!

Воины оглушительно завопили, требуя моей смерти; завыли и залаяли псы, внося свою лепту в общий гвалт. Ланселот с каменным лицом наблюдал за мной, Амхару с Лохольтом явно не терпелось изрубить меня на куски. Лохольт ненавидел меня лютой ненавистью: это я держал его руку, когда отец отсек ему правую кисть.

Элла дождался, пока шум стихнет.

– В моем чертоге, – произнес он, особо подчеркивая «в моем»: ежели кто забыл, так правит здесь он, а не Кердик, – воин умирает с мечом в руке. Кто захочет убить Дерфеля, пока тот при мече? – И он оглядел зал, приглашая бросить мне вызов. Все промолчали. Элла посмотрел на союзного короля сверху вниз. – Я не нарушу нашего договора, Кердик. Наши копья выступят вместе, и никакие слова моего сына не поставят под угрозу нашу победу.

Кердик поковырял в зубах, извлекая ошметок мяса.

– Из его черепа, – заметил он, указывая на меня, – выйдет недурной битвенный стяг. Я хочу, чтобы он умер.

– Ну так ты его и убей, – презрительно бросил Элла. Союз союзом, но особой любви друг к другу короли не питали. Элла терпеть не мог молодого выскочку Кердика, а Кердик полагал, что старику недостает жестокости.

Кердик улыбнулся подначке краем губ.

– Не я, – кротко отозвался он, – но мой первый воин сделает это. – Кердик оглядел зал, высмотрел нужного человека, указал на него пальцем. – Лиова! Здесь гад. Убей его!

Воины восторженно загомонили. Они заранее предвкушали битву, и, уж конечно, еще до того, как настанет утро, выпитый эль подтолкнет их не к одной кровопролитной стычке, но смертный поединок между защитником короля и сыном короля – развлечение получше, нежели пьяная драка, и, уж верно, позанятнее, чем бренчание двух арфистов по углам зала.

Я обернулся поглядеть на противника, от души надеясь, что тот уже изрядно набрался и Хьюэлбейн играючи с ним управится, но из толпы пирующих вышел человек, менее всего отвечающий моим предположениям. Я-то думал, он окажется здоровяком под стать Элле, но нет: поединщик был сухощав, гибок, на спокойном смышленом лице – ни единого шрама. Он скользнул по мне невозмутимым взглядом, сбросил плащ, извлек из кожаных ножен длинный тонкий клинок. Украшений на воине почти не было, если не считать простой серебряной гривны на шее, а одежда не отличалась броской пышностью, свойственной большинству защитников. Все в нем говорило: вот опытный, уверенный в себе боец, а гладкое, без рубцов и шрамов лицо свидетельствовало либо о баснословной удаче, либо о непревзойденном мастерстве. Вот он вышел на открытое место перед возвышением и поклонился королям: выглядел он пугающе трезвым.

Элла явно встревожился.

– Цена разговора со мной – выстоять против Лиовы, – объявил он мне. – Либо уезжай прямо сейчас – вернешься домой живым и невредимым.

При этом предложении воины глумливо захохотали.

– Я бы поговорил с тобой, о король, – промолвил я.

Элла кивнул и сел. Вид у него был подавленный – я догадался, что репутация у Лиовы грозная. Уж конечно, боец он хороший, иначе не стал бы защитником Кердика, но что-то в лице Эллы подсказало мне: Лиова не просто хорош.

Ну что ж, у меня репутация тоже не из последних. Вон и Борс, похоже, встревожился – настойчиво нашептывает что-то на ухо Ланселоту. Ланселот, едва его двоюродный брат закончил, подозвал толмача, а тот, в свою очередь, переговорил с Кердиком. Король выслушал – и угрюмо воззрился на меня.

– Как знать, Элла, что этот твой сын не имеет при себе какого-нибудь Мерлинова амулета? – осведомился он.

Саксы, что всегда страшились Мерлина, при этом предположении гневно заворчали.

Элла нахмурился.

– Есть при тебе амулет, Дерфель?

– Нет, о король.

Но убедить Кердика было не так-то просто.

– Эти люди распознают Мерлинову магию, – настаивал он, указывая на Ланселота с Борсом.

Кердик переговорил с толмачом, тот передал Борсу его приказ. Борс пожал плечами, встал, обошел стол кругом, спустился с возвышения. Нерешительно приблизился ко мне; я широко развел руки, давая понять, что не замышляю зла. Борс осмотрел мои запястья – верно, искал сплетенные из трав браслеты либо какой другой талисман, – затем распустил шнуровку моей кожаной куртки.

– Остерегайся его, Дерфель, – шепнул он по-бриттски, и, к вящему своему изумлению, я осознал, что Борс, выходит, мне вовсе не враг. Он убедил Ланселота с Кердиком, что меня необходимо обыскать, только того ради, чтобы тайком предостеречь меня. – Ублюдок проворен, как куница, – продолжал между тем Борс, – и сражается что правой рукой, что левой. Притворится, что поскользнулся, – тут-то и берегись! – Между тем Борс углядел маленькую золотую брошь – подарок Кайнвин. – Зачарована? – спросил он.

– Нет.

– Ну да у меня она сохраннее будет, – сказал он, отстегивая брошь и показывая ее залу. Воины негодующе взревели: да как я посмел скрывать на себе талисман!

– И щит мне тоже отдай, – сказал Борс, ибо у Лиовы щита не было.

Я выпростал левую руку из-под ремня и вручил щит Борсу. Борс прислонил его к возвышению, осторожно пристроил брошь Кайнвин на верхний край щита. Обернулся ко мне, словно проверяя, видел ли я, куда он положил украшение, – и я кивнул.

Защитник Кердика рубанул мечом дымный воздух.

– Сорок восемь человек убил я в поединках, – сообщил он мне мягким, скучающим голосом, – а скольких сразил в бою, не скажу: счет потерял. – Он помолчал, провел рукой по лицу. – От всех этих битв у меня ни шрама не осталось. Хочешь умереть быстро, сдавайся сейчас.

– Можешь отдать мне меч, – отвечал я, – тогда обойдется без трепки.

Обмен оскорблениями был чистой воды формальностью. В ответ на мое предложение Лиова лишь пожал плечами – и обернулся к королям. Снова им поклонился, я поступил так же. Мы стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга в центре открытого пространства между возвышением и ближайшим из трех громадных очагов, а по обеим сторонам зала теснились возбужденные зрители. Позвякивали монеты – это зрители бились об заклад.

Элла кивнул, давая дозволение начинать. Я извлек из ножен Хьюэлбейн, поднес рукоять к губам и поцеловал осколок свиной косточки, вставленный в рукоять. Эти две костяные пластинки и были для меня настоящим амулетом – куда более могущественным, нежели брошь, ибо некогда были орудиями Мерлиновой магии. Косточки не наделяли меня волшебной неуязвимостью, но я снова поцеловал рукоять и обернулся к Лиове.

Наши мечи тяжелы и неуклюжи, в сражении они быстро тупятся и превращаются в подобие здоровенных железных дубинок, – чтобы с такими управляться, нужна недюжинная мощь. Никакой такой утонченности в мечевом бою нет, есть – мастерство. А мастерство подразумевает хитрость: убеждаешь противника, что удар придет слева, а сам внезапно атакуешь справа. Впрочем, мечевые поединки выигрывают, как правило, не такого рода уловками, но грубой силой. Один из бойцов устанет, потеряет бдительность, тут-то победитель и зарубит его насмерть.

Но Лиова сражался иначе. Воистину, ни до того, ни после мне не доводилось иметь дело с таким противником, как этот Лиова. Не успел он приблизиться, а я уже почувствовал разницу, ибо его клинок, длиной не уступающий Хьюэлбейну, был куда тоньше и легче. Он пожертвовал весом ради скорости, и я понял: этот воин и впрямь так проворен и быстр, как предупреждал меня Борс, – быстр как молния; и не успел я толком осознать, что происходит, как он уже атаковал, – вот только вместо того, чтобы широко размахнуться мечом, он сделал стремительный выпад, нацелившись пропороть острием мышцы моей правой руки.

Я шагнул в сторону. В поединке все случается так быстро, что впоследствии, когда пытаешься мысленно восстановить ход событий, невозможно вспомнить каждое движение и каждую контратаку, но я видел, как блеснули его глаза, понял, что меч его способен наносить только колющие удары, и, едва он прянул вперед, я увернулся. Сделал вид, будто ничуть не удивлен выпадом столь стремительным, парировать не стал, просто прошел мимо, – а в следующий миг, рассчитывая, что противник потеряет равновесие, зарычал и рубанул Хьюэлбейном назад – этаким ударом можно быка выпотрошить.

Лиова отпрыгнул – равновесия он терять и не думал! – раскинул руки пошире, так что мой клинок просвистел в шести дюймах от его живота, не причинив ни малейшего вреда. Он-то думал, я размахнусь снова, но нет: я ждал, что предпримет он. Зрители громко вопили, требуя крови, но я их не слышал. Я неотрывно глядел в спокойные серые глаза Лиовы. Вот он взвесил меч в правой руке, молниеносно подался вперед, легко коснувшись моего лезвия, и с размаху атаковал меня.

Я с легкостью парировал, затем встречным движением отбил круговой удар под ребра – пришедший так же естественно, как день следует за ночью. Лязг стоял оглушительный, но я чувствовал: Лиова бьется не в полную силу. Да, сражался он ровно так, как я и ожидал, но при этом он еще и оценивал меня, подбираясь все ближе и обрушиваясь на меня снова и снова. Я парировал рубящие удары, а они между тем становились все мощнее; и вот, когда я ожидал, что уж теперь-то он мне вломит по-настоящему, Лиова удержал клинок на середине замаха, перебросил меч из правой руки в левую и рубанул прямо, целясь точно мне в голову. Стремительно, как бросок гадюки.

Этот прямой натиск Хьюэлбейн остановил. Сам не знаю, как ему это удалось. Только что я парировал удар сбоку, а в следующий миг меча там почему-то уже не было, а над головой моей нависла смерть, и все же клинок мой каким-то непостижимым образом оказался в нужном месте, и легкое Лиовино лезвие соскользнуло к рукояти Хьюэлбейна, а я попытался перевести отбив в контрвыпад, да только в движении моем не было нужной силы, и противник легко отскочил назад. Теперь уже я продолжал наступать, нанося рубящий удар за ударом, вот только я-то, в отличие от Лиовы, вкладывал в них всю свою мощь, так что любой из них выпустил бы недругу кишки, а натиск мой был столь могуч и стремителен, что у Лиовы не оставалось иного выбора, кроме как отходить. Он отражал мои атаки с той же легкостью, как и я – его, да только сопротивлялся он словно бы не всерьез. Он давал мне замахнуться как следует и, вместо того чтобы обороняться мечом, просто отступал – отступал все дальше, а я впустую растрачивал силы, рассекая клинком воздух, а не кости, мышцы и плоть. На последнем рубящем ударе я остановил клинок в середине замаха и поворотом кисти направил Хьюэлбейн точнехонько противнику в живот.

Меч Лиовы качнулся в сторону выпада – а в следующий миг обрушился на меня в ответном ударе, сам же Лиова отступил чуть в сторону. Я мгновенно повторил его обходной маневр, так что оба выпада не прошли в цель. Вместо того мы сошлись вплотную; я почувствовал его дыхание. Нет, пьян Лиова не был, но слабый запах эля я ощутил. На долю секунды противник мой застыл неподвижно, затем учтиво отвел руку с мечом в сторону и вопросительно посмотрел на меня: дескать, согласен ли я разойтись? Я кивнул, мы оба отступили назад, разведя мечи как можно дальше; толпа взволнованно загомонила. Люди знали: на их долю выпало редкое зрелище. Лиова стяжал среди них великую славу, и смею сказать, что и у меня было имя не из последних, но я понимал: противник будет посильнее меня. Мое мастерство – если тут вообще уместно говорить о мастерстве – было мастерством солдата. Я знал, как проломить щитовой строй, умел сражаться копьем и щитом и мечом и щитом, но Лиова, поединщик Кердика, обладал одним-единственным талантом – биться в поединке один на один с мечом в руках. Он был смертоносен.

Мы разошлись на шесть-семь шагов, Лиова прыгнул вперед – изящно и легко, словно танцуя, – и молниеносно обрушился на меня. Хьюэлбейн жестко парировал рубящий удар; Лиова, явно дрогнув, уклонился от мощного отбива. От моего внимания это не укрылось. Я, верно, оказался проворнее, чем он ожидал, или, может, Лиова сегодня двигался медленнее обычного, ведь даже небольшое количество выпитого эля замедляет движения. Есть на свете воины, что выходят на бой только под куражом, но те, что сражаются на трезвую голову, живут долее прочих.

Я все гадал про себя: что с ним не так? Ранить я противника не ранил – но чем-то явно встревожил. Я снова рубанул наотмашь, он отскочил назад – и я воспользовался очередной паузой, чтобы подумать. Так отчего же Лиова дрогнул? И тут я вспомнил, как слабо он парирует, и понял: он не решается выставлять свой клинок против моего, уж больно тот легкий. Если мне удастся ударить по Лиовиному мечу со всей силы, так я, пожалуй, его и переломлю. Я снова ринулся в атаку, но на сей раз не остановился, а продолжал наступать: я прорывался все ближе – и орал на противника, и проклинал его воздухом, огнем и морем. Я обзывал его бабой, я плевал на его могилу и на сучью могилу, где зарыта его мать, и за все это время противник мой не произнес ни слова, но лишь встречал мой клинок своим и сводил его в сторону – неизменно отступая назад, а светлые глаза пристально наблюдали за мной.

И тут Лиова поскользнулся. Он словно бы оступился на обрывке тростника – и подвернул правую ногу. Опрокинулся на спину, зашарил левой рукой по полу, пытаясь найти опору, а я свирепо взревел и высоко занес Хьюэлбейн.

А затем шагнул в сторону, даже не попытавшись довести до конца смертоносный удар.

Об этом трюке меня и предостерегал Борс – и я его ждал. Смотрелось великолепно, что и говорить: я чуть не позволил себя одурачить, я готов был поклясться, что поскользнулся противник по чистой случайности. Но Лиова был не только мечником, но еще и акробатом, и мнимая потеря равновесия обернулась молниеносным гибким движением, и меч его, описав круг, с размаху пришелся туда, где должны были быть мои ноги. По сей день слышу, как тонкое, легкое лезвие со свистом рассекает воздух в каких-то нескольких дюймах от усыпанного тростником пола. Предполагалось, что удар придется мне по лодыжкам и непременно меня искалечит, – да только меня там уже не было.

Я отошел назад и теперь невозмутимо наблюдал за противником. Тот удрученно глядел на меня снизу вверх.

– Вставай, Лиова, – произнес я ровным голосом, давая ему понять, что моя недавняя ярость – не более чем притворство.

Думаю, тогда-то Лиова и понял, что я в самом деле опасен. Он сморгнул раз и другой: верно, использовал на меня все свои лучшие трюки, да только ни один не сработал, и уверенности у него резко поубавилось. Но мастерство осталось: Лиова стремительно прянул ко мне, пытаясь оттеснить меня назад блистательной последовательностью коротких режущих и внезапных круговых ударов и быстрых выпадов. Круговые удары я парировать не пытался, а прочие отводил как мог легким касанием меча, пытаясь сбить противника с ритма. Но наконец одна из атак увенчалась успехом: рубящий удар пришелся мне в левое предплечье. Кожаный доспех выдержал, но синяк остался отменный – целый месяц не сходил. Толпа так и охнула. Зрители наблюдали за битвой, затаив дыхание: всем не терпелось увидеть первую кровь. Лиова рывком потянул застрявший в коже меч на себя, пытаясь прорезать доспех насквозь, до кости, но я отдернул руку, сделал выпад Хьюэлбейном и заставил противника отступить.

Лиова ждал, что я продолжу атаковать, но теперь настала моя очередь опробовать трюк-другой. Я намеренно не двинулся ему навстречу, но вместо того опустил меч на несколько дюймов ниже, чем следовало, и тяжело задышал. Встряхнул головой, пытаясь отбросить пропитанные пóтом пряди со лба. У огромного очага и впрямь было жарко. Лиова настороженно наблюдал за мной. Он видел, что я выдохся, видел, что меч дрогнул в моей руке, но тот, кто убил сорок восемь воинов, зря не рискует. Лиова обрушил на меня молниеносный рубящий удар, проверяя реакцию. Рубанул с коротким замахом – такой удар требует отбива, но не приходит в цель с сокрушающей силой под стать лезвию топора, что вгрызается в плоть. Парировал я с запозданием – нарочно, конечно! – более того, позволил острию Лиовиного клинка задеть мне плечо, в то время как Хьюэлбейн с лязгом пришелся в наиболее широкую часть меча, у основания гарды. Я крякнул, притворился, что замахиваюсь, Лиова легко и непринужденно уклонился в сторону – и я отвел клинок назад.

Я снова выждал. Лиова сделал выпад. Я резко отбил его меч, но на сей раз даже не попытался перейти к ответной атаке. Зрители смолкли: почуяли, что поединок близится к концу. Лиова снова прянул вперед, я снова парировал. Он предпочитал выпады – так можно заколоть противника, не подвергая опасности драгоценный клинок, но я знал: если я стану отбивать эти быстрые атаки слишком часто, он в конце концов прикончит меня добрым старым способом. Лиова повторил прием еще дважды, первый выпад я неуклюже остановил, от второго ушел, а затем принялся тереть глаза левым рукавом, словно их ел пот.

Тут-то Лиова и ударил наотмашь. В первый раз за весь поединок он пронзительно крикнул, размахнулся как следует высоко над головой – и меч пошел наискось, метя мне в шею. Я легко заблокировал, пошатнулся, но благополучно дал его клинку соскользнуть вниз по лезвию Хьюэлбейна, затем чуть опустил меч – и Лиова сделал ровно то, чего я от него ждал.

Он с силой замахнулся назад. Быстро, умело – но я уже успел оценить его скорость, и я уже вывел Хьюэлбейн вперед и вверх на встречном ударе, ничуть не менее стремительном. Я сжал рукоять обеими руками и всю свою мощь вложил в этот сокрушительный натиск снизу вверх, метя не в Лиову, но в его меч.

Мечи скрестились.

Только на сей раз звона не было. Был резкий треск.

Клинок Лиовы сломался. Верхние две трети отлетели в сторону, на посыпанный тростником пол; в руках у него остался лишь обрубок. В лице Лиовы отразился ужас. В первое мгновение он попробовал было атаковать меня обломком меча, но я быстро рубанул Хьюэлбейном раз и другой и оттеснил его назад. Лиова уже понял: я ничуть не устал. Понял, что обречен. И все-таки он попытался парировать Хьюэлбейн, но мой клинок играючи отбил жалкий металлический огрызок и резко пошел вперед.

Я приставил меч к его шее – там, где поблескивала серебряная гривна.

– О король! – крикнул я, по-прежнему глядя на Лиову – глаза в глаза. В чертоге повисла тишина. Все словно онемели: на глазах у саксов их первый воин проиграл поединок. – О король! – повторил я.

– Лорд Дерфель? – откликнулся Элла.

– Ты велел мне сразиться с защитником короля Кердика, но убивать его ты мне не приказывал. Я прошу у тебя его жизнь.

Элла помолчал.

– Его жизнь принадлежит тебе, Дерфель.

– Сдаешься? – спросил я Лиову. Ответил он не сразу. Его гордость все еще не могла смириться с поражением, но, пока тот колебался, я перевел острие Хьюэлбейна от его глотки к правой щеке. – Ну? – подсказал я.

– Сдаюсь, – проговорил он и отбросил обломок меча.

Я нажал на Хьюэлбейн – не сильно, всего лишь содрал кожу со скулы.

– Шрам тебе на память, Лиова, – о том, что ты сражался с лордом Дерфелем Кадарном, сыном Эллы, и проиграл, – промолвил я и отошел.

Лиова остался стоять, порез сочился кровью. Толпа разразилась восторженными воплями. Странные все же существа люди. То они требуют моей смерти, а то громко восхваляют меня за то, что я пощадил их защитника. Я забрал брошь Кайнвин, подхватил щит, обернулся к отцу.

– Я привез тебе привет от Эрке, о король, – промолвил я.

– И я ему рад, лорд Дерфель, – отозвался Элла, – очень рад.

Король жестом указал на место слева от себя, где еще недавно сидел один из его сыновей. Вот так я присоединился к врагам Артура за высоким столом. И попировал всласть.

Когда пир закончился, Элла увел меня в свои покои сразу за возвышением. Комната была просторная, с высокими сводами, посреди нее пылал очаг, а под торцевой стеной возвышалось ложе из шкур. Элла закрыл дверь, загодя выставив в коридоре стражу, затем жестом пригласил меня присесть на деревянный сундук у стены, а сам отошел в дальний конец спальни, приспустил штаны и помочился в сточное отверстие в деревянном полу.

– Лиова быстр, – отметил он, отливая.

– Это верно.

– Я думал, он тебя одолеет.

– Не настолько он быстр, – возразил я, – или, может, выпитый эль на нем сказался. А теперь сплюнь туда.

– Куда сплюнуть? – не понял отец.

– В мочу. Чтобы отвести зло.

– Моим богам дела нет ни до мочи, ни до плевков, Дерфель, – усмехнулся он. Элла пригласил в комнату двоих сыновей, и теперь эти двое, Хротгар и Кюрнинг, с любопытством наблюдали за мной. – Ну так что за послание шлет Артур? – осведомился король.

– А зачем бы ему что-то слать?

– Да потому, что иначе ты бы сюда не приехал. Ты что, думаешь, тебя дурень набитый на свет породил? Ну так чего Артуру занадобилось? Нет, не отвечай, дай я сам догадаюсь. – Элла затянул завязки штанов, отошел от дыры и уселся в единственное кресло в комнате – римское, с подлокотниками, из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, хотя фрагменты узора по большей части давно осыпались. – Он предложит мне в залог землю, если я нападу на Кердика в будущем году, верно?

– Да, господин.

– Так мой ответ – нет, – проворчал Элла. – Он сулит мне то, что и без того принадлежит мне! И что это за предложение?

– Бессрочный мир, о король, – сказал я.

Элла улыбнулся:

– Когда человек обещает что-то на веки вечные, он играет с правдой. Вечного ничего не бывает, мой мальчик, ничего. На будущий год мои копья выступят заодно с Кердиком, так Артуру и скажи. – Он рассмеялся. – Ты даром потратил время, Дерфель, но я рад, что ты приехал. Завтра мы потолкуем об Эрке. Тебе нужна женщина на ночь?

– Нет, о король.

– Твоя принцесса ничего не узнает, – поддразнил он.

– Нет, о король.

– И он еще зовет себя моим сыном! – расхохотался Элла, а вслед за ним засмеялись и его сыновья.

Оба высокие, статные; волосы потемнее моих, но, думается, на меня они походили изрядно, а еще подозревал я, что их пригласили в покои не просто так, а в свидетели разговора – дабы они передали остальным саксонским вождям, что от предложения Элла отказался наотрез.

– Спать будешь снаружи, у моей двери, – распорядился Элла, жестом выпроваживая сыновей из комнаты, – там ты в безопасности. – Он дождался, чтобы Хротгар и Кюрнинг вышли за порог, и удержал меня. – Завтра, – проговорил отец, понизив голос, – Кердик уберется домой и Ланселота с собой прихватит. Кердик, конечно, заподозрил недоброе – с какой стати я тебя не прикончил? – ну да это я переживу как-нибудь. Мы потолкуем завтра, Дерфель, и для твоего Артура у меня найдется ответ подлиннее. Не тот ответ, которого он ждет, но, может, стерпится – слюбится. Теперь ступай: я жду гостей.

Я прилег на узком пятачке между возвышением и дверью в отцовские покои. Ночью мимо меня к ложу Эллы проскользнула девушка, а в зале воины все пели, и дрались, и пили, и со временем наконец заснули, хотя последний из них захрапел уже с рассветом. Тогда-то я и проснулся: услышал, как перекликаются петухи на холме Тунресли. Я пристегнул Хьюэлбейн, взял плащ и щит, прошел мимо догорающих углей и вышел на обжигающе студеный воздух. Над плоской возвышенностью нависала дымка, загустевая до тумана ниже по склонам – там, где Темза, разлившись, впадает в море. Я отошел от чертога к гребню холма и оттуда долго глядел вниз, на белое марево над рекой.

– Господин мой король приказал мне убить тебя, буде я повстречаю тебя одного, – раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял Борс, двоюродный брат и защитник Ланселота.

– Прими мою благодарность, – промолвил я.

– За то, что предостерег тебя насчет Лиовы? – Борс пожал плечами: какие, мол, пустяки. – То-то проворен, шельмец, а? Проворен и смертоносен. – Борс подошел поближе, вгрызся в яблоко, решил, что уж больно мякотное, выбросил. Этот здоровяк-воин – один из многих! – этот покрытый шрамами, чернобородый копейщик сражался в щитовом строю невесть сколько раз, и невесть сколько друзей погибло у него на глазах… Борс сыто рыгнул. – Я не прочь подраться, чтобы возвести моего родича на трон Думнонии, – промолвил он, – но биться на стороне сакса? Еще не хватало! Опять же невелика радость – стоять и глядеть, как тебя изрубят на кусочки на забаву Кердику.

– Но на следующий год, лорд, ты выступишь на стороне Кердика.

– Да ну? – иронически протянул Борс. – Вот уж не знаю, Дерфель, что будет в следующем году. Может, поплыву в Лионесс? Говорят, красивее тамошних женщин в целом мире не сыщешь. Волосы – из серебра, тела – из золота, сами – немые. – Он расхохотался, достал из кошеля еще одно яблоко, отполировал его о рукав. – Вот господин мой король, – проговорил он, разумея Ланселота, – он-то станет сражаться на стороне Кердика, ну да что ему остается? От Артура он доброго приема не дождется.

Я наконец понял, к чему клонит Борс.

– Господин мой Артур с тобою не в ссоре, – тщательно подбирая слова, проговорил я.

– Вот и я с ним не в ссоре, – отозвался Борс, хрустя яблоком. – Так что, может статься, мы еще встретимся, лорд Дерфель. Какая жалость, что мне не довелось отыскать тебя нынче утром. Господин мой король щедро заплатил бы мне за твою смерть. – Он широко усмехнулся и зашагал прочь.

Два часа спустя Борс покинул Тунресли вместе с Кердиком: я видел, как они скачут вниз по холму, туда, где тающий туман разодран в клочья алыми кронами деревьев. С Кердиком отбыла сотня воинов: едва ли не все они мучились последствиями ночного пира, точно так же как и люди Эллы, посланные им в сопровождение. Я ехал позади Эллы, его коня вели в поводу, а сам он шел рядом с королем Кердиком и Ланселотом. За ними, след в след, шагали двое знаменосцев: один нес забрызганный кровью бычий череп на шесте – стяг Эллы, другой вздымал Кердиков стяг – выкрашенный красным волчий череп, задрапированный человечьей кожей. Ланселот меня игнорировал. Поутру, когда мы нежданно столкнулись друг с другом в пиршественном зале, он просто посмотрел сквозь меня, да и я его словно не заметил. Ланселотовы люди убили мою меньшую дочку, и хотя с убийцами я расправился, но не отказался от мысли отомстить за душу Диан самому Ланселоту, да только Эллин чертог был неподходящим местом. Теперь с поросшего травой гребня над илистыми берегами Темзы я наблюдал, как Ланселот и его немногочисленная свита шагают к кораблям Кердика.

Только близнецы Амхар с Лохольтом дерзнули бросить мне вызов. Эти угрюмые юнцы ненавидели своего отца и презирали мать. Они почитали себя принцами, но Артур титулы ни во что не ставил и в пресловутой чести им отказал, отчего они еще больше озлобились. Братья считали, что их незаконно лишили королевского достоинства, земли, богатства и почестей, и готовы были сражаться под чьими угодно знаменами, лишь бы против Артура, которого они винили во всех своих неприятностях. Культя правой руки Лохольта была оправлена в серебро, и к обрубку крепились два медвежьих когтя. Лохольт-то ко мне и обернулся:

– Увидимся на будущий год.

Я понимал, что он ищет ссоры, но голоса не повысил:

– С нетерпением жду этой встречи.

Лохольт воздел оправленную в серебро культю, напоминая мне, как я некогда держал руку пленника, а его отец нанес удар Экскалибуром.

– Ты должен мне кисть руки, Дерфель.

Я промолчал. Подошел Амхар и встал рядом с братом. Оба унаследовали отцовскую внешность – широкую кость, вытянутую челюсть, – но их черты отравило мрачное недовольство, а от Артуровой силы и следа не осталось. Хитрые лица, недобрые; едва ли не волчьи.

– Ты меня разве не слышал? – осведомился Лохольт.

– Радуйся, что одна рука у тебя осталась, – промолвил я. – Что до моего долга тебе, Лохольт, я заплачу его Хьюэлбейном.

Близнецы замешкались, но, не будучи уверены, поддержит ли их стража Кердика, ежели они обнажат мечи, наконец успокоились на том, что плюнули в мою сторону, развернулись и размашисто зашагали к илистой отмели, где дожидались две Кердиковы ладьи.

Побережье под Тунресли являло собою жалкое зрелище: не то земля, не то море, где река и океан, сойдясь вместе, породили унылый пейзаж – илистые наносы, и мелководья, и прихотливые переплетения заливов. Стонали чайки; копейщики Кердика прошлепали по вязкой береговой полосе, перешли вброд неглубокую бухточку и перебрались через деревянный планшир на баркасы. Я видел, как Ланселот, опасливо обходя вонючую грязь, изящно приподнимает плащ. Лохольт и Амхар шли за ним; добравшись до корабля, они обернулись и указали на меня пальцами – жест этот приносит несчастье. Я их проигнорировал. Паруса уже подняли, но ветер дул слабый, и Кердиковым копейщикам пришлось выводить обе крутогрудые ладьи из узкой мелеющей бухточки, маневрируя с помощью длинных весел. Едва украшенные изображением волков бушприты развернулись в сторону открытого моря, воины-гребцы, задавая ритм, затянули песню: «Так-растак твою милку, и так-растак твою мать, и так-растак твою девку, и так-растак и в кровать». С каждым новым «так-растак» они вопили все громче и с силой налегали на длинные весла; два корабля набирали скорость, пока наконец вокруг их парусов с грубо намалеванными волчьими мордами не заклубился туман. «И так-растак твою милку, – завели гребцы вновь, только теперь голоса тонули в водяной дымке, – и так-растак твою мать, – и низкие корпуса таяли в тумане, пока наконец корабли вовсе не исчезли в белесом мареве, – и так-растак твою девку, и так-растак и в кровать». Последний отзвук донесся словно из ниоткуда и угас вместе с плеском весел.

Двое из людей Эллы подсадили короля на коня.

– Ты выспался? – осведомился он, устраиваясь в седле поудобнее.

– Да, о король.

– У меня-то нашлось занятие получше, – коротко отозвался он. – Теперь следуй за мной. – Элла ударил коня каблуками и направил его вдоль береговой полосы. Был отлив: бухточки мелели на глазах, на воде играла рябь. Тем утром в честь отъезжающих гостей Элла оделся как король-воитель. Плюмаж из черных перьев увенчал железный шлем, отделанный золотом; кожаный нагрудник и высокие сапоги были выкрашены в черный цвет; с широких плеч спадал длинный черный бобровый плащ, на фоне которого низкорослая лошадка казалась и вовсе карлицей. За нами следовала дюжина верховых воинов, один из них нес стяг с бычьим черепом. Элла, как и я, наездник был неважнецкий. – Я знал, что Артур пошлет тебя, – внезапно проговорил он.

Я промолчал, и Элла обернулся ко мне:

– Стало быть, ты нашел свою мать?

– Да, о король.

– И как она?

– Постарела, – честно ответил я. – Постарела, обрюзгла, недужна.

Элла удрученно вздохнул:

– Начинают они как юные девушки – такие прекрасные, что разобьют сердце целому воинству, а народят пару детей – и все как одна превращаются в обрюзглых, недужных старух. – Он помолчал, обдумывая эту мысль со всех сторон. – Но отчего-то мне верилось, что с Эрке такого никогда не случится. Уж больно была красива, – грустно заметил он и тут же расплылся в усмешке. – Ну да спасибо богам, в молоденьких никогда недостатка нет, э? – Элла расхохотался и вновь оглянулся на меня. – Когда ты в первый раз назвал мне имя матери, я сразу понял, ты мой сын. – Он помолчал. – Мой первенец.

– Твой первенец и бастард, – отозвался я.

– Что с того? Кровь есть кровь, Дерфель.

– И я горжусь тем, что в моих жилах течет твоя, о король.

– Вот и правильно, мальчик; хотя многие, очень многие скажут о себе то же. Своей кровью я всегда делился щедро. – Элла прыснул, поворотил коня на илистую отмель и, пришпорив, погнал его по скользкому склону туда, где на берегу рассыхалась целая флотилия. – Ты только погляди на них, Дерфель! – велел мне отец, натягивая поводья и указывая на ладьи. – Погляди на них! Сейчас они ни на что не годны, но почитай что все они приплыли не далее как нынче летом, и каждый битком набит народом по самый планшир. – Элла вновь ударил коня каблуками, и мы неспешно поехали вдоль обшарпанной череды вытащенных на берег судов.

На илистой отмели завязло восемь, а то и девять десятков кораблей. Все до одного изящные, с симметричными носом и кормой, и все они разрушались и гнили. Обшивка позеленела от липкой слизи, днища залила вода, шпангоуты почернели и рассыпались трухой. Иные – те, что, верно, простояли тут больше года, – превратились в темные скелеты.

– По шесть десятков человек на каждом судне, Дерфель, – промолвил Элла, – никак не меньше шести десятков, и с каждым приливом приходили все новые. Теперь, когда в открытом море бушуют шторма, никто уже не плывет, зато строятся новые корабли – те, что придут по весне. И не только сюда, Дерфель, но по всему побережью! – Элла широко взмахнул рукой, словно пытаясь охватить весь восточный берег Британии. – Тьмы и тьмы кораблей! И на всех – мои соплеменники, всем им нужен дом, нужна земля! – Последнее слово он яростно выкрикнул и, не дожидаясь ответа, резко поворотил коня. – Едем! – крикнул он, и я последовал за ним через взбаламученную отливом грязь бухточки, вверх по галечной насыпи и через кущи терновника тут и там: мы вновь поднимались на холм, к Эллиному чертогу.

Элла сдержал коня на уступе, подождал меня и, едва я с ним поравнялся, молча указал вниз, на седловину. Там стояла целая армия. Пересчитать копья я бы не сумел, сколько бы ни пытался: столь несметное множество собралось во впадине, и, как я знал, люди эти составляли лишь небольшую часть воинства Эллы. Воины-саксы сбились в огромную толпу; завидев на фоне неба своего короля, они восторженно взревели и принялись колотить древками копий по щитам: оглушительный грохот раскатился по серому небу от края до края. Элла поднял покрытую шрамами правую руку, и шум разом смолк.

– Видал, Дерфель? – спросил он.

– Я вижу то, что ты считаешь нужным показать мне, о король, – уклончиво ответил я, отлично понимая, что именно говорят мне вытащенные на берег ладьи и орда вооруженных воинов.

– Ныне я силен, – промолвил Элла, – а вот Артур слаб. Он хоть пять сотен воинов наберет? Вот уж не думаю. Его поддержат копейщики Повиса, но довольно ли их? Сомневаюсь. У меня тысяча вышколенных копейщиков, Дерфель, и в два раза больше изголодавшихся мужей, готовых топорами отстаивать свое право на ярд земли. А у Кердика людей еще больше, гораздо больше, и в земле он нуждается еще отчаяннее меня. Нам обоим нужна земля, Дерфель, нам нужна земля, а у Артура она есть, и Артур слаб.

– В Гвенте тысяча копейщиков, – напомнил я, – а если вы вторгнетесь в Думнонию, Гвент придет ей на помощь. – Сам я на это не слишком-то надеялся, ну да самоуверенные речи Артурову делу только на пользу. – Гвент, Думнония и Повис – все они станут сражаться, а ведь под Артуровы знамена встанут и другие. Черные щиты станут биться за нас, придут копейщики из Гвинедда и Элмета, из Регеда и Лотиана.

Элла поулыбался моей похвальбе.

– Ты еще не вполне усвоил урок, Дерфель, – промолвил он, – так что едем. – Король вновь пришпорил коня и поскакал вверх по склону, но теперь чуть к востоку, в сторону рощицы. На опушке он спешился, взмахом руки велел эскорту оставаться на месте и повел меня по узкой слякотной тропке к прогалине, где стояли два невысоких деревянных дома. Не столько дома, сколько хижины: с покатыми, крытыми ячменной соломой крышами и приземистыми, сложенными из необструганных древесных стволов стенами. – Видал? – осведомился Элла, указывая на конек ближайшей крыши.

Я сплюнул, отводя зло, ибо там, высоко над крышей, красовался деревянный крест. Здесь, в языческом Ллогре, я меньше всего ожидал увидеть христианскую церковь. Второй дом, чуть пониже, надо думать, служил жилищем священнику: тот как раз выползал из низкого дверного проема своей конуры поприветствовать гостей. Тонзура, черная монашеская ряса, спутанная темно-русая борода – все как положено. Узнав Эллу, он склонился в низком поклоне.

– Именем Христа тебя приветствую, о король! – закричал он на скверном саксонском.

– Откуда ты? – спросил я по-бриттски.

Обращению на родном языке священник явно удивился.

– Из Гобанниума, господин, – отвечал он. Жена монаха, замызганная, неопрятная баба с обидой в глазах, выползла из хижины и встала рядом с мужем.

– Что ты тут делаешь? – полюбопытствовал я.

– Владыка Иисус Христос открыл глаза королю Элле, господин, – объяснил монах, – вот король и пригласил нас сюда – нести весть о Христе его народу. Я и мой брат, священник Горфидд, проповедуем Евангелие саксам.

Я оглянулся на Эллу. Тот хитро улыбался.

– Миссионеры из Гвента?

– Жалкие создания, что и говорить, – обронил Элла, жестом отсылая священника с женой обратно в хижину. – Но они думают отвратить нас от поклонения Тунору и Саксноту; по мне, так пусть себе тешатся надеждой. До поры до времени.

– Потому что, – медленно произнес я, – король Мэуриг пообещал тебе соблюдать перемирие, пока ты позволяешь его священникам приходить к твоему народу?

– Дурень он, этот Мэуриг, – расхохотался Элла. – Его больше заботят души моих подданных, нежели безопасность своей земли, а пара священников – невелика цена за то, что тысяча копейщиков Гвента будут сидеть сложа руки, пока мы захватим Думнонию. – Он обнял меня за плечи и повел обратно, туда, где дожидались лошади. – Ну, Дерфель, понял? Гвент не выступит на войну, во всяком случае, пока король Мэуриг верит в возможность насадить свою религию в моем народе.

– И что, получается? – полюбопытствовал я.

Элла презрительно фыркнул:

– Разве что среди рабов и женщин, да и тех раз-два и обчелся, – далеко вера не распространится. Уж я о том позабочусь. Видел я, что эта религия сделала с Думнонией, и здесь я такого не допущу. Наши древние боги для нас вполне хороши, Дерфель, так зачем бы нам новые? Отчасти в этом беда бриттов. Они потеряли своих богов.

– Только не Мерлин, – возразил я.

Тут Элле пришлось прикусить язык. Он свернул в тень деревьев, и я заметил: в лице его отразилась тревога. Он всегда боялся Мерлина.

– Слыхал я разное, – неуверенно протянул Элла.

– Про Сокровища Британии? – отозвался я.

– А что они вообще такое?

– Да ничего особенного, о король, – сказал я, ничуть не погрешив против истины. – Набор обветшавших древностей. Только два из них обладают подлинной ценностью: меч и котел.

– Ты их видел? – яростно вскинулся он.

– Да.

– А на что они способны?

Я пожал плечами:

– Никто не знает. Артур полагает, весь этот хлам ни на что не годен, но Мерлин говорит, Сокровища повелевают богами, и если совершить нужный магический обряд в нужное время, тогда древние боги Британии станут исполнять волю его.

– Тут-то он и натравит на нас своих богов?

– Да, о король, – ответствовал я. И произойдет это скоро, очень скоро; вот только об этом я отцу не сказал.

Элла нахмурился:

– У нас тоже есть боги.

– Так призови их, о король. Пусть боги сражаются с богами.

– Боги не дураки, мальчик, – проворчал он, – с какой бы стати им сражаться, если люди отлично умеют убивать от их имени? – Элла решительно зашагал дальше. – Я уже стар, – признался он, – но за всю свою жизнь богов ни разу не видел. Мы в них верим, но что им за дело до нас? – Он встревоженно оглянулся на меня. – А ты в эти Сокровища веришь?

– Я верю в могущество Мерлина, о король.

– Чтобы боги да сошли на землю? – Элла призадумался ненадолго, затем помотал головой. – А если ваши боги и впрямь придут, так отчего бы и нашим не подоспеть к нам на помощь? Даже ты, Дерфель, – саркастически хмыкнул он, – вряд ли выстоишь против молота Тунора.

Мы вышли из-за деревьев, и я увидел, что наш эскорт и лошади исчезли.

– Пройдемся, – предложил Элла, – я расскажу тебе про Думнонию все как есть.

– Я все знаю про Думнонию, о король.

– Тогда, Дерфель, ты знаешь и то, что король Думнонии – дурень никчемный, а ее правитель королем быть не хочет, равно как и этим, как бишь вы это называете, – ну кайзером?

– Императором, – поправил я.

– Императором, – повторил он, издевательски коверкая слово, и увлек меня на тропу вдоль опушки леса. Поблизости не было ни души. По левую руку от нас крутой склон уводил к затянутому туманом устью, а к северу тянулся глухой, промозгло-сырой лес. – Эти ваши христиане готовы взбунтоваться, – подвел итог Элла. – Ваш король – увечный калека, а ваш предводитель отказывается украсть трон у дурня. Со временем, Дерфель, и скорее рано, нежели поздно, на трон найдется желающий. Ланселот и тот едва не захватил его, а вскорости попытается кто-нибудь получше Ланселота. – Элла, нахмурившись, помолчал. – И чего Гвиневере стукнуло раздвигать перед ним ноги?

– Потому что Артур не желал стать королем, – уныло отозвался я.

– Олух и есть. А на следующий год будет мертвым олухом, ежели не примет моего предложения.

– Что за предложение, о король? – спросил я, останавливаясь под огненно-алым буком.

Элла тоже остановился и положил ладони мне на плечи.

– Скажи Артуру, пусть отдаст трон тебе, Дерфель.

Я глядел на отца глаза в глаза. На долю мгновения мне померещилось было, что он шутит, но нет: Элла был серьезен как никогда.

– Мне? – потрясенно повторил я.

– Тебе, – кивнул Элла, – а ты поклянешься в верности мне. Мне от тебя потребуется земля, но ты можешь убедить Артура отдать трон тебе и станешь править Думнонией. Мой народ расселится здесь, станет возделывать землю, ты будешь королем над ними – но под моей рукой. Мы заключим союз, ты и я. Отец и сын. Ты правишь Думнонией, я правлю Энгеландом.

– Энгеландом? – переспросил я. Слово было мне внове.

Он убрал руки с моих плеч и широким жестом обвел окрестности.

– Вот, здесь! Вы зовете нас саксами, но ты и я – англы. Кердик – сакс, а мы с тобой – англы, англичане, и страна наша – Энгеланд. Вот Энгеланд! – гордо объявил он, окидывая взглядом сырую вершину холма.

– А как же Кердик? – спросил я.

– Мы с тобой убьем Кердика, – с подкупающей прямотой отозвался Элла и, взяв меня под локоть, зашагал дальше, вот только теперь он вел меня к торной дороге, что петляла меж деревьев, – там среди свежеопавших листьев рылись свиньи в поисках буковых орешков. – Ты передай Артуру мое предложение, – настаивал Элла. – Скажи ему, что он может взять трон вместо тебя, коли хочет, но кому бы из вас трон ни достался, владеть вы им будете от моего имени.

– Я скажу, о король, – заверил я, хотя знал: Артур с презрением отвергнет такое условие. Думается, Элла тоже это знал, лишь ненависть к Кердику подтолкнула его к подобному предложению. Он понимал: даже если они с Кердиком в самом деле захватят всю Южную Британию, грядет еще одна война, в которой решится, кто из них двоих будет бретвальдой (так саксы называют верховного короля).

– А если, – предположил я, – вместо того вы с Артуром в будущем году нападете на Кердика?

Элла покачал головой:

– Кердик раздал слишком много золота моим вождям. Они не пойдут против него, тем паче пока он сулит им в награду Думнонию. Но если Артур отдаст Думнонию тебе, а ты отдашь ее мне, тогда золото Кердика им ни к чему. Скажи это Артуру.

– Скажу, о король, – повторил я, по-прежнему зная: Артур в жизни не согласится на подобное. Ведь тем самым он нарушил бы клятву, данную Утеру, – Артур некогда пообещал сделать Мордреда королем, и клятва эта легла в основу всей Артуровой жизни. Я был настолько уверен, что клятвы он не нарушит, что, невзирая на свой ответ Элле, очень сомневался, стоит ли вообще заговаривать с Артуром об этом предложении.

Элла между тем привел меня на широкую прогалину, где дожидался мой конь, а при нем – эскорт верховых копейщиков. В центре прогалины высился громадный необтесанный камень, высотой в человеческий рост. И хотя он нимало не походил на обработанный песчаник древних храмов Думнонии, равно как и на плоские валуны, на которых мы провозглашали наших королей, было ясно: камень этот – священный. Ведь стоял он особняком в круге травы, и никто из воинов-саксов не дерзнул подойти к нему поближе, хотя рядом в землю вкопали их собственную святыню: гигантский, очищенный от коры древесный ствол, а на нем грубо вырезанное лицо. Элла подвел меня к огромному камню; не дойдя нескольких шагов, остановился и пошарил в поясном кошеле. Вытащил маленький кожаный мешочек, развязал его, вытряхнул что-то на ладонь и показал мне. На ладони лежало крохотное золотое колечко с оправленным в него осколком агата.

– Хотел твоей матери подарить, – промолвил Элла, – да не успел: ее Утер захватил. С тех самых пор и храню. Возьми.

Я взял кольцо. Простенькая, деревенская побрякушка… Не римской работы, нет: римские драгоценности отличаются изысканной утонченностью, и на саксонское не похоже: саксы предпочитают вещи тяжелые, массивные. Это колечко сработал какой-нибудь бедолага-бритт, чью жизнь оборвал саксонский клинок. Квадратный зеленый камешек даже вделан был неровно, и все же перстенек заключал в себе некую странную, хрупкую прелесть.

– Матери твоей мне его подарить не случилось, – проговорил Элла, – а теперь, раз уж она так раздалась, стало быть, носить его не сможет. Так что отдай кольцо своей принцессе Повисской. Слыхал я, она достойная женщина.

– Так и есть, о король.

– Отдай ей и скажи: ежели между нашими королевствами и впрямь вспыхнет война, я пощажу женщину с этим кольцом на пальце – ее саму и всю ее семью.

– Спасибо, о король, – отозвался я, убирая кольцо в кошель.

– Есть у меня для тебя еще один дар – последний, – проговорил Элла, обнял меня одной рукою за плечи и подвел к камню. Я чувствовал себя виноватым: я-то ему никаких даров не привез, поездка в Ллогр внушала мне такой ужас, что мысль о подарках мне даже в голову не пришла. Впрочем, Эллу подобное упущение, похоже, ничуть не трогало. Он подошел к камню вплотную. – Этот камень некогда принадлежал бриттам и почитался священным, – сообщил он. – В нем дыра есть – видишь? Вот здесь, сбоку, мальчик, – глянь-ка!

Я подошел к камню сбоку – да, верно: глубокая черная дыра уходила в самое сердце камня.

– Однажды я разговорился со старым рабом-бриттом, – объяснил Элла, – и тот рассказал, что через эту дыру можно перешептываться с мертвыми.

– Но сам ты в это не веришь? – полюбопытствовал я, уловив в его голосе скептическую нотку.

– Мы верим, что через эту дыру можно побеседовать с Тунором, Воденом и Сакснотом, – отозвался Элла, – но что до тебя? Ты, Дерфель, может, и впрямь докричишься до мертвых. – Он улыбнулся. – Мы еще встретимся, мальчик.

– Надеюсь, о король, – ответил я, и тут мне вспомнилось странное пророчество моей матери: дескать, Элла погибнет от руки собственного сына. Я попытался выбросить его из головы, списать на бред сумасшедшей старухи, но боги нередко говорят устами именно таких женщин, и я вдруг словно онемел.

Элла крепко обнял меня, притиснув лицом к воротнику пышного мехового плаща.

– Долго ли твоей матери осталось жить? – спросил он.

– Недолго, о король.

– Похорони ее ногами к северу, – наказал он. – Таков обычай нашего народа. – И Элла обнял меня в последний раз. – Домой ты вернешься благополучно – я пошлю людей тебя проводить, – пообещал он и отступил на шаг. – Чтобы потолковать с мертвыми, – добавил он грубовато, – надо трижды обойти вокруг камня и преклонить колена у дыры. Скажи моей внучке, я ее целую. – Элла улыбнулся, очень довольный, что застал меня врасплох столь глубокими познаниями сокровенных подробностей моей жизни, затем развернулся и зашагал прочь.

Эскорт ждал и наблюдал. Я трижды обошел вокруг камня, опустился на колени и наклонился к дыре. Мне внезапно захотелось разрыдаться, срывающимся голосом я произнес имя дочери.

– Диан? – прошептал я в самое сердце камня. – Диан, радость моя? Ты подожди нас, милая, мы придем к тебе, Диан. – Моя погибшая доченька, моя красавица Диан, жестоко убитая прихвостнями Ланселота. Я сказал ей, мы ее любим. Я передал ей поцелуй Эллы. А затем прижался лбом к холодному камню и представил себе ее крохотную тень – одну-одинешеньку в Ином мире. Правда, Мерлин рассказывал нам, будто в мире смерти дети весело играют под яблонями Аннуина, но я все равно не сдержал слез, вообразив, как она внезапно услыхала мой голос. Подняла ли она взгляд? Плакала ли она – как я?

Я уехал прочь. Обратный путь до Дун-Карика занял три дня, и я отдал Кайнвин золотое колечко. Ей всегда нравились простенькие вещицы, и перстенек подошел ей куда лучше замысловатых римских драгоценностей. Кайнвин носила кольцо на мизинце правой руки: ни на какой другой палец оно не лезло.

– Не думаю, впрочем, что перстень спасет мне жизнь, – удрученно заметила она.

– Почему нет? – не понял я.

Кайнвин улыбнулась, залюбовавшись подарком.

– Какой сакс станет приглядываться к какому-то там колечку? Сперва насилуй, затем грабь, разве не такова заповедь копейщика?

– Когда саксы придут, тебя здесь не будет, – отрезал я. – Тебе придется вернуться в Повис.

Кайнвин покачала головой.

– Я останусь. Я не могу убегать к брату всякий раз, когда приключаются неприятности.

Я отложил этот спор до будущих времен и вместо того послал гонцов в Дурноварию и в Кар-Кадарн – известить Артура о моем возвращении. Четыре дня спустя Артур прибыл в Дун-Карик, и я сообщил ему об отказе Эллы. Артур пожал плечами, словно ничего другого и не ждал.

– Ну, попытка не пытка, – обронил он небрежно.

О предложении, сделанном мне Эллой, я ему говорить не стал: в нынешнем его настроении Артур, чего доброго, подумает, что я не прочь согласиться, и перестанет мне доверять. Не упомянул я и о том, что застал в Тунресли Ланселота: мне ли было не знать, что даже звук этого имени Артуру ненавистен. Зато я рассказал про священников из Гвента, – от этих известий Артур заметно помрачнел.

– Видно, придется наведаться к Мэуригу, – удрученно заметил Артур, пристально глядя на Тор. А затем обернулся ко мне. – А ты знал, что Экскалибур – одно из Сокровищ Британии? – укоризненно осведомился он.

– Да, господин, – признался я. Мерлин рассказал мне об этом давным-давно, но он взял с меня клятву хранить тайну, опасаясь, что Артур, чего доброго, уничтожит меч, дабы показать, насколько он чужд суевериям.

– Мерлин потребовал вернуть Экскалибур, – промолвил Артур. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, с того самого далекого дня, когда Мерлин вручил юному Артуру магический меч.

– И ты отдашь? – встревоженно спросил я.

Артур поморщился.

– А если и нет, Дерфель, по-твоему, это положит конец Мерлиновой чепухе?

– Если это и впрямь чепуха, господин, – проговорил я, вспоминая светящуюся нагую девушку и твердя себе, что она – вестница великих чудес.

Артур отстегнул меч вместе с узорчатыми ножнами.

– Вот сам ему меч и вези, Дерфель, – недовольно буркнул он, – сам и вези. – Он всунул драгоценный меч мне в руки. – Но скажи Мерлину, что я хочу получить его назад.

– Скажу, господин, – пообещал я. Ибо если боги не явятся в канун Самайна, тогда Экскалибур придется извлечь из ножен в битве против объединенного воинства саксов.

Но до кануна Самайна было уже рукой подать, а в ночь мертвых боги будут призваны на землю.

Ради этого на следующий же день я повез Экскалибур на юг.

Глава 3

Май-Дан – это громадный холм к югу от Дурноварии; надо думать, некогда то была величайшая из крепостей Британии. Обширная, плавно закругленная, точно купол, вершина протянулась на восток и на запад, а вокруг нее древний народ возвел три стены – три крутых дерновых вала. Никто ведать не ведает, когда крепость была построена и как; иные верят, будто укрепления возвели сами боги, не иначе, ибо тройные стены кажутся неправдоподобно высокими, а рвы небывало глубокими: тут явно поработали не простые смертные. Впрочем, ни высота стен, ни глубина рвов не помешали римлянам захватить крепость и перебить весь гарнизон. С того самого дня Май-Дан опустел, если не считать небольшого каменного храма Митры, что победители-римляне возвели в восточном конце плоской возвышенности. Летом старая крепость – чудо что за место: на обрывистых стенах пасутся овцы, над травой, диким тимьяном и орхидеями порхают бабочки, а поздней осенью, когда ночи коротки, а над Думнонией с запада проносятся дожди, холм превращается в промозглую голую высоту, где ветер пробирает до костей.

Главная дорога наверх подводит к лабиринтоподобным западным вратам. Я поднимался по раскисшей, скользкой грязи, неся Экскалибур Мерлину. А вместе со мною к вершине устало брела целая толпа простолюдинов. Одни сгибались под тяжестью громадных вязанок хвороста, другие несли мехи с питьевой водой, кое-кто подгонял волов, а те тащили громадные древесные стволы или волокуши, нагруженные обрубленными сучьями. Бока волов покрылись кровавыми разводами: выбиваясь из сил, животные влекли непосильный груз по крутой, предательской тропе туда, где высоко надо мной на внешнем, поросшем травой крепостном валу дежурили копейщики. Присутствие стражи подтвердило то, что я услышал в Дурноварии: Мерлин закрыл доступ на Май-Дан для всех, кроме тех, кто пришел работать.

Ворота охраняли два копейщика. Оба ирландцы: черные щиты, нанятые у Энгуса Макайрема. Я задумался: а ведь Мерлин целое состояние растратил на подготовку этого заброшенного земляного форта к приходу богов! Стражники сразу поняли, что я не из числа рабочих, и сошли по склону мне навстречу.

– Что у тебя здесь за дело, господин? – почтительно спросил один из них. Я был не в доспехах, зато при Хьюэлбейне, и одни ножны уже выдавали во мне человека не из простых.

– У меня дело к Мерлину, – отвечал я. Но стражник не посторонился.

– Многие приходят сюда, господин, уверяя, будто у них дело к Мерлину, – промолвил он. – Но что за дело господину Мерлину до них?

– Скажи Мерлину, – велел я, – что лорд Дерфель принес ему последнее из Сокровищ. – Я постарался произнести эти слова сколь можно более торжественно, но на черных щитов впечатления, похоже, не произвел. Тот, что помоложе, ушел наверх сообщить кому следует; тот, что постарше, добродушный рубаха-парень – ну да копейщики Энгуса в большинстве своем таковы! – разговорился со мной. Черные щиты пришли из Деметии, королевства, что Энгус основал на западном побережье Британии, но ирландские копейщики Энгуса, пусть и захватчики, не внушали такой ненависти, как саксы. Ирландцы сражались с нами, воровали наше добро, обращали нас в рабство, они присвоили нашу землю, но они говорили на языке, схожем с нашим, их боги были и нашими богами, и, когда они с нами не воевали, они легко уживались с местными бриттами. Некоторые, вот, например, тот же Энгус, ныне вообще больше смахивали на бриттов, нежели на ирландцев: не его ли родная Ирландия всегда гордилась тем, что римляне ее так и не захватили, а теперь вот приняла религию, принесенную римлянами! Ирландцы обратились в христианство, хотя владыки из-за моря – ирландские короли вроде Энгуса, захватившие земли в Британии, – по-прежнему держались старых богов. Будущей весной, ежели только обряды Мерлина не призовут богов нам на помощь, эти черные щиты, конечно же, станут сражаться за Британию против саксов, подумал я про себя.

Спустился мне навстречу не кто иной, как юный принц Гавейн. Он гордо прошествовал вниз по тропе в своих выбеленных известкой доспехах, хотя, надо признать, великолепие его малость подпортилось – он поскользнулся в луже и несколько ярдов проехался на заднице.

– Лорд Дерфель! – закричал он, неуклюже поднимаясь на ноги. – Лорд Дерфель! Сюда, сюда! Добро пожаловать! – Я направился к нему – и Гавейн просиял широкой улыбкой. – Ну разве не потрясающе? – спросил он.

– Еще не знаю, о принц.

– Победа! – ликовал он, осторожно обходя слякотное место, на котором поскользнулся прежде. – Великий труд! Помолимся же, чтобы труд этот не пропал втуне.

– Вся Британия о том молится, кроме разве христиан, – проговорил я.

– Спустя три дня, лорд Дерфель, в Британии не останется более христиан, – заверил он меня, – ибо к тому времени все узрят истинных богов. Если, конечно, дождь не пойдет, – встревоженно добавил Гавейн. Он поглядел на небо, на зловещие тучи, и чуть не расплакался.

– Дождь? – не понял я.

– Или, может, это тучи заслонят от нас богов. Дождь или тучи, я толком не понял, а Мерлин злится. Он ничего не объясняет, но думается, это дождь нам враждебен, или, может, все-таки туча… – Он помолчал с разнесчастным видом. – Или и то и другое. Я спросил Нимуэ, да только она меня не жалует, – убито признался Гавейн, – так что я не знаю доподлинно, но прошу богов о ясном небе. А последнее время все пасмурно, тучи идут и идут; небось это христиане молятся о дожде. А ты правда привез Экскалибур?

Я развернул ткань, извлек на свет меч в ножнах и повернул его рукоятью к Гавейну. В первое мгновение юноша не решался дотронуться до клинка, затем робко протянул руку и извлек Экскалибур из ножен. Благоговейно полюбовался клинком, коснулся пальцем выгравированных завитков и вырезанных по стали драконов.

– Сделан в Ином мире – самим Гофанноном, – потрясенно выдохнул он.

– Скорее откован в Ирландии, – немилосердно поправил я. При виде юношеского простодушия Гавейна меня отчего-то так и подмывало развеять эту благочестивую наивность.

– Нет, господин, – очень серьезно заверил он, – меч сделан в Ином мире. – И он почтительно вернул мне Экскалибур. – Пойдем, господин, – позвал Гавейн, увлекая меня за собой, но вновь поскользнулся в грязи и отчаянно замахал руками, пытаясь не упасть. Его белый доспех, такой впечатляющий на расстоянии, изрядно облез, и поблек, и заляпался грязью, но сам Гавейн обладал несокрушимой уверенностью в себе – она-то и спасала положение, в противном случае юнец смотрелся бы просто смехотворно. Его длинные золотые волосы, небрежно заплетенные в косу, падали до поясницы. Мы уже вступили во входной коридор, петляющий между высокими земляными валами. Я между делом спросил Гавейна, как он познакомился с Мерлином.

– О, я знаю Мерлина всю жизнь! – радостно заверил принц. – Он, видишь ли, приезжал ко двору моего отца, хотя в последнее время не так уж и часто, но, когда я был ребенком, он там жил постоянно. Он был моим наставником.

– Твоим наставником? – изумленно произнес я. Я и впрямь удивился не на шутку: Мерлин ни словом не упоминал при мне ни про какого Гавейна, ну да старик всегда отличался скрытностью.

– Не грамоте обучал, нет, – уточнил Гавейн, – буквам меня женщины учили. Нет, Мерлин открыл мне мою судьбу. – Юноша смущенно улыбнулся. – Научил хранить себя в чистоте.

– В чистоте! – Я с любопытством воззрился на него. – Что, никаких женщин?

– Ни одной, господин, – простодушно признался он. – Так велит Мерлин. Во всяком случае, не сейчас; потом-то конечно. – Голос его прервался – и юноша залился краской.

– Вот уж не дивлюсь я, что ты молишься о ясном небе, – хмыкнул я.

– Нет, господин, что ты! – запротестовал Гавейн. – Я молюсь о ясном небе, чтобы боги сошли к нам! А когда они явятся, они приведут с собой Олвен Серебряную. – И он снова вспыхнул до корней волос.

– Олвен Серебряную?

– Ты видел ее, господин, – в Линдинисе. – Его красивое лицо озарилось просто-таки неземным светом. – Ступает она легче, чем дыхание ветерка, кожа ее сияет в темноте, а там, где прошла она, распускаются цветы.

– Она и есть твоя судьба? – спросил я, втайне испытав гадкий укол ревности при мысли о том, что эту лучезарную гибкую нимфу отдадут молодому Гавейну.

– Мне суждено жениться на ней, когда труды наши завершатся, – торжественно произнес принц. – Сейчас мой долг – хранить Сокровища, но через три дня я привечу богов и поведу их против врага. Я стану освободителем Британии. – Он произнес эту вопиющую похвальбу совершенно спокойно, словно речь шла о самом что ни на есть обыденном поручении. Я промолчал – просто шагал себе вслед за ним мимо глубокого рва, что разделяет средний и внутренний валы Май-Дана. Пространство между ними загромождали небольшие, наспех сооруженные шалаши из веток и соломы. – Через два дня мы их снесем и бросим в костры, – пояснил Гавейн, проследив мой взгляд.

– В костры?

– Увидишь, господин, увидишь.

Однако, поднявшись на холм, я не сразу смог понять, что же я такое вижу. Вершина Май-Дана представляет собою вытянутую травянистую поляну, там в военное время целое племя вместе со всей скотиной укрылось бы, но теперь западный конец холма был крест-накрест исчерчен сложным узором сухих изгородей.

– Вот! – гордо объявил Гавейн, указывая на изгороди так, словно сам же их и построил.

Селян, нагруженных вязанками хвороста, направляли к одной из ближайших изгородей; там они сбрасывали свою ношу и устало брели прочь – собирать еще. И тут я разглядел, что изгороди на самом-то деле – это гигантские нагромождения сучьев и веток, готовые вспыхнуть костры. Дровяные завалы поднимались выше человеческого роста и протянулись на мили и мили, но только когда мы с Гавейном поднялись на внутренний круг укреплений, я разглядел рисунок изгородей в целом.

Изгороди заполняли всю западную половину возвышенности, а в самом их центре высилось пять костров, образующих круг в середине пустого пространства шестидесяти или семидесяти шагов в диаметре. Это пространство и окружала изгородь, закрученная в форме спирали: она описывала три полных оборота, так что вся спираль, включая центр, в ширину достигала больше ста пятидесяти шагов. Снаружи спираль обрамлял поросший травою круг, в свою очередь опоясанный кольцом из шести двойных спиралей, причем каждая раскручивалась из одного центра и вновь сворачивалась, захватывая следующую, так что в прихотливом внешнем круге располагалось двенадцать опоясанных огнем участков. Двойные спирали соприкасались друг с другом – так вокруг грандиозного узора образуется целый бастион пламени.

– Двенадцать малых кругов – это для тринадцати Сокровищ? – спросил я у Гавейна.

– Котел, господин, будет в центре, – благоговейно пояснил принц.

Сооружение и впрямь вышло внушительное. Сучья и хворост утрамбовали плотно, изгороди получились высокие, куда выше человеческого роста: на вершине холма дров скопилось довольно, чтобы костры Дурноварии пылали девять или даже десять зим. Двойные спирали в западном конце крепости еще только закладывали; на моих глазах люди яростно утаптывали валежник, чтобы дерево прогорело не быстро, но полыхало долго и ярко. Под нагромождением веток и прутьев своей очереди дожидались цельные древесные стволы. Этот костер, подумал я, возвестит конец мира.

Наверное, в определенном смысле именно для этого костер и разложен. Наступит конец привычного нам мира, ибо если Мерлин прав, то сюда, на эту самую возвышенность, явятся боги Британии. Меньшие боги отправятся в малые круги внешнего кольца, в то время как Бел сойдет в огненное сердце Май-Дана, где ждет его Котел. Великий Бел, бог богов, владыка Британии, явится на крыльях урагана, и звезды покатятся ему вслед, точно осенние листья, подхваченные бурей. А там, где пять отдельных костров отметили средину Мерлиновых огненных кругов, Бел вновь ступит на Инис-Придайн, остров Британия. По спине у меня внезапно побежали мурашки. До сих пор я не вполне осознавал всей грандиозности Мерлиновой мечты, а теперь вот был просто ошеломлен. Через три дня – через каких-то три дня! – боги будут здесь.

– Над кострами трудится больше четырех сотен человек, – серьезно поведал мне Гавейн.

– Охотно верю.

– А спирали мы разметили волшебным вервием.

– Чем-чем?

– Вервием, господин, сплетенным из волос девственника, толщиной всего в одну прядь. Нимуэ стояла в центре, я шел по периметру, а господин мой Мерлин отмечал мои шаги «чертовыми пальцами». Спирали должны быть прочерчены безупречно. На это целая неделя ушла, потому что веревка то и дело рвалась, и всякий раз приходилось начинать сначала.

– Так, может, никакая это была не волшебная веревка, о принц? – поддразнил я.

– Конечно волшебная, господин, – заверил меня Гавейн. – Ее ж сплели из моих собственных волос.

– А в канун Самайна, стало быть, вы зажжете костры и станете ждать? – спросил я.

– Трижды три часа должно кострам гореть, господин, а на шестой час мы начнем обряд. А вскорости после того ночь обратится в день, небеса заполнятся огнем, и дымный воздух взбурлит под взмахами божьих крыл.

До сих пор Гавейн вел меня вдоль северной стены форта, а теперь вдруг жестом указал вниз, где, чуть восточнее круговых костров, притулился маленький храм Митры.

– Подожди здесь, господин, – попросил он. – Я приведу Мерлина.

– А он далеко? – спросил я, думая, что Мерлин, верно, в каком-нибудь из временных шалашей, сооруженных в восточном конце возвышенности.

– Я не вполне уверен, где он, – признался Гавейн, – но знаю, что он отправился привести Анбарра, и сдается мне, я догадываюсь, где это.

– Анбарр? – переспросил я. Анбарра я знал лишь по легендам: это волшебный конь, необъезженный жеребец, он якобы скачет стремительным галопом как по земле, так и по воде.

– Я помчусь верхом на Анбарре бок о бок с богами, – гордо объявил Гавейн, – помчусь прямо на врагов, развернув знамя. – Он указал в сторону храма, к низкой черепичной крыше которого был фамильярно прислонен гигантский стяг. – Знамя Британии, – добавил Гавейн, проводил меня вниз к храму и собственноручно развернул полотнище. На гигантском прямоугольнике белого льна красовалась вышивка: грозный алый дракон Думнонии, сплошные когти, хвост да пламя. – Вообще-то, это знамя Думнонии, – признался Гавейн, – но, наверное, другие бриттские короли не станут возражать, правда?

– Конечно не станут, если ты сбросишь саксов в море, – заверил я.

– Такова моя миссия, господин, – очень торжественно ответствовал Гавейн. – С помощью богов, разумеется, и еще вот этого. – И он дотронулся до Экскалибура у меня под мышкой.

– Экскалибур! – потрясенно воскликнул я. У меня просто в голове не укладывалось, чтобы кто бы то ни было, кроме Артура, сражался волшебным мечом.

– А как же иначе? – отозвался Гавейн. – Мне суждено, вооружившись Экскалибуром и оседлав Анбарра, выдворить недругов из Британии. – Юноша просиял восторженной улыбкой и жестом указал на скамейку у входа в храм. – Подожди здесь, господин, а я пойду поищу Мерлина.

Храм охраняли шестеро копейщиков из числа черных щитов, но поскольку я пришел туда вместе с Гавейном, остановить меня не попытались – даже когда я, пригнувшись, прошел сквозь низкий проем внутрь. Меня же потянуло осмотреть строеньице не любопытства ради, но скорее потому, что в те дни Митра был моим главным богом. Митра – тайный бог солдат. В Британию культ Митры принесли римляне, и, хотя ушли они давным-давно, Митра по-прежнему пользовался любовью воинов. Храм был совсем крохотный: две тесные комнатушки без окон, под стать пещере, где Митра родился, – вот и все. Внешнее помещение загромождали деревянные ящики и плетеные корзины – надо думать, с Сокровищами Британии, хотя заглядывать под крышки я не стал. Вместо того я протиснулся сквозь внутреннюю дверцу в темное святилище: там тускло мерцал во мраке гигантский серебряно-золотой Котел Клиддно Эйддина. За Котлом, с трудом различимый в смутном сером свете, что просачивался через две приземистые двери, обнаружился алтарь Митры. Либо Мерлин, либо Нимуэ – оба они нещадно потешались над Митрой – положили на алтарь барсучий череп, дабы отвлечь внимание бога. Я отшвырнул череп прочь, преклонил колена перед Котлом и произнес молитву. Я заклинал Митру пособить нашим прочим богам, я просил, чтобы Митра пришел на Май-Дан и умножил ужас в час гибели врагов наших. Я дотронулся рукоятью Экскалибура до его камня и задумался: когда, интересно, здесь в последний раз принесли в жертву быка? Я живо представил себе, как солдаты-римляне заставляют быка опуститься на колени, подпихивают его сзади и тянут за рога и так протаскивают сквозь низкие двери, и вот наконец бык во внутреннем святилище, стоит там и ревет от страха и повсюду вокруг во мраке чует только копейщиков. Здесь, в жуткой тьме, ему перережут подколенные сухожилия. Он снова взревет, рухнет на пол, попытается достать гигантскими рогами почитателей Митры, но они сильнее – они совладают с быком и соберут его кровь, и бык умрет медленной смертью, а храм провоняет навозом и кровью. Тогда воины выпьют бычьей крови в память о Митре, как он нам и заповедал. У христиан, как мне рассказывали, есть похожий обряд; они, правда, уверяют, что при свершении ритуала никого не убивают, но мало кто из язычников в это верит: ведь смерть – это дань, которую мы приносим богам в обмен на подаренную ими жизнь.

Я стоял на коленях в темноте – воин Митры, пришедший в один из забытых храмов, и вот, пока я молился, я почуял тот же морской запах, памятный мне по Линдинису: аромат водорослей с острым привкусом соли, что вдруг защекотал нам ноздри, когда Олвен Серебряная, хрупкая, нежная, прелестная, сходила вниз по галерее. На мгновение мне померещилось, что здесь присутствует кто-то из богов либо что сама Олвен Серебряная явилась в Май-Дан, но повсюду царило недвижное безмолвие: ни тебе видений, ни мерцающей нагой кожи, только неуловимый запах морской соли да легкий шепот ветра за пределами храма.

Я вышел обратно через внутреннюю дверь – там, во внешнем помещении, морем запахло еще сильнее. Я подергал крышки ящиков, приподнял мешковину, прикрывающую корзины, и вроде бы нашел источник пряного аромата: две корзины были полны соли, отсыревшей и слипшейся в промозглом осеннем воздухе, – но нет, морской дух шел не от соли, но от третьей корзины, битком набитой влажными бурыми водорослями. Я тронул водоросли, лизнул палец – и почувствовал вкус соленой воды. Рядом с корзиной стоял огромный закупоренный глиняный горшок. Я вытащил пробку: внутри плескалась морская вода – верно, поливать водоросли, чтобы не пересохли. Я пошарил в корзине и сразу под водорослями обнаружил моллюсков. Удлиненные, узкие, изящные двустворчатые ракушки – вроде мидий, но только чуть покрупнее и серовато-белые, а не черные. Я вынул одну, понюхал, подумал было, что это какое-нибудь лакомство для Мерлина. Моллюску мое прикосновение, видать, не понравилось: створки приоткрылись, и в ладонь мне ударила струя жидкости. Я положил ракушку обратно в корзину и прикрыл живых моллюсков водорослями.

Я повернулся к выходу, собираясь подождать снаружи, как вдруг взгляд мой упал на руку. Я завороженно уставился на нее: уж не обманывают ли меня глаза? В смутном свете у внешней двери не разберешь, так что я нырнул обратно сквозь внутреннюю дверь туда, где у алтаря ждал великий Котел, и здесь, в самой темной части храма Митры, я поднес правую ладонь к лицу.

И вправду светится!

Я вздрогнул. Я не хотел верить глазам своим – но ведь рука действительно светилась! Не лучилась, не сияла внутренним светом, нет, ладонь словно мазнули какой-то блескучей дрянью. Я провел пальцем по влажному пятну – мерцающую поверхность прочертил темный след. Итак, Олвен Серебряная на самом деле никакая не нимфа и не посланница богов, а самая обыкновенная смертная девушка – ее просто-напросто умастили слизью моллюска. Это не магия богов, это фокусы Мерлина. Так в темном святилище умерли все мои надежды.

Я вытер руку о плащ и вышел наружу, в солнечный свет. Присел на скамейку у храмовой двери, глядя на внутренний вал: там возилась орава детишек – малыши весело съезжали и скатывались кувырком вниз по склону. Отчаяние, истерзавшее меня по дороге в Ллогр, накатило с новой силой. Мне безумно хотелось верить в богов, и все же меня одолевали сомнения. Ну и что с того, спрашивал я себя, что девочка смертная и что ее нездешнее мерцающее свечение – это Мерлинов трюк? Это не отменяет могущества Сокровищ, но ведь всякий раз, как я задумывался о Сокровищах и чувствовал, что уже не полагаюсь на их силу, я подбадривал себя воспоминанием о мерцающей нагой девушке. А теперь, выходит, никакая она не вестница богов, но просто-напросто очередная иллюзия, сотворенная Мерлином.

– Господин? – В мысли мои ворвался женский голос. – Господин?

Я поднял глаза: передо мной стояла пухленькая темноволосая молодка и смущенно улыбалась мне. В простеньком платье и в плаще, короткие темные кудри перехвачены ленточкой, и за руку держит рыжеволосого мальчугана.

– Ты меня совсем не помнишь, господин? – разочарованно протянула она.

– Киууилог, – вспомнил я наконец ее имя. Одна из наших служанок в Линдинисе – там-то ее и соблазнил Мордред. Я встал. – Как поживаешь?

– Да правду сказать, неплохо, господин, – заверила она, очень довольная, что я ее все-таки вспомнил. – А это малыш Мардок. В отца пошел, верно, детка?

Я пригляделся к мальчику. Круглолицый крепыш лет шести-семи от роду, с жесткими, торчащими во все стороны волосами, ну вылитый Мордред.

– Спасибо, нравом удался не в отца, – продолжала Киууилог, – он у нас хороший мальчик, верно? Просто золото, а не мальчуган, господин. Никаких с ним хлопот, вот ни минуточки, верно, мое солнышко? – Она нагнулась и поцеловала Мардока. Мальчуган явно чувствовал себя неловко – что еще за телячьи нежности на людях! – однако ж широко улыбнулся. – Как госпожа Кайнвин? – полюбопытствовала Киууилог.

– Замечательно. Я расскажу ей про тебя, она будет рада.

– Уж она-то всегда была ко мне добра, – отозвалась Киууилог, – я б и переехала в ваш новый дом, господин, да вот мужчину встретила. Замуж вышла, вот оно как.

– И кто же он?

– Идфаэль ап Мерик, господин. Он теперь служит лорду Ланвалю.

Ланваль был начальником стражи, приставленной к Мордреду в его золоченой темнице.

– А мы думали, ты ушла от нас, потому что Мордред дал тебе денег, – признался я.

– Он-то? Денег дал? – рассмеялась Киууилог. – Да раньше звезды с небес посыпятся, господин. Дурочка я была в ту пору, – весело посетовала она. – Понятное дело, я ж не понимала, что за мужчина Мордред, да он тогда и мужчиной-то еще не был, куда ему, ну и куда денешься, вскружил он мне голову, король как-никак и все такое, ну да не я первая, не я последняя, верно? Но обернулось-то все к лучшему. Мой Идфаэль – человек хороший, он не против кукушонка в своем гнезде – малыш Мардок ему что родной. Вот ты кто у нас такой, золотце, – заворковала она, – кукушоночек! – Она наклонилась, стиснула Мардока в объятиях и принялась щекотать его; мальчуган, хохоча, вырывался.

– А тут что ты делаешь? – полюбопытствовал я.

– Лорд Мерлин нас пригласил, – гордо объявила Киууилог. – Малыш Мардок ему уж больно по сердцу пришелся, вот оно как. Совсем парня разбаловал! Вечно сует ему лакомые кусочки, то-то ты у меня растолстеешь, золотце, ужо растолстеешь, что твой поросеночек! – Она снова пощекотала сынишку, тот со смехом отбивался и наконец высвободился. Убежал он, впрочем, недалеко: встал в нескольких шагах и уставился на меня, засунув палец в рот.

– Говоришь, Мерлин тебя пригласил? – переспросил я.

– Ага – сказал, ему повариха нужна, вот оно как, а я ж стряпаю ничуть не хуже любой другой. А уж сколько денег посулил! Мой Идфаэль сказал, чтоб непременно ехала. И ведь не то чтобы господин Мерлин много ел. Вот сыр он обожает, ну да тут стряпуха-то не нужна, верно?

– А моллюсков он ест?

– Сердцевидки любит, да только тут их мало. Нет, ест он по большей части сыр. Сыр и яйца. Не то что ты, господин, тебе-то, бывало, все мясо подавай, уж мне ли не помнить?

– Да я и сейчас от мяса не откажусь, – отозвался я.

– Хорошие были деньки, – вздохнула Киууилог. – Малыш Мардок-то с твоей Диан одногодки. Я все думала, то-то они бы славно играли вместе. Как она?

– Она мертва, Киууилог.

Молодая женщина разом изменилась в лице.

– Ох нет, господин, быть того не может, скажи, что не может!

– Ее убили люди Ланселота.

Киууилог сплюнула в траву.

– Негодяи, все до единого. Мне страшно жаль, господин.

– Диан счастлива в Ином мире, – заверил я, – и в один прекрасный день мы все придем к ней.

– Непременно, господин, непременно. А остальные как?

– С Морвенной и Сереной все отлично.

– Вот и хорошо, господин. – Она просияла улыбкой. – Ты ведь останешься до призывания?

– Призывания? – Это выражение я слышал впервые. – Нет, – покачал головой я. – Меня не приглашали. Думаю, я посмотрю из Дурноварии.

– А посмотреть будет на что, – заверила она. Заулыбалась, поблагодарила меня за то, что поговорил с ней, и бросилась в погоню за Мардоком, понарошку, ясное дело, а тот ну улепетывать, пища от восторга.

Я вновь присел на скамью, очень довольный встречей, и задумался, что за игры такие затеял Мерлин. Зачем ему понадобилась Киууилог? И с какой бы стати нанимать стряпуху, если ему отродясь никто не готовил?

Но размышлял я недолго: за земляным валом поднялась суматоха, малышня бросилась врассыпную. Я встал: появились двое мужчин, изо всех сил налегающие на веревку. Мгновение спустя выбежал Гавейн, и тут я увидел, кого ведут – гигантского и свирепого вороного жеребца. Он рвался на волю и едва не сдернул обоих вниз со стены, но те покрепче вцепились в недоуздок и потащили перепуганное животное вперед. Тут конь ринулся вниз по крутому склону внутреннего укрепления, увлекая за собою обоих. Гавейн закричал им – дескать, поосторожнее бы надо – и сам не то скатился кубарем, не то побежал вдогонку за зверюгой. Следом появился Мерлин вместе с Нимуэ: эта маленькая драма его, похоже, нисколько не трогала. Он проследил, как коня отвели к одному из восточных навесов, а затем они с Нимуэ спустились к храму.

– А, Дерфель! – беззаботно приветствовал меня Мерлин. – Экий ты пасмурный. Зубы болят?

– Я привез тебе Экскалибур, – сдержанно промолвил я.

– Сам вижу, не слепой. Да, глуховат порою, что есть, то есть, и мочевой пузырь пошаливает, ну да чего и ждать в мои-то годы? – Он отобрал у меня Экскалибур, на несколько дюймов выдвинул клинок из ножен, поцеловал сталь. – Меч Риддерха, – благоговейно проговорил старик, и на мгновение лицо его просияло словно в экстазе, но он тут же рывком задвинул меч обратно и уступил его Нимуэ. – Итак, ты ездил к отцу, – призвал меня к ответу Мерлин. – Тебе он понравился?

– Да, господин.

– Ты всегда был до смешного впечатлителен, Дерфель, – обронил Мерлин и оглянулся на Нимуэ. Она между тем извлекла Экскалибур из ножен и крепко-накрепко прижимала обнаженный клинок к тощему телу. Бог весть почему, но Мерлина это не порадовало: старик выхватил у нее ножны, а затем попытался отобрать и меч. Она не уступила, и Мерлин, поборовшись с ней мгновение-другое, оставил попытки вернуть клинок. – Я слыхал, ты пощадил Лиову? – спросил он, снова оборачиваясь ко мне. – Это ошибка. Лиова – та еще опасная бестия.

– Откуда ты знаешь, что я его пощадил?

Мерлин укоризненно воззрился на меня:

– Что, если я прятался под стропилами Эллиного чертога в обличье совы, Дерфель, или, не ровен час, схоронился в тростнике на полу в образе мыши? – Он резко крутнулся к Нимуэ и на сей раз вырвал-таки меч из ее рук. – Нечего истощать магию, – пробормотал он, неловко заталкивая клинок обратно в ножны. – А что, Артур не возражал уступить меч? – поинтересовался он.

– А с какой бы стати ему возражать, господин?

– Да потому, что Артур склонен к опасному скептицизму, – пояснил Мерлин, пригибаясь и проталкивая Экскалибур в низкий дверной проем. – Он думает, мы отлично обойдемся и без богов.

– Жаль, что он не видел, как Олвен Серебряная сияет во тьме, – саркастически заметил я.

Нимуэ злобно зашипела на меня. Мерлин замешкался, медленно обернулся, выпрямился и кисло глянул на меня.

– Это почему же жаль? – зловеще осведомился он.

– Потому что кабы он ее увидел, господин, так уж в богов всенепременно уверовал бы. Ну, до тех пор, пока не обнаружил бы твоих моллюсков.

– Ах, вот в чем дело, – протянул Мерлин. – Ты тут уже пошарил да поразнюхал, так? Ты сунул свой длинный саксонский нос куда не следовало – и нашел моих сверлильщиков!

– Сверлильщиков?

– Моллюсков, дурень, они сверлильщиками прозываются. По крайней мере, в речах простецов.

– И что, они светятся?

– Их слизь и впрямь люминесцирует, – небрежно обронил Мерлин. Я видел: мое открытие его здорово раздосадовало, но он изо всех сил пытается не выказать раздражения. – Об этом явлении еще Плиний упоминает, ну да он столько ерунды понаписал, что не знаешь, чему и верить. По большей части его идеи – сущий вздор. Вся эта чепуха насчет того, что друиды срезают омелу на шестой день новой луны! Еще чего не хватало! На пятый день – пожалуйста, иногда и на седьмой, но на шестой – да ни в жизнь! А еще, как сейчас помню, он советует, ежели голова разболелась, обмотать лоб женской нагрудной повязкой, да только средство это никуда не годится. И с какой бы стати? Магия-то заключена в грудях, а не в повязке, так что, понятное дело, ткнуться в грудь больной головой куда как полезнее. Меня это средство ни разу не подводило, уж будь уверен. Дерфель, а ты Плиния читал?

– Нет, господин.

– И верно, я ж так и не обучил тебя латыни! Оплошал, каюсь. Ну так вот, Плиний описывает сверлильщиков и, между прочим, отмечает: у тех, кто этих тварей ел, начинали светиться ладони и губы. Признаюсь, меня это заинтриговало. А кто бы на такое не купился? Мне страх до чего не хотелось разбираться подробнее, я ж невесть сколько времени убил впустую на Плиниевы идеи, куда более правдоподобные, но вот здесь он, как ни странно, не соврал. Помнишь Каддога? Ну, лодочника, который спас нас с Инис-Требса? Теперь он добывает для меня сверлильщиков. Эти моллюски живут в отверстиях в скалах – очень нелюбезно с их стороны, но я щедро плачу Каддогу, и он прилежно их выковыривает: а что, раз подрядился в охотники за сверлильщиками, так и терпи! Дерфель, да ты никак разочарован?

– Я думал, господин… – начал было я и тут же прикусил язык, понимая, что сейчас меня обсмеют.

– О! Ты, верно, думал, что девчонка спустилась с небес! – докончил за меня Мерлин и издевательски расхохотался. – Нимуэ, ты слыхала? Великий воин, Дерфель Кадарн, поверил, что наша крошка Олвен – это волшебное видение! – Последнее слово он протянул как-то особенно зловеще.

– Чего от него и ждали, – сухо отрезала Нимуэ.

– Если задуматься, то да, пожалуй, – признал Мерлин. – А неплохой фокус, верно, Дерфель?

– Но всего лишь фокус, господин, – отозвался я, не в силах скрыть разочарования.

Мерлин вздохнул:

– Ты смешон, Дерфель, просто смешон. Фокусы вовсе не подразумевают отсутствие магии, но магия не всегда даруется нам богами. Ты что, вообще ничего не понимаешь? – Последний вопрос прозвучал почти зло.

– Я знаю, что меня провели, господин.

– Провели! Провели! Сколько патетики! Да ты хуже Гавейна! Друид второго дня обучения и тот бы тебя провел! Наша задача не в том, чтобы удовлетворить твое детское любопытство, но исполнить миссию богов, а боги эти, Дерфель, ушли далеко от нас. О, как далеко! Они исчезают, тают во тьме, уходят в бездну Аннуина. Их необходимо призвать, а чтобы призвать богов, мне нужны рабочие руки, а чтобы привлечь рабочие руки, мне следовало поманить простецов надеждой. По-твоему, мы с Нимуэ сложили бы все эти костры в одиночку? Нам требовались люди! Сотни людей! Мы вымазали девчонку слизью моллюсков – и люди пришли к нам, а ты только и умеешь, что хныкать да жаловаться: тебя, дескать, провели! Да кому какое дело до того, что ты там про себя думаешь! Ступай сжуй сверлильщика – глядишь, и обретешь просветление! – И Мерлин наподдал по рукояти Экскалибура, задвигая меч глубже в храм. – Полагаю, этот дурень Гавейн все тебе показал?

– Он показал мне круги костров, господин.

– А ты небось хочешь знать, зачем они?

– Хочу, господин.

– Да любой, кто обладает хоть малой толикой сообразительности, уже давно бы сам все вычислил, – величественно изрек Мерлин. – Боги далеко, это очевидно, иначе они бы нами не пренебрегали, однако много лет назад они дали нам средства призвать их обратно: вручили нам Сокровища. Ныне боги спустились в бездну Аннуина так глубоко, что Сокровища сами по себе бессильны. Надо привлечь внимание богов, а как это сделать? Очень просто! Мы подаем знак – туда, в пропасть, а знак этот – всего-навсего грандиозный огненный узор, и в узор этот мы помещаем Сокровища и проделываем еще кой-чего, ну да это уже не важно, а после того я смогу умереть с миром, вместо того чтобы объяснять простейшие вещи до смешного легковерным недоумкам. Нет-нет, – возразил старик, не успел я и слова вымолвить, не то чтобы задать вопрос, – тебе в канун Самайна здесь делать нечего. Мне нужны только те, кому я могу доверять. А если ты еще раз сюда заявишься, я прикажу страже утыкать копьями твое брюхо.

– А почему бы просто-напросто не обнести холм призрачной оградой? – спросил я. Призрачная ограда – это выложенные в ряд черепа, заклятые друидом: через такую черту никто не дерзнет переступить.

Мерлин вытаращился на меня как на сумасшедшего:

– Призрачная ограда! В канун Самайна! Это ж единственная ночь в году, недоумок, когда призрачные ограды не действуют! Я что, должен тебе азы объяснять? Призрачная ограда, дурень ты набитый, удерживает на привязи души мертвых, дабы отпугнуть живых, но в канун Самайна души мертвых свободны бродить где вздумается, и потому обуздать их невозможно. В канун Самайна от призрачной ограды примерно столько же толку, сколько от твоих мозгов.

Под градом его упреков я и бровью не повел.

– Надеюсь, хоть тучи не придут, – проговорил я в надежде его задобрить.

– Тучи? – фыркнул Мерлин. – Что мне за дело до туч? А, понимаю! Этот идиот Гавейн с тобой разоткровенничался, а у него в голове каша та еще. Если день выдастся облачный, Дерфель, боги все равно увидят наш знак, потому что их взор, в отличие от нашего, пронзает любую завесу, но если будет слишком пасмурно, то, чего доброго, пойдет дождь. – Старик говорил четко, едва ли не по слогам – таким голосом объясняют прописные истины несмышленому ребенку. – А ливень, понимаешь ли, потушит все наши костры. Что, самому догадаться – никак? – Он свирепо зыркнул на меня, отвернулся и обвел взглядом круги костров. Опершись на черный посох, он долго молчал, погруженный в мысли о своем грандиозном творении на вершине Май-Дана. И наконец пожал плечами. – А ты когда-нибудь задумывался, что могло бы произойти, если бы христианам удалось посадить на трон Ланселота? – спросил Мерлин. Гнев его уже схлынул, на смену пришла меланхолия.

– Нет, господин.

– Настал бы их пятисотый год, и все они ожидали бы, что этот их нелепый распятый Бог сойдет на землю во славе своей. – До тех пор Мерлин неотрывно глядел на четкие круги из дров и хвороста, но теперь вдруг обернулся ко мне. – А что, если бы он так и не явился? – озадаченно проговорил старик. – Представь себе: христиане собрались-снарядились, все в парадных плащах, все добела отмытые, чистенькие, дружно молятся – и ничего ровным счетом не происходит?

– Тогда в пятьсот первом году никаких христиан не осталось бы, – отозвался я.

Мерлин покачал головой:

– Сомневаюсь. Это дело священников – объяснять необъяснимое. Святоши вроде Сэнсама измыслили бы причину, а народ им поверил бы: ведь народу позарез хочется верить. Люди не отказываются от надежды из-за пережитого разочарования, Дерфель; нет, они начинают надеяться с удвоенной силой. Какие же мы олухи – все до единого!

– Ты, выходит, боишься, что на Самайн ничего не произойдет? – промолвил я, внезапно почувствовав острую жалость к старику.

– Конечно боюсь, недоумок. А вот Нимуэ не боится. – Он оглянулся на Нимуэ: та угрюмо наблюдала за нами обоими. – Ты-то ни минуты не сомневаешься, малютка моя, верно? – поддразнил ее Мерлин. – Что до меня, Дерфель, хотел бы я, чтобы в обряде не было нужды. Мы ведь даже не знаем, что должно случиться, когда мы зажжем костры. Может, боги и придут, а может, выждут своего часа? – Он свирепо глянул на меня. – Если ничего не происходит, Дерфель, это вовсе не значит, что ничего не произошло. Тебе понятно?

– Думаю, да, господин.

– Вот уж не верю. Вообще в толк не могу взять, зачем я из кожи вон лезу, растолковывая тебе, что да как! Лучше б наставлял быка тонкостям риторики! Чем возиться с этаким бестолковым олухом. Ну, ступай себе, чего ждешь. Экскалибур ты доставил.

– Артур хочет получить его назад, – промолвил я, вспомнив о своем обещании Артуру.

– Да уж небось! Ну, может, и получит, как только Гавейну меч перестанет быть нужен. А может, и нет. Какая, в сущности, разница? Полно докучать мне пустяками, Дерфель. Я сказал – до свидания. – И рассерженный Мерлин направился было прочь, но, не пройдя и нескольких шагов, обернулся и окликнул Нимуэ: – Идем, девочка.

– Я должна убедиться, что Дерфель и впрямь ушел, – отрезала Нимуэ и с этими словами взяла меня под локоть и потянула к внутреннему валу.

– Нимуэ! – заорал Мерлин.

Не обращая на него внимания, Нимуэ потащила меня вверх по травянистому склону, туда, где вдоль вала вела тропа. Я завороженно оглядел прихотливый узор разложенных костров.

– Вы немало потрудились, – неловко выдавил я.

– И все труды пойдут прахом, если мы не совершим должных обрядов, – ядовито отпарировала она. Мерлин на меня злобился, ну да его гнев по большей части – сплошное притворство, сейчас есть, а в следующий миг уже и нет, точно удар молнии, а вот исступленная ярость Нимуэ шла из самых глубин: заостренное лицо побелело и напряглось. Красавицей она никогда не была, а лишившись глаза, выглядела и вовсе жутко, но облик ее, в котором читались свирепость и ум, западал в память, а сейчас, на высокой земляной насыпи под порывами западного ветра, смотрелась она еще внушительнее обычного.

– А что, есть опасность, что обряд не будет проведен так, как надо?

– Мерлин, он вроде тебя, – свирепо буркнула Нимуэ, пропуская мой вопрос мимо ушей. – Слишком уж впечатлителен.

– Чушь, – возразил я.

– Тебе-то откуда знать, Дерфель? – рявкнула она. – Тебе разве приходится терпеть его бахвальство? Или с ним спорить? Или его подбадривать? Или это ты вынужден наблюдать, как он совершает величайшую из ошибок в истории мира? – выплевывала она вопрос за вопросом. – Или это ты стоишь и смотришь, как он вот-вот загубит все наши труды? – Нимуэ махнула костлявой рукой в сторону костров. – Дурень ты, – горько подвела итог она. – Мерлин пернет – а тебе оно что глас самой мудрости. Он стар, Дерфель, и жить ему осталось недолго, и сила его иссякает. А сила, Дерфель, она изнутри идет. – Нимуэ ударила себя между маленьких грудей. К тому времени мы уже дошли до вершины насыпи, там Нимуэ остановилась и обернулась ко мне. Я рослый, дюжий воин, она маленькая и хрупкая, дунь – улетит, и все же она брала надо мною верх. Так было всегда. В Нимуэ бурлила страсть настолько глубокая, темная и могучая, что противостоять ей мало что могло.

– Так почему Мерлинова впечатлительность ставит обряд под угрозу? – не отставал я.

– А вот так! – отрезала Нимуэ, развернулась и пошла дальше.

– Объясни, – потребовал я.

– Ни за что! – огрызнулась она. – Ты дурень набитый.

Я побрел за ней.

– Кто такая Олвен Серебряная? – полюбопытствовал я.

– Рабыня, мы ее в Деметии купили. Захватили девчонку в Повисе, а нам она обошлась в шесть золотых монет с лишним, уж больно смазливенькая.

– Это верно, – отозвался я, вспоминая, как она невесомо скользит сквозь притихшую ночь в Линдинисе.

– Вот и Мерлину тоже так кажется, – презрительно бросила Нимуэ. – Как ее увидит, так и затрясется весь. Ну да нынче он уж больно стар, и, кроме того, нам приходится притворяться, что она девственница, – ну, ради Гавейна. А он-то нам и верит! Впрочем, этот олух поверит во что угодно! Вот идиот-то!

– И он женится на Олвен, когда все закончится?

Нимуэ расхохоталась.

– Так дурню обещано, хотя как только Гавейн узнает, что девчонка вовсе не из сонма бессмертных духов, а рождена рабыней, он, глядишь, и передумает. Так что, может статься, мы ее перепродадим. Хочешь откупить? – лукаво подмигнула она.

– Нет.

– Все верен своей Кайнвин? – поддразнила Нимуэ. – Как она?

– В добром здравии.

– И она приедет в Дурноварию поглядеть на обряд?

– Нет, – покачал головой я.

Нимуэ подозрительно сощурилась.

– А сам-то приедешь?

– Да, я бы посмотрел.

– А Гвидр? Ты ведь его привезешь?

– Да сам-то Гвидр не прочь. Но мне придется сперва спросить дозволения у его отца.

– Скажи Артуру, чтобы отпустил парня. Каждый ребенок в Британии должен своими глазами увидеть приход богов. Такое зрелище, Дерфель, вовеки не забудется.

– Так, значит, все сбудется – сбудется, несмотря на промахи Мерлина? – уточнил я.

– Сбудется – несмотря на Мерлина, – мстительно отрезала Нимуэ. – Сбудется, потому что я сделаю все, что надо. Я дам старому дурню то, что он хочет, – уж по душе ему это или нет. – Она остановилась, развернулась, ухватила мою левую руку, уставилась единственным глазом на шрам у меня на ладони. Этот шрам связал меня клятвой исполнять ее волю, и я почуял: сейчас она от меня чего-то потребует, – но она вдруг передумала: осторожность одержала верх. Нимуэ перевела дух, впилась в меня взглядом и выпустила руку со шрамом. – Отсюда сам дойдешь, – горько бросила она и зашагала прочь.

А я побрел по склону вниз. Навстречу мне, к вершине Май-Дана, по-прежнему тащились селяне, нагруженные хворостом. Девять часов должно гореть кострам, объяснял Гавейн. Девять часов на то, чтобы заполнить небеса пламенем и призвать богов на землю. Или может статься, если с обрядами чего-нибудь напутают, костры окажутся ни к чему.

И уже через три ночи мы узнаем, чем все закончится.

* * *

Кайнвин охотно съездила бы в Дурноварию посмотреть, как призовут богов, но ночью в канун Самайна на землю приходят мертвые, и ей хотелось самой убедиться, что мы оставили подарки для Диан. Ей подумалось, положить дары надо там, где Диан умерла, так что она отвела наших двух дочерей на развалины дома Эрмида, и там, на пепелище, оставила кувшин с разведенным медом, хлеб с маслом и горстку орехов в меду – любимое лакомство Диан. Сестры положили в золу несколько грецких орехов и сваренных вкрутую яиц, а потом все укрылись в хижине лесника неподалеку, под охраной моих копейщиков. Диан они не увидели – в канун Самайна мертвые не показываются, но сделать вид, что их нет, – значит напрашиваться на неприятности. Позже Кайнвин рассказала мне, что к утру снедь исчезла до крошки и кувшин был пуст.

В Дурноварии ко мне присоединились Исса с Гвидром. Артур разрешил-таки сыну посмотреть на обряд, и Гвидр себя не помнил от восторга. В тот год ему исполнилось одиннадцать, и мальчишка просто-таки бурлил радостью, и жизнью, и любопытством. От отца он унаследовал худощавое сложение, а от Гвиневеры – красоту: длинный точеный нос и дерзкий взгляд. Бедовый был мальчуган, но добрый и славный, и мы с Кайнвин только порадовались бы, кабы пророчество его отца и впрямь сбылось и Гвидр женился на нашей Морвенне. Ну да решится это года через два, а то и три, а до тех пор Гвидр будет жить с нами. Он-то надеялся подняться на вершину Май-Дана – и здорово огорчился, когда я объяснил, что туда пускают только участников обряда. Даже селян, которые своими руками сложили гигантские костры, и тех отослали в течение дня. Они, подобно сотням любопытных, съехавшихся со всей Британии, будут наблюдать за обрядом с полей под сенью древнего форта.

Артур прибыл утром в канун Самайна, и я отметил, как он обрадовался при виде Гвидра. В те темные дни мальчуган был для него единственным светом в окошке. Кулух, двоюродный брат Артура, явился из Дунума с полудюжиной копейщиков.

– Вообще-то, Артур меня отговаривал, – сообщил он мне с ухмылкой, – ну да я такого зрелища ни за что не пропущу.

Кулух, прихрамывая, подошел поздороваться с Галахадом: тот вот уже несколько месяцев вместе с Саграмором охранял границу от саксов Эллы. Сам Саграмор подчинился приказу Артура и остался на боевом посту, но попросил Галахада съездить в Дурноварию и привезти назад, в гарнизон, вести о событиях великой ночи. Люди уповали на чудо, а сам Артур не на шутку тревожился: опасался, что его сподвижники останутся горько разочарованы, ежели ничего не случится.

А надежда все больше подчиняла себе умы, ибо ближе к вечеру в город въехал король Кунеглас Повисский. Он привез с собой с дюжину воинов и сына Пирддила, неловкого, застенчивого отрока, у которого только-только пробивались первые усики. Мы с Кунегласом крепко обнялись. Он приходился Кайнвин братом, и свет не видывал человека честнее и порядочнее. По пути на юг он завернул к Мэуригу Гвентскому и теперь подтвердил: да, этот правитель биться с саксами не склонен.

– Он верит, что его Бог защитит, – мрачно сообщил Кунеглас.

– В точности как мы, – отозвался я, жестом указав из дворцового окна на нижние склоны Май-Дана. Там уже собралась толпа: что бы ни принесла с собою судьбоносная ночь, люди надеялись оказаться поближе. Многие пытались пробиться на вершину холма, но черные щиты Мерлина удерживали любопытствующих на расстоянии. На поле к северу от крепости горстка храбрых христиан шумно молилась Богу, прося наслать дождь и помешать языческим обрядам, но их разогнала разъяренная толпа. Какую-то христианку избили до бесчувствия, и Артур выслал своих собственных воинов поддерживать порядок.

– Ну так что же произойдет нынче ночью? – спросил меня Кунеглас.

– Может, и ничего, о король.

– И ради этого я приперся за тридевять земель? – проворчал Кулух. Этого коренастого, задиристого сквернослова я числил среди своих ближайших друзей. Хромал он с тех самых пор, как саксонское лезвие глубоко впилось ему в ногу в битве против саксов Эллы под Лондоном, но на здоровенный рубец он чихать хотел и уверял, что копейщик из него по-прежнему отменный.

– А ты чего тут позабыл? – поддразнил он Галахада. – Я думал, ты христианин.

– Я христианин.

– Стало быть, ты о дожде молишься? – упрекнул его Кулух.

Дождь шел и сейчас – ну, не то чтобы дождь, так, легкая морось с запада. Кое-кто верил, что морось сменится ясной погодой, но неизбежно находились пессимисты, предрекающие сущий потоп.

– А если нынче ночью и впрямь хлынет ливень, – подзуживал Галахад, – ты признаешь, что мой Бог сильнее твоего?

– Я тебе тогда глотку перережу, – проворчал Кулух. Не всерьез, конечно: как и я, он дружил с Галахадом, сколько себя помнил.

Кунеглас пошел потолковать с Артуром, Кулух удрал проверить, по-прежнему ли в таверне у северных ворот Дурноварии доступна рыжая деваха, а мы с Галахадом и юным Гвидром отправились в город. Там царило веселье: словно большая осенняя ярмарка заполнила улицы и выплеснулась на окрестные луга. Торговцы установили лотки, в тавернах было не протолкнуться, жонглеры изумляли толпу своей ловкостью, а десятка два бардов тянули песни. Дрессированный медведь неуклюже ковылял вверх-вниз по склону городского холма, свирепея на глазах, а ему все подливали меду чашу за чашей. Прямо над нами высился особняк епископа Эмриса. Епископ Сэнсам пялился в окно на зверюгу, но, заметив меня, поспешно отпрянул и задвинул деревянный ставень.

– И долго ему сидеть в темнице? – полюбопытствовал Галахад.

– Пока Артур не простит его, – пожал плечами я, – а в один прекрасный день так оно и будет: Артур всегда прощает врагов.

– Как это по-христиански.

– Как это глупо, – возразил я, сперва убедившись, что Гвидр меня не слышит: мальчуган отошел полюбоваться на медведя. – Вот чего даже вообразить себе не могу, так это чтобы Артур простил твоего единокровного братца, – продолжал я. – Я его тут видел недавно.

– Ланселота? – изумленно охнул Галахад. – И где же?

– При Кердике.

Галахад перекрестился, не обращая внимания на хмурые взгляды прохожих. В Дурноварии, как и в большинстве городов Думнонии, жили главным образом христиане, но сегодня улицы заполонили язычники из окрестных деревень, и у многих руки чесались затеять драку с врагами-христианами.

– Думаешь, Ланселот станет сражаться на стороне Кердика? – спросил меня Галахад.

– А что, он умеет сражаться? – язвительно отозвался я.

– Вообще-то да.

– Тогда если он и впрямь возьмет в руки оружие, то – на стороне Кердика.

– Тогда молю Господа, чтобы мне предоставилась возможность убить его, – проговорил Галахад и вновь осенил себя крестом.

– Если замысел Мерлина удастся, никакой войны не будет, – сказал я. – Будет резня, и возглавят ее боги.

Галахад улыбнулся:

– Будь со мной честен, Дерфель: замысел удастся?

– Все мы здесь для того, чтобы это узнать, – уклончиво проговорил я. И тут меня осенило: а ведь в городе наверняка найдется десятка два саксонских шпионов, что пришли за тем же самым. Скорее всего, это бритты из свиты Ланселота, они же могут незамеченными смешаться с возбужденной толпой, которая между тем все прибывала и прибывала. Если Мерлин потерпит неудачу, подумал я, саксы воспрянут духом – и тем суровее окажутся весенние битвы.

Дождь припустил сильнее, я окликнул Гвидра, и мы все трое бегом бросились обратно во дворец. Гвидр принялся упрашивать отца: дескать, пусть ему позволят наблюдать за обрядом с поля под самыми укреплениями Май-Дана, но Артур лишь покачал головой.

– Если дождь не прекратится, то в любом случае смотреть будет не на что, – объяснил Артур. – Ты простудишься, и тогда… – И он оборвал себя на полуслове. Он собирался сказать: и тогда твоя мама на меня рассердится.

– И тогда ты заразишь Морвенну и Серену, – докончил я, – а я подхвачу простуду от них, а твой отец – от меня, и когда нагрянут саксы, вся наша армия будет чихать и сморкаться.

Гвидр на секунду задумался, решил, что это была шутка, и вновь потянул отца за рукав.

– Ну пожалуйста! – взмолился он.

– Ты будешь смотреть из верхнего зала, вместе со всеми нами, – стоял на своем Артур.

– Папа, а тогда можно, я вернусь поглядеть на медведя? Зверюга уже пьян, на него вот-вот собак спустят. Я встану под навес и не промокну. Честное слово. Папа, ну пожалуйста.

Артур отпустил мальчишку, я послал Иссу присмотреть за ним, и мы с Галахадом поднялись в верхний дворцовый зал. Год назад, когда Гвиневера время от времени наезжала во дворец, в нем царили изящество и чистота, но теперь заброшенное здание пребывало в запустении и повсюду лежала пыль. Построили его еще римляне, и Гвиневера пыталась некогда восстановить древнее великолепие чертогов, но Ланселотовы войска разграбили их во времена мятежа, а приводить покои в порядок никто не стал. Люди Кунегласа развели огонь прямо на полу, и миниатюрные плитки трескались от жара. Сам Кунеглас стоял у широкого окна и оттуда мрачно глядел поверх соломенных и черепичных крыш Дурноварии в сторону склонов Май-Дана, едва различимых за пеленой дождя.

– Ведь распогодится, правда? – взмолился он, завидев нас.

– Чего доброго, польет еще сильнее, – заметил Галахад, и при этих словах на севере зарокотал гром и дождь заметно усилился: капли так и отскакивали от крыши на четыре-пять дюймов. Дрова на вершине Май-Дана здорово вымокли, но пока, надо думать, пострадали лишь верхние слои, а в глубине завалов древесина сухая. Собственно, внутрь вода не просочится еще с час или более такого ливня, а сухая растопка в середине очень скоро вытопит влагу из отсыревших веток, однако, если дождь затянется до ночи, костры так и не разгорятся толком.

– По крайней мере, под дождем пьяные протрезвеют, – отметил Галахад.

В дверях появился епископ Эмрис в черной, насквозь промокшей и заляпанной грязью рясе. Он опасливо оглянулся на грозных язычников – копейщиков Кунегласа – и поспешно присоединился к нам у окна.

– Артур здесь? – спросил он.

– Он где-то во дворце, – отозвался я и представил Эмриса королю Кунегласу, добавив, что епископ – из числа наших добрых христиан.

– Уповаю, что все мы добры, лорд Дерфель, – проговорил Эмрис, кланяясь королю.

– По мне, так добрые христиане – это те, которые не бунтовали против Артура, – откликнулся я.

– А был ли это бунт? – промолвил Эмрис. – Думается, лорд Дерфель, это было безумие, порожденное благочестивой надеждой, и смею сказать, что сегодня Мерлин делает в точности то же самое. Подозреваю, он останется разочарован, так же как не оправдались надежды моей бедной паствы в прошлом году. Но к чему приведет разочарование нынешней ночи? Вот зачем я здесь.

– Так к чему же оно приведет? – заинтересовался Кунеглас.

Эмрис пожал плечами:

– Если Мерлиновы боги так и не появятся, о король, кого во всем обвинят? Христиан. А кого вырежет толпа? Опять же христиан. – Эмрис осенил себя крестом. – Хочу, чтобы Артур дал слово защитить нас.

– Уверен, он даст – и охотно, – заверил Галахад.

– Ради тебя, епископ, даст, – добавил я. Во времена смуты Эмрис остался верен Артуру: хороший был человек, пусть и осмотрителен в советах столь же, сколь тучен телом. Подобно мне, престарелый епископ входил в королевский совет, что видимости ради наставлял Мордреда в делах правления, хотя теперь, когда король наш был узником в Линдинисе, совет собирался редко. Артур общался с советниками с глазу на глаз, а затем принимал решения сам, но на самом-то деле что-то решать требовалось лишь там, где речь шла о подготовке Думнонии к вторжению саксов, и все мы были рады-радехоньки переложить это бремя на Артуровы плечи.

Промеж серых туч скользнула раздвоенная молния, а мгновение спустя раздался удар грома, да такой оглушительный, что все мы непроизвольно пригнулись. Проливной дождь внезапно усилился еще больше, свирепо забарабанил по крышам, и яростно взбурлили ручьи грязной воды, струящиеся по улицам и переулкам Дурноварии. По полу растеклись лужицы.

– Может, боги не хотят, чтобы их призывали? – угрюмо предположил Кунеглас.

– Мерлин говорит, они далеко, – отозвался я, – так что дождь – не их рук дело.

– Что, несомненно, доказывает: за этим дождем стоит Бог еще более великий, – гнул свое Эмрис.

– Не по твоей ли просьбе? – ядовито осведомился Кунеглас.

– Я не молился о дожде, о король, – отозвался Эмрис. – Воистину, ежели на то твоя воля, так я помолюсь о том, чтобы дождь прекратился. – С этими словами он закрыл глаза, широко развел руки и запрокинул голову в молитве. Торжественность момента слегка подпортила дождевая капля, что просочилась сквозь черепицу крыши и плюхнулась точнехонько на тонзуру, – однако ж епископ закончил молитву и осенил себя крестом.

И – о чудо! – не успела пухлая Эмрисова рука сотворить знак креста на изгвазданной рясе, как дождь начал стихать. С запада еще налетали шквалы брызг, но барабанная дробь по крышам разом прекратилась, и в воздухе между нашим высоким окном и гребнем Май-Дана постепенно прояснилось. Холм по-прежнему темнел мрачной громадой под серыми тучами, и в древней крепости ничего невозможно было разглядеть, кроме разве горстки копейщиков, охраняющих укрепления, да нескольких паломников ниже по склону: эти подобрались к форту так близко, как только посмели. Эмрис сам не знал, радоваться ему или огорчаться действенности своей молитвы, но на всех нас она произвела громадное впечатление, особенно когда тучи на западе расступились и склоны Май-Дана вызеленил косой, водянистый луч солнца.

Рабы принесли нам подогретый мед и холодную оленину, но мне кусок в горло не шел. Я все наблюдал, как день клонится к вечеру и рвутся лоскутья облаков. Небо светлело, на западе, над далеким Лионессом, запылало алое горнило. Солнце садилось, был канун Самайна, и по всей Британии и даже в христианской Ирландии народ оставлял снедь и питье для мертвых, которые вот-вот перейдут пропасть Аннуина по мосту из мечей. В эту ночь призрачная череда теней явится на землю, туда, где они некогда дышали и любили – и умерли. Многие умерли на Май-Дане, так что нынче ночью холм заполонят духи; я же неминуемо представил, как маленькая призрачная Диан бродит на развалинах дома Эрмида.

Пришел Артур, и я подумал, до чего же непривычно он выглядит без Экскалибура в узорчатых ножнах. Видя, что дождь прекратился, он недовольно буркнул и выслушал просьбу епископа Эмриса.

– Я выслал на улицы своих копейщиков, – заверил он епископа, – так что, пока твои люди не задирают язычников, никто их не тронет. – Артур принял из рук раба рог с медом и вновь повернулся к епископу. – Я в любом случае хотел с тобой повидаться, – промолвил он и поделился с епископом своими тревогами насчет короля Мэурига Гвентского. – Если Гвент не выйдет на бой, саксы задавят нас числом, – предостерег он Эмриса.

Епископ побледнел как полотно.

– Да быть того не может – Гвент не допустит, чтобы Думнония пала!

– Епископ, Гвент подкуплен, – сообщил я и в свой черед поведал, как Элла пустил в свои земли Мэуриговых проповедников. – Пока Мэуриг верит, что есть шанс обратить саксов в свою веру, он против них меча не поднимет.

– При мысли об обращении саксов мне должно только радоваться, – благочестиво отозвался Эмрис.

– Зря, – предостерег я. – Как только эти священники перестанут быть нужны, Элла перережет им глотки.

– А потом и нам, – мрачно добавил Кунеглас. Они с Артуром уже сговорились съездить вместе к королю Гвента, и теперь Артур уламывал Эмриса присоединиться к ним.

– Тебя, епископ, он выслушает, – втолковывал Артур, – а если ты сумеешь убедить его, что для христиан Думнонии саксы куда опаснее, нежели я, может статься, он и передумает.

– Я охотно поеду с вами, – заверил Эмрис, – право же, охотно.

– По крайней мере, необходимо уговорить юного Мэурига, чтобы пропустил мою армию через свои земли, – угрюмо буркнул Кунеглас.

Артур заметно встревожился.

– А что, Мэуриг может отказаться?

– Если верить моим шпионам, то да, – отозвался Кунеглас, пожимая плечами. – Но ежели саксы и впрямь нагрянут, так я пройду через его земли, не важно, даст он там разрешение или нет.

– Тут-то и приключится война между Гвентом и Повисом, – раздраженно бросил Артур, – а это на руку одним только саксам, и никому больше. – Он досадливо поморщился. – И зачем Тевдрик отказался от трона?

Тевдрик, отец Мэурига, исповедовал христианство, однако ж всегда сражался против саксов на Артуровой стороне.

На западе погас последний алый отблеск. На несколько мгновений мир завис между светом и тьмой – а затем нас поглотила бездна. Мы стояли в проеме окна, ежась на сыром ветру, и глядели, как сквозь прорехи в облаках проглядывают первые звезды. Растущая луна висела над южным морем совсем низко, и свет ее распылялся по краям облака, заслонившего созвездие Змеи – во всяком случае, змеиную голову. Ночь накануне Самайна, мертвые уже близко…

В домах Дурноварии засияли огни, но за пределами города царила тьма – вот разве что лунный луч посеребрит купу деревьев или склон далекого холма. Май-Дан смутно маячил во мраке: черное пятно в черном сердце ночи мертвых. А мгла все сгущалась, загорались все новые звезды, и безумная луна летела, не разбирая пути, сквозь клочья облаков. Мертвецы тянулись нескончаемой чередою по мосту мечей: вот они уже здесь, среди нас, и хотя ни видеть, ни слышать их нам не дано, но они здесь – во дворце, на улицах, в каждой долине, в каждом городе, в каждом доме Британии, а на полях сражений, где столько душ было вырвано из земных тел, мертвые кишмя кишат, что твои скворцы. Диан бродит себе под сенью деревьев у дома Эрмида, а бесплотные призраки все плывут и плывут по мосту мечей, заполоняя остров Британия. Однажды, подумалось мне, я тоже пройду по мосту в такую ночь – посмотреть на моих детей, и на их детей, и на детей их детей. Каждый год, в канун Самайна, скитаться душе моей по земле – до скончания времен.

Ветер стих. Луна снова спряталась за громадной грядой облаков, что нависла над Арморикой, но над нами небеса расчистились. Звезды, жилища богов, ослепительно сияли в пустоте. Кулух уже вернулся во дворец и теперь стоял у окна рядом с нами: мы жались друг к другу, вглядываясь в ночь. Пришел и Гвидр; впрочем, ему очень скоро надоело таращиться в промозглую тьму, и он отправился к приятелям из числа дворцовой стражи.

– Когда начнется обряд? – спросил Артур.

– Не скоро, – предупредил я. – Кострам должно полыхать в течение шести часов, прежде чем приступят к магическому ритуалу.

– А как же Мерлин отсчитывает часы? – полюбопытствовал Кунеглас.

– В уме, о король, – отвечал я.

Мертвые плыли сквозь нас. Ветер совсем улегся, и в наступившем безмолвии в городе завыли собаки. Звезды в обрамлении посеребренных облаков пылали по-нездешнему ярко.

И тут внезапно, из черноты посреди резкой ночной тьмы, на широкой, обнесенной стеной вершине Май-Дана вспыхнул первый костер – и обряд призывания богов начался.

Глава 4

Миг – и пламя, чистое и яркое, заплясало над укреплениями Май-Дана, а затем огонь растекся по спиралям, и вот уже обширная чаша, образованная травянистыми насыпями крепостных стен, заполнилась тусклым дымным светом. Я словно видел, как люди суют факелы в самую глубину высоких и широких завалов и бегут, бегут с огнем к центральной спирали и вдоль внешних кругов. Поначалу костры занимались медленно, шипящие языки с трудом пробивались сквозь отсыревшие ветки верхнего слоя, но жар постепенно вытопил сырость, дрова разгорались все пуще, и вот наконец-то заполыхал весь сложный, прихотливый узор и свет засиял в ночи победно и яро. Гребень холма превратился в огненный кряж, в бурлящий круговорот пламени; к небесам клубами тянулся подсвеченный алым дым. В Дурноварии замелькали тени – отсветы слепящих костров. На улицах толпились люди, кое-кто даже на крыши взбирался – полюбоваться на далекий пожар.

– Шесть часов? – недоверчиво переспросил Кулух.

– Так мне Мерлин объяснил.

– Шесть часов! – сплюнул Кулух. – Я бы успел к рыжей сбегать.

Однако с места он не стронулся, равно как и никто из нас, все мы завороженно наблюдали за пляской пламени над холмом. То был погребальный костер Британии, финал истории, призывание богов, и мы глядели и ждали в напряженном молчании, словно ожидали увидеть, как, разорвав пелену синевато-багрового дыма, на землю снизойдут боги.

Но тут заговорил Артур – и напряжение схлынуло.

– Поесть бы, – буркнул он. – Если нам тут торчать шесть часов, так неплохо бы и заморить червячка.

За едой говорили мало, по большей части о короле Мэуриге Гвентском и об ужасной вероятности, что он, чего доброго, не пустит своих копейщиков на войну. Если, конечно, война и впрямь начнется, неотвязно думал я, беспрестанно посматривая в окно – туда, где плясало пламя и бурлил дым. Я попытался отслеживать время, но на самом-то деле я понятия не имел, один час прошел или два, прежде чем трапеза закончилась, и вот мы снова столпились у громадного распахнутого окна, неотрывно глядя на Май-Дан, где впервые в истории Сокровища Британии были собраны воедино. Была там Корзина Гаранхира – ивовая плетенка, в которой поместились бы хлеб и пара-тройка рыбин, хотя ныне прутья так поизломались, что любая уважающая себя хозяйка давным-давно выкинула бы корзинку в огонь. И Рог Брана Галеда – почерневший от времени бычий рог с выщербленным оловянным ободком по краю. И Колесница Модрон – она давно развалилась на части, и притом была так мала, что ехать на ней смог бы разве что ребенок – если, конечно, ее удалось бы собрать заново. Был там Недоуздок Эйддина – истрепанная веревка с проржавевшими железными кольцами: даже беднейший из крестьян этим воловьим поводом погнушался бы. И Кинжал Лауфродедда – с затупившимся широким лезвием и сломанной деревянной рукоятью; и стертое Точило Тудвала – такого любой ремесленник устыдился бы. И Куртка Падарна – латаные-перелатаные нищенские лохмотья; и все же сохранилась она куда лучше, чем Плащ Регадда: он якобы наделял своего владельца невидимостью, но ныне износился до невесомой паутины. И Миска Ригенидда – плоская деревянная посудина, вся растрескавшаяся и никуда не годная, и Игральная Доска Гвенддолау – старая, покоробленная деревяшка с полустертой разметкой. Кольцо Элунед смахивало на самое обыкновенное кольцо воина: вот такие простенькие металлические ободки копейщики любили мастерить из оружия убитых врагов, но всем нам доводилось выкидывать за ненадобностью кольца куда более приглядные с виду, нежели Кольцо Элунед. Лишь два Сокровища обладали истинной ценностью: Меч Риддерха, Экскалибур, откованный в Ином мире самим Гофанноном, и Котел Клиддно Эйддина. Теперь все они, и никчемный хлам, и роскошные драгоценности, покоились в кругу огня, дабы подать знак далеким богам.

А небеса все прояснялись, хотя над горизонтом на юге по-прежнему громоздились облака: мы все глубже погружались в эту ночь, ночь мертвых, а в тучах между тем замерцали молнии. Молнии – первое предвестие богов, и, устрашившись, я тронул железную рукоять Хьюэлбейна; ну да молнии полыхали далеко, очень далеко, может, над морем или еще дальше, над Арморикой. С час или более молнии беззвучно полосовали южное небо. Раз целое облако словно осветилось изнутри – мы все так и охнули, а епископ Эмрис осенил себя знаком креста.

Но вот далекие молнии померкли, остался лишь гигантский костер в кольце укреплений Май-Дана. Этому сигнальному огню суждено было преодолеть бездну Аннуина, это сияние изливалось во тьму между мирами. «Что, интересно, думают про себя мертвые? – гадал я. – Сонмы призрачных душ, верно, уже обступили Май-Дан – поглядеть, как станут призывать богов?» Я представил себе, как отсветы пламени мерцают на стальных лезвиях моста мечей, а может, озаряют и Иной мир, и не скрою, что испугался. Молнии погасли, ничего нового не происходило: бушевал гигантский костер, и только, но, думается, все мы сознавали, что мир дрожит на грани перемены.

Часы шли, и вот нежданно-негаданно был явлен следующий знак. Первым увидел его Галахад. Он перекрестился, завороженно уставился в окно, словно не веря глазам своим, а затем указал наверх, туда, где гигантский султан дыма застилал звезды.

– Вы видите? – спросил он, и все мы высунулись в окно и поглядели ввысь.

И я увидел: то зажглись огни ночных небес.

Такие огни всем нам доводилось видеть прежде, хотя и нечасто, но появление их в эту ночь нельзя было расценить иначе, как знамение. Сперва во тьме замерцала синяя дымка; постепенно дымка густела, разгоралась, и вот уже алая завеса огня слилась с синей и затрепетала среди звезд, точно колеблемое ветром полотнище. Мерлин, помнится, рассказывал мне, что небесные огни нередки на дальнем севере, но эти повисли на юге, а в следующий миг нежданно-негаданно все пространство над нашими головами ярко расцветилось синими, серебряными и малиновыми каскадами. Мы все спустились во двор, чтобы лучше видеть, и оттуда благоговейно взирали на сияющие небеса. Костры Май-Дана оттуда уже не просматривались, но зарево их затопило южные небеса, а над головами у нас роскошной аркой переливались огни потусторонние.

– Ну теперь-то ты веришь, епископ? – спросил Кулух.

Эмрис словно утратил дар речи. Но вот он вздрогнул и дотронулся до деревянного креста на шее.

– Существования иных сил мы никогда не отрицали, – тихо отозвался он. – Просто мы верим, что наш Господь – единственный истинный Бог.

– А прочие боги – кто они? – спросил Кунеглас.

Эмрис нахмурился, явно не желая отвечать, но честность заставила.

– Они – силы тьмы, о король.

– Скорее уж силы света, – благоговейно проговорил Артур, ибо увиденное потрясло даже его. Артур, который предпочел бы, чтобы боги вовсе оставили нас в покое, видел свидетельства их могущества в небесах – и дивился небывалому чуду. – А что будет дальше?

Вопрос свой он обращал ко мне, но ответил епископ Эмрис:

– Смерть, господин.

– Смерть? – переспросил Артур, решив, что ослышался.

Эмрис загодя отошел в тень галереи, словно опасаясь мощи магии, что мерцала и растекалась потоками слепящего света на фоне звезд.

– Все религии используют смерть, господин, – педантично пояснил он, – и даже наша верит в искупительную жертву. Но в христианстве это сам Сын Божий позволил себя убить, дабы никому больше не пришлось ложиться под жертвенный нож на алтаре; я не знаю ни одной религии, в таинствах которой не задействовалась бы смерть. Озирис погиб. – Епископ вдруг осознал, что рассказывает о поклонении Изиде, этом проклятии Артуровой жизни, и торопливо продолжил: – И Митра тоже умер, а в мистериях Митры умерщвляют быков. Все наши боги умирают, господин, – подвел итог Эмрис, – и все религии, кроме христианства, воспроизводят эти смерти как часть культа.

– Мы, христиане, ушли за пределы смерти – к жизни, – произнес Галахад.

– Хвала Господу, это так, – согласился Эмрис, осеняя себя крестом. – Но мы – не Мерлин.

Огни в небесах разгорались все ярче; сквозь гигантские многоцветные завесы, точно нити в гобелене, змеились, переплетаясь и обрываясь, вспышки белого света.

– Нет магии могущественнее, чем смерть, – неодобрительно отметил епископ. – Милосердный Бог такого не допустит, а наш Господь покончил с нею через смерть собственного Сына.

– Мерлин к смерти не прибегает, – сердито буркнул Кулух.

– Прибегает, – тихо промолвил я. – Перед тем как нам отправиться за Котлом, он принес человеческую жертву. Он сам мне рассказывал.

– Кого? – встрепенулся Артур.

– Не знаю, господин.

– Небось байки травил, – отозвался Кулух, глядя вверх. – Приврать-то старикан любит.

– Скорее всего, он говорил правду, – возразил Эмрис. – Древняя религия требовала много крови, и как правило – человеческой. Мы, конечно, знаем совсем мало, но я помню, как старый Бализ рассказывал мне, что друиды страх как любили убивать людей. Обычно это были пленники. Некоторых сжигали живьем, других бросали в яму смерти.

– А кое-кому удавалось спастись, – тихо добавил я. Ибо меня самого некогда бросили в друидическую яму смерти, но я сумел выжить, вырваться из этого кошмарного месива умирающей, искалеченной плоти, – тогда-то меня и взял на воспитание Мерлин.

Эмрис пропустил мои слова мимо ушей.

– В иных случаях, безусловно, требовалась жертва более значимая, – продолжал он. – В Элмете и Корновии до сих пор говорят о жертве, принесенной в Черный год.

– И что же это была за жертва? – полюбопытствовал Артур.

– Возможно, это просто легенда: слишком давно это было, чтобы полагаться на воспоминания. – Епископ имел в виду Черный год, когда римляне захватили Инис-Мон и вырвали самое сердце друидической религии; это страшное событие произошло в далеком прошлом – более четырехсот лет назад. – Но тамошний люд по сей день рассказывает про жертву короля Кефидда, – продолжал Эмрис. – Эту историю я услышал давным-давно; и Бализ всегда почитал ее за чистую правду. Так вот, Кефидду предстояло сразиться с римской армией, и похоже было на то, что ему грозит поражение, так что он принес в жертву самое дорогое из своих сокровищ.

– Какое же? – осведомился Артур. Он напрочь позабыл про огни в небесах и буравил взглядом епископа.

– Своего сына, конечно. Так было всегда, господин. Наш Господь пожертвовал Сына Своего, Иисуса Христа; Он же потребовал, чтобы Авраам убил Исаака, хотя, безусловно, смилостивился в этом Своем повелении. А вот друиды Кефидда убедили короля убить сына. Само собою, магия не сработала. В хрониках говорится, что римляне наголову разбили Кефидда и всю его армию, а затем уничтожили рощи друидов на Инис-Моне.

Мне показалось, что епископ не прочь присовокупить благодарственное слово-другое по поводу такого исхода, но Эмрис – это вам не Сэнсам, и у него хватило такта восхвалить Господа про себя.

Артур подошел к галерее.

– Что происходит на вершине холма, епископ? – тихо осведомился он.

– Откуда бы мне знать, господин? – возмутился Эмрис.

– Но ты полагаешь, там льется кровь?

– Думаю, такое возможно, господин, – неохотно выговорил Эмрис. – Думаю, скорее всего, так.

– Но чья? – вопросил Артур, да так резко, что все, кто был во дворе, разом позабыли про великолепие ночных небес и во все глаза уставились на него.

– Если это древнее жертвоприношение, господин, если это высшая жертва, – отозвался Эмрис, – тогда это наверняка сын правителя.

– Гавейн, сын Будика, – тихо произнес я. – И Мардок.

– Мардок? – Артур стремительно развернулся ко мне.

– Ребенок Мордреда, – ответил я. Я внезапно понял, зачем Мерлин расспрашивал меня про Киууилог, и почему забрал ее сына в Май-Дан, и почему обращался с мальчуганом так ласково. Как же я не догадался раньше? Теперь это казалось самоочевидным.

– Где Гвидр? – внезапно спросил Артур.

В первые мгновения никто не ответил, затем Галахад жестом указал на сторожку у ворот.

– Он оставался с копейщиками, пока мы ужинали.

Но Гвидра там уже не было; не было его и в комнате, что служила Артуру спальней, когда он наезжал в Дурноварию. Мальчика не было нигде, и никто не помнил, чтобы его видели после наступления сумерек. Артур, напрочь позабыв о волшебных огнях, обшаривал дворец снизу доверху, от погребов до сада, но сын его исчез бесследно. А я размышлял про себя о словах Нимуэ на Май-Дане, когда она уговаривала меня привезти Гвидра в Дурноварию, и вспоминал ее споры с Мерлином в Линдинисе о том, кто же на самом деле правит Думнонией, и не хотел верить своим подозрениям, но и выбросить их из головы тоже не мог.

– Господин, – поймал я Артура за рукав. – Думается, Гвидра увезли на холм. Только не Мерлин, а Нимуэ.

– Гвидр – не сын короля, – напомнил Эмрис. Ему явно было не по себе.

– Гвидр – сын правителя! – заорал Артур. – Станете отрицать? – Отрицать, понятно, никто и не думал, да что там – никто не смел и слова вымолвить. Артур обернулся к дворцу. – Хигвидд! Меч, копье, щит, Лламрей! Быстро!

– Господин! – вмешался Кулух.

– Молчать! – рявкнул Артур. Он кипел от бешенства и ярость свою выместил не на ком ином, как на мне – ведь это я уговаривал его разрешить Гвидру поехать в Дурноварию. – Ты знал, что произойдет? – призвал он меня к ответу.

– Конечно нет, господин. Я и сейчас ничего не знаю. По-твоему, я причинил бы вред Гвидру?

Артур окинул меня мрачным взглядом, затем отвернулся.

– Вам ехать незачем, – бросил он через плечо, – а я отправляюсь на Май-Дан за сыном. – И он зашагал через двор туда, где конюх уже седлал Лламрей: Хигвидд держал кобылу под уздцы. Галахад молча последовал за Артуром.

Признаюсь, что с минуту я не трогался с места. Не хотел, и все. Пусть придут боги. Пусть все наши бедствия сгинут в шуме гигантских крыл, пусть свершится чудо и на землю ступит Бели Маур. Я мечтал о Британии Мерлина.

И тут мне вспомнилась Диан. В самом ли деле моя младшая доченька пришла той ночью во внутренний двор? Ведь душа ее была здесь, на земле, – в канун Самайна, – и внезапно на глаза мои навернулись слезы: я-то знал, что это за мука – потерять дитя. Не мог я стоять столбом посреди двора перед дворцом Дурноварии, пока умирает Гвидр и страдает Мардок. Мне страшно не хотелось ехать на Май-Дан, но я понимал, что не смогу посмотреть в лицо Кайнвин, если не помешаю гибели ребенка, – и я пошел за Артуром и Галахадом.

Кулух удержал меня за руку.

– Гвидр – отродье потаскухи, – проворчал он тихо, чтобы не услышал Артур.

Я не стал пререкаться о происхождении Артурова сына.

– Если Артур поедет один, его убьют, – сказал я. – Там, на холме, четыре десятка черных щитов.

– А если поедем мы, то наживем себе врага в лице Мерлина, – напомнил Кулух.

– А если не поедем, то наживем себе врага в лице Артура.

Ко мне подошел Кунеглас, тронул меня за плечо.

– Ну?

– Я еду с Артуром, – отвечал я. Ехать мне не хотелось, но иначе поступить я не мог. – Исса! – крикнул я. – Коня!

– Ну, если едешь ты, так, верно, и мне придется, – пробурчал Кулух. – Надо ж проследить, чтоб ты в беду не ввязался.

И вот уже все мы, перекрикивая друг друга, требовали спешно подать коней, оружие и щиты.

Почему мы поехали? Я часто, очень часто думаю о той ночи. Я по сей день вижу, как мерцающие огни сотрясают небеса, чую дым, струящийся с вершины Май-Дана, и ощущаю тяжкое бремя магии, навалившееся на Британию, – и все-таки мы поехали. Видно, в ту раздираемую пламенем ночь я был сам не свой. Меня гнали в путь сентиментальная щепетильность (как же, ребенок гибнет!), и память о Диан, и угрызения совести – ведь кто, как не я, уговорил Гвидра приехать в Дурноварию! – но превыше всего моя любовь к Артуру. А как же любовь к Мерлину и Нимуэ? Наверное, мне никогда не приходило в голову, что я им зачем-то нужен, но вот Артур во мне нуждался, и в ту ночь, когда Британия оказалась словно в ловушке между огнем и светом, я поскакал на поиски его сына.

Нас было двенадцать. Думнонийцы – Артур, Галахад, Кулух, Дерфель и Исса – и еще Кунеглас и его люди. Сегодня – а эту историю рассказывают и по сей день – детей учат, что тремя погубителями Британии стали Артур, Галахад и я, но той ночью мертвых в путь выехало двенадцать всадников. Доспехов у нас не было, только щиты, и у каждого – копье и меч.

Мы мчались к южным вратам Дурноварии по освещенным улицам; люди испуганно шарахались в стороны. Ворота стояли открытыми – как оно и подобает в канун Самайна, чтобы мертвые входили в город беспрепятственно. Мы, пригнувшись, поднырнули под перекладиной и галопом понеслись на юго-запад через запруженные народом поля: толпы завороженно глядели на бурлящую смесь огня и дыма, что изливалась с вершины холма.

Артур задал ужасающий темп; я намертво вцепился в луку седла, чтобы, чего доброго, не свалиться. Плащи наши развевались за спиной, ножны подпрыгивали вверх-вниз, небеса над головой вскипали дымом и светом. Я почувствовал запах горелой древесины и услышал потрескивание пламени задолго до того, как мы добрались до подножия холма.

Мы погнали коней вверх по склону, остановить нас никто не пытался – вплоть до того момента, как мы достигли головоломного входного лабиринта. Артур хорошо знал крепость: прежде, когда они с Гвиневерой жили в Дурноварии, летом они частенько поднимались на холм. Так что теперь он уверенно провел нас по петляющему коридору, там-то и поджидали трое черных щитов с копьями. Артур не колебался ни минуты. Он пришпорил коня, нацелил на недругов свое собственное длинное копье – и пустил Лламрей во весь опор. Черные щиты отлетели с дороги и беспомощно завопили: могучие скакуны прогрохотали мимо.

Ночь полнилась шумом и светом. Гудело пламя гигантских костров, и в самом сердце алчных огненных языков с оглушительным треском раскалывались целые древесные стволы. Дым заволакивал небесные огни. Копейщики орали на нас с укреплений, но никто не преградил нам пути, когда мы вырвались за внутреннюю стену на вершину Май-Дана.

Там мы остановились – и не из-за черных щитов: на нас дохнуло палящим жаром. Лламрей поднялась на дыбы и прянула прочь от пламени; Артур крепко вцепился ей в гриву; в глазах ее полыхнул алый отблеск. Казалось, пышут тысячи кузнечных горнов; вновь налетел ревущий, испепеляющий шквал – мы отшатнулись, поневоле отступили назад. В бушующем пламени я не различал ничего: самое сердце Мерлинова узора заслоняли от нас стены клокочущего огня. Артур, пришпорив Лламрей, отъехал ко мне.

– Куда теперь? – прокричал он.

Я, верно, пожал плечами.

– А как Мерлин попал внутрь? – допрашивал меня Артур.

– С противоположной стороны, господин, – предположил я. Храм стоял в восточной части огненного лабиринта, так что во внешних спиралях наверняка оставили проход.

Артур рванул поводья и направил Лламрей вверх по склону внутреннего укрепления, на тропу, что шла вдоль гребня. Черные щиты разбегались врассыпную, даже не попытавшись задержать чужака. Мы въехали на вал вслед за Артуром, и хотя наши кони в ужасе косились на бушующее пламя справа, они последовали-таки за Лламрей сквозь круговорот искр и дыма. В какой-то момент часть огненной стены с треском обрушилась, пока мы скакали мимо, и моя кобыла прянула из полыхающего ада к внешнему краю вала. Я испугался было, что она того и гляди кубарем скатится в ров, и отчаянно свесился с седла, левой рукой вцепившись в гриву, но каким-то непостижимым образом кобыла удержала равновесие, вернулась на тропу и галопом понеслась дальше.

Миновав северную оконечность гигантских огненных кругов, Артур вновь свернул на плоскую возвышенность. На его белый плащ угодил тлеющий уголек, шерсть уже задымилась, но я поравнялся со всадником и загасил огонь.

– Куда? – крикнул он.

– Туда, господин. – Я указал на спирали огня близ храма. Никакого прохода я там не видел, но, когда мы подъехали ближе, стало ясно: проем тут был, но его заложили дровами, хотя и не так плотно, как в других местах; а еще осталась узкая брешь: повсюду пламя взметнулось на восемь-десять футов в высоту, а здесь пылало не выше пояса. За этим низким проемом зияло открытое пространство между внешними и внутренними спиралями – и там тоже стояли на страже черные щиты.

Артур неспешно подъехал к бреши. Наклонился вперед, заговорил с Лламрей, словно объясняя ей, что от нее требуется. Напуганная кобыла прижимала уши, переступала на месте мелкими, нервными шажками – но уже не шарахалась прочь от яростных языков пламени, что плясали по обе стороны от единственного прохода к самому сердцу огненного узора. Артур остановил Лламрей в нескольких шагах от проема и принялся ее успокаивать, она же по-прежнему встряхивала головой и дико посверкивала белками глаз. Артур дал кобыле хорошенько рассмотреть проем, затем похлопал ее по шее, вновь поговорил с ней – и повернул прочь.

Он описал трусцою широкий круг, послал кобылу в галоп, пришпорил снова – и направил ее прямиком в проем. Лламрей запрокинула голову – я подумал, вот сейчас заартачится! – но тут она словно бы решилась и ринулась навстречу пламени. Кунеглас с Галахадом поскакали следом. Кулух выругался на чем свет стоит – дескать, зачем так рисковать-то? – а в следующий миг все мы уже гнали коней, поспешая за Лламрей.

Артур припал к шее кобылы; стена огня приближалась. Он позволил Лламрей самой задавать темп, и она вновь замедлила бег. Я решил было, она прянет в сторону, но тут же понял: это она изготовилась к прыжку сквозь брешь. Я закричал, стараясь не выдать страха, Лламрей прыгнула – и исчезла из виду: ветер задернул проем плащом раскаленного дыма. Следующим проехал Галахад, а вот Кунегласов конь метнулся в сторону. Я мчался след в след за Кулухом; в ушах шумело, воздух полнился жаром и гулом огня. Наверное, в глубине души мне хотелось, чтобы кобыла моя заартачилась, но она неслась вперед во весь опор; я зажмурился – и окунулся в пламя и гарь. Почувствовал, как кобыла взвилась в воздух, услышал ржание – и вот уже мы с глухим стуком приземлились внутри внешнего огненного круга, и я облегченно перевел дух и едва сдержал торжествующий вопль.

И тут плащ мне у самого плеча разодрало копье. До сих пор я помышлял лишь о том, чтобы преодолеть стену огня, и не подумал, что ждет нас внутри пылающего круга. Воин из числа черных щитов атаковал меня, но промахнулся и теперь, выпустив копье, подбежал стащить меня с седла. Он был слишком близко, чтобы я сумел воспользоваться собственным копьем, так что я просто-напросто хватил его по голове древком – и послал коня вперед. Недруг вцепился в мое копье. Я выпустил древко, выхватил Хьюэлбейн и рубанул назад. Краем глаза я видел, как Артур верхом на Лламрей нарезает круги и машет мечом направо и налево, – и сам последовал его примеру. Галахад пнул кого-то ногой в лицо, еще одного проткнул копьем и понесся прочь. Кулух ухватил противника за гребень шлема и тащил бедолагу к костру. Воин, отчаянно пытавшийся развязать ремешки под подбородком, пронзительно заорал – Кулух швырнул его в пламя и повернул вспять.

Между тем сквозь проем уже прорвался Исса, а с ним и Кунеглас и шестеро его спутников. Уцелевшие черные щиты бежали к центру огненного лабиринта, а мы мчались за ними рысью между двух стен бушующего пламени. Одолженный меч в руке Артура отсвечивал алым. Артур пришпорил Лламрей, она пошла легким галопом, и черные щиты, видя, что их настигают, метнулись в сторону и бросили копья, давая понять, что больше не сражаются.

На полпути вдоль круга обнаружился проход во внутреннюю спираль. Проем между внешними и внутренними кострами составлял добрых тридцать шагов от края до края – достаточно, чтобы проехать и не изжариться при этом заживо, но вот коридор внутри спирали суживался до десяти шагов в ширину, и здесь пылали самые большие костры, самые яростные. Все мы поневоле замешкались у входа. Что происходит внутри круга, мы по-прежнему не видели. Знает ли Мерлин, что мы здесь? А боги? Я поглядел наверх, опасаясь, что вот-вот с небес прилетит карающее копье, но там лишь трепетала завеса дыма, застилая истерзанное огнем, извергающее потоки света небо.

Так въехали мы в последнюю спираль. Мы мчались во весь опор галопом, а витой проход сквозь ревущий шквал жара все сужался. Плясали языки пламени, дым забивал нам ноздри, зола обжигала щеки, но с каждым новым поворотом мы приближались к самому сердцу мистерии.

В гуле огня наше появление осталось незамеченным. Верно, Мерлин и Нимуэ и думать не думали, что обряд вот-вот прервут, ибо нас они не видели. Первыми нас заметили стражники, поставленные в центре круга: они предостерегающе завопили и бросились к нам, но Артур явился из огня, точно одетый в дым демон. Одежды его струили серое марево; он зычно закричал, вызывая противников на бой, пришпорил Лламрей и с силой врезался в строй черных щитов, составленный кое-как, наспех. Проломил он щитовую стену просто-напросто за счет скорости и веса; все мы, размахивая мечами, последовали за Артуром, и горстка преданных воинов бросилась врассыпную.

Гвидр был там. Живой и невредимый.

Его крепко держали двое черных щитов; завидев Артура, они выпустили мальчика. Нимуэ, пронзительно визжа, осыпала нас проклятиями через весь срединный круг из пяти костров; Гвидр, плача, подбежал к отцу. Артур нагнулся, сильной рукой подхватил сына и поднял его в седло. А затем обернулся к Мерлину.

Мерлин невозмутимо глядел на нас, по лицу его струился пот. Он уже поднялся до середины лестницы, прислоненной к виселице. Виселица – два древесных ствола, вкопанных в землю и снабженных перекладиной, – высилась в самом центре пяти костров. Друид был облачен в белое, рукава его одеяния по локоть покраснели от крови. В руке он сжимал длинный нож, но в лице его – я готов поклясться! – на миг отразилось глубокое облегчение.

Мальчишка Мардок был еще жив – хотя жить ему оставалось недолго. Ребенка раздели догола, рот ему завязали тряпкой, чтобы не вопил, и подвесили к перекладине за лодыжки. А рядом с ним, тоже подвешенное за лодыжки, покачивалось бледное тонкое тело – в свете костров оно казалось совсем белым, вот только глотка была перерезана едва ли не до позвоночника, и кровь уже вся вытекла в Котел и, однако ж, все еще капала с побагровевших концов длинных прямых волос. Таких длинных, что пропитанные кровью пряди болтались ниже золотого обода серебряного Котла Клиддно Эйддина, и лишь по длинным волосам я узнал в подвешенном трупе Гавейна – ибо его красивое лицо было залито кровью, покрыто кровью, замазано кровью.

Мерлин, все еще сжимавший в руке длинный нож – тот самый, убивший Гавейна, – при нашем появлении словно утратил дар речи. Выражение облегчения в лице его исчезло, теперь я ничего не сумел бы в нем прочесть, а вот Нимуэ орала на нас во весь голос. Она воздела левую руку – ту, что со шрамом на ладони, в точности таким, как у меня.

– Убей Артура! – кричала она. – Дерфель! Ты принес мне клятву! Убей его! Нам никак нельзя останавливаться!

У самой моей бороды блеснуло лезвие меча. Меч был в руке Галахада – и Галахад кротко мне улыбался.

– Ни с места, друг, – проговорил он. Он знал силу клятв. Знал он и то, что я не подниму руки на Артура: это он пытался оградить меня от мести Нимуэ. – Если Дерфель двинется, я перережу ему глотку, – крикнул он Нимуэ.

– Режь! – завопила она. – Ныне ночь смерти для королевских сынов!

– Только не для моего сына, – возразил Артур.

– Ты не король, Артур ап Утер, – наконец заговорил Мерлин. – Ты что, думал, я убью Гвидра?

– Тогда зачем он здесь? – осведомился Артур. Одной рукой он обнимал сына, другой сжимал окровавленный меч. – Зачем он здесь? – вновь вопросил Артур гневно.

В кои-то веки Мерлин не нашелся что сказать. За него ответила Нимуэ.

– Он здесь, Артур ап Утер, – издевательски усмехнулась она, – затем, что смерти вот этого жалкого заморыша может оказаться недостаточно. – Она указала на Мардока: тот беспомощно барахтался на виселице. – Он сын короля, но не законный наследник.

– Так что умереть пришлось бы Гвидру? – уточнил Артур.

– Умереть – и вернуться к жизни! – вызывающе парировала Нимуэ. Ей приходилось кричать, перекрывая свирепый треск огня. – Ты разве не знаешь, какой силой обладает Котел? Поместите умерших в чашу Клиддно Эйддина, и покойники оживут, и вдохнут полной грудью, и вновь пойдут по земле. – Она подбиралась к Артуру все ближе; ее единственный глаз светился безумием. – Отдай мне мальчишку, Артур.

– Нет. – Артур дернул поводья, и Лламрей прянула от Нимуэ. Та развернулась к Мерлину. – Убей его! – завизжала она, указывая на Мардока. – Попробуем хотя бы его. Убей его!

– Нет! – закричал я.

– Убей его! – завопила Нимуэ.

Мерлин не двинулся, и она побежала к виселице. Мерлин словно прирос к месту, а вот Артур вновь поворотил Лламрей и отрезал жрице путь – наехал на нее и сбил с ног.

– Пощадите ребенка, – промолвил Артур Мерлину.

Нимуэ вцепилась в недруга, Артур отпихнул ее в сторону; когда же она вновь набросилась на него – сплошные зубы да когти, – он крутнул мечом у самой ее головы, и эта угроза ее утихомирила.

Мерлин придвинул блестящее лезвие к самому горлу Мардока. Вид у друида был просто-таки благостный, несмотря на пропитанные кровью рукава и длинный нож в руках.

– Ты полагаешь, Артур ап Утер, что сможешь разбить саксов без помощи богов? – спросил он.

Артур пропустил вопрос мимо ушей.

– Отпусти мальчика, – приказал он.

– Хочешь навлечь на себя проклятие, Артур? – накинулась на него Нимуэ.

– Я уже проклят, – горько ответил он.

– Пусть мальчишка умрет! – прокричал с лестницы Мерлин. – Артур, тебе он никто и ничто! Королевский ублюдок, бастард, рожденный от потаскухи.

– А я, по-твоему, кто? – заорал Артур. – Кто, как не королевский ублюдок и бастард, рожденный от потаскухи?

– Ему должно умереть, – терпеливо объяснял Мерлин, – а смерть его приведет к нам богов; когда же боги окажутся здесь, Артур, мы положим тело в Котел, и к умершему вернется дыхание жизни.

Артур жестом указал на жуткий обескровленный труп своего племянника Гавейна.

– Разве одной смерти недостаточно?

– Одной смерти всегда недостаточно, – отрезала Нимуэ. Она обежала Артурову кобылу кругом, добралась-таки до виселицы и теперь придерживала голову Мардока – так, чтобы Мерлину было удобнее полоснуть ножом по горлу.

Артур шагом двинулся к виселице.

– А если боги не придут и после двух смертей, Мерлин, сколько их еще потребуется? – спросил он.

– Столько, сколько нужно, – отвечала Нимуэ.

– И всякий раз, – Артур говорил громко, так, чтобы мы все его слышали, – всякий раз, как Британия окажется в беде, всякий раз, как нагрянут враги или случится моровое поветрие, всякий раз, как мужи и жены перепугаются насмерть, мы станем приносить в жертву детей?

– Если боги придут, – промолвил Мерлин, – не будет больше ни мора, ни страха, ни войны.

– Да придут ли они? – усомнился Артур.

– Они уже идут! – завизжала Нимуэ. – Гляди! – Свободной рукой она указала вверх. Мы все подняли глаза – небесные огни гасли. Яркие переливы синевы постепенно меркли до фиолетово-черного, алые тона расплывались смутной дымкой, а сквозь тающие завесы проглянули звезды.

– Нет! – застонала Нимуэ. – Нет! – Последний ее вопль сорвался на плач – и казалось, плачу этому длиться бесконечно.

Между тем Артур уже подъехал к виселице вплотную.

– Ты зовешь меня амхераудром Британии, – сказал он Мерлину, – а император должен править, или он перестает быть императором, а я отказываюсь править в Британии, где детей убивают того ради, чтобы спасти жизнь взрослым.

– Не пори чушь! – запротестовал Мерлин. – Это все дурацкая сентиментальность!

– Я хочу, чтобы меня запомнили как человека справедливого, – промолвил Артур, – на руках моих и без того довольно крови.

– Тебя запомнят как предателя, как погубителя страны, как труса! – зашипела на него Нимуэ.

– Только не в роду потомков этого ребенка, – кротко отозвался Артур и с этими словами привстал в седле и рубанул мечом по веревке, стягивающей лодыжки Мардока. Мальчик рухнул вниз; Нимуэ взвизгнула и вновь накинулась на Артура, скрючив пальцы что когти, но Артур просто-напросто ударил ее мечом плашмя по щеке – наотмашь, сильно и резко. Оглушенная, она отлетела в сторону; смачный звук удара на мгновение перекрыл потрескивание пламени. Нимуэ зашаталась, челюсть у нее отвисла, единственный глаз закатился – и она повалилась наземь.

– Эх, вот Гвиневеру бы так! – пробурчал Кулух.

Галахад, оставив меня, спешился и освободил Мардока от пут и кляпа. Мальчишка тут же завопил, зовя мать.

– Всегда терпеть не мог шумных детей, – мягко проговорил Мерлин, сдвинул лестницу ближе к веревке, на которой болтался Гавейн, и неспешно двинулся вверх по ступенькам. – Не знаю, пришли боги или нет, – приговаривал он, карабкаясь все выше. – Все вы ждали слишком многого; может, они уже здесь. Как знать? Но мы закончим обряд без крови Мордредова сына. – И с этими словами он принялся неуклюже перепиливать веревку, стягивающую лодыжки Гавейна. Пока он резал, труп раскачивался из стороны в сторону и пропитанные кровью волосы хлестали по краю Котла, но вот наконец волокна поддались, и мертвец тяжело плюхнулся вниз – кровь плеснула до обода, окрасив его алым. Мерлин медленно спустился вниз по лестнице и приказал черным щитам, что наблюдали за столкновением со стороны, нести громадные плетеные корзины с солью, заблаговременно поставленные в нескольких ярдах. Воины высыпали соль в Котел и плотно утрамбовали ее вокруг скорченного нагого тела Гавейна.

– Что теперь? – спросил Артур, убирая меч в ножны.

– Ничего, – отозвался Мерлин. – Все кончено.

– Экскалибур? – потребовал Артур.

– Меч в южной спирали, – указал рукою Мерлин, – только, думается, стоит тебе подождать, чтобы костры прогорели: прямо сейчас ты меч не заберешь.

– Нет! – Нимуэ уже пришла в себя настолько, чтобы возмутиться. Она сплюнула кровь – меч Артура рассек ей щеку. – Сокровища наши!

– Сокровища, – устало пояснил Мерлин, – были собраны и использованы. Теперь они – ничто. Артур волен забрать свой меч. Клинок ему понадобится. – Друид швырнул длинный нож в ближайший костер, затем обернулся поглядеть, как двое черных щитов заканчивают заполнять Котел. Соль, засыпавшая кошмарный израненный труп, постепенно розовела. – По весне придут саксы, – сообщил Мерлин, – тут-то мы и увидим, много ли магии было здесь нынче ночью.

Нимуэ кричала на нас в бессильном гневе. Она рыдала и бушевала, она плевалась и осыпала нас бранью, она грозила нам смертью, призывая на помощь огонь и воздух, землю и море. Мерлин не обращал на нее внимания, но Нимуэ в жизни не признавала полумер, и в ту ночь она стала заклятым врагом Артура. В ту ночь она начала творить проклятия, дабы отомстить людям, что помешали богам сойти на Май-Дан. Она называла нас погубителями Британии и сулила нам всяческие ужасы.

Мы провели на холме всю ночь. Боги так и не пришли, а костры пылали так яростно, что забрать Экскалибур Артуру удалось лишь на следующий день к вечеру. Мардока вернули матери; впоследствии я слыхал, будто мальчик той же зимой умер от лихорадки.

Остальные Сокровища забрали Мерлин с Нимуэ. Котел с его жутким содержимым увезли на запряженной волами телеге. Нимуэ вела, а старый Мерлин покорно следовал за ней. Забрали они и Анбарра, необъезженного вороного жеребца Гавейна, и великое знамя Британии тоже забрали, и куда отправились, никто из нас не ведал: верно, в какую-нибудь глушь на западе, где Нимуэ еще больше навострится по части проклятий под рев зимних бурь.

Пока не пришли саксы.

* * *

До чего странно, оглядываясь назад, вспоминать, как в ту пору ненавидели Артура. Летом он разбил надежды христиан, а теперь вот, на исходе осени, развеял мечты язычников. И как всегда, взять не мог в толк, с какой стати он настолько непопулярен.

– А что мне оставалось делать? – спрашивал он у меня. – Отправить под нож родного сына?

– Кефидд так и поступил, – невпопад брякнул я.

– И тем не менее битву Кефидд проиграл! – отрезал Артур.

Мы скакали на север: я возвращался домой, в Дун-Карик, а Артур вместе с Кунегласом и епископом Эмрисом ехал дальше, к королю Мэуригу Гвентскому. Только эта встреча Артура и занимала. В то, что боги спасут Британию от саксов, он сроду не верил, но полагал, что восемь-девять сотен хорошо обученных копейщиков Гвента вполне могут склонить чашу весов в нашу пользу. Той зимой голова его чуть не лопалась от чисел. Думнония, по его расчетам, выставит шесть сотен копейщиков, из которых четыреста прошли испытание боем. Четыре сотни приведет Кунеглас, да плюс ирландские черные щиты – это еще сто пятьдесят; к ним, пожалуй, добавится с сотню неприкаянных изгоев, что, жадные до добычи, придут из Арморики или из северных королевств.

– Ну, допустим, двенадцать сотен, – прикидывал Артур, а затем крутил эту цифру и так и эдак, то прибавляя, то убавляя, в зависимости от настроения, и при оптимистичном раскладе порою осмеливался присовокупить к ней восемь сотен гвентцев, что в общей сумме давало две тысячи воинов, однако даже этого, как утверждал Артур, окажется недостаточно – саксы, надо думать, соберут армию еще бóльшую. Элла выставит по меньшей мере семь сотен копий, а его королевство – слабейшее из двух. Кердиковы копья мы оценивали в тысячу, а по слухам, Кердик еще и откупал копейщиков у Хлодвига, короля франков. Этим наемникам платили золотом – и обещали еще, когда в руках победителей окажется сокровищница Думнонии. Наши шпионы сообщали также, что саксы намерены дождаться весеннего праздника Эостре, чтобы из-за моря успели приплыть новые корабли.

– У них наберется две с половиной тысячи воинов, – подсчитал Артур. – А у нас – только двенадцать сотен, если Мэуриг и впрямь откажется вступить в бой. Можно, конечно, собрать ополчение, да только никаким поселянам не выстоять против закаленных воинов, а ведь нашим ополченцам – старикам и мальчишкам – грозит саксонский фирд.

– Стало быть, без гвентских копейщиков мы обречены, – мрачно подвел итог я.

Со времен измены Гвиневеры Артур улыбался редко, но сейчас улыбнулся:

– Обречены? Кто сказал – обречены?

– Ты, господин. И цифры.

– Тебе разве не случалось сражаться и одерживать победу при численном превосходстве врага?

– Да, господин, случалось.

– Тогда отчего бы нам не победить и на сей раз?

– Лишь глупец ищет битвы с противником более сильным, господин, – отозвался я.

– Лишь глупец ищет битвы, – решительно отрезал он. – Я так вообще не рвусь сражаться по весне. Это саксы хотят сражаться, а у нас выбора нет. Поверь, Дерфель, численное превосходство врага меня тоже не радует, и я сделаю все, чтобы убедить Мэурига принять бой, но если Гвент не выступит, придется нам разгромить саксов самим. И мы это можем! Поверь, Дерфель, можем!

– Я верил в Сокровища, господин.

Артур издевательски рассмеялся резким, лающим смехом.

– Вот Сокровище, в которое верю я, – проговорил он, поглаживая рукоять Экскалибура. – А ты верь в победу, Дерфель! Если мы выйдем против саксов, заранее смирившись с поражением, они скормят наши кости волкам. Но если мы выступим как победители – то-то они взвоют!

Бравада бравадой, да только в победу все равно не верилось. Думнония оделась во мрак. Мы утратили своих богов, а в народе толковали, что это Артур-де их прогнал. Он был врагом не только христианского Бога – он стал врагом всех богов что ни есть, и поговаривали, будто саксы посланы ему в наказание. Даже погода предвещала несчастье, ибо в то утро, как я расстался с Артуром, полил дождь, и конца ему не предвиделось. Каждый новый день приносил низкие серые тучи, стылый ветер и проливной ливень. Все промокло насквозь. Наша одежда, постели, дрова, устланный тростником пол и даже стены домов сделались липкими и склизкими от сырости. Копья ржавели без дела, запасенное зерно проросло или заплесневело, а безжалостный ветер все гнал да гнал с запада дождь. Мы с Кайнвин делали все, чтобы не дать воде просочиться в Дун-Карик. Кунеглас подарил сестре целый ворох волчьих шкур из Повиса, и мы обили ими деревянные стены, но сам воздух под стропилами словно бы отсырел. Огонь разгорался с трудом, шипел, коптил и плевался, нехотя даря нас теплом; дым ел глаза. В начале той зимы обе наши дочери сделались строптивы и неуживчивы. Морвенна, старшая, обычно сама покладистость, превратилась в сущую мегеру, так что даже Кайнвин не выдержала и выдрала несносную девчонку ремнем.

– Она скучает по Гвидру, – позже объяснила мне Кайнвин. Артур распорядился, чтобы сын находился при нем неотлучно, так что Гвидр уехал с отцом на встречу с королем Мэуригом. – Их бы надо поженить на будущий год – это ее исцелит.

– Если Артур вообще позволит Гвидру взять ее в жены, – угрюмо отвечал я. – Ныне он нас не слишком-то жалует. – Я тоже хотел поехать с Артуром в Гвент, но он резко отказал мне. Было время, когда я почитал себя его самым близким другом, но теперь Артур скорее огрызался на меня, нежели бывал мне рад. – Он думает, я поставил под удар жизнь Гвидра, – посетовал я.

– Нет, – покачала головой Кайнвин. – Он отдалился от тебя с той самой ночи, когда узнал об измене Гвиневеры.

– А что это поменяло?

– Дело в том, что ты тогда был с ним, родной, – терпеливо объяснила Кайнвин, – так что с тобой он не может притворяться, будто ничего не произошло. Ты стал свидетелем его позора. Он видит тебя – и вспоминает о ней. А еще он завидует.

– Завидует?

Кайнвин улыбнулась:

– Он думает, ты счастлив. И теперь вбил себе в голову, что если бы женился на мне, то тоже был бы счастлив.

– Наверное, и впрямь был бы, – отозвался я.

– Так он даже предлагал, – беззаботно сообщила Кайнвин.

– Предлагал – что? – взорвался я.

– Да не всерьез, Дерфель, не всерьез, – успокоила меня она. – Бедняга нуждается в утешении. Он думает, если одна женщина его отвергла, так, значит, отвергнет любая другая, и поэтому спросил меня.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

– Ты ничего мне не рассказывала.

– А зачем? Рассказывать-то нечего. Он задал бестактный вопрос, а я сказала, что поклялась богам быть с тобой. Сказала очень мягко, а ему потом было ужасно стыдно. А еще я обещала ему, что тебе не скажу, а теперь вот нарушила обещание, и значит, боги меня накажут. – Она пожала плечами, словно давая понять: кара заслужена и потому принимается безропотно. – Ему нужна жена, – невесело усмехнулась она.

– Или просто женщина.

– Нет, – покачала головой Кайнвин. – Артур не из таких. Он не может переспать с женщиной и уйти восвояси как ни в чем не бывало. Он не видит разницы между желанием и любовью. Когда Артур вручает душу, он отдает всего себя – по мелочам он себя не разменивает.

Меня по-прежнему душил гнев.

– Итак, он женился бы на тебе – а от меня он чего ждал при таком раскладе?

– А ты бы правил Думнонией как опекун Мордреда, – отозвалась Кайнвин. – Артур вбил себе в голову дурацкую идею, что я уехала бы с ним в Броселианд и мы бы там жили не тужили, точно дети под солнышком, а ты бы остался здесь и разгромил саксов. – Она рассмеялась.

– И когда же он тебе это предлагал?

– В тот самый день, когда отправил тебя к Элле. Наверное, думал, что я убегу с ним, пока ты в отъезде.

– Или надеялся, что Элла убьет меня, – возмущенно отозвался я, вспоминая об обещании саксов казнить любого посланца.

– Потом ему было очень стыдно, – серьезно заверила меня Кайнвин. – И не вздумай ему проболтаться, что я тебе рассказала. – Она заставила меня дать слово, и обещание я сдержал. – На самом деле это все пустое, – добавила она, заканчивая разговор. – Скажи я «да», то-то он бы опешил. Он задал свой вопрос, Дерфель, потому что ему очень больно, а мужчины, когда им больно, ведут себя безрассудно. Чего ему на самом деле хочется, так это сбежать с Гвиневерой, да только он не может: гордость не позволяет и, кроме того, он знает, что без него мы саксов не разобьем.

А для этого нам требовались Мэуриговы копейщики, но никаких известий о переговорах Артура с Гвентом к нам не приходило. Текли недели, а с севера по-прежнему ни слуху ни духу. Заезжий проповедник из Гвента рассказал нам, что Артур, Мэуриг, Кунеглас и Эмрис всю неделю совещались в Бурриуме, столице Гвента, но на чем вожди порешили, священник понятия не имел. Этот смуглый, косоглазый коротышка с жиденькой бороденкой, с помощью пчелиного воска уложенной в форму креста, приехал в Дун-Карик, дабы основать в деревушке церковь, а то как же без нее! Как оно в обычае у странствующих проповедников, за ним таскалась орава женщин: три жалкие неряхи собственнически льнули к нему. Я впервые узнал о его появлении, как только он принялся проповедовать за кузницей у ручья, и послал Иссу и пару копейщиков прекратить это безобразие и привести его в дом. Мы угостили его кашей-размазней из проросшего ячменя; ел он жадно, ложкой запихивал в рот горячее варево, а потом шипел и плевался, обжигая язык. Комья каши застревали в крестовидной бороде. Женщины есть отказывались до тех пор, пока священник не насытился.

– Артур ныне отбыл на запад – вот и все, что мне известно, господин, – отвечал он на наши нетерпеливые расспросы.

– Куда?

– В Деметию, господин. К Энгусу Макайрему.

– Зачем?

Проповедник пожал плечами:

– Не знаю, господин.

– А готовится ли король Мэуриг к войне? – полюбопытствовал я.

– Он готов защищать свои земли, господин.

– А как насчет защитить Думнонию?

– Только если Думнония признает единого Бога, Бога истинного, – промолвил священник, крестясь деревянной ложкой и забрызгивая грязную рясу ячменной кашей. – Наш король ревностно служит кресту и не уступит своих копий язычникам. – Священник поднял глаза на бычий череп, прибитый к стропилам, и вновь осенил себя крестом.

– Если саксы захватят Думнонию, Гвент падет следом, – промолвил я.

– Христос защитит Гвент, – настаивал проповедник. Он передал миску одной из женщин, и та принялась вычищать скудные остатки грязным пальцем. – Христос убережет и тебя, господин, – продолжал он, – если ты смиришься пред Ним. Если ты отречешься от своих богов и примешь крещение, в будущем году ты всенепременно одержишь победу.

– Тогда отчего же Ланселот не одержал победу минувшим летом? – полюбопытствовала Кайнвин.

Священник воззрился на нее здоровым глазом; второй блуждал где-то во мраке.

– Король Ланселот, госпожа, не был избранным. Избран – король Мэуриг. В нашем Писании сказано, что избранник – лишь один, и, по-видимому, это не Ланселот.

– Избран – к чему? – не отступалась Кайнвин.

Священник уставился на нее во все глаза. Моя Кайнвин по сей день была красавицей – златоволосая, безмятежная звезда Повиса.

– Избран, госпожа, объединить все народы Британии под властью Бога Живого. Саксов, и бриттов, и гвентцев, и думнонийцев, и ирландцев, и пиктов, дабы все поклонялись единому истинному Богу и все жили в любви и мире.

– А что, если мы решим не следовать за королем Мэуригом? – спросила Кайнвин.

– Тогда наш Бог уничтожит вас.

– Эту весть ты и пришел проповедовать? – осведомился я.

– Иначе я не могу, господин. Мне так велено.

– Это Мэуриг тебе приказал?

– Нет, Господь.

– Но я владыка земель по обе стороны от ручья, – сообщил я, – а также и к югу до Кар-Кадарна, и к северу до Аква-Сулис, и без моего дозволения ты здесь проповедовать не будешь.

– Никто из людей не может отменить слова Божьего, господин, – настаивал священник.

– Вот это – может, – возразил я, обнажая Хьюэлбейн.

Женщины зашипели. Священник вытаращился на меч, затем сплюнул в очаг.

– Ты навлекаешь на себя гнев Господень.

– Ты навлекаешь на себя мой гнев, – парировал я. – И если завтра к закату ты не уберешься из моих владений, я отдам тебя в рабы своим рабам. Сегодня переночуешь со скотиной, а завтра – чтобы духу твоего здесь не было.

Назавтра священник неохотно побрел восвояси, и, словно мне в наказание, с его уходом выпал первый снег. Выпал рано – предвещая жестокие холода. Поначалу шел он пополам с дождем, но к ночи повалил густо и к рассвету выбелил землю из края в край. На следующей неделе резко похолодало. Под крышей повисли сосульки; началась долгая зимняя битва за тепло. В деревне селяне устраивались на ночлег со скотиной, а мы сражались с морозом, подкидывая все больше дров в очаг; огонь пылал так буйно, что сосульки подтаивали и с кровли срывались капля за каплей. Зимний скот мы поставили в хлева, а остальных животных забили и засыпали мясо солью, в точности как Мерлин засолил обескровленный труп Гавейна. Два дня по деревне эхом прокатывалось отчаянное мычание: быков волокли под топор. Снег испещрили алые брызги, в воздухе смердело кровью, солью и навозом. В доме ревело пламя, да толку от него было чуть. Мы просыпались от холода, мы дрожали под меховыми одеялами и напрасно ждали оттепели. Ручей замерз; чтобы запастись водой на день, приходилось колоть лед.

Наших молодых копейщиков мы по-прежнему муштровали нещадно: гоняли сквозь снегопад, закаляя их мускулы в преддверии драки с саксами. В те дни, когда снег валил густо, а ветер кружил белые хлопья над заиндевелыми коньками деревенских хижин, я заставлял воинов мастерить щиты из ивовых досок и обтягивать их кожей. Я ковал военный отряд, но, глядя на юнцов за работой, я тревожился за них, гадая, многие ли доживут до летнего солнца.

Накануне солнцестояния пришли вести от Артура. В Дун-Карике готовились к великому празднеству – пировать полагалось целую неделю после смерти солнца, – и тут нежданно-негаданно нагрянул епископ Эмрис в сопровождении шестерых Артуровых копейщиков. Копыта его коня были заботливо обмотаны кожей. Епископ рассказал нам, как гостил в Гвенте и препирался с Мэуригом, в то время как сам Артур поехал дальше, в Деметию.

– Не то чтобы король Мэуриг наотрез отказал нам в помощи, – сообщил епископ. Он освободил себе местечко у очага, отпихнув двух наших псов, и теперь, ежась, тянул пухлые, покрасневшие, растрескавшиеся руки к самому пламени. – Но боюсь, его условия неприемлемы. – Он чихнул. – Милая госпожа, ты несказанно добра, – поблагодарил он Кайнвин, что принесла ему рог с подогретым медом.

– Что за условия? – спросил я.

Эмрис удрученно покачал головой:

– Он требует трон Думнонии, господин.

– Чего-чего он требует? – вознегодовал я.

Эмрис предостерегающе поднял дебелую обветренную руку:

– Он говорит, что Мордред в правители не годится, Артур править не хочет, а Думнонии нужен христианский король. И предлагает себя.

– Ублюдок, – рявкнул я. – Вероломный трусливый ублюдок.

– Артур, конечно же, согласиться не может, – отвечал Эмрис, – он же клялся Утеру. – Епископ отхлебнул меда и блаженно вздохнул. – До чего ж славно снова согреться!

– Стало быть, Мэуриг согласен помочь нам только в обмен на королевство? – возмущенно выпалил я.

– Так он говорит. Он утверждает, что Господь убережет и оградит Гвент и, если мы не признаем его, Мэурига, королем, то должны защищать Думнонию сами.

Я подошел к двери, отдернул кожаный полог и долго глядел на высокие сугробы вдоль частокола.

– А с его отцом ты говорил? – спросил я Эмриса.

– Да, с Тевдриком я повидался, – отозвался епископ. – Мы к нему съездили вместе с Агриколой, он шлет тебе привет и поклон.

Агрикола некогда был военным вождем короля Тевдрика: этот могучий воин сражался в римских доспехах с яростной беспощадностью. Но теперь Агрикола состарился, а Тевдрик, его господин, отказался от трона, выбрил на затылке священническую тонзуру и уступил власть сыну.

– Как здоровье Агриколы? – спросил я.

– Он стар, но бодр. Он, конечно, на нашей стороне, но… – Эмрис пожал плечами. – Когда Тевдрик отрекся от трона, он сложил с себя власть. Он говорит, что не может переубедить сына.

– Не хочет, – угрюмо поправил я, возвращаясь к огню.

– Пожалуй что, и не хочет, – согласился Эмрис со вздохом. – Мне Тевдрик по душе, но ныне он поглощен иными заботами.

– Какими еще заботами? – вознегодовал я.

– Ему хотелось бы знать, – почтительно проговорил Эмрис, – станем ли мы в небесах питаться подобно смертным, или потребность в земной пище отпадет. Иные, понимаешь ли, верят, будто ангелы вообще не едят, более того – избавлены от всех грубых плотских нужд, так что старый король пытается перенять этот образ жизни. Есть он почти не ест: он мне похвастался, что однажды целых три недели продержался, не испражняясь, после чего почувствовал себя куда бóльшим праведником.

Кайнвин улыбнулась, но промолчала; я, не веря ушам своим, вытаращился на епископа. Эмрис между тем допил мед.

– Тевдрик клянется, – с сомнением добавил он, – что заморит себя голодом до состояния благодати. Признаться, меня он не убедил, но в набожности ему и впрямь не откажешь. Нам всем неплохо бы поучиться у него благочестию.

– А что говорит Агрикола? – спросил я.

– Похваляется, что срет часто и смачно. Прости, госпожа.

– То-то эти двое порадовались встрече, – иронически отметила Кайнвин.

– Особой пользы в ней, на первый взгляд, не было, – признал Эмрис. – Я-то надеялся убедить Тевдрика, чтобы приструнил сына, но увы… – Он пожал плечами. – Теперь нам всем остается только молиться.

– И копья вострить, – убито проговорил я.

– И это тоже, – согласился епископ. Он снова чихнул и осенил себя крестом, отводя зло: всяк знает, чих – он не к добру.

– А позволит ли Мэуриг копейщикам Повиса пройти через его земли? – спросил я.

– Кунеглас объявил Мэуригу, что пройдет в любом случае – разрешат там ему или нет.

Я застонал. Вот только этого нам еще не хватало – чтобы одно бриттское королевство сражалось с другим. На протяжении бессчетных лет эти распри ослабляли Британию, а саксы между тем занимали долину за долиной и город за городом, хотя в последнее время промеж себя дрались саксы, а мы, воспользовавшись их разобщенностью, выигрывали битвы; но Кердик с Эллой наконец-то усвоили урок, что Артур вколотил в головы бриттов: единство – залог победы. И вот теперь саксы объединились, а бритты – разобщены.

– Думаю, Мэуриг даст Кунегласу пройти, – промолвил Эмрис. – Мэуриг ни с кем не хочет воевать. Он хочет только мира.

– Все мы хотим мира, – возразил я. – Но если Думнония падет, следующим под ударом саксонских клинков окажется Гвент.

– Мэуриг уверяет, что нет, – отозвался епископ. – Он предлагает убежище всем христианам Думнонии, что хотели бы избежать войны.

Скверные новости! Теперь любому трусу, у которого духу не хватает сойтись лицом к лицу с Эллой и Кердиком, достаточно всего-то навсего объявить себя христианином – и он сможет укрыться во владениях Мэурига.

– Неужто он вправду верит, что Бог защитит его? – спросил я у Эмриса.

– Надо думать, так, господин, ибо зачем же тогда Бог? Но у Бога, безусловно, могут быть свои представления на этот счет. Читать Его помыслы куда как непросто. – Епископ уже согрелся настолько, чтобы рискнуть стряхнуть с плеч медвежий плащ. Под ним обнаружилась куртка из овчины. Эмрис запустил руку под куртку, я подумал, вошь укусила, но нет: он извлек пергаментный свиток, перевязанный лентой и запечатанный воском. – Артур прислал мне из Деметии, – сказал он, вручая пергамент мне, – и велел, чтобы ты доставил послание принцессе Гвиневере.

– Непременно, – кивнул я, забирая свиток. Должен признаться, у меня руки чесались взломать печать и прочесть письмо, но я стойко выдержал искушение. – Ты знаешь, о чем там идет речь? – спросил я епископа.

– Увы, нет, господин, – ответил Эмрис, отводя глаза. Я немедленно заподозрил, что старикан взломал-таки печать и знал содержание свитка, да только не хотел признаваться в мелком грешке. – Наверняка ничего важного, – заверил епископ, – но Артур особо оговорил, что она должна получить письмо до солнцестояния. То есть до Артурова возвращения.

– А зачем он поехал в Деметию? – полюбопытствовала Кайнвин.

– Не иначе, хотел своими глазами убедиться, что черные щиты и впрямь выступят весной на войну, – отозвался епископ, но как-то уклончиво. Наверняка в послании содержалась истинная причина поездки Артура к Энгусу Макайрему, но Эмрис секрета не выдал – иначе пришлось бы признаваться, что он взломал-таки печать.

На следующий день я поскакал в Инис-Видрин. До обители было рукой подать, но дорога заняла все утро: кое-где мне приходилось спешиваться и вести коня и мула в поводу через сугробы. Мул вез на себе дюжину волчьих шкур – тех самых, что прислал нам Кунеглас, – и они оказались желанным подарком, ибо деревянные стены Гвиневериной темницы пестрели щелями, и в покои со свистом задувал ветер. Когда я вошел, пленница сидела на корточках у очага, пылавшего в центре комнаты. Сообщили о моем прибытии; она встала и отослала обеих прислужниц на кухню.

– Я и то подумываю, а не сделаться ли мне судомойкой, – промолвила она. – В кухне хотя бы тепло, зато от христианских ханжей проходу нет. Эти и яйца не разобьют без того, чтобы не восхвалить своего Бога, будь он неладен. – Гвиневера зябко повела хрупкими плечами и поплотнее закуталась в плащ. – Вот римляне умели поддерживать в доме тепло, а мы, похоже, это искусство утратили.

– Кайнвин шлет тебе подарок, госпожа, – сказал я, сбрасывая шкуры на пол.

– Поблагодари ее от меня, – проговорила Гвиневера и, невзирая на холод, подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату свет дня. Под порывом студеного ветра пламя заметалось из стороны в сторону, к почерневшим балкам взвились искры. На Гвиневере был плащ из плотной бурой шерсти. Лицо ее заметно побледнело, но надменные черты и зеленые глаза ничуть не утратили былой властности и гордости. – Я ждала тебя раньше, – упрекнула она.

– Времена нынче непростые, госпожа, – отозвался я, оправдываясь за долгое отсутствие.

– Я хочу знать, Дерфель, что произошло на Май-Дане, – потребовала Гвиневера.

– Я расскажу, госпожа, но сперва мне велено вручить тебе вот это.

Из поясного кошеля я извлек Артуров свиток и передал его Гвиневере. Она сорвала ленту, ногтем поддела печать, развернула пергамент. Прочла его в резком отсвете, что отбрасывали в окно снега. Лицо ее напряглось, но другой реакции не последовало. Она вроде бы перечла письмо дважды, затем свернула его и небрежно отшвырнула на деревянный сундук.

– Так расскажи мне про Май-Дан, – повторила она.

– А много ли тебе уже известно?

– Я знаю только то, что Моргана считает нужным мне сообщить, а от этой стервы ничего, кроме так называемых откровений ее жалкого Бога, не дождешься. – Говорила Гвиневера достаточно громко – на случай, если нас кто подслушивает.

– Сомневаюсь, что Морганин Бог остался разочарован, – заметил я и поведал ей обо всем, что случилось в канун Самайна, ничего не утаивая. Когда я закончил, она не проронила ни слова – просто глядела в окно на заснеженный двор, где с дюжину закаленных паломников преклоняли колена перед священным тернием. Я подбросил в огонь дров из поленницы у стены.

– Стало быть, Нимуэ увезла Гвидра на вершину холма? – переспросила Гвиневера.

– Она прислала за ним воинов из числа черных щитов. Они-то мальчика и похитили. Прямо скажем, дело нехитрое. В городе приезжие кишмя кишели, а во дворец чьи только копейщики не захаживали. – Я замялся. – Не думаю, впрочем, что Гвидру и впрямь угрожала опасность.

– Еще как угрожала! – яростно возразила она.

Я просто-таки оторопел.

– Убить собирались совсем другого ребенка – сына Мордреда, – запротестовал я. – Его уже и раздели, и приготовили к жертвоприношению, но не Гвидра, нет.

– А когда смерть другого ребенка ни к чему бы не привела, что бы произошло тогда? – спросила Гвиневера. – По-твоему, Мерлин не подвесил бы Гвидра за пятки?

– Мерлин не поступил бы так с сыном Артура, – сказал я, хотя, надо признаться, особой убежденности в моем голосе не прозвучало.

– А вот Нимуэ поступила бы, – возразила Гвиневера. – Нимуэ перерезала бы всех детей Британии до единого, лишь бы вернуть богов, да и Мерлин соблазну поддался бы. Подойти так близко, – она свела большой и указательный палец на ширину монетки, – и чтобы между Мерлином и возвращением богов стояла только жизнь Гвидра? О нет, Мерлин непременно соблазнился бы. – Гвиневера отступила к очагу и распахнула плащ, впуская тепло под складки одежды. Под плащом на ней было черное платье и ни единого украшения – даже на пальцах ни колечка. – Мерлин, – мягко проговорила она, – возможно, испытал бы укол совести, убивая Гвидра, но не Нимуэ, нет. Она не видит разницы между этим и Иным миром; жив ребенок или мертв – ей все едино. Но важен им сын правителя, Дерфель. Во имя высшей цели отдавать приходится самое ценное, а в Думнонии ценен, уж верно, не какой-то там Мордредов ублюдок. Здесь правит Артур, а не Мордред. Нимуэ хотела смерти Гвидра. И Мерлин знал об этом – просто надеялся, что хватит и меньших смертей. Но Нимуэ все равно. Однажды, Дерфель, она вновь соберет Сокровища, и в тот день кровь Гвидра потечет в Котел.

– Пока жив Артур, этого не произойдет.

– И пока жива я! – свирепо объявила она и тут же, осознав свою беспомощность, пожала плечами. Гвиневера вернулась к окну и уронила с плеч бурый плащ. – Плохая из меня мать, – неожиданно посетовала она. Я не знал, что ответить, и благоразумно промолчал. Я никогда не был близок к Гвиневере; по правде сказать, она относилась ко мне со снисходительной, насмешливой приязнью – так обращаются с бестолковым, но послушным псом, – а вот теперь, потому, верно, что поделиться ей было больше не с кем, она открыла душу мне. – Мне, собственно, и не нравится быть матерью, – призналась она. – Вот эти женщины, – она указала на облаченных в белое Морганиных монахинь, что сновали через заснеженный двор от одного строения к другому, – все они поклоняются материнству, а сами сухи, что шелуха. Они оплакивают эту свою Марию и талдычат мне, что только матери, дескать, дано узнать истинную скорбь, да только кому оно надо-то? – исступленно выкрикнула она. – Пустая трата жизни! – Ее душили горечь и гнев. – Вот коровы – отличные матери, да и из овец кормилицы просто отменные, так велика ли заслуга в материнстве? Да любая дуреха станет матерью как нечего делать! Только на это они в большинстве своем и годятся! Материнство – это никакое не великое свершение, это неизбежность! – Я видел: невзирая на ярость, она того и гляди расплачется. – Однако ж ничего другого Артур от меня и не ждал! Молочная корова, вот кто я для него!

– Нет, госпожа, – возразил я.

Она обожгла меня негодующим взглядом; в глазах ее блестели слезы.

– Да ты никак знаешь об этом лучше меня, Дерфель?

– Он гордился тобой, госпожа, – неловко пробормотал я. – Он упивался твоей красотой.

– Если это все, что ему было нужно, так лучше бы он заказал с меня статую! Статую с молочными трубками, чтобы подвешивать к ним своих младенцев!

– Он любил тебя, – запротестовал я.

Гвиневера неотрывно глядела на меня глаза в глаза; я думал, она того и гляди взорвется испепеляющим гневом. Но она лишь невесело улыбнулась.

– Он мне поклонялся, Дерфель, – устало промолвила она, – а это совсем не то же самое, что быть любимой. – Она резко села – чуть ли не рухнула на скамью рядом с деревянным сундуком. – А когда тебе поклоняются, Дерфель, это так утомляет. Впрочем, похоже, он нашел себе другую богиню.

– Он сделал что, госпожа?

– А ты не знал? – удивилась она и подобрала письмо. – Вот, прочти.

Я взял свиток у нее из рук. Даты там не стояло, только адрес: Моридунум; то есть послание составлялось в столице Энгуса Макайрема. Письмо было написано твердым, уверенным Артуровым почерком, и веяло от него холодом – под стать снегу, густо устлавшему подоконник. «Узнай же, госпожа, что ты не жена мне более: я беру ныне в жены Арганте, дочь Энгуса Макайрема. От Гвидра я не отрекаюсь, только от тебя». Вот и все. Даже подписи не было.

– Ты правда ничего не знал? – спросила Гвиневера.

– Нет, госпожа, – подтвердил я. Я был потрясен куда больше Гвиневеры. Я, конечно, слышал, как люди толкуют, что Артуру, дескать, давно пора взять другую жену, да только мне-то он не сказал ни слова, и меня здорово обидело, что он мне не доверился. Досадно мне было и горько. – Я ничего не знал, – повторил я.

– Письмо вскрывали, – насмешливо отметила Гвиневера. – Вот тут, внизу, грязное пятно. Артур бы такого не допустил. – Она откинулась назад, к стене, приминая упругие рыжие кудри. – Зачем он женится? – спросила она.

Я пожал плечами:

– Мужчине нужна жена, госпожа.

– Чушь. Ты же не думаешь плохо о Галахаде только потому, что он не женат.

– Мужчине нужно… – начал я и замялся.

– Я знаю, что нужно мужчине, – отозвалась Гвиневера, откровенно забавляясь. – Но с какой стати Артур женится именно сейчас? Ты думаешь, он любит эту девочку?

– Я надеюсь, госпожа.

Она улыбнулась:

– Он женится, Дерфель, чтобы доказать, что он не любит меня.

Я ей верил, но согласиться с ней вслух не осмелился.

– Я уверен, госпожа, это любовь, – стоял я на своем.

Гвиневера расхохоталась.

– Ну и сколько ей, этой Арганте?

– Пятнадцать? – предположил я. – Или только четырнадцать?

Гвиневера свела брови, пытаясь припомнить подробности.

– А мне казалось, она должна была выйти за Мордреда.

– Мне тоже так казалось, – отозвался я. Я-то хорошо помнил, как Энгус предлагал ее в невесты нашему королю.

– Ну да зачем бы Энгусу выдавать свою девочку за полоумного хромца вроде Мордреда, если можно уложить ее в постель к Артуру? – усмехнулась Гвиневера. – Значит, ей всего пятнадцать?

– И то от силы.

– Она хоть хорошенькая?

– Я никогда ее не видел, госпожа, но Энгус уверяет, что да.

– Девушки Уи-Лиатаина и впрямь премиленькие, – признала Гвиневера. – А что, сестра ее была красива?

– Изольда? Да, по-своему.

– Этой малютке красота понадобится, – не без иронии отметила Гвиневера. – Иначе Артур на нее и не посмотрит. Он хочет, чтобы все мужчины ему завидовали. Вот чего он требует от своих жен. Они должны быть красивы и уж непременно – благонравны, в отличие от меня. – Она рассмеялась, искоса глянула на меня. – Но даже если она и красива, и благонравна, ничего-то из этого не получится, Дерфель.

– Не получится?

– О, я не сомневаюсь, что девчонка станет ему выплевывать младенца за младенцем, ежели ему так надо, но если она неумна, Артур с ней со скуки помрет. – Гвиневера отвернулась и уставилась в огонь. – Как ты думаешь, зачем он мне написал?

– Затем, что полагает, тебе следует об этом знать, – отозвался я.

Она расхохоталась.

– Мне – следует знать? Да что мне за дело, если Артур и переспит с какой-нибудь ирландской девчушкой? Мне это совершенно неинтересно, а вот ему позарез нужно мне о том сказать. – Гвиневера вновь обернулась ко мне. – И он небось захочет узнать, как я восприняла эти вести?

– Да захочет ли? – неуверенно спросил я.

– Еще как захочет. Так ты передай ему, Дерфель, что я посмеялась. – Она вызывающе вскинула глаза, затем вдруг пожала плечами. – Нет, не надо. Скажи Артуру, я желаю ему счастья. Скажи ему что угодно, но испроси у него одну-единственную милость. – Гвиневера помолчала: я видел – для нее умолять о милости что нож острый. – Дерфель, я не хочу угодить в руки вшивых саксонских насильников: эта смерть не из приятных. Когда по весне нагрянет Кердик с его ордой, уговори Артура перевести меня в темницу более безопасную.

– Думаю, здесь ты в безопасности, госпожа, – возразил я.

– Объясни, почему ты так думаешь? – резко потребовала она.

Я умолк на мгновение, собираясь с мыслями.

– Когда придут саксы, – сказал я, – наступать они будут вдоль долины Темзы. Их цель – добраться до моря Северн, а это кратчайший путь.

Гвиневера покачала головой.

– Армия Эллы и впрямь проследует по Темзе, Дерфель, но Кердик атакует на юге и двинется на север, дабы воссоединиться с Эллой. Он пройдет здесь.

– Артур уверяет, что нет, – настаивал я. – Артур считает, что саксы не доверяют друг другу, так что они будут держаться вместе, остерегаясь предательства.

Гвиневера отрицательно качнула головой, отметая такое предположение.

– Элла с Кердиком не дураки, Дерфель. Они знают: чтобы победить, им придется некоторое время доверять друг другу. После того они могут и перегрызться, но никак не раньше. Сколько людей они приведут?

– По нашим прикидкам, две тысячи, а не то так две с половиной.

Она кивнула.

– Первая атака намечена вверх по Темзе, причем достаточно мощная, чтобы вы решили – это их главный удар. Но как только Артур соберет силы для того, чтобы дать воинству отпор, с юга подойдет Кердик. Подойдет, круша все на своем пути, Дерфель, так что Артуру придется выслать против него часть воинства – тут-то Элла и обрушится на оставшихся.

– Разве что Артур предоставит Кердика самому себе, – возразил я, ни на миг не воспринимая ее слова всерьез.

– И такое возможно, – согласилась Гвиневера, – но тогда Инис-Видрин окажется в руках саксов, и не хотелось бы мне находиться здесь, когда это произойдет. Если Артур не пожелает вернуть мне свободу, так упроси его запереть меня в Глевуме.

Я замялся. Я не видел, с какой бы стати не передать ее просьбу Артуру, но мне хотелось убедиться наверняка, что Гвиневера вполне искренна.

– Если Кердик и впрямь придет сюда, госпожа, – осмелился предположить я, – так он, верно, приведет с собою твоих друзей.

Гвиневера одарила меня смертоубийственным взглядом. Выдержала зловещую паузу.

– У меня нет друзей в Ллогре, – холодно отрезала она наконец.

Я немного поколебался, но затем решил ковать железо, пока горячо.

– Я виделся с Кердиком – с тех пор и двух месяцев не прошло, – и в свите его был Ланселот.

Прежде я никогда не упоминал при ней имени Ланселота. Гвиневера отшатнулась, словно от удара.

– Что ты такое говоришь, Дерфель? – мягко переспросила она.

– Я говорю, госпожа, что весной Ланселот будет здесь. И думается, госпожа, что Кердик поставит его править этой землей.

Гвиневера закрыла глаза, и в первые несколько мгновений я не был уверен, смеется она или плачет. Потом понял: это она от хохота вздрагивает.

– Экий ты дурак, – промолвила она, отсмеявшись. – Ты никак пытаешься помочь мне! По-твоему, я люблю Ланселота?

– Ты хотела, чтобы он стал королем, – напомнил я.

– А любовь-то тут при чем? – издевательски осведомилась она. – Я хотела, чтобы он стал королем, потому что он слаб, а женщина может править в этом мире только через бесхарактерного слабака, и не иначе. Вот Артур ни разу не был слаб – в отличие от Ланселота. – Гвиневера вдохнула поглубже. – Возможно, с приходом саксов Ланселот и впрямь станет здешним правителем, но кто бы ни стоял ныне за Ланселотом, это буду не я и вообще никакая не женщина, это будет Кердик, а я слыхала, в слабости Кердик не замечен. – Она выпрямилась, подошла ко мне, выхватила послание у меня из рук. Развернула, перечла в последний раз и швырнула свиток в огонь. Пергамент почернел, сморщился и наконец вспыхнул пламенем.

– Ступай, – проговорила она, глядя в пламя, – и скажи Артуру, что я расплакалась над его письмом. Он ведь это хочет услышать – ну так и скажи ему. Скажи ему, я плакала.

Я ушел. Следующие несколько дней принесли с собою оттепель, снег растаял, вновь полили дожди, и голые черные деревья стряхивали капли на землю, гниющую в сыром мареве. Близилось солнцестояние, хотя солнце так и не проглянуло. Мир умирал в темном, промозглом отчаянии. Я ждал возвращения Артура, да только он меня так и не позвал. Он отвез молодую жену в Дурноварию и отпраздновал солнцеворот там. Если его и занимало, что думает Гвиневера о его новом браке, меня он не спросил.

В Дун-Карике мы встретили зимнее солнцестояние богатым пиршеством – и каждый полагал про себя, что празднует в последний раз. Мы принесли свои дары солнцу середины зимы, зная: когда светило взойдет снова, не жизнь принесет оно земле, но смерть. Принесет саксонские копья, и секиры, и мечи. Мы молились, и пировали, и страшились, что обречены. А дождь все лил да лил.

Часть вторая

Минидд-Баддон

Глава 1

– Кто она? – допытывалась Игрейна, едва дочитав первый из пергаментов в свежей стопке. За последние месяцы королева немножко выучила саксонский язык и очень собою гордится, хотя на самом-то деле варварское то наречие и грубое, не в пример бриттскому.

– В смысле – кто? – эхом откликнулся я.

– Кто та женщина, что довела Британию до гибели? Нимуэ, да?

– Если ты дашь мне время дописать повесть, милая госпожа, все выяснится в свой черед.

– Вот так я и знала, что ответа не дождусь. Сама не понимаю, зачем спросила. – Игрейна устроилась на широком подоконнике, положив одну ладонь на округлившийся живот и наклонив голову, словно к чему-то прислушивалась. Спустя какое-то время лицо ее просияло озорной радостью. – Ребеночек толкается, – сообщила она, – хочешь пощупать?

Я передернулся.

– Нет.

– Почему «нет»?

– Младенцы никогда меня не занимали.

Королева состроила гримаску:

– Моего ты полюбишь, Дерфель.

– Да ну?

– Он будет таким красавчиком!

– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – полюбопытствовал я.

– Да потому, что девочки так не пихаются, вот почему. Гляди-ка! – Моя королева расправила синее платье на животе, натянула ткань потуже – и рассмеялась, видя, как задрожал и задергался гладкий купол. – Расскажи мне про Арганте, – попросила она, выпуская край платья.

– Миниатюрная, темноволосая, хрупкая, хорошенькая.

Игрейна наморщила нос: дескать, тоже мне, описание!

– Умная?

Я призадумался.

– Скорее хитрая; так что да, можно сказать, что и ума ей природа сколько-то отпустила. Только ум этот не подкреплялся ученостью.

Моя королева презрительно дернула плечом:

– А ученость так важна?

– Думается, да. Я вот всегда жалел, что так и не выучил латынь.

– Почему? – заинтересовалась Игрейна.

– Да потому, что на языке этом записано столько познаний человеческих, госпожа, а польза учености, помимо всего прочего, еще и в том, что она открывает нам доступ к опыту, и страхам, и мечтам, и свершениям других людей. Если у тебя неприятности, очень полезно обнаружить, что кто-то уже переживал нечто подобное. Начинаешь лучше понимать, что происходит.

– Например? – не отступалась Игрейна.

Я пожал плечами:

– Помнится, однажды Гвиневера сказала мне кое-что – на латыни, так что фразы я не понял, но она перевела, и слова эти в точности объяснили мне, в чем дело с Артуром. Я их по сей день не забыл.

– Ну же? Чего ты замолчал?

– «Odi et amo, – медленно выговорил я на незнакомом наречии, – excrucior»[2].

– И что это значит?

– «Ненавижу и люблю; больно». Это один поэт написал; я забыл кто, но Гвиневера читала все стихотворение, от начала до конца; однажды мы разговорились с нею об Артуре, и она процитировала эту строчку. Гвиневера, видишь ли, знала Артура как свои пять пальцев.

– А Арганте – она Артура понимала?

– О нет.

– А читать умела?

– Не поручусь. Не помню. Скорее всего, нет.

– А какая она была? Опиши!

– Кожа совсем бледная, – вспоминал я, – потому что на солнце она старалась не выходить. Вот ночь Арганте любила. Волосы – иссиня-черные и блестящие, что вороново крыло.

– И ты говоришь, она была миниатюрной и худенькой? – уточнила Игрейна.

– Совсем худышка, а росту – от горшка два вершка, – отозвался я, – а запомнилось мне главным образом то, что улыбалась она редко. Всегда начеку, все отслеживает, ничего не упустит, и по лицу видно – все просчитывает. Эту расчетливость люди принимали за ум, да только ошибались: ум тут ни при чем. Просто она была младшей из семи-восьми дочерей и вечно тряслась, как бы ее не обошли. Думала только о том, чтобы свой кусок урвать, и все время обижалась, что ей чего-то недодали.

– Просто ходячий ужас какой-то! – поморщилась Игрейна.

– Да – жадная, озлобленная, совсем еще девчонка, – кивнул я, – но при этом еще и красавица. Была в ней какая-то трогательная хрупкость. – Я помолчал и вздохнул. – Бедняга Артур. Плохо он выбирал себе женщин. Если не считать Эйлеанн, конечно; ну да ее-то Артур не сам выбирал. Она ему рабыней досталась.

– А что сталось с Эйлеанн?

– Она умерла – во время саксонской войны.

– Ее убили? – поежилась Игрейна.

– Умерла от морового поветрия, – уточнил я. – Самой что ни на есть обычной смертью.

Христос.

До чего ж странно смотрится это имя на пергаменте! Ну да оставлю его, где есть. Пока мы с Игрейной толковали об Эйлеанн, вошел епископ Сэнсам. Читать наш святой не умеет, а поскольку он не на шутку рассердился бы, прознав, что я пишу повесть об Артуре, мы с Игрейной притворяемся, будто я перевожу Евангелие на язык саксов. То есть читать Сэнсам и впрямь не умеет, но зато способен опознать слово-другое, и Христос – одно из них. Потому-то я его и написал. А Сэнсам увидел – и подозрительно хрюкнул. Он здорово постарел – на вид так развалина развалиной. Волосы почти все вылезли, вот только два седых пучка топорщатся, ни дать ни взять ушки Лугтигерна, мышиного короля. Мочиться ему больно, но к ведуньям он за исцелением ни за что не пойдет: говорит, будто все они язычницы. Святой утверждает, что его уврачует сам Господь, хотя порою, да простит меня Бог, я молюсь, чтобы святой наконец-то помер, ведь тогда наш маленький монастырь получит нового епископа.

– В добром ли здравии госпожа моя? – спросил он Игрейну, покосившись на пергамент.

– В добром, епископ; благодарствую.

Сэнсам прошелся из угла в угол, высматривая, что где не так, хотя что он рассчитывал найти, не знаю. Обставлена келья совсем скудно: кровать, стол для письма, табуретка, очаг – вот и все. Епископ преохотно бы отчитал меня за огонь в очаге, да только день сегодня выдался погожий, и я приберег впрок то небольшое количество дров, что святой мне уделяет. Он смахнул пылинку, придираться в кои-то веки не стал и вновь воззрился на Игрейну:

– Твой срок уж близок, госпожа?

– Говорят, осталось меньше двух лун, епископ, – отозвалась Игрейна, осеняя себя крестом – прямо по синему платью.

– Тебе, конечно же, ведомо, что наши молитвы за твою милость эхом отзовутся в небесах, – заметил Сэнсам неискренне.

– Помолись еще и о том, чтобы саксы не нагрянули, – попросила Игрейна.

– А они уже на подходе? – встрепенулся Сэнсам.

– Супруг мой слыхал, они готовятся атаковать Ратэ.

– Ратэ далеко, – отмахнулся епископ.

– В полутора днях пути? – отозвалась Игрейна. – А если Ратэ захватят, какая крепость окажется между нами и саксами?

– Господь защитит нас, – промолвил епископ, непроизвольно вторя убежденности давно покойного благочестивого короля Мэурига Гвентского, – так же как Господь защитит твою милость в час испытания.

Сэнсам замешкался в келье еще минут на пять, хотя никаких дел у него к нам не было. Скучает нынче наш святой. И навредить-то некому, и скандала-то не раздуешь. Брат Маэлгвин, первый силач монастыря, выполнявший едва ли не всю тяжелую работу, испустил дух несколько недель назад, и с его смертью епископ утратил излюбленную мишень для издевки. Меня ему изводить не в радость: я терпеливо сношу все нападки, а кроме того, нахожусь под защитой Игрейны и ее супруга.

Наконец Сэнсам убрался восвояси. Игрейна состроила гримаску ему вслед.

– Расскажи мне, Дерфель, что мне такого сделать, чтобы роды прошли удачно? – попросила она, как только святой оказался за пределами слышимости.

– Меня-то ты с какой стати спрашиваешь? – изумился я. – Мне, благодарение Богу, про роды ничего не ведомо! Я в жизни не видел, как дети появляются на свет, да и видеть не хочу.

– Но ты же знаешь про всякие древние поверья, – настаивала она, – об этом я и толкую.

– Женщины в твоем каэре наверняка знают куда больше моего, – отозвался я. – Но когда рожала Кайнвин, всякий раз в постель непременно клали железо, порог сбрызгивали женской мочой, в огонь кидали полынь, и, конечно, тут же наготове ждала молодая девственница – чтобы поднять новорожденного с соломы. А самое главное, – строго поучал я, – в комнате не должно быть мужчин. Нет приметы хуже, чем подпустить мужчину к роженице. – Я тронул гвоздь, торчащий в моем столе, дабы отвратить зло, – о таких несчастливых обстоятельствах даже упоминать и то нельзя! Мы, христиане, конечно же, не верим, что прикосновением к железу возможно повлиять на судьбу, будь то злую или добрую, да только шляпка гвоздя под моими пальцами отполирована до блеска. – А насчет саксов – это правда? – спросил я.

Игрейна кивнула.

– Дерфель, они все ближе.

Я снова взялся за гвоздь.

– Так предупреди мужа, чтобы вострил копья.

– Он в предупреждениях не нуждается, – сурово отрезала королева.

Кончится ли когда-нибудь эта война? Сколько живу на свете, бритты всегда воевали с саксами, и хотя мы однажды одержали над ними великую победу, за последующие годы мы потеряли еще больше земель, а вместе с землями исчезают предания, связанные с долинами и холмами. Ведь история – это не просто сложенная людьми повесть; история крепко-накрепко скреплена с землей. Мы называем холм именем героя, там погибшего, называем реку в честь принцессы, что спасалась от погони вдоль ее берегов, а когда древние имена исчезают, предания уходят вместе с ними, и новые названия уже не несут в себе памяти о прошлом. Саксы захватывают нашу землю и нашу историю. Они распространяются, как зараза, а Артура нет с нами более, и некому защитить нас. Артур, бич саксов, владыка Британии, человек, кого любовь ранила сильнее, нежели меч и копье. Как же мне его недостает!

* * *

В день зимнего солнцестояния мы молимся, чтобы боги не оставили землю в великой тьме. В самые холодные и мрачные зимы молитвы наши зачастую звучали стонами отчаяния, а уж тем более в том году, в преддверии атаки саксов, когда мир словно омертвел под панцирем льда и снежного наста. Для тех из нас, кто принадлежал к числу посвященных Митры, солнцеворот заключал в себе двойной смысл: ведь в эту самую пору родился наш бог. После пышного праздничного пиршества в Дун-Карике я отвел Иссу в западные пещеры, где мы свершали наши самые торжественные обряды, и там посвятил его в культ Митры. Он с честью выдержал испытания и был принят в отряд избранных воинов, причастных к божественным мистериям. После того мы попировали всласть. В том году быка убил я: сперва подрезал ему поджилки, обездвижив зверя, а затем размахнулся топором в низкой пещере и перерубил ему хребет. У быка, как сейчас помню, печень оказалась сморщенная, ссохшаяся, что считалось дурной приметой, ну да той студеной зимой добрых примет вообще не было.

На священнодействие, невзирая на мороз, съехалось сорок воинов. Артур, давным-давно посвященный в культ, так и не приехал, зато явились Саграмор и Кулух, покинувшие приграничье ради участия в церемонии. По завершении пира, когда большинство воинов уже отсыпались, упившись меду, мы втроем ушли в низкий туннель, где дым нависал не так густо и можно было потолковать наедине.

И Саграмор, и Кулух были уверены, что саксы атакуют напрямую, по долине Темзы.

– Слыхал я, – сообщил нам Саграмор, – будто саксы свозят в Лондон и Понт припасы и продовольствие.

Он замолк: принялся отдирать зубами лоскут мяса с кости. Я не видел Саграмора вот уже много месяцев и теперь в обществе его изрядно приободрился. Нумидиец был самым могучим и грозным из Артуровых военных вождей; его узкое, с резкими чертами лицо дышало отвагой. Он был воплощенная преданность, верный друг и замечательный рассказчик, но в первую очередь он был прирожденным воином – умел перехитрить и одолеть любого врага. Саксы панически боялись Саграмора и считали его темным демоном из Иного мира. А мы – мы радовались, что враги живут в одуряющем страхе, и утешались тем, что, даже при численном превосходстве саксов, на нашей стороне – Саграморов меч и его испытанные копейщики.

– Не нападет ли Кердик с юга? – предположил я.

Кулух покачал головой:

– Не похоже. В Венте все тихо.

– Они ж не доверяют друг другу, – подхватил Саграмор, разумея Кердика и Эллу. – Эти двое не рискнут выпустить друг друга из виду. Кердик опасается, мы подкупим Эллу, а Элла страшится, что Кердик обделит его добычей, так что саксонские короли ныне неразлучны, что родные братья.

– Ну а что предпримет Артур? – спросил я.

– Мы надеялись, ты-то нам и расскажешь, – отозвался Кулух.

– Артур со мной нынче не слишком-то откровенничает, – буркнул я, не скрывая обиды.

– Стало быть, нас таких двое, – проворчал Кулух.

– Трое, – откликнулся Саграмор. – Он приходит повидаться, задает вопросы, возглавляет набеги, а потом уезжает восвояси. И ничегошеньки-то не скажет.

– Может, хоть думает, – промолвил я.

– Небось с молодой женой занят, – кисло предположил Кулух.

– А ты ее видел? – полюбопытствовал я.

– Ирландская кошечка. С коготочками, – презрительно бросил Кулух. Как выяснилось, он навестил Артура и его молодую жену по пути на север, едучи на сбор посвященных Митры. – Ну, милашка себе, – нехотя признал он. – Будь она рабыней, пожалуй, ты и впрямь не возражал бы, кабы она задержалась в твоей кухне. Ну, то есть я не возражал бы. Ты-то, Дерфель, как раз вряд ли. – Кулух вечно прохаживался насчет моей верности Кайнвин, хотя ничего такого необычайного в моем постоянстве не было. Саграмор женился на пленной саксонке и, подобно мне, вовеки не изменял своей женщине. – Ну и что проку в быке, ежели обхаживает лишь одну телочку? – фыркнул Кулух, но никто из нас не ответил на колкость.

– Артур напуган, – вместо того промолвил Саграмор. Он помолчал, собираясь с мыслями. Нумидиец неплохо говорил по-бриттски, пусть и с кошмарным акцентом, но язык этот не был для него родным, так что порою он говорил медленно, пытаясь выразить свои мысли как можно точнее. – Он бросил вызов богам, и не только на Май-Дане, но еще и тем, что забрал власть у Мордреда. Христиане его ненавидят, а теперь вот и язычники объявили врагом. Вы понимаете, как он одинок?

– Беда Артура в том, что он не верит в богов, – махнул рукой Кулух.

– Он верит в себя, – возразил Саграмор, – а когда Гвиневера предала его, он принял удар близко к сердцу. Ему стыдно. Гордость его здорово пострадала, а ведь он горд. Он думает, мы все смеемся над ним, и держится от нас подальше.

– Я над ним не смеюсь, – запротестовал я.

– А я – смеюсь, – отрезал Кулух, выпрямляя раненую ногу и морщась от боли. – Ублюдок безмозглый. Ему бы хорошенько отходить Гвиневеру ремнем пониже спины разок-другой. Глядишь, стерва урок и затвердила бы.

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжал Саграмор, пропуская предсказуемое замечание Кулуха мимо ушей, – ныне Артур страшится поражения. Ибо кто он, как не воин? Артуру нравится думать, что он хороший человек и что правит он, поскольку у него все задатки правителя, но это меч проложил ему дорогу к власти. В глубине души он об этом знает, и если он проиграет эту войну, то потеряет самое дорогое, что у него есть: репутацию. Его запомнят как узурпатора, который даже удержать не сумел захваченного. Он панически боится, что от репутации его камня на камне не останется.

– Может, первую из ран исцелит Арганте? – предположил я.

– Очень сомневаюсь, – покачал головой Саграмор. – Если верить Галахаду, Артур на самом-то деле отнюдь не рвался на ней жениться.

– Тогда зачем женился-то? – нахмурился я.

Саграмор пожал плечами.

– Чтобы насолить Гвиневере? Доставить удовольствие Энгусу? Показать нам всем, что Гвиневера ему на дух не нужна?

– Перепихнуться с молоденькой милашкой? – предположил Кулух.

– Твоими бы устами, – обронил Саграмор.

Кулух потрясенно вытаращился на нумидийца:

– А как же иначе-то!

Саграмор покачал головой:

– А я слыхал, Артур ее не трогает. Разумеется, это только слухи, а когда речь заходит о сношениях мужчины и женщины, молве вообще веры нет. Но сдается мне, эта принцессочка не в Артуровом вкусе – слишком уж юна.

– Тоже мне оправдание, – проворчал Кулух.

Саграмор только плечами пожал. Он был куда проницательнее Кулуха и Артура, понимал гораздо лучше: Артур любил прикинуться человеком простым и прямым, что называется, душа нараспашку, да только на самом-то деле душа эта была примерно столь же сложна и запутанна, как хитросплетения спиралей и драконов на лезвии Экскалибура.

Мы распрощались поутру – лезвия наших мечей и копий были все еще алы от крови жертвенного быка. Исса себя не помнил от восторга. Еще несколько лет назад он был самым обычным деревенским парнишкой, а теперь вот он – воин Митры и скоро, как он мне поведал, станет отцом: Скарах, его жена, забеременела. После посвящения Исса заметно воспрял духом и внезапно преисполнился убежденности, что мы разобьем саксов даже без помощи Гвента, но только я его уверенности не разделял. Да, Гвиневеру я никогда не жаловал, но при этом знал: она далеко не дура, и ее предположение, что Кердик, дескать, нападет с юга, меня не на шутку встревожило. Безусловно, и второй вариант развития событий выглядел вполне правдоподобно: Кердик и Элла, союзники поневоле, конечно же, намерены не спускать друг с друга глаз. Всесокрушающая атака вдоль Темзы – это самый быстрый путь до моря Северн, тем самым бриттские королевства окажутся расколоты надвое, а с какой бы стати саксам жертвовать численным превосходством, поделив силы на две небольшие армии, которые Артур сможет разбить одну за другой? И однако ж, если Артур ждал лишь одного удара и только от одного готовился защищаться, нападение с юга сулило немыслимые преимущества. Пока Артур схлестнется с первой саксонской армией в долине Темзы, вторая обогнет его с правого фланга и беспрепятственно выйдет к Северну. Впрочем, Иссу такого рода домыслы не тревожили. Он все воображал себя в щитовом строю: то-то он, осененный благоволением Митры, станет косить саксов – прямо как косарь траву!

После солнцестояния пришли холода. День за днем рассвет брезжил мерзлый и бледный, красноватый диск солнца повисал совсем низко и тонул в южных облаках. Волки забирались глубоко в обжитые угодья – точили зубы на наших овец, запертых в переносных загонах. В один прекрасный день мы затравили шесть серых зверюг и разжились шестью новыми волчьими хвостами на шлемы для моего боевого отряда. Мои люди впервые нацепили такие хвосты на гребни шлемов в глухих лесах Арморики, где мы сражались с франками: поскольку мы трепали их, как хищные звери, франки прозвали нас волками, а мы приняли оскорбление как комплимент. Мы были волчьи хвосты, хотя на щитах наших вместо волчьей морды красовалась пятиконечная звезда в честь Кайнвин.

Кайнвин по-прежнему отказывалась бежать по весне в Повис. Морвенна и Серена пусть едут, а вот она останется. Я разозлился не на шутку.

– Значит, пусть девочки разом потеряют и отца и мать? – упрекнул ее я.

– Если такова воля богов, значит да, – безмятежно отозвалась Кайнвин и пожала плечами. – Может, я и эгоистка, да только мне так хочется – и все тут.

– Тебе хочется умереть? И это, по-твоему, эгоизм?

– Мне не хочется уезжать так далеко, Дерфель, – возразила она. – Ты знаешь, каково это – жить в чужедальней стране, пока твой любимый сражается? Ты ждешь, обмирая от страха. Ты боишься каждого гонца. Жадно ловишь обрывки слухов. На сей раз я останусь.

– Чтобы дать мне лишнюю причину для беспокойства?

– Не задирай носа, – спокойно отозвалась она. – По-твоему, я не в состоянии сама о себе позаботиться?

– Это твое колечко от саксов тебя не убережет, – проговорил я, указывая на осколок агата у нее на пальце.

– Значит, я уберегусь сама. Не тревожься, Дерфель, я не буду путаться у тебя под ногами и живой в плен не дамся.

На следующий день в овечьем закуте под самым холмом Дун-Карика народились первые ягнята. Для окота было еще совсем рано, так что я порадовался доброму знаку от богов. Прежде чем Кайнвин успела вмешаться, первого из новорожденных принесли в жертву, чтобы овцы и дальше ягнились благополучно. Окровавленную шкурку прибили гвоздями к стволу ивы над ручьем, и на следующий же день под ней зацвел аконит – крохотные золотистые лепестки стали первым проблеском ярких красок в новом году. Тогда же я заприметил трех зимородков – слепящей вспышкой у льдистой кромки ручья. Жизнь пробуждалась. На рассвете, разбуженные петушиными криками, мы снова слышали трели дроздов и малиновок, жаворонков, крапивников и воробьев.

Артур послал за нами через две недели после того, как появились на свет первые ягнята. Снег стаял, Артурову гонцу пришлось пробираться к нам в грязи по колено, чтобы сообщить: наше присутствие требуется в Линдинисском дворце. Нас звали туда на Имболк – первое зимнее празднество после солнцеворота, посвященное богине плодородия. На Имболк мы прогоняем новорожденных ягнят через пылающие обручи, а после молодые девушки, улучив минутку, когда никто не смотрит, прыгают сквозь дотлевающие обручи, окунают палец в золу костров и мажут серой пылью себе между бедер. Ребенка, рожденного в ноябре, называют дитя Имболка: зола – мать ему, а огонь – отец. Мы с Кайнвин прибыли в Линдинис вечером в канун Имболка; зимнее солнце роняло длинные тени на блеклые травы. Артуровы копейщики окружили дворец, охраняя правителя от угрюмой враждебности людей, что еще помнили, как Мерлинова магия явила во дворцовом дворе видение мерцающей нимфы.

К вящему моему удивлению, обнаружилось, что во дворе все готово к Имболку. Артур всегда терпеть не мог любого рода священнодействия, и всяческие обряды и ритуалы оставлял главным образом на усмотрение Гвиневеры, она же в жизни не отмечала грубых деревенских праздников вроде Имболка. Но сегодня посреди двора красовался гигантский, сплетенный из соломы обруч, а в переносном загоне к маткам жались новорожденные ягнята. Кулух поприветствовал нас – и лукаво кивнул в сторону обруча.

– Вот тебе случай обзавестись еще младенцем, – поддразнил он Кайнвин.

– Так я ж затем и приехала, – отозвалась она, целуя его. – На твоем-то счету сколько?

– Двадцать один, – гордо объявил Кулух.

– И от скольких же матерей?

– От десяти, – ухмыльнулся он, хлопая меня по спине. – Завтра нам наконец-то сообщат, что от нас требуется.

– Нам – это кому?

– Тебе, мне, Саграмору, Галахаду, Ланвалю, Балину, Морфансу. – Кулух пожал плечами. – Ну, словом, всем.

– Арганте здесь? – спросил я.

– А кто, по-твоему, обруч-то установил? – хмыкнул он. – Это все ее задумка. Она и друида из Деметии привезла; нынче вечером мы и за стол-то не сядем, не воздав прежде почестей Нантосуэлте.

– А кто это? – не поняла Кайнвин.

– Да богиня такая, – небрежно пояснил Кулух.

Богов и богинь было такое великое множество, что никому, кроме разве друида, не удалось бы запомнить всех имен; ни Кайнвин, ни я в жизни ни про какую Нантосуэлту не слышали.

Артура с Арганте мы увидели лишь после наступления темноты, когда Хигвидд, Артуров слуга, созвал нас всех во двор, подсвеченный просмоленными факелами в железных скобах. Я вспомнил ту, Мерлинову ночь и благоговейную толпу – людей, что поднимали недужных младенцев и калек навстречу Олвен Серебряной. А теперь вот знатные лорды и их жены смущенно переминались с ноги на ногу по обе стороны от плетеного обруча, а на возвышении в западном конце двора стояли три кресла, задрапированных белой тканью. Рядом с обручем ждал друид: надо думать, колдун, привезенный Арганте из отцовского королевства. Невысокий, коренастый, с буйной черной бородой, в которую были вплетены клочья лисьей шерсти и связки мелких косточек.

– Его зовут Фергал, – шепнул мне Галахад. – Христиан он ненавидит лютой ненавистью. Весь вечер закидывал меня заклинаниями, а тут возьми и появись Саграмор – и Фергал чуть в обморок не грохнулся от ужаса. Подумал, это Кром Даб нагрянул собственной персоной. – Галахад расхохотался.

Саграмор и в самом деле сошел бы за темного бога: одет он был в черную кожу, у бедра – меч в черных ножнах. Он приехал в Линдинис со своей дюжей, благодушной женой-саксонкой Маллой; эти двое стояли чуть в стороне в дальнем конце двора. Саграмор поклонялся Митре, а вот бриттских богов оставлял без внимания, но Малла до сих пор молилась саксонским богам – Водену, Эостре, Тунору, Фиру и Сеакснет.

Здесь собрались все Артуровы вожди; хотя, дожидаясь Артура, я размышлял о тех, кого с нами уже не было. Кай, выросший вместе с Артуром в далеком Гвинедде, погиб в Думнонийской Иске во время Ланселотова мятежа. Его убили христиане. Агравейн, что долгие годы командовал Артуровой конницей, умер зимой от лихорадки. Его обязанности принял на себя Балин: этот притащил в Линдинис трех жен и целый выводок крепышей-детишек. Те в ужасе пялились на Морфанса, самого уродливого человека во всей Британии; мы же так к нему привыкли, что уже не замечали ни заячьей губы, ни зобастой шеи, ни перекошенной челюсти. Если не считать Гвидра, еще совсем мальчишки, я, похоже, был здесь самым младшим – и мысль эта потрясла меня до глубины души. Мы нуждались в новых военных вождях, и я тут же мысленно решил, что дам Иссе собственный отряд, как только война с саксами закончится. Если, конечно, Исса останется в живых. Равно как и я сам.

Галахад приглядывал за Гвидром; завидев нас с Кайнвин, оба подошли к нам. Галахад всегда был хорош собою, но теперь, в зрелые годы, красота его обрела особое благородство. Золотые волосы поседели; кроме того, он отрастил небольшую острую бородку. Галахад и я всегда были хорошими друзьями, но в ту трудную зиму он, пожалуй, был ближе к Артуру, нежели к кому другому. При позорной для Артура сцене в морском дворце Галахад не присутствовал; благодаря этому, а также его спокойному сочувствию Артур и терпел его общество. Кайнвин, понизив голос так, чтобы не услышал Гвидр, спросила, как там Артур.

– Вот бы знать, – вздохнул Галахад.

– Наверняка он счастлив, – предположила Кайнвин.

– С какой бы стати?

– Как насчет молодой жены? – изогнула бровь Кайнвин.

Галахад усмехнулся:

– Когда у путешественника по дороге украдут коня, милая госпожа, частенько случается так, что замену он выбирает наспех.

– И в результате так и не оседлает ни разу? – грубо спросил я.

– А, Дерфель, и ты сплетен наслушался? – отозвался Галахад, не подтверждая моих слов, равно как и не опровергая. Он улыбнулся. – Брак для меня великая тайна есть, – туманно добавил он.

Сам Галахад так и не женился. Собственно, он нигде и не обосновался толком после того, как Инис-Требс, его дом, пал под натиском франков. С тех самых пор Галахад обретался в Думнонии, на его глазах выросло и повзрослело целое поколение детей, а он по-прежнему жил как в гостях. В дурноварийском дворце ему отвели собственные покои, да только из обстановки там почти ничего не было, и удобств – никаких. Он разъезжал с Артуровыми поручениями по всей Британии из конца в конец – улаживал споры с соседними королевствами либо сопровождал Саграмора в набегах вдоль саксонской границы, – и казалось, счастлив он лишь тогда, когда занят делом. Мне порою мерещилось, будто он влюблен в Гвиневеру, но Кайнвин всегда высмеивала эту мою догадку. Галахад, уверяла она, влюблен в совершенство: слишком уж он придирчив, чтобы полюбить живую женщину. Он любит саму идею женственности, объясняла Кайнвин, а вот реальность – недуги, и кровь, и боль – ему претит. В битве он к такого рода вещам никакого отвращения не выказывал, но это потому, утверждала Кайнвин, что в битве кровью истекают мужи и не в лучшем свете предстают они же, а мужчин Галахад в жизни не идеализировал, только женщин. Может, Кайнвин и была права, не знаю. Знаю лишь, что порою мой друг, надо думать, мучился одиночеством, хотя жаловаться не жаловался.

– Артур очень гордится своей Арганте, – мягко промолвил Галахад, но по тону его было ясно: он чего-то недоговаривает.

– Но она – не Гвиневера? – подсказал я.

– Ни разу не Гвиневера, – согласился Галахад, благодарный мне за то, что я озвучил его мысль, – хотя кое в чем они схожи.

– Например? – полюбопытствовала Кайнвин.

– Арганте честолюбива, – с сомнением протянул Галахад. – Она считает, Артур должен уступить Силурию ее отцу.

– Но Силурией Артур распоряжаться не вправе: Силурия не его! – возразил я.

– Не его, – согласился Галахад, – но Арганте думает, Артур сможет ее завоевать.

Я сплюнул. Чтобы завоевать Силурию, Артуру придется биться с Гвентом, мало того – с Повисом: эти два королевства правили Силурией совместно.

– Чистой воды безумие, – возмутился я.

– Честолюбие, пусть и беспочвенное, – поправил меня Галахад.

– А тебе Арганте по душе? – напрямик спросила его Кайнвин.

Отвечать Галахаду не пришлось: дворцовые двери внезапно распахнулись и появился долгожданный Артур. Как всегда, в белом; лицо его, так осунувшееся за последние месяцы, внезапно показалось совсем старым. Что за жестокая насмешка судьбы: ведь на руку его, облаченная в золото, опиралась молодая жена – на вид совсем еще ребенок.

Такой я впервые увидел Арганте, принцессу Уи-Лиатаина и сестру Изольды, и на обреченную Изольду она во многом походила. Хрупкое, трогательное создание, она балансировала между девичеством и женственностью и той ночью в канун Имболка казалась скорее девочкой, нежели взрослой, ибо задрапировалась в пышный плащ из жесткой, несминаемой ткани, что наверняка прежде принадлежал Гвиневере. Плащ был ей непомерно велик; ступала Арганте неуклюже, путаясь в золотых складках. Я вспомнил ее сестру, с ног до головы увешанную драгоценностями, и подумал, что Изольда смотрелась как ребенок, разубранный золотыми украшениями матери; то же самое впечатление производила и Арганте – словно вырядилась для игры и, как дитя, притворяется взрослой: держалась она с сосредоточенной торжественностью, скрывающей отсутствие внутреннего достоинства. Блестящие черные волосы она заплела в длинную косу, обвила ее вокруг головы и закрепила заколкой из черного янтаря, того же цвета, что и щиты грозных воинов ее отца, но взрослый стиль плохо гармонировал с юным личиком, так же как тяжелое золотое ожерелье на шее казалось слишком громоздким для нежной шейки. Артур подвел ее к возвышению и там, поклонившись, усадил в кресло по левую руку, и очень сомневаюсь, что во дворе нашелся бы хоть один человек, будь то гость, друид или стражник, кто не подумал бы: а ведь вылитые отец и дочь! Арганте уселась; повисло неловкое молчание. Так бывает, когда вдруг позабудут какую-то важную часть ритуала, и торжественная церемония того и гляди обернется посмешищем. Но вот в дверях послышалось шарканье, раздался сдавленный смех – и появился Мордред.

Наш король ковылял, подволакивая увечную ногу, с хитрой улыбочкой на лице. Подобно Арганте, он тоже играл роль, но, в отличие от нее, актерствовал он против воли. Он знал, что все собравшиеся до единого Артуровы люди его, Мордреда, ненавидят, и хотя все они притворяются, будто видят в нем короля, жив он только с их молчаливого согласия. Мордред вскарабкался на возвышение. Артур поклонился; все мы последовали его примеру. Мордред – его жесткие волосы, как всегда, торчали во все стороны, а борода обрамляла круглое лицо уродливой бахромой – коротко кивнул и уселся в центре. Арганте поглядывала на него на удивление дружелюбно. Артур занял последнее из кресел. Так они и сидели: император, король и девочка-новобрачная.

Я не мог избавиться от мысли, что Гвиневера устроила бы все гораздо, гораздо лучше. Гостей потчевали бы подогретым медом и костров развели бы побольше, чтобы люди не зябли, а неловкие паузы заполняла бы музыка, но в ту ночь, похоже, вообще никто не знал, что к чему. Но вот наконец Арганте прошипела что-то отцовскому друиду. Фергал нервно заозирался, суетливо пробежал через весь двор, выхватил из скобы факел. Поджег им обруч и забормотал невнятные заклинания, пока солома занималась.

Рабы притащили из загона пятерых новорожденных ягнят. Овцы жалобно блеяли, требуя своих отпрысков, а те беспомощно бились в руках рабов. Фергал дождался, пока обруч не превратился в сплошное кольцо огня, а затем велел гнать ягнят сквозь пламя. Поднялась суматоха. Ягнята, понятия не имея, что от их послушания зависит плодородие Думнонии, бросились врассыпную – куда угодно, только не к пылающему обручу; детишки Балина, радостно улюлюкая, присоединились к погоне, умножая неразбериху, но наконец одного за другим ягнят словили, подогнали к обручу и заставили-таки всех пятерых перепрыгнуть через огненный круг, но к тому времени от нарочитой торжественности не осталось и следа. Арганте нахмурилась: она, несомненно, привыкла, что в родной Деметии такие церемонии проводятся куда успешнее, но остальные лишь хохотали да чесали языками. Порядок восстановил Фергал, внезапно огласив двор зловещим воплем, от которого у нас кровь застыла в жилах. Друид запрокинул голову, глядя в небо: в правой руке он сжимал широкий кремневый нож, а левой ухватил вырывающегося ягненка.

– Ох, нет, – запротестовала Кайнвин, отворачиваясь.

Гвидр поморщился, и я обнял мальчика за плечи.

Фергал взвыл, бросая вызов ночи, и поднял над головою и ягненка, и нож. Завизжал снова – и яростно обрушился на ягненка: он рубил и кромсал крохотное тельце тупым, неуклюжим лезвием, а ягненок бился все слабее и блеял, зовя мать, та безнадежно отзывалась из загона, а кровь между тем стекала с шерстки и заливала запрокинутое лицо Фергала и растрепанную, украшенную костями и лисьим мехом бороду.

– Радуюсь я, что не живу в Деметии, – шепнул мне на ухо Галахад.

Я оглянулся на Артура. Пока совершался этот вопиющий обряд, в глазах его отражалось глубокое отвращение. Но тут Артур заметил, что я за ним наблюдаю, и лицо его окаменело. Арганте, жадно приоткрыв рот, подалась вперед, чтобы лучше видеть. Мордред широко ухмылялся.

Наконец ягненок испустил дух, и Фергал, к вящему нашему ужасу, принялся расхаживать по двору, встряхивая тушкой и выкрикивая молитвы. Капли крови летели во все стороны. Я прикрыл Кайнвин своим плащом, и вовремя: друид, с залитым кровью лицом, приплясывая, прошел мимо нас. Артур явно понятия не имел, что намечается эта варварская бойня. Он, по всей видимости, полагал, что новобрачная предварит пиршество церемонией куда более чинной, а обряд без его ведома превратился в кровавую оргию. Все пятеро ягнят были безжалостно убиты, а когда черное кремневое лезвие полоснуло по глотке в последний раз, Фергал отступил назад и жестом указал на обруч.

– Нантосуэлта ждет вас, – крикнул он нам, – вот она! Придите к ней!

– Друид явно ожидал хоть какого-то отклика, но никто из нас не двинулся с места. Саграмор глядел на луну, Кулух ловил вошь в бороде. По краям обруча плясали язычки пламени, и обрывки горящей соломы, кружась на ветру, опускались туда, где на камнях двора валялись искромсанные окровавленные трупики. И никто из нас так и не пошевелился.

– Придите к Нантосуэлте! – хрипло призывал Фергал.

Арганте встала. Сбросила негнущийся золотой плащ, оставшись в простеньком синем шерстяном платьице: в нем она выглядела совсем по-детски. Бедра у нее были узкие, мальчишеские, ручки – маленькие, а нежное личико – белое, как шерсть ягнят до того, как черный нож забрал их маленькие жизни. Теперь Фергал обращался только к ней.

– Приди, – тянул он нараспев, – приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта призывает тебя, приди к Нантосуэлте, – мурлыкал он, ведя Арганте к ее богине. Словно в трансе, Арганте медленно шла вперед: каждый шаг давался ей с трудом, так что она то и дело останавливалась, а друид все манил и манил ее дальше. – Приди к Нантосуэлте, – твердил свое Фергал, – Нантосуэлта зовет тебя, приди к Нантосуэлте.

Арганте шла с закрытыми глазами. Для нее, по крайней мере, этот миг был исполнен благоговения, хотя все прочие, как мне кажется, чувствовали себя неловко. Артур потрясенно глядел на жену, и неудивительно, ибо по всему выходило, что он просто-напросто обменял Изиду на Нантосуэлту. А вот Мордред, некогда обещанный в мужья Арганте, так и пожирал глазами бредущую вперед девушку.

– Приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта зовет тебя, – подгонял ее Фергал, и теперь его голос звучал пародией на женский визг.

Арганте дошла до обруча, жар догорающего пламени дохнул ей в лицо, она открыла глаза – и словно бы удивилась, оказавшись перед огнем богини. Оглянулась на Фергала, проворно нырнула в дымное кольцо – и просияла победной улыбкой. Фергал зааплодировал ей, приглашая всех прочих присоединиться к ликованию. Мы вежливо похлопали – но вот Арганте опустилась на корточки перед мертвыми ягнятами, и вынужденные рукоплескания стихли. В гробовой тишине она погрузила точеный пальчик в одну из ножевых ран. Вытащила, подняла повыше, дабы все убедились: кончик в крови. Повернулась так, чтобы Артуру было лучше видно. Пристально глядя на мужа, открыла рот, обнажив мелкие белые зубки, медленно вложила палец между зубами, сомкнула губы. И обсосала дочиста. Гвидр, не веря глазам своим, таращился на мачеху. Арганте была немногим старше его. Кайнвин передернулась, крепче сжала мою руку.

Но и это было еще не все. Арганте развернулась, снова омочила палец в крови и ткнула им в горячую золу обруча. Не вставая, задрала подол синего платья и умастила кровью и пеплом бедра – чтобы наверняка стать матерью. Она рассчитывала, воспользовавшись могуществом Нантосуэлты, основать собственную династию, и все мы стали свидетелями ее честолюбивых замыслов. Арганте вновь зажмурилась, словно в экстазе, а в следующий миг обряд закончился. Она встала, извлекла руку из-под платья, поманила Артура. Впервые за весь вечер она улыбалась, и я вдруг увидел: она прекрасна, но это жесткая красота, по-своему столь же непреклонная, как у Гвиневеры, но не смягченная буйством золотых Гвиневериных волос.

Арганте вновь поманила Артура: по всей видимости, ритуал требовал, чтобы и Артур тоже прошел через обруч. Мгновение он колебался, затем оглянулся на Гвидра и, не в силах более выносить этот суеверный фанатизм, встал и покачал головой.

– Пора за стол, – хрипло объявил он и смягчил резкость, улыбнувшись гостям.

Я глянул на Арганте: ее бледное личико исказилось от бешенства. На краткий миг мне померещилось: сейчас она накричит на Артура. Ее хрупкое тельце напряглось, кулачки судорожно сжались, но Фергал – похоже, кроме меня, только он один заметил ее ярость – шепнул ей что-то на ухо, Арганте вздрогнула – и совладала с собой. Артур так ничего и не понял.

– Внесите свет, – приказал он страже, и те забрали факелы во дворец, в пиршественный зал. – Пойдемте, – пригласил Артур остальных, и мы с облегчением двинулись к дверям. Арганте замешкалась было, но Фергал вновь шепнул ей что-то, и она, не споря, повиновалась Артурову распоряжению. Сам друид остался у дымящегося обруча.

Мы с Кайнвин уходили со двора последними. Повинуясь некоему побуждению, подсказавшему мне задержаться, я тронул Кайнвин за плечо и потянул ее в тень аркады. Оттуда мы увидели: во дворе замешкался еще кое-кто. Теперь, когда там не осталось никого, кроме блеющих маток да залитого кровью друида, этот человек выступил из полумрака. Я узнал Мордреда. Хромая, он прошел мимо возвышения по каменным плитам и остановился у обруча. Мгновение они с друидом глядели друг на друга, затем Мордред неловко указал рукой, словно прося дозволения пройти сквозь тлеющие остатки огненного круга. Фергал замялся, но тут же резко кивнул. Мордред пригнулся и переступил через обруч. Оказавшись по ту сторону, он нагнулся, омочил палец в крови, но я не стал ждать, что будет дальше. Я увел Кайнвин во дворец, где дымное пламя факелов освещало гигантские фрески с изображением римских богов и сцен охоты.

– Если подадут ягнятину, вообще откажусь есть, – отрезала Кайнвин.

Гостей потчевали лососиной, мясом вепря и олениной. Играл арфист. Мордред, чье запоздалое появление прошло незамеченным, занял место во главе стола и сидел там с хитрой улыбочкой на тупой физиономии. Он ни с кем не заговаривал, и никто не заговаривал с ним, но он то и дело оглядывался на бледную, миниатюрную Арганте, что одна во всем зале, похоже, не радовалась пиру. Раз она переглянулась с Мордредом, и оба досадливо пожали плечами, словно давая понять, что всех нас презирают. Но если не считать этого одного-единственного обмена взглядами, она просто-напросто дулась, Артуру было за нее стыдно, а мы все делали вид, что не замечаем ее дурного настроения. Мордред, разумеется, радовался ее угрюмости.

На следующее утро мы выехали на охоту. Нас было человек десять, и все – мужчины. Кайнвин охоту любила, но Артур попросил ее провести утро с Арганте, и Кайнвин неохотно согласилась.

Мы прочесывали западные леса, хотя и без особой надежды: здесь частенько охотился Мордред, и егеря сомневались, что мы обнаружим дичь. Гвиневерины борзые, теперь оказавшиеся на попечении Артура, скачками унеслись за черные стволы и подняли-таки лань; славный был гон, да только егеря отозвали собак, заметив, что самка на сносях. Мы с Артуром ехали, забирая чуть в сторону, – рассчитывали перехватить добычу на опушке, но, заслышав рога, сдержали коней. Артур оглянулся по сторонам, словно ожидая увидеть еще кого-нибудь, и, убедившись, что мы одни, хмыкнул.

– И начудили же давеча вечером, – неловко выговорил Артур. – Ну да женщинам такие штуки по душе, – пожал плечами он.

– Только не Кайнвин, – возразил я.

Артур вскинул глаза. Надо думать, гадал про себя, рассказала ли она мне о его брачном предложении, но в лице моем не отразилось ничего, и он, верно, решил, что Кайнвин промолчала.

– То так, – согласился он. Снова замялся и делано рассмеялся. – Арганте полагает, мне тоже следовало пройти сквозь пламя, дабы брак вступил в силу, но я сказал ей, что и без дохлых ягнят знаю, что женат.

– У меня не было случая поздравить тебя с женитьбой, – церемонно произнес я, – потому позволь сделать это теперь. Арганте – настоящая красавица.

Это Артура порадовало.

– Еще какая, – промолвил он и покраснел. – Но еще совсем ребенок.

– Кулух говорит, их всех надо брать молоденькими, господин, – небрежно отшутился я.

Артур пропустил скабрезность мимо ушей.

– Я не собирался жениться, – тихо сказал он. Я промолчал. Артур не смотрел на меня: он сосредоточенно разглядывал поля под паром. – Но мужчине нужна жена, – твердо объявил он, словно пытаясь убедить самого себя.

– Верно, – согласился я.

– А Энгус был в полном восторге. Весной, Дерфель, он приведет всю свою армию. А ведь они отменные бойцы, эти его черные щиты.

– Лучше не бывает, господин, – согласился я, но подумал про себя, что Энгус все равно привел бы своих воинов, не важно, женился бы Артур на Арганте или нет. На самом-то деле Энгус хотел заполучить Артура в союзники против Кунегласа Повисского, чьи земли копейщики Энгуса грабили испокон веков, но, разумеется, хитрюга-ирландец намекнул Артуру, что брак этот станет залогом участия черных щитов в весенней кампании. О женитьбе явно сговорились наспех, и теперь, столь же самоочевидно, Артур о ней жалел.

– Арганте, конечно же, детей хочет, – промолвил Артур, все еще думая о жутких обрядах, обагривших кровью двор Линдиниса.

– А ты разве не хочешь, господин?

– Пока нет, – коротко отрезал он. – Лучше подождать, пока мы разберемся с саксами.

– Говоря о саксах, – промолвил я, – у меня есть к тебе просьба от госпожи Гвиневеры. – (Артур снова резко вскинул на меня глаза, но ничего не сказал.) – Гвиневера опасается, что, если саксы атакуют с юга, она окажется под ударом, – продолжал я. – Она просит тебя перенести ее тюрьму в более безопасное место.

Артур нагнулся вперед и потрепал кобылу за ушами. Я ждал, что при упоминании Гвиневеры он рассердится, но никаких признаков раздражения он не выказал.

– Возможно, саксы и впрямь нападут с юга, – мягко проговорил он. – По правде сказать, я даже на это надеюсь, ведь тогда силы их окажутся расколоты надвое и мы сможем расправиться с каждой из армий по очереди. Вот если они атакуют все вместе вдоль реки Темзы, это, Дерфель, куда опаснее, а я строю планы с расчетом на угрозу не меньшую, а бóльшую.

– По мне, так благоразумно будет убрать все ценное из Южной Думнонии, нет? – настаивал я.

Артур обернулся ко мне. Насмешливо сощурился, словно презирая меня за сочувствие к Гвиневере.

– А чего в ней ценного? – спросил он. Я промолчал; Артур отвернулся от меня и долго глядел на белесые поля, где дрозды и рябинники рылись в бороздах в поисках червей.

– А не убить ли мне ее? – внезапно спросил он меня.

– Убить Гвиневеру? – переспросил я, до глубины души потрясенный подобным предложением. И тут же решил, что за этими словами, верно, стоит Арганте. Ей небось досадно, что Гвиневера совершила преступление, за которое ее собственная сестра Изольда поплатилась жизнью, – и до сих пор жива-здорова. – Решать не мне, господин, – проговорил я, – но, право же, если она и заслуживала смерти, казнить ее следовало много месяцев назад. А не теперь.

Артур досадливо поморщился.

– А как с ней поступят саксы? – полюбопытствовал он.

– Гвиневера думает, ее изнасилуют. А я подозреваю, ее возведут на трон.

Артур хмуро озирал пасмурный пейзаж. Он понимал: я имел в виду трон Ланселота – и живо представил себе своего заклятого врага правителем Думнонии, рядом с ним Гвиневеру, а правят они под эгидой Кердика. И мысль эта была для него нестерпима.

– Если возникнет опасность, что ее захватят, убей ее, – хрипло приказал он.

Я ушам своим не поверил. Поглядел на него в упор – Артур отвел глаза.

– Не проще ли переправить Гвиневеру в безопасное место? – гнул свое я. – Отчего бы ей не перебраться в Глевум?

– У меня и без того забот по горло, – рявкнул он, – еще не хватало о безопасности предателей беспокоиться! – На мгновение лицо его исказилось от бешенства – настолько рассерженным я Артура в жизни не видел. Затем он встряхнул головой и вздохнул. – Знаешь, кому я завидую? – спросил он.

– Кому, господин?

– Тевдрику.

Я расхохотался.

– Тевдрику! Ты хочешь стать монахом и страдать запором?

– Он счастлив, – твердо объявил Артур, – он живет той жизнью, о которой всегда мечтал. Меня не прельщает тонзура, и мне дела нет до его Бога, но я все равно ему завидую. – Он поморщился. – Я из сил выбиваюсь, готовясь к войне, причем никто, кроме меня, не верит, что мы эту войну выиграем, и кому-кому, а мне это не нужно. Не нужно! Королем должен быть Мордред, мы дали клятву возвести его на трон, и если мы разобьем саксов, Дерфель, я передам ему власть, – вызывающе проговорил он. Я ему, впрочем, не поверил. – Я-то сам всегда мечтал о другом, – продолжал между тем Артур. – Мне бы домик, и немного земли, и скотину, и чтобы урожай созревал в свой срок, а в очаге горели дрова, и тут же – кузня, железо ковать, и ручей с чистой водой. Разве это много? – Артур нечасто позволял себе пожаловаться на судьбу, так что я просто дал ему выговориться и выплеснуть гнев. Он нередко рассказывал о своей мечте – о дворе, обнесенном палисадом, сокрытом от мира среди глухих лесов и бескрайних полей, и чтобы жили в том доме его родные и близкие, но теперь, когда Кердик с Эллой собирали войско, Артур наверняка понимал: мечта эта безнадежна. – Я не могу владеть Думнонией вечно, – подвел итог он, – вот разобьем саксов, и тогда пусть Мордреда обуздывает кто другой. Что до меня, я последую примеру Тевдрика: обрету счастье. – Он натянул поводья. – Сейчас мне не до Гвиневеры, – отрывисто бросил он, – но, если она окажется в опасности, ты сам с ней разберись. – И с этими словами он ударил кобылу пятками и понесся прочь.

А я остался на месте, до глубины души потрясенный. Однако, если бы я превозмог отвращение и поразмыслил над распоряжением как следует, я бы, конечно же, понял, что у Артура на уме. Он знал, что убивать Гвиневеру я ни за что не стану, и потому мог быть уверен: она в безопасности. При этом, отдавая мне жестокий приказ, он ничем не выдал своих чувств к ней. Odi at amo, excrucior.

В то утро мы ничего не добыли.

* * *

Вечером в пиршественном зале собрались воины. Был там и Мордред: он сидел, сгорбившись, в кресле, что служило ему троном. В совете он не участвовал: он был король без королевства, однако ж Артур оказывал ему должные почести. Собственно, Артур и начал с того, что объявил: когда придут саксы, Мордред выедет на бой вместе с ним и все воинство станет сражаться под Мордредовым знаменем с красным драконом. Мордред кивнул в знак согласия – а что ему оставалось? На самом-то деле – и все мы об этом знали – Артур не то чтобы давал Мордреду шанс восстановить свою репутацию в битве; напротив, принимал меры, чтобы тот не учинил какой каверзы. Лучшей возможностью для Мордреда вернуть себе власть было заключить союз с нашими врагами, предложив себя на роль короля-марионетки Кердику. Теперь же Мордред окажется под надзором закаленных Артуровых воинов.

Затем Артур подтвердил, что король Мэуриг Гвентский сражаться отказывается. Эту новость, хотя сюрпризом она и не явилась, встретили негодующим ропотом. Но Артур заставил недовольных умолкнуть. Мэуриг убежден, что грядущая война Гвент не затронет, поведал Артур, и тем не менее король скрепя сердце дал разрешение Кунегласу провести повисскую армию на юг через гвентские земли, более того – открыл доступ в свое королевство Энгусовым черным щитам. Артур ни словом не упомянул о честолюбивом желании Мэурига править Думнонией, возможно, потому, что знал: такого рода заявление лишь еще больше настроит нас против гвентского короля, а Артур все еще надеялся как-нибудь переубедить Мэурига и потому не хотел разжигать ненависть между нами и Гвентом. Силы Повиса и Деметии, сообщил Артур, воссоединятся в Кориниуме: этот обнесенный стенами римский город Артур выбрал своим плацдармом, именно туда предстояло свозить все наши припасы и снедь.

– С завтрашнего дня займемся снабжением Кориниума, – объявил Артур. – Хочу битком набить город провиантом, ведь там-то мы и сразимся. – Он помолчал. – Сразимся в великой битве: все их силы – против наших воинов, всех до единого, сколько сумеем собрать.

– Будет осада? – удивился Кулух.

– Нет, – покачал головой Артур. Напротив, он собирался использовать Кориниум в качестве приманки. Очень скоро саксы прослышат, что в городе полным-полно солонины, и вяленой рыбы, и зерна, а у них самих, как у любой другой громадной орды на марше, запасы еды будут на исходе, так что их потянет к Кориниуму, словно лису к утиному пруду – там-то Артур и рассчитывал разгромить врага. – Они осадят город, – объяснял Артур, – а Морфанс станет его защищать. – Морфанс, заранее предупрежденный, покивал в знак согласия. – Но остальные, – продолжал Артур, – займут позиции на холмах к северу от Кориниума. Кердик поймет, что нас необходимо уничтожить, и ради этого снимет осаду. Тут-то мы с ним и сразимся – причем место для битвы выберем сами.

Весь план зависел от того, двинутся ли обе саксонские армии вверх по долине Темзы, а по всем признакам выходило, что намерения саксов именно таковы. Они свозили припасы в Лондон и Понт, а на южной границе никаких приготовлений не велось. Кулух, охранявший южный рубеж, ходил в Ллогр с набегами, причем забирался довольно далеко, и, по его словам, не обнаружил ни скопления копейщиков, ни каких бы то ни было свидетельств, что Кердик запасает зерно или мясо в Венте или в любом другом приграничном городе. По мнению Артура, все предвещало незамысловатую, грубую, всесокрушающую атаку вверх по Темзе, нацеленную на побережье моря Северн, так что решающая битва и впрямь состоится где-то под Кориниумом. Люди Саграмора уже сложили громадные сигнальные костры на вершинах холмов по обе стороны от долины реки Темзы, а еще – на холмах, протянувшихся на юг и на запад в Думнонию; как только мы завидим дым, нам должно тут же выступить в путь к назначенным позициям.

– До Белтейна саксы не выступят, – уверял Артур. У него были шпионы в чертогах как Эллы, так и Кердика, и все как один сообщали, что саксы намерены дождаться праздника богини Эостре, а его отмечают неделю спустя после Белтейна. Саксы хотят получить благословение богини, пояснял Артур, а еще они рассчитывают, что из-за моря успеют прийти новые корабли, битком набитые изголодавшимися воинами.

А вот после праздника Эостре, продолжал Артур, саксы двинутся в наступление, он же даст им зайти в Думнонию поглубже, безо всякой битвы, хотя, конечно, малость потреплет их по дороге. Саграмор и его закаленные в боях копейщики станут отступать перед саксонской ордой, сопротивляясь по возможности – лишь бы не в щитовом строю, – в то время как Артур соберет в Кориниуме армию союзников.

Мы с Кулухом получили другой приказ. Нам предстояло оборонять холмы к югу от долины Темзы. Вряд ли нам удалось бы противостоять решительному натиску через пресловутые нагорья с юга, но Артур и не ожидал тут атаки. Саксы, повторял он снова и снова, пойдут на запад, прямиком на запад, не сворачивая, вдоль Темзы, но они непременно вышлют отряды в южные холмы в поисках зерна и скота. Наша задача – остановить грабителей, тем самым заставив их свернуть на север. Так саксы пересекут границу Гвента и, возможно, сподвигнут Мэурига к объявлению войны. Невысказанная мысль, в этой дымной комнате понятная всем до единого, заключалась в том, что без гвентских испытанных копейщиков великая битва под Кориниумом обернется для нас поражением.

– Так задайте им жару, – наставлял нас с Кулухом Артур. – Убивайте их фуражиров, пугните саксов хорошенько, только в бой не ввязывайтесь. Изматывайте их и стращайте, но как только они окажутся в пределах дневного перехода от Кориниума, оставьте их в покое. Идите прямиком мне на помощь.

Для великой битвы под Кориниумом Артуру, конечно же, понадобится каждое копье, и Артур явно был уверен, что мы победим, если только займем стратегическую высоту.

В целом план был неплох. Мы заманим саксов в глубину Думнонии и там вынудим атаковать какой-нибудь крутой холм. Вот только успех замысла зависел от того, поступит ли враг в точности так, как желательно Артуру, а мне казалось, Кердик – не самый услужливый из людей. Однако Артур, похоже, верил в удачу, и это по крайней мере утешало.

Все мы разъехались по домам. Я настроил против себя окрестных жителей, обыскав все до единого жилища в моих владениях и конфисковав зерно, солонину и вяленую рыбу. Мы оставили людям ровно столько припасов, чтобы не умереть с голоду, а остальное отправили в Кориниум, в поддержку Артуровой армии. Неприятная это обязанность: ведь крестьяне боятся голода едва ли не больше, чем вражеских копейщиков, и нам приходилось обшаривать тайники, не обращая внимания на вопли женщин, а те упрекали нас в жестокости. Да лучше уж мы, чем саксонские мародеры, втолковывал им я.

А еще мы готовились к битве. Я достал на свет все свое снаряжение; рабы намаслили мне кожаную куртку, надраили кольчугу, расчесали волчий хвост на шлеме и подновили белую звезду на массивном щите. И пришел новый год – вместе с первой песней черного дрозда. Под холмом Дун-Карика в ветвях высоких лиственниц перекликались дерябы, а деревенские дети за мелкую монетку-другую бегали с горшками и палками по яблоневому саду, распугивая снегирей, что так и норовили склевать крохотные плодовые почки. Воробьи вили гнезда, в речушке посверкивал чешуей вернувшийся лосось. В сумерках гомонили трясогузки – их слетались целые стаи. Спустя пару недель зацвел орешник, в лесах запестрели дикие фиалки, а бредина украсилась позлащенными сережками. В полях выплясывали зайцы и резвились ягнята. В марте приключилось нашествие жаб; я в страхе гадал, что бы это значило, но спросить было не у кого: Мерлин исчез, равно как и Нимуэ, и, по-видимому, драться нам предстояло без его помощи. Жаворонки пели, хищные сороки охотились на свежеотложенные яйца среди изгородей, что до поры не оделись в зелень.

И вот наконец проклюнулись листья, а с ними пришли вести: из Повиса на юг прибыли первые воины. Воинов было не много, ибо Кунеглас не хотел растрачивать почем зря запасы продовольствия, свозимые в Кориниум, но их прибытие обещало, что после Белтейна Кунеглас приведет на юг армию куда более многочисленную. Народились телята; сбивалось масло; Кайнвин не покладая рук отдраивала и вычищала дом после долгой и дымной зимы.

Странные то были дни, горькие и радостные, ибо предвестие войны ощущалось в юной весне, что внезапно заиграла великолепием – осиянными солнцем небесами и ярким цветочным ковром. Христиане предрекают «последние дни», то есть времена, предваряющие конец света, и тогда, может статься, люди почувствуют то же, что ощущали мы той погожей и пленительной весной. Повседневная жизнь казалась чем-то нереальным, и каждое пустячное дело наполнилось особым смыслом. Как знать, может, мы в последний раз жжем зимнюю солому с постелей; может, в последний раз принимаем в мир перемазанного кровью теленка из материнской утробы. Все до последней мелочи вдруг стало бесценным, потому что все оказалось под угрозой.

Понятно было и то, что грядущий Белтейн мы, по всей видимости, отмечаем всей семьей в последний раз, так что мы расстарались, чтобы торжество запомнилось. Белтейн приветствует возрождение нового года к жизни, так что накануне праздника мы дали погаснуть огню по всему Дун-Карику. В кухонные очаги, что пылали всю зиму напролет, весь день дров никто не подбрасывал, и к ночи там осталась лишь зола. Мы выгребли пепел и уголья, вымели очаги дочиста и только тогда положили новую растопку, а на холме к востоку от деревни соорудили два громадных костра, один – вокруг священного дерева, на которое указал Пирлиг, наш бард. То была молоденькая лещина; мы срубили ее и торжественно пронесли по всей деревне, через ручей и вверх по холму. Дерево украсили лоскутами ткани, и все дома, равно как и наш чертог, разубрали свежераспустившимися ореховыми веточками.

В ту ночь огонь загасили по всей Британии. В канун Белтейна правит тьма. Пир устроили у нас в чертоге, но огня для стряпни не было, и пламени подсветить высокие стропила – тоже. Света не было нигде, кроме как в христианских городах, где народ вздувал огонь, бросая вызов богам, а вот в деревнях и селах царил мрак. Еще в сумерках мы поднялись на холм – целая толпа селян и копейщиков, и коров и овец тоже пригнали и заперли в плетеных загонах. Дети играли и резвились, с наступлением темноты самые маленькие уснули на траве – крохотные тельца свернулись калачиком там и тут, – а все остальные собрались вокруг незажженных костров и затянули плач Аннуина.

Тогда-то, в самый темный ночной час, мы и запалили новогодний костер. Пирлиг добыл огонь с помощью двух палочек, Исса высыпал лиственничные опилки на искру, и в воздух потянулась тоненькая ниточка дыма. Двое воинов нагнулись к крохотному алому язычку, раздули его, добавили еще щепок, и вот наконец взметнулось мощное пламя, и все мы запели песнь Беленоса, а Пирлиг отнес новый огонь к двум грудам дров. Задремавшие малыши проснулись, побежали к родителям, и высоко и ярко запылали костры Белтейна.

Как костры разгорелись, в жертву принесли козу. Кайнвин, как всегда, отвернулась; животному перерезали горло, а Пирлиг окропил кровью траву. Он швырнул тушку в огонь, туда, где уже занялась священная лещина, а селяне выпустили из-за заграждения коров и овец и прогнали скотину между двумя стенами пламени. Мы надели на коров плетенные из соломы хомуты и теперь любовались, как молодые девушки танцуют между кострами, призывая благословение богов на свое лоно. Они уже прыгали сквозь огонь на Имболк, но на Белтейн обряд всегда повторяется. В этом году повзрослевшая Морвенна впервые плясала среди пламени вместе с прочими, и, глядя, как кружится в танце моя дочь, я ощутил приступ грусти. Какая она сейчас счастливая! Грезит о замужестве, мечтает о детях, а ведь не пройдет и нескольких недель, как она, чего доброго, окажется в рабстве или погибнет. При этой мысли я задохнулся от ярости, отвернулся от огня и с удивлением заметил вдалеке яркие отсветы – еще костры Белтейна, и еще, и еще. Они пылали по всей Думнонии, приветствуя новый, только что наступивший год.

Мои копейщики загодя притащили на вершину два здоровенных железных котла, мы навалили туда горящих веток и опрометью помчались вниз по холму с двумя вместилищами пламени. В деревне новым огнем поделились со всеми: каждый дом взял малую толику, дабы разжечь загодя сложенные дрова в очаге. Напоследок мы пришли в чертог и внесли новый огонь в кухню. К тому времени почти рассвело, и во двор набилась толпа селян – в ожидании восхода солнца. Едва над восточным горизонтом блеснул первый ослепительно-яркий луч света, мы затянули песнь о рождении Луга – ликующий плясовой гимн веселью и радости. Мы глядели на восток, песней приветствуя солнце, а над горизонтом темными струйками тянулся дым Белтейна, растекаясь по бледнеющему небу.

К стряпне приступили, как только запылали очаги. Я надумал задать для деревни пышное пиршество: как знать, может, это наш последний счастливый день на многие годы вперед. Простолюдины мясо ели редко, но в тот Белтейн мы припасли на жарку пять оленьих туш, две кабаньи, три свиньи и шесть овец, а еще несколько бочек свежесваренного меда и десять корзин хлеба, испеченного на прошлогоднем огне. А еще сыр, и орехи в меду, и овсяные лепешки с выжженным сверху крестом Белтейна. Через неделю-другую нагрянут саксы – самое время закатить пир на весь мир, чтобы хоть как-то поддержать людей в грядущих ужасах.

Пока мясо жарилось, селяне затеяли игры. Устроили состязание в беге по улице из конца в конец и борцовые поединки; силачи тягались в поднятии тяжестей. Девушки вплели в волосы цветы, и задолго до начала пира я заметил, как парочки, одна за другой, незаметно ускользают прочь. После полудня мы воздали должное угощению: мы пировали и пили, поэты читали стихи, деревенские барды развлекали нас песнями, а успех их творений оценивался по громкости аплодисментов. Я одаривал золотом всех бардов и поэтов до единого, даже самых бездарных, а таких было великое множество. В большинстве своем поэты были юнцами желторотыми: краснея до ушей, они декламировали неуклюжие строки в честь своих любезных, девушки смущались, а селяне потешались да хохотали, затем требовали, чтобы каждая девица вознаградила своего поэта поцелуем, а если поцелуй оказывался несерьезным, молодых людей ставили лицом к лицу и заставляли целоваться по-настоящему. Занятно, что с количеством выпитого стихи заметно улучшались.

Я здорово надрался. По правде сказать, все мы попировали на славу, а уж напились и того пуще. Помню, первый богатей на деревне вызвал меня на борцовый поединок, и толпа дружно потребовала, чтобы я согласился, так что, уже будучи изрядно навеселе, я схватился с дюжим фермером: он дышал медовухой мне в лицо, и я ему, надо думать, тоже. Он навалился на меня со всей силы, я тоже поднатужился; сдвинуть противника с места не удавалось ни ему, ни мне, и так мы и стояли, сцепившись, точно олени в драке, а толпа потешалась над нашими жалкими потугами. В конце концов я таки опрокинул его наземь, но только потому, что он был пьянее меня. Я хлебнул еще – наверное, пытался забыть о будущем.

К ночи меня замутило. Я отошел к помосту для упражнений, что мы возвели на восточном бастионе, и там, опершись на стену, оглядел темнеющий горизонт. Две струйки дыма вились над холмом, где мы жгли ночные новогодние костры, хотя моему одурманенному медом разуму казалось, будто дымовых столбов по меньшей мере дюжина. На помост поднялась Кайнвин и рассмеялась моему разнесчастному виду.

– Ты пьян, – отметила она.

– Не то слово, как пьян, – согласился я.

– Задрыхнешь как свинья – и захрапишь как свинья, – укорила она.

– Так Белтейн же, – оправдался я и указал на далекие струйки дыма.

Кайнвин оперлась на парапет рядом со мной. В ее золотых волосах белели цветы терна, и красота ее ничуть не поблекла с годами.

– Надо бы поговорить с Артуром насчет Гвидра, – промолвила она.

– Про брак с Морвенной? – уточнил я и помолчал, собираясь с мыслями. – Артур ныне такой неприветливый, – наконец выговорил я, – и как знать, может, он подыскал для Гвидра другую невесту?

– Может, и подыскал, – невозмутимо отозвалась Кайнвин. – В таком случае придется найти для Морвенны кого-то другого.

– Кого же?

– Вот об этом я и прошу тебя подумать, когда протрезвеешь, – откликнулась Кайнвин. – Как насчет кого-нибудь из мальчиков Кулуха? – Она вгляделась в вечерние тени у подножия холма Дун-Карик. Там внизу по склону густо росли кусты, и под сенью листвы усердствовала влюбленная парочка.

– Это Морфудд, – опознала Кайнвин.

– Кто?

– Да Морфудд, – повторила Кайнвин, – девчонка с маслобойни. Никак еще один младенец на подходе. Вообще-то, ей давно замуж пора. – Она вздохнула, не сводя глаз с горизонта. Надолго замолчала, а затем вдруг нахмурилась. – Тебе не кажется, что в этом году костров больше, чем в прошлом? – спросила она.

Я послушно поглядел вдаль, но, по чести говоря, все эти спирали дыма сейчас сливались для меня в одну.

– Возможно, – уклончиво ответил я.

Но Кайнвин по-прежнему хмурилась.

– Может, это вообще не костры Белтейна.

– А что ж, как не костры? – отозвался я с пьяной убежденностью.

– Сигнальные огни, – предположила она.

Потребовалось несколько минут, чтобы до меня дошел смысл ее слов, – и тут я разом протрезвел. Меня по-прежнему мутило, но хмель развеялся. Я вгляделся в восточном направлении. С десяток дымовых струй пятнали небо, но две из них казались куда толще прочих – чересчур массивные для догорающих костров, зажженных вчера ночью и оставленных затухать на рассвете.

Внезапно к горлу подступила тошнота – я понял: это и впрямь сигнальные огни. Саксы не стали дожидаться праздника Эостре, они пришли на Белтейн. Они знали, что мы сложили сигнальные костры, но знали они и то, что на всех холмах Думнонии заполыхают костры Белтейна, и догадались, что мы, скорее всего, не заметим сигнальных огней промеж ритуальных костров. Враги нас провели. Мы пировали, мы напивались до беспамятства, а саксы между тем атаковали наши земли.

В Думнонию пришла война.

Глава 2

Я стоял во главе семидесяти испытанных воинов, а еще под моим командованием находилось сто десять юнцов, которых я вымуштровал за зиму. Эти сто восемьдесят человек составляли почти треть всех копейщиков Думнонии, но лишь шестнадцать из них были готовы выступить к рассвету. Остальные были либо мертвецки пьяны, либо так мучились похмельем, что не обращали внимания на мои пинки и проклятия. Мы с Иссой оттащили нескольких страдальцев к ручью и побросали их в ледяную воду, но особой пользы это не принесло. Мне оставалось только ждать, пока, час за часом, все больше воинов приходило в себя. В то утро два десятка трезвых саксов камня на камне от Дун-Карика не оставили бы.

А сигнальные огни все пылали, извещая: саксы идут, – и меня терзало чувство вины: как же я подвел Артура! Позже я узнал, что едва ли не каждый воин в Думнонии тем утром был столь же беспомощен; и хотя сто двадцать воинов Саграмора остались трезвы и послушно отступали перед надвигающимися саксонскими полчищами, все остальные не стояли на ногах, их рвало, они хватали ртом воздух и жадно, как псы, глотали воду.

К полудню большинство моих людей приняли вертикальное положение, хотя и не все, но лишь немногие были готовы к долгому переходу. Мои доспехи, щит и боевые копья ехали на вьючной лошади, а десять мулов везли корзины со снедью: Кайнвин в спешке наполняла их все утро. Ей предстояло ждать в Дун-Карике – либо победы, либо, скорее всего, послания, приказывающего ей бежать.

А спустя минуту-другую после полудня все разом изменилось.

С юга прискакал всадник на взмыленном коне. То был старший сын Кулуха, Эйнион; он загнал себя и коня чуть не до смерти в отчаянной попытке до нас добраться. Бедняга мешком свалился с седла.

– Господин, – прохрипел он, пошатнулся, удержался на ногах и коротко мне поклонился. Несколько мгновений Эйнион тяжело дышал, не в силах заговорить, а затем слова полились исступленным потоком: он так спешил доставить послание и так предвкушал драматический момент, что теперь нес сущую невнятицу. Понял я только то, что приехал он с юга и что саксы идут сюда.

Я подвел его к скамье перед домом и велел присесть.

– Добро пожаловать в Дун-Карик, Эйнион ап Кулух, – официально поприветствовал его я, – а теперь расскажи все с самого начала.

– Саксы атаковали Дунум, господин, – выдохнул он.

Итак, Гвиневера была права: саксы атаковали с юга. Они пришли из земли Кердика, что за Вентой, и уже далеко углубились в Думнонию. Дунум, наша крепость близ побережья, пала вчера на рассвете. Кулух, чем пожертвовать сотней воинов, предпочел оставить форт – и теперь отступал перед вражеским натиском. Юный Эйнион – коренастый, весь в отца, – горестно поглядел на меня снизу вверх:

– Их слишком много, господин.

Саксы одурачили нас по всем статьям. Сперва заставили нас поверить, что с юга нападения не предвидится, а потом атаковали нас в ночь празднества, зная: мы примем далекие сигнальные огни за костры Белтейна; и теперь вот они обрушились на наш южный фланг. Элла, надо думать, надвигался по реке Темзе, а войска Кердика предавали огню и мечу побережье. Эйнион не был уверен, сам ли Кердик возглавляет южную атаку, ибо стяга саксонского короля – красного волчьего черепа с болтающейся под ним человечьей кожей – он не видел, зато видел знамя Ланселота: орлана с рыбой в когтях. Кулух полагал, что Ланселот ведет своих собственных сподвижников и в придачу к ним две-три сотни саксов.

– Где они были, когда ты уезжал? – спросил я у Эйниона.

– Все еще южнее Сорвиодунума, господин.

– А твой отец?

– В городе, господин, да только застрять в его стенах, как в ловушке, он не захочет.

Значит, Кулух сдаст крепость Сорвиодунум, лишь бы не оказаться в кольце осады.

– Он хочет, чтобы я присоединился к нему? – осведомился я.

Эйнион покачал головой:

– Он послал известие в Дурноварию, господин, веля всем, кто там есть, идти на север. Он полагает, тебе следует обеспечить беженцам охрану и доставить их в Кориниум.

– А кто сейчас в Дурноварии?

– Принцесса Арганте, господин.

Я тихо чертыхнулся. Новообретенную Артурову жену просто так на произвол судьбы не бросишь, и теперь я понял, что у Кулуха на уме. Он знал, что Ланселота не остановишь, и хотел, чтобы я спас все, что только осталось ценного в самом сердце Думнонии, и отступал на север, к Кориниуму, в то время как сам Кулух попытается задержать врага. В результате этой отчаянной, наспех придуманной стратегии мы без боя сдавали бóльшую часть Думнонии саксам, зато у нас оставался шанс воссоединиться в Кориниуме и сразиться в великой Артуровой битве. Однако ж, выручая Арганте, я отказывался от планов Артура потрепать саксов в холмах к югу от Темзы. Жаль, конечно, ну да война редко идет сообразно плану.

– Артур знает? – спросил я Эйниона.

– К нему скачет мой брат, – заверил Эйнион, а это значило, что вести до Артура еще не дошли. Брат Эйниона доберется до Кориниума, где Артур провел Белтейн, от силы к вечеру. Между тем Кулух затерян где-то южнее великой равнины, в то время как армия Ланселота – где она? Элла, надо думать, по-прежнему идет маршем на запад, и Кердик, верно, при нем, а это значит, что Ланселот либо проследует дальше вдоль берега и захватит Дурноварию, либо свернет на север и двинется вслед за Кулухом к Кар-Кадарну и Дун-Карику. Но в любом случае, думал я, не пройдет и трех-четырех дней, как округу наводнят саксонские копейщики.

Я дал Эйниону свежего коня и отослал его на север, веля передать Артуру: я привезу Арганте в Кориниум, но неплохо было бы выслать всадников в Аква-Сулис нам навстречу, чтобы те побыстрее переправили ее к мужу. Затем я отправил Иссу и пятьдесят лучших моих воинов на юг, в Дурноварию. Я велел им идти быстро и налегке, взяв с собою только оружие, и предупредил Иссу, что он, возможно, повстречает Арганте и прочих беженцев из Дурноварии уже на северной дороге. Иссе полагалось сопроводить их всех в Дун-Карик.

– Если повезет, ты вернешься завтра к закату, – сказал я.

В свою очередь, и Кайнвин готовилась к отъезду. Не в первый раз приходилось ей бежать от войны, так что Кайнвин отлично знала: она и дочери смогут взять только то, что унесут на себе. Все прочее придется оставить. Так что двое копейщиков вырыли в склоне холма пещерку, там она схоронила наше золото и серебро, а после копейщики засыпали яму и прикрыли ее дерном. Точно так же и селяне прятали горшки для стряпни, лопаты, точильные камни, прялки, решета – словом, все слишком тяжелое, чтобы забрать с собой, и слишком ценное, чтобы потерять. Такого рода добро ныне закапывали в землю по всей Думнонии.

В Дун-Карике делать мне было нечего, кроме как дожидаться возвращения Иссы, так что я поскакал на юг, в Кар-Кадарн и Линдинис. В Кар-Кадарне мы держали небольшой гарнизон – не в силу военных нужд, но лишь потому, что холм был королевской резиденцией и его полагалось охранять. Этот гарнизон насчитывал десятка два стариков, по большей части калек, и из двадцати лишь пятеро или шестеро и впрямь пригодились бы в щитовом строю, но я им всем приказал отправляться на север, в Дун-Карик, а затем повернул кобылу на запад, к Линдинису.

Мордред уже почуял дурные вести. Слухи в провинции распространяются с немыслимой быстротой, и хотя никаких гонцов во дворец не приезжало, он сразу же догадался, зачем я явился. Я поклонился и учтиво попросил его быть готовым покинуть дворец через час.

– О, никак невозможно! – возразил он. Круглая физиономия просто-таки лучилась восторгом: ведь Думнонии угрожал хаос, а Мордред всегда радовался бедам.

– Невозможно, о король? – переспросил я.

Он обвел рукой тронный зал, загроможденный римской мебелью, – местами изрядно обшарпанная, с осыпавшейся инкрустацией, она и по сей день не утратила былой красоты и великолепия.

– Мне нужно собраться, повидать кой-кого, – пояснил он. – Как насчет завтра?

– Ты выедешь в Кориниум через час, о король, – резко бросил я.

Необходимо было убрать Мордреда с пути саксов, вот почему я и прискакал сюда, а не поспешил на юг навстречу Арганте. Если бы Мордред остался, Элла с Кердиком непременно использовали бы его в своих целях, и Мордред это знал. Он уже готов был заспорить – но отчего-то передумал, приказал мне выйти и крикнул рабу нести доспехи. Я отыскал Ланваля, старого копейщика, поставленного Артуром во главе королевской стражи.

– Забирай из конюшен всех лошадей, что есть, – велел я Ланвалю, – и вези ублюдка в Кориниум. Сдашь его Артуру с рук на руки.

Мордред выехал через час – в полном вооружении, под развевающимся знаменем. Я уже готов был приказать ему свернуть стяг, ибо при виде дракона по селам поползут новые слухи, однако решил, что поднять тревогу и впрямь стоит: людям нужно время, чтобы собраться и попрятать все ценное. Я проводил взглядом королевский отряд – кони процокали за ворота и повернули на север, – а затем вернулся во дворец, где управляющий, хромой копейщик именем Дирриг, орал на рабов, чтобы те тащили поскорее дворцовые сокровища. Подсвечники, горшки и котлы относили в сад за домом и складывали в пересохший колодец; постели, покрывала, столовое белье, одежду грузили на телеги, чтобы увезти и спрятать в лесочке неподалеку.

– Мебель можно бросить, – угрюмо буркнул Дирриг, – пусть саксы подавятся.

Я прошелся по дворцовым комнатам, мысленно представляя себе, как саксы ликующе улюлюкают, перекликаясь между колоннами, крушат хрупкие кресла, откалывают тонкую мозаику. Кто будет жить здесь? Кердик? Ланселот? А ведь пожалуй что, и впрямь Ланселот – саксы римскую роскошь не особо-то жалуют. Они же бросили на произвол судьбы такие города, как Линдинис, – бросили разрушаться и гнить, а рядом построили свои собственные чертоги – деревянные, крытые соломой.

Я задержался в тронном зале, пытаясь вообразить себе, что стены снизу доверху завешаны зеркалами, столь милыми сердцу Ланселота. Он жил в мире полированного металла, дабы непрестанно любоваться собственной красотой. Или, может статься, Кердик уничтожит дворец в знак того, что с прежней Британией покончено и настала новая власть – жестокая власть саксов. Мгновение я упивался жалостью к себе, но вот в зал прошаркал, подволакивая искалеченную ногу, Дирриг, и меланхолия развеялась.

– Я спрячу мебель, коли хочешь, – недовольно проворчал он.

– Не надо, – покачал головой я.

Дирриг сдернул с постели одеяло.

– Этот сукин сын бросил тут трех девиц, одна брюхата. Думается, надо им золота дать. Этот-то небось ни монетки не дал. Так, а это у нас что такое?

Дирриг остановился за резным креслом, что служило Мордреду троном. Я подошел поближе: в полу зияла дыра.

– Вчера ее не было, – удивился Дирриг.

Я опустился на колени и обнаружил, что целый фрагмент мозаичного пола разобран. Разобран у самой стены: здесь виноградные гроздья каймой обрамляли центральную картину – какой-то бог возлежал в окружении нимф, – и целая гроздь из бордюра была аккуратно вынута. Мелкие кусочки мозаики наклеили на лоскуток кожи, вырезанный по форме виноградной грозди, а под ними некогда был слой узких римских кирпичей, что теперь в беспорядке валялись под креслом. Это был искусно сделанный тайник, открывающий доступ в пустое пространство между двойным полом и к керамическим воздуховодам.

В «подполье» что-то блеснуло. Я нагнулся, пошарил в пыли и мусоре, достал две маленькие золотые застежки, клочок кожи и что-то еще – как выяснилось, мышиный помет. Я поморщился, вытер руки, протянул одну из застежек Дирригу. Пригляделся ко второй: на ней была изображена голова в шлеме – лицо бородатое, воинственное. Грубая работа, но впечатление производит: взгляд уж больно выразительный.

– Саксонская работа, – отметил я.

– И эта тоже, господин, – отозвался Дирриг, показывая мне вторую застежку – точную копию моей.

Я снова вгляделся в пустое пространство под полом, но ни украшений, ни монет больше не увидел. Мордред явственно прятал здесь золото, но мыши изгрызли кожаный кошель, так что, когда он забирал сокровище, пара застежек выпала.

– Ну и откуда бы у Мордреда взялось саксонское золото? – спросил я.

– Поди узнай, – буркнул Дирриг, сплевывая в дыру.

Я аккуратно выложил римские кирпичи рядком на низких каменных столбиках, поддерживающих пол, и опустил мозаичный лоскут на место. Я догадывался, откуда у Мордреда золото, и ответ меня не радовал. Артур излагал план военной кампании против саксов в присутствии Мордреда: не потому ли саксам удалось застать нас врасплох? Они заранее знали, что мы сосредоточим свою мощь на Темзе, и все это время водили нас за нос, заставляя поверить, что именно оттуда нападение и последует, а Кердик между тем копил силы на юге, неспешно и втайне. Мордред нас предал. Поручиться я не мог: две золотые застежки – не доказательство, но, как ни досадно, картина выстраивалась убедительная. Мордред хотел вернуть себе власть, и хотя от Кердика всей полноты власти он бы не получил, зато отомстил бы Артуру – а об этом он мечтал денно и нощно.

– А как саксам удалось бы переговорить с Мордредом? – спросил я у Диррига.

– Проще простого, господин. Во дворец кто только не захаживает. Торговцы, барды, жонглеры, девицы…

– Надо было перерезать ему глотку, – горько отметил я, пряча застежку в карман.

– И за чем же дело стало? – фыркнул Дирриг.

– За тем, что он – внук Утера, – отозвался я, – и Артур никогда этого не допустит.

Артур дал клятву защищать Мордреда, и клятва эта связала Артура на всю жизнь. Кроме того, Мордред был истинным королем, и в жилах его текла кровь всех наших королей вплоть до самого Бели Маура, и хотя сам Мордред прогнил насквозь, кровь его была священна, так что Артур оставил его в живых.

– От Мордреда требуется одно, – сказал я Дирригу, – жениться на подобающей избраннице и зачать наследника, а уж как только он подарит нам нового короля, пусть благоразумие подскажет ему обзавестись железным воротником.

– Вот уж неудивительно, что он никак не женится, – отозвался Дирриг. – А что, если не женится никогда? Что, если наследника не будет?

– Хороший вопрос, – отозвался я, – но давайте сперва разобьем саксов, а уж потом задумаемся над ответом.

Дирриг остался прикрывать старый пересохший колодец хворостом и ветками. Я мог бы вернуться прямиком в Дун-Карик, ибо о самых насущных нуждах я позаботился: Исса мчался навстречу Арганте, дабы обеспечить ей надежный эскорт, Мордреда же я благополучно отправил на север. Однако у меня оставалось еще одно незаконченное дело, и я поскакал в северном направлении по Фосс-Уэй[3], вдоль кромки трясин и озер, окруживших Инис-Видрин. В тростниках пели-заливались пеночки, ласточки с серповидными крылышками деловито набирали полные клювы ила на постройку новых гнезд у нас под застрехами. В ивах и березах по краю болота перекликались кукушки. Над Думнонией сияло солнце, дубы оделись в молодую зелень, луга к востоку от меня пестрели первоцветами и маргаритками. Ехал я не спеша: пустил кобылу легким шагом, до тех пор пока, в нескольких милях севернее Линдиниса, не свернул к западу, на перешеек, что доходил до Инис-Видрина. До сих пор я действовал в лучших интересах Артура: обеспечил безопасность Арганте и поместил под стражу Мордреда. А теперь вот я рискнул навлечь на себя его гнев. Или, может статься, сделал именно то, чего он от меня хотел.

По прибытии в обитель Святого Терния я обнаружил, что Моргана готовится уезжать. Никаких определенных вестей к ней не приходило, но слухи сделали свое дело: она понимала, что Инис-Видрин – под угрозой. Я рассказал ей то немногое, что знал сам, и, выслушав мои скудные обрывки новостей, она сурово воззрилась на меня из-под золотой маски.

– Итак, где мой муж? – резко осведомилась она.

– Не знаю, госпожа, – отвечал я. По моим представлениям, Сэнсам до сих пор оставался в заточении – в доме епископа Эмриса в Дурноварии.

– Ты не знаешь – и тебе дела нет! – рявкнула Моргана.

– Воистину не знаю, госпожа, – отозвался я. – Но думается, он спасется – отправится на север вместе со всеми.

– Тогда извести его, что мы уехали в Силурию. В Иску. – Моргана, разумеется, вполне подготовилась к нынешней крайности. В преддверии нашествия саксов она загодя упаковала сокровища обители и наняла лодочников – переправить сокровища и христианских женщин через озера Инис-Видрина на побережье, где уже ждали другие лодки, дабы перевезти их всех через море Северн – на север, в Силурию. – И скажи Артуру, я молюсь за него, – буркнула Моргана, – пусть он моих молитв и не заслуживает. И еще передай ему, что я пригляжу за его потаскухой.

– Нет, госпожа, – отозвался я, ибо за этим я и приехал в Инис-Видрин.

По сей день взять не могу в толк, с какой стати я не отпустил тогда Гвиневеру с Морганой, – не иначе как сами боги меня вразумили. Или, верно, в общей неразберихе и сумятице, когда саксы камня на камне не оставили от наших тщательно продуманных планов, мне вдруг захотелось сделать Гвиневере один-единственный прощальный подарок. Друзьями мы никогда не были, но в памяти я связывал ее со счастливыми временами, и хотя дурные времена навлекло не что иное, как ее безрассудство, я-то видел, что со времен Гвиневериного заката Артур вовсе утратил вкус к жизни. А может статься, я понимал, что в нынешние страшные времена нам необходимы все стойкие души до единой, а поди поищи такую несгибаемую волю, как у принцессы Гвиневеры из Хенис-Вирена.

– Она поедет со мной! – настаивала Моргана.

– У меня приказ Артура, – отрезал я, и это решило дело, хотя на самом-то деле распоряжения ее брата были темны и страшны. Если Гвиневера окажется в опасности, наставлял Артур, мне следовало забрать ее из обители или даже убить, и я выбрал первое. Чем отсылать ее в безопасное место за море Северн, я повезу ее навстречу опасности.

– Ни дать ни взять стадо коров, когда волки на подходе, – заметила Гвиневера, когда я вошел в ее комнату. Она стояла у окна, наблюдая, как Морганины женщины бегают туда-сюда между строениями, а за западным частоколом монастыря дожидаются лодки. – Дерфель, что происходит?

– Ты была права, госпожа. Саксы атакуют с юга. – О том, что южную атаку возглавляет Ланселот, я предпочел умолчать.

– Думаешь, они придут сюда? – спросила она.

– Не знаю. Знаю лишь то, что нам под силу защитить только ту крепость, где сейчас находится Артур, а это Кориниум.

– Иными словами, все в смятении? – улыбнулась она. И рассмеялась, почуяв свой шанс. Одета она была в обычные тускло-коричневые одежды, но солнце, что сияло сквозь открытое окно, окружало ее роскошные рыжие волосы золотым ореолом. – Ну и что же Артур собирается со мною делать? – полюбопытствовала она.

Смерть? Нет, решил я, на самом деле Артур смерти ее никогда не желал. А желал того, что его гордая душа не позволяла ему совершить самому.

– Мне приказано забрать тебя, госпожа, – сказал я.

– И куда же, Дерфель?

– Ты вольна уплыть за Северн с Морганой, – сказал я, – либо уехать со мной. Я должен доставить людей на север, в Кориниум; думается, оттуда ты сможешь отправиться дальше, в Глевум. Там ты будешь в безопасности.

Гвиневера отошла от окна и уселась в кресло перед стылым очагом.

– Людей, – повторила она, выбрав из моей фразы одно-единственное слово. – И что же это за люди такие?

Я покраснел до ушей.

– Арганте. И конечно же, Кайнвин.

Гвиневера расхохоталась.

– Я не прочь познакомиться с Арганте. Как думаешь, взаимно ли мое желание?

– Очень сомневаюсь, госпожа.

– Вот и я сомневаюсь. Полагаю, она спит и видит, чтоб я сдохла. Итак, я могу поехать с тобой в Кориниум либо отправиться в Силурию вместе с христианскими коровами? Сдается мне, христианских гимнов я наслушалась на всю жизнь – мало не покажется. Кроме того, настоящее приключение ждет в Кориниуме, верно?

– Боюсь, что да, госпожа.

– Боишься? А ты, Дерфель, не бойся. – Гвиневера рассмеялась пьяняще счастливым смехом. – Вы все позабыли, как блистателен Артур, когда все идет наперекосяк. То-то славно будет на него полюбоваться. Ну так когда же мы едем?

– Прямо сейчас, – отозвался я, – как только ты будешь готова.

– Я готова, – радостно заверила Гвиневера. – Я вот уж год как готова убраться из этого змеюшника.

– А твои служанки?

– Другие найдутся, – беспечно отмахнулась она. – Ну, поехали?

Лошадь у меня была только одна, так что из вежливости я уступил ее Гвиневере, а сам пошел пешком рядом с ней. Обитель осталась позади. И нечасто же мне доводилось видеть такие сияющие счастьем лица, как у Гвиневеры в тот день! Многие месяцы провела она под замком в стенах Инис-Видрина, а тут вдруг скачет верхом на свежем воздухе, между только что распустившимися березками, под бескрайним небом, не ограниченным с четырех сторон Морганиным частоколом. Мы въехали на перешеек за Тором, и, едва мы оказались на пустынной возвышенности, она рассмеялась и лукаво глянула на меня.

– А что мне помешает ускакать прочь, а, Дерфель?

– Ровным счетом ничего, госпожа.

Всадница восторженно завопила – совсем по-девчоночьи – и ударила лошадь пятками, еще раз и еще, пуская усталую кобылу в галоп. Ветер трепал Гвиневерины рыжие кудри, а она самозабвенно мчалась сломя голову сквозь луговую траву по широкому кругу, оглашая равнину ликующими криками. Юбки ее развевались, да только плевать она хотела на приличия, она лишь пришпоривала кобылу да носилась вокруг меня все кругами и кругами, пока лошадь не выдохлась окончательно, да и наездница тоже. Только тогда Гвиневера натянула поводья и соскользнула с седла.

– Все мышцы ломит! – радостно сообщила она.

– Ты хорошо ездишь, госпожа, – похвалил я.

– Все эти месяцы я мечтала о том, как снова сяду в седло. Как выеду на охоту. Столько всего себе намечтала. – Гвиневера оправила юбки и с усмешкой глянула на меня. – Так что именно приказал тебе Артур насчет меня?

Я замялся:

– Он не уточнял, госпожа.

– Он ведь приказал убить меня? – догадалась она.

– Нет, госпожа! – делано возмутился я.

Я вел кобылу в поводу, Гвиневера шла рядом.

– Разумеется, Артур не желает, чтобы я угодила в руки Кердика, – саркастически парировала она. – Я для него досадная обуза! Подозреваю, он поиграл-таки с мыслью перерезать мне глотку. Арганте наверняка этого хочет. Я бы на ее месте хотела. Я размышляла об этом, пока каталась вокруг тебя кругами. А что, прикидывала я, если Дерфелю приказано убить меня? Продолжать ли мне путь или, может, не стоит? А потом я решила, что ты, скорее всего, не стал бы меня убивать, даже если бы тебе и приказали. Ну да кабы Артур и впрямь хотел моей смерти, он бы прислал Кулуха. – Она крякнула и слегка согнула колени, изображая прихрамывающую Кулухову походку. – Кулух полоснул бы меня ножом по горлу, не моргнув и глазом. – Гвиневера вновь расхохоталась; ее новообретенная искрометная радость просто-таки не знала удержу. – Значит, говоришь, Артур был уклончив?

– Да, госпожа.

– Стало быть, на самом деле, Дерфель, это все твоя идея? – Она обвела рукой окрестности.

– Да, госпожа, – сознался я.

– От души надеюсь, Артур тебя одобрит, – откликнулась она, – иначе ты неприятностей не оберешься.

– Неприятностей у меня и без того немало, госпожа, – сознался я. – Старая дружба, похоже, мертва.

Гвиневера, верно, расслышала печаль в моем голосе, ибо внезапно взяла меня под руку.

– Бедный Дерфель. Ему, верно, стыдно?

– Да, госпожа, – смущенно пробормотал я.

– Гадко я себя повела, – сокрушенно отметила она. – Бедняга Артур. А знаешь, что его воскресит? Его самого и вашу дружбу?

– Хотел бы я это знать, госпожа.

Гвиневера отняла руку.

– Изрубить саксов в капусту, Дерфель, – вот что нужно, чтобы Артур стал прежним. Победа! Дайте Артуру победу – и он вернется к нам, добрый старый Артур!

– Саксы, госпожа, уже на полпути к победе, – предупредил я. И рассказал ей все, что знал: что саксы свирепствуют на востоке и юге, что силы наши рассеяны и наша единственная надежда – собрать армию до того, как саксы приблизятся к Кориниуму, где сейчас дожидается лишь маленький боевой отряд Артура – две сотни копейщиков. Я предположил, что Саграмор отступает к Артуру, Кулух идет с юга, а я двинусь на север, как только Исса вернется вместе с Арганте. Кунеглас, несомненно, подоспеет с севера, а Энгус Макайрем поспешит с запада, едва услышав вести, но если саксы доберутся до Кориниума первыми, тогда пиши пропало. Надежда невелика даже и в том случае, если мы выиграем гонку, ибо без копейщиков Гвента мы настолько уступаем врагам в численности, что спасти нас может только чудо.

– Чушь! – отрезала Гвиневера, когда я объяснил ей положение дел. – Артур еще и сражаться-то не начал! Мы выиграем, Дерфель, мы выиграем! – И, огорошив меня дерзким заявлением, она расхохоталась и, позабыв о своем драгоценном достоинстве, прошлась танцующей походкой по обочине. Все дышало предчувствием гибели, но Гвиневера вдруг предстала передо мною воплощением свободы и света – никогда она не была мне так мила, как в тот миг. Внезапно, впервые с тех пор, как я различил в сумерках Белтейна дым сигнальных костров, я почувствовал прилив надежды.

* * *

Надежда тут же и угасла, ибо в Дун-Карике царили неопределенность и хаос. Исса до сих пор не вернулся; деревушка под холмом была битком набита беженцами, что пустились в путь, напуганные молвой, притом что никто из них в глаза не видел живого сакса. Беженцы пригнали с собой коров, овец, коз и свиней, и все они стекались к Дун-Карику – под иллюзорную защиту моих копейщиков. С помощью слуг и рабов я распустил новые слухи: Артур, дескать, будет отступать на запад, в области, граничащие с Керновом, а я-де надумал отобрать у беженцев стада и отары, чтобы обеспечить провиантом своих людей. Этих ложных пересудов оказалось достаточно, чтобы большинство семей стронулись с места и зашагали на запад, к далекой границе Кернова. Там, среди бескрайних болот, они окажутся в относительной безопасности, и при этом их коровы и овцы не запрудят дороги к Кориниуму. Если бы я просто-напросто приказал им идти к Кернову, недоверчивые селяне тут же заподозрили бы неладное и задержались проверить, не дурачу ли я их.

Исса не приехал и к ночи. Я не то чтобы забеспокоился – ведь до Дурноварии было неблизко и дорогу наверняка заполонили беженцы. Отужинали мы в доме, и Пирлиг спел нам о великой победе Утера над саксами у Кар-Идерна. Как только отзвучали последние слова, я бросил Пирлигу золотую монету и заметил, что слышал некогда, как песню эту поет Кинир Гвентский. Пирлиг был потрясен.

– Кинир был величайшим из бардов, – с легкой завистью промолвил он, – хотя иные говорят, будто Амайгрину Гвинеддскому Кинир уступал. Скорблю я, что не довелось мне услышать ни того ни другого.

– Брат рассказывал, будто в Повисе есть ныне бард еще более великий, – вмешалась Кайнвин. – И тоже еще совсем юн.

– Кто таков? – разом насторожился Пирлиг, почуяв нежеланного соперника.

– Имя ему Талиесин, – откликнулась Кайнвин.

– Талиесин! – повторила Гвиневера. Имя ей явно понравилось. Означало оно «сияющее чело».

– В жизни о нем не слыхивал, – холодно отозвался Пирлиг.

– Вот разобьем саксов и потребуем с этого Талиесина песнь в честь победы, – усмехнулся я. – И от тебя тоже, Пирлиг, – поспешил я добавить.

– Я однажды слыхала, как поет Амайгрин, – промолвила Гвиневера.

– Правда, госпожа? – благоговейно охнул Пирлиг.

– Я еще совсем ребенком была, – рассказала она, – но помню, он умел издавать этакий глухой рокот. Просто мороз по коже. Глаза расширит, наберет в грудь побольше воздуха – и заревет, как бык.

– А, старый стиль, – презрительно отмахнулся Пирлиг. – В наши дни, госпожа, мы взыскуем скорее гармонии слов, нежели просто силы звука.

– А важно и то и другое, – резко парировала Гвиневера. – Ни минуты не сомневаюсь, что этот Талиесин – мастер старого стиля, равно как и в стихосложении искушен, но как можно завладеть вниманием слушателей, если ты не в силах предложить ничего, кроме бойкого ритма? Надо, чтобы у людей кровь в жилах стыла, надо заставить их рыдать и смеяться!

– Шум производить любой человек может, госпожа, – вступился за свое ремесло Пирлиг, – но на то, чтобы вдохнуть в слова гармонию, требуется мастер воистину искусный.

– И очень скоро понимать всю прихотливую сложность гармонии смогут лишь другие искусные мастера, и никто больше, – возразила Гвиневера, – а тебе, чтобы произвести впечатление на собратьев-поэтов, придется слагать напевы еще более мудреные. Но ты забываешь, что за пределами ремесла никто ни малейшего представления не имеет, что ты такое делаешь. Бард поет барду, а мы все гадаем, о чем весь этот шум. Твоя задача, Пирлиг, сохранить истории людей живыми, а высокопарная утонченность тут неуместна.

– Ты же не ждешь от нас вульгарности, госпожа! – воскликнул Пирлиг и в знак протеста ударил по струнам из конского волоса.

– Я жду, что с вульгарными вы будете грубы и тонки с теми, кто поумнее, – отозвалась Гвиневера, – причем, заметь, одновременно, но если ты умеешь только умничать, тогда люди останутся без историй, а если умеешь только вульгарничать, тогда никакие лорды и леди не одарят тебя золотом.

– Разве что вульгарные лорды, – лукаво подсказала Кайнвин.

Гвиневера обернулась ко мне: ее, конечно, так и тянуло поддеть меня, но она вовремя опомнилась – и рассмеялась.

– Будь у меня золото, Пирлиг, – проговорила она, – я бы вознаградила тебя по достоинству, ибо поешь ты дивно, но, увы, золота у меня нет.

– Твоя похвала – сама по себе высокая награда, о госпожа, – промолвил Пирлиг.

Присутствие Гвиневеры несказанно озадачило моих копейщиков: весь вечер мужчины то и дело сбивались в группки и потрясенно пялились на нее. Она же словно не замечала любопытных взглядов. Кайнвин приветствовала ее, не выказав ни малейшего удивления, а умница Гвиневера не преминула обласкать моих дочерей, так что теперь Морвенна и Серена спали на земле у нее под боком. Высокая рыжеволосая красавица с репутацией под стать внешности завораживала девочек, равно как и копейщиков. А сама Гвиневера была просто счастлива, что она здесь, с нами. Столов и стульев в доме не было, только устланный тростником пол да шерстяные ковры, но она, устроившись у очага, играючи подчиняла себе весь зал. В глазах ее пылало яростное неистовство – не подступишься; каскад спутанных рыжих волос ошеломлял – не опомнишься, а заразительная радость освобожденной пленницы передавалась всем вокруг.

– Как долго она пробудет на свободе? – полюбопытствовала у меня Кайнвин тем же вечером. Мы уступили Гвиневере наши супружеские покои и остались в зале вместе с нашими людьми.

– Не знаю.

– Хорошо, а что ты вообще знаешь? – спросила Кайнвин.

– Только одно. Дождемся Иссу – и отбудем на север.

– В Кориниум?

– Я поеду в Кориниум, а тебя и семьи отошлю в Глевум. Ты там будешь достаточно близко к месту сражения, а если произойдет худшее, сможешь отправиться на север, в Гвент.

На следующий день я весь извелся: Исса так и не появился. В мыслях мы наперегонки с саксами мчались к Кориниуму, и чем дольше я задерживался с отъездом, тем меньше у нас оставалось шансов выиграть эту гонку. Если саксы вырежут нас отряд за отрядом, Думнония рухнет, как прогнившее дерево, а мой отряд, один из сильнейших в стране, намертво застрял в Дун-Карике, потому что Исса с Арганте куда-то запропастились.

В полдень ожидание сделалось нестерпимым: на фоне восточного и южного неба замаячили первые темные клубы. Никто ни слова не сказал про эти высокие тонкие струйки, но все мы знали: это горят соломенные кровли. Саксы уничтожали на своем пути все, что встретят, и уже подошли настолько близко, чтобы мы заметили дым.

Я послал всадника на юг на поиски Иссы, а мы все прошли две мили через поля к Фосс-Уэй, широкой римской дороге, по которой и должен был приехать Исса. Я рассчитывал дождаться его, а затем двигаться дальше по Фосс-Уэй до Аква-Сулис, что лежал в двадцати пяти милях к северу, а затем к Кориниуму, до которого останется еще тридцать миль. Пятьдесят пять миль – путь неблизкий. Трехдневный переход, долгий и тяжкий.

Мы ждали на изрытом кротами поле у дороги. Со мной было более сотни копейщиков и по меньшей мере столько же женщин, детей, рабов и слуг. А еще лошади, мулы и собаки. Серена с Морвенной и другие дети рвали колокольчики в ближайшем леске, а я расхаживал взад и вперед по разбитым камням Фосс-Уэй. То и дело мимо нас проходили беженцы, но никто из них, даже те, кто явился из Дурноварии, ничего не ведал о принцессе Арганте. Какой-то священник вроде бы видел, как в город въезжали Исса и его люди – он узнал их по пятиконечным звездам на щитах у копейщиков, – но он понятия не имел, там ли они или уже уехали. Единственное, в чем сходились все беженцы, так это в том, что саксы уже на подходе к Дурноварии, хотя живого саксонского копейщика не встречал еще никто. Люди наслушались слухов, а слухи, по мере того как текли часы, становились все безумнее. Говорили, будто Артур погиб, а не то так бежал в Регед, в то время как Кердику приписывали огнедышащих лошадей и волшебные секиры, рассекающие железо, что ткань.

Гвиневера одолжила лук у одного из моих егерей и теперь стреляла в сухой вяз на обочине. Стреляла она неплохо, всаживая в прогнивший ствол стрелу за стрелой. Я похвалил ее искусство, она поморщилась.

– Давненько я не упражнялась, – посетовала она. – Прежде, помнится, могла подстрелить бегущего оленя на расстоянии ста шагов, а теперь вот сомневаюсь, попаду ли в стоящего неподвижно с пятидесяти. – Гвиневера повыдергала стрелы из дерева. – Но думается, сакса я завалю, – дайте мне только шанс. – Она вернула лук владельцу, тот поклонился и отошел назад. – А ежели саксы уже под Дурноварией, – спросила меня она, – что они предпримут дальше?

– Двинутся прямиком по этой дороге, – отозвался я.

– А почему не дальше на запад?

– Им известны наши планы, – мрачно пояснил я и рассказал ей про золотые застежки с изображением бородатых воинов, обнаруженные мною в покоях Мордреда. – Элла идет маршем к Кориниуму, в то время как остальные опустошают южные земли. А мы тут застряли из-за Арганте.

– Да пропади она пропадом; брось ее, и все, – яростно выругалась Гвиневера, затем пожала плечами. – Да знаю, знаю, что не можешь. А он ее любит?

– Откуда мне знать, госпожа, – отозвался я.

– Кому и знать, как не тебе, – резко парировала Гвиневера. – Артур любит прикидываться, будто во всем следует велениям разума, но ему ужас до чего хочется отдаться на волю страстей. Он мир перевернет ради любви.

– В последнее время что-то не переворачивал, – заметил я.

– Зато однажды перевернул – ради меня, – проговорила она тихо и не без гордости. – Ну и куда ты собрался?

Я подошел к лошади, что пощипывала траву между кротовинами.

– Поскачу на юг.

– Вот только не хватало еще и тебя потерять, – отозвалась Гвиневера.

Она была права, и я это знал, но во мне уже вскипала досада. С какой стати Исса не прислал гонца? Он забрал пятьдесят моих лучших воинов – а теперь их ищи-свищи. Я проклял даром потраченный день, надрал уши ни в чем не повинному мальчишке, что важно расхаживал туда-сюда, изображая копейщика, пнул куст чертополоха.

– Мы можем двинуться на север, – спокойно предложила Кайнвин, указывая на детей и женщин.

– Нет, – отрезал я, – надо держаться вместе.

Я до боли в глазах вглядывался в южном направлении, но того, что высматривал, не видел: лишь все новые и новые беженцы уныло брели на север. Как правило, целыми семьями, с одной-единственной бесценной коровой и, может, теленком, хотя только что народившиеся телята были в большинстве своем слишком малы, чтобы идти самостоятельно. Телята, брошенные у обочины, жалобно мычали, зовя мать. Кроме беженцев, по дороге проезжали торговцы, пытаясь спасти товар. Один, в запряженной волами телеге, вез корзины с валяльной глиной, другой – кожи, третий – горшки. Проезжая, они пепелили нас взглядами: и о чем мы только себе думаем, почему до сих пор не остановили саксов?

Серене с Морвенной наскучило опустошать колокольчиковые полянки, и теперь девочки нашли на опушке леса под папоротниками и жимолостью выводок зайчат. Они принялись возбужденно звать Гвиневеру – иди сюда скорее, посмотри, что за прелесть! – и робко поглаживали крохотные пушистые комочки, вздрагивающие под их прикосновением. Кайнвин искоса глянула на дочерей.

– Девочки на нее не надышатся, – сказала она мне.

– Равно как и мои копейщики, – отозвался я, ни словом не погрешив против истины. Еще несколько месяцев назад мои люди проклинали Гвиневеру на все лады, звали ее распутницей, а теперь не сводили с нее обожающих глаз. Она задалась целью очаровать их, а уж если Гвиневера решала быть очаровательной, она и впрямь ослепляла. – Непросто будет Артуру вновь упечь ее в темницу, – отметил я.

– Вот потому он, возможно, и предпочел, чтобы ее выпустили, – откликнулась Кайнвин. – Смерти ее он точно не хотел.

– Зато хочет Арганте.

– Вот уж не сомневаюсь, – согласилась Кайнвин и вновь стала смотреть на юг вместе со мной, но на длинной и прямой дороге по-прежнему не было и следа копейщиков.

Появился Исса уже к вечеру. Прибыл с пятьюдесятью копейщиками, тридцатью воинами из числа дворцовой стражи Дурноварии и дюжиной черных щитов – личных телохранителей Арганте, а при них – по меньшей мере две сотни беженцев. Что еще хуже, он привез шесть запряженных волами повозок: эти-то неповоротливые колымаги и стали причиной задержки. Тяжело нагруженная телега, как ни погоняй волов, все равно едет медленнее идущего пешком старика, а эти тащились мешкотным шагом от самой Дурноварии.

– Да что на тебя нашло? – заорал я на Иссу. – У нас нет времени возиться с повозками!

– Знаю, господин, – убито отозвался он.

– Ты что, спятил? – рассердился я не на шутку. Я загодя поскакал ему навстречу и теперь развернул кобылу на обочине. – Столько часов даром потеряно! – негодовал я.

– У меня не было выбора! – запротестовал он.

– У тебя есть копье! – рявкнул я. – А значит, право выбора всегда за тобой.

Он лишь пожал плечами и жестом указал на принцессу Арганте: та восседала сверху на нагруженной до краев первой телеге. Четыре запряженных в повозку вола остановились посреди дороги, низко пригнув головы. Бока их кровоточили: бедолаг весь день нещадно погоняли стрекалом.

– Телеги дальше не поедут! – закричал я ей. – Отсюда ты пойдешь пешком или поедешь верхом!

– Нет! – настаивала Арганте.

Я соскользнул с лошади и подошел к веренице повозок. На одной не было ничего, кроме римских статуй, что украшали дворцовый двор в Дурноварии, другая везла платья и мантии, на третьей ехали кухонные принадлежности, скобы для факелов и бронзовые подсвечники.

– Оттащите их с дороги! – яростно потребовал я.

– Нет! – Арганте соскочила со своего высокого «насеста» и бросилась ко мне. – Артур приказал мне привезти все, что есть.

– Артуру, госпожа, статуи не нужны! – отрезал я, с трудом сдерживая гнев.

– Они едут с нами, – завопила Арганте, – или я останусь здесь!

– Оставайся, госпожа, – свирепо рявкнул я. – Прочь с дороги! – закричал я погонщикам волов. – Сдвигайте телеги! С дороги, говорю! – Я извлек из ножен Хьюэлбейн и шлепнул им плашмя ближайшего вола, отгоняя животину в сторону.

– Не смейте! – с визгом обрушилась на погонщиков Арганте. Она вцепилась в воловий рог и потянула озадаченное животное обратно на дорогу. – Я этого врагу не оставлю, – крикнула она мне.

Гвиневера наблюдала с обочины. В лице ее отражалась холодная ирония, и неудивительно: Арганте вела себя как капризный ребенок. Друид Арганте, Фергал, поспешил принцессе на помощь, твердя, что на одной из повозок едут все его магические котлы и зелья.

– И еще казна, – добавил он запоздало.

– Что за казна? – спросил я.

– Артурова казна, – саркастически отозвалась Арганте, так, словно, сообщив о наличии золота, она раз и навсегда доказала свою правоту. – Сокровище понадобится ему в Кориниуме. – Она подошла ко второй повозке, приподняла тяжелые мантии и постучала по деревянному ящику, спрятанному на самом дне. – Золото Думнонии! Ты отдашь его саксам?

– Лучше отдать золото, чем тебя и себя, госпожа, – отозвался я и, рубанув Хьюэлбейном, рассек воловью упряжь. Арганте пронзительно завизжала: мол, мне это даром не пройдет, и я, дескать, краду ее сокровища, но я между тем перепилил ремни следующей сбруи и рявкнул на погонщиков, чтобы побыстрее распрягали животных.

– Послушай, госпожа, – втолковывал я, – нам необходимо двигаться куда быстрее, чем способны идти волы. – Я указал на далекие струйки дыма. – Это саксы! Через несколько часов они будут здесь.

– Но мы не можем бросить повозки! – вопила Арганте. На глазах у нее выступили слезы. Да, она была дочерью короля, но выросла, почитай что ничего за душою не имея, а теперь вот, выйдя замуж за правителя Думнонии, внезапно разбогатела – и ни за что не желала выпустить из рук новообретенные сокровища. – Не трожьте упряжь! – заорала она на погонщиков. Те, сбитые с толку, замешкались. Я перепилил еще один кожаный гуж, и Арганте накинулась на меня с кулаками, обзывая вором и своим обидчиком.

Я мягко отстранил ее, но принцесса не унималась, а силу применить я не смел. Она была в истерике: бранила меня последними словами и лупила изо всех своих слабых силенок. Я снова попытался ее отпихнуть, но она лишь плюнула в меня, стукнула меня еще раз и наконец кликнула на помощь своих телохранителей из числа черных щитов.

Эти двенадцать воинов нерешительно потоптались на месте, но они были воинами ее отца и принесли клятву служить Арганте, так что в конце концов они двинулись на меня с копьями на изготовку. Мои люди тотчас же кинулись мне на подмогу. Численный перевес был за нами, но отступать черные щиты не собирались. Их друид прыгал и скакал впереди, борода, украшенная лисьим мехом, болталась из стороны в сторону, и сухо пощелкивали гроздья мелких косточек, а он объяснял черным щитам, что благословение почиет на них и души их отправятся прямиком к золотой награде.

– Убейте его! – заорала Арганте своим телохранителям, тыча в меня пальцем. – Убейте его сейчас же!

– Довольно! – резко прикрикнула Гвиневера. Она неспешно вышла на середину дороги и смерила черных щитов властным взглядом. – Хватит дурить, а ну опустите копья! Если вам жизнь надоела, прихватите с собой несколько саксов, но не думнонийцев. – Она обернулась к Арганте. – Поди сюда, дитя, – промолвила она, привлекла девушку к себе и уголком своего бурого плаща утерла Арганте слезы. – Ты молодец, что попыталась спасти сокровища, – похвалила она принцессу, – но ведь и Дерфель по-своему прав. Если мы не поторопимся, саксы нас сцапают. – Гвиневера повернулась ко мне. – У нас в самом деле нет возможности увезти золото?

– Ни малейшей, – отрезал я. И ни словом не погрешил против истины. Даже если бы я впряг в телеги копейщиков, все равно продвижение наше здорово бы замедлилось.

– Это мое золото! – завизжала Арганте.

– Теперь оно принадлежит саксам, – отозвался я и крикнул Иссе, чтобы убирал телеги с дороги и освобождал волов.

Арганте в последний раз протестующе взвизгнула, но Гвиневера лишь покрепче прижала ее к себе.

– Недостойно принцессы выказывать гнев на людях, – проворковала она. – Держись загадочно, милая, не давай мужчинам заглянуть к себе в душу. Твое могущество – во мраке, но при свете дня мужики всегда одержат верх.

Арганте понятия не имела, кто эта статная красавица, но позволила Гвиневере себя утешить, а между тем Исса и его люди оттащили телеги к обочине. Я позволил женщинам отобрать себе плащи и платья, какие захотят, а вот котлы, треноги и подсвечники мы бросили. Исса отыскал одно из Артуровых боевых знамен, громадное белое плотнище с вышитым шерстью громадным черным медведем, и мы взяли и его – не оставлять же саксам! – а вот золото забрать мы уже не могли. Мы оттащили ящики с казной к затопленной сточной канаве на поле неподалеку и высыпали монеты в вонючую воду в надежде, что саксы их не найдут.

Арганте безутешно рыдала, глядя, как золото тонет в черной жиже.

– Это мое золото! – запротестовала она в последний раз.

– А когда-то было моим, дитя, – невозмутимо отозвалась Гвиневера. – Я пережила потерю, переживешь и ты.

Арганте резко отпрянула и уставилась на статную даму снизу вверх:

– Твоим?

– Я разве не назвалась, дитя? – осведомилась Гвиневера с утонченной издевкой. – Я – принцесса Гвиневера.

Арганте пронзительно завизжала и опрометью кинулась по дороге туда, где дожидались черные щиты. Я застонал, убрал в ножны Хьюэлбейн, дождался, пока не утопили все сокровище до последней монетки. Гвиневера нашла один из своих прежних шерстяных плащей – каскад золотистой ткани, отделанный медвежьим мехом, и сбросила старое унылое тряпье, что носила в заточении.

– Ее золото, как бы да не так, – негодующе воззвала она ко мне.

– Похоже, я приобрел нового врага, – промолвил я, наблюдая, как Арганте горячо втолковывает что-то друиду – надо думать, требует наложить на меня проклятие.

– Если враг у нас общий, Дерфель, – с улыбкой обронила Гвиневера, – значит мы наконец-то стали союзниками. Мне это по душе.

– Благодарю, госпожа, – отозвался я, размышляя, что чары ее подчиняют себе отнюдь не только дочерей моих и копейщиков.

Последние монеты канули в воду, мои люди вернулись на дорогу и подобрали копья и щиты. Солнце огнем полыхнуло над морем Северн, окрасив запад багряным отсветом, а мы наконец-то выступили на север – на войну.

Прошли мы лишь несколько миль, прежде чем темнота согнала нас с дороги на поиски укрытия, но по крайней мере мы добрались до холмов к северу от Инис-Видрина. Заночевали мы в заброшенной усадьбе, где подкрепились скудным ужином: сухим хлебом и вяленой рыбой. Арганте сидела в стороне, под защитой своего друида и телохранителей, и, хотя Кайнвин пыталась вовлекать ее в общий разговор, она так и не оттаяла, и мы наконец отступились – да пусть себе дуется, коли охота.

После трапезы я вместе с Кайнвин и Гвиневерой поднялся на небольшой холм за домом, где высились два могильника древнего народа. Я попросил у мертвых прощения и вскарабкался на вершину одного из курганов; Кайнвин и Гвиневера присоединились ко мне. Все втроем мы повернулись к югу и вгляделись в даль. Прелестная долинка под нами была белым-бела от яблоневого цвета, подсвеченного лунным серебром, но на горизонте мы не различали ничего, кроме тусклого мерцания костров.

– Саксы идут быстро, – горько отметил я.

Гвиневера поплотнее закуталась в плащ.

– А Мерлин где? – спросила она.

– Исчез, – отозвался я.

По слухам, Мерлин подался в Ирландию, или, может, в северную глушь, или в пустоши Гвинедда; а иные рассказывали, что Мерлин-де умер и для его погребального костра Нимуэ вырубила ни много ни мало как целый лес на склоне холма. Это просто пересуды, говорил я себе. Просто пересуды…

– Никто не знает, где Мерлин, – тихо проговорила Кайнвин, – но он-то точно знает, где мы.

– Молю богов, чтобы так оно и было, – горячо проговорила Гвиневера, и я задумался про себя, к какому богу или богине взывает она теперь. По-прежнему к Изиде? Или вернулась к бриттским богам? А вдруг, и при этой мысли я вздрогнул, эти боги и впрямь покинули нас навсегда? Их погребальным костром стало пламя на Май-Дане, и месть их – саксонские отряды, опустошающие ныне Думнонию.

На рассвете мы вновь тронулись в путь. За ночь наползли тучи, с первым светом начало накрапывать. Фосс-Уэй заполонили беженцы, и хотя я отправил вперед десятка два вооруженных воинов с приказом сталкивать с дороги все запряженные волами телеги и стада, продвигались мы по-прежнему вопиюще медленно. Дети в большинстве своем не могли идти так быстро, их пришлось усадить на вьючных животных, что везли наши копья, доспехи и провиант, либо на плечи к копейщикам помоложе. Арганте ехала на моей кобыле, а Гвиневера и Кайнвин шли пешком и по очереди рассказывали детям сказки. Дождь усилился: он проносился над вершинами холмов широкими серыми полосами и побулькивал в неглубоких канавках по обе стороны от римской дороги.

Я надеялся добраться до Аква-Сулис в полдень, но в долину, где стоял город, наш грязный, измученный отряд спустился уже ближе к вечеру. Река разлилась, между каменными опорами римского моста набился принесенный течением мусор, образовалась запруда, и в верховьях по обоим берегам затопило поля. Очистка водосливов моста от наносов входила в обязанности городского магистрата, да только никто этим не занимался, равно как и поддержанием в порядке городской стены. Стена начиналась в каких-нибудь ста шагах к северу от моста и особой внушительностью не отличалась никогда – ведь Аква-Сулис не был городом-крепостью, – а сейчас от нее осталось и вовсе одно название. Целые куски деревянного частокола над земляными и каменными укреплениями были выломаны на дрова и на строительные нужды, а сам вал настолько осыпался, что саксы преодолели бы городскую стену, даже не сбившись с шага. Тут и там суетились обезумевшие люди, пытаясь заделать бреши в частоколе, но для восстановления укреплений потребовалось бы никак не меньше пятисот человек и целого месяца.

Мы колонной вошли в город через роскошные южные врата, и я увидел, что, хотя у города нет ни сил для поддержания укреплений, ни рабочих рук для очистки моста от плавучего мусора, у кого-то достало времени обезобразить прекрасную лепную голову римской богини Минервы, что некогда украшала арку врат. Вместо лица осталась лишь бесформенная, во вмятинах и сколах, каменная масса, и на ней – топорно вырезанный христианский крест.

– Это христианский город? – спросила Кайнвин.

– Почти все города ныне христианские, – ответила за меня Гвиневера.

Красивый город, подумал я. Или был красив когда-то: хотя с ходом лет черепичные крыши осыпались и были заменены плотными соломенными кровлями, а целые дома обрушились, превратившись в груды битого кирпича и камня, зато улицы были вымощены, а высокие колонны и богато украшенный резьбою цоколь великолепного храма Минервы по-прежнему гордо вздымались над приземистыми строениями. Мой авангард бесцеремонно продирался через запруженные улицы к храму, что высился на ступенчатом цоколе в священном сердце города. Римляне обнесли центральное святилище внутренней стеной, в пределах которой разместились храм Минервы и термы, принесшие городу славу и процветание. Над купальнями римляне возвели крышу, а питал их волшебный горячий источник, но черепица местами провалилась, и над дырами, словно дым, курились струйки пара. Сам храм, с которого поснимали свинцовые водостоки, весь покрылся пятнами дождевой воды и лишайника, а расписанная штукатурка высокого портика облупилась и потемнела. Но невзирая на распад и разруху, стоя в широком мощеном дворе внутреннего городского святилища, нетрудно было вообразить себе мир, в котором люди умели строить такие хоромы и жили, не страшась копий с варварского востока.

Магистрат города, взбудораженный, суетливый человечек средних лет именем Килдидд, облаченный в римскую тогу – атрибут своей власти, выбежал из храма мне навстречу. Я знал его со времен мятежа, когда, сам будучи христианином, он бежал от обезумевших фанатиков, захвативших святилища Аква-Сулис. После того как бунт подавили, его восстановили в должности, но, я так понял, особым авторитетом он не пользовался. Он таскал при себе грифельную доску, испещренную пометками, – верно, подсчитывал ополченцев, собравшихся на территории святилища.

– Ремонтные работы идут вовсю! – объявил мне Килдидд вместо приветствия. – Я послал людей рубить лес для починки стен. Точнее, посылал. Вот с наводнением беда – не повезло, так уж не повезло, но если дождь прекратится?.. – Фраза повисла в воздухе.

– С наводнением? – переспросил я.

– Когда река разливается, господин, засоряется римская клоака, – объяснил он. – Нижняя часть города уже затоплена. И боюсь, не только водой. Чувствуете запах? – Он деликатно поморщился.

– Беда в том, что между опорами моста набился мусор. А расчистка наносов входила в твои обязанности. Равно как и поддержание стен в должном порядке. – (Килдидд открывал и закрывал рот, словно разом утратив дар речи. Он выставил вперед грифельную доску как свидетельство собственной исполнительности, затем беспомощно заморгал.) – Ну да теперь это уже не важно, – продолжал я. – Оборонять город невозможно.

– Невозможно оборонять? – запротестовал Килдидд. – Как так невозможно? Но ведь придется! Нельзя же просто так взять и сдать город!

– Если саксы придут, – безжалостно отрезал я, – выбора у тебя не будет.

– Но мы должны защитить город, господин, – настаивал Килдидд.

– И как же?

– С помощью твоих людей, господин. – И он жестом указал на моих копейщиков, что укрылись от дождя под высоким портиком храма.

– При самом лучшем раскладе у нас достанет воинов на четверть мили стены или того, что от нее осталось. А кто будет защищать остальное?

– Ополченцы, разумеется. – Килдидд махнул доской в сторону унылого сборища рядом с термами. При оружии были немногие, а уж в доспехах – и того меньше.

– Ты когда-нибудь видел атаку саксов? – спросил я у Килдидда. – Сперва они спускают на врага здоровущих боевых псов, а сами идут следом, с секирами в три фута длиной и с восьмифутовыми копьями. Они пьяны, они одержимы, и им ничего не нужно в твоем городе, кроме женщин и золота. Как долго, по-твоему, выстоит ополчение?

Килдидд заморгал.

– Мы не можем просто так сдаться, – пролепетал он.

– У твоих ополченцев настоящее оружие есть? – спросил я, указывая на угрюмого вида мужчин, мокнущих под дождем. Двое-трое из шестидесяти были при копьях, и я приметил один-единственный старый римский меч. Но большинство вооружилось топорами или мотыгами, а у иных даже этих грубых орудий не было – они запаслись лишь обожженными в огне кольями, заточенными с обгорелого конца.

– Мы обыскиваем город, господин, – заверил Килдидд. – Должны же где-то быть копья.

– Копья там или не копья, – сурово отрезал я, – если вы вступите в бой здесь, все вы почитай что покойники.

У Килдидда отвисла челюсть.

– Тогда что же нам делать? – наконец выговорил он.

– Ступайте в Глевум.

– Но как же город? – побледнел он. – Здесь же торговцы, златокузнецы, церкви, сокровища…

Голос его прервался: он живо вообразил себе весь размах грядущей трагедии. Но падения города, если саксы и впрямь придут, не избежать. Аква-Сулис – это не крепость с гарнизоном, просто красивое место в чаше холмов. Килдидд заморгал под дождем.

– Глевум, – убито протянул он. – И ты нас туда проводишь, господин?

Я покачал головой.

– Я иду в Кориниум, – промолвил я, – но ты ступай в Глевум. – Я подумывал, а не отослать ли с ним Арганте, Гвиневеру, Кайнвин и семьи, но Килдидду я не доверял – защитник из него никакой. Лучше доставить женщин и детей на север самому, решил я, а затем с небольшим эскортом отправить их из Кориниума в Глевум.

Но по крайней мере я сбыл с рук Арганте: пока я безжалостно развеивал по ветру слабые надежды Килдидда на оборону Аква-Сулис, во двор храма въехал отряд всадников в доспехах. То были Артуровы люди, под знаменем с изображением медведя, а вел их Балин и на чем свет стоит клял толпу беженцев. Завидев меня, он облегченно перевел дух – и тут же потрясенно охнул, узнав Гвиневеру.

– Дерфель, ты что, не ту принцессу привез? – осведомился он, соскользнув наземь с усталого коня.

– Арганте в храме. – Я кивнул в сторону громадного здания, где Арганте загодя укрылась от дождя. За весь день она со мной так ни разу и не заговорила.

– Мне велено отвезти ее к Артуру, – объяснил Балин – грубовато-добродушный бородач с вытатуированным на лбу медведем и рваным белым шрамом на левой щеке. Я спросил его, что нового; он пересказал то немногое, что знал, и ровным счетом ничего хорошего. – Ублюдки прут вниз по Темзе, – сказал он, – по нашим прикидкам, они в трех днях пути от Кориниума, а от Кунегласа или Энгуса по-прежнему ни слуху ни духу. Это ж сущее светопреставление, Дерфель, вот что это такое – светопреставление! – Он внезапно вздрогнул. – Что это еще за вонища?

– Клоака засорилась.

– Причем по всей Думнонии, – мрачно отметил он. – Надо бы мне поторапливаться, – продолжал он, – Артур-то рассчитывал, что молодая жена прибудет в Кориниум еще позавчера.

И он решительно зашагал к храмовому крыльцу.

– А для меня есть приказы? – крикнул я ему вслед.

– Езжай в Кориниум! Да поскорее! И еще тебе велено прислать продовольствия – сколько сможешь! – Последний приказ Балин прокричал уже из-за массивных бронзовых дверей храма. Он привез шесть запасных лошадей – вполне достаточно, чтобы забрать Арганте, ее служанок и друида Фергала, – а это означало, что двенадцать черных щитов Аргантиного эскорта останутся со мной. Мне показалось, они не меньше моего рады избавиться от своей принцессы.

Под вечер Балин ускакал на север. Мне и самому не терпелось в путь, но дети устали, дождь лил и лил, и Кайнвин убедила меня, что мы наверстаем время куда успешнее, если хорошенько отдохнем этой ночью под крышами Аква-Сулис и поутру выступим с новыми силами. Я выставил стражу перед термами и позволил женщинам и детям вымыться в огромной курящейся купальне с горячей водой, а затем отправил Иссу и два десятка воинов прочесать город в поисках оружия для ополчения. После того я послал за Килдиддом и спросил, много ли провианта осталось в городе.

– Почитай что ничего, господин! – настаивал магистрат: он-де уже отослал на север шестнадцать телег с зерном, вяленым мясом и соленой рыбой.

– А жилые дома ты обыскал? – спросил я. – И церкви?

– Только городские амбары, господин.

– Тогда давай поищем как следует, – предложил я, и к наступлению сумерек мы собрали еще семь телег драгоценной снеди. Тем же вечером, невзирая на поздний час, я отправил телеги на север. Запряженные волами повозки ползут медленно, и лучше им выехать в сумерках, нежели простаивать до утра.

Исса дожидался меня в храмовом дворе. Обшарив город, он добыл семь старых мечей и дюжину копий для охоты на кабана, а люди Килдидда нашли еще пятнадцать копий, восемь из них – сломанные. Зато Исса кое-что узнал.

– Говорят, в храме спрятано оружие, господин, – сообщил он мне.

– Кто говорит?

Исса указал на молодого бородача в фартуке мясника, перепачканном кровью.

– Он полагает, после мятежа в храме спрятали запас копий, но священник все отрицает.

– Где священник?

– Внутри, господин. Я попробовал его расспросить, но он велел мне убираться прочь.

Я взбежал по ступеням крыльца и прошел сквозь массивные двери. Когда-то это был храм Минервы и Сулис (первая – римская богиня, вторая – бриттская), но языческие божества были исторгнуты вон и заменены на христианского Бога. Когда я заходил в святилище в последний раз, там высилась громадная бронзовая статуя Минервы в окружении мерцающих масляных ламп, но статую уничтожили в разгар христианского мятежа, и сохранилась лишь полая голова богини, и та торчала на шесте за христианским алтарем – как трофей.

Священник преградил мне путь.

– Это дом Божий! – завопил он. Он совершал таинство у алтаря в окружении рыдающих женщин, но прервал обряд – и накинулся на меня. Он был совсем юн и пылок – один из тех святых отцов, что и мутили воду в Думнонии: Артур сохранил им жизнь, чтобы не ожесточать людей еще более после провалившегося бунта. Этот священник, однако, явно не утратил былого мятежного духа. – Дом Божий! – заорал он вновь. – А ты оскверняешь его мечом и копьем! Войдешь ли ты в чертог господина своего при оружии? Так пристало ли врываться с оружием в дом Господа моего?

– Не пройдет и недели, как здесь будет храм Тунора, а на том месте, где ты стоишь, станут приносить в жертву детей ваших, – отозвался я. – Есть тут копья?

– Ни одного! – дерзко заверил он. Я поднялся по алтарным ступеням – женщины с визгом отпрянули назад. Священник выставил крест мне навстречу. – Во имя Господа, – затянул священник, – и во имя Его святого Сына, и во имя Духа Святого… Не-ет! – взвыл он вдруг, ибо я выхватил Хьюэлбейн и мечом выбил крест из его руки. Отколовшаяся деревяшка покатилась по мраморному полу; я ткнул клинком в гущу его бороды.

– Я разберу этот храм по камушку, но копья отыщу, – пригрозил я, – а твой вонючий труп закопаю под обломками. Итак, где они?

Дерзости у юнца разом поубавилось. Копья были спрятаны в крипте под алтарем: священник приберег их в надежде на новую вооруженную попытку возвести на трон Думнонии христианина. Вход в крипту был хорошо замаскирован: там некогда хранились сокровища, подаренные богине Сулис недужными, взыскующими исцеления, но перепуганный священник показал нам, как приподнять мраморную плиту, – и взгляду открылась яма, битком набитая золотом и оружием. Золото мы оставили, а копья раздали ополченцам Килдидда. Я очень сомневался, что от этих шестидесяти в битве будет прок, но по крайней мере мужчина с копьем хоть сколько-то смахивает на воина, тем более издалека; глядишь, саксы и купятся. Я велел ополченцам быть готовыми выступать поутру и взять с собой столько провианта, сколько сумеют собрать.

Заночевали мы в храме. Я повымел с алтаря весь христианский хлам и установил голову Минервы между двумя масляными светильниками, дабы богиня хранила нас до утра. Дождь сочился сквозь крышу и собирался лужицами на мраморном полу, но ближе к рассвету ливень прекратился, и заря подарила нам ясное небо, а с востока повеяло зябкой свежестью.

Мы покинули город еще до восхода. Лишь сорок городских ополченцев выступили с нами: остальные исчезли, растворились в ночи; ну да сорок добровольцев всяко лучше, нежели шестьдесят ненадежных союзников. Беженцев на дороге не осталось: я пустил слух, что в Кориниуме куда как опасно, не в пример Глевуму, и теперь люди и скот запрудили западную дорогу. А наш путь уводил на восток, навстречу встающему солнцу, по Фосс-Уэй, что здесь пролегал прямо, как полет копья, между римских могил. Гвиневера переводила надписи, дивясь, что похоронены здесь уроженцы Греции, и Египта, и даже Рима. То были ветераны легионов, что женились на бриттских женщинах и обосновались близ целительного источника Аква-Сулис; на затянутых лишайником надгробиях тут и там прочитывались благодарности Минерве или Сулис за щедро подаренные годы. Спустя час кладбище осталось позади и долина сузилась: к северу от дороги крутые холмы подступили к заливным лугам; очень скоро, как я знал, дорога резко свернет на север и уведет в нагорья между Аква-Сулис и Кориниумом.

Но едва мы достигли узкой части долины, как завидели погонщиков волов: они в панике бежали нам навстречу. Они выехали из Аква-Сулис накануне вечером, но их мешкотный обоз продвинулся не дальше поворота на север, и теперь, на рассвете, они бросили семь телег с драгоценным провиантом на произвол судьбы.

– Саксы! – завопил один, подбегая к нам. – Там саксы!

– Дурень, – пробормотал я сквозь зубы и крикнул Иссе вернуть беглецов. Коня своего я временно уступил Гвиневере, но теперь она спрыгнула с седла, а я неуклюже взгромоздился верхом и поскакал вперед.

В полумиле впереди дорога резко ушла влево; здесь, у поворота, и сгрудились брошенные телеги. Я опасливо обогнул их и внимательно осмотрел склон. Сперва я не углядел ничего, а затем из-за деревьев на гребне появился конный отряд. До него было около полумили; всадники четко вырисовывались на фоне светлеющего неба; щиты рассмотреть не удавалось, но я надеялся, что это скорее бритты, нежели саксы, поскольку конников в саксонской армии насчитывалось не много.

Я погнал кобылу вверх по склону. Никто из всадников не двинулся с места. Они просто стояли и наблюдали за мной, но вот справа от меня на гребень холма поднялись еще воины, теперь уже копейщики, и над ними реял стяг, подтвердивший самые худшие опасения.

То был череп, задрапированный чем-то вроде лохмотьев, и мне тут же вспомнился Кердиков стяг – волчий череп с истрепанным шлейфом из человечьей кожи. Да, это саксы – и они преграждают нам путь. Копейщиков я насчитал не много: с дюжину конников и пять-шесть десятков пеших, но они держали высоту, и я понятия не имел, сколько их еще прячется за хребтом. Я остановил кобылу, пригляделся к копейщикам повнимательнее и на сей раз заметил, как солнце отсвечивает на широких лезвиях топоров. Саксы, точно. Но откуда они взялись? Балин говорил, что и Кердик, и Элла наступают по Темзе, так что эти люди, скорее всего, пришли на юг из широкой речной долины, а может, это копейщики Кердика на службе у Ланселота. Впрочем, какая разница, кто они, важно, что они встали у нас на дороге. А врагов между тем все прибывало и прибывало, и вот уже весь хребет ощетинился острыми копьями.

Я поворотил кобылу, Исса тем временем вывел моих лучших копейщиков за заграждение на повороте.

– Саксы! – крикнул я ему. – Смыкаем щитовой строй!

Исса поглядел вверх, на далеких копейщиков.

– Мы сразимся здесь, господин?

– Нет. – В месте настолько неудачном я бы драться не рискнул. Нам придется пробиваться вверх по склону – изнывая от тревоги за оставшихся позади детей и женщин.

– Свернем на Глевум? – предложил Исса.

Я покачал головой. Путь на Глевум запружен беженцами, и, будь я вождем саксов, я бы не желал ничего лучшего, как только преследовать уступающего численностью врага по такой дороге. Обогнать неприятеля, продираясь сквозь поток беженцев, мы никак не сможем, а для саксов прорубиться через охваченные паникой толпы, чтобы покончить с нами, никакого труда не составит. Возможно, и даже скорее всего, саксы вообще за нами не погонятся, а, соблазнившись легкой наживой, займутся разграблением города, но полагаться на это я бы не стал. Я оглядывал протяженный склон холма снизу вверх и видел: на залитый солнцем гребень поднимаются все новые враги. Подсчитать их не удавалось, но было ясно: это не маленький военный отряд. Мои люди выстроили щитовую стену, но я знал: здесь я сражаться не могу. Саксы превосходят нас числом – и держат высоту. Биться здесь означает верную гибель.

Я развернулся в седле. В полумиле отсюда, чуть к северу от Фосс-Уэй, древний народ некогда возвел одну из многих своих крепостей – ее земляной вал, ныне изрядно осыпавшийся, венчал собою вершину крутого холма. Я указал на заросшие травою укрепления.

– Мы идем туда, – объявил я.

– Туда, господин? – озадаченно переспросил Исса.

– Если мы попытаемся бежать, саксы устремятся в погоню, – объяснил я. – Дети не могут идти быстро, так что ублюдки нас неминуемо догонят. Нам придется выстроить стену щитов, поместить наши семьи в центр, и последние из нас испустят дух под первые крики женщин. Лучше укрепиться там, где неприятель дважды подумает, прежде чем атаковать. В конце концов саксам придется сделать выбор. Либо они оставят нас в покое и пойдут на север – в таком случае мы двинемся следом, – либо они дадут бой, а на вершине холма у нас есть шанс на победу. Тем более что именно этим путем придет Кулух, – добавил я. – Спустя день-другой мы, пожалуй, даже превзойдем врага числом.

– То есть мы бросим Артура? – потрясенно уточнил Исса.

– Мы оттянем на себя один из саксонских отрядов и не пустим его к Кориниуму, – поправил я. Но выбор мой меня не радовал, ибо Исса, конечно же, был прав. Я предавал Артура – но я не смел рисковать жизнью Кайнвин и наших дочерей. Вся тщательно продуманная Артурова военная кампания пошла прахом. Кулух отрезан от нас где-то на юге, я угодил в ловушку под Аква-Сулис, а Кунеглас и Энгус Макайрем все еще за много миль от нас.

Я поскакал назад за доспехами и оружием. Облачаться в броню времени не было, но я надел шлем с волчьим хвостом, выбрал самое тяжелое копье, взял щит. Кобылу я отдал Гвиневере и велел ей отвести детей и женщин на вершину холма, а затем приказал ополченцам и копейщикам помоложе развернуть семь телег с провиантом и затащить их наверх, в крепость.

– Мне все равно, как вы это сделаете, – объявил я им, – но снедь необходимо уберечь от врага. Хоть сами впрягайтесь, если иначе не выйдет! – Да, Аргантины повозки я бросил, но на войне запас продовольствия куда ценнее золота, и я твердо решил, что не уступлю саксам ни крошки. Сожгу телеги вместе с содержимым, если понадобится, но на первый случай попытаюсь спасти еду.

Я вернулся к Иссе и занял место в центре щитового строя. Ряды врагов все уплотнялись, я ждал, что в любую минуту саксы как одержимые ринутся на нас вниз по холму. Они заметно превосходили нас числом, и все же не шли, и каждый миг промедления упрочивал наши надежды на то, что женщины и дети и драгоценные телеги с провиантом доберутся-таки до вершины холма. Я то и дело оглядывался назад, проверял, как там повозки, а как только они перевалили за середину крутого склона, я велел копейщикам отступать.

Наш маневр раззадорил саксов перейти в наступление. Они угрожающе завопили и устремились на нас вниз по холму, да только атака их запоздала. Мои люди отошли по дороге назад, переправились вброд через мелкую речушку, что бурным потоком сбегала с нагорьев к реке, – и теперь уже мы занимали позицию более выигрышную, ибо отступали вверх по крутому склону к крепости на холме. Мои люди держали строй, сомкнув щиты и крепко сжав длинные копья, и, убедившись, что имеют дело с вышколенными воинами, саксы остановились в пятидесяти ярдах от нас. Они довольствовались тем, что выкрикивали оскорбления и угрозы, а один из их колдунов, голый, в чем мать родила, с волосами, густо смазанными навозом и торчащими наподобие шипов, выплясывал перед нами, насылая проклятие. Он обзывал нас свиньями, трусами и козами. Колдун проклинал нас – а я подсчитывал саксов. Щитовая стена в сто семьдесят воинов, а ведь с холма спустились еще далеко не все. Я считал их, а саксонские вожди остановили коней позади щитового строя и считали нас. Теперь я отчетливо различал их стяг: знак Кердика – волчий череп, завешанный человечьей кожей, но самого Кердика там не было. Надо думать, это один из его боевых отрядов проследовал на юг от Темзы. Отряд намного превосходил нас числом, но осмотрительные вожди нападать не собирались. Они знали, что сумеют нас одолеть, но знали и то, какую страшную дань семьдесят испытанных воинов соберут с их рядов. Саксам хватило и того, что они согнали нас с дороги.

Мы медленно отступали вверх по холму. Саксы наблюдали. Последовал за нами только их колдун, да и он вскорости утратил интерес. Он плюнул в нашу сторону и повернул вспять. Мы зычно захохотали, потешаясь над малодушием врага, но на самом-то деле я испытывал громадное облегчение оттого, что саксы так и не напали.

На то, чтобы перетащить семь телег с драгоценным продовольствием через древний земляной вал на покатую вершину холма, у нас ушел час. Я обошел эту куполообразную возвышенность и убедился, что лучшей оборонительной позиции и желать нечего. Плато представляло собою треугольник, каждая из трех сторон которого резко обрывалась вниз, так что нападающим придется с трудом карабкаться вверх – прямо на острия наших копий. Я надеялся, что, рассмотрев хорошенько крутизну склона, саксы вообще передумают нападать, через день-два враг снимется с места – и мы продолжим путь на север, к Кориниуму. Явимся мы с опозданием, и Артур, конечно же, здорово на меня разозлится, но зато я уберегу часть думнонийской армии от верной гибели – до поры до времени. Нас было больше двух сотен копейщиков, мы защищали целую толпу женщин и детей, семь телег и двух принцесс, и прибежищем нам стала травянистая вершина холма, высоко вознесшаяся над глубокой речной долиной. Я подозвал одного из ополченцев и спросил, как называется холм.

– Так же, как и город, господин, – ответил он, явно недоумевая, зачем бы мне понадобилось это название.

– Аква-Сулис?

– Нет, господин! Я про древнее имя! Древнее, еще до римлян.

– Баддон, – вспомнил я.

– А это – Минидд-Баддон, господин, – подтвердил он.

Гора Баддон. Со временем благодаря поэтам это имя прогремело по всей Британии. О нем пели в тысяче чертогов, и песни те воспламеняли кровь еще не рожденных детей, но в ту пору название ровным счетом ничего для меня не значило. Просто удобный холм, и обнесенный земляным валом форт, и место, где я нехотя укрепил в дерне два моих знамени. На первом красовалась звезда Кайнвин, а рядом гордо взвилось второе – то самое, что мы отыскали в обозе Арганте и забрали с собой, – Артурово знамя с изображением медведя.

Вот так в утреннем свете отсыревшие полотнища реяли на ветру – медведь и звезда бросали вызов саксам.

Над Минидд-Баддоном.

Глава 3

Саксы осторожничали. Они не напали сразу, едва нас завидев, а теперь, когда мы укрепились на вершине Минидд-Баддона, они расположились у южного подножия холма и просто-напросто наблюдали за нами. Ближе к вечеру немалый отряд их копейщиков отправился в Аква-Сулис и, надо думать, город застал почти опустевшим. Я ожидал увидеть зарево и дым от горящих кровель, но нет, ничего подобного; а в сумерках копейщики вернулись из города, нагруженные добычей. Тени наступающей ночи сгустились над речной долиной, в то время как нас на вершине Минидд-Баддона все еще омывал последний отблеск уходящего дня, а внизу, под нами, тут и там в темноте заплясало пламя неприятельских костров.

В нагорьях к северу от нас запылали еще костры. Минидд-Баддон высился чуть поодаль от этих возвышенностей – ни дать ни взять остров неподалеку от берега: разделяла их высокая, поросшая травою седловина. Я прикидывал про себя, а нельзя ли под покровом ночи перейти перевал, подняться на дальний хребет и двинуться через холмы к Кориниуму. Так что перед тем, как стемнело, я послал Иссу и десятка два воинов разведать местность, но по возвращении они сообщили, что по всему гребню за седловиной расставлены верховые дозорные. Меня по-прежнему искушала мысль попробовать прорваться на север, но я понимал: всадники нас непременно заметят и к рассвету весь боевой отряд ринется за нами по пятам. Я гадал, что делать, до глубокой ночи и наконец выбрал наименьшее из двух зол: решил, что мы останемся на Минидд-Баддоне.

В глазах саксов мы, очевидно, представляли собою внушительную армию. Теперь у меня под началом насчитывалось двести шестьдесят восемь воинов, и враг понятия не имел, что вымуштрованных копейщиков среди них – меньше сотни. Что до остальных – тут были сорок человек городского ополчения, тридцать шесть закаленных в бою воинов из числа стражи Кар-Кадарна и дворца Дурноварии (хотя эти три дюжины в большинстве своем состарились и сильно сдали с годами) и еще сто десять желторотых юнцов. Мои семьдесят опытных копейщиков и двенадцать черных щитов Арганте числились среди лучших воинов Британии, и хотя я не сомневался, что тридцать шесть ветеранов окажутся небесполезны, а молодежь вполне способна проявить себя с лучшей стороны, все же наших скудных сил явно недоставало для защиты ста четырнадцати женщин и семидесяти девяти детей. Ну да по крайней мере у нас было вдосталь воды и снеди, ибо мы уберегли-таки семь драгоценных телег, а по склонам Минидд-Баддона било три родника.

К ночи первого дня мы пересчитали врагов. В долине встали около трехсот шестидесяти саксов, и севернее – еще по меньшей мере восемьдесят. Довольно, чтобы взять Минидд-Баддон в кольцо осады, но для штурма, пожалуй что, и недостаточно. Каждая из трех ровных и безлесных сторон вершины насчитывала триста шагов в длину – на оборону возвышенности по всей протяженности людей у меня не хватало, но если саксы пойдут в наступление, мы увидим их издалека, и я успею переставить копейщиков на нужный участок. Я прикинул, что, даже если неприятель предпримет две или три атаки одновременно, я, пожалуй, все же выстою, ибо саксам придется карабкаться по страшно крутому склону, а мои люди встретят их со свежими силами, но если численность врагов вырастет еще более, они нас неизбежно одолеют. Я молился, чтобы саксы оказались всего-навсего мощным отрядом мародеров: такие, опустошив Аква-Сулис и долину реки и забрав все съестное подчистую, отправятся назад на север, к Элле и Кердику.

На рассвете следующего дня обнаружилось, что саксы по-прежнему в долине: дым их костров смешивался с туманом над рекой. В редеющей дымке стало видно: они валят деревья и строят хижины – наглядно давая понять, что намерены здесь задержаться. Мои люди трудились не покладая рук: вырубали на склонах невысокий боярышник и молоденькие березки, что могли бы послужить прикрытием атакующему врагу. Стволы и сучья отволокли на вершину и соорудили из них незатейливый оборонительный вал на остатках древней стены. Еще пятьдесят человек я отрядил на гребень холма к северу от седловины нарубить дров. Дровяной запас мы погрузили на телегу, загодя освобожденную от провианта, и втащили на вершину. Леса привезли столько, что достало и на постройку длинного деревянного укрытия. И хотя наша хибара, в отличие от саксонских хижин, крытых соломой и дерном, представляла собой неуклюжее сооружение из необрубленных стволов, нагроможденных между четырьмя телегами, и наспех крытое ветвями, но в этом убежище вполне могли разместиться женщины и дети.

В ту, первую ночь я выслал на север двоих копейщиков из числа необстрелянных юнцов, оба – ловкие пройдохи, таким палец в рот не клади. Я приказал каждому из них попытаться добраться до Кориниума и рассказать Артуру о нашем положении. Я очень сомневался, что Артур сумеет нам помочь, но по крайней мере хоть будет знать, что произошло. На протяжении всего следующего дня я с ужасом ждал, что вновь увижу этих двоих ребят – вот-вот появится саксонский конник, волоча за собой беспомощного пленника, – но посыльные бесследно растворились в холмах. Позже выяснилось, что оба уцелели и добрались-таки до Кориниума.

Саксы строили хижины, а мы наращивали нашу жалкую стену терновыми ветками и валежником. Враги к нам не приближались, равно как и мы не спускались вниз бросить им вызов. Я поделил вершину на несколько участков и каждый из них поручил группе копейщиков. Мои семьдесят вышколенных воинов, ядро моей маленькой армии, охраняли тот угол укреплений, что выходил точно на юг, в сторону врага. Юнцов я разбил на две группы и расставил их по флангам главного отряда, а защиту северной части холма доверил двенадцати черным щитам, выдав им в подкрепление ополченцев и стражников Кар-Кадарна и Дурноварии. Во главе черных щитов стоял испещренный шрамами верзила по имени Ниалл, ветеран сотен грабительских набегов за чужим урожаем: пальцы его были густо унизаны воинскими кольцами. На северном укреплении Ниалл поднял свой собственный самодельный стяг. Всего-то-навсего воткнул в дерн очищенный от веток ствол молодой березки, а сверху привязал лоскут черного плаща, но ощущалось в этом изодранном ирландском флаге нечто безумное и восхитительно наглое.

Я все еще надеялся спастись бегством. Саксы строят хижины в долине реки, и пусть себе; а вот северные возвышенности меня по-прежнему искушали, так что на второй день я проехал верхом через седловину, осененную знаменем Ниалла, и поднялся на противоположный гребень. Под стремительно несущимися облаками раскинулась бескрайняя заболоченная пустошь. Эахерн, закаленный воин, приставленный командовать одним из отрядов юнцов-лесорубов, подошел к моей кобыле. Он проследил направление моего взгляда – и понял, что у меня на уме.

– Ублюдки там, точно говорю, – сплюнул он.

– Ты уверен?

– Они разъезжают туда-сюда, господин. Всадники; пеших не видел. – В правой руке Эахерн сжимал топор – и теперь махнул им на запад, туда, где за пустошью на северо-запад уходила неглубокая долинка. Она густо заросла деревьями, но различали мы лишь верхушки пышных крон. – Под деревьями – дорога, – сообщил Эахерн, – там-то они и прячутся.

– Эта дорога наверняка ведет к Глевуму, – заметил я.

– Прямиком к саксам она ведет, вот куда, господин, – отозвался Эахерн. – Ублюдки там, точно. Я слыхал их топоры.

Значит, догадался я, тропа через долину завалена срубленными деревьями. И все же искушение было велико. Если мы уничтожим продовольствие и бросим все, что способно замедлить продвижение, очень возможно, что нам и удастся пробиться через саксонский заслон и воссоединиться с Артуровой армией. Весь день совесть уязвляла меня, точно острая шпора, ибо долг велел мне спешить к Артуру, а чем дольше я отсиживался на Минидд-Баддоне, тем больше усложнялась эта задача. Я прикидывал, а не удастся ли нам перейти пустошь ночью. В свете месяца мы, верно, не заблудимся, а если двинемся быстро, основной отряд саксов мы всенепременно обгоним. Нас, вероятно, атакует горстка саксонских всадников, но с ними разберутся мои копейщики. Но что ждет за пустошью? Холмистая местность, наверняка изрезанная реками, разлившимися после недавних дождей. Мне нужна дорога, мне нужны броды и мосты, мне позарез нужна скорость – иначе дети приотстанут, копейщикам придется подстраиваться под них, тут-то саксы на нас и обрушатся, словно волки, нагнавшие стадо овец. Я вполне представлял себе, как улизнуть с Минидд-Баддона, но понятия не имел, как преодолеть многие мили пути между нами и Кориниумом, не угодив под вражеские клинки.

С наступлением вечера выбор у меня отняли. Я по-прежнему обдумывал прорыв на север и надеялся, что, оставив наши костры ярко гореть, мы одурачим врага – пусть думает, что мы все еще на вершине холма, – но в сумерках второго дня подоспели новые саксы. Они пришли с северо-востока, со стороны Кориниума: сотня воинов заполонила пустошь, которую я рассчитывал пересечь, а затем двинулась на юг и выдворила моих дровосеков из леса, через седловину и назад на Минидд-Баддон. Вот теперь мы и впрямь оказались в западне.

Той ночью я сидел у костра рядом с Кайнвин.

– Мне вспоминается ночь на Инис-Моне, – промолвил я.

– Вот и я думала о том же, – откликнулась она.

В ту ночь мы отыскали Котел Клиддно Эйддина: мы прятались среди камней, а со всех сторон нас окружали полчища Диурнаха. Никто из нас не рассчитывал выжить, но вот Мерлин пробудился из мертвых и принялся надо мной потешаться. «Мы ведь окружены? – спросил он меня. – И врагов много больше, чем нас?» Я подтвердил и то и другое, но Мерлин лишь усмехнулся: «И ты зовешь себя полководцем?»

– «Ты завел нас в безвыходное положение», – произнесла Кайнвин, цитируя Мерлина, улыбнулась собственным воспоминаниям, а затем вздохнула. – Если бы нас с тобой не было, – продолжила она, указывая на детей и женщин у костров, – как бы ты поступил?

– Прорывался бы на север. Дал бы бой вон там, – я кивнул в сторону саксонских огней, мерцающих на возвышенности за седловиной, – а затем двинулся бы маршем дальше, в северном направлении. – Я отнюдь не был уверен, что и впрямь поступил бы именно так, – такое бегство подразумевало, что мы бросим всех раненных в битве за хребет, но остальные, не обремененные женщинами и детьми, несомненно, ушли бы от саксонской погони.

– А что, если ты попросишь саксов пропустить женщин и детей беспрепятственно? – тихо спросила Кайнвин.

– Они скажут «да», – ответил я, – а как только вы окажетесь за пределами досягаемости наших копий, они вас схватят, изнасилуют, убьют, а детей заберут в рабство.

– Не самая лучшая идея, верно? – мягко отозвалась она.

– Не самая.

Кайнвин склонила голову мне на плечо – осторожно, чтобы не потревожить Серену: та спала, положив голову на колени матери.

– А долго мы сможем тут выстоять? – спросила Кайнвин.

– Если против нас не вышлют более четырех сотен воинов, у меня есть все шансы помереть на Минидд-Баддоне от старости, – заверил я.

– А вышлют ли?

– Скорее всего, нет, – солгал я.

Кайнвин знала, что я лгу. Разумеется, против нас вышлют больше четырехсот. На войне, как я уже давно усвоил, враг обычно делает именно то, чего ты больше всего страшишься, а саксы, конечно же, бросят на нас всех своих копейщиков до единого.

Кайнвин надолго замолкла. В далеком саксонском лагере залаяли собаки – отзвук звонко разносился в ночном безмолвии. Наши псы затявкали в ответ, малышка Серена заворочалась во сне. Кайнвин погладила дочь по голове.

– Если Артур в Кориниуме, тогда зачем саксы идут сюда? – тихо спросила она.

– Не знаю.

– Думаешь, они в конце концов уйдут на север, навстречу основной армии?

Я на это надеялся, но прибытие все новых и новых саксов развеяло мои упования. Теперь я заподозрил, что мы имеем дело со значительным боевым отрядом, что пытается пройти на юг в обход Кориниума – окольными путями через холмы, – дабы нежданно-негаданно объявиться под Глевумом и угрожать оттуда Артурову тылу. Объяснить присутствие такого количества саксов в долине Аква-Сулис я иначе не мог, но тогда оставалось загадкой, с какой стати они не идут маршем дальше. Вместо того они строили хижины – то есть, по всей видимости, собирались нас осадить. В таком случае, подумал я, возможно, мы оказываем Артуру услугу, оставаясь здесь. Мы оттягиваем значительную часть неприятельских войск от Кориниума, хотя, если мы верно оценили вражеские силы, людей у саксов более чем достаточно, чтобы одолеть и Артура, и нас.

Мы с Кайнвин помолчали немного. Двенадцать черных щитов затянули песню, а когда они допели, мои люди ответили боевым речитативом Иллтидда. Пирлиг, мой бард, аккомпанировал на арфе. Он подыскал себе кожаный нагрудник и вооружился щитом и копьем, но в сочетании с его тощей фигурой битвенное снаряжение смотрелось на диво нелепо. Я от души надеялся, что Пирлигу не придется отказываться от арфы в пользу копья, ведь такое возможно, только когда надежды и впрямь не останется. Я представил себе, как поток саксов перехлестывает через вершину холма, как эти дикари ликующе улюлюкают при виде стольких женщин и детей, – и тут же прогнал кошмарную мысль. Мы должны выжить, мы должны удержать форт, мы должны победить.

На следующее утро небо затянули серые тучи; крепчающий ветер порывами гнал с запада дождь. Я облачился в доспех. Доспех был тяжелый – до сих пор я в нем не щеголял, но прибытие саксонского подкрепления убедило меня, что драться-таки придется, и, дабы воодушевить своих людей, я решил выступить во всем блеске. Для начала поверх льняной рубахи и шерстяных штанов я надел кожаный поддоспешник до колен. Кожа была достаточно плотной, чтобы выдержать рубящий мечевой удар, но не удар копьем. Поверх поддоспешника я натянул драгоценную тяжелую римскую кольчугу – мои рабы загодя надраили ее на славу, каждое колечко сияло ярче яркого. По низу, краю рукавов и вороту кольчуга была отделана золотыми кольцами. Дорогая была кольчуга, одна из самых богатых во всей Британии, и откована на совесть – защитит от чего угодно, кроме разве самых мощных ударов копья. Сапоги до колен блестели бронзовыми полосками – на случай предательского удара из-под стены щитов; перчатки до локтей с нашитыми стальными бляшками защищали предплечья. Шлем был изукрашен серебряными драконами до самого гребня, а на золотом навершии крепился волчий хвост. Шлем закрывал мне уши, шею сзади защищала кольчужная сетка, а посеребренные нащечники при необходимости опускались на лицо, так что враг видел перед собою не человека, а закованного в металл убийцу с двумя черными провалами вместо глаз. То был роскошный доспех великого полководца, предназначенный наводить ужас на врагов. Я затянул поверх кольчуги пояс с пристегнутым Хьюэлбейном, закрепил на шее плащ, вооружился самым тяжелым боевым копьем. Так, в полном битвенном облачении, перебросив за спину щит, я обошел кольцо укреплений Минидд-Баддона, чтобы и все мои люди, и наблюдающие враги увидели меня и поняли: предводитель воинов изготовился к бою. Обход свой я завершил на южной оконечности стен и там, стоя высоко над врагом, я задрал кольчугу и кожаный поддоспешник и помочился с холма в сторону саксов.

Я думать не думал о том, что Гвиневера рядом, и осознал ее присутствие, лишь заслышав звонкий смех. Смех этот несколько подпортил мне весь эффект: я здорово смутился. Принялся было извиняться, но она лишь отмахнулась.

– Дерфель, ты великолепен, – похвалила она.

Я приподнял нащечники шлема.

– Я-то надеялся, что мне уже не приведется надевать этот доспех, госпожа.

– Ты сейчас говоришь в точности как Артур, – криво усмехнулась Гвиневера и, обойдя меня кругом, залюбовалась на полоски кованого серебра, образующие на моем щите звезду Кайнвин. – В толк взять не могу, – заметила она, вновь оказавшись со мной лицом к лицу, – отчего ты вечно одеваешься как свинарь, а вот на войне блистателен, аж глаза слепит.

– И вовсе я не похож на свинаря, – запротестовал я.

– На моих свинарей и впрямь не похож, я терпеть не могу грязных нерях, даже если это свинопасы, так что уж приличной одеждой-то я их всегда обеспечивала.

– И мылся я не далее как в прошлом году, – настаивал я.

– Подумать только, совсем недавно! – поддразнила она, изображая благоговейное изумление. При ней был охотничий лук, и за спиной – колчан со стрелами. – Пусть только явятся эти саксы, – пригрозила она, – уж я отошлю душу-другую в Иной мир.

– Если явятся, – сказал я, зная, что так оно и будет, – увидишь ты только шлемы да щиты и даром потратишь стрелы. Дождись, пока они поднимут головы и пойдут в атаку на наш щитовой строй, и тогда целься в глаза.

– Я стрел даром не потрачу, Дерфель, – зловеще пообещала она.

Первая угроза пришла с севера: новоприбывшие саксы выстроились стеной среди деревьев над седловиной, что отделяла Минидд-Баддон от нагорья. На седловине находился наш самый обильный источник, и может статься, саксы решили отрезать нас от него, потому что вскоре после полудня их щитовой строй сошел в долинку. Ниалл наблюдал за ними с укреплений.

– Восемьдесят человек, – сообщил он мне.

Я отправил Иссу и пятьдесят своих воинов к северному бастиону: на то, чтобы смести восемь десятков саксов, с трудом карабкающихся вверх по холму, больше и не требовалось. Но вскоре стало очевидно, что атаковать враги не собираются, а просто задумали выманить нас вниз, на седловину, где можно сразиться с нами более-менее на равных. Понятное дело, как только мы спустимся, из-за деревьев появятся новые саксы – и мы угодим в засаду.

– Оставайтесь здесь, – наставлял я своих людей, – не вздумайте спускаться! Ни шагу отсюда!

Саксы осыпали нас насмешками. Кое-кто знал несколько слов по-бриттски – достаточно, чтобы обозвать нас трусами, бабами и гадами. То и дело небольшая группка поднималась до середины склона, искушая нас сломать строй и кинуться вниз по холму, но Ниалл, Исса и я успокаивали наших людей, поддерживая порядок. Саксонский колдун зашлепал к нам по склизкому склону короткими судорожными перебежками, бормоча заклинания. Под плащом из волчьих шкур он был гол как сокол; волосы его, вымазанные навозом, торчали высоким заостренным хохлом. Он пронзительно выкрикнул проклятие-другое, провыл магические слова, а затем швырнул в сторону наших щитов горсть мелких косточек, но никто из нас с места так и не стронулся. Колдун трижды плюнул и, трясясь всем телом, убежал обратно на седловину, где саксонский вождь в свой черед пытался сподвигнуть кого-нибудь из нас на поединок. Выглядел здоровяк внушительно: спутанная грива сальных соломенно-желтых волос спадала до роскошного золотого ожерелья, а бороду перевивали черные ленты. Нагрудник был железный, наголенники – римские, бронзовые, богато украшенные, а на щите красовалась оскаленная волчья морда. Шлем венчали бычьи рога, а навершием служил волчий череп, разубранный ворохом черных лент. Плечи и бедра саксонский вождь обвязал полосами черного меха, в руках сжимал громадный боевой топор с двусторонним лезвием, а на поясе у него висели длинный меч и короткий широкий нож, так называемый сакс: от этого оружия саксы и получили свое имя. Поначалу вождь требовал, чтобы сразиться с ним вышел сам Артур, а когда вопить без толку ему прискучило, он вызвал меня, обозвав трусом, рабом с цыплячьим сердцем и сыном прокаженной шлюхи. Глумился он на своем языке, стало быть, никто из моих людей его не понимал, так что я пропускал брань мимо ушей: собака лает – ветер носит.

Но ближе к вечеру, когда дождь прекратился и саксам надоело выманивать нас вниз, на бой, они вывели на седловину троих пленных детей. Совсем еще малышей, пяти-шести лет, не старше. И к горлу им приставили широкие ножи-саксы.

– Спускайся, – заорал дюжий саксонский вождь, – или им конец!

Исса поглядел на меня.

– Позволь, господин, пойду я, – взмолился он.

– Это мой бастион, – вмешался Ниалл, предводитель черных щитов. – С ублюдком разделаюсь я.

– Это мой холм, – возразил я. И дело не только в том, что я объявил этот холм своим: то был мой долг – в преддверии битвы первому сразиться в поединке один на один. Король может позволить себе выставить защитника, но военный вождь не имеет права посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Так что я опустил нащечники, коснулся рукой в перчатке свиных косточек в рукояти Хьюэлбейна, затем нащупал поверх кольчуги крохотный бугорок – брошку Кайнвин. А воспряв духом, протиснулся сквозь наше грубое заграждение из веток и побрел вниз по крутому склону.

– Ты и я! – крикнул я дюжему саксу на его языке. – За их жизни! – И я указал копьем на троих детишек.

Саксы одобрительно взревели: наконец-то им удалось выманить бритта из крепости! Они отошли назад, уводя с собой детей, и седловина осталась в нашем распоряжении – теперь мне и саксу было где драться. Здоровяк взвесил в левой руке громадный топор и сплюнул на лютики.

– Ты неплохо говоришь на нашем языке, свинья, – поприветствовал он меня.

– Это язык свиней, – пожал плечами я.

Сакс подбросил топор высоко в воздух; металл вспыхнул в слабом солнечном отблеске, что едва просачивался сквозь облака. Топор был длинным, двустороннее лезвие – тяжелым, но противник мой играючи поймал оружие за рукоять. Редкий человек управился бы с таким топором, не говоря уж о том, чтобы подкидывать его и ловить, а этот и бровью не повел.

– Артур не посмел прийти биться со мной, – объявил сакс, – так что я убью тебя вместо него.

Я озадачился – с какой бы стати ему упоминать об Артуре? Но коли враг вбил себе в голову, что на Минидд-Баддоне укрепился сам Артур, стоит ли выводить его из заблуждения?

– У Артура есть дела поважнее, чем убивать гнид, – отозвался я. – Так что Артур велел мне зарубить тебя и зарыть твой жирный труп ногами к югу, чтобы бродил ты до скончания века неприкаянно, терзаясь болью, не в силах отыскать Иной мир.

Сакс сплюнул.

– Ты визжишь, как хромая свинья.

Обмен оскорблениями был ритуалом, как и поединок один на один. Артур не одобрял ни того ни другого: он считал перебранку никчемным пустословием, а поединок – пустой тратой сил, но я был вовсе не прочь сразиться с саксонским защитником. На самом деле такой бой преследовал определенную цель: если я убью этого воина, мое войско изрядно приободрится, а саксы усмотрят в его смерти страшное предзнаменование. Был, конечно, риск проиграть, ну да в те времена я в себя верил. Сакс был выше меня на целую ладонь и куда шире в плечах, но вряд ли столь же проворен. Судя по его виду, он полагался на грубую силу, а я гордился тем, что силен и умен в придачу. Здоровяк поглядел наверх, на наши укрепления, где уже столпились женщины и воины. Кайнвин я не видел, а Гвиневера стояла среди вооруженных копейщиков – статная и блистательная.

– Это твоя шлюха? – спросил меня сакс, указывая на нее топором. – Нынче ночью она станет моей, ты, червь. – Он сделал два шага мне навстречу – теперь нас разделял какой-нибудь десяток локтей – и вновь подбросил в воздух тяжеленный топор. Соратники подзадоривали его воплями с северного склона, а с укреплений ободряюще гикали мои люди.

– Если ты перетрусил, могу дать тебе время просраться, – предложил я.

– На твой труп разве что, – плюнул он в меня.

Я гадал, достать ли мне его копьем или Хьюэлбейном, и решил, что копьем быстрее, если, конечно, он не сумеет парировать. Ясно было, что противник вот-вот перейдет в атаку: он уже размахивал топором, выписывая сложные, завораживающие взгляд фигуры, – аж в глазах рябило. Небось нацелился обрушить на меня стремительно вращающееся лезвие, отбить мое копье щитом и смачно вгрызться топором мне в шею.

– Мое имя Вульфгер, – торжественно сообщил он. – Я вождь племени сарнаэдов из народа Кердика, и эта земля будет моей землей.

Я выпростал левую руку из ремней шлема, перенес щит на правую руку, перехватил копье левой. На правой руке я щит пристегивать не стал, просто покрепче ухватился за деревянную ручку. Вульфгер Сарнаэдский оказался левшой, а это значило, что, оставь я щит, где был, топор угрожал бы моему незащищенному боку. Левой рукой я управлялся с копьем куда хуже, но рассчитывал, что бой надолго не затянется.

– Мое имя – Дерфель, я сын Эллы, короля англов, – так же торжественно произнес я. – Это я украсил шрамом щеку Лиовы.

Похвалялся я в расчете смутить противника, и, пожалуй что, преуспел, хотя внешне сакс этого никак не выказал. Внезапно взревев, он атаковал; люди его разразились восторженными воплями. Топор Вульфгера свистел в воздухе, щит выдвинулся навстречу моему копью, сакс пер напролом, как бык, – и тут я швырнул ему в лицо собственный щит. Швырнул чуть вкось, так что щит вращался на лету, словно массивный диск из окованного металлом дерева.

При виде летящего ему прямо в лицо тяжелого круга Вульфгер был вынужден поднять свой собственный щит и приостановить неистовое вращение сверкающего топора. С грохотом сшиблись щиты, но я уже опустился на одно колено и ударил копьем снизу вверх. Вульфгер Сарнаэдский бросок мой отбил благополучно, а вот замедлить тяжеловесный рывок вперед не смог и опустить щит тоже не успел – и со всего маху напоролся на длинное, тяжелое, смертоносное копье. Метил я ему в живот, чуть ниже железного нагрудника, где защитой саксу служила лишь плотная кожаная куртка, и копье мое прошило эту кожу, как иголка – льняное полотнище. Я встал на ноги: острие прошло сквозь кожу, плоть, мускулы и застряло в нижней части Вульфгерова живота. Я крутанул древко и в свой черед проорал вызов – ибо топор в руках противника дрогнул. Я снова ткнул копьем вперед – а острие глубоко засело у него в брюхе – и еще раз крутнул листовидное лезвие. Вульфгер Сарнаэдский открыл рот, тупо воззрился на меня, в глазах его отразился ужас. Он попытался приподнять топор, но движение это отдалось в животе мучительной болью, по ногам разлилась предательская слабость; сакс споткнулся, задохнулся и рухнул на колени.

Я выпустил копье, шагнул назад, извлек из ножен Хьюэлбейн.

– Это наша земля, Вульфгер из племени сарнаэдов, – громко произнес я, так чтобы слышали его люди, – нашей она и останется. – И ударил с размаха – один-единственный раз: клинок бритвой рассек спутанную копну волос у основания шеи и перерубил позвоночник.

Вульфгер рухнул мертвым – поединок завершился в мгновение ока.

Я крепко ухватился за древко копья, ногой наступил на живот Вульфгера и с трудом высвободил лезвие. Нагнулся, сорвал волчий череп со шлема. Показал пожелтевшую кость врагам, затем швырнул ее наземь и раздавил каблуком. Снял с убитого золотое ожерелье, забрал его щит, топор и нож, помахал трофеями его людям. Те молча наблюдали; мои же приплясывали и вопили от радости. Под конец я наклонился и отстегнул его тяжелые бронзовые наголенники, украшенные изображением моего бога – Митры.

И выпрямился с ворохом добычи в руках.

– Пришлите детей! – крикнул я.

– Приди и забери! – проорал в ответ какой-то копейщик и стремительным ударом полоснул ребенка по горлу.

Оставшиеся двое испуганно завизжали, но саксы прирезали и их и плюнули на крохотные трупики. На какое-то мгновение я испугался было, что мои люди, ослепленные яростью, ринутся в атаку через седловину, но Исса и Ниалл удержали их на месте. Я плюнул на тело Вульфгера, поглумился над вероломным врагом и унес трофеи в крепость.

Щит Вульфгера я отдал одному из ополченцев, нож – Ниаллу, а топор – Иссе.

– В бою им не пользуйся, – посоветовал я, – зато для рубки дров подойдет.

Золотое ожерелье я вручил Кайнвин, но она лишь покачала головой.

– Не по душе мне золото мертвецов, – проговорила она.

Она обнимала наших дочерей, и на щеках ее я заметил следы слез. Кайнвин не привыкла выдавать своих чувств. Еще ребенком она твердо заучила: сохранить любовь своего грозного отца она может лишь благодаря солнечному характеру, и эта усвоенная жизнерадостность пустила глубокие корни в ее душе. Но сейчас даже сдержанная Кайнвин не совладала с горем.

– Ты мог погибнуть! – воскликнула она. У меня не нашлось что ответить, так что я молча присел рядом с ней, сорвал пучок травы и принялся оттирать кровь с лезвия Хьюэлбейна. Кайнвин нахмурилась. – Детей убили?

– Да.

– Кто они были?

Я пожал плечами:

– Как знать? Просто дети, захваченные в набеге.

Кайнвин вздохнула и погладила светлую головенку Морвенны.

– А тебе обязательно нужно было сражаться?

– Ты бы предпочла, чтобы я послал Иссу?

– Нет, – признала она.

– Ну вот видишь, – подвел итог я.

По правде сказать, поединок был мне в удовольствие. Мечтает о войне только дурень набитый, но уж если война началась, нельзя воевать скрепя сердце. И сожалеть о том, что воюешь, тоже нельзя: сражаться подобает во власти дикой радости, упиваясь победой над врагом; эта-то дикая радость и вдохновляет наших бардов на бессмертные песни о любви и битве. Мы, воины, одеваемся на войну, словно для любви; рядимся пышно, щеголяем в золоте, украшаем плюмажами отделанные серебром шлемы; мы выступаем гоголем, мы бахвалимся, а когда сшибаются смертоносные клинки, ощущение такое, словно кровь богов струится в наших жилах. Человеку пристало любить мир, но ежели он не умеет сражаться, вкладывая в битву всю душу, – тогда мира ему не видать.

– И что бы мы делали, если бы ты погиб? – спросила Кайнвин, наблюдая, как я пристегиваю поверх сапог роскошные Вульфгеровы наголенники.

– Ты бы сожгла мое тело, любовь моя, и отослала бы мою душу к Диан, – отозвался я. Я поцеловал жену и отнес золотое ожерелье Гвиневере. Та пришла от подарка в восторг. Всех своих драгоценностей она лишилась вместе со свободой, и, хотя массивные саксонские украшения Гвиневера не жаловала, она тотчас же застегнула ожерелье на шее.

– Мне понравилось, как вы дрались, – промолвила она, поправляя золотые пластины. – Дерфель, поучи меня саксонскому.

– Всенепременно.

– Ругательства – вот что мне нужно! Хочу задеть их за живое. – Гвиневера рассмеялась. – Грубые ругательства, Дерфель, самые грубые, что только есть!

А задирать Гвиневере будет кого: вражеских копейщиков в долине все прибывало. Мои дозорные на южной оконечности холма предостерегающе кликнули меня, я подошел к бастиону под сенью двух знамен и оттуда увидел, как с восточных холмов на приречные луга спускаются две длинные шеренги копейщиков.

– Пару минут назад появились, – сообщил мне Эахерн, – и, похоже, им конца и края нет.

И точно – ни конца ни края. Это не боевой отряд приспел к битве, но настоящая армия, бессчетная орда, целый народ на марше. Мужчины, женщины, скот и дети – с восточных холмов в долину Аква-Сулис изливался неодолимый поток. Длинными колоннами шагали копейщики, а между колоннами брели стада коров и овец, расхлябанной вереницей тянулись женщины и дети. Всадники прикрывали фланги; и целая группа конников окружила два стяга, возвещавших о приближении саксонских королей. Да тут не одно войско, но целых два – объединенные силы Кердика и Эллы; вместо того чтобы сразиться с Артуром в долине Темзы, они пришли сюда, ко мне, и копьям их несть числа, что звездам в великом поясе небес.

Я наблюдал за ними с час: да, Эахерн не ошибся – саксам конца и края не было. Я тронул косточки в рукояти Хьюэлбейна и понял, отчетливее, нежели когда-либо, что мы обречены.

* * *

В ту ночь отблески саксонских костров полыхали повсюду, словно на долину Аква-Сулис опустилось целое созвездие: огни мерцали далеко на юге и глубоко на западе, обозначая вражеские лагеря вдоль по течению реки. Костры пылали и на восточных холмах: там, на возвышенности, встал саксонский арьергард, но на заре и эти отряды сошли в долину под нами.

Утро выдалось промозглое, хотя день обещал быть теплым. На рассвете, пока в долине все еще лежала тьма, дым саксонских костров смешивался с речным туманом, и Минидд-Баддон казался зеленым, залитым солнцем кораблем, дрейфующим в зловещем сумеречном море. Выспаться я не выспался: у одной из женщин ночью начались схватки и стоны роженицы не дали мне сомкнуть глаз. Ребенок родился мертвым; Кайнвин объяснила, что младенцу полагалось появиться на свет не раньше чем через три-четыре месяца.

– Говорят, дурная это примета, – удрученно добавила она.

Наверное, и впрямь так, подумал про себя я, но вслух соглашаться не дерзнул. Вместо того я изобразил уверенность:

– Боги нас не покинут.

– Это Терфа, – проговорила Кайнвин, имея в виду женщину, что терзала ночь криками. – Она первенца ждала. Мальчик оказался. Совсем малюсенький. – Она замялась, затем печально улыбнулась мне. – Люди боятся, Дерфель, что боги отреклись от нас в канун Самайна.

Кайнвин лишь облекла в слова то, чего страшился я сам, но я опять не нашел в себе храбрости согласиться.

– А ты в это веришь? – спросил я.

– Я не хочу в это верить, – отозвалась она. Помолчала мгновение-другое, хотела было добавить что-то еще, как вдруг с южного укрепления раздался крик. Я не двинулся с места, крик повторился. Кайнвин тронула меня за плечо. – Ступай, – велела она.

Я бегом бросился к южному бастиону и обнаружил там Иссу: он простоял на страже последние часы ночи, зорко вглядываясь в дымный полумрак долины.

– Дюжина ублюдков на подходе, – сообщил он.

– Где?

– Вон, видишь изгородь? – Исса указал вниз, туда, где усыпанная белыми цветами боярышниковая изгородь отмечала конец оголенного склона и начало возделанных долинных угодьев. – Там они и засели. Перешли пшеничное поле и ждут.

– Да они, небось, просто наблюдают за нами, – недовольно буркнул я, досадуя, что он отозвал меня от Кайнвин ради такой мелочи.

– Не знаю, господин. Что-то с ними не так. Вон, гляди! – Исса вновь ткнул пальцем в нужном направлении; на моих глазах группка копейщиков перебралась через изгородь. Чужаки присели на корточки с нашей стороны изгороди: оглядывались они скорее назад, нежели в нашу сторону. Они выждали несколько минут и вдруг разом сорвались с места и побежали к нам.

– Дезертиры? – предположил Исса. – Да быть того не может!

И в самом деле странно: ну кому придет в голову дезертировать из громадной саксонской армии, чтобы присоединиться к нашему осажденному отряду? Но Исса оказался прав: как только одиннадцать чужаков дошли до середины склона, они демонстративно перевернули щиты вверх ногами. Саксонские часовые наконец-то заметили изменников, и два десятка вражеских копейщиков уже бросились в погоню, да только поздно: одиннадцати перебежчикам до форта осталось всего ничего.

– Как только будут здесь – веди их ко мне, – приказал я Иссе и, вернувшись к центру крепости, облачился в доспех и пристегнул к поясу Хьюэлбейн.

– Дезертиры, – объяснил я Кайнвин.

Исса повел нежданных гостей через травянистое плато. Сперва я узнал щиты – на них красовался Ланселотов орлан с рыбиной в когтях, – а затем узнал и Борса, родича Ланселота и его защитника. Завидев меня, он нервозно заулыбался, я широко ухмыльнулся – и Борс разом расслабился.

– Лорд Дерфель, – поприветствовал он меня. Его широкая физиономия раскраснелась после пробежки на крутом подъеме, дюжая грудь ходила ходуном – бедолага пытался отдышаться.

– Лорд Борс, – церемонно произнес я и крепко его обнял.

– Если мне и суждено умереть, так уж лучше на своей стороне, – объявил он. И перечислил поименно своих копейщиков: все они оказались бриттами из свиты Ланселота – и никто из них не соглашался махать копьем на службе у саксов. Гости поклонились Кайнвин и сели; им принесли хлеба, меду и солонины. Ланселот, сообщили они, ушел маршем на север, к Элле с Кердиком, и теперь все силы саксов объединились в долине под нами.

– Говорят, их там больше двух тысяч, – поведал Борс.

– У меня и трех сотен не наберется.

Борс поморщился:

– Но Артур здесь, так?

Я покачал головой:

– Нет.

Борс вытаращился на меня во все глаза, открыв рот, и даже куска не дожевал.

– Как так не здесь? – наконец выговорил он.

– Артур на севере, насколько мне известно.

Борс сглотнул и выругался себе под нос.

– Тогда кто же здесь?

– Всего лишь я. – Я обвел рукой холм. – И все, кого ты видишь.

Краснолицый здоровяк взялся за рог с медом и жадно приник к нему.

– Стало быть, мы обречены, – мрачно отметил он.

Борс искренне думал, что на Минидд-Баддоне укрепился сам Артур. Более того, по словам Борса, Кердик с Эллой тоже так считали, поэтому они и двинулись прочь от Темзы на юг, к Аква-Сулис. Саксы, первыми загнавшие нас на вершину холма, углядели на Минидд-Баддоне Артурово знамя и поспешили известить о том саксонских королей, которые тщетно разыскивали Артура в верховьях Темзы.

– Ублюдки знают ваши планы, – предостерег меня Борс, – им известно, что Артур собирался дать бой под Кориниумом, да только найти они его там не нашли. А хотят они вот чего, Дерфель: хотят они разыскать Артура раньше, чем к нему подоспеет Кунеглас. Стоит покончить с Артуром, полагают они, и Британия падет духом.

Но Артур, умница Артур, преловко ускользнул от Кердика с Эллой. И тут саксонские короли прослышали, будто знамя с медведем реет над холмом близ Аква-Сулис, и поворотили все свое громадное воинство на юг. А Ланселоту приказано спешить на подмогу.

– О Кулухе вести есть? – спросил я Борса.

– Он где-то там, – туманно пояснил Борс, махнув рукою в южном направлении. – Мы его так и не нашли.

Внезапно он ощутимо напрягся. Я обернулся: за нами наблюдала Гвиневера. Она избавилась от своих тюремных обносков и теперь щеголяла в кожаной куртке, шерстяных штанах и высоких сапогах – в мужской одежде вроде той, что некогда носила на охоте. Позже я узнал, что платьем этим она разжилась в Аква-Сулис, и хотя качество было не ахти, каким-то непостижимым образом Гвиневера умудрилась придать ему элегантности. На шее у нее сверкало саксонское золото, за спиной висел колчан со стрелами, у пояса – короткий нож, а в руке она сжимала охотничий лук.

– Лорд Борс, – холодно поприветствовала она защитника своего бывшего любовника.

– Госпожа. – Борс вскочил на ноги и неуклюже поклонился.

Гвиневера окинула взглядом щит с Ланселотовым гербом и скептически изогнула бровь.

– Тебе он, вижу, тоже прискучил?

– Я бритт, госпожа, – чопорно отозвался Борс.

– Бритт, и притом отважный, – тепло заверила Гвиневера. – Думается, нам очень повезло, что ты с нами. – Слова она нашла ровно те, что надо: Борс, изрядно смущенный встречей, внезапно расплылся в застенчивой улыбке. Он пробормотал, что-де счастлив ее видеть, однако ж по части комплиментов Борс был не силен – бедняга аж краской залился.

– Надо полагать, твой прежний господин ныне с саксами? – спросила Гвиневера.

– Да, госпожа.

– Тогда молю, чтобы он оказался в пределах досягаемости моего лука, – промолвила рыжеволосая красавица.

– Это навряд ли, госпожа, – отозвался Борс: он-то знал, сколь неохотно Ланселот подвергает себя опасности. – Зато в саксах у тебя нынче недостатка не будет. Стреляй – не хочу.

И Борс был прав, ибо внизу, под нами, там, где солнце выжигало последние клочья речного тумана, Кердик с Эллой, по-прежнему веря, что их главный враг угодил в западню на Минидд-Баддоне, планировали сокрушительную атаку. Никаких тебе тонких маневров, никакого тебе захвата с флангов – нет, нас ожидал штурм простой и грубый, как удар молота, вверх по южному склону Минидд-Баддона. Сотни воинов уже строились в боевой порядок, плотные ряды копий поблескивали в утреннем свете.

– Сколько их там? – спросила Гвиневера.

– Слишком много, госпожа, – удрученно заметил я.

– Половина их армии, – уточнил Борс и объяснил ей, что саксонские короли верят, будто на вершине холма заперты Артур и его храбрейшие воины.

– Выходит, Артур обвел-таки их вокруг пальца? – спросила Гвиневера. В голосе ее отчетливо прозвучала нота гордости.

– Не Артур, а мы, – хмуро буркнул я, указывая на знамя с медведем, подрагивающее на легком ветерке.

– Так что теперь придется нам их победить, – бодро отозвалась Гвиневера, хотя я понятия не имел как. Настолько беспомощным я не чувствовал себя с тех самых пор, как застрял на Инис-Моне, осажденный людьми Диурнаха, но в ту мрачную ночь у меня был в союзниках Мерлин – и его магия вывела нас из западни. Теперь на магию рассчитывать не приходилось, и я ждал самого худшего.

Все утро я наблюдал, как саксонские воины строятся среди зеленой пшеницы, как их маги выплясывают вдоль боевых рядов, а вожди разглагольствуют перед копейщиками. Передний ряд саксонского строя держался неплохо: то были закаленные в боях воины, принесшие клятву своим лордам, но прочие собравшиеся, надо думать, были под стать нашему ополчению (по-саксонски – фирд) и постоянно разбредались в разные стороны. Одни ушли к реке, другие вернулись в лагеря. Мы наблюдали за происходящим с вершины холма: ну ни дать ни взять пастухи сгоняют бесчисленное стадо – едва удавалось построить одну часть армии, как в другой воцарялся беспорядок, и все начиналось сначала. И все это время грохотали, не умолкая, саксонские барабаны. Барабаны эти представляли собою громадные полые бревна – по ним колотили деревянными дубинками, и зловещие ритмы смерти эхом прокатывались по лесистому склону в дальней части долины. Саксы, конечно же, глушили эль – набирались храбрости перед тем, как двинуться на наши копья. Кое-кто из моих людей прикладывался к меду. Я этого не поощрял, ну да запретить солдату пить – все равно что помешать собаке лаять; кроме того, очень многим было позарез необходимо пламя, что мед зажигает в брюхе, ибо они умели считать не хуже меня. Тысяча воинов пришла биться с жалкой горсткой из трехсот человек.

Борс попросил, чтобы ему и его людям отвели место в центре щитового строя; я согласился. Я надеялся, умрет он быстро, под ударом топора или копья, ибо если перебежчика захватят живым, смерть его будет долгой и мучительной. Он и его люди очистили щиты от гербов до некрашеной древесины и теперь воздавали должное меду. Я их не осуждал.

Исса оставался трезв.

– Они захлестнут нас, господин, – встревоженно проговорил он.

– Да, – согласился я, жалея, что ничего более осмысленного сказать не могу. Признаться, при виде вражеских приготовлений у меня опустились руки: я понятия не имел, что с атакой делать. Я ничуть не сомневался, что мои люди способны выстоять против лучших саксонских копейщиков, но воинов у меня едва хватало на щитовую стену в сотню шагов, а саксы двинутся на нас строем в три раза длиннее. Мы будем сражаться в центре, мы зарубим немало врагов, но неприятель обойдет нас с флангов, захватит вершину и перебьет нас сзади.

Исса поморщился. Его украшенный волчьим хвостом шлем когда-то принадлежал мне; впоследствии Исса украсил его узором из серебряных звезд. Его беременная жена Скарах отыскала у источника вербену, а Исса закрепил пучок на шлеме – в надежде, что талисман убережет его от вреда. Он предложил веточку и мне, но я отказался:

– Оставь себе.

– Что будем делать, господин? – спросил он.

– Сбежать не удастся, – промолвил я. Я уже подумывал о том, чтобы отчаянно прорываться на север, но за северной седловиной ждали саксы, и нам пришлось бы пробиваться вверх по откосу прямо на их копья. Шанс у нас невелик, куда вероятнее, что на седловине мы окажемся зажаты между двумя армиями, занявшими на склонах позицию несравненно более выигрышную. – Придется разбить их прямо здесь, – объявил я с деланой бодростью, про себя зная: разбить их нам вообще не под силу. Я мог бы справиться с четырьмя сотнями, может, даже с шестью, но не с тысячей воинов, что ныне готовились к атаке у подножия склона.

– Будь у нас друид… – вздохнул Исса, и фраза повисла в воздухе.

Я отлично понимал, что его гнетет: негоже идти в битву без молитв. Христиане нашего отряда молились, простирая руки: подражали своему Богу в смерти; эти загодя заверили меня, что в посредничестве священника не нуждаются. А вот мы, язычники, предпочли бы, чтобы перед битвой на врагов градом обрушились друидические проклятия. Но друида у нас не было, а отсутствие друида не только лишало нас магической поддержки, но и наводило на мысль, что отныне и впредь нам придется сражаться без помощи наших богов, ибо боги в негодовании покинули нас после святотатства на Май-Дане.

Я призвал Пирлига и приказал ему проклясть врагов. Он побледнел как полотно.

– Но, господин, я же бард, а не друид, – запротестовал он.

– Ты же прошел друидическое обучение – хотя бы самое начало?

– Как и все барды, господин, но в таинствах меня не наставляли.

– Саксам про то неведомо, – отрезал я. – Ступай вниз по холму, попрыгай на одной ноге и прокляни их вонючие души великим проклятием, пусть полетят вверх тормашками прямо в навозные кучи Аннуина!

Пирлиг расстарался как мог, хотя с равновесием у него было неважно, и, как мне показалось, в проклятиях его звучало больше страха, чем исступленной злобы. Завидев Пирлига, саксы выслали шестерых своих колдунов с ответным ударом. Голые колдуны с вплетенными в волосы амулетами – нечесаные космы, вымазанные навозом, торчали во все стороны нелепыми шипами – вскарабкались на склон и принялись плеваться в Пирлига и клясть его на все лады, а тот, едва заметив их приближение, опасливо попятился назад. Один из чародеев, размахивая человечьей бедренной костью, погнал беднягу Пирлига вверх по склону и, радуясь явному ужасу нашего барда, задергался всем телом в непристойной позе. Вражеские колдуны подбирались все ближе, их визгливые голоса перекрывали глухой барабанный рокот в долине. Гвиневера подошла ко мне и встала рядом.

– Что они говорят?

– Они творят заклинания, госпожа, – объяснил я. – Молят своих богов вселить в нас страх, дабы ноги наши обратились в воду. – Я послушал еще. – Просят, чтобы глаза наши ослепли, копья сломались, а мечи затупились. – Колдун с бедренной костью в руке завидел Гвиневеру, повернулся к ней и изрыгнул оскорбительный поток непристойностей.

– А что он теперь говорит? – не отступалась Гвиневера.

– Лучше тебе не знать, госпожа.

– А я хочу, Дерфель, хочу знать, и все тут.

– А я не скажу.

Гвиневера расхохоталась. Колдун был уже в каких-нибудь тридцати шагах от нас: он дернулся, наставил на нее покрытый татуировкой уд, затряс головой, закатил глаза, завопил, что она-де – ведьма проклятая, посулил, что чрево ее пересохнет и покроется струпьями, а груди нальются горькой желчью. Тут у самого моего уха раздался резкий, звенящий звук, и колдун разом умолк. Глотку ему заткнула стрела: острие аккуратно прошило шею и загривок, а оперенное древко застряло под подбородком. Чародей вылупился на Гвиневеру, забулькал, выронил кость. Схватился за стрелу, по-прежнему не сводя с Гвиневеры глаз, по телу его прошла крупная дрожь – и он рухнул наземь.

– Убивать вражеских колдунов считается дурной приметой, – мягко пожурил я.

– Только не теперь, – мстительно прошипела Гвиневера. – Только не теперь. – Она достала из колчана новую стрелу и вложила ее в тетиву, но остальные пятеро колдунов, памятуя, что за участь постигла их собрата, уже удирали вприпрыжку вниз по склону, за пределы досягаемости. И протестующе вопили на бегу, возмущаясь нашим вероломством. Причем в кои-то веки были правы: я опасался, что из-за гибели мага нападающие преисполнятся холодной ярости. Гвиневера убрала стрелу обратно в колчан.

– А что произойдет теперь? – спросила она.

– Еще минута-другая, и вся эта великая орда двинется вверх по холму, – разъяснил я. – Отсюда уже видно, как они пойдут. – Я указал вниз, на расхлябанный саксонский строй, который по-прежнему пытались выровнять и упорядочить. – Сотня человек в первом ряду и по девять-десять за каждым из них – выталкивать передовых на наши копья. С этой сотней мы бы справились, госпожа, но в нашем строю будет лишь двое-трое на каждого бойца первого ряда, так что сбросить неприятеля с холма мы не сможем. Мы остановим натиск, но ненадолго; две стены щитов сшибутся друг с другом, оттеснить врага вниз по склону мы не сумеем, а как только саксы поймут, что все наши копейщики задействованы в сражении, воины задних рядов обойдут нас с флангов и ударят в тыл.

Зеленые Гвиневерины глаза неотрывно глядели на меня – внимательные, чуть насмешливые. Никакая другая женщина на моей памяти не выдерживала моего взгляда, а вот я лицом к лицу с ней всегда чувствовал себя неуютно. Гвиневера обладала особым даром выставить мужчину круглым дураком, хотя в тот день, под грохот саксонских барабанов, пока громадное воинство собиралось с духом для броска навстречу нашим копьям, она искренне желала мне успеха.

– Ты хочешь сказать, мы проиграли? – беспечно осведомилась она.

– Я хочу сказать, госпожа, что не знаю, сумею ли победить, – мрачно ответствовал я. Я гадал, не предпринять ли мне что-нибудь неожиданное – не построить ли своих людей клином и не пойти ли в наступление вниз по холму, дабы расколоть скопище саксов надвое? Возможно, такая атака застанет их врасплох и даже посеет панику… Опасность заключалась в том, что мои люди, чего доброго, угодят в окружение на склоне, а когда последние из нас испустят дух, саксы поднимутся на вершину и захватят наши беззащитные семьи.

Гвиневера перебросила лук через плечо.

– Мы победим, – уверенно пообещала она, – мы играючи победим. – В первое мгновение я не воспринял ее слов всерьез. – Я сама из них сердце вырву, – с чувством докончила Гвиневера.

Я обернулся к ней: лицо ее сияло свирепой радостью. Если сегодня она и впрямь выставит кого-либо из мужчин дураком, так это Кердика с Эллой, не меня.

– И как же мы победим? – спросил я.

Гвиневера лукаво сощурилась:

– Ты мне доверяешь, Дерфель?

– Доверяю, госпожа.

– Тогда выдай мне двадцать справных мужчин.

Я замялся. Часть копейщиков я был вынужден оставить на северном бастионе, на случай атаки через седловину, и едва ли мог позволить себе лишиться двадцати воинов из числа тех, что готовились к натиску с юга. Впрочем, даже будь у меня еще две сотни копейщиков, я ведь все равно проиграю эту битву на холме… И я кивнул в знак согласия.

– Я дам тебе двадцать ополченцев – в обмен на победу, – пообещал я. Гвиневера улыбнулась и пошла прочь, а я крикнул Иссе, чтобы отправил с ней двадцать парней помоложе. – Она подарит нам победу! – объяснил я Иссе громко, так чтобы слышали мои люди. И все разом заулыбались и засмеялись: во тьме отчаяния для них блеснула надежда.

Однако ж для победы, думал я про себя, требовалось чудо – ну, или появление союзников. Где же Кулух? Весь день я ждал, что с юга вот-вот подоспеет его войско, но от Кулуха по-прежнему не было ни слуху ни духу, и я решил, что он, верно, прошел в обход Аква-Сулис в попытке воссоединиться с Артуром. Ни на какое другое подкрепление я не рассчитывал, и, по правде говоря, даже подоспей к нам Кулух, наших совместных сил для отражения атаки саксов недостало бы.

А ждать атаки оставалось недолго. Колдуны свое дело сделали; теперь от войска отделилась группа всадников – и поскакала вверх по склону. Я крикнул, чтобы мне подали лошадь, с помощью Иссы взобрался в седло и поехал вниз по холму навстречу вражеским посланцам. Борс, как знатный лорд, мог бы сопровождать меня, но не захотел встречаться с людьми, которых только что предал, так что я отбыл один.

Девять саксов и трое бриттов подъехали ближе. В числе бриттов был Ланселот, по-прежнему писаный красавец, в доспехе из белых пластин, сверкавших под солнцем. Посеребренный шлем венчала пара лебединых крыльев; легкий ветерок ерошил белые перья. Сопровождали Ланселота Амхар и Лохольт: они выехали против собственного отца под знаменем Кердика – завешанным кожей черепом – и под стягом моего отца – бычьим черепом, выкрашенным свежей кровью в честь новой войны. Прибыли и Кердик с Эллой – оба, а с ними – полдюжины саксонских вождей: все как на подбор здоровяки в меховых одеждах; усы их свисали аж до пояса с мечом. Был среди них и толмач; он, подобно остальным саксам, на лошади сидел неуклюже, прямо как я. Умелыми наездниками были только Ланселот да близнецы.

Встретились мы на полдороге. Лошади нервно переминались с ноги на ногу: подъем явно не пришелся им по вкусу. Кердик, мрачно сдвинув брови, воззрился на наш бастион. Он ясно различал над нашим кустарным заграждением два знамени и лес острых копий, но ничего больше. Элла угрюмо кивнул мне, Ланселот отвел глаза.

– Где Артур? – наконец осведомился у меня Кердик. Его водянистые глаза глядели на меня из-под шлема, отделанного по краю золотом и увенчанного отвратительным украшением – рукой мертвеца. Небось бриттская, подумал я про себя. Трофей прокоптили на огне, так что кожа почернела, а пальцы скрючились, как когти.

– Артур изволит отдыхать, о король, – проговорил я. – Отдубасить вас поручено мне, а сам Артур покамест поразмыслит, как бы очистить Британию от вашего смердящего дерьма.

Толмач зашептал что-то Ланселоту на ухо.

– Да здесь ли Артур? – нахмурился Кердик. По обычаю, перед битвой на переговоры съезжались предводители воинств, и мое присутствие Кердик истолковал как оскорбление. Он ждал Артура, а не какую-то там мелкую сошку.

– Здесь и везде, о король, – непринужденно заверил я. – Мерлин переносит его сквозь тучи.

Кердик сплюнул. Его потускневший доспех смотрелся довольно-таки невзрачно, в глаза бросалась разве что страшная рука на гребне отделанного золотом шлема. Элла, как всегда, облачился в черную медвежью шкуру, на запястьях его блестело золото, а на шлеме спереди торчал один-единственный бычий рог. Элла был старше годами, но верховодил, как всегда, Кердик. В его умном, узком лице читалось снисходительное презрение.

– Лучше бы вам сойти шеренгой вниз по холму да сложить оружие на дорогу. Некоторых из вас мы убьем – принесем в жертву нашим богам, а остальных заберем в рабство, но вам придется отдать нам женщину, застрелившую нашего колдуна. Ее мы тоже убьем.

– Она застрелила колдуна по моему приказу – в отместку за бороду Мерлина, – возразил я. Кердик отсек некогда косицу с Мерлиновой бороды, и прощать это оскорбление я не собирался.

– Тогда мы убьем тебя, – отозвался Кердик.

– Лиова однажды уже попробовал, – откликнулся я, подзуживая недруга, – а не далее как вчера Вульфгер Сарнаэдский попытался исхитить мою душу, да только в свинарник своих предков вернулся он, а не я.

Тут вмешался Элла.

– Тебя мы не убьем, Дерфель, ежели сдашься, – проворчал он. Кердик запротестовал было, но Элла резким жестом искалеченной правой руки заставил его умолкнуть. – Его мы не убьем, – твердо повторил король. – Ты отдал своей женщине кольцо? – спросил он у меня.

– Кольцо у нее на пальце, о король, – отозвался я, кивнув в сторону крепости.

– Она здесь? – удивленно переспросил Элла.

– Вместе с твоими внучками.

– Покажи мне их, – потребовал Элла. Кердик вновь попытался возразить. Он пришел запугивать нас в преддверии резни, а отнюдь не любоваться на счастливую семейную встречу, но Элла пропустил протесты союзника мимо ушей. – Хочется глянуть на них разок, – сказал он мне, и я обернулся и крикнул что было мочи.

Мгновение спустя появилась Кайнвин, ведя в одной руке Морвенну, в другой – Серену. Они чуть замешкались у крепостного вала и зашагали вниз по травянистому склону. На Кайнвин было простое холщовое платье, но волосы ее сияли золотом под весенним солнцем, и у меня, как всегда, захватило дух от ее волшебной красоты. Она шла вниз легкой, грациозной поступью, и в горле у меня застрял комок, а глаза защипало от слез. Серене было явно не по себе, Морвенна глядела вызывающе. Все трое остановились рядом с моим конем и воззрились снизу вверх на саксонских королей. Кайнвин и Ланселот посмотрели друг на друга, и Кайнвин демонстративно сплюнула на траву, чтобы отвратить зло, рожденное самим его присутствием.

Кердик изобразил равнодушие; Элла неуклюже сполз с истертого кожаного седла.

– Скажи им, я рад их видеть, – велел он мне. – Как звать детей?

– Старшую – Морвенна, – отозвался я, – а младшенькую – Серена. Это значит «звезда». – Я обернулся к дочерям. – Этот король – ваш дедушка, – сказал я им по-бриттски.

Элла пошарил в складках черного плаща, достал две золотые монеты. Он подарил каждой из девочек по монетке, затем молча глянул на Кайнвин. Она все поняла без слов и, выпустив руки дочерей, шагнула в его объятия. От сакса, надо думать, разило нестерпимой вонью, ибо медвежий мех засалился и слипся от грязи, но Кайнвин даже не поморщилась. Элла поцеловал ее, шагнул назад, поднес ее руку к губам и просиял при виде золотого перстенька с крохотным осколком сине-зеленого агата.

– Скажи ей, я сохраню ей жизнь, Дерфель, – велел он.

Я перевел; Кайнвин не сдержала улыбки.

– Скажи ему, лучше бы он вернулся в свои земли, – промолвила она, – а мы бы навещали его там с превеликой радостью.

Элла заулыбался, выслушав перевод; Кердик угрюмо нахмурился.

– Это наша земля! – злобно объявил он. При этих словах конь его принялся рыть копытом землю, а мои дочери испуганно попятились.

– Скажи им, пусть уходят, – проворчал Элла, – ибо нам должно потолковать о войне. – Кайнвин с дочерьми зашагала вверх по склону; он проводил их взглядом. – Сразу видно, чей ты сын: отец твой всегда был охоч до красавиц! – похвалил он.

– До смерти он охоч: сразу видно, что бритт, – рявкнул Кердик. – Жизнь тебе сохранят, как обещано, – продолжал он, – но лишь при условии, что все вы немедля спуститесь с холма и сложите копья на дорогу.

– Я сложу копья на дорогу, о король, нанизав на них твой труп.

– Ты мяучишь, как кошка, – глумливо откликнулся Кердик. Затем посмотрел куда-то мимо меня и разом помрачнел. Я обернулся – на валу стояла Гвиневера. Высокая, статная, длинноногая – в своем охотничьем костюме, увенчанная короной рыжих волос, с луком через плечо, она казалась богиней войны. Кердик, надо думать, опознал в ней женщину, застрелившую его колдуна.

– Кто она такая? – яростно осведомился он.

– Спроси свою собачонку, – посоветовал я, указывая на Ланселота, и, заподозрив, что толмач перевел неточно, произнес то же самое по-бриттски. Ланселот оставил мои слова без внимания.

– Это Гвиневера, – пояснил Амхар Кердикову толмачу. И презрительно бросил: – Шлюха моего отца.

В свое время я обзывал Гвиневеру и похлеще, но издевка Амхара вывела меня из себя. Я никогда не питал к Гвиневере теплых чувств, и уживаться с ней было непросто – с ее-то надменностью, и своеволием, и умом, и насмешливостью, но за последние несколько дней я научился ею восхищаться – и сам не знаю, как так вышло, но я внезапно осознал, что в свой черед осыпаю Амхара оскорблениями. Не помню уже, чего я такого наговорил, – помню лишь, что ярость придала моим словам злобную язвительность. Я, верно, называл его червем, и бесчестным ошметком грязи, и вероломной тварью, и мальцом, которого насадят на меч взрослого воина, как на вертел, не успеет зайти солнце. Я плевал на него, я проклинал его; своей бранью я прогнал его вместе с братом вниз по холму, а затем обрушился на Ланселота.

– Твой родич Борс шлет тебе привет, – сообщил я ему, – и обещает вывернуть твое брюхо наружу через глотку, так что лучше помолись, чтобы он преуспел, ибо если до тебя доберусь я, душа твоя изойдет воем.

Ланселот сплюнул, но отвечать не стал. Кердик, откровенно забавляясь, наблюдал за перебранкой.

– Даю тебе час на то, чтобы спуститься и пасть передо мною ниц, – завершил он переговоры, – а если не спустишься, мы придем и убьем тебя. – Кердик развернул коня и, пришпорив его каблуками, помчался вниз по склону. Ланселот и прочие поспешили следом, один только Элла остался стоять рядом с лошадью.

Он криво улыбнулся мне – и улыбка эта напоминала гримасу.

– Похоже, придется нам сразиться, сын мой.

– Похоже, придется.

– Правда ли, что Артура здесь нет?

– Вот, значит, зачем ты пришел, о король? – отозвался я, не отвечая на его вопрос.

– Если мы убьем Артура, война считай что выиграна, – просто ответил он.

– Сперва тебе придется убить меня, отец, – промолвил я.

– А ты думаешь, не убью? – хрипло промолвил он и протянул мне изувеченную руку. Я коротко пожал ее. Элла побрел вниз по склону с конем в поводу, я долго глядел ему вслед.

Исса встретил меня вопросительным взглядом.

– В словесной битве мы победили, – мрачно сообщил я.

– Хорошее начало, господин, – весело откликнулся Исса.

– Да только последнее слово останется за ними, – тихо проговорил я и, отвернувшись, вновь стал наблюдать, как вражеские короли возвращаются к своим. Рокотали барабаны. Последних саксов наконец-то построили в боевой порядок; эта плотная человеческая масса вот-вот поднимется по холму нам на погибель. И как противостоять им, я не знал – разве что Гвиневера и впрямь богиня войны.

* * *

Поначалу саксы наступали неуклюже – четкая линия строя то и дело разбивалась об изгороди, разграничивающие небольшие поля у подножия холма. Солнце садилось на западе – на подготовку этой атаки ушел целый день, но вот час пробил: хрипло и вызывающе трубили бараньи рога, пока вражеские копейщики ломились сквозь изгороди и пересекали поле за полем.

Мои люди затянули песню. Мы всегда пели перед битвой, и в тот день, как и прежде, в преддверии всех наших великих битв, мы пели боевую песнь Бели Маура. И как же этот грозный гимн волнует сердца! В нем говорится о смерти, о залитой кровью пшенице, о переломанных костях, о врагах, гонимых, точно скот на бойню. В нем повествуется о том, как сапоги Бели Маура сокрушали горы, в нем превозносится меч, оставивший стольких жен вдовами. Каждый стих этой песни завершается победным воплем, и от дерзкой решимости поющих у меня просто слезы на глазах выступили.

Я загодя спешился и теперь занял свое место в первом ряду, рядом с Борсом – он стоял под нашими двумя знаменами. Я опустил нащечники; щит надежно крепился на левой руке, а в правой я сжимал тяжелое боевое копье. Повсюду вокруг меня набирали силу зычные голоса, но я не пел: сердце у меня сжималось от недобрых предчувствий. Я-то знал, что произойдет дальше. Какое-то время мы будем сражаться в щитовом строю, затем саксы прорвутся сквозь шаткую баррикаду из колючих веток по обоим флангам, их копья ударят нас сзади, и нас изрубят одного за другим, и враги насмеются над нашей смертью. Последний из наших умирающих услышит, как кричит первая из насилуемых женщин, однако защитить наши семьи мы уже не сможем, так что копейщики пели, а кто и танцевал танец меча на валу, там, где не было баррикады из терновника. Мы оставили самый центр укрепления открытым, в слабой надежде, что враг, соблазнившись, полезет прямо на наши копья, а не попытается обойти нас с флангов.

Саксы между тем преодолели последнюю изгородь и двинулись вверх по протяженному голому склону. В первом ряду шли лучшие из воинов: я видел, как плотно сомкнуты их щиты, как густ строй копий, как ярко блестят боевые топоры. Ланселотовых людей видно не было; похоже, резней займутся одни саксы. Колдуны выплясывали впереди, рев бараньих рогов подгонял копейщиков вперед, а над ними нависали окровавленные черепа – стяги их королей. Некоторые из бойцов первого ряда вели на привязи боевых псов: их спустят в нескольких ярдах от нас. В первом ряду был и мой отец, а Кердик ехал верхом позади саксонского полчища.

Поднимались саксы медленно, очень медленно. Холм крутой, доспехи тяжелые, бросаться в бойню очертя голову нужды нет… Враги знали – битва предстоит кровавая, хоть и недолгая. Они придут стеной щитов, и преодолеют укрепления, и сшибутся с нами, и попытаются оттеснить нас назад. Их топоры засверкают над верхним краем наших щитов, их копья ударят в бреши, и вонзятся в цель, и пустят кровь. Послышатся вопли, и крики, и хрипы, и застонут раненые и умирающие, но враги далеко превосходят нас числом, и в конце концов они обойдут нас с флангов, и мои волчьи хвосты погибнут все до единого.

А пока мои волчьи хвосты пели, пытаясь заглушить хриплый рев рогов и неумолчный рокот деревянных барабанов, саксы подбирались все ближе. Мы уже различали гербы на их круглых щитах: волчьи морды – у людей Кердика, быки – у воинов Эллы, и тут же – щиты их вождей: ястребы, орлы и вставший на дыбы конь. Псы рвались с привязи: им не терпелось выгрызть дыры в нашем строю. Колдуны поливали нас визгливой бранью. Один из них побрякивал связкой человечьих ребер, другой встал на четвереньки, словно собака, и завывал проклятия.

Я ждал на южной стороне укрепления: здесь угол стены выступал над долиной, точно нос корабля. Сюда, в центр, и придется первый удар. Я прикидывал про себя, не позволить ли саксам войти беспрепятственно, а потом, в последний момент, стремительно податься назад и взять наших женщин в кольцо щитов. Но, отступая, я сдавал тем самым удобную площадку для боя на плоской вершине и отказывался от выигрышной позиции на высоте. Пусть лучше мои люди убьют как можно больше врагов, прежде чем саксы нас одолеют.

О Кайнвин я пытался не думать. Я не поцеловал на прощание ни ее, ни дочерей; может, им еще удастся уцелеть. Может, среди всего этого ужаса какой-нибудь Эллин копейщик признает колечко и отведет их к королю живыми и невредимыми.

Мои люди принялись колотить древками копий о щиты. Стену смыкать пока не было надобности: еще успеется. Оглушенные грохотом саксы глядели вверх по холму. Никто не бросился вперед метнуть копье – для этого холм был слишком крут, зато с привязи сорвался боевой пес и неуклюжими скачками понесся вверх по траве. Эйррлин, один из двух моих егерей, пронзил его стрелой: пес заскулил и забегал кругами, древко торчало у него из брюха. Оба егеря принялись отстреливать остальных собак, и саксы оттащили зверюг назад, под защиту щитов. Колдуны разбежались к флангам, понимая: битва вот-вот начнется. Егерская стрела впилась в саксонский щит, еще одна мазнула по шлему. Теперь уже недолго. Еще сотня шагов. Я облизнул пересохшие губы, утер пот с глаз и посмотрел вниз, на свирепые бородатые лица. Враги вопили во все горло, однако сдается мне, голосов я не слышал. Помню лишь гудение рогов, да барабанный грохот, да гулкий топот ног по траве, да звяканье ножен о доспехи и лязг сцепленных щитов.

– С дороги! – раздался позади нас голос Гвиневеры, и в нем звенело ликование. – С дороги! – крикнула она снова.

Я обернулся: ее двадцать ополченцев толкали к укреплениям две телеги из-под продовольствия. Эти громадные, неуклюжие повозки с цельными деревянными кругами вместо колес, способные задавить одним своим весом, Гвиневера дополнила еще двумя боевыми средствами. Она сняла спереди дышла и вместо них воткнула копья, а внутри повозок, вместо провианта, ныне ехал пылающий валежник. Так Гвиневера превратила телеги в пару исполинских пылающих снарядов – дабы обрушить их вниз по холму прямо на плотно сомкнутые ряды противника, а позади телег, жадные до зрелища, толпой поспешали возбужденные женщины и дети.

– Расступитесь! – заорал я своим людям. – А ну расступитесь!

Воины разом оборвали песню и бросились в разные стороны, оставляя центр укреплений без всякой защиты. А саксы были уже в каких-нибудь семидесяти-восьмидесяти шагах от нас; видя, что наш щитовой строй распался, они почуяли победу и перешли на бег.

Гвиневера прикрикнула на своих людей, чтобы поторапливались; на подмогу подоспели еще копейщики и с новыми силами навалились на чадящие телеги.

– Ну же! Вперед! – подгоняла Гвиневера. – Вперед! – (Воины, покрякивая, толкали и тянули, и телеги двигались все быстрее.) – Вперед, вперед, вперед! – взывала Гвиневера, и все новые помощники принимались выталкивать тяжелые повозки на земляной вал древнего укрепления. На краткое мгновение я испугался было, что низкая насыпь окажется непреодолимым препятствием, потому что здесь обе телеги притормозили и густой удушливый дым окутал наших людей, но Гвиневера вновь прикрикнула на копейщиков, и те, стиснув зубы, последним героическим усилием вкатили телеги на земляную стену.

– Навались! – заорала Гвиневера. – А ну навались!

Телеги на мгновение застыли и, подталкиваемые снизу, медленно, словно нехотя, стали наклоняться вперед.

– Ну же! – крикнула Гвиневера, и вот уже телеги ничто не держит, а впереди – крутой травянистый склон, а еще дальше – враги. Обессиленные помощники расступились – и две охваченные пламенем повозки покатились вниз.

Поначалу телеги двигались неспешно, но с каждой минутой они набирали скорость, и вот уже они запрыгали на ухабах и колдобинах, и горящие ветки полетели через борта во все стороны. Склон становился все круче, два массивных снаряда со свистом летели вниз: двойной груз огня и дерева с грохотом катился на устрашенный саксонский строй.

У саксов не было ни шанса. Слишком плотно сомкнутые ряды не позволяли воинам вовремя убраться с дороги, а телеги были удачно направлены – громыхающие громады неслись в дыму и пламени точнехонько в самое сердце вражеской атаки.

– Все в строй! – крикнул я своим. – Смыкайте щиты! Щиты смыкайте!

Мы спешно вернулись по местам – и тут телеги врезались в саксонский боевой порядок. Наступление уже приостановилось, кое-кто попытался вырваться из общей массы, но для тех, кто оказался на пути снарядов, спасения не было. Раздался многоголосый крик: острые копья, закрепленные на телегах спереди, вонзились в людское скопище, одна из повозок встала на дыбы, передние ее колеса подмяли под себя упавших, и она покатилась дальше, круша, опаляя и калеча всех без разбору. Под колесом захрустел чей-то щит. Вторая телега, ударив в саксонский строй, вильнула в сторону. Мгновение она балансировала на двух колесах, затем опрокинулась набок и выплеснула поток огня на саксонские ряды. Где еще недавно шагали сплоченные, вымуштрованные шеренги, теперь царили хаос, страх и паника. Даже в той части войска, что не угодила под прямой удар, возникла сумятица: толчок оказался столь силен, что аккуратные ряды дрогнули и распались.

– За ними! – завопил я. – В атаку!

С боевым кличем я спрыгнул с крепостного вала. Изначально я вовсе не собирался мчаться следом за телегами вниз по холму, но причиненные ими разрушения оказались столь грандиозны, а ужас врага столь очевиден, что надо было ковать железо, пока горячо.

Крича во все горло, мы кинулись вдогонку. То был крик победы, рассчитанный на то, чтобы устрашить врага, уже и без того наполовину поверженного. Саксы по-прежнему превосходили нас числом, но их щитовая стена была сломлена, сами они выбились из сил, а мы неслись на них с вершины, точно фурии мести. Копье мое осталось торчать в чьем-то брюхе, а я выхватил из ножен Хьюэльбейн и косил врагов направо и налево, точно косарь траву. В таком бою нет ни тонкого расчета, ни тактики, одна лишь пьянящая радость победителя и убийцы – когда ты читаешь страх в глазах врагов и видишь, как их задние ряды разбегаются во все стороны. Я вопил как одержимый, упиваясь резней, а позади меня рубились мечами и копьями мои волчьи хвосты – и насмехались над врагом, которому полагалось сейчас отплясывать на наших трупах.

Даже теперь саксы вполне смогли бы нас одолеть: уж слишком их было много. Но сражаться в проломленном щитовом строю, да к тому же карабкаясь вверх по холму, куда как непросто; притом наша нежданная атака подорвала их боевой дух. Кроме того, слишком многие саксы упились элем. Пьяные славно сражаются, ежели перевес на их стороне, а вот при разгроме легко теряют голову, и, хотя Кердик попытался удержать своих копейщиков и заставить их принять бой, они в панике бросились наутек. Кое-кто из моих юнцов рвался преследовать неприятеля дальше по склону; несколько горячих голов поддались искушению, зашли слишком далеко и заплатили за безрассудство жизнью, но остальным я приказал стоять, где стоят. Большинству врагов удалось спастись, но победа осталась за нами, и вот оно, доказательство: мы стояли в луже крови наших недругов, а по всему склону валялись их убитые, раненые и оружие. Перевернутая телега полыхала огнем, под тяжестью ее визжал придавленный сакс, а вторая, грохоча, катилась все дальше, пока не врезалась в изгородь у подножия холма.

Наши женщины спустились вниз обобрать мертвецов и прикончить раненых. Среди трупов не было ни Эллы, ни Кердика, зато нашелся некий великий вождь, весь обвешанный золотом, при мече с золоченой рукоятью в ножнах из мягкой черной кожи, расшитых крест-накрест серебром. Я снял с покойника пояс вместе с мечом и отнес трофеи Гвиневере. Я преклонил перед ней колена – пожалуй, впервые в жизни.

– Это твоя победа, госпожа, – промолвил я, – твоя, и только. – И вручил ей меч.

Гвиневера перепоясалась мечом, затем заставила меня подняться.

– Спасибо, Дерфель, – проговорила она.

– Это добрый меч, – заверил я.

– Я тебя не за меч благодарю, – отозвалась Гвиневера, – а за то, что ты мне поверил. Я всегда знала, что умею сражаться.

– Получше меня, госпожа, – удрученно откликнулся я. И как это я сам не додумался воспользоваться телегами?

– Получше их! – поправила Гвиневера, указывая на поверженных саксов. И улыбнулась. – Завтра мы им еще покажем.

В тот вечер саксы уже не вернулись. Настали сумерки – мягкие, мерцающие; на диво красивый выдался вечер. Мои часовые расхаживали по стене, в густеющей тьме внизу разгорались саксонские костры. Мы отужинали, после трапезы я потолковал со Скарах, женой Иссы, она позвала на помощь еще женщин; нашлись у них и иголки, и ножи, и нитки. Я выдал им плащи, снятые с убитых саксов, и женщины трудились, пока не стемнело, а потом – глубоко за полночь – в свете костров.

На следующее утро, когда Гвиневера проснулась, на южном бастионе Минидд-Баддона развевалось уже три знамени. Был там Артуров медведь, и звезда Кайнвин, но в середине, на почетном месте, как оно и подобает вождю-победителю, реял стяг с гербом Гвиневеры: увенчанный полумесяцем олень. Рассветный ветер развернул полотнище, она увидела знак – и не сдержала улыбки.

А внизу, под нами, саксы снова строились в боевой порядок.

Глава 4

На заре зарокотали барабаны, и не прошло и часа, как на нижних склонах Минидд-Баддона вновь появились пятеро колдунов. Похоже, сегодня Кердик с Эллой вознамерились отомстить за вчерашнее унижение.

Вороны рвали клювами саксонские трупы: на склоне близ обугленной телеги их валялось больше пятидесяти. Мои воины хотели оттащить мертвецов к земляному валу и выставить жуткие останки напоказ наступающим саксам, но я запретил. Очень скоро, думал я, наши собственные мертвые тела окажутся в распоряжении саксов, и если мы оскверним их покойников, враги отплатят нам тем же.

Вскорости стало ясно, что на сей раз саксы не рискнут атаковать нас единым строем, который способна опрокинуть и смять катящаяся по склону телега. На сей раз они готовились двинуться на холм двумя десятками колонн с юга, с востока и с запада. В каждую группу войдут человек семьдесят или восемьдесят, не больше, но всем скопом эти мелкие атаки нас непременно задавят. Мы, пожалуй, сумели бы отбить колонны три-четыре, но остальные легко прорвутся через заграждение, так что нам оставалось лишь молиться, петь, есть и – тем, кому это нужно, – пить. Мы пообещали друг другу хорошую смерть, разумея, что сражаться будем до последнего и петь, пока можем, но думается, все мы знали, что финалом станет не дерзкая песнь, но хаос унижения, боли и ужаса. А женщинам придется еще хуже.

– Не следует ли мне сдаться? – спросил я у Кайнвин.

Она изумленно вскинула глаза:

– Решать здесь не мне.

– Когда я предпринимал хоть что-нибудь без твоего совета? – откликнулся я.

– На войне советчик из меня никудышный, – промолвила она. – Вот разве что спрошу, что станется с женщинами, если ты не сдашься.

– Их изнасилуют и уведут в рабство или отдадут в жены тем, у кого есть нужда в жене.

– А если сдашься?

– Примерно то же самое, – признал я. – Вот разве что изнасилуют не так спешно.

Кайнвин улыбнулась:

– Сам видишь, в моем совете ты не нуждаешься. Ступай и сражайся, Дерфель, а если нам суждено увидеться вновь только в Ином мире, то знай: моя любовь пребудет с тобою, когда пройдешь ты по мосту мечей.

Я обнял ее, поцеловал дочерей и вернулся на южный отрог холма – пронаблюдать, как саксы двинутся вверх по склону. Эта атака не потребовала столько времени на подготовку, сколько предыдущая, потому что вчера беспорядочное людское скопище необходимо было построить и воодушевить, но сегодня подгонять неприятеля не требовалось. Саксы жаждали мести, и выступили они отрядами столь маленькими, что даже спусти мы вниз по холму еще одну телегу, они бы с легкостью увернулись. Они не торопились: нужды в спешке не было.

Я поделил моих людей на десять отрядов, каждый из которых брал на себя две саксонские колонны, но я сомневался, что даже лучшие из моих копейщиков выстоят долее трех-четырех минут. Скорее всего, думал я, как только враг зайдет с флангов, мои люди кинутся назад защищать женщин, и тогда битва превратится в одностороннюю кровавую резню вокруг нашей кустарной хижины и близлежащих костров. Да будет так, подумал я, и обошел своих людей, и поблагодарил их за верную службу, и наказал им убить как можно больше саксов. Я напомнил им, что враги, которых они сразят в битве, станут прислуживать им в Ином мире. «Так что убивайте их, – наставлял я, – и пусть те, кто выживет, с ужасом вспоминают этот бой». Некоторые затянули песнь смерти Верлинна – протяжный, исполненный скорби речитатив, что звучит вокруг воинских погребальных костров. Я пел с ними вместе, глядя, как саксы подбираются все ближе, и поскольку я пел, а шлем мой плотно прилегал к ушам, я не услышал, как Ниалл, предводитель черных щитов, окликнул меня с дальнего края холма.

Обернулся я, лишь заслышав ликующие возгласы женщин. Я по-прежнему не видел ничего необычного, но вот, перекрывая рокот саксонских барабанов, прозвучала звонкая и высокая нота рога.

Я сразу ее узнал. Впервые я услышал этот рог, еще будучи юнцом зеленым: тогда Артур прискакал и спас мне жизнь, и вот теперь он снова подоспел мне на помощь.

Артур прибыл верхом вместе со своими людьми; Ниалл окликнул меня, когда закованные в тяжелые доспехи всадники пронеслись сквозь саксонские позиции на вершине за седловиной и галопом промчались дальше, вниз по холму. Женщины Минидд-Баддона наперегонки бежали к укреплениям, чтобы лучше видеть, ибо на вершину Артур не поехал, а повел своих людей в обход по верхнему склону холма. На нем были латы из блестящих стальных пластин и инкрустированный золотом шлем, серебряный щит ярко сиял в лучах солнца. Широкое боевое знамя реяло на ветру: на белом, точно гусиные перья на Артуровом шлеме, полотнище четко выделялся черный медведь. За плечами развевался белый плащ, у основания длинного острия копья трепетала вымпелом белая лента. Все до одного саксы на нижних склонах Минидд-Баддона отлично знали, кто это, знали и то, что эта тяжелая конница способна сделать с их жалкими колоннами. Артур привел с собой лишь сорок человек, ибо почти все его статные боевые скакуны были украдены Ланселотом в прошлом году, но сорок закованных в железо всадников для пехотинцев – угроза нешуточная.

Оказавшись под южным бастионом, Артур сдержал лошадь. Ветра почти не было, так что знамя Гвиневеры повисало на импровизированном древке неузнанным. Артур высматривал меня – и наконец различил мой шлем и доспех.

– У меня тут в миле отсюда две сотни копейщиков! – крикнул он мне снизу.

– Славно, господин! И добро пожаловать! – откликнулся я.

– Мы продержимся, пока копейщики подойдут! – отозвался Артур и подал знак своим людям следовать за ним. Спускаться по холму он не стал, но принялся объезжать верхние склоны Минидд-Баддона, словно приглашая саксов подняться и бросить ему вызов.

Но при одном только виде этих всадников саксы словно приросли к месту: никому не хотелось первым оказаться на пути этих несущихся во весь опор копий. Если бы враги объединили силы, они бы с легкостью одолели Артуровых конников, но, рассредоточившись по склонам холма, саксы в большинстве своем друг друга не видели, и каждая группа, верно, надеялась, что первым атакует кто-нибудь другой, и все поджимали хвост. Время от времени отряд воинов похрабрее карабкался выше, но стоило показаться Артуровым бойцам, и саксы опасливо пятились вниз. Кердик самолично явился строить своих бойцов прямо под южным уступом, но едва Артуровы всадники поворотили коней им навстречу, неприятель дрогнул. Они-то ждали, что играючи расправятся с горсткой копейщиков, а вот иметь дело с кавалерией готовы не были. Тем более с Артуровой кавалерией, тем более на склоне холма. Иные всадники их, возможно, и не запугали бы, но саксы отлично знали, что означает этот белый плащ, и плюмаж из гусиных перьев, и сияющий под солнцем щит. Это сама смерть пришла за ними, и никто не рвался ей навстречу.

Полчаса спустя на седловину вышли Артуровы пехотинцы. Едва завидев наше подкрепление, саксы, что удерживали холм к северу от седловины, обратились в бегство, и, оглушенные нашими приветственными криками, усталые копейщики поднялись в крепость. Саксы услышали ликующие вопли, увидели, что над древней насыпью торчат новые копья, на том их честолюбивые упования на сегодня и завершились. Колонны ушли, и Минидд-Баддон был спасен еще на один оборот солнца.

Артур стянул шлем и, пришпорив усталую Лламрей, поскакал наверх, к нашим знаменам. Налетел порыв ветра, Артур поднял взгляд и увидел Гвиневериного оленя с рогами полумесяцем рядом со своим медведем, но широкая улыбка его ничуть не померкла. Впрочем, спрыгнув наземь, про знамя он не сказал ни слова. Он, конечно же, знал, что Гвиневера со мной, – ведь Балин видел ее в Аква-Сулис, и мои двое гонцов тоже наверняка про нее рассказали, – но изобразил полное неведение. Артур крепко обнял меня, как в добрые старые дни, словно между нами никогда и не было никакой прохладцы.

От Артуровой меланхолии не осталось и следа. Лицо его словно ожило, и бодрость эта в свой черед передалась моим людям, что обступили его тесным кольцом, жадные до новостей, хотя сперва он потребовал рассказа от нас. Артур проехал через завалы трупов и теперь желал знать, как и когда эти саксы умерли. Мои люди изрядно преувеличили число вчерашних атакующих (и я их не виню). Выслушав, как мы столкнули вниз по склону две охваченные пламенем телеги, Артур громко расхохотался.

– Отлично, Дерфель, – похвалил он, – просто отлично.

– Это не я, господин, это все она. – Я качнул головой в сторону Гвиневериного знамени. – Это ее рук дело, господин. Я уж к смерти приготовился, а вот у нее были свои мысли на этот счет.

– С ней всегда так, – тихо проговорил он, но ни о чем больше не спросил.

Самой Гвиневеры видно не было, и Артур не стал допытываться, где она. Зато он заметил Борса и кинулся обнимать его и расспрашивать о новостях, после чего взобрался на земляную насыпь и оглядел сверху саксонские лагеря. Он долго стоял на валу, являя себя подавленному врагу, а потом поманил нас с Борсом: идите, дескать, сюда.

– Драться с саксами здесь я не планировал, – промолвил Артур, – но место хорошее, не хуже любого другого. Собственно, куда лучше многих. Они ведь все здесь? – спросил он у Борса.

В преддверии саксонской атаки Борс снова воздал должное меду и теперь изо всех сил старался протрезветь.

– Все, господин. Кроме, может статься, гарнизона Кар-Амбры. Те вроде бы за Кулухом гоняются. – Борс качнул бородой в сторону восточного холма, по склону которого спускались в лагерь все новые и новые саксы. – Может, это они и есть, господин? Или просто отряды, посланные разжиться продовольствием?

– Гарнизон Кар-Амбры Кулуха так и не нашел, – сообщил Артур. – Я точно знаю: вчера я получил от Кулуха весточку. Он уже близко, и Кунеглас тоже. Через два дня у нас будет еще пятьсот человек, и тогда численное превосходство саксов сведется всего-то до двух к одному. – Он расхохотался. – Ты молодчина, Дерфель!

– Молодчина? – недоуменно переспросил я. Я-то думал, Артур рассердится, что мы угодили в ловушку так далеко от Кориниума.

– Надо же нам где-то с ними сразиться, – пояснил он, – а ты уже и место выбрал. Мне оно по душе. Мы заняли высоту. – Говорил Артур громко, так чтобы его уверенность передалась и моим людям. – Я бы подоспел и раньше, – сообщил он мне, – да только не был уверен, заглотил ли Кердик приманку.

– Приманку, господин? – не понял я.

– Тебя, Дерфель, тебя. – Артур, рассмеявшись, спрыгнул с земляного вала. – Война – это игра случая, верно? И по чистой случайности ты нашел то самое место, где мы сумеем разбить врага.

– Ты хочешь сказать, саксов измотает подъем? – догадался я.

– Ну нет, не дураки ж они, в самом-то деле, – бодро отозвался Артур. – На холм они вряд ли полезут. Боюсь, нам придется спуститься и дать им бой в долине.

– Какими такими силами? – горько спросил я, потому что даже вместе с войсками Кунегласа мы заметно уступим саксам в численности.

– Нашими силами – вплоть до последнего человека, – уверенно заявил Артур. – Но, думается мне, без женщин. Пора переправить ваши семьи в убежище побезопаснее.

Переехали наши женщины и дети недалеко: в часе пути к северу была деревенька, и большинство укрылось там. Семьи покидали Минидд-Баддон, а между тем с севера прибывали все новые Артуровы копейщики: лучшие воины Британии, собранные Артуром под Кориниумом. Явился Саграмор – вместе со своими закаленными воинами. Подобно Артуру, он вышел на высокий южный уступ Минидд-Баддона и оглядел сверху вражеские позиции, а саксы, подняв глаза, видели на фоне неба его поджарую фигуру в черных доспехах. Саграмор улыбнулся – что с ним случалось нечасто.

– Идиоты самоуверенные, – презрительно отметил он. – Сами загнали себя в ловушку в низине и с места теперь не стронутся.

– Отчего же?

– Как только сакс выстроит себе какое-никакое укрытие, снова на марш ему уже не хочется. Кердику понадобится неделя, а то и больше, чтобы выкурить их из этой долины.

Действительно, устроились саксы со всем удобством, и теперь в речной долине раскинулись словно бы две деревушки – беспорядочное скопление крытых соломой хижин. Первая из деревень стояла ближе к Аква-Сулис, а вторая – в двух милях к востоку, где долина резко сворачивала на юг. В восточном поселении обосновались Кердиковы люди, а копейщики Эллы расселились либо в городе, либо в только что отстроенных домишках за пределами городской стены. Я весьма дивился тому, что саксы не сожгли город, а использовали его под жилье, и тем не менее каждое утро из ворот выползала расхлябанная вереница, а позади, над соломенными и черепичными крышами Аква-Сулис, курился уютный дымок стряпни. Поначалу саксы наступали стремительным маршем, но теперь прыти у них поубавилось.

– А зачем они поделили армию надвое? – спросил меня Саграмор, недоверчиво косясь на зияющую брешь между лагерем Эллы и хижинами Кердика.

– Чтобы мы могли двинуться лишь в одном направлении – прямиком вниз, – объяснил я, указывая на долину. – А там мы окажемся в западне – точнехонько между ними.

– И не дадим им воссоединиться, – радостно указал Саграмор. – А через пару дней там, внизу, приключится моровое поветрие. – Стоило армии обосноваться на одном месте, и людей начинал косить недуг. Именно такая хворь остановила последнее Кердиково вторжение в Думнонию, а невероятно заразная болезнь обессилила наши собственные ряды, пока мы шли маршем в Лондон.

Я опасался, что недуг, чего доброго, ослабит нас и сейчас, но в силу неведомой причины все обошлось: может, потому, что нас было слишком мало, а может, потому, что Артур растянул свою армию вдоль высокого хребта за Минидд-Баддоном протяженностью в три мили. Я и мои люди остались на холме, а новоприбывшие копейщики держали оборону на северных нагорьях. В первые два дня после прибытия Артура у врага еще был шанс захватить эти вершины, потому что гарнизон там стоял немногочисленный, но Артуровы всадники не дремали, а копейщиков Артур заставлял расхаживать туда-сюда под деревьями, создавая впечатление, что численность их куда больше, нежели на самом деле. Саксы наблюдали, но нападать не нападали, и вот, на третий день после появления Артура, из Повиса прибыли Кунеглас и его люди, и мы смогли расставить вдоль всего протяженного хребта надежные пикеты, что призвали бы помощь при угрозе саксонской атаки. Враг по-прежнему заметно превосходил нас числом, но мы держали высоту – и теперь у нас были копья для ее защиты.

Саксам, безусловно, стоило уйти из долины. Они могли отправиться к Северну и осадить Глевум, и нам бы поневоле пришлось спуститься с холма и идти за ними следом, но Саграмор был прав: тот, кто обустроился с удобством, с места сниматься не захочет. Так что Кердик с Эллой прочно засели в речной долине, где они якобы осаждали нас, а на самом-то деле мы осаждали их. Со временем они и впрямь предприняли атаку-другую вверх по склонам, однако ни одно из этих нападений не увенчалось успехом. Саксы карабкались на холмы, но едва на гребне появлялся щитовой строй, готовый дать им отпор, а на фланге у них маячил отряд закованных в броню всадников с копьями наперевес, решимости у них разом убавлялось, они пристыженно возвращались к себе в деревни, и каждая новая неудача саксов усиливала нашу в себе уверенность.

Уверенность эта настолько возросла по прибытии армии Кунегласа, что Артур решился нас покинуть. Я так и опешил: ведь никакого объяснения Артур не привел, сказал лишь, что у него важное дело в одном дне езды на север. Полагаю, скрыть изумления я не сумел – и Артур утешающе обнял меня за плечи.

– Мы еще не победили, – напомнил он.

– Знаю, господин.

– Но когда победим, Дерфель, я хочу, чтобы победа наша была полной и окончательной. Только ради этого я и еду. – Он улыбнулся. – Ты в меня веришь?

– Конечно, господин.

Артур поставил Кунегласа во главе армии, но строго-настрого наказал ни под каким видом не атаковать долину. Пусть саксы думают, будто загнали нас в угол! Чтобы укрепить их в этом заблуждении, горстка добровольцев перешла во вражеский лагерь, прикинувшись дезертирами, с известиями, что наши люди подавлены, многие разбегаются в преддверии битвы, а вожди яростно спорят, оставаться ли и дожидаться ли саксонской атаки или удирать на север и просить прибежища в Гвенте.

– До сих пор не уверен, что понимаю, как с этим делом покончить, – признался мне Кунеглас после отъезда Артура. – Мы достаточно сильны, чтобы удержать за собою высоту, но недостаточно сильны, чтобы спуститься в долину и разбить саксов.

– Так, может, Артур за помощью поехал, о король? – предположил я.

– За какой такой помощью? – спросил Кунеглас.

– Не за Кулухом ли? – подумал вслух я, хотя в это мне верилось слабо: по слухам, Кулух находился к востоку от саксов, а Артур поскакал на север. – Или к Энгусу Макайрему? Король Деметии обещал прислать армию черных щитов, но ирландцы до сих пор не прибыли.

– Может, и к Энгусу, – согласился Кунеглас, – но даже будь с нами черные щиты, на то, чтобы одолеть ублюдков, людей у нас недостанет. – Он кивнул вниз, в сторону долины. – Без копейщиков Гвента нам никак не обойтись.

– А Мэуриг выступать отказывается, – посетовал я.

– Мэуриг отказывается, – согласился Кунеглас, – но в Гвенте есть люди, готовые прийти нам на помощь. Они еще помнят Лугг-Вейл. – Он криво улыбнулся, ведь в ту пору Кунеглас был нашим врагом, и наши союзники-гвентцы побоялись выступить против армии, во главе которой стоял отец Кунегласа. Многие в Гвенте до сих пор стыдились тогдашнего предательства – стыдились тем сильнее, что Артур одержал победу и без помощи Гвента. Возможно, если Мэуриг дозволит, Артур и впрямь приведет на юг, к Аква-Сулис, некоторое количество добровольцев, но я все равно не представлял, где нам взять столько людей, чтобы спуститься в саксонское логово и вырезать врагов под корень.

– Что, если Артур ускакал искать Мерлина? – предположила Гвиневера.

Гвиневера отказалась покинуть холм вместе с прочими женщинами и детьми, объявив, что непременно досмотрит битву до конца, что бы ни уготовила нам судьба, поражение или победу. Я думал, Артур заставит ее уехать, но всякий раз, как Артур поднимался на вершину, Гвиневера пряталась – чаще всего в нашем грубом укрытии из веток – и вновь появлялась лишь после его ухода. Артур, конечно же, знал, что Гвиневера осталась на Минидд-Баддоне – он ведь бдительно проследил за отъездом наших женщин и видел, что Гвиневеры среди них не было, но не сказал ни слова. Когда же Гвиневера выходила на свет, об Артуре она не заговаривала, хотя не сдержала улыбки, видя, что с молчаливого благословения Артура знамя ее по-прежнему развевается над бастионом. Я попытался было ее переубедить, но доводы мои она с презрением отметала, а люди мои, все до единого, страшно не хотели ее отпускать. Они верили, что выжили только благодаря Гвиневере (и были совершенно правы), и отблагодарили свою спасительницу, снарядив ее для битвы. Они сняли роскошную кольчугу с убитого саксонского вождя и, оттерев с колечек кровь, подарили ее Гвиневере, они нарисовали ее герб на трофейном щите, а один из моих воинов даже уступил ей свой драгоценный шлем с волчьим хвостом. Так что теперь Гвиневера оделась под стать остальным моим копейщикам, хотя, будучи Гвиневерой, она и в боевом облачении смотрелась пугающе соблазнительно. В глазах моих людей она была героиней и нашим талисманом.

– Никто не знает, где Мерлин, – ответил я ей.

– Ходят слухи, будто он в Деметии, – промолвил Кунеглас, – так что, может статься, он явится с Энгусом?

– Но ведь твой друид при тебе? – спросила Гвиневера у Кунегласа.

– Да, Малайн здесь, – подтвердил Кунеглас, – и проклинать он умеет неплохо. Не так, как Мерлин, конечно, но все равно неплохо.

– А как насчет Талиесина? – полюбопытствовала Гвиневера.

Кунеглас ничуть не удивился ее осведомленности: похоже, слава юного барда распространялась стремительно, точно пожар.

– Талиесин отправился к Мерлину, – отвечал он.

– А что, Талиесин и вправду так хорош? – не отступалась Гвиневера.

– Вправду, – кивнул Кунеглас. – Песней он призовет орла с небес и выманит лосося из заводи.

– От души надеюсь, вскорости и мы его послушаем, – промолвила Гвиневера.

Действительно, в те странные дни на залитой солнцем вершине казалось куда уместнее петь, нежели сражаться. Весна выдалась погожая, приближалось лето, мы праздно валялись на теплой травке и наблюдали за врагом, которого внезапно поразила беспомощность. Саксы предприняли несколько бесплодных атак на холмы, но уходить из долины явно не собирались. Позже мы узнали, что между вождями возникли разногласия. Элла хотел объединить всех саксонских копейщиков, и нанести удар по северным высотам, и расколоть нашу армию надвое, и уничтожить обе части по отдельности. Кердик же предпочитал дождаться, чтобы у нас закончилось продовольствие и поубавилось уверенности, хотя надеялся он зря: еды у нас было в избытке, а уверенность росла с каждым днем. Пока что голодали не мы, а саксы, потому что легкая кавалерия Артура безжалостно трепала их отряды, посланные на поиски провианта, и уныние овладевало ими, а не нами, ибо спустя неделю мы увидели, что на лугу перед хижинами выросли груды свежей земли, и поняли: враг хоронит своих мертвецов. Саксов поразил недуг – тот самый, что превращает внутренности в воду и лишает человека сил, и неприятель слабел день ото дня. Их женщины ставили в реке верши на рыбу, чтобы накормить детей. Саксонские воины копали могилы, а мы грелись под теплым солнышком и толковали о бардах.

День спустя после того, как саксы вырыли первые могилы, вернулся Артур. Он промчался галопом через седловину и вверх по крутому северному склону Минидд-Баддона; Гвиневера тотчас же надела свой новый шлем и спряталась среди моих людей. Ее рыжие волосы, выбиваясь из-под шлема, развевались на ветру, словно знамя, но Артур сделал вид, что ничего не замечает. Я поспешил ему навстречу, но на полпути остановился и потрясенно воззрился на него.

Щит его представлял собою обтянутый кожей круг из ивовых досок; приколоченный поверх кожи тонкий лист отполированного серебра ярко сиял под солнцем. А теперь на щите появился новый символ. То был крест: алый крест из полос ткани, приклеенных к серебру. Христианский крест. Заметив мое изумление, Артур широко усмехнулся:

– Что, Дерфель, нравится?

– Ты сделался христианином, господин? – в ужасе проговорил я.

– Мы все сделались христианами, – объявил Артур, – и ты, кстати, тоже. Накали на огне лезвие копья и выжги знак креста на своих щитах.

Я сплюнул, дабы отвести зло.

– Чего ты от нас требуешь, господин?

– Ты меня слышал, Дерфель, – отозвался Артур, соскользнул со спины Лламрей и зашагал к южным укреплениям, откуда так хорошо просматривались вражеские позиции.

– Они все еще здесь, – отметил Артур. – Хорошо.

Ко мне присоединился Кунеглас – и он тоже расслышал Артуров приказ.

– Ты хочешь, чтобы мы все начертали крест на своих щитах? – переспросил он.

– От тебя я не вправе ничего требовать, о король, – промолвил Артур, – но если ты нанесешь крест на свой щит и на щиты своих людей, я буду признателен.

– Но почему? – яростно воскликнул Кунеглас. Он славился враждебностью к новой религии.

– Да потому, – объяснил Артур, по-прежнему глядя вниз, на врага, – что крест – это цена, которую мы заплатим за армию Гвента.

Кунеглас вытаращился на Артура так, словно ушам своим не верил.

– Неужто к нам идет Мэуриг? – охнул я.

– Нет, – отозвался Артур, оборачиваясь к нам, – не Мэуриг. Идет король Тевдрик. Славный старина Тевдрик.

Король Тевдрик, отец Мэурига, давным-давно отказался от трона и стал монахом. Артур ездил в Гвент увещевать старика.

– Я знал, что своего добьюсь, – сообщил мне Артур, – мы ж с Галахадом всю зиму Тевдрика обхаживали. – Поначалу, рассказывал Артур, старый король никак не хотел отказываться от своего благочестивого подвижничества, но прочие гвентцы присоединили свои голоса к уговорам Артура и Галахада, и, помолясь несколько ночей напролет в своей часовенке, Тевдрик неохотно объявил, что временно возвращает себе королевский титул и лично поведет гвентскую армию на юг. Мэуриг противился этому решению, в котором справедливо усмотрел упрек и унижение, но армия Гвента поддержала старого короля, и ныне гвентцы шли маршем на юг. – Но Гвент назначил свою цену, – признался Артур. – Мне пришлось преклонить колена перед их Богом и пообещать, что я припишу победу Ему; ну да я припишу победу любому богу по желанию Тевдрика, лишь бы он своих копейщиков привел.

– А чего еще от тебя потребовали? – осведомился проницательный Кунеглас.

Артур поморщился:

– Они хотят, чтобы ты пустил в Повис Мэуриговых миссионеров.

– И всего-то?

– Боюсь, у гвентцев сложилось впечатление, будто ты окажешь им добрый прием, – признался Артур. – Прости, о король. Это требование мне выдвинули лишь два дня назад, с подачи Мэурига, а тому надо было любой ценой спасать репутацию. – Кунеглас состроил гримасу. Он делал все, чтобы не допустить христианства в свое королевство, полагая, что Повису ни к чему беспорядки, неизбежно сопутствующие новой вере, но возражать Артуру не стал. Уж лучше в Повис войдут христиане, нежели саксы, должно быть, решил про себя он.

– Это все, что ты наобещал Тевдрику, господин? – подозрительно спросил я у Артура. Я еще не забыл, как Мэуриг требовал себе трон Думнонии и как Артур мечтал избавиться от этого бремени.

– О, такие переговоры всегда изобилуют скучными деталями, ну да пустяки это все, – беспечно отмахнулся Артур. – Да, признаться, я пообещал освободить Сэнсама. Он у нас теперь епископ Думнонии! И восстановлен в звании королевского советника. Это все Тевдрик настоял. Сколько раз я опрокидывал нашего славного епископа, а он – р-раз! – и снова на ногах. – Артур беспечно рассмеялся.

– Ты точно ничего больше не обещал, господин? – переспросил я, по-прежнему недоверчиво.

– Я наобещал достаточно, Дерфель, чтобы Гвент выступил нам на помощь, – твердо отрезал Артур. – Они будут здесь через два дня – шесть сотен первоклассных копейщиков! Даже Агрикола решил, что не так уж он и стар для ратной потехи. Помнишь Агриколу, Дерфель?

– Как же не помнить, господин, – отозвался я. Агрикола, старый полководец Тевдрика, возможно, и одряхлел с годами, но он по-прежнему – один из самых прославленных воинов Британии.

– Все они идут со стороны Глевума. – Артур указал на запад, туда, где в речной долине просматривалась Глевумская дорога. – А как только они явятся, я и мои люди примкнем к ним и вместе атакуем их в долине. – Он глядел с укрепления вниз на глубокую долину, но мысленно видел не поля и тракты, и не пригибаемые ветром зеленя, и не каменные надгробия римского кладбища, нет: перед его глазами разворачивалась битва – от начала и до конца. – Сперва саксы не сообразят, в чем дело, – продолжал Артур, – но в конце концов враги потоком хлынут по этой дороге. – Он указал на Фосс-Уэй прямо под Минидд-Баддоном. – А ты, о король, – он поклонился Кунегласу, – и ты, Дерфель, – он соскочил с низкой насыпи и ткнул меня пальцем в живот, – ударите по ним с флангов. Прямиком вниз по холму – и на их щиты! Мы воссоединимся с вами, – он показал на пальцах, как именно его войска обогнут северный фланг саксов, – и сомнем неприятеля, оттеснив его к реке.

Итак, Артур нагрянет с запада, а мы атакуем с севера.

– Так они ж удерут на восток, – недовольно буркнул я.

Артур покачал головой:

– Завтра Кулух двинется маршем на север и воссоединится с черными щитами Энгуса Макайрема, а они уже идут из Кориниума. – Артур был страшно собою доволен, и неудивительно: если все получится как задумано, мы возьмем саксов в кольцо и перебьем всех до единого. Но план был рискованный. По моим прикидкам, как только прибудут люди Тевдрика и черные щиты Энгуса присоединятся к нам, численностью мы почти сравняемся с саксами, но Артур предлагал поделить нашу армию натрое, и если саксы сохранят трезвую голову, они уничтожат каждую часть по отдельности. Правда, если саксы впадут в панику, когда мы ударим жестко и яростно и они растеряются от шума, пыли и ужаса, тогда мы, пожалуй, и впрямь погоним их, как скот на бойню.

– Два дня, – промолвил Артур, – осталось каких-то два дня. Молитесь, чтобы саксы ни о чем не прослышали, молитесь, чтобы они не стронулись с места. – Он велел подать Лламрей, оглянулся через плечо на рыжекудрого копейщика и поскакал к Саграмору, вставшему на хребте за седловиной.

Ночью накануне битвы мы все выжгли кресты на щитах. Невеликая то была цена за победу, к тому же и неполная. Полную цену мы выплатим кровью.

– Думается, госпожа, – сказал я Гвиневере в ту ночь, – лучше тебе завтра остаться здесь, на холме.

Мы пили мед, передавая рог из рук в руки. Гвиневера, как выяснилось, любила побеседовать на ночь глядя, и я взял в привычку приходить посидеть у ее костра перед тем, как ложиться. Я уговаривал ее переждать на Минидд-Баддоне, в то время как все мы спустимся на битву; она расхохоталась мне в лицо.

– Прежде я считала тебя дубиной безмозглым, Дерфель, – сообщила она, – тупым, немытым увальнем. Пожалуйста, не вынуждай меня думать, что я была права.

– Госпожа, – взмолился я, – щитовой строй не место для женщины.

– Равно как и темница, Дерфель. Кроме того, ты вправду надеешься победить без меня?

Гвиневера устроилась у входа в укрытие, сооруженное нами из телег и веток. Ей отвели под жилье целый угол, и в ту ночь она пригласила меня поужинать вместе подгоревшим мясом с бока одного из волов, некогда втащивших телеги на вершину Минидд-Баддона. Кухонные костры догорали, тонкие струйки дыма тянулись к искристому звездному своду, что раскинулся над миром из конца в конец. Над южными холмами низко нависал серп луны, четко высвечивая фигуры часовых, что расхаживали туда-сюда вдоль укреплений.

– Я хочу видеть, чем все закончится, – объявила она; глаза ее ярко сияли в полумраке. – Я вот уж много лет так не радовалась, Дерфель, много-много лет.

– То, что произойдет завтра в долине, госпожа, удовольствия тебе не доставит. Нас ждет жестокая сеча.

– Знаю. – Гвиневера помолчала. – Но ведь твои люди верят, что я принесу им победу. Ты отнимешь у них заветный талисман в час сурового испытания?

– Нет, госпожа, – сдался я. – Но, молю, побереги себя.

Гвиневера поулыбалась моей горячности.

– Это ты за меня беспокоишься, Дерфель, или боишься, что Артур на тебя рассердится, если со мной что-то случится?

Я замялся.

– Думается, он и впрямь разгневается, госпожа, – признался я.

Гвиневера помолчала, смакуя мои слова.

– Он обо мне спрашивал? – наконец осведомилась она.

– Нет, – честно ответил я, – ни разу.

Гвиневера долго глядела на тлеющие угли.

– Он, пожалуй, влюблен в Арганте, – удрученно заметила она.

– Вот уж сомневаюсь: он ее на дух не переносит, – заверил я. Еще неделю назад я ни за что не стал бы так откровенничать, но теперь мы с Гвиневерой на диво сблизились. – Арганте для него слишком юна, – пояснил я, – и умом не блещет.

Гвиневера подняла взгляд, в ее подсвеченных отблесками огня глазах читался вызов.

– Умом не блещет… – повторила она. – Прежде я думала, вот я – умна. Но вы все считаете меня дурой, верно?

– Что ты, госпожа.

– Ты, Дерфель, никогда не умел лгать. Вот почему ты так и не стал придворным. Хороший придворный лжет с улыбкой на устах.

Гвиневера уставилась в огонь и надолго умолкла. А когда заговорила вновь, от ее легкой насмешливости и следа не осталось. Должно быть, в преддверии битвы ее потянуло на откровенность: никогда прежде не доводилось мне слышать от нее подобных признаний.

– Я была дурой, – проговорила она тихо, так тихо, что мне пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова за потрескиванием огня и пением моих людей. – Теперь я внушаю себе, что на меня безумие накатило, да только я сама в это не верю, – продолжала она. – Не безумие – честолюбие. – Гвиневера вновь притихла, глядя на крохотные язычки пламени. – Я хотела быть женой цезаря.

– Ты и была ею, – промолвил я.

Гвиневера покачала головой:

– Артур – не цезарь. Он не тиран, но, думается мне, я хотела видеть в нем тирана, вроде Горфиддида.

Горфиддид, безжалостный король Повиса, был отцом Кайнвин и Кунегласа, заклятым врагом Артура и, если слухи не лгали, любовником Гвиневеры. Она, верно, вспомнила об этих слухах, потому что внезапно вызывающе поглядела на меня – глаза в глаза.

– Я тебе когда-нибудь рассказывала, что Горфиддид пытался меня изнасиловать?

– Да, госпожа, – кивнул я.

– Это неправда, – отрывисто бросила она. – Он не просто пытался, он меня и впрямь изнасиловал. Или я внушила себе, что это насилие. – Слова ее срывались с губ короткими спазмами: правда давалась ей с превеликим трудом. – Возможно, никакого насилия и не было. Я мечтала о золоте, почестях, высоком положении. – Гвиневера теребила полу своей куртки, отдирая от обтрепанной ткани клочок за клочком. Я чувствовал себя крайне неловко, но не перебивал, видя: ей необходимо выговориться. – Но от Горфиддида я ничего этого не получила. Он отлично знал, чего мне надо, но еще лучше знал, что нужно ему самому, и мою цену платить не собирался. Вместо того он помолвил меня с Валерином. А знаешь, что я наметила для Валерина? – Глаза ее вновь сверкнули вызовом, и на сей раз блестели в них не отблески костра, но невыплаканные слезы.

– Нет, госпожа.

– Я собиралась сделать его королем Повиса, – мстительно проговорила она. – Я собиралась воспользоваться Валерином, чтобы отомстить Горфиддиду. И я бы добилась своего, правда, но тут я повстречала Артура.

– При Ллуг-Вейле я убил Валерина, – осторожно подбирая слова, признался я.

– Я знаю.

– На его пальце было кольцо, госпожа, – продолжал я, – кольцо с твоим знаком.

Гвиневера неотрывно глядела на меня. Она отлично знала, о каком кольце идет речь.

– Любовный перстень с крестом? – тихо уточнила она.

– Да, госпожа, – промолвил я и тронул мое собственное любовное кольцо, в точности такое, как у Кайнвин. Многие носили любовные кольца, украшенные крестом, но мало кто мог похвалиться кольцом с крестом, отлитым из кусочка золотой накладки с Котла Клиддно Эйддина, как у нас с Кайнвин.

– Что ты сделал с кольцом? – спросила Гвиневера.

– Выбросил в реку.

– Ты сказал кому-нибудь?

– Только Кайнвин, – заверил я. – О нем еще Исса знает, – добавил я, – потому что это он нашел кольцо и принес его мне.

– А Артуру ты не сказал?

– Нет.

Гвиневера улыбнулась:

– Думается, ты был мне куда лучшим другом, нежели я когда-либо догадывалась, Дерфель.

– Артуру, госпожа. Я оберегал его, не тебя.

– Да, наверное, так. – Гвиневера вновь уставилась в огонь. – Когда все закончится, – промолвила она, – я попытаюсь дать Артуру то, что ему нужно.

– Себя?

Мое предположение несказанно ее удивило.

– А ему это надо? – переспросила она.

– Артур любит тебя, – промолвил я. – Может, он про тебя и не спрашивает, но он высматривает тебя всякий раз, как приходит сюда, на холм. Он искал тебя глазами даже тогда, когда ты была в Инис-Видрине. Со мной он никогда о тебе не говорил, зато Кайнвин все уши прожужжал.

Гвиневера поморщилась.

– Ты знаешь, какой докучной бывает порою любовь, Дерфель? Я не хочу, чтобы мне поклонялись. Я не хочу, чтобы исполняли каждый мой каприз. Мне нужен достойный противник, – исступленно проговорила она. Я открыл было рот, чтобы вступиться за Артура, но она жестом велела мне умолкнуть. – Знаю, Дерфель, – промолвила она, – я уже не имею права хотеть чего бы то ни было. Я буду хорошей девочкой, обещаю тебе. – Гвиневера улыбнулась. – А знаешь, почему Артур меня словно не видит?

– Не знаю, госпожа.

– Потому что он не готов объясняться со мной до того, как одержит победу.

Я подумал, что Гвиневера, должно быть, права, но до сих пор Артур внешне никак не проявлял своих чувств, и потому я счел нужным привнести ноту предостережения:

– Может, победы ему окажется достаточно?

Гвиневера покачала головой:

– Я знаю его лучше, чем ты, Дерфель. Я знаю его так хорошо, что могу описать его одним-единственным словом.

Я задумался: и что же это за слово? Храбрый? Несомненно; но тем самым мы не воздадим должного его заботливости и самоотверженности. Тогда – самоотверженный? Но это качество не описывает его неугомонной непоседливости. Достойный? Да, он, конечно же, достойный человек, но это простое словцо ничего не говорит о том, сколь непредсказуем Артур в гневе.

– Так что же это за слово, госпожа? – сдался я.

– Одинокий, – промолвила Гвиневера, и я вспомнил, что в пещере Митры этим самым словом воспользовался Саграмор. – Он одинок, – повторила Гвиневера, – так же, как и я. Так что давай-ка подарим ему победу, и, может статься, тем самым мы избавим его от одиночества.

– Да хранят тебя боги, госпожа, – отозвался я.

– Скорее богиня, – отозвалась Гвиневера. В лице моем, надо думать, отразился неприкрытый ужас; она рассмеялась. – Да не Изида, Дерфель, не Изида. – (Почитание Изиды привело Гвиневеру в постель к Ланселоту и обернулось величайшим горем Артуровой жизни.) – Думается, – докончила она, – этой ночью я стану молиться Сулис. Она сейчас более уместна.

– Я присоединю мои молитвы к твоим, госпожа.

Я встал, чтобы уйти, Гвиневера меня удержала.

– Мы победим, Дерфель, – горячо заверила она, – мы непременно победим – и все разом изменится.

Как часто мы это повторяли – и ровным счетом ничего не менялось! Но теперь, при Минидд-Баддоне, мы попробуем еще раз.

* * *

Мы расставили западню – а день выдался такой ослепительно прекрасный, что даже сердце заныло. И обещался он быть долгим, ибо ночи делались все короче, а вечерний свет не спешил уступать место сумеркам.

Вечером накануне битвы Артур оттянул свои войска со всех холмов за Минидд-Баддоном. Он приказал своим людям не гасить костров, дабы саксы не заподозрили, что позиции покинуты, и увел копейщиков на запад, на воссоединение с армией Гвента, что приближалась по Глевумской дороге. Воины Кунегласа тоже ушли с нагорий, поднялись на вершину Минидд-Баддона и стали ждать там вместе с моими людьми.

Ночью Малайн, верховный друид Повиса, обошел копейщиков. Он раздавал вербену, «чертовы пальцы» и обрывки засушенной омелы. Христиане сошлись помолиться вместе; хотя я приметил, что очень многие приняли дары друида. Я помолился под укреплениями, прося Митру о великой победе, а затем попытался заснуть, но Минидд-Баддон гудел, как растревоженный улей, – к гулу голосов примешивался монотонный скрежет камней о сталь.

Я загодя навострил копье и заново наточил Хьюэлбейн. Перед битвой я никогда не доверял свое оружие слуге, но приводил его в порядок сам – столь же одержимо, как и все мои люди. Убедившись, что и меч, и копье наточены острее острого, я прилег неподалеку от убежища Гвиневеры. Глаза у меня слипались, но при мысли о стене щитов меня одолевал страх. Я бдительно отслеживал предзнаменования и панически боялся увидеть сову. Я помолился еще раз. Должно быть, в конце концов я все-таки забылся тревожным сном – и оказался во власти ночных кошмаров. Как давно не сражался я в щитовом строю и вражеской стены не проламывал!

Проснулся я рано, продрогнув до костей. Выпала густая роса. Мои люди покрякивали, кашляли, облегчались и шумно переводили дух. Над холмом стояла вонь: хоть мы и выкопали сортиры, но не было ручья, чтобы уносить испражнения.

– Узнаю мужчин по звукам и запахам, – иронически отметила Гвиневера из полумрака своего убежища.

– Ты поспала, госпожа? – спросил я.

– Немножко. – Она выбралась из-под низких ветвей, что служили крышей и дверью. – Зябко.

– Скоро потеплеет.

Она присела рядом со мной, кутаясь в плащ. Волосы у нее спутались, глаза опухли со сна.

– О чем ты думаешь в битве? – полюбопытствовала она.

– О том, как бы остаться в живых, – ответил я. – О том, как бы убить побольше врагов. И еще о победе.

– Это мед? – спросила она, указывая на рог в моей руке.

– Вода, госпожа. Мед замедляет воина в битве.

Гвиневера приняла у меня рог, плеснула воды в глаза, допила остальное. Ей было заметно не по себе, но я знал, что ни за что не смогу убедить ее остаться на Минидд-Баддоне.

– А Артур? – спросила она. – О чем думает в битве он?

Я улыбнулся:

– О мире, что наступит после сражения, госпожа. Он всякий раз верит, что эта битва – последняя.

– Однако ж конца битвам не предвидится, – сонно заметила она.

– Пожалуй, что и так, – согласился я, – но в этом бою, госпожа, держись поближе ко мне. Как можно ближе.

– Да, лорд Дерфель, – насмешливо отозвалась она. И одарила меня ослепительной улыбкой. – И спасибо тебе, Дерфель.

К тому времени как солнце полыхнуло из-за восточных холмов, окрасило клочковатые облака в малиновые тона, а на долину саксов легла густая тень, мы уже облачились в доспехи. Полумрак рассеивался и таял: солнце поднималось все выше. Над рекой вились струйки тумана, растекаясь и уплотняя дым над кострами, вокруг которых наблюдалось необычное оживление.

– Что-то там неспокойно, – обратился ко мне Кунеглас.

– Может, саксы знают, что мы идем? – предположил я.

– Что здорово усложнит нам жизнь, – мрачно отметил Кунеглас, хотя, если саксы и впрямь пронюхали о наших планах, к бою они, по всему судя, не готовились.

Взгляд не различал ни щитовой стены, обращенной к Минидд-Баддону, ни войск, идущих маршем на запад, к Глевумской дороге. Напротив, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы выжечь туман над речными берегами, нам показалось, что враги наконец-то решили сняться с места и двинуться в путь, только непонятно куда – на запад, север или юг, – для начала им предстояло собрать воедино телеги, вьючных лошадей, стада и отары. С нашей высоты лагерь изрядно смахивал на разворошенный пинком ноги муравейник, но постепенно восстановилось некое подобие порядка. Люди Эллы вынесли всю свою кладь за южные ворота Аква-Сулис, а люди Кердика снаряжались к выступлению рядом с лагерем на излучине реки. Хижины горели; вне всякого сомнения, саксы намеревались перед уходом сжечь обе стоянки. Первыми стронулись легковооруженные всадники – они поскакали на запад мимо Аква-Сулис, по Глевумской дороге.

– Досадно, – тихо проговорил Кунеглас. Всадники выехали разведать дорогу, по которой собирались уйти саксы, и мчались они прямиком навстречу Артуровой внезапной атаке.

Мы ждали. Мы не могли спуститься вниз по холму, пока не покажется Артурово воинство, а тогда нам предстоит стремительный бросок – дабы занять брешь между людьми Эллы и армией Кердика. Яростный натиск Артура обрушится на Эллу, в то время как мои копейщики и отряды Кунегласа помешают Кердику прийти союзнику на помощь. Мы почти наверняка уступим им в численности, но Артур надеялся прорваться сквозь строй Эллы и привести свои войска нам на подмогу. Я посмотрел налево, надеясь, что по Фосс-Уэй уже подходят воины Энгуса, но далекая дорога все еще оставалась пустынна. Если черные щиты не явятся, тогда мы с Кунегласом окажемся зажаты между двумя половинами саксонской армии. Я оглядел своих людей: те заметно нервничали. Того, что происходит в долине, они не видели, ибо я велел им спрятаться и не высовываться до тех пор, пока мы не атакуем с фланга. Кое-кто крепко зажмурился, несколько человек из числа христиан преклонили колена и воздели руки, а прочие водили точильными камнями по лезвиям копий, уже заостренным до бритвенной остроты. Друид Малайн нараспев читал охранительный заговор, Пирлиг молился, Гвиневера глядела на меня расширенными глазами, словно по выражению моего лица понимала, что должно вот-вот произойти.

Саксонские разведчики уже скрылись из виду на западе, а теперь вдруг стремительным галопом пронеслись назад. Из-под копыт летела пыль. По их бешеной спешке было ясно: они увидели Артура, и скоро, надо думать, хаотичная суматоха саксонских лагерей преобразится в грозную стену щитов и копий. Я покрепче сжал длинное ясеневое древко копья, закрыл глаза и вознес молитву, и слова мои полетели в синеву небесную, к Белу и Митре.

– Гляди, вот они! – воскликнул Кунеглас, пока я молился.

Я открыл глаза: атакующая армия Артура уже заполнила западную часть долины. Солнце било воинам в лицо и отсвечивало от сотен обнаженных клинков и надраенных шлемов. Южнее, вдоль реки, летели вперед Артуровы всадники, торопясь захватить мост к югу от Аква-Сулис, а войско Гвента наступало, растянувшись в длинную шеренгу по центру долины. Люди Тевдрика экипировались на римский лад: на них были бронзовые нагрудники, алые плащи и крепкие шлемы с плюмажами, так что с вершины Минидд-Баддона они казались кармазинно-золотыми фалангами под сонмом знамен, на которых вместо гвентского черного быка красовались алые христианские кресты. К северу от них шли копейщики Артура – шли за Саграмором и его широким черным стягом, что развевался на шесте с навершием из саксонского черепа. По сей день стоит мне закрыть глаза, и я словно наяву вижу, как надвигается это воинство, вижу, как ветер колеблет волну знамен над стройными шеренгами, вижу, как позади них над дорогой клубится пыль, а там, где прошли они, зеленые всходы безжалостно втоптаны в землю.

А впереди наступающей армии царили паника и хаос. Саксы бежали спасать жен, облачались в доспехи, разыскивали вождей или сбивались в группки, что постепенно объединялись в первую щитовую стену близ лагеря под Аква-Сулис, да только жалкая получилась стена, неплотная, рыхлая, и на моих глазах какой-то всадник дал знак воинам отойти назад. По левую руку от нас Кердиковы люди выстроились в боевой порядок куда быстрее, но они находились на расстоянии двух с лишним миль от атакующего Артурова войска, а это означало, что основной удар примут на себя бойцы Эллы. Вдалеке, следом за армией, темной, оборванной массой надвигались наши ополченцы – с серпами, топорами, мотыгами и дубинками.

Я видел, как над могилами римского кладбища взвилось знамя Эллы, видел, как Элловы копейщики поспешили назад, под стяг с окровавленным черепом. Саксы уже покинули Аква-Сулис, свой западный лагерь, а также и поклажу, собранную за пределами города; они, может статься, надеялись, что Артуровы люди задержатся разграбить телеги и вьюки, но Артур вовремя заметил опасность и провел своих людей в обход, севернее городской стены. Гвентские копейщики выставили на мосту своих воинов, предоставив всадникам в тяжелых доспехах следовать за кармазинно-золотой линией. Все происходило так медленно, словно во сне. С Минидд-Баддона округа просматривалась как на ладони: мы видели, как последние саксы удирают через обвалившуюся стену Аква-Сулис, видели, как щитовой строй Эллы наконец-то окреп, видели, как Кердиковы люди спешат вдоль дороги к Элле на помощь; мысленно мы торопили Артура и Тевдрика – да вперед, скорее же, сомните Элловы ряды прежде, чем Кердик успеет вступить в битву! – но атака, похоже, замедлилась до улиточной скорости. Верховые гонцы метались между отрядами копейщиков туда-сюда, а все остальные вроде бы никуда и не торопились.

Силы Эллы отошли от Аква-Сулис на полмили, выстроились там в боевой порядок и теперь ожидали атаки Артура. Их колдуны выплясывали на поле между армиями, но перед войском Тевдрика я не видел ни одного друида. Гвентцы шли под знаменем своего христианского Бога; и вот наконец, выровняв щитовой строй в прямую линию, они надвинулись на врага. Я ждал, что в промежутке между двумя стенами щитов начнутся переговоры: вожди обменяются ритуальными оскорблениями, пока два щитовых строя оценивают силы друг друга. На моей памяти случалось и так, что противники пялились друг на друга часами, собираясь с духом, прежде чем пойти в атаку, но эти гвентские христиане даже шага не замедлили. Встречи предводителей не состоялось, и саксонские колдуны даже чары сотворить не успели, ибо христиане просто-напросто опустили копья, подняли прямоугольные щиты с крестами, прошли маршем прямиком через римское кладбище и врезались во вражеские щиты.

Даже на вершине холма мы отчетливо расслышали громкий лязг. Глухой скрежещущий звук, словно гром из-под земли, – с таким звуком сшибаются сотни щитов и копий, когда две великие армии сталкиваются лицом к лицу. Натиск гвентцев был остановлен – саксы навалились на них всей тяжестью, и я знал: люди умирают там десятками. Кого-то проткнули копьем, кого-то зарубили топором или затоптали под ногами. Воины плевались и рычали из-за края щитов, а напор был столь силен, что в такой давке, конечно же, и меча не поднимешь.

И тут с северного фланга ударили воины Саграмора. Нумидиец со всей очевидностью надеялся обойти Эллу сбоку, но саксонский король вовремя заметил опасность и выслал резервные отряды: их строй принял удар Саграмора на свои щиты и копья. Снова раздался треск ломающихся щитов, но после для нас, наблюдающих за битвой с высоты орлиного полета, все словно замерло в немой неподвижности. Две несметные толпы сомкнулись неразрывно – те, что сзади, выталкивали передние ряды, а те, что впереди, отчаянно пытались высвободить копья и снова ударить по врагу, а между тем люди Кердика спешили по Фосс-Уэй к месту событий – точнехонько под нами. Как только они вступят в битву, они с легкостью обойдут Саграмора с фланга и атакуют щитовой строй с тыла. Вот поэтому Артур и оставил нас на холме.

Кердик, верно, догадался, что мы все еще там. Видеть нас из долины он не мог, ведь наши копейщики укрылись за невысокими укреплениями Минидд-Баддона, но вот он галопом подскакал к группе воинов и жестом указал им вверх по склону. Пора выступать, понял я и оглянулся на Кунегласа. Он одновременно обернулся ко мне и улыбнулся:

– Да хранят тебя боги, Дерфель.

– И тебя, о король. – Я коснулся его протянутой руки, затем пошарил ладонью по кольчуге, нащупывая обнадеживающий бугорок – брошь Кайнвин.

Кунеглас поднялся на вал и оборотился к нам.

– Я красно говорить не мастак, – заорал он. – Вон там, внизу, саксы, а вы считаетесь лучшими убийцами саксов во всей Британии. Так ступайте и докажите, что молва не лжет! И помните! Как только окажетесь в долине, крепче держите щитовой строй! Крепче держите, слышите! А теперь вперед!

Мы восторженно завопили и потоком хлынули через кромку холма. Люди Кердика, посланные осмотреть вершину, резко остановились – и отступили, ибо выше по склону появлялись все новые и новые копейщики. Мы спускались с холма – все пятьсот, – и шли мы быстро, забирая под углом к западу, дабы ударить по передовым отрядам Кердиковых подкреплений.

Склон был крутой и ухабистый, сплошные колдобины да кочки. Спускались мы в беспорядке, обгоняя друг друга, а уже оказавшись внизу, пробежав через поле вытоптанной пшеницы и перебравшись через две густые колючие изгороди, образовали щитовую стену. Я встал с левой стороны, Кунеглас с правой, и как только мы построились должным образом и сомкнули щиты, я громко приказал своим людям идти вперед. На поле прямо перед нами уже вырастала саксонская щитовая стена: враги бежали на нас со стороны дороги. Мы наступали; я глянул направо и увидел, что между нами и людьми Саграмора зияет внушительная брешь, брешь столь громадная, что я даже знамени его не различал. О, как мне не понравилась эта брешь, я с ужасом думал, что за грозная сила того и гляди хлынет в этот проем и зайдет нам с тыла, но Артур был непреклонен. Не тяни, велел он, не жди, пока с тобой воссоединится Саграмор, – атакуй, просто атакуй! Небось это Артур убедил христиан Гвента атаковать без промедления, решил я. Он пытается посеять панику в рядах саксов, не давая им перевести дух, и теперь наша очередь вступить в битву, ни минуты не мешкая.

Саксонская стена была составлена наспех, да и невелика – от силы сотни две Кердиковых людей, которые не рассчитывали сражаться прямо здесь, но думали лишь усилить задние ряды Эллиного войска. Им было заметно не по себе. Мы нервничали ничуть не меньше, но не то было время, чтобы позволить страху превозмочь доблесть. Нам предстояло повторить то же, что уже сделали воины Тевдрика: атаковать, не останавливаясь, и заставить неприятеля потерять голову; и вот я проревел боевой клич и ускорил шаг. Я загодя извлек из ножен Хьюэлбейн и взял меч в левую руку, щит повисал на ремнях на предплечье. В правой руке я сжимал тяжелое копье. Враги жались друг к другу, сдвинув щит к щиту и опустив копья, а откуда-то слева на нас спустили громадного боевого пса. Я заслышал вой зверя, а в следующий миг боевое безумие заставило меня позабыть обо всем, кроме бородатых лиц прямо передо мной.

В битве находит выход ярая ненависть, ненависть, что поднимается из темных глубин души и выплескивается лютым, безжалостным гневом. А еще – радостью. Я знал, что саксонский щитовой строй не устоит. Знал задолго до того, как пошел в атаку. Уж слишком неплотная была стена, и возводилась наспех, и воины заметно нервничали, и вот я вырвался из первого ряда и вложил всю свою ненависть в крик и побежал на врага. В тот миг мне хотелось одного: убивать. Впрочем, нет, не только. Еще мне хотелось, чтобы барды пели о подвигах Дерфеля Кадарна при Минидд-Баддоне. Хотелось, чтобы люди глядели на меня и говорили: вот воин, проломивший щитовой строй при Минидд-Баддоне. Я мечтал о могуществе, что приходит вместе со славой. Дюжина людей в Британии таким могуществом обладали, в том числе Артур, Саграмор и Кулух, и могущество это превосходило любую другую власть, кроме королевской. Мы жили в мире, где меч наделяет знатностью, а отказ от меча означает утрату чести, так что я бежал вперед, и безумие переполняло мне душу, а ликующий восторг наделял меня грозной силой, пока я выбирал себе жертв. Стояли там двое юнцов, оба пониже меня, оба испуганные, с жиденькими бороденками, и оба дрогнули еще до того, как я нанес удар. Их взглядам явился бриттский вождь во всем блеске, а моему взгляду явились два мертвых сакса.

Одного я ткнул копьем точно в горло. Я выпустил копье, едва в щит мой вгрызся топор, но я был начеку, и отразил удар, и саданул щитом второго, и с силой навалился плечом на щит, а правой рукой вытащил Хьюэлбейн. Я рубанул сверху вниз, и от саксонского древка отлетела щепка, а я почуял, что сзади подоспели мои люди. Я раскрутил Хьюэлбейн над головой, снова обрушил клинок вниз, пронзительно завопил, повел меч вбок, а в следующий миг передо мной уже не было ничего, лишь трава, и лютики, и дорога, и заливные луга за нею. Я торжествующе заорал: я прорубился сквозь стену! Я развернулся, воткнул клинок в поясницу противника, высвободил меч, увидел, что с острия капает кровь, а враги вдруг разом куда-то подевались. Саксонского строя больше не было, или, точнее, строй превратился в груду кровоточащей бездыханной плоти. Помню, как я воздел к солнцу щит и копье и прокричал благодарность Митре.

– Смыкайте щиты! – взревел Исса, пока я ликовал.

Я нагнулся, подобрал копье, обернулся: с востока бежали еще саксы.

– Смыкайте щиты! – эхом повторил я клич Иссы.

Кунеглас выстраивал свою собственную щитовую стену, обращенную к западу, дабы оградить нас от задних рядов Эллиного войска, а наш строй смотрел на восток, откуда шли люди Кердика. Мои копейщики гомонили и насмехались над врагом. Они только что изрубили щитовой строй в капусту и теперь жадно требовали еще. Позади меня, на пятачке земли между людьми Кунегласа и моими, несколько раненых саксов еще подавали признаки жизни, но трое моих воинов быстро с ними покончили. Саксам перерезали глотки: нам было не до пленников. Гвиневера, как я заметил, тоже внесла свою лепту.

– Господин, господин! – прокричал Эахерн с правой оконечности нашей короткой стены.

Я оглянулся: указывал он на орду саксов, хлынувшую в брешь между нами и рекой. Брешь была широка, но саксы нам не угрожали – они спешили на помощь Элле.

– Пусть их! – крикнул я.

Меня куда больше тревожили саксы, находившиеся впереди нас, ибо они уже выстраивались в боевой порядок. Они видели, на что мы способны, и отнюдь не собирались разделять участь своих предшественников: на сей раз щитовая стена состояла из четырех-пяти рядов. Под ликующие крики воинов вперед выскочил один из колдунов и принялся проклинать нас на чем свет стоит. Помешанный, не иначе, решил я, видя, как неудержимо подергивается его лицо, пока чародей поливает нас грязью. Саксы высоко ценили таких вот безумцев: думали, что боги склоняют к ним слух, а боги, верно, бледнели, слыша его ругательства.

– Не пристрелить ли его? – спросила меня Гвиневера, теребя лук.

– Хотелось бы мне, чтобы тебя здесь не было, госпожа, – отозвался я.

– Поздновато ты спохватился, Дерфель, – усмехнулась она.

– Оставь его, – велел я. Проклятия колдуна моих людей не тревожили: копейщики громко призывали саксов прийти и испытать силу своих клинков, да только атаковать саксы не торопились. Они ждали подкрепления, и помощь была уже на подходе.

– О король! – крикнул я Кунегласу. Тот обернулся. – Ты Саграмора видишь?

– Нет пока.

Не видел я и Энгуса Макайрема, чьи черные щиты должны были хлынуть с холмов и ударить саксам во фланг. Я начал было опасаться, что мы пошли в наступление слишком рано и теперь оказались в ловушке между войсками Эллы, что мало-помалу справляются с паникой, и копейщиками Кердика, что тщательно выстраивают щитовую стену и вот-вот обрушатся на нас всей своей мощью.

Тут Эахерн закричал снова, и я поглядел на юг и увидел: теперь саксы бегут на восток, а не на запад. В полях между нашей стеной и рекой беспорядочно метались охваченные паникой люди, и в первое мгновение я не мог взять в толк, что происходит, пока не услышал грохот. Ни дать ни взять гром. Цокот копыт, вот что это было.

Артуровы кони были настоящими гигантами. Саграмор как-то рассказывал, что Артур отбил этих коней у Хлодвига, франкского короля, а до того, как Хлодвиг обзавелся табуном, лошадей выводили римляне, и во всей Британии не нашлось бы скакунов, равных им ростом: Артур отбирал во всадники самых дюжих своих воинов. Немало боевых коней перешли в руки Ланселота, и я отчасти рассчитывал увидеть этих могучих зверюг во вражеских рядах, но Артур лишь посмеялся над моими страхами. По его словам, Ланселот захватил главным образом племенных кобыл и необъезженных годовичков, а для того, чтобы вымуштровать коня, требуется не меньше лет, нежели на обучение всадника сражаться тяжеловесным копьем с седла. У Ланселота таких бойцов нет, а вот у Артура есть, и теперь он вел их с северного склона против отряда Эллы, сражавшегося с Саграмором.

Громадных скакунов было только шесть десятков, и они заметно устали, ибо сперва помчались захватывать южный мост, а затем поскакали к противоположному участку битвы, но Артур погнал их галопом прямиком в тыл Эллиного боевого строя. Воины задних рядов напирали что есть силы, пытаясь вытолкнуть передние ряды на щитовую стену Саграмора, но Артур появился так внезапно, что развернуться и сомкнуть собственную стену они просто не успели. Кони играючи опрокинули их строй, саксы рассыпались в беспорядке, так что воины Саграмора оттеснили передние ряды – и внезапно правый фланг Элловой армии оказался смят. Кто-то из саксов побежал на юг, под прикрытие оставшейся части Элловой армии, а другие кинулись на восток, к Кердику, – их-то мы и видели на заливных лугах. Артур и его всадники безжалостно преследовали беглецов. Конники длинными мечами рубили бегущих, пока луг не загромоздили мертвые тела. Повсюду валялись брошенные щиты и мечи. На моих глазах Артур вихрем промчался мимо моего строя, его белый плащ был заляпан кровью, Экскалибур в его руке окрасился алым, а изможденное лицо сияло незамутненной радостью. Его слуга Хигвидд нес знамя с медведем – теперь в нижнем углу полотнища красовался алый крест. Хигвидд, обычно угрюмый нелюдим, широко мне усмехнулся и унесся обратно следом за Артуром, вверх по холму, где лошади могли отдышаться, прежде чем обрушиться на фланг Кердика. В первой атаке против сил Эллы погиб Морфанс Уродливый, но то была единственная потеря Артура.

Артуров натиск сокрушил правый фланг Эллы, и теперь Саграмор вел своих людей по Фосс-Уэй на воссоединение со мной. Мы еще не окружили Эллову армию, зато зажали ее между рекой и дорогой, и вымуштрованные христиане Тевдрика неотвратимо наступали по этому коридору, убивая на своем пути всех и вся. Кердик пока что находился за пределами западни, и ему, разумеется, уже приходило в голову бросить Эллу и тем самым обречь своего саксонского союзника на верную гибель, но, однако ж, он решил, что шанс на победу есть. А ежели поле битвы останется за саксами – вся Британия станет Ллогром.

На грозных Артуровых коней Кердик не обратил внимания. Он, верно, знал, что всадники обрушились на Эллины отряды, пока те пребывали в смятении, а несокрушимому строю вышколенных копейщиков кавалерия не страшна, так что он приказал своим людям теснее сомкнуть щиты, опустить копья и наступать.

– Плотнее! Плотнее сомкнитесь! – прокричал я, протолкался в первый ряд и встал так, чтобы мой щит частично перекрывал соседние.

Саксы брели вперед, не размыкая щитов, и прочесывали взглядом наш строй в поисках слабого места, пока вся эта неохватная громада подбиралась к нам. Колдунов видно не было, но в самом центре внушительного построения реяло знамя Кердика. Куда ни глянь – сплошь бороды и рогатые шлемы; бараньи рога хрипло трубили, не переставая, а я зорко отслеживал острия копий и топоров. Где-то в этой людской массе был и Кердик, я слышал его голос. «Щиты сомкнуть! Щиты сомкнуть!» – взывал король. На нас спустили двух громадных боевых псов, раздались крики, справа от меня возникла суматоха: собаки атаковали. Саксы, верно, заметили, что щитовой строй дрогнул под натиском псов: они вдруг ликующе завопили и хлынули вперед.

– Сомкнись! – заорал я и занес копье над головой.

По меньшей мере три сакса на бегу посматривали на меня. Я был знатный лорд, с ног до головы в золоте, и, отослав мою душу в Иной мир, они завоюют и признание, и богатство. Один из них, жадный до славы, вырвался вперед, нацелил копье в мой щит, и я понял: в последний момент он опустит острие и ударит меня в лодыжку. На раздумья времени не осталось, только успевай сражаться! Я со всей силы ткнул нападавшего копьем в лицо и выставил щит вперед и вниз, отражая его удар. Лезвие все же царапнуло меня по лодыжке, распоров кожу правого сапога под наголенником, снятым некогда с Вульфгера, но мое копье окрасилось кровью, и к тому времени, как я выдернул его и на меня набежали следующие, первый уже опрокинулся навзничь.

Они оказались передо мной в тот же самый миг, как сшиблись стены щитов – с таким грохотом, словно рухнули миры. Теперь я саксов еще и чуял – чуял запах выделанной кожи, пота и испражнений, но только не эля. Эта битва началась слишком рано поутру, саксов застали врасплох, и напиться для поднятия духа они не успели. Задние ряды напирали, вжимали меня в щит, что, в свою очередь, давил на щит противника. Я плюнул в бородатую физиономию, ударил копьем чуть выше плеча врага и почувствовал, как чужая рука перехватила мое оружие. Я выпустил древко, могучим усилием высвободился ровно настолько, чтобы вытащить Хьюэлбейн, и рубанул врага мечом сверху вниз. На нем был не шлем, а одно название: кожаная, набитая тряпьем шапка, – и бритвенно-острое лезвие Хьюэлбейна прошло сквозь нее до самого мозга. Меч на мгновение застрял, и пока я пытался его извлечь – а мертвец навалился на меня всей тяжестью, – какой-то сакс обрушил топор мне на голову.

Шлем выдержал. Звон и лязг заполнили вселенную, и в голове моей разом сгустилась тьма с прожилками света. Мои люди впоследствии рассказывали, что я на несколько минут потерял сознание, но на ногах удержался – со всех сторон напирали, падать было некуда. Сам я ничего не помню, ну да о сшибке щитовых стен мало кто помнит хоть что-нибудь. Ты тужишься, ругаешься, плюешься – и бьешь куда придется. Один из соседних щитовиков сказал, я-де пошатнулся под ударом и едва не опрокинулся на трупы убитых мною саксов, но стоявший сзади копейщик ухватил меня за пояс и поставил прямо, а мои волчьи хвосты обступили меня со всех сторон, оградив от врагов. Неприятель почуял, что я ранен, и удвоил яростный натиск: топоры с силой вгрызались в выщербленные щиты и зазубренные мечи, но я постепенно пришел в себя и сбросил оцепенение и обнаружил, что стою во втором ряду и по-прежнему в безопасности под прикрытием благословенного щита, а Хьюэлбейн по-прежнему в моей руке. Голова у меня гудела, но я этого не сознавал, сознавал лишь, что надо колоть и рубить, и орать, и убивать. Исса удерживал брешь, проделанную псами: он безжалостно разил саксов, прорвавшихся в наш первый ряд, и заделывал строй их трупами.

Кердик превосходил нас числом, но обойти нас с северного фланга не мог – там разъезжали тяжеловооруженные всадники, и ему не хотелось отправлять своих воинов вверх по холму навстречу их атаке, так что он послал людей в обход нашего фланга с юга, но Саграмор предвосхитил его маневр и повел в брешь своих копейщиков. Помню, с каким грохотом сшиблись щиты. В моем правом сапоге мерзко хлюпала кровь, стоило мне опереться на эту ногу, череп мой пульсировал болью, рот застыл в оскаленной гримасе. Копейщик, занявший мое место в первом ряду, уступать его отказался.

– Они сдают, господин, они сдают! – прокричал он мне.

Да, натиск врага слабел. Саксы не были побеждены – они просто отступали; внезапно их окриком отозвали назад, они напоследок ткнули копьем, рубанули топором – и резко подались вспять. Мы не стали их преследовать. Слишком уж мы были обескровлены, потрепаны и измучены, чтобы бросаться в погоню, и путь нам преграждала гора тел, обозначившая линию битвенного прилива – границу столкновения щитов и копий. Кто-то был уже мертв, кто-то корчился в агонии и молил добить его.

Кердик отвел своих людей назад выстраивать новую щитовую стену, достаточно большую, чтобы пробиться к армии Эллы: войска Саграмора почти заполнили брешь между мной и рекой и отрезали Элле путь к отступлению. Позже я узнал, что людей Эллы теснили назад, к реке, копейщики Тевдрика, и Артур оставил там ровно столько воинов, сколько нужно, чтобы не выпустить саксов из ловушки, а остальных послал на подмогу Саграмору.

В моем шлеме слева образовалась вмятина, в нижней ее части лезвие топора пробило железо и кожаный подшлемник. Я попытался снять шлем, с трудом отодрав слипшиеся от крови волосы. Осторожно пощупал голову: кость вроде бы цела; ушиб да пульсирующая боль – вот и все дела. На левом предплечье зияла рваная рана, грудь была помята, правая лодыжка все еще кровоточила. Исса прихрамывал, но уверял, что это пустая царапина. Ниалл, предводитель черных щитов, погиб. Копье пробило ему нагрудник; он лежал на спине, копье торчало к небесам, из разверстого рта стекала кровь. Эахерн потерял глаз. Он подлатал глазницу тряпицей, обмотав лоскут вокруг головы, поверх грубой повязки натянул шлем и поклялся отомстить за глаз сторицей.

Артур спустился к нам с холма – похвалить моих людей.

– Сдержите их еще раз! – прокричал он нам. – Сдерживайте их, пока не явится Энгус, и тогда мы покончим с ними на веки вечные!

Мордред ехал следом за Артуром, его громадное знамя реяло вровень со стягом с изображением медведя. Наш король сжимал обнаженный меч, глаза его расширились от возбуждения. На две мили вдоль речного берега в пыли и крови лежали мертвые и умирающие, железо против плоти.

Золотые и алые ряды Тевдрика сомкнулись вокруг уцелевших воинов Эллы. Те все еще держались, и Кердик предпринял новую попытку пробиться к ним. Артур повел Мордреда назад, вверх по холму, а мы опять сомкнули щиты.

– Ишь как рвутся в бой, – промолвил Кунеглас, видя, что саксонские ряды вновь пошли в наступление.

– Они не пьяны, – заметил я, – в этом-то все и дело.

Кунеглас был цел и невредим и, во власти радостного упоения, полагал, будто заговорен от смерти. Он сражался в первых рядах битвы, он убивал, а сам не получил ни царапины. В отличие от отца славы воина Кунеглас так и не стяжал, и теперь он как бы отстаивал свое право на корону.

– Остерегись, о король, – наказал я ему вслед.

– Мы побеждаем, Дерфель! – откликнулся он и поспешил к своим людям, навстречу вражескому натиску.

Новое наступление саксов мощью далеко превосходило их первую атаку, ибо в центр нового строя Кердик поставил свою дружину, а те спустили на нас гигантских боевых псов, и зверюги прыжками помчались к Саграмору – его люди держали центр нашего строя. Спустя мгновение ударили саксонские копейщики, прорубаясь в бреши, что выгрызли в нашем строю псы. Я услышал, как трещат щиты, а затем я думать забыл о Саграморе, ибо правый фланг саксов обрушился на нас.

Вновь сшиблись щиты. И вновь мы били копьями и рубились мечами, и вновь мы напирали друг на друга изо всех сил. Сакс, оказавшийся напротив меня, бросил копье и теперь пытался пропихнуть короткий нож мне под ребра. Нож кольчугу не брал; противник мой всхрапывал, и давил, и скрипел зубами, и ввинчивал лезвие в железные кольца. В такой тесноте опустить правую руку и перехватить его запястье я не мог, так что я просто-напросто стукнул его по шлему рукоятью Хьюэлбейна и продолжал колотить что есть мочи, пока он не рухнул мне под ноги, и я наступил на него сапогом. Сакс все еще пытался полоснуть меня ножом, но из-за моей спины его ткнули копьем, а затем двинули меня щитом сзади, выталкивая на врага. Слева от меня какой-то саксонский герой колотил направо и налево топором, яростно прорубая проход в нашей стене, но вот его опрокинули древком копья, и с полдюжины воинов набросились на упавшего с мечами и копьями. Он испустил дух среди тел своих жертв.

Кердик разъезжал туда-сюда вдоль строя, покрикивая на своих людей: налегайте, убивайте! Я окликнул его, призывая спешиться и сразиться, как подобает мужчине, но он либо не услышал меня, либо пропустил насмешки мимо ушей. Вместо того он пришпорил коня и понесся на юг, туда, где Артур бился рядом с Саграмором. Артур вовремя заметил, как тяжко приходится Саграморовым воинам, провел своих всадников позади боевого порядка на помощь нумидийцу, и теперь наша кавалерия вклинивалась в людское месиво и била врагов длинными копьями через головы первого ряда. Был там и Мордред; после люди говорили, что сражался он как демон. Ну да наш король в бою никогда не испытывал недостатка в брутальной доблести: недоставало ему лишь здравого смысла и порядочности в обыденной жизни. Верхом Мордред воевать не привык, так что он спешился и занял место в первом ряду. Позже я видел его; он был весь в крови – в чужой, не могу не отметить. Гвиневера заняла место позади нашего строя. Она приглядела себе брошенного Мордредом коня, вскочила на него и теперь пускала стрелы с седла. На моих глазах одна из них воткнулась в Кердиков щит и застряла в нем, мелко подрагивая, но вождь смахнул стрелу, словно муху.

Эта вторая сшибка щитов завершилась полным изнеможением. Наступил момент, когда мы умаялись так, что и меча не поднять; устало навалившись на вражеский щит, мы лишь выкрикивали оскорбления через верхний край. То и дело кто-нибудь находил в себе силы поднять топор или ткнуть копьем, и на краткое мгновение битвенная ярость вспыхивала вновь, но тут же и гасла: щиты словно поглощали ее в себя. Все истекали кровью, во рту пересохло, на теле живого места не осталось, и когда враг отступил, мы были благодарны за передышку.

Мы тоже отошли назад, оставляя груду мертвецов там, где столкнулись щитовые стены, унося своих раненых с собой. Среди наших погибших нашлось несколько, чьи лбы были отмечены прикосновением раскаленного наконечника копья; клеймо означало, что эти люди в прошлом году примкнули к Ланселотову бунту, однако теперь они отдали жизнь за Артура. Я отыскал Борса: он лежал раненый – дрожал крупной дрожью и жаловался на холод. Живот у него был вспорот; я приподнял беднягу, и внутренности вывалились наружу. Борс тихо охнул, когда я вновь уложил его на землю и сказал ему, что в Ином мире его ждут полыхающие костры и добрая компания и мед льется рекой; он крепко стиснул мою левую руку, а я одним быстрым движением Хьюэлбейна перерезал ему горло. Среди мертвецов ползал вслепую какой-то несчастный сакс, с губ его капала кровь; Исса подобрал валяющийся топор и перерубил ему позвоночник. Одного из моих юнцов вывернуло наизнанку, он зашатался, но приятель подхватил его и поддержал, не давая упасть. Юнец плакал, потому что наложил в штаны и ему было стыдно; ну да он был не один такой. Над полем стояла вонь: разило испражнениями и кровью.

Люди Эллы далеко за нами образовали крепкую щитовую стену спинами к реке. Воины Тевдрика выстроились напротив, но довольствовались уже тем, что не дают саксам стронуться с места: вступать в бой христиане не спешили, ибо нет опаснее врага, загнанного в угол. Но Кердик и теперь не бросил своего союзника. Он все еще надеялся, что сумеет прорваться сквозь Артуровых копейщиков, воссоединится с Эллой, а затем ударит на север и расколет наше войско надвое. Две попытки закончились ничем, но теперь он собрал остатки своей армии для последнего, решающего удара. У него еще оставались свежие силы, в том числе наемные воины из франкской армии Хлодвига, и Кердик поставил этих бойцов в первый ряд. Мы наблюдали, как колдуны разглагольствуют перед ними, а затем, обернувшись, осыпают проклятиями нас. Эту атаку торопить не будут. Нужды нет: день только начинается, до полудня еще далеко, у Кердика время есть, он вполне может позволить своим отрядам подкрепиться, и выпить, и как следует подготовиться. Глухо зарокотал боевой барабан: по флангам выстраивались все новые саксы, некоторые – с псами на привязи. Мы же с ног валились от усталости. Я послал людей к реке за водой, и мы напились, жадно глотая живительную влагу из шлемов погибших. Ко мне подъехал Артур и поморщился, видя, в каком я состоянии.

– Ты сдержишь их в третий раз? – спросил он.

– Придется, господин, – отозвался я, хотя задача была не из простых. Мы потеряли десятки людей, стена получится неплотная. Наши копья и мечи затупились, точильных камней у нас раз-два и обчелся, а враг располагает свежими силами и оружие заточено в лучшем виде. Артур соскользнул со спины Лламрей, перебросил поводья Хигвидду, а затем прошелся вместе со мной к беспорядочным завалам трупов. Кого-то он знал по имени; он хмурился при виде мертвых юнцов, которые и пожить-то как следует не успели, а уже столкнулись лицом к лицу с врагом. Артур наклонился, провел пальцем по лбу Борса, зашагал дальше, замешкался рядом с саксом, изо рта которого торчала стрела. Мне показалось, он вот-вот заговорит, но он просто улыбнулся. Он знал, что Гвиневера сражается бок о бок с моими людьми; более того, наверняка видел ее верхом, видел и ее знамя, что ныне реяло рядом с моим звездным стягом. Артур вновь глянул на стрелу, и лицо его озарилось счастьем. Он коснулся моей руки и повел меня назад к моим людям – те сидели на земле или стояли, опершись на копья.

Какой-то сакс из числа Кердиковых воинов узнал Артура и теперь вышел из строя на широкое пространство между армиями и прокричал ему вызов. То был Лиова, тот самый мастер мечевого боя, с которым я дрался в Тунресли. Он обозвал Артура трусом и бабой. Я переводить не стал, да Артур меня и не просил. Лиова вальяжно подошел ближе. Он был без щита и доспехов, даже без шлема, только при мече, да и того из ножен не вытащил, словно давая понять, что нисколько нас не боится. Я различал шрам на его щеке, и у меня руки чесались развернуться и украсить его шрамом посерьезнее – шрамом, что сведет его в могилу, но Артур меня удержал.

– Пусть его, – проговорил он.

А Лиова между тем продолжал нас подзуживать. Он жеманничал, как женщина, – дескать, вот мы кто такие! – и поворачивался спиной к нашему строю, словно приглашая желающих выйти и напасть на него. Но никто так и не двинулся с места. Лиова вновь оборотился к нам, покачал головой, сокрушаясь о нашей трусости, и принялся расхаживать туда-сюда мимо нагромождений мертвых тел. Саксы подбадривали его ликующими воплями, мои люди наблюдали молча. Я передал по рядам из конца в конец, что это Кердиков защитник, он опасен и лучше с ним не связываться. Нашим людям досадно было видеть, как наглец выхваляется, но все понимали: разумнее оставить Лиову в покое до поры до времени, нежели дать ему шанс унизить кого-то из наших усталых копейщиков. Артур попытался ободрить нас: он вскочил на Лламрей и, не обращая внимания на насмешки Лиовы, промчался галопом вдоль завалов трупов. Он разогнал голых саксонских колдунов, затем выхватил Экскалибур и проскакал под самым носом у саксов, гордо выставляя напоказ белый плюмаж шлема и запятнанный кровью плащ. Щит с алым крестом блестел под солнцем; при виде всадника мои люди разразились приветственными возгласами. Саксы отпрянули назад, а беспомощному Лиове оставалось лишь глотать пыль из-под копыт да честить Артура женовидным мужем. Артур развернул кобылу и направил ее обратно ко мне. Его жест подразумевал, что Лиова – недостойный враг, и, надо думать, гордость саксонского поединщика была уязвлена не на шутку, потому что он подошел к нашему строю еще ближе, высматривая противника.

Лиова замешкался у груды трупов. Шагнул в лужу крови, вытащил из-под тел брошенный щит. Поднял его повыше, чтобы мы все хорошо разглядели орла Повиса. Убедившись, что мы узнали герб, он швырнул щит наземь, приспустил штаны и помочился на повисский символ. Затем направил струю чуть в сторону, на мертвого хозяина щита.

Такого оскорбления Кунеглас не стерпел. Он яростно взревел и выбежал из строя.

– Нет! – закричал я и кинулся к Кунегласу. Лучше я сам сражусь с Лиовой, думал я, я-то по крайней мере знаком с его фокусами и его проворством – но я опоздал. Кунеглас уже извлек меч из ножен, меня он словно не заметил. В тот день он почитал себя неуязвимым. Он был королем битвы, ему так хотелось показать себя героем, и вот он своего добился и теперь полагал, что все ему по плечу. Он зарубит этого наглого сакса на глазах у своих людей, и еще долгие годы барды станут петь о короле Кунегласе Могучем, короле Кунегласе Убийце Саксов, короле Кунегласе Воителе.

Спасти Кунегласа я уже не мог: ежели он повернет вспять или позволит другому занять свое место, он запятнает себя несмываемым позором. Так что я в ужасе наблюдал, как Кунеглас уверенно идет навстречу гибкому ловкачу-саксу, не обременяющему себя броней. На Кунегласе был старый отцовский доспех, железный, отделанный золотом, и шлем, увенчанный орлиным крылом. Кунеглас улыбался. Душа его ликовала и пела, вдохновленная героическими деяниями этого дня; он полагал, что его ведут сами боги. Ни минуты не мешкая, он обрушил на Лиову рубящий удар, и все мы готовы были поклясться, что придется он точнехонько в цель, да только Лиова выскользнул из-под клинка, шагнул в сторону, рассмеялся и снова метнулся вбок, а меч Кунегласа опять рассек только воздух.

И наши, и саксы восторженно взревели. Молчали только мы с Артуром. Я смотрел, как гибнет брат Кайнвин, и ничего-то поделать не мог. Не мог я вмешаться, не нарушив тем самым закона чести, ведь если бы бросился Кунегласу на выручку, я бы его унизил. Артур глядел на меня с седла, озабоченно хмурясь.

И что тут скажешь? Ничего утешительного.

– Я с ним сражался, – горько промолвил я, – он смертоносен.

– Но ты-то жив.

– Я воин, господин, – промолвил я. Кунеглас воином никогда не был, вот почему сейчас ему так хотелось доказать, на что он способен, но Лиова выставлял его дураком. Кунеглас атаковал, пытаясь зарубить Лиову могучим ударом, и всякий раз сакс либо подныривал под клинок, либо уворачивался, но в наступление так и не перешел; и наши люди постепенно смолкли – они видели, что король устал, а Лиова играет с ним, как кот с мышью.

Внезапно горстка воинов из Повиса ринулась спасать своего короля, но Лиова стремительно отступил на три шага и молча указал на них мечом. Кунеглас оглянулся.

– Назад! – рявкнул он. – Назад! – повторил он еще более гневно. Кунеглас, верно, уже понял, что обречен, но предпочел погибнуть с честью. Честь – это все.

Повисцы остановились. Кунеглас обернулся к Лиове, и на сей раз он не стал опрометью кидаться вперед, но действовал более осторожно. Меч его впервые коснулся лезвия Лиовы. И тут на моих глазах Лиова поскользнулся на траве, Кунеглас с победным воплем занес меч, вознамерившись покончить со своим мучителем, но Лиова уже откатился назад – поскользнулся-то он нарочно! – и на стремительном развороте клинок его пронесся над травой и полоснул короля по правой ноге. Мгновение Кунеглас стоял прямо, уронив меч, а затем, едва Лиова выпрямился, он принялся оседать. Сакс дождался, пока король рухнет наземь, пинком ноги отшвырнул Кунегласов щит и резко ткнул острием меча вниз.

Саксы ликовали до хрипоты, ибо триумф Лиовы предвещал им успех. Сам Лиова, прихватив Кунегласов меч, проворно кинулся бежать: одержимые жаждой мести повисцы бросились в погоню. Сакс играючи обогнал их, затем обернулся и принялся насмехаться. Сражаться с ними Лиове нужды не было, ибо поединок он выиграл. Он сразил неприятельского короля, и я нимало не сомневался, что саксонские барды станут петь о Лиове Ужасном, Убийце Королей. Он подарил саксам первую победу за весь день.

Артур спешился. Мы с ним желали непременно отнести тело Кунегласа обратно к его людям. Оба мы плакали. Все эти долгие годы у нас не было союзника надежнее, чем Кунеглас ап Горфиддид, король Повисский. Он никогда не спорил с Артуром и ни разу его не подвел, а мне он стал ближе брата. Благородный он был человек, даритель злата, поборник справедливости, – а теперь он погиб. Повисские воины приняли у нас тело покойного короля и унесли его за стену щитов.

– Убийцу его зовут Лиова, – объявил я им, – и я дам сто золотых монет тому, кто принесет мне его голову.

Громкий крик заставил меня обернуться. Саксы, уверенные в победе, пошли в атаку.

Мои люди встали. Утерли пот с глаз. Я натянул свой помятый, залитый кровью шлем, опустил нащечники, подобрал упавшее копье.

В бой, снова в бой!

* * *

Это была самая мощная саксонская атака за весь день: на нас надвигалась лавина уверенных в себе копейщиков; они уже вполне справились с паникой и теперь шли крушить наш строй и выручать Эллу. На ходу они ревели битвенные песни, колотили копьями по щитам и обещали друг другу по два десятка убитых бриттов на каждого. Саксы знали: победа за ними. Они выдержали основной удар Артура, они вынудили нас прекратить сражение, на их глазах саксонский защитник сразил короля, и теперь, со свежими силами во главе войска, они наступали, чтобы покончить с нами раз и навсегда. Франки отвели назад легкие копья, изготовясь к броску: вот-вот на нашу щитовую стену обрушится ливень заостренного железа.

И тут с Минидд-Баддона протрубил рог.

Сначала услышали его единицы – все заглушали громкие вопли, топот ног и стоны умирающих, – но рог протрубил во второй раз, а затем и в третий, и на третьем сигнале люди обернулись к покинутым укреплениям Минидд-Баддона. Остановились даже франки и саксы. Они были уже в пятидесяти шагах от нас, когда пение рога сдержало их натиск и они, как и мы, завороженно уставились на длинный зеленый склон холма.

И увидели одного-единственного всадника и знамя.

Знамя было огромное: белое льняное полотнище развернулось во всю ширь, а на нем был вышит алый дракон Думнонии, вставшее на дыбы чудище – сплошные когти, хвост и пламя. Стяг заполоскался на ветру и едва не опрокинул всадника. Даже на таком расстоянии мы видели, что наездник держится в седле неуклюже и скованно, словно не в силах ни управиться с вороным жеребцом, ни удержать громадного знамени. Но вот сзади появились двое воинов, кольнули коня копьями, жеребец скачками понесся вниз по склону, и от резкого движения всадник откинулся далеко назад. И тут же вновь качнулся вперед. А конь стремительно мчался по холму, за спиной у наездника развевался черный плащ, и доспехи под плащом сияли белизной – под стать льняному трепещущему полотнищу. Позади него с вершины Минидд-Баддона хлынула вопящая масса людей с черными щитами – точь-в-точь как мы на рассвете, – а с ними и другие: на их щитах красовались клыкастые кабаньи морды. Это подоспели Энгус Макайрем и Кулух: вместо того чтобы ударить по дороге на Кориниум, они сперва пробрались на Минидд-Баддон, чтобы их люди воссоединились с нашими.

Но я не сводил глаз со всадника. Его по-прежнему швыряло туда-сюда, и теперь я разглядел, что наездник к коню привязан: лодыжки стянуты вместе веревкой под черным брюхом жеребца, а тело закреплено в седле с помощью деревянных подпорок, вбитых прямо в каркас. Шлема на всаднике не было, длинные волосы свободно развевались по ветру, а под волосами вместо лица ухмылялся обтянутый высушенной желтой кожей череп. То был Гавейн, мертвый Гавейн, его губы и десны усохли, обнажив зубы, ноздри превратились в две черные щели, глазницы – в черные дыры. Голова моталась из стороны в сторону, а тело, к которому примотали драконье знамя Британии, раскачивалось вправо-влево.

Сама смерть летела верхом на черном жеребце по имени Анбарр, и при виде жуткого призрака, что надвигался на них, саксы устрашились и дрогнули. Черные щиты пронзительно вопили, торопясь следом за Гавейном, и гнали коня и мертвого всадника через изгороди прямиком на саксонский фланг. Черные щиты шли в атаку не строем, но наступали беспорядочной завывающей массой. Так воюют ирландцы – и страшен натиск одержимых, что спешат на бойню, как влюбленный на свидание.

И чаши весов качнулись: решалась судьба битвы. Саксы были уже на грани победы, но Артур заметил их неуверенность и внезапно бросил нас на вражеский строй.

– Вперед! – закричал он.

– В атаку! – эхом подхватил Мордред. – Вперед!

Так началось побоище на Минидд-Баддоне. Барды рассказывают о нем все как есть и в кои-то веки не преувеличивают. Мы перешли границу – завалы трупов – и обрушились с копьями на саксонскую армию, а черные щиты и воины Кулуха одновременно ударили по флангу. Несколько мгновений слышались лязг меча о меч да глухие удары топора о щит – это, напирая, и всхрапывая, и истекая пóтом, сшиблись щитовые стены, но вот саксонская армия дрогнула, и теперь мы сражались против их редеющих рядов на поле, скользком от франкской и саксонской крови. Саксы бежали, не устояв перед яростной атакой во главе с мертвецом на черном коне, и мы убивали их до тех пор, пока не пресытились убийством. С нашей легкой руки на мосту мечей душам саксов было, верно, не протолкнуться. Мы насаживали врагов на копья, мы их потрошили, а кого-то просто топили в реке. Поначалу мы пленных не брали, но лишь вымещали на проклятых захватчиках многолетнюю ненависть. Воинство Кердика пошатнулось под двойным натиском, и мы с ревом врезались в беспорядочные ряды и состязались друг с другом, кто убьет больше. То была оргия смерти, кровавая мешанина. Иные саксы так перепугались, что с места двинуться не могли: просто стояли, в ужасе глядя на происходящее, и дожидались, пока их прикончат, но были и другие – они бились как демоны, были и те, кто погиб на бегу; были и такие, что прорывались к реке. Мы утратили всякое подобие щитового строя, мы превратились в стаю бешеных боевых псов и рвали врага на куски. Я видел, как Мордред, ковыляя на увечной ноге, крошит саксов в капусту. Видел, как Артур шлет коня прямо на беглецов и конь топчет их копытами, видел, как люди Повиса отомстили за своего короля тысячу раз. Я видел, как Галахад с безмятежным видом рубит с седла направо и налево. Тевдрик, в священнической рясе, тощий как скелет и с тонзурой, яростно орудовал тяжелым мечом. Был там и старый епископ Эмрис, на шее его болтался громадный крест, а поверх рясы красовался старый нагрудник, прикрученный веревкой из конского волоса.

– Ступайте в ад! – ревел он, тыкая в беспомощных саксов копьем. – Да гореть вам в очистительном огне веки вечные!

Я видел Энгуса Макайрема: тот как раз насадил на копье очередного сакса; борода его пропиталась вражеской кровью. Я видел, как Гвиневера скачет верхом на Мордредовом коне и размахивает мечом, что мы ей подарили. Видел я и Гавейна: безжизненное тело завалилось на сторону, голова оторвалась вовсе, а взмыленный конь мирно пощипывал травку среди саксонских трупов. Увидел я наконец и Мерлина: он, конечно же, явился вместе с Гавейновыми останками; несмотря на почтенные годы, старик самозабвенно колотил саксов посохом и честил их жалкими гнидами. Мерлина сопровождали черные щиты. Он увидел меня, улыбнулся и махнул рукой: вперед, мол, в бойню!

Мы разгромили Кердикову деревушку, где в хижинах укрылись женщины и дети. Кулух и два десятка его людей хладнокровно, как мясники, прорубались через горстку саксонских копейщиков, что пытались защитить свои семьи и Кердикову покинутую кладь. Саксонская стража гибла, награбленное золото рассыпалось, что мякина. Помню, как туманом заклубилась пыль, помню, как с воем разбегались перепуганные женщины и мужчины, дети и собаки, помню, как пылающие хижины изрыгали дым, помню, как Артурова тяжелая конница с грохотом проносилась через весь этот ад и занесенные копья стремительно шли вниз и били вражеских копейщиков в спину. Уничтожить поверженную армию – что может быть отраднее? Стена щитов проломлена, и в мире правит смерть – и мы убивали и убивали, пока руки наши не устали настолько, что и меча не поднять, а когда с убийством было покончено, мы оказались в кровавом болоте, и тут наши люди обнаружили среди саксонской поклажи эль и мед, и началась попойка. Несколько саксонских женщин обрели защиту у наших мужчин потрезвее – тех, что носили воду от реки для раненых. Мы отыскивали уцелевших друзей – и крепко их обнимали, находили мертвых друзей – и проливали слезы. Мы изведали пьянящее исступление победы полной и безоговорочной, мы вместе смеялись и плакали, а кое-кто из воинов, позабыв про усталость, пустился в пляс.

Кердик спасся. Он и его дружина пробились сквозь хаос и ушли в восточные холмы. Часть саксов переплыли реку и оказались на южном берегу, иные последовали за Кердиком, а кое-кто прикинулся мертвым и незаметно ускользнул под покровом ночи, но большинство осталось в долине под Минидд-Баддоном – и пребывает там и по сей день.

Ибо мы победили. Мы превратили заливные луга в кровавую бойню. Мы спасли Британию и исполнили Артурову мечту. Мы были королями битвы и владыками мертвых, мы вопили в голос, и наши победные крики летели к небесам.

Мощь саксов была сломлена.

Часть третья

Проклятие Нимуэ

Глава 1

Королева Игрейна, устроившись у окна, дочитывала последние листы в стопке, порою спрашивая у меня, что значит то или иное саксонское слово, но более не говоря ничего. Она торопливо проглядела рассказ о битве и с отвращением швырнула пергаменты на пол.

– А с Эллой-то что случилось? – возмущенно вопросила она. – И с Ланселотом?

– Об их судьбе я еще поведаю, госпожа, – заверил я. Культей левой руки я прижимал перо к столу и затачивал его ножом. Ошметки я сдул на пол. – Всему свое время.

– Всему свое время! – фыркнула она. – Нельзя оставлять историю незаконченной, Дерфель!

– Я ее закончу, – пообещал я.

– Закончить надо прямо здесь и сейчас, – настаивала моя королева. – В этом весь смысл историй; иначе что с них толку? В жизни четких и ясных финалов не бывает – значит, они должны быть в историях.

Игрейна заметно раздалась: срок ее на подходе. Я стану молиться за нее, и молитвы мои ей понадобятся: ведь столько женщин умирают родами! Коровы этой беды не знают, равно как и кошки, и псицы, и свиньи, и овцы, и лисы, и прочая живность, – знает лишь род человеческий. Сэнсам говорит, это все потому, что Ева сорвала яблоко в Эдеме и осквернила наш рай. Женщины, учит святой, это наказание Господне мужчинам, а дети – кара для женщин.

– Так что сталось с Эллой? – сурово вопросила Игрейна, когда я так ничего и не ответил.

– Его убили, – отозвался я, – убили ударом копья. Копье пришлось вот сюда. – Я похлопал по ребрам чуть выше сердца.

На самом-то деле эта история куда длиннее, да только я не собирался пересказывать ее прямо сейчас, ибо мало мне радости вспоминать про смерть отца. Хотя, наверное, написать о ней и впрямь надо, иначе повесть будет неполна. Артур оставил своих людей грабить Кердиков лагерь, а сам поскакал назад – убедиться, покончили ли Тевдриковы христиане с армией Эллы. Обнаружилось, что немногие уцелевшие из числа этих загнанных в ловушку саксов – разбитые, истекающие кровью, умирающие – все еще держатся. Сам Элла был ранен и уже щита не мог удержать, но сдаваться не собирался. Напротив, окруженный дружиной и последними копейщиками, он поджидал солдат Тевдрика – пусть приходят и убивают.

Гвентцы нападать не спешили. Загнанный в угол враг опасен, а уж в щитовом строю, как Элла и его люди, опасен вдвойне. Слишком много копейщиков Гвента уже погибли, и в их числе славный старый Агрикола; те, что остались в живых, отнюдь не жаждали нарваться на саксонские щиты еще раз. Артур их и не принуждал; более того, он переговорил с Эллой, и когда сдаться Элла отказался, Артур позвал меня. Подойдя ближе, я подумал было, что Артур сменил белый плащ на темно-красный, но плащ был тот же, просто ткань насквозь пропиталась кровью. Артур прижал меня к груди в знак приветствия и так, обнимая рукою за плечи, вывел на свободное пространство между двумя щитовыми стенами. Помню, валялся там умирающий конь, а еще – трупы, и брошенные щиты, и покореженные мечи и копья.

– Твой отец не желает сложить оружие, – промолвил Артур, – но думаю, тебя он послушает. Скажи ему, пусть сдается в плен – жить он будет в почете и дни свои проведет в холе. Обещаю сохранить жизнь его людям. Все, что от него требуется, – это отдать мне свой меч. – Артур окинул взглядом жалкую горстку обессиленных, обреченных саксов. Они молчали. На их месте мы бы пели, но эти копейщики ждали смерти в гробовом молчании. – Скажи им, Дерфель, на сегодня довольно кровопролития, – велел Артур.

Я отстегнул Хьюэлбейн, положил клинок наземь рядом со щитом и копьем и подошел к отцу. Выглядел Элла усталым, надломленным и измученным, но бодро заковылял мне навстречу, высоко вскинув голову. Щита при нем не было; в изувеченной правой руке он сжимал меч.

– Вот так и думал, что за тобой пошлют, – проворчал он. Меч его иззубрился и затупился, на лезвии засохла кровь. Я начал было пересказывать Артурово предложение; Элла резко отмахнулся клинком. – Да знаю я, чего он от меня хочет, – перебил он, – меча моего он хочет, вот чего, но я Элла, бретвальда Британии, и меча я не уступлю.

– Отец, – начал я снова.

– Изволь звать меня королем! – рыкнул он.

Я улыбнулся его непокорству и склонил голову.

– О король, мы предлагаем твоим людям жизнь, и мы…

Элла снова оборвал меня на полуслове.

– Когда воин гибнет в бою, – промолвил он, – он отправляется в блаженную небесную обитель. Но чтобы попасть в тот роскошный пиршественный зал, должно ему умереть стоя, с мечом в руке, с раной в груди, не в спине. – Элла помолчал, а когда заговорил снова, голос его заметно смягчился. – Ты ничего мне не должен, сын мой, но доброе дело сделаешь ты, коли подаришь мне место в том пиршественном зале.

– О король, – начал я, но Элла перебил меня в четвертый раз.

– Хотел бы я покоиться здесь, – продолжал он, как если бы я не сказал ни слова, – ногами на север и с мечом в руке. Ничего больше я от тебя не попрошу. – Элла обернулся к своим людям, и я заметил, что он еле стоит на ногах. Верно, ранен и впрямь серьезно, да только под громадным медвежьим плащом разве разглядишь? – Хротгар! – крикнул он одному из копейщиков. – Отдай моему сыну копье.

Высокий молодой сакс вышел из щитового строя и послушно протянул мне свое оружие.

– Возьми! – крикнул мне Элла, и я послушался.

Хротгар опасливо зыркнул на меня и поспешно вернулся к товарищам.

Элла на мгновение прикрыл глаза, его суровое лицо исказилось. Под слоем грязи и пота он был бледен как полотно; он вдруг стиснул зубы – накатил очередной приступ боли, но он не издал ни звука и даже попытался улыбнуться, шагнув вперед обнять меня. Король навалился всей своей тяжестью мне на плечи; я слышал, как дыхание хрипло клокочет в горле.

– Думается, ты лучший из моих сыновей, – шепнул он мне на ухо. – А теперь сделай мне достойный дар. Дай мне хорошую смерть, Дерфель, ибо охота мне отправиться в пиршественный зал для настоящих воинов. – Элла тяжело шагнул назад, оперся о меч, с трудом распутал кожаные завязки мехового плаща. Плащ соскользнул наземь, и я увидел, что весь левый бок короля залит кровью. Его ткнули копьем под нагрудник, а второй удар пришелся высоко в плечо, так что левая рука висела бессильно, и для того, чтобы расстегнуть кожаные ремни нагрудника у пояса и на плечах, Элле пришлось пустить в ход искалеченную правую руку. Он неловко возился с пряжками, но когда я попытался было помочь ему, он только отмахнулся. – Я упрощаю тебе работу, – промолвил он, – но когда я буду мертв, надень нагрудник обратно. В пиршественном зале доспехи мне пригодятся; ужо подерусь там всласть. Хорошо там: сражения, пиры и… – Он умолк на полуслове: вновь накатила невыносимая боль. Элла скрипнул зубами, застонал, выпрямился, взглянул мне в лицо. – А теперь убей меня, – приказал он.

– Я не могу тебя убить, – отозвался я, но в памяти вдруг всплыло пророчество моей безумной матери: Эллу убьет сын Эллы.

– Тогда тебя убью я, – объявил он и неловко замахнулся на меня мечом. Я увернулся от удара, Элла рванулся следом, споткнулся и чуть не упал. Он остановился, хватая ртом воздух и не сводя с меня глаз. – Ради твоей матери, Дерфель, – взмолился он, – или ты оставишь меня умирать на земле, точно пса? Неужто ты мне откажешь? – Король вновь занес меч, и на сей раз напряжение оказалось ему не по силам, и он зашатался, на глазах у него выступили слезы, и я понял: то, как именно он примет смерть, для Эллы и впрямь важно, более чем важно. Король заставил себя выпрямиться и, поднатужившись, поднял меч. На левом боку проступила свежая кровь, взор потускнел; глядя мне прямо в лицо, глаза в глаза, он в последний раз шагнул вперед и сделал слабый выпад, целя мне в живот.

Прости меня, Господи, но я ударил – ударил копьем снизу вверх. Я вложил в удар всю свою силу и всю свою тяжесть, и массивное острие приняло на себя вес падающего тела и удержало его в прямом положении, и пробило ребра, и вошло глубоко в сердце. Элла содрогнулся, в лице его проступила мрачная решимость, и на краткое мгновение мне почудилось, что он пытается поднять меч для последнего удара, но тут же я понял: он просто хочет убедиться, что раненая правая рука крепко вцепилась в рукоять меча. А затем он упал – но умер еще до того, как коснулся земли, а меч свой, иззубренный, окровавленный меч, он по-прежнему сжимал в руке мертвой хваткой. Над саксонским строем пронесся стон. Многие плакали.

– Дерфель? – окликнула меня Игрейна. – Дерфель!

– Госпожа?

– Ты задремал, – упрекнула она.

– Это все старость, милая госпожа, – отозвался я, – просто старость.

– Итак, Элла погиб в битве, – гнула свое она, – а Ланселот?

– Все в свой срок, – твердо объявил я.

– Расскажи сейчас! – настаивала она.

– Я же сказал, госпожа, все в свой срок, – повторил я. – Терпеть не могу историй, в которых конец опережает начало.

На миг мне показалось было, что Игрейна просто так не отступится, но она лишь вздохнула, раздосадованная моим упрямством, и перешла к следующему неотвеченному вопросу по списку:

– А что сталось с саксонским защитником, Лиовой?

– Он умер, – отозвался я. – Умер ужасной смертью.

– Славно! – обрадовалась она. В глазах ее вспыхнул живой интерес. – Расскажи!

– От недуга, госпожа. В паху у него образовалась опухоль, так что и не сесть, и не лечь, и даже стоять ему было мучительно больно. Лиова худел на глазах и наконец умер, весь в поту и в ознобе. Так нам рассказывали.

– Значит, Лиова вовсе не погиб при Минидд-Баддоне? – вознегодовала Игрейна.

– Он бежал вместе с Кердиком.

Игрейна недовольно пожала плечами, как если бы, упустив саксонского защитника, мы не оправдали ее надежд.

– Но барды… – промолвила она, и я застонал, ибо всякий раз, когда моя королева упоминает про бардов, я знаю, что мне вот-вот предъявят их версию событий, каковую Игрейна неизменно предпочитает моей, хотя история создавалась у меня на глазах, а барды в ту пору еще и на свет-то не родились. – Барды, – повторила королева твердо, пропустив мимо ушей мой протестующий стон, – все сходятся на том, что битва Кунегласа с Лиовой длилась почти все утро, и Кунеглас сразил шестерых поединщиков, прежде чем ему нанесли предательский удар сзади.

– Слыхал я эти песни, – сдержанно проговорил я.

– И что же? – сверкнула глазами она. Кунеглас приходился дедом ее мужу, и на карту была поставлена фамильная гордость. – Что ты на это скажешь?

– Я там был, госпожа, – просто сказал я.

– У тебя стариковская память, Дерфель, – недовольно буркнула она.

Не сомневаюсь, что когда Дафидд, судейский писарь, что перекладывает мои пергаменты на язык бриттов, дойдет до рассказа о гибели Кунегласа, он перекроит его, подстраиваясь под вкусы моей госпожи. Почему бы, собственно, и нет? Кунеглас был героем, и нет в том дурного, если в историю он войдет как великий воин, хотя на самом-то деле солдат из него был никудышный. Кунеглас был достойным человеком – разумным и мудрым не по годам, но не из тех, в ком взыграет сердце, стоит сжать в руке древко копья. Его смерть явилась трагедией Минидд-Баддона, но трагедии этой в опьянении победы никто особо не оценил. Мы предали его огню прямо там, на поле битвы, и погребальный костер пылал три дня и три ночи, а на рассвете последнего дня, когда пламя догорело, остались лишь угли да расплавленные остатки Кунегласова доспеха, мы собрались вокруг кострища и спели песнь смерти Верлинна. А еще мы убили два десятка саксонских пленников и послали их души сопроводить Кунегласа с почестями в Иной мир. Помню, я еще подумал, как хорошо для моей милой Диан, что ее дядя прошел по мосту из мечей и теперь составит ей компанию под сенью башен Аннуина.

– Ну а Артур? – жадно полюбопытствовала Игрейна. – Он побежал к Гвиневере?

– Я не видел, как они встретились, – отозвался я.

– Да какая разница, что ты видел и чего не видел, – сурово отрезала Игрейна. – Без встречи никак нельзя. – Королева поворошила ножкой груду дописанных пергаментов. – Тебе следовало описать ее, Дерфель.

– Я же сказал, меня при этой встрече не было.

– Да какая разница? Зато получилось бы отличное завершение битвы. Не всем по душе слушать про копья да смертоубийства, знаешь ли. Россказни о том, как сражаются мужчины, быстро надоедают, а разбавишь их любовной историей – и выйдет куда как занимательнее.

Да уж конечно, как только моя повесть попадет в их с Дафиддом руки, битва изрядно приукрасится романтическими небылицами. Порою я жалею, что не пишу по-бриттски, но двое монахов умеют читать, и любой из них может выдать меня Сэнсаму; вот и приходится излагать события на саксонском да уповать, что Игрейна не станет перекраивать историю, когда Дафидд принесет ей перевод. Я-то знаю, чего Игрейне надо: ей надо, чтобы Артур сломя голову помчался к Гвиневере через завалы трупов, и чтобы Гвиневера ждала его с распростертыми объятиями, и чтобы оба слились в экстазе. Возможно, так оно все и случилось, хотя подозреваю, что нет: она была слишком горда, а он слишком робок. Полагаю, при встрече оба разрыдались. Но ни тот ни другая ничего мне не рассказывали, так что лучше не стану я выдумывать небывальщину. Зато вот что я знаю доподлинно: после Минидд-Баддона Артур стал счастливым человеком, и счастьем своим он был обязан не только победе над саксами.

– А как же Арганте? – поинтересовалась Игрейна. – Дерфель, ты столько всего выпускаешь!

– До Арганте я еще дойду.

– Но ведь ее отец тоже там был. Разве Энгус не рассердился, что Артур вернулся к Гвиневере?

– Я все расскажу тебе об Арганте – в свой срок, – пообещал я.

– А Лохольт с Амхаром? Про них ты не забыл?

– Эти двое спаслись, – ответил я. – Нашли корабль и переправились на нем через реку. Боюсь, в этой повести мы с ними еще встретимся.

Игрейна попыталась вытянуть из меня новые подробности, но я был тверд: я-де намерен рассказывать историю своими темпами и в должной последовательности. Наконец королева оставила расспросы и нагнулась собрать исписанные пергаменты в кожаный кошель, в котором уносила их назад в Кар. Наклоняться ей было трудно, но от помощи Игрейна отказалась.

– То-то порадуюсь я, когда дитя родится, – вздохнула она. – Грудь саднит, ноги и спина ноют, и ходить я не хожу – ковыляю вперевалку, что гусыня. Брохваэль тоже сыт по горло.

– Мужей всегда раздражает, когда жены беременны, – отозвался я.

– Сами расстарались, – ядовито отметила Игрейна.

Она замешкалась, прислушиваясь: Сэнсам орал на брата Льюэллина – да как он-де посмел оставить ведро с молоком в коридоре? Бедняга Льюэллин. Он послушник в нашем монастыре, работает больше всех, а слов похвалы вовеки не слыхивал, а теперь вот из-за дурацкого липового ведерка его приговорили к неделе ежедневных побоев от руки святого Тудвала. Тудвал совсем еще юн, почти ребенок, из него готовят преемника Сэнсама. Весь монастырь живет в страхе перед Тудвалом, один я огражден от худших проявлений его злобности благодаря дружбе с королевой. Сэнсам слишком нуждается в покровительстве ее супруга, чтобы рисковать навлечь на себя неудовольствие Игрейны.

– Нынче утром я видела однорогого оленя, – промолвила Игрейна. – Это дурная примета, Дерфель.

– Мы, христиане, в приметы не верим, – откликнулся я.

– Но я вижу, ты тронул гвоздь в столе.

– Мы не всегда бываем добрыми христианами.

Игрейна помолчала.

– Тревожно мне – как-то пройдут роды?

– Все мы за тебя молимся, – заверил я, понимая: ответ мой неутешителен. Но я не только молился в нашей монастырской часовенке, я сделал больше. Я нашел орлиный камень, нацарапал на поверхности ее имя и закопал его под ясенем. Дознайся Сэнсам, что я прибег к древнему заговору, он бы махнул рукой на покровительство Брохваэля и приказал бы святому Тудвалу избивать меня до крови в течение месяца. Впрочем, если бы святой проведал про эту мою повесть об Артуре, он бы поступил точно так же.

А писать я все равно буду, и еще какое-то время оно будет несложно, ибо теперь настают счастливые времена, годы мира. А еще годы подступающей тьмы, да только мы этого не понимали, ибо видели мы лишь солнечный свет, а на тени не обращали внимания. Мы верили, что разогнали мглу и отныне солнце засияет над Британией на веки вечные. Минидд-Баддон был Артуровой победой, его величайшим свершением, и, пожалуй, повесть следовало закончить именно здесь. Но Игрейна права: жизнь не дарует нам удобных финалов, и должно мне продолжать рассказ об Артуре, о моем господине и друге, спасителе Британии.

* * *

Артур сохранил жизнь людям Эллы. Они сложили оружие и стали рабами победителей. Нескольких я приставил помогать копать могилу для моего отца. В мягкой, влажной земле у реки мы вырыли глубокую яму, и положили туда Эллу ногами на север, с мечом в руке, и надели на него нагрудник, прикрыв пробитое сердце, щит положили на живот, а убившее его копье – рядом с телом. Мы засыпали могилу, и я вознес молитву Митре, саксы же молились своему богу грома.

К вечеру запылали первые погребальные костры. Я помог возложить на груду хвороста тела моих погибших копейщиков, затем предоставил их товарищам песней провожать души умерших в Иной мир, а сам взял коня и поскакал на север сквозь длинные мягкие тени. Направлялся я в деревню, где укрылись наши семьи, и, по мере того как я углублялся в северные холмы, шум поля боя затихал. Потрескивание огня, рыдания женщин, напевные стихи плача и буйный гомон пьяных – все разом смолкло.

Я привез Кайнвин вести о гибели Кунегласа. Пока я рассказывал, она неотрывно глядела на меня и в первый миг ничем не выдала своих чувств. Затем глаза ее наполнились слезами, и Кайнвин набросила на голову капюшон.

– Бедный Пирддил, – проговорила она, разумея Кунегласова сына: теперь он стал королем Повиса.

Я поведал Кайнвин, как погиб ее брат, и она удалилась в хижину, где жила с дочерьми. Ей отчаянно хотелось перевязать мне голову – выглядела рана куда страшнее, нежели на самом деле, – но обычай не позволял: Кайнвин и ее дочерям полагалось оплакивать Кунегласа, а это значило, что они затворятся в доме на три дня и три ночи. Им запрещалось выходить на солнечный свет, и мужчинам не было к ним доступа.

К тому времени стемнело. Я мог бы остаться в деревне, но на месте мне не сиделось, и в свете стареющей луны я поскакал обратно на юг. Сперва я отправился в Аква-Сулис, думая, что, пожалуй, застану Артура в городе, но обнаружил лишь освещенные факелами последствия резни. Наше ополчение хлынуло в город через развалюху-стену и перебило всех, кто еще оставался внутри, но кошмар закончился, как только в Аква-Сулис вошли Тевдриковы войска. Эти христиане вычистили храм Минервы, повыкидывали наружу внутренности трех принесенных в жертву быков (саксы разбросали кровавые ошметки по плитам) и, восстановив святилище, провели благодарственный молебен. Я заслышал их гимны и пошел поискать песен на свой вкус, но мои люди остались в разоренном лагере Кердика, и Аква-Сулис был битком набит чужаками. Ни Артура, ни кого-либо из друзей я так и не нашел, вот разве что Кулуха, а тот был мертвецки пьян, так что я поскакал вдоль реки на восток. Сгущались сумерки. В воздухе разливался смрадный запах крови и кишмя кишели призраки, но в отчаянии своем я и духов не побоялся, лишь бы найти какую-никакую компанию. У одного из костров пели Саграморовы воины, но где их предводитель, они не знали, и я поехал дальше, забирая восточнее, туда, где, как я приметил, вкруг костра танцевали люди.

То отплясывали черные щиты, лихо подпрыгивая и подскакивая и перешагивая через отрубленные головы врагов. Я бы объехал развеселых черных щитов стороной, но тут углядел две одетые в белое фигуры, что спокойно сидели у костра в кругу плясунов. Одним из этих людей был Мерлин.

Я привязал коня к пеньку боярышника и прошел сквозь хоровод. Мерлин и его спутник ужинали хлебом, сыром и элем. Сперва Мерлин меня не узнал.

– Брысь, – рявкнул он, – не то превращу тебя в жабу. О, да это ты, Дерфель! – В голосе его прозвучало разочарование. – Вот так я и знал: стоит разжиться снедью, и тут же заявится какое-нибудь пустое брюхо: дескать, давай делись! Ты небось голоден?

– Да, господин.

Мерлин жестом указал мне на место рядом с собой.

– Сыр, похоже, саксонский, – с сомнением протянул он. – Подобрал я его в луже крови, но отмыл дочиста. Ну ладно, признаю, не отмыл – просто обтер. Сыр, кстати, оказался на диво съедобен. Тебе как раз хватит. – На самом-то деле там достало бы на дюжину голодных ртов. – Это Талиесин, – коротко представил старик своего спутника. – Бард из Повиса или что-то в этом роде.

Я пригляделся к прославленному барду: передо мной сидел юноша с чутким, умным лицом. Голова у него была выбрита спереди, как у друида, черная бородка коротко подстрижена, подбородок – длинный, щеки – запавшие и узкий нос. На выбритом лбу покоился тонкий серебряный обруч. Талиесин улыбнулся и наклонил голову:

– Твоя слава опережает тебя, лорд Дерфель.

– То же скажу и о тебе, – отозвался я.

– Ох, нет! – простонал Мерлин. – Если вы двое собираетесь лебезить да заискивать друг перед другом, ступайте куда-нибудь в другое место. Дерфель неплохо дерется, – сообщил он Талиесину, – потому что в свои годы так и остался мальчишкой великовозрастным, а ты прославился только благодаря тому, что судьба наградила тебя сносным голосом.

– Я не только пою, но и слагаю песни, – скромно промолвил Талиесин.

– Да песню кто угодно сложит, особенно если в подпитии, – отмахнулся Мерлин. Затем, сощурившись, пригляделся ко мне. – У тебя никак кровь на волосах?

– Да, господин.

– Радуйся, что пострадала голова, а не что-нибудь важное. – Старик рассмеялся собственной шутке и жестом указал на черных щитов. – Как тебе мой эскорт?

– Пляшут неплохо.

– Что ж, и повод поплясать есть, и под ноги посмотреть приятно. Какой, однако, удачный день, – промолвил Мерлин. – А славно Гавейн сыграл свою роль, э? До чего отрадно, когда дурень оказывается небесполезен, а каким же непроходимым дурнем был наш Гавейн! Зануда мальчишка, одно слово! Все пытался сделать мир лучше и чище. И отчего это молодежь всегда считает себя умнее старших? Вот ты, Талиесин, этим досадным заблуждением не страдаешь. Талиесин, – пояснил мне Мерлин, – приехал поучиться у меня мудрости.

– Я слишком мало знаю, – пробормотал Талиесин.

– Что правда, то правда, – подтвердил Мерлин. И пододвинул ко мне кувшин с элем. – Ну, как тебе твоя потасовочка, Дерфель, понравилась?

– Нет. – По правде сказать, мне отчего-то взгрустнулось. – Кунеглас погиб, – пояснил я.

– Слыхал я про Кунегласа, – отозвался Мерлин. – Что за бестолочь! Не мог предоставить героику недоумкам вроде тебя? Жаль все же, что он погиб. Умником я бы его не назвал, но и придурком – тоже, а в нынешние горестные времена это большая редкость. Кроме того, Кунеглас всегда был ко мне добр.

– Вот и со мной он был сама доброта, – вмешался Талиесин.

– Придется тебе теперь подыскивать нового покровителя, – обратился Мерлин к барду, – вот только на Дерфеля не посматривай. Для этого хорошая песня – все равно что бык пернул, разницы он не увидит. Залог успешной жизни, – наставлял он Талиесина, – родиться у богатых родителей. Я всю жизнь жил не тужил на свою ренту, хотя, если задуматься, доходов вот уже много лет как не вижу. Дерфель, а ты мне ренту платишь?

– Я бы заплатил, господин, да только не знаю, куда послать деньги.

– Ну да теперь это уже не важно, – вздохнул Мерлин. – Я стар и дряхл. Небось помру скоро.

– Чепуха, – отрезал я, – выглядишь ты вполне бодро.

Мерлин, несомненно, был уже далеко не молод, но в глазах его поблескивал озорной огонек, а морщинистое лицо старика дышало живостью. Его волосы и борода были красиво заплетены в косички и перевиты черными лентами, и оделся он чисто – ежели не обращать внимания на брызги засохшей крови. А еще Мерлин явно был счастлив, и не только потому, что мы одержали победу, подумал я, это он обществом Талиесина наслаждается.

– Победа дарит жизнь, – отмахнулся он, – но очень скоро забывается. Где Артур?

– Никто не знает, – отозвался я. – Я слыхал, он долго беседовал с Тевдриком, а теперь вот куда-то подевался. Подозреваю, Гвиневеру отыскал.

– Пес возвращается на блевотину свою, – ухмыльнулся Мерлин.

– А мне она по душе, – вызывающе возразил я.

– Чего от тебя и ждать, – презрительно бросил старик. – Ну да держу пари, теперь она присмиреет. Вот тебе отличная покровительница, – посоветовал он Талиесину, – она, как ни смешно, поэтов и впрямь чтит. Главное, в постель к ней не лезь.

– Исключено, господин, – заверил Талиесин.

Мерлин шумно расхохотался.

– Наш юный бард блюдет целомудрие, – сообщил он мне. – Холощеный жаворонок, вот он кто. Он отрекся от высшего наслаждения мужчины во имя своего дара.

Видя, что я заинтригован, Талиесин не сдержал улыбки:

– Речь идет не о голосе, лорд Дерфель, но о даре пророчества.

– И дар этот подлинный! – с искренним восхищением подтвердил Мерлин. – Хотя целомудрия он все равно не стоит. Кабы такую цену потребовали с меня, я бы и от посоха друида отказался! Занялся бы чем-нибудь попроще, вот стал бы, например, бардом или копейщиком.

– Ты провидишь будущее? – спросил я Талиесина.

– Он предсказал сегодняшнюю победу, – вмешался Мерлин, – а о гибели Кунегласа он знал уже месяц назад. Хотя, конечно, даже он никак не мог предвидеть, что никчемный саксонский увалень заявится к костру и украдет весь мой сыр. – Старик ревниво отобрал у меня остатки сыра. – Ты, верно, теперь попросишь предсказать тебе будущее, а, Дерфель?

– Нет, господин.

– И правильно, – одобрил Мерлин, – будущего лучше не знать. Все заканчивается слезами, и ничего больше.

– Но радость возрождается, – тихо проговорил Талиесин.

– Ох, господи, только не это! – воскликнул Мерлин. – Радость возрождается! Приходит рассвет! На деревьях набухают почки! Тучи расступаются! Тает лед! Избавь меня от сентиментального вздора, кто-кто, а ты способен на большее. – Старик примолк. Черные щиты закончили пляску и пошли позабавиться с пленными саксонками. При женщинах были дети; они громко вопили, раздражая Мерлина. Он нахмурился. – Судьба неумолима, – угрюмо повторил он, – все заканчивается слезами.

– А Нимуэ с тобой? – спросил я и тут же по предостерегающему взгляду Талиесина понял, что вопрос этот задавать не стоило.

Мерлин неотрывно глядел в огонь. Из костра выстрелило угольком; старик сплюнул в отместку, платя недоброму пламени его же монетой.

– Не говори со мной о Нимуэ, – отрезал он. От его благодушия и следа не осталось, я мысленно проклинал свой не в меру длинный язык. Старик тронул свой черный посох и вздохнул. – Нимуэ зла на меня, – объяснил он.

– Почему, господин?

– Потому что никак не может добиться своего, вот почему. Из-за этого люди обычно и злятся. – В костре треснуло очередное бревно, в воздух взметнулись искры, старик раздраженно стряхнул их с одежды, загодя плюнув в пламя. – Лиственница, – вздохнул он. – Свежесрубленная лиственница гореть не хочет. – Мерлин задумчиво воззрился на меня. – Нимуэ запретила мне везти Гавейна на битву. Она считает, добро пропало впустую, и, наверное, она была права.

– Гавейн принес нам победу, господин, – напомнил я.

Мерлин закрыл глаза и картинно вздохнул, давая понять, что дурость мою терпеть невозможно.

– Я посвятил себя одной-единственной цели, – произнес он после долгой паузы. – Одной очень простой цели. Мне хотелось вернуть богов. Это так трудно понять? Но для того, чтобы сделать что-то действительно хорошо, Дерфель, потребна целая жизнь. Нет, дурни вроде тебя вольны растрачивать себя по мелочам – сегодня ты магистрат, завтра копейщик, но когда все закончится, чего ты достиг? Да ничего! Чтобы изменить мир, Дерфель, нужно держаться избранной миссии. Артур к тому близок, не могу не отдать ему должного. Он хочет обезопасить Британию от саксов, и, думается, на какое-то время он преуспел, но саксы еще живы, и они вернутся. Может, я их уже не застану, может, не застанешь и ты, но твоим детям и детям твоих детей придется сражаться в этой войне снова и снова. К истинной победе ведет только один путь.

– Путь богов, – откликнулся я.

– Путь богов, – подтвердил Мерлин, – в этом-то и состоял труд моей жизни. – Старик на мгновение опустил взгляд на черный друидический посох. Талиесин сидел недвижно, не сводя с наставника глаз. – В детстве мне привиделся сон, – очень тихо проговорил Мерлин. – Я пошел в пещеру Карн-Ингли, и приснилось мне, будто у меня крылья и я могу взлететь высоко в небо и оглядеть сверху весь остров Британия – и до чего же он был красив! Красив и зелен и огражден густым туманом от любого врага. Блаженный остров, Дерфель, остров богов, единственное место на земле, их достойное, и со времен того сна, Дерфель, только об этом я и мечтал. Вернуть благословенный остров. Вернуть богов.

– Но… – вмешался было я.

– Не глупи! – рявкнул Мерлин так, что даже Талиесин не сдержал улыбки. – Подумай головой! Труд всей моей жизни, Дерфель!

– Май-Дан, – тихо проговорил я.

Старик кивнул и снова надолго умолк. Вдалеке пели, повсюду горели костры. Во тьме тут и там раздавались крики раненых; псы и мародеры искали себе жертв среди мертвых и умирающих. На рассвете протрезвевшая армия проснется и окажется лицом к лицу с кошмарными последствиями битвы, но сейчас все пели да упивались трофейным элем.

– На Май-Дане я подошел к самой грани, – нарушил молчание Мерлин. – До цели было рукой подать. Но я проявил слабость, Дерфель, досадную слабость. Я слишком люблю Артура. Почему? Он не блещет остроумием, он порою занудствует почище Гавейна, он до смешного предан добродетели, но я его и впрямь люблю. И тебя тоже, если на то пошло. Слабость, сам знаю. Я ценю тонкий ум и гибкость, но на самом-то деле по душе мне люди честные. Меня восхищают сила и прямота, понимаешь ли, и на Май-Дане эта любовь меня погубила.

– Гвидр, – произнес я.

Мерлин кивнул:

– Надо было убить мальчишку, но я знал, что не смогу. Только не Артурова сына. Непростительная слабость, что тут поделаешь.

– Нет.

– Не глупи! – устало промолвил Мерлин. – Что такое жизнь Гвидра в сравнении с богами? Или с надеждой восстановить Британию? Да ничего, пустяк! Но я не смог исполнить назначенного. О да, оправдания у меня были. В свитке Каледдина говорится со всей ясностью: в жертву избирается «сын короля земли», а ведь Артур – не король; ну да это все жалкие увертки. Обряд требовал смерти Гвидра, а я не смог себя заставить. Вот убить Гавейна – это пожалуйста, с легкостью, оно даже не лишено приятности – оборвать разглагольствования этого девственного придурка. А вот с Гвидром не вышло, поэтому обряд остался незавершенным. – Мерлин был глубоко несчастен – несчастен, стар и сгорблен. – Я неудачник, – горько подвел итог он.

– А Нимуэ тебе так и не простила? – неуверенно спросил я.

– Простила? Да Нимуэ вообще не знает, что значит это слово! Для Нимуэ прощение – это слабость! Теперь она сама совершит нужные обряды, и не оплошает, нет. Даже если потребуется перерезать всех сыновей Британии до последнего, она это сделает. Всех побросает в котел и взболтнет хорошенько! – Мерлин улыбнулся краем губ и пожал плечами. – Но ныне я, сами понимаете, здорово усложнил ей работу. Как распоследний сентиментальный старый дурень, я не мог не помочь Артуру выиграть сегодняшнюю драку. А для этого я воспользовался Гавейном, и теперь, думается, Нимуэ меня ненавидит.

– Почему?

Мерлин возвел глаза к дымному небу, словно прося богов даровать мне хоть малую толику разумения.

– Трупы девственных принцев на дороге так просто не валяются, знаешь ли! – фыркнул он. – У меня ушли годы и годы на то, чтобы забить недоумку голову всякой чепухой и подготовить его к жертвоприношению. А что я, по-твоему, сделал сегодня? Выбросил ценного Гавейна на ветер, вот и все. Только того ради, чтобы помочь Артуру.

– Но ведь мы победили!

– Не глупи. – Мерлин обжег меня яростным взглядом. – Вы победили, говоришь? А что это за гнусная штуковина у тебя на щите?

Я обернулся к щиту:

– Это крест.

Мерлин протер глаза.

– Между богами идет война, Дерфель, и сегодня я отдал победу Яхве.

– Кому-кому?

– Таково имя христианского бога. Иногда его еще называют Иегова. Насколько я могу судить, он всего лишь смиренный бог огня из какой-то там жалкой страны на краю света, а теперь вот он вознамерился узурпировать власть всех прочих богов. Честолюбив, хитрец, и уже одерживает верх, ибо я сам сегодня даровал ему победу. Что, по-твоему, сохранится в людской памяти от этой битвы?

– Победа Артура, – твердо объявил я.

– Через сотню лет, Дерфель, люди уже и не вспомнят, кто в битве победил и кто проиграл, – возразил Мерлин.

Я призадумался.

– Гибель Кунегласа? – предположил я.

– Да кому какое дело до Кунегласа? Очередной всеми позабытый король, и только.

– Смерть Эллы?

– Подыхающий пес и тот заслуживает больше внимания.

– Тогда что же?

Мерлин поморщился, раздосадованный моей бестолковостью.

– А в памяти, Дерфель, сохранится вот что: на ваших щитах был крест. Сегодня, дурень ты набитый, мы отдали Британию христианам, и я сделал это сам, своими руками. Я подарил Артуру его честолюбивую мечту, а расплачиваться придется мне. Теперь понимаешь?

– Да, господин.

– Я не на шутку усложнил Нимуэ задачу. Но она все равно попытается, Дерфель, она не такая, как я. Нимуэ не слаба, нет. В ней таится несгибаемая твердость.

Я улыбнулся.

– Она не убьет Гвидра, – убежденно проговорил я, – потому что мы с Артуром ей этого не позволим, и Экскалибур никто ей не даст, так как же она победит?

Мерлин уставился на меня во все глаза:

– Или ты думаешь, дурень набитый, будто у вас с Артуром достанет сил противиться Нимуэ? Она женщина, а женщины всегда получают желаемое, и если для этого нужно сокрушить мир и все, что в нем, значит так тому и быть. Сперва она сломит меня, затем возьмется за тебя. Верно, мой юный пророк? – спросил он у Талиесина, но бард лишь закрыл глаза. Мерлин пожал плечами. – Я отвезу ей прах Гавейна и помогу чем смогу – я обещал ей это. Но все закончится слезами, Дерфель, все закончится слезами. Ну и кашу же я заварил. Что за кашу! – Старик поплотнее закутался в плащ. – Сосну-ка, пожалуй, – объявил он.

За пределами костров черные щиты насиловали пленниц, а я все сидел, глядя в пламя. Я помог добыть великую победу – тогда отчего же мне так невыразимо печально?

* * *

В ту ночь я Артура не видел, а в туманных сумерках перед зарей столкнулся с ним на краткий миг, не более. Он поприветствовал меня с былой теплотой, обняв рукой за плечи.

– Хочу поблагодарить тебя за то, что присмотрел за Гвиневерой. – Артур был в полном вооружении и торопливо завтракал заплесневелым хлебом.

– Скорее это Гвиневера присмотрела за мной, – возразил я.

– Ты про телеги? Эх, жаль, я не видел!

Хигвидд, Артуров слуга, вывел Лламрей из полутьмы, и хлеб полетел в сторону.

– Увидимся вечером, Дерфель, – промолвил Артур, взбираясь в седло с помощью Хигвидда, – или, может, завтра.

– Куда ты собрался, господин?

– В погоню за Кердиком, куда ж еще?

Артур устроился в седле поудобнее, подобрал поводья, принял из рук Хигвидда щит и копье. Пришпорил кобылу каблуками и поскакал к своим конникам, что маячили в тумане смутными тенями. Поехал с Артуром и Мордред, уже не под стражей, но в своем праве: как хороший боец. Я наблюдал, как он взнуздывает коня, и вспоминал найденное в Линдинисе саксонское золото. Предал ли нас Мордред? Если и да, то доказать я ничего не смогу, а исход битвы свел измену на нет. И все же меня по-прежнему снедала ненависть к моему королю. Мордред поймал мой недобрый взгляд и поскакал прочь. Артур велел своим людям выступать, и вот уже цокот копыт затих в отдалении.

Мои воины дрыхли без задних ног. Я растолкал их древком копья и велел привести саксонских пленников: надо было рыть новые могилы и складывать погребальные костры. Я, наверное, и сам провел бы весь день за этим утомительным занятием, но ближе к полудню Саграмор прислал гонца, прося отправить в Аква-Сулис отряд копейщиков: в городе начались беспорядки. Волнение вызвали слухи, распространившиеся среди воинов Тевдрика: дескать, отыскалось сокровище Кердика, но Артур все присвоил себе. Доказательством послужило исчезновение Артура, а в отместку христиане грозились снести до основания главный храм города, поскольку некогда то было языческое святилище. Я сумел утихомирить смутьянов, объявив, что и в самом деле найдены два сундука с золотом, но они находятся под надежной охраной, и содержимое их будет честно поделено сразу по возвращении Артура. По предложению Тевдрика мы отправили полдюжины его солдат в помощь охране, приставленной к сундукам, что до поры находились в разоренном Кердиковом лагере.

Христиане Гвента успокоились, но тут взбунтовались копейщики Повиса, обвинив Энгуса Макайрема в гибели Кунегласа. Вражда между Повисом и Деметией уходила корнями в далекое прошлое, ибо Энгус Макайрем был куда как не прочь разграбить урожай богатого соседа; собственно, Повис в Деметии называли не иначе как «нашей кладовой». Но в тот день ссору затеяли повисцы, утверждая, что Кунеглас не погиб бы, кабы черные щиты не опоздали к битве. А ирландцев хлебом не корми, дай подраться; и едва угомонили людей Тевдрика, как за зданием суда послышался лязг мечей и копий – повиссцы и черные щиты сошлись не на жизнь, а на смерть. Саграмор восстановил шаткий мир тем, что просто-напросто зарубил зачинщиков, но в течение всего дня между двумя народами не прекращались свары. Раздор усилился, когда стало известно, что Тевдрик послал солдат занять Лактодурум, северную крепость, которая на протяжении жизни вот уже целого поколения бриттам не принадлежала. Осиротевшие повисцы объявили, что крепость находится на их земле, а вовсе не на гвентской, и наспех сколоченный отряд повисских копейщиков устремился в погоню за людьми Тевдрика. Черные щиты, которым до Лактодурума дела не было, тем не менее настаивали, что гвентцы в своем праве, чтобы еще больше раздразнить повисцев, а результатом стали новые уличные драки. Тут и там завязывались кровопролитные потасовки из-за города, о котором дерущиеся в большинстве своем отродясь не слышали и в котором, возможно, по сию пору стоял саксонский гарнизон.

Мы, думнонийцы, в эти побоища не ввязывались; напротив, это наши копейщики охраняли улицы, не давая дракам выплескиваться за пределы таверн. Но ближе к вечеру в распрю оказались втянуты и мы: из Глевума прибыла Арганте с двумя десятками слуг и обнаружила, что Гвиневера заняла епископский особняк, возведенный позади храма Минервы. Особняк этот отнюдь не был самым большим и удобным в Аква-Сулис; напротив, заметно уступал дворцу магистрата Килдидда, но во дворце Килдидда некогда останавливался Ланселот, и потому Гвиневера его отвергла. Арганте тем не менее настаивала, что епископский дом следует отвести ей, поскольку находится он на территории святилища. Оголтелый отряд черных щитов отправился выселять Гвиневеру и столкнулся с двумя десятками моих людей, намеренных защищать ее. Двое погибли, прежде чем Гвиневера объявила, что ей все равно, в каком доме жить, и перебралась в священнические покои, построенные рядом с купальнями. Арганте, одержав победу в споре, объявила, что новое жилье Гвиневере замечательно подходит – здесь-де некогда располагался бордель. Фергал, друид Арганте, привел к купальням орду черных щитов, и те забавлялись, спрашивая про бордельные цены и требуя, чтобы Гвиневера разделась перед ними догола. Еще один отряд черных щитов занял храм и вышвырнул за двери крест, наспех установленный Тевдриком над алтарем. И теперь десятки одетых в алое копейщиков Гвента собирались с силами, дабы пробиться внутрь и вернуть святыню на место.

Мы с Саграмором привели своих людей на территорию храма, что к вечеру, чего доброго, превратилась бы в кровавую баню. Мои копейщики охраняли двери святилища, воины Саграмора защищали Гвиневеру, но наши силы заметно уступали в числе хмельным воякам из Деметии и Гвента, а повисцы, радуясь поводу досадить черным щитам, криками поддерживали Гвиневеру. Я протолкался сквозь упившуюся медом толпу, раздавая увесистые тумаки самым шумным смутьянам, но по мере того, как солнце опускалось все ниже, буйство набирало силу, и я опасался, что не совладаю с обезумевшей ордой. Мир худо-бедно восстановил Саграмор. Он взобрался на крышу купальни и встал там, высокий и грозный, между двумя статуями, призывая к молчанию. Нумидиец загодя разоблачился до пояса, так что по контрасту с беломраморными воинами его черная кожа производила впечатление тем более сильное.

– Ежели тут есть несогласные, – крикнул он на своем причудливом бриттском, – придется вам сперва выяснить отношения со мной. Один на один! На мечах или копьях – выбирайте сами! – Саграмор выхватил длинный изогнутый клинок и свирепо воззрился сверху на недовольных.

– Вышвырните шлюху! – раздался голос из толпы черных щитов.

– Ах, тебе не по душе шлюхи? – заорал в ответ Саграмор. – Так какой же из тебя воин? Ты девственник, что ли? Ежели ты так дорожишь своим целомудрием, так поди сюда, я тебя оскоплю. – Раздался дружный хохот, и непосредственная опасность миновала.

Арганте дулась в своих покоях. Она величала себя императрицей Думнонии и требовала, чтобы Саграмор и я обеспечили ей эскорт из числа думнонийцев. Но при ней и без того состояло без счету черных щитов ее отца, так что мы с Саграмором решили, Арганте как-нибудь перебьется. Вместо того мы разделись догола и окунулись в громадную римскую купальню и некоторое время лежали неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Горячая вода чудесным образом помогала расслабиться. К дырам в крыше, там, где провалилась черепица, тянулись струйки пара.

– Говорят, это самое внушительное здание во всей Британии, – промолвил Саграмор.

Я оглядел обширный свод крыши.

– Пожалуй, так оно и есть.

– Но в детстве я был рабом в доме побольше этого, – заметил Саграмор.

– В Нумидии?

Он кивнул.

– Хотя сам-то я с еще более дальнего юга. Меня продали в рабство совсем мальцом. Я даже родителей не помню.

– А когда ты уехал из Нумидии?

– После того, как впервые убил человека. Управляющего, вот оно как. Сколько ж мне было-то? Десять лет? Одиннадцать? Словом, я сбежал, вступил в римскую армию как пращник. До сих пор могу попасть человеку камнем между глаз с пятидесяти шагов. Я выучился ездить верхом. Сражался в Италии, во Фракии, в Египте, завербовался наемником во франкскую армию. Там-то Артур и взял меня в плен. – Саграмор нечасто бывал столь разговорчив. Напротив, молчание было едва ли не самым действенным его оружием – молчание, и ястребиное лицо, и грозная репутация, но в домашней обстановке он бывал мягок и задумчив. – Кстати, а на чьей мы стороне? – озадаченно спросил он у меня.

– Это ты про что?

– Мы за Гвиневеру или за Арганте?

Я пожал плечами:

– А ты что скажешь?

Саграмор на мгновение ушел под воду с головой, вынырнул, вытер глаза.

– Я, пожалуй, за Гвиневеру, если слухи не врут, – промолвил он.

– Какие такие слухи?

– Ну, что они с Артуром прошлой ночью были вместе, – пояснил он, – хотя, зная Артура, не удивлюсь, если эти двое всю ночь провели за разговорами. Артур измочалит язык куда раньше, чем меч.

– Тебе эта опасность не грозит.

– Еще чего, – улыбнулся Саграмор. Улыбка превратилась в широкую ухмылку. – Слыхал я, Дерфель, ты щитовую стену проломил?

– Да неплотную совсем, наспех построенную.

– А вот я проломил толстенную, – усмехнулся нумидиец, – крепкую такую, сплошь из бывалых воинов.

В отместку я макнул его в воду и зашлепал прочь прежде, чем он успел отплатить мне той же монетой. В купальне царил полумрак: факелы не горели, а последний отблеск долгого дня сквозь дыры в крыше не проходил. Пар туманом заволакивал обширное помещение, и хотя я знал, что в термах есть и другие люди, я никого не узнавал. Но теперь, переплыв бассейн из конца в конец, я приметил фигуру в белом, что склонилась к купальщику, устроившемуся на ступеньке под водой. По обе стороны от выбритого лба топорщились клочья волос – знакомое зрелище! – а мгновение спустя я расслышал и слова.

– Тут ты мне доверься, – исступленно нашептывал человек в белом, – предоставь это мне, о король. – Тут он поднял глаза и увидел меня. То был епископ Сэнсам, только что выпущенный из заточения и вернувший себе все былые почести в силу обещаний, данных Артуром Тевдрику. При виде меня Сэнсам, похоже, здорово удивился, но выдавил слащавую улыбочку.

– Лорд Дерфель, – промолвил он, опасливо попятившись от края бассейна, – наш герой!

– Дерфель! – взревел купальщик, сидевший на ступеньках, и я узнал в нем Энгуса Макайрема. Он бросился ко мне, облапил, стиснул в медвежьих объятиях. – Впервые в жизни обнимаюсь с голым мужиком, – фыркнул король черных щитов, – и, по правде сказать, не вижу, в чем тут прелесть. Кстати, ванну я принял тоже впервые. Как думаешь, выживу?

– Непременно, – заверил я и оглянулся на Сэнсама. – Странную компанию ты водишь, о король.

– У волков бывают блохи, Дерфель, у волков бывают блохи, – буркнул Энгус.

– Ну и в чем же господин мой король должен тебе довериться? – призвал я Сэнсама к ответу.

Сэнсам промолчал. Энгус, вопреки обыкновению, глядел сконфуженно.

– Да мы про храм толковали, – наконец нашелся он. – Достойный епископ уверяет, можно договориться, чтобы мои люди использовали его как святилище. Верно, епископ?

– Именно так, о король, – подтвердил Сэнсам.

– Лжецы из вас обоих никудышные, – фыркнул я. Энгус зычно захохотал. Сэнсам недобро зыркнул на меня и засеменил по плитам прочь. Он и нескольких часов на свободе не пробыл, а уже вовсю плел интриги. – Так что же он обещал тебе, о король? – не отставал я от Энгуса, каковой был мне весьма по душе. Простая, сильная натура, жулик тот еще, зато друг надежный.

– А ты как думаешь?

– Он с тобой про дочку толковал, – догадался я.

– Прелестная крошка, э? – отозвался Энгус. – Худышка, правда, а норов – что у волчихи в течку. До чего ж странно устроен мир, Дерфель. Сыновья у меня как на подбор тупые, что твои быки, а дочки по-волчьи хитрые. – Прервавшись на полуслове, он радостно поздоровался с Саграмором, что переплыл бассейн вслед за мной. – Ну так что же станется с Арганте? – осведомился Энгус.

– Не знаю, господин.

– Артур на ней женился, нет?

– Вот уж не поручусь.

Энгус проницательно глянул на меня, затем улыбнулся, разгадав скрытый смысл моих слов.

– Арганте говорит, они женаты как полагается, но с другой стороны, а что ей еще говорить? Я отнюдь не был уверен, что Артур в самом деле хочет на ней жениться, но я настаивал. Одним ртом меньше, сам понимаешь. – Ирландец выдержал паузу. – Видишь ли, Дерфель, Артур не может просто так взять да и отослать ее назад! Это оскорбление; кроме того, мне она даром не нужна. У меня и без нее дочерей чертова прорва. Я и то не всегда знаю, которые мои, а которые нет. Тебе жена, часом, не требуется? Приезжай в Деметию, выбирай, которая глянется, но предупреждаю, они все вроде Арганте. Хорошенькие, но зубастенькие. Так как же поступит Артур?

– А что предлагает Сэнсам? – спросил я.

Энгус притворился, что не расслышал вопроса, но я знал, что в конце концов он нам все выложит – он отродясь не умел хранить тайны.

– Сэнсам просто напомнил мне, что Арганте некогда была обещана Мордреду, – признался он наконец.

– Да ну? – изумился Саграмор.

– Об этом толковали какое-то время назад, – пояснил я. Толковал главным образом сам Энгус, которому отчаянно хотелось упрочить союз с Думнонией, дабы защитить себя от Повиса.

– А если Артур не женился на ней как подобает, – продолжал Энгус, – что ж, Мордред послужит неплохим утешением, нет?

– Тоже мне утешение, – фыркнул Саграмор.

– Арганте станет королевой, – гнул свое Энгус.

– Станет, – согласился я.

– Так что идея-то недурна, – небрежно обронил Энгус, хотя я подозревал, что эту недурную идею он будет всеми силами поддерживать. Брак с Мордредом прольет бальзам на уязвленную гордость Деметии, но при этом обяжет Думнонию защищать страну своей королевы. По мне, так хуже этого предложения я за весь день ничего не слышал: я слишком хорошо представлял себе, на что способна эта парочка, Мордред и Арганте. Однако я промолчал. – А знаешь, чего в этой бане недостает? – ухмыльнулся Энгус.

– Чего же, о король?

– Баб. – Ирландец сдавленно фыркнул. – Так где же твоя женщина, Дерфель?

– Она в трауре, – объяснил я.

– Ах, ну да, по Кунегласу! – Король черных щитов пожал плечами. – Меня он никогда не жаловал, а вот мне всегда был по душе. Наобещаешь ему с три короба, а он и рад верить! – Энгус расхохотался, памятуя о собственных обещаниях, выполнять которые он с самого начала не собирался. – Впрочем, не скажу, что жалею о его смерти. Сынок-то его еще дитя малое, за материнские юбки цепляется. Какое-то время править будет она и эти ее жуткие тетки. Три ведьмы! – Ирландец вновь загоготал. – Ужо мы у этих трех дам оттяпаем кусок-другой землицы. – Он медленно погрузил лицо в купальню. – Гоню вшей наверх, – объяснил он и раздавил в пальцах серое насекомое, что ползло вверх по спутанной бороде, спасаясь от подступающей воды.

За весь день я с Мерлином так и не повидался, а ночью Галахад сообщил мне, что друид уже уехал из долины и отправился на север. Галахада я обнаружил у погребального костра Кунегласа.

– Знаю, Кунеглас терпеть не мог христиан, – объяснил мне Галахад, – но думается, против христианской молитвы он возражать бы не стал. – Я пригласил друга переночевать в нашем лагере, и он зашагал со мной туда, где расположились на ночлег мои люди. – Мерлин оставил мне для тебя весточку, – сообщил Галахад. – Он говорит, ты найдешь то, что ищешь, среди мертвых деревьев.

– Да я вроде бы ничего и не ищу, – удивился я.

– Так пошарь среди мертвых деревьев, – отозвался Галахад, – и может, найдешь то, чего не ищешь.

В ту ночь я ничего не искал: просто заснул, завернувшись в плащ, среди своих боевых соратников. Проснулся я рано: голова болела, суставы ныли. Ясная погода минула, с запада несло знобкую морось. Дождь грозил залить погребальные костры, так что мы принялись запасать дрова, дабы поддержать пламя. Мне вспомнился странный совет Мерлина, да только никаких мертвых деревьев в округе не обнаружилось. С помощью саксонских боевых топоров мы рубили дубы, вязы и буки, щадя лишь священные ясени, но все они выглядели вполне живыми-здоровыми. Я спросил у Иссы, не попадались ли ему где мертвые деревья, и он покачал головой, но Эахерн сказал, что видел их ниже по реке, за излучиной.

– Проводи-ка меня.

Эахерн повел к берегу целый отряд. Там, где река резко заворачивала на запад, и впрямь громоздился неохватный завал плáвника, набившегося промеж оголенных корней ивы. Мертвые ветви и сучья перемешались с прочим мусором, намытым рекой, но среди всего этого хлама и сора я не видел ровным счетом ничего ценного.

– Если Мерлин говорит, тут что-то есть, – промолвил Галахад, – значит надо искать.

– Может, он вообще не эти деревья имел в виду, – пожал плечами я.

– Эти ничем не хуже других, – возразил Исса, отстегнул меч, чтобы вода на клинок не попала, и прыгнул в самую гущу завала. Хрупкие ветки проломились под его тяжестью, и он плюхнулся в реку.

– Дайте копье! – крикнул Исса.

Галахад протянул ему копье, и Исса принялся шуровать им среди ветвей. В одном месте за корягу зацепился обрывок потрепанной, просмоленной рыболовной сети, образовав что-то вроде палатки, куда густо набилась палая листва. Иссе понадобилась вся его сила, чтобы сдвинуть эту гору мусора в сторону.

Тут-то беглец и выскочил. Он прятался под сеткой, неуютно скорчившись на полузатопленном древесном стволе, но теперь, точно вспугнутая гончими выдра, продрался сквозь ветки, уворачиваясь от копья Иссы, и попытался ускользнуть вверх по реке. Но в тяжелой броне быстро не побегаешь, тем паче пробираясь сквозь завалы, так что мои люди, вопя и гикая на берегу, с легкостью его настигли. Кабы не доспех, беглец кинулся бы в воду и доплыл до противоположного берега, но теперь ему оставалось только сдаться. Он, верно, провел две ночи и день, пробираясь вверх по течению, а затем обнаружил укрытие и решил, что останется тут, пока все мы не уйдем с поля боя. И вот – попался.

То был Ланселот. Сперва я узнал его по длинным черным волосам, которыми он так гордился, а потом под слоем грязи и сора блеснула знаменитая белая эмаль доспеха. В лице беглеца отражался слепой ужас. Ланселот поглядел на нас, поглядел на реку, словно прикидывая, не броситься ли в поток, затем обернулся и увидел брата.

– Галахад! – закричал он. – Галахад!

Галахад мгновение-другое смотрел на меня, затем перекрестился, отвернулся и зашагал прочь.

– Галахад! – вновь заорал Ланселот, но брат его уже исчез на берегу. И даже шага не замедлил.

– Приведите его сюда, – приказал я.

Исса ткнул Ланселота копьем, и перепуганный пленник вскарабкался по склону через заросли крапивы. При нем по-прежнему был меч, хотя лезвие, верно, заржавело от воды. Спотыкаясь и оскальзываясь, он вывалился из крапивы и оказался лицом к лицу со мной.

– Готов ли ты сразиться со мною здесь и сейчас, о король? – спросил я, извлекая Хьюэлбейн.

– Отпусти меня, Дерфель! Я пошлю тебе денег, обещаю!

Он бормотал и бормотал, не умолкая, и сулил мне золота столько, что и во сне не приснится, но меча так и не обнажил, пока я не ткнул его в грудь Хьюэлбейном, и в этот миг Ланселот понял, что ему суждено умереть. Он плюнул в меня, шагнул назад и обнажил клинок. Его когда-то называли Танлладвир, что значит «сверкающий убийца», но, приняв крещение из рук Сэнсама, Ланселот переименовал его в Христов клинок. Христов клинок, даже покрывшись ржавчиной, оставался грозным оружием, и, к моему изумлению, сам Ланселот оказался мечником не из последних. Я всегда считал его трусом, но в тот день он сражался весьма храбро. Он был доведен до отчаяния, и отчаяние выдавало себя в последовательности стремительных рубящих атак, оттеснивших меня назад. Но Ланселот устал, промок и иззяб и быстро утомлялся, так что, отбив град первых выпадов, я мог уже не торопиться, приближая его конец. Он бился все отчаяннее, все исступленнее, но я закончил поединок, поднырнув под размашистый круговой удар и подставив Хьюэлбейн так, чтобы острие задело предплечье противника, а Ланселот на развороте сам взрезал себе вены от запястья до локтя. Он взвизгнул, потоком хлынула кровь, меч выпал из обездвиженной руки. Цепенея от ужаса, Ланселот ждал смерти.

Я отчистил Хьюэлбейн пучком травы, вытер плащом и убрал меч в ножны.

– Не хочу, чтобы душа твоя числилась за моим мечом, – объявил я Ланселоту, и он возблагодарил было судьбу, но я тут же разбил его надежды. – Твои люди убили мое дитя, – сказал я ему, – те самые люди, которых ты послал притащить Кайнвин к тебе на ложе. Думаешь, я смогу простить тебе то и это?

– Я им этого не приказывал, – отчаянно залепетал он. – Поверь!

Я плюнул ему в лицо.

– Отдать тебя Артуру, о король?

– Нет, Дерфель, пожалуйста! – Он заломил руки и затрясся всем телом. – Пожалуйста!

– Дадим ему бабью смерть, – уговаривал меня Исса, разумея, что его должно раздеть догола и оскопить – и пусть истечет кровью промеж ног.

Искушение было сильным, но я боялся получить удовольствие от Ланселотовой казни. Месть сладка: убийцы Диан умерли страшной смертью, и я с чистой совестью наслаждался их страданиями, но мучить это дрожащее, сломленное ничтожество меня не тянуло. Ланселот так трясся, что мне вдруг сделалось его жалко, и я обнаружил, что прикидываю, не подарить ли ему жизнь. Да, он предатель и трус, да, он заслужил смерть, но ужас его был так жалок, что я и впрямь исполнился сострадания. Он всегда был мне врагом, он всегда презирал меня, но теперь, когда он рухнул передо мной на колени и по щекам его покатились слезы, мне вдруг захотелось проявить милосердие, и я знал, что продемонстрировать свою над ним власть окажется ничуть не менее приятно, нежели обречь его на смерть. Я уже предвкушал его благодарность, но тут вспомнил лицо моей умирающей дочери – и затрясся от ярости. Артур славился тем, что прощает своих врагов, но этого врага я не прощу – ни за что, никогда.

– Бабья смерть его удел, – настаивал Исса.

– Нет, – возразил я, и Ланселот вновь преисполнился надежды. – Вздернуть его как самого обыкновенного вора.

Ланселот завыл, но я ожесточился сердцем.

– Вздернуть его, – повторил я, и так мы и сделали. Отыскали веревку из конского волоса, закрепили ее на ветке дуба – и повесили мерзавца. Он заплясал в воздухе и дергался и бился до тех пор, пока не вернулся Галахад и не прекратил мучений единокровного брата резким рывком за ноги.

Мы раздели Ланселота догола, я выбросил его меч и роскошный чешуйчатый доспех в реку, сжег его одежду, затем громадным саксонским боевым топором расчленил тело. Труп мы не сожгли, но побросали куски рыбам, чтобы черная Ланселотова душа не оскверняла Иной мир своим присутствием. Мы стерли его с лица земли; сохранил я лишь эмалевый пояс – подарок Артура.

С Артуром я увиделся в полдень. Он и его люди въезжали в долину на измученных конях; погоня за Кердиком завершилась ничем.

– Кердика мы не догнали, – сообщил мне Артур, – ну да без добычи все равно не остались. – Он потрепал Лламрей по взмыленной белой шее. – Кердик жив, Дерфель, – промолвил он, – но так ослаблен, что еще не скоро возьмется за старое. – Он улыбнулся и тут заметил, что ликования его я не разделяю. – Что такое? – встрепенулся он.

– Вот что, господин, – сказал я, предъявляя дорогой эмалевый пояс.

В первое мгновение Артур подумал было, что я хвастаюсь ценным трофеем, но тут же узнал пояс – его собственный подарок Ланселоту. На краткий миг лицо его обрело прежнее, памятное мне по многим месяцам до Минидд-Баддона выражение – ожесточенное, суровое, замкнутое. Затем он заглянул мне в глаза:

– А владелец?

– Мертв, господин. Вздернут с позором.

– Хорошо, – тихо проговорил Артур. – А эту дрянь, Дерфель, выброси с глаз долой. – И я зашвырнул пояс в реку.

Так умер Ланселот, хотя оплаченные им песни остались жить, и по сей день Ланселота славят как героя наравне с Артуром. Артура запомнили как правителя, Ланселота величают воином. На самом-то деле он был безземельным королем, и трусом, и подлейшим предателем Британии; душа его и поныне блуждает по Ллогру, с визгом требуя себе призрачное тело, а тела-то и нету, потому что мы изрубили труп на мелкие кусочки и скормили его реке. Если правы христиане и ад в самом деле существует, да страждет он там вечно.

* * *

Мы с Галахадом последовали за Артуром в город, мимо погребального костра Кунегласа и через римское кладбище, на котором погибло столько саксов Эллы. Я предупредил Артура о том, что ждет его в Аква-Сулис, но, даже услышав о прибытии Арганте, он нимало не встревожился.

Едва Артур появился в городе, как к нему со всех сторон кинулись десятки нетерпеливых просителей. Кто притязал на награду за героические подвиги в битве, кто требовал своей доли рабов или золота, кто просил рассудить по справедливости споры, возникшие задолго до саксонского нашествия. Всем этим людям Артур приказал дожидаться в храме, но, прибыв туда, на челобитчиков и внимания не обратил. Вместо того он уединился в притворе с Галахадом, а затем, спустя какое-то время, послал за Сэнсамом. Епископ рысью пробежал через двор; думнонийские копейщики проводили его насмешливыми криками. Сэнсам долго беседовал с Артуром, а затем к Артуру призвали Энгуса Макайрема и Мордреда. В храмовом дворе копейщики заключали пари, отправится ли Артур к Арганте в епископский особняк или к Гвиневере в священнические покои.

Меня на совет не позвали. Вместо того, послав за Энгусом и Мордредом, Артур попросил меня известить Гвиневеру о своем возвращении, так что я пересек двор и вступил в жилые покои, где и нашел Гвиневеру в верхней комнате в обществе Талиесина. Бард, в чистых белых одеждах и с серебряным обручем на черных волосах, встал и поклонился мне. При нем была небольшая арфа, но мне показалось, эти двое скорее беседовали, нежели услаждались музыкой. Талиесин улыбнулся и, попятившись, вышел из комнаты, задернув по пути плотный занавес.

– Умнейший человек, – похвалила Гвиневера, вставая мне навстречу. На ней было кремовое платье, отделанное по подолу голубыми лентами, и саксонское ожерелье, подаренное мною на Минидд-Баддоне; рыжие волосы она собрала на макушке с помощью серебряной цепочки. Возможно, она самую малость и уступала в элегантности Гвиневере, памятной мне по прошлым, безмятежным временам, но и вооруженная воительница, что с таким упоением носилась верхом по полю боя, исчезла бесследно.

Я подошел ближе, она заулыбалась.

– Дерфель, да ты чистый!

– Я принял ванну, госпожа.

– И выжил! – мягко поддразнила Гвиневера, поцеловала меня в щеку – и мгновение-другое не выпускала моих плеч. – Я многим тебе обязана, – тихо проговорила она.

– Нет, госпожа, что ты, – возразил я, краснея, и высвободился.

Она посмеялась моему смущению, отошла и села в нише окна, что выходило на двор. Между камнями натекли дождевые лужицы; капля за каплей сбегали вниз по заляпанному фасаду храма, где стоял Артуров конь, привязанный к кольцу, вделанному в одну из колонн. Сообщать Гвиневере о возвращении Артура нужды не было: она наверняка видела, как он приехал.

– Кто с ним? – спросила она.

– Галахад, Сэнсам, Мордред и Энгус.

– А тебя, значит, на Артуров совет не позвали? – спросила она с ноткой былой насмешливости.

– Нет, госпожа, – признал я, тщетно пытаясь скрыть разочарование.

– Уверена, он про тебя не забыл.

– Надеюсь, госпожа, – отозвался я и затем, смущенно запинаясь, поведал, что Ланселот мертв. О том, как именно он умер, я распространяться не стал – сообщил о смерти, и все.

– Талиесин уже рассказал мне, – проговорила она, не поднимая глаз.

– А ему-то откуда знать? – удивился я. Ведь с момента казни Ланселота и нескольких часов не прошло, а Талиесина с нами не было.

– Прошлой ночью ему привиделся сон, – пояснила Гвиневера, а затем резким движением руки словно бы закрыла неприятную тему. – Ну и что же они там обсуждают? – полюбопытствовала она, оглядываясь на храм. – Никак девочку-невесту?

– Думается, да, госпожа, – кивнул я и поведал ей о предложении епископа Сэнсама Энгусу Макайрему: дескать, Арганте неплохо бы выйти замуж за Мордреда. – В жизни не слыхивал идеи хуже, – возмущенно заявил я.

– Ты правда так думаешь?

– Что за нелепая мысль!

– Это не Сэнсам придумал, а я, – улыбнулась Гвиневера.

Я уставился на нее во все глаза: в первое мгновение у меня даже дар речи отнялся.

– Ты, госпожа? – наконец выговорил я.

– Только смотри не говори никому, что это моя идея, – предупредила она. – Если Арганте прознает, что брак этот обсуждают с моей подачи, она и слушать ничего не станет. Девчонка скорее за свинопаса замуж выскочит, нежели за того, кого предложу я. Так что я послала за нашим малышом Сэнсамом и стала его смиренно расспрашивать, много ли правды в слухах про Арганте и Мордреда, и ну сетовать да жаловаться, дескать, мне даже подумать о том нестерпимо; отчего он, разумеется, еще больше загорелся этой мыслью, хотя ничем себя не выдал. Я даже всплакнула малость, умоляя его ни за что не говорить Арганте, как ненавистна мне эта мысль. К тому времени, Дерфель, они уже были все равно что женаты. – Гвиневера просияла торжествующей улыбкой.

– Но зачем? – недоумевал я. – Мордред и Арганте? От них же неприятностей не оберешься!

– Поженятся они или нет, пакостить они в любом случае не перестанут. А Мордреду, Дерфель, необходимо жениться, дабы произвести наследника, а значит, жениться ему должно по-королевски. – Гвиневера помолчала, потеребила ожерелье. – Признаюсь, я бы предпочла, чтобы наследников у Мордреда не было, ибо тогда по его смерти трон опустеет… – Договаривать она не стала, а в ответ на мой вопросительный взгляд изобразила трогательное простодушие. Или она надеялась, что Артур в итоге отберет трон у бездетного Мордреда? Но Артур никогда не хотел править. И тут меня осенило: если Мордред и впрямь умрет, тогда Гвидр, сын Гвиневеры, будет иметь столько же прав на трон, сколько любой другой. Должно быть, в лице моем отразилось понимание, потому что Гвиневера многозначительно улыбнулась. – Впрочем, что толку сейчас размышлять о наследовании? – продолжила она, не успел я и слова вставить. – Ведь Артур настаивает, чтобы Мордреду позволили жениться, буде он сам того пожелает, и похоже, мерзкому мальчишке Арганте весьма приглянулась. Я бы сказала, они отлично друг другу подходят. Две гадюки в вонючем гнезде.

– Так два Артуровых недруга объединятся против общего обидчика, – поморщился я.

– Ничуть не бывало, – возразила Гвиневера, затем вздохнула и поглядела в окно. – Ничуть не бывало – если мы дадим им то, чего они хотят, и если я дам Артуру то, чего хочет он. Ты ведь знаешь, о чем идет речь, верно?

Я на миг задумался – и понял все. Понял, о чем они с Артуром толковали всю ночь после битвы. Понял, что именно происходит сейчас в храме Минервы.

– Нет! – запротестовал я.

Гвиневера улыбнулась:

– Мне это тоже не по вкусу, Дерфель, но мне нужен Артур. И я должна дать ему то, чего он хочет. Я задолжала ему толику счастья, разве нет?

– Он намерен отказаться от власти? – спросил я, и Гвиневера кивнула.

Артур всегда мечтал жить просто и скромно, с женой, с семьей, на собственном участке земли. Хотел иметь дом с палисадом и кузню, и чтобы вокруг расстилались поля. Он воображал себя земледельцем, чьи дни текут в довольстве и покое, – вот разве что птицы зерно поклюют или олени обгрызут зеленя, а дождь подпортит урожай. Он вынашивал эту мечту многие годы и теперь, разгромив саксов, похоже, собирался воплотить ее в жизнь.

– Вот и Мэуриг хочет, чтобы Артур сложил с себя власть, – добавила Гвиневера.

– Мэуриг! – сплюнул я. – Какое нам дело до того, чего хочет Мэуриг?

– Такую цену назначил Мэуриг, прежде чем дал свое согласие на то, чтобы его отец повел гвентскую армию на войну, – сообщила Гвиневера. – Артур не сказал тебе об этом до битвы, потому что знал: ты такого не потерпишь.

– Но с какой стати Мэуригу понадобилось, чтобы Артур сложил с себя власть?

– Мэуриг верит, что Мордред – добрый христианин, – пожала плечами Гвиневера. – А еще он хочет, чтобы Думнонией управляли из рук вон плохо. Тем самым, Дерфель, у Мэурига появится неплохой шанс в один прекрасный день захватить трон Думнонии. Честолюбивая гнида, вот он кто. – Я в сердцах обозвал его похлеще, Гвиневера улыбнулась. – Всецело с тобою согласна, – кивнула она, – но обещания надо выполнять, так что мы с Артуром переедем жить в Иску Силурийскую, где Мэуриг сможет за нами приглядывать. Я против Иски ничего не имею. Все лучше, чем какая-нибудь полуразвалившаяся усадьба. В Иске есть великолепные римские дворцы и отменные охотничьи угодья. Возьмем с собой несколько копейщиков. Артур полагает, это лишнее, но врагов у него немало, и дружина ему не помешает.

Я расхаживал по комнате взад-вперед.

– Но Мордред! – горько сетовал я. – Придется вернуть ему власть!

– Такова цена за армию Гвента, – отозвалась Гвиневера. – И прежде чем Арганте выйдет замуж за Мордреда, он и впрямь должен взять бразды правления в свои руки, иначе Энгус никогда не согласится на этот брак. Мордред вернет себе власть, хотя бы частично, и разделит ее с женой.

– И все, чего добился Артур, пойдет прахом!

– Артур освободил Думнонию от саксов, – напомнила Гвиневера, – а королем он быть не желает. Ты это знаешь, знаю и я. Не того мне надо, Дерфель, я-то всегда мечтала, что в один прекрасный день Артур станет верховным королем, а Гвидр ему унаследует, но Артур этого не хочет и сражаться за это не будет. Он хочет покоя и мира, он сам так говорит. А ежели Артур править Думнонией отказывается, значит придется Мордреду. Залог тому – настойчивость Гвента и Артурова клятва Утеру.

– То есть Артур просто-напросто бросит Думнонию, отдаст ее в руки несправедливого тирана! – запротестовал я.

– Нет, – возразила Гвиневера, – потому что всей полноты власти Мордред не получит.

Я не сводил с нее глаз. По голосу собеседницы я уже догадался, что не до конца понимаю положение дел.

– Продолжай, – сдержанно промолвил я.

– Есть еще Саграмор. Саксы разбиты, однако граница никуда не делась, а кому и охранять ее, как не Саграмору? Остальная часть думнонийской армии присягнет на верность другому вождю. Мордред пусть себе правит, ибо он король, но не он станет командовать копейщиками, а правитель без копий – это правитель без власти. Военная сила – это ты и Саграмор.

– Нет!

Гвиневера улыбнулась:

– Артур знал, что ты так ответишь; вот почему я сказала, что попробую уговорить тебя.

– Госпожа… – запротестовал я.

Она предостерегающе подняла руку, заставляя меня умолкнуть.

– Ты будешь править Думнонией, Дерфель. Мордред получит трон, но копья останутся за тобой, а правит тот, у кого копья. Ты должен сделать это во имя Артура, ведь он уедет из Думнонии с чистой совестью только в том случае, если ты согласишься. Ради его покоя и мира, сделай это для него и, может быть, – она замялась, – может, и для меня. Ну пожалуйста.

Прав был Мерлин. Если женщина чего-то хочет, она своего добьется.

Итак, мне предстояло править Думнонией.

Глава 2

Талиесин сложил песнь о Минидд-Баддоне. Он намеренно предпочел старый стиль и простой размер, пульсирующий драматизмом, героикой и цветистым красноречием. Песнь вышла длинная, ведь каждому доблестно сражавшемуся воину причиталось хотя бы полстрочки похвалы, а вождям посвящались целые строфы. После битвы Талиесин вошел в свиту Гвиневеры и благоразумно воздал покровительнице должное, замечательно живописав телеги, нагруженные огнем, но ни словом не упомянув про саксонского колдуна, которого она подстрелила из лука. Рыжие Гвиневерины кудри он уподобил напоенным кровью колосьям ячменя, среди которых умирали саксы, и хотя никакого ячменя на том поле я не видел, штрих получился удачным. Гибель Кунегласа, своего прежнего покровителя, Талиесин воспел в протяжном плаче, причем имя мертвого короля повторялось снова и снова рокотом барабанного боя. Выезд Гавейна превратился в жуткий рассказ о том, как души наших мертвых копейщиков вернулись от моста мечей и атаковали вражеский фланг. Бард восхвалил Тевдрика, не обошел и меня, воздал почести Саграмору, но превыше всех прочих восславил Артура. В песни Талиесина не кто иной, как Артур, затопил долину вражеской кровью, не кто иной, как Артур, поверг вражеского короля, не кто иной, как Артур, заставил весь Ллогр содрогнуться от ужаса.

Христиане Талиесинову песнь терпеть не могли. В их собственных песнях говорилось, будто саксов разгромил Тевдрик. Всемогущий Господь Бог, уверяли христианские сказители, внял мольбам Тевдрика и привел на поле боя небесное воинство, и Его ангелы крушили саксов огненными мечами. Об Артуре в этих песнях не упоминалось – язычники-де к победе никоим образом не причастны, – и по сей день находятся люди, готовые утверждать, что при Минидд-Баддоне Артура вообще не было. В одной христианской поэме смерть Эллы приписывается Мэуригу, который при Минидд-Баддоне не сражался вовсе: он сидел дома, в Гвенте. После битвы Мэуриг вернул себе королевский сан, а Тевдрик возвратился в свой монастырь, и гвентские епископы объявили его святым.

Тем летом Артур был слишком занят, чтобы задумываться о новых песнях либо новых святых. За последующие недели мы отобрали назад обширные части Ллогра, хотя все эти земли отбить не смогли: саксов в Британии оставалось еще преизрядно. Чем дальше на восток мы продвигались, тем яростнее сопротивлялись они, но к осени мы загнали врага на территорию, в два раза меньше прежней. В тот год Кердик даже дань нам выплатил и клялся исправно платить ее в течение десяти лет, хотя, разумеется, обещаний не сдержал. Напротив, привечал каждый приплывший из-за моря корабль и медленно восстанавливал подорванные силы.

Владения Эллы были поделены надвое. Южная половина отошла обратно Кердику, а северная часть распалась на три-четыре мелких королевства: здесь свирепствовали военные отряды из Элмета, Повиса и Гвента. Тысячи саксов подпали под бриттское владычество: собственно, все новообретенные восточные области Думнонии были заселены саксами. Артур подумывал согнать их прочь и отдать земли бриттам, но не многие бритты соглашались туда перебраться, так что саксы остались – они возделывали землю и мечтали о том дне, когда вернутся их собственные короли. Фактическим правителем отвоеванных земель Думнонии стал Саграмор. Саксонские вожди знали, что их король – Мордред, но в те первые годы после Минидд-Баддона налоги и подати они выплачивали Саграмору. Это его грозное черное знамя развевалось над старым приречным фортом в Понте; это его воины поддерживали мир и порядок.

Артур возглавил поход ради возвращения захваченных земель, но как только военная кампания благополучно завершилась и саксы согласились на передел границ, он уехал из Думнонии. Кое-кто из нас до последнего надеялся, что Артур нарушит-таки обещание, данное Мэуригу с Тевдриком, но остаться он не захотел. Он ведь никогда не мечтал о власти. Артур принял бразды правления из чувства долга в ту пору, когда король Думнонии был мал, а два десятка честолюбивых военных вождей того и гляди повергли бы страну в хаос междоусобицы. Но на протяжении всех последующих лет Артур лелеял мечту зажить однажды простой, скромной жизнью и, разгромив саксов, наконец почувствовал себя свободным. Я урезонивал его, просил подумать хорошенько, но он лишь качал головой:

– Дерфель, я стар.

– Немногим старше меня, господин.

– Так и ты тоже стар, – улыбнулся он. – Уже за сорок! Многим ли удается прожить сорок лет?

Воистину немногим. И все же сдается мне, Артур не возражал бы остаться в Думнонии, кабы получил то, чего хотел: признательность. Он был гордым человеком, он знал, сколь много сделал для страны, но страна вознаградила его угрюмым недовольством. Сперва мир нарушили христиане, а затем, после костров Май-Дана, на него ополчились и язычники. Артур дал Думнонии справедливость, он отвоевал изрядную часть утраченных ею земель и обезопасил новые границы, он правил честно, по совести, а в награду его презрительно честили врагом богов. Кроме того, он пообещал Мэуригу уехать из Думнонии, и это обещание подкрепило клятву, некогда данную Утеру, – возвести Мордреда на трон; так что теперь Артур объявил, что дословно сдержит оба обещания.

– Не знать мне счастья, покуда клятвы не исполнены, – сказал он мне, и переубедить его так и не удалось. И как только передел саксонских границ был утвержден и Кердик впервые выплатил дань, Артур уехал.

В сопровождении шестидесяти конников и сотни копейщиков он отбыл в город Иску, в Силурию, что находилась к северу от Думнонии, за морем Северн. Изначально брать с собою копейщиков Артур не собирался, но советы Гвиневеры возымели успех. У Артура, твердила она, есть враги, ему нужна защита, а кроме того, его всадники – лучшие воины Британии, и негоже им оказаться в подчинении у кого-то еще. Артур позволил себя уговорить, хотя думается мне, в уговорах особой нужды и не было. Он мог сколько угодно мечтать о жизни простого землевладельца в мирной сельской местности, все заботы которого – о здоровье скота да об урожае, но он знал: мир приходится поддерживать своими руками, и лорд, который живет без воинов, в мире проживет недолго.

Силурия была королевством маленьким, бедным, никому не нужным. Последний из королей старой династии, Гундлеус, погиб при Лугг-Вейле, а после королем провозгласили Ланселота, но Силурия ему не глянулась, так что он охотно покинул ее ради куда более богатого трона страны белгов. Оставшуюся бесхозной Силурию поделили на два зависимых королевства, подчиненных Гвенту и Повису. Кунеглас называл себя королем Западной Силурии, а Мэурига объявили королем Восточной, но на самом-то деле ни тот ни другой правитель не усматривали никакой ценности в крутых, обрывистых теснинах, что сбегали к морю от промозглых северных гор. Кунеглас набирал в долинах копейщиков, а Мэуриг Гвентский ограничивался тем, что слал в ту землю проповедников. Из всех королей интересовался Силурией разве что Энгус Макайрем, ходивший в долины с набегами, дабы разжиться рабами и снедью, но в общем и целом на Силурию все махнули рукой. Тамошние вожди грызлись промеж себя и неохотно платили налоги Гвенту и Повису, однако приезд Артура все изменил. Хотел он того или нет, но Артур стал самым влиятельным жителем Силурии и ее фактическим правителем. Вопреки провозглашенному намерению жить своей жизнью и ни во что не вмешиваться, он не устоял перед искушением и с помощью своих копейщиков положил конец пагубным распрям вождей. Год спустя после Минидд-Баддона, когда мы впервые навестили Артура с Гвиневерой в Иске, он, криво усмехаясь, называл себя губернатором – этот римский титул Артуру нравился, ведь королевской власти он не подразумевал.

Город Иска радовал глаз. Римляне первыми возвели там крепость – охранять переправу через реку, но по мере того, как их легионы продвигались все дальше на запад и на север, нужда в форте отпала, и они превратили Иску в подобие Аква-Сулис: в место отдыха и развлечений. В городе имелся амфитеатр; горячих источников, правда, не было, и все равно Иска могла похвастать шестью термами, тремя дворцами и храмами по числу римских богов. Ныне город пришел в упадок, но Артур уже восстанавливал здание суда и дворцы, а такая работа всегда доставляла ему удовольствие. Самый большой из дворцов, тот, где жил некогда Ланселот, отдали Кулуху, поставленному во главе Артуровой дружины; большинство воинов обосновались под одной крышей с Кулухом. Второй по размерам дворец отвели Эмрису, некогда епископу Думнонии, а теперь – Иски.

– В Думнонии Эмрису оставаться смысла нет, – объяснял Артур, показывая мне город. Со времен Минидд-Баддона минул год, и мы с Кайнвин впервые навестили Артура в его новом доме. – С Сэнсамом ему не ужиться, так что Эмрис помогает мне здесь. Взял на себя управление делами, трудится не покладая рук, а главное, держит на расстоянии Мэуриговых христиан.

– Неужто всех? – не поверил я.

– Во всяком случае, многих, – улыбнулся Артур. – А место здесь замечательное, Дерфель, – продолжал он, любуясь мощеными улицами Иски, – просто слов нет, какое замечательное! – Он до смешного гордился своим новым домом: уверял, что и дождей в Иске выпадает куда меньше, чем в окрестностях. – Случается, в холмах идет снег, а тут солнышко светит, и трава зеленая – я своими глазами видел!

– Да, господин, – улыбнулся я.

– Это правда, Дерфель! Чистая правда! Когда я выезжаю из города, я беру с собой плащ: в какой-то момент жара разом спадает, и приходится закутаться потеплее. Да ты сам увидишь, когда завтра на охоту поедем.

– Ни дать ни взять магия! – мягко поддразнил его я. Любые рассуждения о магии неизменно вызывали у Артура презрительный смех.

– А что, очень может быть! – абсолютно серьезно ответил он и повел меня вниз по улице мимо, громадного христианского святилища к странного вида кургану в центре города. К вершине спиралью вилась тропа; там, наверху, древний народ вырыл неглубокую яму. В яме скопились бессчетные мелкие подношения богам: обрывки ленточек, клочья шерсти, пряжки – зримое подтверждение тому, что Мэуриговы миссионеры, несмотря на все свое усердие, не вовсе изничтожили старую религию. – Ежели и впрямь без магии не обошлось, источник ее – здесь, – поведал мне Артур, когда мы поднялись на вершину кургана и поглядели вниз, в заросшую травой яму. – Местные уверяют, это врата Иного мира.

– А ты им веришь?

– Я просто знаю: место это благословенно, – радостно заверил он.

Воистину в тот день на исходе лета всякий бы сказал про Иску то же самое. Был час прилива; вздувшаяся река несла глубокие воды вдоль зеленых берегов, солнце озаряло белые стены зданий и сияло в кронах деревьев, что росли во дворах, а к северу от города до самых гор мирно раскинулись возделанные земли и невысокие холмы. Трудно было поверить, что не так уж много лет назад до этих самых холмов добрался отряд саксов, вырезал земледельцев, захватил рабов, выжег поля и пашни. Этот набег случился во времена правления Утера, а Артур отбросил врага так далеко назад, что казалось, в то лето и еще много годов спустя ни один свободный сакс не дерзнет подступиться к Иске.

Самый маленький из городских дворцов стоял чуть западнее кургана: там-то и обосновались Артур с Гвиневерой. С высоты волшебного холма мы могли заглянуть во двор, где прогуливались Гвиневера с Кайнвин; видно было, что разговаривает главным образом Гвиневера, а Кайнвин слушает.

– Небось строит планы насчет Гвидрова брака, – сообщил мне Артур. – С Морвенной, разумеется, – добавил он, и по губам его скользнула улыбка.

– Давно пора, – горячо заверил я.

Морвенна была хорошей дочерью, но в последнее время сделалась капризна и раздражительна. Кайнвин уверяла меня, что поведение Морвенны в порядке вещей: девочка-де созрела для замужества, вот и все. Кто-кто, а я бы ее исцелению весьма порадовался.

Артур присел на травянистую кромку холма и задумчиво уставился на запад. Руки его были испещрены мелкими темными шрамами – последствия работы с горном. На конном дворе Артур отстроил себе собственную кузницу. Кузнечное дело всегда его завораживало, он мог часами восторженно разглагольствовать об этом великом искусстве. Теперь, однако, мысли его были заняты совсем другим.

– Ты будешь возражать, если брак благословит епископ Эмрис? – неуверенно спросил он.

– С какой бы стати? – удивился я. Эмрис всегда мне нравился.

– Только епископ Эмрис, – уточнил Артур. – И никаких друидов. Пойми, Дерфель, я тут живу, пока на то есть воля Мэурига. В конце концов, король здешней земли – он.

– Господин, – запротестовал было я, но Артур предостерегающе поднял руку, заставляя меня умолкнуть, и я сдержал негодование. Я знал, что с таким соседом, как молодой король Мэуриг, ужиться непросто. Он до сих пор злился, что во времена саксонского нашествия отец временно снял с него власть, досадовал, что не причастен к славным деяниям при Минидд-Баддоне, и угрюмо завидовал Артуру. Гвентская территория Мэурига начиналась в нескольких ярдах от кургана, за римским мостом через реку Уск, и эта восточная часть Силурии по закону тоже принадлежала Мэуригу.

– Мэуриг хотел, чтобы я жил тут на правах его арендатора, – объяснил Артур, – но Тевдрик передал мне права на все исконные королевские доходы. Он-то, по крайней мере, благодарен за все, что мы свершили при Минидд-Баддоне, но очень сомневаюсь, что молодой Мэуриг доволен таким соглашением, так что я его задабриваю, изображая ревностного христианина. – Он картинно перекрестился и поморщился, издеваясь над самим собой.

– Еще не хватало – задабривать Мэурига! – сердито возразил я. – Дай мне месяц, и я приволоку сюда подлого пса – приволоку на коленях.

Артур расхохотался.

– Снова война? – Он покачал головой. – Мэуриг, может, и глуп, но войны никогда не искал, так что неприязни я к нему не испытываю. Он оставит меня в покое – пока я не задеваю его чувств. Кроме того, сражаться мне есть с кем, не хватало еще и о Гвенте беспокоиться.

Впрочем, сражался Артур не много. Черные щиты Энгуса по-прежнему совершали набеги через западную границу Силурии, так что, защищаясь от подобных вторжений, Артур разместил тут и там небольшие гарнизоны копейщиков. На Энгуса он зла не держал, более того, считал его другом, но для Энгуса грабительский набег за чужим урожаем – искушение неодолимое: поди запрети чесаться блохастому псу! Северная граница Силурии причиняла куда больше беспокойства: там был Повис, а в Повисе, после смерти Кунегласа, воцарился хаос. Королем был провозглашен Пирддил, сын Кунегласа, но по меньшей мере с полдюжины могущественных вождей полагали, что на корону у них больше прав, чем у Пирддила, – или, по крайней мере, достанет силы захватить корону, – так что некогда могущественное королевство Повис пришло в упадок и превратилось в арену кровавых свар. Гвинедд, обнищавшая страна к северу от Повиса, грабила его безнаказанно, военные отряды дрались друг с другом, заключали краткосрочные союзы и тут же их нарушали, зверски изничтожали семьи друг друга, а когда сами оказывались под угрозой избиения, отступали в горы. У Пирддила оставалось довольно верных копейщиков, чтобы удержать трон, но на то, чтобы обуздать мятежных вождей, их уже не хватало.

– Думается, нам придется вмешаться, – сказал мне Артур.

– Нам, господин?

– Нам с Мэуригом. Да знаю я, знаю, войну он ненавидит, но рано или поздно в Повисе убьют какого-нибудь проповедника, а то и не одного, и подозреваю, что эти смерти вынудят его выслать копейщиков Пирддилу на подмогу. Ну, при условии, что Пирддил согласится ввести в Повисе христианство, а именно так он, несомненно, и поступит, если тем самым вернет себе королевство. А если Мэуриг отправится на войну, то небось и меня с собой позовет. Ему всяко предпочтительнее, чтобы гибли мои люди, а не его.

– Под христианским знаменем? – мрачно осведомился я.

– Вряд ли он потребует иного, – невозмутимо отозвался Артур. – В Силурии я у него – сборщик налогов, так отчего бы мне не стать его военным вождем в Повисе? – Он криво усмехнулся такой перспективе и опасливо глянул на меня. – Есть еще одна причина, почему Гвидр с Морвенной должны пожениться по христианскому обычаю, – промолвил он, помолчав.

– А именно? – подсказал я: было ясно, что эта причина вгоняет его в смущение.

– Что, если у Мордреда с Арганте детей так и не будет? – ответил он вопросом на вопрос.

Откликнулся я не сразу. Когда мы с Гвиневерой беседовали в Аква-Сулис, она намекала на такую возможность, да только мне в это не верилось. Так я и сказал.

– Но ведь если они окажутся бездетны, – гнул свое Артур, – у кого будет больше прав на королевский титул Думнонии?

– У тебя, конечно, – твердо объявил я. Артур был сыном Утера, пусть и незаконнорожденным; других сыновей, способных претендовать на трон, у покойного короля не осталось.

– Нет-нет, – быстро возразил он. – Я этого не хочу. И никогда не хотел.

Я глянул вниз, на Гвиневеру, подозревая, что вопрос о наследовании Мордреду подняла она.

– Значит, Гвидр? – догадался я.

– Значит, Гвидр, – согласился Артур.

– А Гвидр того хочет?

– Думаю, да. Мальчик больше прислушивается к матери, чем ко мне.

– А ты не хочешь, чтобы Гвидр стал королем?

– Пусть решает сам, – отозвался Артур. – Если у Мордреда не будет наследника, а Гвидр пожелает заявить притязания на трон, я поддержу его. – Он глядел вниз, на Гвиневеру, и я догадался, что за этими честолюбивыми планами стоит не кто иной, как она. Она всегда мечтала быть женой короля, но, на худой конец, можно и матерью, раз Артур от власти отказывается. – Но, как сам ты говоришь, в такое верится слабо. От души надеюсь, у Мордреда народится множество сыновей, но если нет и если на трон взойдет Гвидр, ему понадобится поддержка христиан. Ныне в Думнонии заправляют христиане, верно?

– Верно, господин, – мрачно подтвердил я.

– Так что с политической точки зрения весьма разумно сочетать Гвидра браком по христианскому обряду, – докончил Артур и лукаво улыбнулся мне. – Видишь, как близка твоя дочь к тому, чтобы стать королевой? – По правде сказать, раньше мне такое и в голову не приходило; должно быть, на лице моем отразилась вся гамма чувств, потому что Артур рассмеялся. – Христианский брак – не то, чего бы мне хотелось для Гвидра с Морвенной, – признался он. – Я, например, предпочел бы, чтобы их поженил Мерлин.

– Есть о нем вести, господин? – жадно спросил я.

– Нет. Я думал, может, ты чего знаешь.

– Разные ходят слухи, – отозвался я.

Мерлина вот уж год как не видели. Он уехал с Минидд-Баддона, увозя с собою Гавейновы останки, или по крайней мере узел с обожженными, хрупкими и ломкими костями Гавейна и толикой пепла – будь то прах мертвого принца или древесная зола, – и с тех пор как сквозь землю провалился. Поговаривали, будто Мерлин ушел в Иной мир; кое-кто уверял, что он в Ирландии, а не то так в западных горах, но доподлинно никто ничего не знал. Старик сказал мне, что намерен помогать Нимуэ, но где Нимуэ, люди тоже не ведали.

Артур встал, отряхнул со штанов травинки.

– Пора за стол, – объявил он, – и предупреждаю заранее, Талиесин наверняка споет длиннющую, скучнейшую песню про Минидд-Баддон. Что еще хуже, песня до сих пор не окончена! Он то и дело добавляет стих-другой. Гвиневера уверяет, что это шедевр; наверно, и впрямь так, не мне судить, но почему я должен терпеть это занудство за каждой трапезой?

Так я впервые услышал пение Талиесина – и подпал под власть его чар. Как сказала мне потом Гвиневера, кажется, будто ему под силу совлечь на землю музыку звезд. Голос у него был на диво чистый, и звук он умел держать куда дольше всех известных мне бардов. Позже Талиесин поведал мне, что упражняется в правильном дыхании, – вот уж не думал, что тут необходимы упражнения! – а это значило, что он может затянуть затихающую ноту, ведя ее к изысканному финалу ритмичными ударами по струнам, может сделать и так, что комната отзовется эхом, и дрогнет, и заходит ходуном от его победного голоса. Клянусь, той летней ночью в Иске благодаря ему я словно наяву заново пережил битву при Минидд-Баддоне. Я слышал Талиесина еще не раз и всегда бывал потрясен до глубины души.

Однако ж Талиесин был скромен. Он сознавал свою силу, он вполне с нею сжился – и ощущал себя легко и вольготно. Покровительство Гвиневеры весьма его радовало: она была щедра, и ценила его искусство по достоинству, и позволяла ему отлучаться из дворца на целые недели. Я полюбопытствовал, куда он уезжает во время этих отлучек, и Талиесин рассказал, что любит бродить по холмам и долинам и петь для людей.

– Не просто петь, но и слушать тоже, – поведал он мне. – Мне нравятся старые песни. Порою селяне помнят только обрывки, а я пытаюсь снова сложить их воедино.

Это очень важно – слушать песни простого народа, объяснял он, тем самым учишься понимать, что людям по душе, но и свои собственные песни он им тоже пел.

– Знатных лордов потешить нетрудно, – рассуждал Талиесин, – они до развлечений куда как охочи, а вот селянину сперва бы выспаться, а потом можно и песню послушать; и если я не позволю ему заснуть, так могу быть уверен: песня моя и впрямь хороша. – А иногда бард просто пел самому себе. – Сижу под звездами и пою, – признался он мне, улыбаясь краем губ.

– А ты правда прозреваешь будущее? – спросил я у него в тот раз.

– Я вижу будущее во сне, – отвечал Талиесин, как если бы речь шла о сущем пустяке. – Но видеть будущее – все равно что вглядываться в туман, и награда затраченных усилий не стоит. Кроме того, я никогда не знаю доподлинно, господин, подсказаны ли мои видения будущего богами или моими собственными страхами. Ведь я, в конце концов, всего-навсего бард.

Мне показалось, он что-то замалчивает. Мерлин говорил, Талиесин хранит целомудрие, дабы сберечь пророческий дар: стало быть, наверняка дорожит им куда больше, нежели явствует из его слов, но нарочно его принижает, чтобы люди не приставали с расспросами. Думается мне, Талиесин провидел наше будущее задолго до того, как оно забрезжило перед кем-либо из нас, и не хотел его открывать. Все хранил в себе.

– Всего-навсего бард? – переспросил я, повторяя его последние слова. – Люди говорят, ты величайший из бардов.

Талиесин покачал головой, не поддаваясь на лесть.

– Всего-навсего бард, – настаивал он, – хотя и прошел обучение как друид. Я восприял таинства от Келафидда в Корновии. Семь лет и еще три года учился я, и в последний день, вместо того чтобы взять в руки друидический посох, я ушел из пещеры Келафидда и назвался бардом.

– Но почему?

– Потому, – помолчав, объяснил Талиесин, – что на друида возложены многие обязанности, а мне того не надо. Мне, лорд Дерфель, нравится наблюдать и облекать в слова то, что вижу. Время – это история, и я хочу быть ее рассказчиком, а не творцом. Мерлин хотел изменить историю – и потерпел неудачу. Так высоко я заноситься не смею.

– А Мерлин потерпел неудачу? – переспросил я.

– Не в мелочах, нет, – спокойно отвечал Талиесин, – но в великом? Да. Боги уходят все дальше, и подозреваю, что теперь ни мои песни, ни Мерлиновы костры не в силах призвать их обратно. Мир обращается к новым богам, господин, и может статься, оно не так уж и плохо. Бог – это бог, и что нам за дело, который из них правит? К старым богам нас привязывают лишь гордыня да привычка.

– Ты хочешь сказать, нам всем должно принять христианство? – хрипло осведомился я.

– Мне все равно, какому богу ты поклоняешься, господин, – промолвил он. – Я здесь просто для того, чтобы наблюдать, слушать и петь.

И Талиесин пел; пел, пока в Силурии правили Артур с Гвиневерой. А на мне лежала тяжкая обязанность обуздывать безобразия Мордреда в Думнонии. Мерлин исчез – не иначе, в густых туманах далекого запада. Саксы присмирели – хотя по-прежнему точили зубы на наши земли, а в небесах, где навести порядок было некому, боги вновь затеяли игру в кости.

* * *

В первые годы после Минидд-Баддона Мордред был счастлив. Война пришлась ему по вкусу – и он жадно предался новой страсти. Поначалу он довольствовался тем, что сражался под началом Саграмора – совершал набеги в умалившийся Ллогр либо истреблял саксонские отряды, посягающие на наш урожай и скот, но спустя какое-то время осмотрительность Саграмора стала его раздражать. Нумидиец отнюдь не собирался объявлять саксам войну и идти завоевывать земли, все еще принадлежавшие Кердику, где сосредоточились немалые силы, но душа Мордреда отчаянно жаждала сшибки щитовых стен. Как-то раз он приказал Саграморовым копейщикам следовать за ним во владения Кердика, но те отказались выступать без приказа Саграмора, а Саграмор запретил вторжение. Мордред досадовал и злился, но тут из Броселианда, бриттского королевства в Арморике, пришли просьбы о помощи, и Мордред повел отряд добровольцев сражаться с франками, осаждавшими границы короля Будика. Он провел в Арморике более пяти лет и за это время создал себе имя. В бою, как мне рассказывали, он не ведал страха, и Мордредовы победы привлекали под его драконий стяг все новых и новых бойцов. То были лихие люди без роду и племени, изгои и проходимцы, жадные до добычи, и Мордред стал для них истинным благодетелем. Он отбил у франков изрядную часть прежнего королевства Беноик, и барды воспевали его как возродившегося Утера и даже второго Артура, хотя доходили до Британии через серые воды и другие истории, в песни не вошедшие: рассказы о насилии, и смертоубийстве, и разнузданном разгуле.

Все эти годы Артур провел в сражениях: как он и предсказывал, в Повисе зверски убили нескольких Мэуриговых проповедников, Мэуриг потребовал, чтобы Артур помог ему покарать смутьянов, поднявших руку на служителей Божьих, и Артур поскакал на север, на одну из славнейших своих военных кампаний. Меня там не было, обязанности удерживали меня в Думнонии, но из рассказов мы узнали о том, как все было. Артур убедил Энгуса Макайрема ударить по бунтарям прямо из Деметии; черные щиты Энгуса атаковали с запада, а войско Артура подошло с юга, и армия Мэурига, шедшая в двух днях пути от Артура, по прибытии обнаружила, что бунт подавлен и убийцы в большинстве своем захвачены, хотя несколько негодяев укрылись в Гвинедде, а Биртиг, король этой гористой страны, отказался их выдать. Биртиг все еще надеялся с помощью мятежников отвоевать у Повиса кусок-другой земли, так что Артур, пропустив мимо ушей призывы Мэурига к осторожности, ринулся на север. Он разбил Биртига при Кар-Гее, а затем не мешкая, под все тем же предлогом, что убийцы священников бежали дальше на север, повел свой отряд по Темной дороге в страшное королевство Ллейн. Энгус последовал за ним, и у песчаных дюн Форида, где река Гвирфайр сбегает в море, Энгус и Артур зажали Диурнаха в тиски и сокрушили армию кровавых щитов. Диурнах утонул, свыше ста его копейщиков были перебиты, остальные в панике бежали. За два летних месяца Артур покончил с мятежом в Повисе, приструнил Биртига и уничтожил Диурнаха, во исполнение своей клятвы Гвиневере – отомстить за потерю ее родного королевства. Леодеган, отец Гвиневеры, был королем Хенис-Вирена, но Диурнах нагрянул из Ирландии, взял Хенис-Вирен штурмом, переименовал его в Ллейн – и Гвиневера стала бесприютной бесприданницей. Теперь Диурнах был мертв, и я думал, Гвиневера настоит, чтобы отвоеванное королевство перешло к ее сыну, но она не воспротивилась, когда Артур передал Ллейн в ведение Энгуса, надеясь, что тем самым отвлечет черные щиты от посягательств на Повис. Лучше, чтобы в Ллейне правил ирландец, объяснял мне Артур впоследствии, ведь живут там по большей части ирландцы, а Гвидр навсегда остался бы для них чужим. Так что в Ллейне воцарился старший сын Энгуса, а Артур отвез меч Диурнаха в Иску – как трофей для Гвиневеры.

Я ничего этого не видел – я управлял Думнонией: мои воины собирали Мордредовы налоги и насаждали Мордредову справедливость. Большая часть работы приходилась на долю Иссы: он теперь был знатным лордом в своем праве, и я отдал ему половину своих копейщиков. А еще он стал отцом, и Скарах, его жена, опять ждала ребенка. Она жила с нами в Дун-Карике, откуда Исса отбывал в разъезды по стране и откуда я, с каждым месяцем все более неохотно, выезжал на юг, на королевский совет в Дурноварию. На советах главенствовала Арганте, ибо Мордред распорядился в письме, что королеве, дескать, должно занять его место. Даже Гвиневера на собраниях совета вовеки не присутствовала, но Мордред настоял на своем; так что теперь советы созывала Арганте, а епископ Сэнсам стал ее главным союзником. Сэнсаму отвели покои во дворце, и он вечно нашептывал что-нибудь Арганте в одно ухо, а Фергал, ее друид, – в другое. Сэнсам проповедовал ненависть ко всем язычникам, но едва он понял, что либо разделит власть с Фергалом, либо вообще ее утратит, между былыми врагами воцарилось зловещее согласие. Моргана, жена Сэнсама, после Минидд-Баддона вернулась на Инис-Видрин, но Сэнсам остался в Дурноварии, предпочитая обществу жены доверие королевы.

Королевской властью Арганте просто-таки упивалась. Не думаю, чтобы она так уж любила Мордреда, а вот к деньгам питала пылкую страсть и, оставшись в Думнонии, распорядилась, чтобы налоги по большей части проходили через ее руки. Богатство лежало в ее сундуках мертвым грузом. Арганте не занималась строительством, как некогда Артур с Гвиневерой, не радела о восстановлении мостов и крепостей, она просто продавала собранное – будь то соль, зерно или шкуры – за золото. Часть золота она посылала мужу – Мордред вечно требовал денег на нужды военного отряда, – а остальное ссыпала во дворцовые подвалы; в Дурноварии уже начали поговаривать, что город-де стоит на золотом основании. Арганте давным-давно вернула себе казну, спрятанную некогда близ Фосс-Уэй, и присовокупляла к ней все больше и больше. В накопительстве королеву неизменно поощрял епископ Сэнсам, который, в придачу к титулованию епископа всей Думнонии, теперь именовался главным советником и королевским казначеем. Я нимало не сомневался, что Сэнсам не упускает возможности погреть руки и изрядная толика сокровищ перекочевывает в его собственные погреба. В один прекрасный день я обвинил его в лицо, и епископ немедленно изобразил несправедливо обиженного.

– Что мне до золота, господин? – ханжески промолвил он. – Разве не заповедал Господь наш: не собирайте себе сокровищ на земле, но собирайте себе сокровища на небе?[4]

– Господь-то, может, и заповедал, – поморщился я, – да только ты, епископ, все равно душу за золото продашь – и не ошибешься, ибо немало на том выгадаешь.

Сэнсам подозрительно зыркнул на меня:

– Выгадаю, говоришь? Это еще почему?

– Да потому, что тем самым ты обменяешь дерьмо на деньги, вот почему, – отозвался я.

Своей неприязни к Сэнсаму я ничуть не скрывал, и он платил мне взаимностью. Мышиный король вечно обвинял меня в том, что я, дескать, за взятки беру с людей меньше налога, чем следует, и в доказательство ссылался на тот факт, что с каждым годом в казну денег поступает все меньше, да только недостачу эту породил не я. Сэнсам уговорил Мордреда подписать указ, освобождающий христиан от налогов, и должен признать, лучшего способа обращать заблудшие души церковь не знала вовеки. Мордред отменил указ, как только понял, сколь много душ и сколь мало золота на том выгадывает, но тогда Сэнсам убедил короля, что за сбор налогов с христиан должна отвечать церковь, и только церковь. В течение года доходы росли, но затем христиане обнаружили, что дешевле подкупить Сэнсама, чем платить королю. Сэнсам предложил брать двойной налог с язычников, но тут воспротивились Арганте с Фергалом. Вместо того Арганте посоветовала обложить двойным налогом саксов, однако Саграмор отказался собирать разницу: еще не хватало, чтобы в заселенных нами областях Ллогра вспыхнуло восстание! Стоит ли удивляться, что я терпеть не мог заседать в королевских советах и спустя год-два бесплодных пререканий вообще махнул на них рукой. Исса продолжал собирать налоги, но платили только честные люди, а с каждым годом честных людей становилось все меньше, так что Мордред вечно жаловался на безденежье, а Сэнсам с Арганте богатели.

Арганте богатела, но оставалась бездетна. Порою она наезжала в Броселианд, и один-единственный раз за долгое время Мордред вернулся в Думнонию, но и после этих разъездов Арганте ничуть не раздалась в поясе. Она молилась, она приносила жертвы и посещала священные источники в надежде забеременеть – но оставалась бесплодна. Помню, какая вонь стояла на советах, когда она носила пояс, пропитанный испражнениями новорожденного младенца, – якобы верное средство от бесплодия! – да только помогло оно не больше, нежели выпиваемые ежедневно настойки мандрагоры и брионии. Наконец Сэнсам убедил королеву, что чуда можно ждать только от христианства; так что, спустя два года после первого отъезда Мордреда в Броселианд, Арганте выгнала своего друида Фергала из дворца и при всем народе была крещена в реке Ффрау, что течет вдоль северной границы Дурноварии. В течение шести месяцев она ежедневно отстаивала службы в громадной церкви, что Сэнсам выстроил в центре города, но в конце этого срока живот ее оставался столь же плоским, как и до погружения в реку. Так что Фергала призвали обратно во дворец, а он привез с собой новые смеси из помета летучей мыши и крови хорька, весьма способствующие зачатию.

К тому времени Гвидр с Морвенной уже поженились и произвели на свет первенца – это был мальчик, и нарекли его Артуром, а впоследствии звали не иначе как Артур-бах, Артур-малыш. Крестил ребенка епископ Эмрис, и Арганте восприняла обряд как личную обиду. Она знала, что Артур с Гвиневерой христианскую веру особо не жалуют, и, крестив своего внука, они просто-напросто подольщаются к христианам Думнонии, чья поддержка им понадобится, если Гвидру суждено занять трон. Кроме того, само существование Артура-баха стало упреком Мордреду. Король должен быть плодовит, в том его долг – а долга своего Мордред не выполнил. И не важно, что он наплодил ублюдков по всей Думнонии и Арморике, – наследника королеве он не дал, и Арганте нелестно отзывалась о Мордредовой увечной ноге, вспоминала зловещие предвестия при его рождении и уныло поглядывала в сторону Силурии, где ее соперница, моя дочь, оказалась способна нарожать новых принцев. Королева все больше впадала в отчаяние и даже запустила руку в сокровищницу и платила золотом любому мошеннику, обещавшему, что чрево ее наполнится, но все ведуньи Британии так и не помогли ей зачать, и, по слухам, половина копейщиков дворцовой стражи с этой задачей тоже не справились. А Гвидр между тем ждал своего часа в Силурии, и Арганте знала: в случае смерти Мордреда править в Думнонии суждено Гвидру – если только она не произведет на свет наследника.

В эти первые годы Мордредова правления я делал все от меня зависящее, чтобы сохранить в Думнонии мир, и поначалу отсутствие короля играло мне на руку. Я назначал магистратов, дабы Артурово правосудие оставалось в силе. Артур всегда любил справедливые законы, уверяя, что они удерживают страну в целости, подобно тому как кожаное покрытие крепко стягивает ивовые доски щита, – и усердно выискивал магистратов непредвзятых и совестливых. То были по большей части землевладельцы, торговцы и священники, и почти все достаточно богаты, чтобы успешно противиться растлевающему соблазну золота. Если закон можно купить, всегда говорил Артур, тогда закон ничего и не стоит; и Артуровы магистраты славились своей честностью, но очень скоро думнонийцы догадались, что магистратов нетрудно обойти. Заплатив Сэнсаму или Арганте, они могли быть уверены, что Мордред напишет из Арморики и распорядится о пересмотре судебного решения, и так, год за годом, я боролся с нарастающим потоком мелких злоупотреблений. Чем терпеть, что постановления их то и дело отменяются, неподкупные магистраты уходили с поста, а те, кто мог бы вынести свои обиды на суд, предпочитали улаживать распрю с помощью копий. Отмирал закон медленно, но поделать я ничего не мог. Мне полагалось обуздывать вздорное своенравие Мордреда, но Арганте и Сэнсам были что шпоры, а куда уздечке до шпор!

Однако в целом то было счастливое время. Немногим удавалось дожить до сорока лет, а вот нам с Кайнвин удалось, и, благодарение богам, в добром здравии. Брак Морвенны принес нам немало радости, рождение Артура-баха порадовало еще больше, а год спустя наша дочка Серена вышла замуж за Эдерина, элметского эдлинга. То был династический брак, ибо Серена приходилась двоюродной сестрой Пирддилу, королю Повисскому, и речь шла не о любви, но об укреплении союза между Элметом и Повисом. И хотя Кайнвин возражала против этой свадьбы, не видя особой приязни между Сереной и Эдерином, Серена твердо вознамерилась стать королевой, и вышла-таки за своего эдлинга, и уехала от нас далеко прочь. Бедняжка Серена, королевских почестей она так и не обрела: умерла при первых родах, а дитя, девочка, прожила лишь на полдня дольше матери. Так вторая из трех моих дочерей ушла в Иной мир.

Мы оплакали Серену, хотя и не рыдали о ней так горько, как о погибшей Диан, ведь маленькая Диан и пожить-то не успела толком. Но спустя лишь месяц после смерти сестры Морвенна родила второе дитя, на этот раз девочку, и они с Гвидром назвали дочку Сереной, и внуки озаряли наши дни все более ярким светом. В Думнонию малышей не привозили, из опасений перед ревнивой Арганте, но мы с Кайнвин частенько наведывались в Силурию. Собственно, наши визиты сделались столь часты, что Гвиневера отвела нам во дворце отдельные покои, и теперь мы куда больше времени проводили в Иске, нежели в Дун-Карике. В бороде и волосах у меня пробилась седина, и борьбу с Арганте я охотно предоставил на долю Иссы, а сам играл с внуками. А еще я построил для матери дом на силурийском побережье, хотя та совсем обезумела и не понимала, что происходит, и упрямо пыталась вернуться в хижину из плáвника на высоком обрывистом берегу. Умерла она зимой от морового поветрия, и, как я и обещал Элле, я похоронил ее по саксонскому обычаю – ногами к северу.

Думнония приходила в упадок, и поделать я ничего не мог, ведь у Мордреда оставалось достаточно власти, чтобы свести на нет все мои усилия. Исса по мере возможности поддерживал порядок и справедливость, а мы с Кайнвин все больше и больше времени проводили в Силурии. Что за отрадные воспоминания остались у меня от Иски: воспоминания о погожих, солнечных днях – Талиесин поет колыбельные, Гвиневера мягко посмеивается над моим счастьем, а я усадил Артура-баха и Серену в перевернутый щит и катаю их по траве. Артур охотно присоединялся к нашим играм: детей он всегда обожал, а порою приходил и Галахад: он тоже перебрался в Силурию и разделил с Артуром и Гвиневерой их необременительную ссылку.

Галахад так и не женился, хотя ребенком обзавелся. То был его племянник, принц Передур, сын Ланселота: его нашли, когда он блуждал, заплаканный, среди мертвецов Минидд-Баддона. Чем старше становился Передур, тем больше он походил на отца: та же смуглая кожа, то же худощавое, красивое лицо, те же черные волосы. Но характером он пошел в Галахада, не в Ланселота. Умный, серьезный и усердный мальчик очень старался быть хорошим христианином. Понятия не имею, много ли он знал об отце, но в присутствии Артура с Гвиневерой Передуру всегда было не по себе, да и они, верно, чувствовали себя неловко. Передура никто не винил; просто лицо его напоминало Артуру с Гвиневерой о том, о чем мы все предпочли забыть, и оба возблагодарили судьбу, когда в возрасте двенадцати лет Передура отослали ко двору Мэурига в Гвент учиться воинскому искусству. Славный он был мальчуган, однако с его отъездом в Иске словно посветлело. Позже, спустя много лет после того, как история Артура завершилась, я узнал Передура ближе – и высоко его оценил.

Возможно, присутствие Передура и омрачало Артурово счастье, но иных огорчений в его жизни почитай что и не было. В нынешние безотрадные дни, когда люди оглядываются назад и вспоминают, сколь много они потеряли с отъездом Артура, говорят обычно о Думнонии, но иные оплакивают и Силурию, ибо в те годы Артур подарил заброшенному королевству мир и справедливость. Нет, недуги и нищета никуда не исчезли, и люди не перестали напиваться допьяна и убивать друг друга только потому, что в Силурии правил Артур, но вдовы знали: Артуров суд возместит им ущерб, а голодные верили: в Артуровых закромах довольно снеди, чтобы продержаться до весны. Ни один враг не дерзнул бы сунуться в границы Силурии, и хотя христианская религия стремительно распространялась по долинам, Артур не позволял священникам осквернять языческие храмы, равно как и язычникам не давал нападать на христианские церкви. В те годы он превратил Силурию в мирную гавань – не об этом ли Артур мечтал для всей Британии? Детей не угоняли в рабство, посевы не гибли в огне, и военные вожди не разоряли усадеб.

Однако за пределами гавани сгущалась тьма. Во-первых, исчез Мерлин. Шел год за годом, но вестей о нем по-прежнему не было, и спустя какое-то время народ решил, что друид наверняка умер, ибо никто, в том числе и Мерлин, столько не проживет. Мэуриг был соседом докучливым и раздражительным и вечно требовал то повысить налоги, то очистить от друидов долины Силурии, хотя Тевдрик, его отец, урезонивал зарвавшегося сына – ежели Тевдрика удавалось пробудить от добровольной аскезы. Повис был ослаблен, Думнония все больше погружалась в хаос беззакония; впрочем, худших проявлений правления Мордреда Думнония не изведала – благодаря его отсутствию. Похоже, счастье царило в одной лишь Силурии, и мы с Кайнвин уже полагали, что остаток дней своих проведем в Иске. У нас было и богатство, и друзья, и семья – чего еще желать?

Короче говоря, мы жили в довольстве, а судьба такого не прощает – судьба, как объяснял мне Мерлин, неумолима.

* * *

Мы с Гвиневерой охотились в холмах к северу от Иски, когда я впервые услышал о постигшей Мордреда беде. Была зима, деревья стояли голые, Гвиневерины породистые шотландские гончие только что загнали роскошного оленя – и тут меня отыскал гонец из Думнонии. Он вручил мне письмо и потрясенно воззрился на Гвиневеру: расталкивая рычащих собак, она прошла к оленю и прекратила его мучения одним милосердным ударом короткого копья. Ее егеря хлыстами отогнали псов, извлекли ножи и принялись потрошить тушу. Я развернул пергамент, проглядел краткое послание – и оглянулся на вестника:

– Ты это Артуру показывал?

– Нет, господин, – помотал головой он. – Письмо адресовано тебе.

– Отвези Артуру, – велел я, возвращая ему послание.

Гвиневера – возбужденная, с ног до головы заляпанная алыми брызгами – вышагнула из кровавого месива.

– Дурные вести, Дерфель?

– Напротив, – откликнулся я. – Отличные вести. Мордред ранен.

– Славно! – возликовала Гвиневера. – Надеюсь, серьезно?

– Похоже на то. Удар топора пришелся по ноге.

– Жаль, что не в сердце. Где он?

– Все еще в Арморике, – сообщил я.

Послание было продиктовано Сэнсамом; в нем говорилось, что армия во главе с Хлодвигом, верховным королем франков, застала Мордреда врасплох и разбила его наголову; и в битве этой наш король был серьезно ранен в ногу. Ему удалось бежать, и теперь Хлодвиг осаждает его в одной из древних крепостей Беноика. Надо думать, Мордред остался зимовать на территории, отвоеванной им у франков, в которой уже наверняка видел свое второе, заморское королевство, но Хлодвиг нежданно-негаданно повел франкскую армию на запад. Эта зимняя кампания явилась для Мордреда полнейшей неожиданностью: он потерпел поражение и пусть и уцелел, но угодил в ловушку.

– Да верные ли вести? – усомнилась Гвиневера.

– Еще какие верные, – подтвердил я. – Король Будик послал к Арганте гонца.

– Отлично! – порадовалась Гвиневера. – Просто отлично! Будем надеяться, франки его прикончат. – Она отошла к груде дымящихся внутренностей – выбрать ошметок-другой для своих ненаглядных гончих. – Они ведь прикончат его, правда? – воззвала она ко мне.

– Франки милосердием не славятся, – кивнул я.

– Надеюсь, франки спляшут на его костях, – мечтательно промолвила она. – Что за наглец – назваться вторым Утером!

– Он доблестно сражался, госпожа.

– Важно не то, как ты сражаешься, Дерфель, – важно, выиграл ты или нет последнюю битву. – Она швырнула оленьи кишки собакам, обтерла лезвие клинка о тунику и вернула оружие в ножны. – Ну и чего же Арганте от тебя хочет? – полюбопытствовала она. – Чтобы ты поехал спасать подонка?

Именно этого Арганте от меня и требовала, равно как и Сэнсам: затем он мне и написал. Епископ приказывал мне отвести всех своих людей на южное побережье, отыскать корабли и отбыть на выручку к Мордреду. Я пересказал Гвиневере содержание письма, и она насмешливо сощурилась:

– Только не говори, что клялся ублюдку в верности и теперь вынужден повиноваться!

– Арганте я не клялся и, уж конечно, не клялся Сэнсаму, – отрезал я.

Мышиный король мог приказывать мне все, что угодно, да только плясать под его дудку я не собирался и вовсе не горел желанием мчаться спасать Мордреда. Кроме того, я очень сомневался, что удастся переправить армию в Арморику зимой, а даже если бы мои копейщики и уцелели в плавании по штормовому морю, франки все равно заметно превосходили нас численностью. Мордред мог рассчитывать разве что на помощь старого короля Будика Броселиандского, женатого на старшей сестре Артура, Анне, но если Будик охотно позволял Мордреду истреблять франков в земле, что когда-то была Беноиком, привлекать внимание Хлодвига, послав копейщиков на выручку Мордреда, он бы не стал. Мордред обречен, подумал я. Если не умрет от раны, его прикончит Хлодвиг.

Весь остаток зимы Арганте забрасывала меня посланиями, требуя, чтобы я повел своих людей за море, но я оставался в Силурии и не обращал на нее внимания. Осаждала королева и Иссу, но он наотрез отказался повиноваться, а Саграмор просто-напросто побросал Аргантины письма в огонь. Арганте, видя, как власть ускользает из ее рук вместе с убывающей жизнью мужа, рвала на себе волосы и предлагала копейщикам золота, лишь бы они отплыли в Арморику. И хотя многие копейщики золото взяли, они предпочли отправиться на запад, в Кернов, или сбежали на север, в Гвент, чем плыть на юг, туда, где поджидала грозная армия Хлодвига. И по мере того, как отчаивалась Арганте, крепли наши надежды. Мордред в западне, он ранен, и рано или поздно мы узнаем о его смерти – а как только придет долгожданная весть, мы собирались въехать в Думнонию под знаменем Артура, вместе с Гвидром – нашим претендентом на королевский трон. Саграмор явится от саксонской границы поддержать нас, и не найдется в Думнонии такой силы, что смогла бы нам противостоять.

Впрочем, о королевском троне Думнонии помышляли не мы одни. Я узнал об этом в начале весны, когда умер святой Тевдрик. На исходе зимы Артур простудился – он чихал и дрожал в ознобе и на похороны старого короля отправил Галахада. Ехать предстояло недалеко – в Бурриум, столицу Гвента, вверх по течению реки от Иски, и Галахад уговорил меня составить ему компанию. Я скорбел о Тевдрике – он был нам добрым другом, но я отнюдь не рвался присутствовать при его погребении и выслушивать бесконечные заунывные причитания христианских обрядов. Однако Артур присоединил свой голос к просьбам Галахада.

– Мы здесь живем милостью Мэурига, – напомнил он, – так что неплохо бы выказать ему уважение. Я бы поехал, кабы мог. – Он громко чихнул. – Да только Гвиневера говорит, это для меня верная смерть.

Так что вместо Артура поехали мы с Галахадом, и заупокойная служба и впрямь оказалась нескончаемой. Отпевали покойного в громадной, похожей на амбар церкви, что Мэуриг возвел в честь предполагаемой пятисотой годовщины прихода Господа Иисуса Христа на грешную землю, и как только все полагающиеся псалмы и молитвы отзвучали под церковным сводом, нам пришлось выдержать новую порцию молитв у Тевдриковой могилы. Погребального костра не было, не было и поющих копейщиков, просто холодная яма в земле, два десятка переминающихся с ноги на ногу священников и до неприличия поспешное возвращение в город с его тавернами, когда прах Тевдрика наконец-то предали земле.

Мэуриг пригласил нас с Галахадом отужинать с ним. Присоединился к нам и Передур, племянник Галахада, а еще – епископ Бурриума, угрюмый брюзга по имени Лладарн: самые занудные молитвы того дня были на его совести. Трапезу он начал с очередного велеречивого моления, после чего придирчиво расспросил меня о состоянии моей души и весьма огорчился, когда я заверил, что душа моя – в ведении Митры. В обычное время такой ответ Мэурига непременно разозлил бы, но сейчас он был слишком рассеян, чтобы заметить подначку. Я знал, что Мэуриг не то чтобы безмерно огорчен смертью отца: он не позабыл о том, как Тевдрик отобрал у него власть в пору битвы при Минидд-Баддоне. Но он хотя бы изображал глубокое горе и утомлял нас неискренними восхвалениями святости и мудрости покойного. Я выразил надежду, что смерть Тевдрика была милосердно легкой, и Мэуриг поведал, что святой заморил себя голодом, пытаясь уподобиться ангелам.

– Под конец от него вообще ничего не осталось, – подхватил епископ Лладарн, – лишь кожа да кости, вот оно как, кожа да кости! Но монахи рассказывают, кожу его пронизывал небесный свет, хвала Господу!

– Ныне же святой восседает одесную Господа, – промолвил Мэуриг, осеняя себя крестом. – Однажды и я воссоединюсь с ним. Отведай устрицу, господин.

И он подтолкнул ко мне серебряное блюдо, а себе плеснул вина. Бледный юнец с выпученными глазами и реденькой бороденкой, он отличался раздражающей педантичностью. Подобно отцу, он упорно подражал римским обычаям: на жидких волосах носил бронзовый венок, рядился в тогу и ел лежа. Ложа были ужас до чего неудобными. Женился он на унылой, изрядно смахивающей на корову принцессе из Регеда: она приехала в Гвент язычницей, произвела на свет мальчиков-близнецов, после чего в ее неподатливую душу вколотили христианство. Она заглянула в тускло освещенную трапезную от силы на минуту, вытаращилась на нас и, не сказав ни слова и не съев ни куска, исчезла так же загадочно, как и появилась.

– Есть ли вести о Мордреде? – полюбопытствовал у нас Мэуриг после мимолетного появления супруги.

– Ничего нового мы не слыхали, о король, – отозвался Галахад. – Хлодвиг взял его в осаду, но жив Мордред или нет – нам неведомо.

– У меня есть новости, – промолвил Мэуриг, очень довольный, что знает больше нашего. – Вчера заезжал купец с вестями из Броселианда: Мордред будто бы при смерти. Рана загноилась. – Король поковырял в зубах палочкой из слоновой кости. – Не иначе, это кара Господня, принц Галахад, Господня кара!

– Да славится Его имя, – вмешался епископ Лладарн. Седая борода епископа была так длинна, что конец ее терялся под ложем. Лладарн пользовался бородой вместо полотенца: вытирал жирные пальцы грязными спутанными прядями.

– Такие слухи ходили и раньше, о король, – промолвил я.

Мэуриг пожал плечами:

– Купец, похоже, знал, о чем говорит. – Король заглотил устрицу. – Так что если Мордред еще не мертв, то, верно, скоро умрет – умрет, не оставив наследника!

– Именно, – кивнул Галахад.

– А Пирддил Повисский тоже бездетен, – продолжал Мэуриг.

– Пирддил не женат, о король, – напомнил я.

– А собирается ли жениться? – полюбопытствовал Мэуриг.

– Прочили за него принцессу из Кернова, – отозвался я, – и несколько ирландских королей сватали ему своих дочерей, да только мать его желает, чтобы Пирддил повременил год-другой.

– Ах, значит, за Пирддила все решает мать, вот оно как? Стоит ли удивляться, что он слаб, – произнес Мэуриг недовольным, визгливым голосом. – Слаб! Я слыхал, западные холмы Повиса кишмя кишат разбойниками?

– Я тоже это слышал, о король, – отвечал я.

С тех пор как погиб Кунеглас, горы близ Ирландского моря наводнили лихие люди без роду и племени, а военный поход Артура на Повис, Гвинедд и Ллейн лишь умножил их число. Среди этих изгоев были и копейщики из числа кровавых щитов Диурнаха: объединившись с повисскими смутьянами, они, пожалуй, составили бы новую угрозу для трона Пирддила, но до поры до времени серьезной опасности не представляли. Они воровали скот и зерно, похищали детей в рабство и удирали обратно в горные цитадели, спасаясь от возмездия.

– А как там Артур? – осведомился Мэуриг. – Как он?

– Ему нездоровится, о король, – отозвался Галахад. – Он очень хотел быть здесь, но, увы, помешала зимняя лихорадка.

– Что-нибудь серьезное? – вопросил Мэуриг, причем по тону его явствовало, что он от души надеется на роковой исход. – Уповаю, что нет, – торопливо добавил он, – но Артур стар, а стариков частенько губит какой-нибудь пустяк, от которого юнец просто отмахнется.

– Я бы не назвал Артура стариком, – возразил я.

– Так ему ж почти пятьдесят! – возмущенно напомнил Мэуриг.

– Ну, до пятидесяти еще года-другого недостает, – возразил я.

– Все равно Артур стар, – настаивал Мэуриг, – стар!

Король примолк, и я окинул взглядом дворцовый зал. Освещали его бронзовые чаши, до краев наполненные маслом, в котором плавали зажженные фитили. Если не считать пяти лож и низкого столика, никакой другой мебели там не было; единственным украшением служил резной крест с изображением Христа, висящий высоко на стене. Епископ обгладывал свиное ребро, Передур сидел молча, а Галахад, в душе явно забавляясь, наблюдал за королем. Мэуриг вновь принялся ковырять в зубах, затем ткнул зубочисткой из слоновой кости в мою сторону.

– Что станется, если Мордред умрет? – Мэуриг часто-часто заморгал – как всегда, когда нервничал.

– Придется найти нового короля, о король, – небрежно обронил я, как если бы вопрос меня нисколько не занимал.

– Это я понял, – язвительно отозвался Мэуриг, – но кого?

– Решать лордам Думнонии, – уклончиво отозвался я.

– И выберут они Гвидра? – Король вновь заморгал, призывая меня к ответу. – Вот что я слышал: Гвидра они выберут! Я прав?

Я промолчал. Вместо меня заговорил Галахад.

– У Гвидра, несомненно, есть право на трон, о король, – промолвил он, осторожно выбирая слова.

– Нет у него никаких прав, нет! Нету! – яростно взвизгнул Мэуриг. – Надо ли напоминать, что его отец – бастард?

– Как и я, о король, – вмешался я.

Мэуриг пропустил мои слова мимо ушей.

– «Сын блудницы не может войти в общество Господне»! – настаивал он. – Так сказано в Писании. Верно ли, епископ?

– «Сын блудницы не может войти в общество Господне, и десятое поколение его не может войти в общество Господне»[5], о король, – нараспев протянул Лладарн и осенил себя крестом. – Восславим же Его мудрое наставление, о король.

– Вот! – возгласил Мэуриг, словно доказал тем самым свою правоту.

Я улыбнулся.

– О король, – мягко напомнил я, – кабы мы отказывали в королевском сане потомкам бастардов, у нас бы не было королей.

Мэуриг не сводил с меня тусклых, выпученных глаз, пытаясь решить, не оскорбил ли я, часом, его собственных предков, но в конце концов предпочел не затевать ссоры.

– Гвидр молод, – промолвил он наконец, – и Гвидр – не сын короля. Саксы набирают силу; Повисом управляют из рук вон плохо. Британии недостает вождей, лорд Дерфель, у Британии нужда в сильных королях!

– И всякий день поем мы осанну, ибо твоя драгоценная персона подтверждает обратное, о король, – угоднически вставил Лладарн.

Я подумал было, что епископская лесть – не более чем учтивый отклик, вроде тех бессмысленных похвал, которыми придворные неизменно осыпают королей, но Мэуриг принял эти слова за прописную истину.

– Вот именно! – пылко воскликнул он и вылупился на меня, словно ожидая, что и я в свой черед присоединюсь к славословиям епископа.

– А кого ты хотел бы видеть на троне Думнонии, о король? – спросил я.

Мэуриг вновь часто-часто заморгал: мой вопрос явственно привел его в замешательство. Ответ был очевиден: Мэуриг мечтал о троне для себя. Он попытался было протянуть к нему руку еще до Минидд-Баддона; упрямо настаивая, что гвентская армия не придет Артуру на помощь в борьбе с саксами, пока Артур не сложит с себя власть, Мэуриг рассчитывал ослабить Думнонию в надежде, что в один прекрасный день трон опустеет. И вот теперь наконец-то подвернулся удобный случай, хотя о собственных своих притязаниях Мэуриг не смел объявить открыто, пока о смерти Мордреда не стало известно наверняка.

– Я поддержу того, кто выкажет себя верным сыном Господа нашего Иисуса Христа, – промолвил он, осеняя себя крестом. – Иначе поступить я не могу, ибо я служу Всемогущему Господу.

– Восславим же Его! – тут же встрял епископ.

– И ведомо мне доподлинно, лорд Дерфель, – убежденно продолжал Мэуриг, – что христиане Думнонии ежечасно взывают и молятся о достойном христианском правителе. Взывают и молятся!

– И кто же это осведомляет тебя о содержании их молитв, о король? – спросил я столь язвительно, что бедный Передур заметно встревожился. Мэуриг не ответил, да я ответа и не ждал. – Уж не епископ ли Сэнсам? – подсказал я, и по негодующему выражению лица Мэурига понял, что прав.

– С чего ты взял, будто Сэнсаму есть что сказать на этот счет? – осведомился Мэуриг, покраснев до корней волос.

– Сэнсам родом из Гвента, разве нет, о король? – откликнулся я, и Мэуриг побагровел еще гуще. Не приходилось сомневаться, что Сэнсам и впрямь плетет интриги, дабы посадить Мэурига на думнонийский трон; ведь благодарный Мэуриг, конечно же, наделил бы Сэнсама еще большей властью. – Но не думаю, что христиане Думнонии нуждаются в твоей защите, о король, – продолжал я, – равно как и в защите Сэнсама. Гвидр, как и его отец, друг твоей вере.

– Друг! Артур – друг Христу! – рявкнул епископ Лладарн. – Да в Силурии, куда ни глянь, языческие капища; древним богам приносят кровавые жертвы, женщины пляшут при луне голышом, в чем мать родила, младенцев проносят промеж костров, друиды балабонят! – Епископ, брызгая слюной, возмущенно перечислял список беззаконий.

– Без благословения Христова, – Мэуриг доверительно наклонился ко мне, – мир невозможен.

– Мир невозможен, о король, ежели на одно королевство претендуют двое, – без обиняков сказал я. – Что передать мне моему зятю?

И вновь Мэуригу сделалось неуютно от моей прямоты. Он повертел в руках устричную раковину, обдумывая ответ, затем пожал плечами.

– Скажи Гвидру, что он может рассчитывать на почести, и землю, и высокое положение, и мою защиту, – произнес он, часто-часто моргая, – но я не допущу, чтобы Гвидр стал королем Думнонии. – При последних словах Мэуриг густо покраснел. При всем его уме в душе он был трусом, и ему, верно, стоило немалых усилий выразиться столь откровенно.

Мэуриг, надо думать, опасался моего гнева, но я ответил ему вполне учтиво.

– Я скажу ему, о король, – заверил я, хотя на самом-то деле послание предназначалось не столько Гвидру, сколько Артуру. Мэуриг не только заявлял о своем намерении править Думнонией, но еще и предостерегал Артура: внушительная армия Гвента воспрепятствует Гвидровым притязаниям.

Епископ Лладарн склонился к Мэуригу и настойчиво зашептал что-то по-латыни, будучи уверен, что ни Галахад, ни я его не поймем. Но Галахад латынь знал и краем уха расслышал, о чем шла речь.

– Ты рассчитываешь удержать Артура в пределах Силурии? – обвинил он Лладарна по-бриттски.

Лладарн залился краской. Как епископ Бурриума и главный советник короля, он обладал немалой властью.

– Мой король, – кивнул он в сторону Мэурига, – не может позволить Артуру провести копейщиков через территорию Гвента.

– Это правда, о король? – вежливо осведомился Галахад.

– Я человек мирный, – приосанился Мэуриг, – а обеспечить мир можно лишь одним способом: заставить копейщиков сидеть дома.

Я промолчал, опасаясь, что в ослеплении гнева, чего доброго, ляпну что-нибудь оскорбительное, нам же во вред. Запретив нам провести копейщиков по гвентским дорогам, Мэуриг тем самым успешно раздробит силы, поддерживающие Гвидра. А это значило, что ни Артур не сможет выступить навстречу Саграмору, ни Саграмор не подоспеет на помощь к Артуру; и если Мэуриг так и не даст им воссоединиться, он, чего доброго, и впрямь станет следующим королем Думнонии.

– Мэуриг сражаться не станет, – презрительно бросил Галахад, когда на следующий день мы ехали вниз по реке по направлению к Иске. Ивы стояли в дымке первой весенней листвы, но сам день наводил на мысль о зиме – ветер дул холодный, по земле стелился туман.

– Может, и станет – ежели трофей того стоит, – возразил я. А трофей был еще какой завидный: ведь если Мэуриг воцарится и в Гвенте, и в Думнонии, он приберет к рукам богатейшую часть Британии. – Все зависит от того, сколько копий мы против него выставим.

– Твои, Иссины, Артуровы и Саграморовы, – подсчитал Галахад.

– То есть пять сотен воинов? – откликнулся я. – Но Саграмор и его люди далеко; Артуру же, чтобы добраться до Думнонии, придется пересечь территорию Гвента. А сколько копий под началом у Мэурига? Тысяча?

– Мэуриг не посмеет развязать войну, – настаивал Галахад. – Трофей его манит, но риск страшит.

На середине реки какой-то селянин рыбачил с коракля; Галахад натянул поводья и остановился поглядеть. Рыбак ловко, словно играючи, забросил сеть, и пока Галахад любовался его сноровкой, я загадывал о будущем. Если на этом броске попадется лосось, Мордред умрет, говорил я себе. Рыбак вытащил сеть: в ней и впрямь трепыхалась здоровенная рыбина; и тут мне пришло в голову, что такое предсказание – чепуха на постном масле, ведь все мы однажды умрем; и тогда я загадал про себя, что, ежели и на втором броске поймается рыба, Мордред умрет до Белтейна. Сеть вернулась пустой; я тронул железную рукоять Хьюэлбейна. Рыбак продал нам часть улова, мы набили лососиной переметные сумы и поехали дальше. Я помолился Митре, прося, чтобы мои вздорные приметы не сбылись, а еще – чтобы Галахад оказался прав и чтобы Мэуриг не дерзнул поставить под удар свои войска. Но ради Думнонии? Ради богатой Думнонии? Ведь даже осмотрительный Мэуриг не может не понимать: во имя такого выигрыша рискнуть стоит.

Слабые короли – проклятие для страны, однако мы клянемся в верности королям, и если бы не клятвы, то не было бы и закона, а не будь у нас закона, воцарился бы хаос, так что хочешь не хочешь, а приходится связывать себя законом и соблюдать закон посредством клятв, а если дозволено тасовать королей по собственной прихоти, так и от клятв, принесенных неподходящему королю, вполне можно отречься; так что короли нам нужны, ибо нужен непреложный закон. Все – правда, однако, пока мы с Галахадом возвращались домой сквозь зимние туманы, я с трудом сдерживал слезы: единственный человек, которому подобает быть королем, от трона отказывается, а те, которым королями быть не след, – все до одного короли.

* * *

Артура мы нашли в кузнечном сарае. Сарай он выстроил своими руками, сложил из римского кирпича печь-горн с колпаком, купил себе наковальню и кузнечный инструмент. Артур всегда уверял, что хочет быть кузнецом, хотя, как частенько замечала Гвиневера, хотеть – еще не значит быть. Но Артур старался – о, как он старался! Он нанял настоящего кузнеца, сухопарого молчуна именем Морридиг, дабы тот обучил Артура тонкостям ремесла, но Морридиг давно отчаялся вколотить в Артура хоть что-нибудь – помимо энтузиазма. Однако ж всех нас Артур задарил вещами своей работы: тут тебе и кривые железные подсвечники, и уродливые кастрюли с плохо прилаженными ручками, и гнутые вертелы. И тем не менее Артур был счастлив, он часами простаивал у шипящего горна, нимало не сомневаясь: вот еще немного поупражняется – и сравняется в мастерстве и сноровке с самим Морридигом.

Когда мы с Галахадом вернулись из Бурриума, Артур работал один. Он рассеянно поздоровался себе под нос и вновь атаковал молотом бесформенный кусок металла – якобы подкову для одной из его лошадей. Мы вручили Артуру купленного лосося; он неохотно отложил молот, но, едва мы принялись пересказывать новости, перебил нас на полуслове: он-де уже слышал, что Мордред на грани смерти.

– Из Арморики вчера бард приехал; говорит, нога у короля гниет от бедра. Говорит, разит от него, как от дохлой жабы.

– А барду-то откуда знать? – удивился я. Мне казалось, Мордред окружен и отрезан от всех прочих бриттов Арморики.

– Да весь Броселианд только о том и судачит, – заверил Артур и весело добавил, что думнонийский трон, надо думать, в ближайшие дни освободится.

Мы подпортили ему удовольствие, поведав, что Мэуриг отказался пропускать наших копейщиков через земли Гвента, а выслушав мои подозрения насчет Сэнсама, Артур помрачнел еще более. Я уж ждал, что он выругается, что случалось с ним крайне редко, но Артур сдержался и вместо того отодвинул лосося подальше от горна.

– Еще, чего доброго, поджарится, – буркнул он. – Так, значит, Мэуриг закрыл для нас все дороги?

– Мэуриг уверяет, будто хочет мира, господин, – объяснил я.

Артур мрачно усмехнулся:

– Хочет он выдвинуться, вот чего он хочет. Отец его умер, и Мэуригу не терпится доказать, что уж он-то получше Тевдрика будет. Лучший способ – это отличиться в битве, но украсть королевство без всякой битвы – оно тоже неплохо. – Артур громко чихнул и раздраженно встряхнул головой. – Ненавижу простуду!

– Тебе бы отдохнуть, господин, – пожурил я. – Работа подождет.

– Какая ж это работа – это удовольствие!

– Попил бы ты отвара мать-и-мачехи с медом, – посоветовал Галахад.

– Я вот уж неделю ничего другого не пью. От простуды лишь два средства помогают: либо смерть, либо время. – Артур подобрал молот и звонко стукнул по остывающей железяке, затем качнул кожаные мехи, подающие в горн воздух. Зима закончилась, но, невзирая на Артуровы заверения, будто в Иске погода всегда мягкая, день выдался студеный: аж до костей пробирало. – Ну и чего там затевает твой Мышиный король? – осведомился он, раздувая горн до алого накала.

– Никакой он не мой, – буркнул я, имея в виду Сэнсама.

– Он интригует, верно? Хочет посадить на престол своего собственного ставленника.

– Но у Мэурига нет права на трон! – запротестовал Галахад.

– Ни малейшего, – согласился Артур, – зато есть множество копий. А ежели он женится на овдовевшей Арганте, то притязания свои отчасти подкрепит.

– Мэуриг не может на ней жениться, он ведь уже женат, – возразил Галахад.

– Гриб-поганка – отличное средство отделаться от неудобной королевы, – заверил Артур. – Так Утер избавился от первой жены. Подбросил поганку в тушеные грибочки. – Он подумал с минуту, затем швырнул подкову обратно в пламя. – Приведи ко мне Гвидра, – приказал он Галахаду.

Пока мы ждали, Артур упрямо терзал раскаленное докрасна железо. Подкова – штука нехитрая: просто-напросто железная пластина, защищающая чувствительное копыто от камней. Всего-то и нужно что железная скоба спереди да пара ушек сзади, где крепятся кожаные ремешки, но у Артура не получалось и этого. Скоба вышла слишком узкой и высокой, пластина – кривой, ушки – непомерно большими.

– Почти годится, – объявил он, еще с минуту обрабатывая железку молотом.

– Годится для чего? – усмехнулся я.

Артур бросил подкову обратно в горн, снял прожженный передник – в кузню вошел Галахад вместе с Гвидром. Артур пересказал сыну вести о близкой смерти Мордреда, затем поведал о вероломстве Мэурига и наконец спросил напрямую:

– Гвидр, ты хочешь быть королем Думнонии?

Гвидр явно опешил. Славный он был паренек, но юн, очень юн. И как мне кажется, не слишком-то честолюбив, вот у его матери честолюбия хватало на двоих. У него было лицо Артура, вытянутое, скуластое и в придачу настороженное – словно Гвидр неизменно ждал от судьбы подлого удара. Он был строен и худощав, но я достаточно часто упражнялся с ним на мечах, чтобы знать: эта обманчивая хрупкость таит в себе упругую мускулистую силу.

– У меня есть право на трон, – сдержанно ответил он.

– Ага, потому что твой дед затащил в постель мою мать, – раздраженно ответил Артур. – Вот и все твои права, Гвидр; не обольщайся. Я другое хочу знать: ты вправду хочешь быть королем?

Гвидр глянул на меня в надежде на поддержку, поддержки не обрел и вновь обернулся к отцу:

– Думаю, да. Хочу.

– Почему?

И вновь Гвидр замялся: наверное, в голове у него вертелись тысячи доводов. Наконец он вызывающе вскинул голову:

– Потому что я рожден для трона. Я наследник Утера, так же как и Мордред.

– Ах, значит, ты у нас для трона рожден? – саркастически усмехнулся Артур. Он нагнулся, качнул мехи, горн взревел, плюнул искрами в кирпичный колпак. – Да все, кто есть в этой кузне, – все сыновья королей, кроме тебя одного, Гвидр, – яростно проговорил Артур. – И ты говоришь мне, что рожден для трона?

– Тогда стань королем ты, отец, и тогда я тоже буду сыном короля, – отозвался Гвидр.

– Хорошо сказано, – похвалил я.

Артур сердито зыркнул на меня, из кучи у наковальни вытащил обрывок тряпки, высморкался, выкинул лоскут в горн. Все мы сморкались в два пальца, но Артур всегда отличался опрятностью.

– Хорошо, Гвидр, признаю: ты принадлежишь к роду королей. Ты внук Утера и, следовательно, имеешь право на трон Думнонии. Вообще-то право есть и у меня, но я не намерен им воспользоваться. Я слишком стар. Но с какой бы стати мужам вроде Дерфеля и Галахада идти в бой, чтобы возвести тебя на трон Думнонии? Объясни-ка мне.

– Потому что из меня получится хороший король, – промолвил Гвидр, краснея до ушей. – А из Морвенны выйдет хорошая королева, – добавил он, оглянувшись на меня.

– Все короли до единого когда-то уверяли, что хотят лишь добра, – пробурчал Артур, – и большинство оказывались дурными правителями. Почему ты считаешь, что с тобой получится иначе?

– Здесь судить тебе, отец, – парировал Гвидр.

– Я тебя спрашиваю!

– Но если отец не знает характера сына, так кому его и знать? – парировал Гвидр.

Артур отошел к двери, распахнул ее, выглянул во двор. Двор был пуст, ежели не считать привычной своры псов, и он обернулся к сыну.

– Ты хороший человек, сынок, – неохотно признал он, – честный, порядочный. Я горжусь тобой, но, сдается мне, ты видишь мир в розовом свете. Вокруг полно зла, настоящего зла, а ты с ним не считаешься.

– А ты считался – в моем возрасте? – спросил Гвидр.

Артур улыбнулся краем губ сыновней проницательности.

– В твоем возрасте, – проговорил он, – я полагал, что смогу перекроить мир заново. Я верил, что миру нужно одно: честность и доброта. Я верил, что если обходиться с людьми по-доброму, если дать им мир и справедливость, они ответят благодарностью. Я думал, что смогу уничтожить зло добром. – Артур помолчал. – Наверное, я принимал людей за собак, – удрученно продолжил он. – Дескать, если дарить их любовью, они сделаются мягки и кротки, да только люди не собаки, Гвидр, они – волки. Король должен управлять тысячей честолюбивых замыслов, и все они подсказаны обманщиками. Тебе станут льстить в глаза и глумиться у тебя за спиной. Тебе будут клясться в верности до гроба, злоумышляя против твоей жизни. И если ты уцелеешь и все интриги и заговоры потерпят крах, однажды, седобородым старцем вроде меня, ты оглянешься вспять на свою жизнь и поймешь, что ничего не достиг. Ничего. Младенцы, которыми ты восхищался, пока матери качали их на руках, вырастут убийцами, насажденное тобою правосудие выставят на торги, люди, которых ты защищал, по-прежнему голодны, а враг, которого ты разбил, снова угрожает твоим границам. – С каждым словом Артур распалялся все больше, но теперь смягчил гнев улыбкой. – Ты этого хочешь?

Гвидр выдержал отцовский взгляд. Я было подумал, что юноша дрогнет или, может, заспорит с отцом, но он нашел достойный ответ:

– Я хочу, отец, обходиться с людьми по-доброму и дать им мир и справедливость.

Услышав из уст сына свои же собственные слова, Артур не сдержал улыбки:

– Ну, ежели так, то, пожалуй, мы и впрямь попробуем сделать из тебя короля, Гвидр. Но как? – Он вернулся к горну. – Мы не можем провести копейщиков через Гвент. Мэуриг нас не пропустит. А без копейщиков трона нам не видать как своих ушей.

– Лодки, – подсказал Гвидр.

– Лодки? – не понял Артур.

– Здесь на берегу наберется десятка два рыбачьих лодок, – пояснил Гвидр, – и в каждой поместится человек десять, а то и двенадцать.

– Но не лошади, – напомнил Галахад. – Лошадей вряд ли удастся переправить.

– Значит, придется сражаться без лошадей, – подвел итог Гвидр.

– Может, сражаться вообще не придется, – отозвался Артур. – Если мы доберемся до Думнонии первыми и если к нам присоединится Саграмор, думаю, молодой Мэуриг призадумается. А если Энгус Макайрем вышлет военный отряд на восток, к Гвенту, Мэурига мы окончательно запугаем. От одного нашего грозного вида у Мэурига душа в пятки уйдет.

– А с какой бы стати Энгусу поддерживать нас в сражении с его собственной дочкой? – удивился я.

– Да потому, что на дочку ему наплевать, вот почему, – отозвался Артур. – Кроме того, мы не с дочкой его воюем, Дерфель, мы воюем с Сэнсамом. Арганте вольна остаться в Думнонии, только королевой ей уже не бывать, ежели Мордред умрет. – Он снова чихнул. – И думается, надо бы тебе в ближайшее время съездить в Думнонию, Дерфель, – добавил он.

– Зачем, господин?

– Затем, чтобы разнюхать, чего замышляет Мышиный король, вот зачем. Сэнсам плетет интриги, и неплохо бы напустить на мышку кота, а у тебя когти острые. Возьми с собой Гвидрово знамя. Сам я поехать не могу, незачем дразнить Мэурига, но ты переплывешь Северн, не вызвав подозрений, а как только придут вести о смерти Мордреда, ты объявишь Гвидра королем в Кар-Кадарне и позаботишься о том, чтобы Сэнсам с Арганте не удрали в Гвент. Посади обоих под стражу и скажи им, что это ради их же безопасности.

– Мне понадобятся люди, – предупредил я.

– Возьми с собой столько, сколько поместится в лодке, а уже на месте воспользуйся копейщиками Иссы, – сказал Артур, оживая на глазах: необходимость принимать решения свершала чудеса. – Саграмор даст тебе войско, – добавил он, – а я, как только услышу, что Мордред мертв, привезу Гвидра вместе со всеми моими копейщиками. Если, конечно, до тех пор не помру, – добавил он, громко чихнув.

– Выживешь как-нибудь, – заверил Галахад без особого сочувствия.

– На той неделе. – Артур вскинул на меня покрасневшие глаза. – Поезжай на той неделе, Дерфель.

– Да, господин.

Он нагнулся и подбросил горсть угля в пылающий горн.

– Боги свидетели, я на этот трон отродясь не претендовал, но так или иначе, а я растрачиваю жизнь, сражаясь за него. – Артур шмыгнул носом. – Мы начнем готовить лодки, Дерфель, а ты собирай копейщиков в Кар-Кадарне. Ежели вид у нас будет достаточно угрожающий, тогда Мэуриг еще дважды подумает.

– А если нет? – спросил я.

– Тогда мы проиграли, – отозвался Артур, – мы проиграли. Разве что мы развяжем войну, а я отнюдь не уверен, что хочу этого.

– Ты никогда этого не хочешь, господин, – промолвил я, – но ты всегда побеждаешь.

– Побеждал до сих пор, – мрачно докончил Артур. – До сих пор.

Он взялся за щипцы, вытащил из огня подкову, а я пошел искать лодку, на которой поплыву завоевывать королевство.

Глава 3

На следующее утро, в час отлива, под западным ветром, что поднял на реке Уск крутые волны, я поднялся в лодку моего зятя. Рыбак Балиг женился на моей единоутробной сестре Линне и немало позабавился, внезапно обнаружив, что породнился со знатным лордом Думнонии. От нежданного родства ему привалило немало выгоды, ну да счастье свое он заслужил – то был человек честный и дельный. Теперь он приказал шести моим копейщикам взяться за длинные весла, а остальных четырех усадил на дно лодки. В Иске у меня была лишь дюжина воинов, другие остались при Иссе, но я полагал, эти десятеро благополучно доставят меня в Дун-Карик. Меня Балиг пригласил сесть на деревянный сундук у рулевого весла.

– Чтобы выворачивало тебя за борт, господин, – весело пояснил он.

– Ну и когда бывало иначе?

– В последний раз ты заблевал своим завтраком шпигаты[6]. Опять же, рыб голодными оставил. Отдавай швартовы, ты, тухлая жаба, – крикнул он матросу, саксонскому рабу, что угодил в плен при Минидд-Баддоне, а теперь вот обзавелся женой-бритткой, двумя детьми и с Балигом держался запанибрата. – Морское дело как свои пять пальцев знает, этого у парня не отнимешь, – похвалил сакса Балиг и взялся было за кормовой швартов, все еще удерживающий лодку у берега. И тут до нас долетел громкий крик. Мы разом подняли глаза: от заросшего травою амфитеатра Иски к нам спешил Талиесин. – Повременить, господин?

– Да, – кивнул я, поднимаясь Талиесину навстречу.

– Я еду с тобой, – заорал Талиесин, – погоди! – При нем был лишь небольшой кожаный мешок и позолоченная арфа. – Погоди! – крикнул он снова, подобрал полы белого одеяния, скинул башмаки и зашлепал по вязкой грязи Уска.

– Мне тут до скончания века торчать, что ли? – пробурчал Балиг, пока бард пробирался сквозь чавкающую слякоть. – Отлив ждать не будет!

– Иду, уже иду! – взывал Талиесин. Он перебросил арфу, мешок и башмаки на борт, задрал подол еще выше и вошел в мелкую воду. Балиг перегнулся через планшир, схватил барда за руку и бесцеремонно втянул его в лодку. Талиесин растянулся на палубе, встал, отыскал башмаки, мешок и арфу, отжал край одежд. – Ты ведь не возражаешь, если я поеду с вами, господин? – спросил он. Серебряный обруч на его черных волосах съехал на сторону.

– С чего бы мне возражать?

– Не то чтобы я набивался к тебе в попутчики. Мне просто нужно в Думнонию. – Бард поправил серебряный обруч и, нахмурясь, воззрился на ухмыляющихся копейщиков. – А что, эти люди грести умеют?

– Конечно нет! – ответил за меня Балиг. – Это ж копейщики, ни на что полезное они не годны! Да вместе, ублюдки, все разом, поняли? Готовы? Вперед, навались! Весла вниз! А ну налегай! – Балиг покачал головой в комичном отчаянии. – Проще свиней выучить танцевать.

До открытого моря из Иски было миль девять, и расстояние это мы преодолели быстро: отлив и бурное течение реки несли лодку вперед. Уск тек промеж влажно мерцающих илистых берегов, что плавно поднимались к полям под паром, к голым лесам и к обширным болотам. По отмелям стояли плетеные верши, цапли и чайки поклевывали бьющегося лосося, застрявшего на мели в пору отлива. Жалобно перекликались красноногие травники, над гнездами взмывали к небу и камнем падали вниз бекасы. В веслах нужды почитай что и не было, течение и отлив стремительно влекли нас все дальше, а едва река влилась в Северн и по обе стороны от нас раскинулся бескрайний водный простор, Балиг с помощником подняли истрепанный бурый парус, в полотнище заплескался западный ветер, и лодка стрелой полетела вперед.

– Суши весла, – приказал Балиг моим людям, схватился за тяжелое прави`ло и радостно заулыбался, когда суденышко ударилось тупым носом в первую крупную волну. – Море-то нынче разыгралось, господин, – весело закричал он. – А ну воду вычерпывайте! – заорал он моим копейщикам. – Мокро должно быть за бортом, а не в лодке. – Видя, как мне поплохело, Балиг ободряюще ухмыльнулся. – Три часа, господин, каких-нибудь три часа – и ты уже на берегу.

– Не любишь лодок? – догадался Талиесин.

– Терпеть не могу.

– Молитва Манавидану морскую болезнь как рукой снимает, – невозмутимо отметил он. Он навалил рядом с сундуком гору сетей и уселся рядом со мной. Свирепая качка ничуть его не беспокоила; напротив, пришлась ему по вкусу. – Прошлой ночью я спал в амфитеатре, – сообщил он. – Хорошо там, – продолжал он, видя, что я не в силах даже ответить. – Ряды сидений служат башней снов.

Я глянул на барда; при последних его словах тошнота немного схлынула, ибо мне вспомнился Мерлин, некогда владевший башней снов на вершине Тора, в Инис-Видрине. Мерлинова башня представляла собою полое деревянное сооружение, что, по его словам, многократно усиливало послания богов. Понятно, что римский амфитеатр Иски с его высокими рядами сидений над выровненной песчаной ареной вполне мог послужить той же цели.

– Ты видел будущее? – с трудом выдавил из себя я.

– Отчасти, – признался Талиесин, – а еще прошлой ночью я встречался во сне с Мерлином.

При упоминании этого имени свистопляска в моем брюхе окончательно улеглась.

– Ты говорил с Мерлином?

– Мерлин говорил со мной, – поправил меня Талиесин, – но слышать меня он не мог.

– Что он сказал?

– Больше, чем я вправе открыть тебе, господин, и ничего такого, что тебя бы порадовало.

– Что же? – потребовал я.

Бард ухватился за ахтерштевень: лодка взмыла вверх на гребне крутой волны. Брызги полетели от носа во все стороны и окатили тюки с нашими доспехами. Талиесин заботливо спрятал арфу под одеждой и коснулся серебряного обруча на выбритой голове, проверяя, на месте ли.

– Думается мне, господин, ты плывешь навстречу опасности, – невозмутимо проговорил бард.

– Это послание от Мерлина, – спросил я, дотрагиваясь до железной рукояти Хьюэлбейна, – или одно из твоих видений?

– Всего лишь видение, – признался Талиесин, – и, как я однажды объяснял тебе, господин, куда лучше ясно видеть настоящее, нежели пытаться рассмотреть хоть что-нибудь определенное в видениях будущего. – Он помолчал, тщательно обдумывая свои слова. – Ты, как я понимаю, не получил еще верного известия о смерти Мордреда?

– Нет.

– Если мои видения не солгали, – промолвил бард, – тогда король твой вовсе не болен, но выздоровел. Я могу ошибаться; воистину, я молюсь о том, чтобы мне ошибиться, но не было ли тебе каких примет?

– О смерти Мордреда? – спросил я.

– О твоем собственном будущем, господин.

Я призадумался. Вспомнил вздорное гадание на рыбачьей сети, подсказанное скорее суеверными страхами, нежели богами. Пугало другое: крохотный сине-зеленый агат в кольце, подаренном Эллой Кайнвин, выпал и потерялся, а еще у меня украли один из старых плащей. Оба происшествия можно было счесть дурной приметой либо досадной случайностью. Как знать? Ни та ни другая потеря не казалась такой уж судьбоносной, чтобы рассказывать о ней Талиесину.

– За последнее время меня ничего не беспокоило, – сказал я.

– Хорошо, – кивнул бард, раскачиваясь в лад с лодкой. Его длинные черные волосы развевались за плечами; ветер туго надувал наш парус и трепал его изодранные края. А еще срывал пену с белоснежных гребней и швырял в лодку пригоршни брызг; хотя, сдается мне, куда больше влаги просачивалось внутрь через неплотные швы, нежели попадало из-за борта. Мои копейщики бодро вычерпывали воду. – Но думается мне, Мордред и впрямь жив, – продолжал Талиесин, не обращая внимания на кипучую деятельность в центре лодки, – и вести о его неминуемой смерти – это лишь уловка. Хотя поручиться – не поручусь. Порою мы принимаем наши страхи за пророчества. Однако Мерлина я не выдумал, господин, равно как и слова его, услышанные во сне.

И вновь я дотронулся до рукояти Хьюэлбейна. Я всегда думал, что обрадуюсь любым вестям о Мерлине, но от спокойных слов Талиесина кровь стыла в жилах.

– Снилось мне, будто Мерлин – в густом лесу, – рассказывал Талиесин четким, размеренным голосом, – и не может найти дороги из чащи; воистину, где бы ни открылась перед ним тропа, дерево, застонав, трогалось с места, словно громадный зверь, и преграждало ему путь. Мерлин в беде, вот что явствует из моего сна. Во сне я говорил с Мерлином, но он меня не слышал. Как мне кажется, это значит, что добраться до него невозможно. Если мы пошлем людей искать его, они потерпят неудачу, а может, даже погибнут. Но ему нужна помощь, я знаю доподлинно – ведь это Мерлин послал мне мой сон.

– Так где же этот лес? – спросил я.

Бард обратил ко мне темные, глубоко посаженные глаза:

– Может, никакого леса и нет, господин. Сны – они что песни. И цель их – не отразить мир в точности, но создать некий смутный образ, намек, подсказку. Лес, скорее всего, означает, что Мерлин томится в заточении.

– В плену у Нимуэ, – отозвался я, потому что никто другой не дерзнул бы бросить друиду вызов.

Талиесин кивнул:

– Думается, она и есть его тюремщица. Ей нужна Мерлинова сила, а как только она обретет ее, то пустит в ход, чтобы навязать Британии свою мечту.

А мне даже помыслить о Мерлине с Нимуэ было непросто. На протяжении долгих лет мы жили без них, и в результате границы нашего мира обрели четкость и прочность. Нашей реальностью стало существование Мордреда, честолюбие Мэурига, надежды Артура, но не туманная, неопределенная круговерть Мерлиновых снов.

– Но ведь Нимуэ мечтает о том же, о чем и Мерлин, – запротестовал я.

– Нет, господин, – мягко возразил Талиесин. – Это не так.

– Она хочет того же, чего и он, – настаивал я, – возродить богов!

– Но Мерлин вручил Экскалибур Артуру, – напомнил Талиесин. – Или ты не понимаешь, что вместе с этим даром он передал Артуру часть своей силы? Я долго размышлял над этим подарком, ибо Мерлин мне так ничего и не объяснил, но теперь, как мне кажется, я все понял. Мерлин знал, что, если боги себя не оправдают, возможно, преуспеет Артур. И Артур и впрямь преуспел, да только его победа при Минидд-Баддоне неполна. Остров Британия остался в руках бриттов, но власть христиан упрочилась, а для древних богов это поражение. Нимуэ, господин, с такой спорной победой никогда не смирится. Нимуэ нужны боги либо ничего. Ей дела нет, что за ужас придет в Британию, лишь бы боги вернулись и сокрушили ее врагов, а для этого, господин, ей необходим Экскалибур. Ей потребны все клочки и обрывки волшебной силы до единого, чтобы, когда она вновь зажжет костры, боги всенепременно ответили на призыв.

И тут я все понял.

– А вместе с Экскалибуром ей понадобится Гвидр, – промолвил я.

– Именно, господин, – отвечал Талиесин. – Сын правителя – это источник силы, а Артур, хочет он того или нет, и по сей день остается самым прославленным вождем Британии. Если бы он когда-либо принял королевскую власть, господин, его бы нарекли верховным королем. Так что да, ей нужен Гвидр.

Я неотрывно глядел сбоку на профиль Талиесина. Бард, похоже, и впрямь наслаждался кошмарной бортовой качкой.

– Зачем ты мне это рассказал? – спросил я. Вопрос мой его озадачил.

– А почему бы и нет?

– Потому что тем самым ты предостерег меня, и я стану защищать Гвидра, а значит, воспрепятствую возвращению богов. А ты, если не ошибаюсь, хочешь, чтобы боги вернулись!

– Хочу, – признался он, – но Мерлин попросил меня рассказать тебе все.

– Но с какой стати Мерлин подсказывает мне защищать Гвидра? – вопросил я. – Он же мечтает о возвращении богов!

– Ты забываешь, господин, что Мерлин провидел два пути: путь богов и путь людей, и Артур воплощает в себе второй путь. Если Артур погибнет, тогда у нас останутся только боги, и, думается, Мерлин знает, что боги не слышат нас больше. Вспомни, что сталось с Гавейном.

– Он умер, – убито проговорил я, – а после выехал на битву под развевающимся знаменем.

– Он умер, – поправил меня Талиесин, – и тело поместили в Котел Клиддно Эйддина. Гавейну полагалось воскреснуть к жизни, господин, ибо такова волшебная сила Котла, но он не воскрес. Дыхание не вернулось к нему, а это, конечно же, значит, что древняя магия иссякает. Она не мертва и, подозреваю, еще натворит бед, прежде чем сгинет безвозвратно, но Мерлин, как мне кажется, велит нам в поисках счастья обратиться к человеку, а не к богам.

Я зажмурился: громадная волна расплескалась белой пеной по высокому носу ладьи.

– Ты говоришь, что Мерлин потерпел неудачу? – продолжил я, когда водяная пыль улеглась.

– Думается, Мерлин и сам это понял, когда Котел не сумел оживить Гавейна. Иначе зачем бы он привез тело на Минидд-Баддон? Если бы Мерлин хотя бы на долю мгновения поверил, что с помощью Гавейнова трупа сможет призвать богов, он бы ни за что не стал растрачивать драгоценную магию в битве.

– И все же Мерлин отвез прах обратно к Нимуэ, – напомнил я.

– Верно, – признал Талиесин, – но лишь потому, что Мерлин обещал помочь ей, а останки Гавейна наверняка сохранили малую толику былой силы. Мерлин знал, что потерпел неудачу, однако, как это свойственно людям, ему было невмочь отказаться от своей мечты, и, возможно, он верил, что одержимость Нимуэ свершит невозможное? Чего он не предвидел, господин, так это как она с ним обойдется.

– Нимуэ мстит ему, – горько промолвил я.

Талиесин кивнул:

– Нимуэ презирает его как неудачника и считает, что он скрывает от нее знание, так что даже теперь, господин, под этим самым ветром, она силой вырывает у Мерлина его секреты. Ей ведомо многое, очень многое, но не все, и, однако ж, если сон мой не лжет, она вытягивает из Мерлина мудрость. Возможно, ей потребуются месяцы или даже годы, но она узнает все, что ей надо, господин, и тогда пустит в ход его могущество. И ты, сдается мне, ощутишь это первым. – Лодка угрожающе накренилась, бард схватился за сети. – Мерлин велел мне предостеречь тебя, господин, я и предостерегаю, но против чего – не разумею. – Талиесин сконфуженно улыбнулся.

– Против этого плавания в Думнонию? – спросил я.

Талиесин покачал головой:

– Думается, ты подвергаешься опасности куда более серьезной, нежели все козни твоих думнонийских врагов, вместе взятые. Воистину, нависшая над тобою опасность столь велика, господин, что Мерлин рыдал о тебе. А еще он признался мне, что хочет умереть. – Талиесин поглядел вверх, на парус. – Кабы я знал, где его искать, господин, и будь у меня такая сила, я бы послал тебя убить его. Но вместо того нам придется ждать, пока Нимуэ о себе не заявит.

Я крепко стиснул холодную рукоять Хьюэлбейна.

– Так что же ты мне посоветуешь? – спросил я его.

– Не пристало мне советовать лордам, – отозвался Талиесин. Он обернулся, улыбнулся мне, и я внезапно осознал, как холодны его глубоко посаженные глаза. – Мне дела нет, господин, выживешь ты или умрешь, ибо я певец, и ты моя песня, но признаюсь, до поры я следую за тобой, чтобы отыскать мелодию и изменить ее, коли понадобится. Мерлин попросил меня об этом, и я выполню его наказ, но думается, он спасает тебя от одной угрозы только того ради, чтобы подвергнуть опасности более великой.

– В твоих словах нет смысла, – хрипло выговорил я.

– Есть, господин, просто ни ты, ни я его еще не постигли. Верь мне: однажды смысл прояснится. – Голос его звучал спокойно и безмятежно, но мои страхи были мрачны, что тучи в небе, и буйны, как море под нами. Я тронул надежную рукоять Хьюэлбейна, помолился Манавидану и сказал себе, что предостережение Талиесина – это просто сон, сон и ничего больше, а сны убить не могут.

Могут. Еще как могут. Где-то в Британии, в своем темном укрывище, Нимуэ пустила в ход Котел Клиддно Эйддина и взболтала наши сны до кошмарного варева.

* * *

Балиг высадил нас на побережье Думнонии. Талиесин весело распрощался со мной и зашагал в дюны. Длинные ноги быстро несли его прочь.

– Ты хоть знаешь, куда идешь? – крикнул я ему вслед.

– Узнаю, когда доберусь, господин, – откликнулся он и исчез.

Мы облачились в доспехи. Парадное снаряжение я с собою не брал: взял лишь старый, удобный нагрудник и видавший виды шлем. Перебросил щит за спину, сжал в руке копье и двинулся вслед за Талиесином вглубь острова.

– Ты знаешь, где мы, господин? – воззвал Эахерн.

– Более-менее, – заверил я. Впереди, сквозь завесу дождя, я различал гряду холмов. – Обойдем их с юга – и мы в Дун-Карике.

– Пойдем под знаменем, господин? – спросил Эахерн.

Вместо моего звездного стяга мы привезли с собой знамя Гвидра: думнонийский дракон обвивался на нем вокруг Артурова медведя. Но я решил, незачем его разворачивать. Хлопающее на ветру полотнище изрядно мешает передвижению, и, кроме того, одиннадцать копейщиков под великолепным боевым стягом – зрелище скорее нелепое, нежели внушительное. Так что я решил подождать, пока к нашему маленькому отряду не присоединятся люди Иссы, а тогда уже торжественно развернуть знамя на длинном древке.

Мы отыскали тропку через дюны и вышли по ней через заросли колючего терновника и орешника к жалкой деревушке из шести хижин. При виде нас люди разбежались, осталась лишь согбенная, хромая старуха. Не в силах последовать за прочими, она осела на землю и вызывающе плюнула при нашем приближении.

– Здесь вам взять нечего, – прокаркала она, – ничегошеньки у нас нет, кроме разве навозных куч. Навозные кучи и голод, благородные господа, вот и все, чем мы богаты.

Я опустился на траву рядом с нею.

– Нам ничего не нужно, – заверил я, – только вести.

– Вести? – Само это слово было ей внове.

– Ты знаешь, кто твой король? – мягко спросил ее я.

– Утер, господин, – сообщила она. – Высокий, могучий. Точно бог!

Ясно было, что никакими новостями в деревушке мы не разживемся, во всяком случае осмысленными. Мы пошли дальше, останавливаясь только того ради, чтобы подкрепиться хлебом и сушеным мясом из своих походных запасов. Я был в своей собственной стране, однако не мог избавиться от странного ощущения – словно иду по вражьей земле, – и я выбранил себя за то, что прислушался к туманным предостережениям Талиесина. И все же я по-прежнему держался тайных лесных троп и с наступлением вечера увел маленький отряд через буковый лесок повыше в холмы: оттуда мы бы заметили чужих копейщиков, буде они случатся поблизости. Вокруг не обнаружилось ни души. Далеко на юге случайный луч заходящего солнца пронзил облачную гряду и коснулся Тора на Инис-Видрине – и вершина сверкнула яркой зеленью.

Костра мы разводить не стали. Просто улеглись и заснули под буками, а поутру проснулись иззябшие и закоченелые. Мы зашагали на восток, хоронясь под голыми деревьями, а внизу, под нами, среди вязкой грязи полей мужчины пахали, с трудом прокладывая борозду за бороздой, женщины сеяли, а детишки с визгом бегали взад-вперед, отпугивая птиц от драгоценного зерна.

– Я так в Ирландии развлекался, – сказал Эахерн. – Почитай что все детство птиц гонял.

– Да приколотил бы ворону к плугу, вот и вся недолга, – подсказал кто-то из копейщиков.

– Или вот еще хороший способ: повесить по вороне на каждом дереве близ поля, – предложил второй.

– Помочь не поможет, зато на душе приятно, – вклинился третий.

Мы шли по узкой тропке между высокими изгородями. Кусты и деревья еще не оделись листвой, и гнезда маячили на виду; сороки и сойки деловито воровали яйца и при нашем приближении поднимали протестующий ор.

– Местные небось уже поняли, что мы здесь, господин, – промолвил Эахерн. – Пусть нас и не видно, да скрываться толку нет: сойки вопят так, что разве глухой не услышит.

– Это не важно, – отозвался я.

Я сам не понимал, зачем так стараюсь остаться незамеченным, разве что потому, что нас было мало, а я, как большинство воинов, привык полагаться на численное превосходство и знал, что почувствую себя куда уютнее, как только к нам присоединятся остальные мои люди. А до тех пор мы станем хорониться в лесах и рощах; впрочем, ближе к полудню мы поневоле вышли из-под деревьев на открытые поля, что простирались до Фосс-Уэй. На лугах выплясывали зайцы, в небесах пели жаворонки. Мы не встретили ни души, хотя, конечно же, селяне нас увидели, и, разумеется, вести о нашем появлении стремительно облетели округу. Вооруженные люди – всегда повод для тревоги, и я велел нескольким моим людям выставить щиты вперед, так чтобы по гербам местные поняли: мы – друзья. Лишь когда мы пересекли римскую дорогу и приблизились к Дун-Карику, я вновь завидел человека – женщину. Мы были еще довольно далеко, и разглядеть звезды на щитах она не могла, так что она убежала в лес за деревней и спряталась среди деревьев.

– Люди напуганы, – сказал я Эахерну.

– Видать, прослышали, что Мордред при смерти, – сплюнул он, – и боятся, чем дело обернется; нет бы порадоваться, что ублюдок того гляди издохнет. – В пору Мордредова детства Эахерн входил в его стражу, в результате ирландский копейщик возненавидел короля ярой ненавистью. Мне Эахерн пришелся куда как по сердцу. Умом он не блистал, зато упорства, верности и стойкости ему было не занимать. – Небось думают, грядет война, господин, – предположил он.

Мы перешли вброд речушку под Дун-Кариком, обогнули дома и ступили на крутую тропу, уводящую к частоколу вокруг холма. Царила тишина. Даже собаки на деревенской улице не лаяли. Пугало и другое: у частокола не выставили часовых.

– Иссы здесь нет, – проговорил я, тронув рукоять Хьюэлбейна. Отсутствию Иссы как таковому удивляться не приходилось: он проводил немало времени в разъездах по Думнонии, но я очень сомневался, что Исса оставил бы Дун-Карик без охраны. Я глянул в сторону деревни: все двери крепко заперты. Над крышами не курится дым, даже кузня словно вымерла.

– Ни одной собаки на холме, – зловеще отметил Эахерн.

Обычно в усадьбе Дун-Карика ошивалась целая свора псов, и теперь они уже радостно мчались бы с холма нам навстречу. Вместо того с крыши хрипло каркали вороны, им откликались собратья с частокола. Одна птица вспорхнула со двора с длинным, красным, жирным ошметком в клюве.

По пути на холм никто из нас не произнес ни слова. Безмолвие стало первым предвестием ужаса, затем объявились вороны, а на полпути вверх по холму мы почуяли кисло-сладкий запах смерти, от которого першит в горле, и смрад этот убедительнее, нежели тишина, и красноречивее воронов предупредил нас о том, что ждет за открытыми вратами. А ждала нас смерть, и ничего, кроме смерти. Дун-Карик превратился в могильник. Трупы мужчин и женщин в беспорядке валялись во дворе и загромождали дом. Сорок шесть мертвецов, все без голов. Земля насквозь пропиталась кровью. Дом был разграблен, все корзины и сундуки перевернуты, стойла опустели. Убили даже собак: им хотя бы головы сохранили. Никого живого не осталось на холме, разве что кошки и вороны, да и те в страхе от нас шарахались.

Я шел сквозь весь этот ужас, словно в тумане. Лишь спустя несколько мгновений я осознал, что среди убитых было только десятеро молодых воинов. Верно, часовые, выставленные Иссой; а остальные трупы – это родные и близкие его людей. Был там и Пирлиг – бедняга Пирлиг, он остался в Дун-Карике, потому что знал: не ему соперничать с Талиесином, – но теперь он лежал мертвым, и его белые одежды пропитались кровью, а его руки арфиста покрылись глубокими ранами – это он пытался загородиться от ударов меча. Иссы тут не было, и Скарах, его жены, тоже, – молодых женщин в этом склепе не осталось, равно как и детей. Их, верно, увели в рабство и на забаву, а тех, что постарше, перебили заодно с младенцами и стражей, а головы их забрали как трофеи. Резня произошла недавно, ибо тела еще не распухли и не начали гнить. В крови ползали мухи, но в зияющих ранах, оставленных копьями и мечами, еще не завелись личинки.

Я отметил, что ворота сорвали с петель, но ничто не наводило на мысль о сражении, и я заподозрил, что убийц, учинивших побоище, пригласили в дом как гостей.

– Кто это сделал, господин? – спросил один из моих копейщиков.

– Мордред, – удрученно проговорил я.

– Но Мордред мертв! Или при смерти!

– Он обманул нас, – сказал я, ибо другого объяснения придумать не мог. Талиесин предупреждал меня – и я боялся, что бард был прав. Мордред умирать и не собирался; напротив, он возвратился и обрушил военный отряд на свою собственную страну. Он, верно, распустил слухи о своей скорой смерти, чтобы люди почувствовали себя в безопасности, а сам между тем планировал вернуться и перебить всех копейщиков, что дерзнут ему противостоять. Мордред вознамерился раз и навсегда избавиться от докучной узды, а это значило, что после бойни в Дун-Карике он отправился на восток, к Саграмору, или, может, на юго-запад, к Иссе. Если, конечно, Исса еще жив.

Мы сами во всем виноваты, корил себя я. После Минидд-Баддона, когда Артур сложил с себя власть, мы решили, что Думнонию защитят копья воинов, верных Артуру и его наставлениям, и что Мордредово самоуправство обуздать несложно, ибо копейщиков у него нет. Никто из нас не предвидел, что Минидд-Баддон приохотит короля к войне и что Мордред так преуспеет в сражениях, что привлечет под свое знамя собственных копейщиков. Теперь у Мордреда были копья, а копья – это власть, и первое проявление этой власти я видел перед глазами. Мордред опустошал владения людей, поставленных ограничить его вседозволенность, – людей, что поддержали бы Гвидровы притязания на трон.

– Что будем делать, господин? – спросил Эахерн.

– Поедем домой, Эахерн, – промолвил я, – поедем домой.

Под «домом» я разумел Силурию. Здесь мы уже ничего не сможем поделать. Нас только одиннадцать, и у нас нет ни тени шанса добраться до Саграмора, чьи силы сосредоточены далеко на востоке. Кроме того, Саграмор отлично позаботится о себе и сам, без нашей помощи. Небольшой гарнизон Дун-Карика оказался для Мордреда легкой добычей, а вот оттяпать голову нумидийцу – задача посложнее. Не надеялся я и отыскать Иссу, если тот еще жив, так что нам оставалось лишь возвращаться домой в бессильной ярости. Ярость эту трудно описать. В сердце ее таилась холодная ненависть к Мордреду – ненависть беспомощная и мучительная, ибо я сознавал, что не могу сей же час, без промедления, отомстить за этих людей – за моих людей. Мне казалось, я их предал. Меня терзало чувство вины, а еще ненависть, и жалость, и невыносимая печаль.

Я выставил у открытых ворот часового, в то время как все мы оттаскивали трупы в дом. Их, конечно, следовало предать огню, да только в усадьбе не нашлось достаточно дров, и времени на то, чтобы обрушить соломенную крышу на мертвые тела, у нас не было, так что мы просто сложили их в ряд, и я помолился Митре – попросил, чтобы в один прекрасный день мне удалось отомстить за погибших как подобает.

– Надо обыскать деревню, – сказал я Эахерну, закончив молитву. Но мы не успели. В тот день боги нас покинули.

Поставленный у ворот дозорный сторожил из рук вон плохо. И я его не виню. Все мы слегка повредились в уме на той вершине, и часовой, верно, глядел на залитый кровью двор, вместо того чтобы наблюдать за склоном, и конников завидел слишком поздно. Я услышал его крик, но к тому времени, как я выбежал из дома, дозорный был уже мертв, а всадник в темных доспехах вытаскивал копье из бездыханного тела.

– Взять его! – завопил я и побежал к чужаку, рассчитывая, что он развернет коня и ускачет прочь, но он бросил копье и помчался прямиком во двор, а следом за ним – еще всадники. – Ко мне! – приказал я, и мои девятеро уцелевших воинов столпились вокруг меня и образовали небольшой щитовой заслон, хотя у большинства из нас щитов не было – мы отложили их, пока оттаскивали погибших в дом. У некоторых даже копья и то не нашлось. Я извлек из ножен Хьюэлбейн, но я уже знал: надежды нет, ведь всадников во дворе собралось более двух десятков, а вверх по холму скакали еще люди. Они, верно, поджидали в лесу за деревней – небось надеялись, что вернется Исса. Я в Беноике поступал точно так же. Мы вырезали франков в каком-нибудь приграничном форте и оставались ждать в засаде, а теперь я и сам угодил в такую же западню.

Всадники были мне незнакомы, щиты – без гербов. Некоторые замазали кожаные щиты черной смолой, но то не были черные щиты Энгуса Макайрема. То были покрытые шрамами, закаленные в боях воины – бородатые, нечесаные, пугающе самонадеянные. Их предводитель, в роскошном шлеме с узорчатыми нащечниками, ехал верхом на вороном жеребце. Кто-то из его людей поднял Гвидрово знамя; главарь расхохотался, развернулся и поскакал ко мне.

– Лорд Дерфель, – поприветствовал он меня.

Я сделал вид, что не слышу, и оглядел залитый кровью двор в безумной надежде отыскать хоть какое-нибудь средство к спасению, но нет: всадники с мечами и копьями обступили нас тесным кольцом, дожидаясь приказа убить нас.

– Кто вы такие? – спросил я предводителя в изукрашенном шлеме.

Вместо ответа он просто поднял нащечники. И улыбнулся мне.

Улыбка была не из приятных, вполне под стать собеседнику. Передо мной был Амхар, один из Артуровых сыновей-близнецов.

– Амхар ап Артур, – поприветствовал я его и сплюнул.

– Принц Амхар, – поправил он меня. Как и его брат Лохольт, Амхар всегда досадовал на свое незаконное происхождение, а теперь вот решил принять титул принца, хотя отец его королем не был. Нелепое притязание, сказал бы я, кабы Амхар не изменился до неузнаваемости с тех пор, как я мельком видел его на склонах Минидд-Баддона. Он повзрослел и теперь выглядел куда более представительно. Борода сделалась гуще, на носу белел шрам, а нагрудник испещрили с десяток ударов копий. Похоже, сражения в Арморике немало способствовали возмужанию Амхара, да только и зрелость не смягчила его угрюмого недовольства. – Я не позабыл твоих оскорблений при Минидд-Баддоне, – промолвил он. – Я с нетерпением ждал того дня, когда смогу за них отплатить. Но брат мой, сдается мне, этой встрече еще более порадуется.

Это я держал руку Лохольта, когда Артур отрубил ему кисть.

– И где же твой брат? – спросил я.

– При нашем короле.

– А ваш король – кто он? – спросил я. Я знал ответ заранее, но хотел услышать подтверждение.

– Король у нас с тобой один, о Дерфель, – отозвался Амхар. – Мой дражайший кузен Мордред. – А куда еще могли отправиться Амхар с Лохольтом после разгрома при Минидд-Баддоне? Подобно столь многим изгоям Британии, они нашли убежище у Мордреда, который привечал всех без исключения отчаянных мечников, стекавшихся под его знамя. То-то порадовался Мордред, заручившись верностью Артуровых сыновей!

– Король жив? – осведомился я.

– Жив и процветает! – заверил Амхар. – Его королева послала деньги Хлодвигу, и Хлодвиг, чем сражаться с нами, предпочел взять ее золото. – Он улыбнулся и указал на своих воинов. – Так что вот они и мы, Дерфель. Пришли докончить то, что начали нынче утром.

– Собственной душой заплатишь ты мне за то, что сделал с этими людьми, – проговорил я, указывая Хьюэлбейном на лужи черной крови, растекшиеся по двору Дун-Карика.

– Мы с братом и наш кузен сами решим, как именно с тобой расплатиться, – заверил Амхар, наклоняясь в седле.

Я вызывающе глянул на него:

– Я верно служил твоему кузену.

Амхар улыбнулся:

– Полагаю, больше он в твоих услугах не нуждается.

– Тогда я, пожалуй, уеду из его страны, – проговорил я.

– Сомневаюсь, – мягко возразил Амхар. – Думается, мой король захочет повидаться с тобой в последний раз, а я знаю доподлинно, что и брату моему не терпится перемолвиться с тобою словечком-другим.

– Я бы лучше уехал, – промолвил я.

– Нет, – отрезал Амхар. – Ты поедешь со мной. Положи меч на землю.

– Приди и возьми его сам.

– Как скажешь, – обронил Амхар, нимало не обеспокоившись. Да и с какой бы стати? Он превосходил нас в численности, и по меньшей мере половина моих воинов не имели ни щита, ни копья.

Я обернулся к своим людям.

– Кто хочет сдаться, – объявил я, – выходите из круга. Что до меня, я стану драться. – Двое копейщиков, оставшиеся безоружными, нерешительно шагнули вперед, но Эахерн рявкнул на них, и бедняги словно приросли к месту. Я махнул рукой: идите, мол. – Ступайте, – удрученно произнес я вслух. – По мосту мечей я никого за собой против воли не потащу. – Двое отошли было в сторону, но Амхар кивнул своим всадникам, те окружили злополучную пару, размахнулись мечами – и на вершине Дун-Карика вновь пролилась кровь. – Ублюдок! – заорал я и бросился к Амхару, но тот лишь рванул поводья и отъехал подальше, а люди его между тем обрушились на моих копейщиков.

И снова началась резня, а я был бессилен предотвратить ее. Эахерн убил одного из Амхаровых людей, но не успел вытащить копья у него из брюха, как другой всадник зарубил Эахерна сзади. Остальные мои люди погибли столь же быстро. Амхаровы копейщики были милосердны хотя бы в этом. Они не позволили душам моих людей задержаться на земле, но рубили и кололи с яростной одержимостью.

Я этого уже не видел: пока я гнался за Амхаром, один из его всадников подъехал ко мне сзади и со всей силы ударил по затылку. Я упал, в голове моей заклубился черный туман, пронизанный вспышками света. Помню, как рухнул на колени; второй удар пришелся мне по шлему, и я подумал, что, верно, умираю. Но Амхар задумал взять меня живым, и когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на навозной куче Дун-Карика, запястья мои стянуты веревкой, а Хьюэлбейн в ножнах висит у Амхара на поясе. Доспехи у меня забрали, с шеи сняли тонкое золотое ожерелье, а вот броши Кайнвин не нашли: она по-прежнему надежно пряталась у меня под курткой. Теперь Амхаровы воины деловито отпиливали мечами головы моим копейщикам.

– Ублюдок, – плюнул я в Амхара, но он лишь усмехнулся и вернулся к своей зловещей работе. Он перерубил Хьюэлбейном Эахернов позвоночник, схватил голову за волосы и швырнул ее на груду голов, что мало-помалу росла на расстеленном плаще. – Отменный меч, – похвалил он, взвешивая Хьюэлбейн на руке.

– Так воспользуйся им и отошли меня в Иной мир.

– Мой брат никогда не простит мне такого великодушия, – возразил Амхар, вытер Хьюэлбейн о свой изодранный плащ и вернул клинок в ножны. Подозвал троих своих прихвостней и вытащил из-за пояса нож. – При Минидд-Баддоне, – проговорил он, глядя мне в лицо, – ты назвал меня ублюдком и блохастым щенком. Думаешь, я из тех, кто прощает оскорбления?

– Правдивое слово западает в память, – отозвался я дерзко, хотя нужный тон давался мне с трудом: душу мою снедал ужас.

– Твоя смерть и впрямь останется в памяти, – кивнул Амхар, – а пока довольствуйся услугами цирюльника. – И он кивнул своим людям.

Я дрался как мог, но ежели руки связаны, а голова раскалывается от боли, сопротивляться без толку. Двое копейщиков крепко притиснули меня к навозной куче, третий ухватил меня за волосы, а Амхар, правым коленом надавив мне на грудь, срезал мне бороду. Кромсал он нарочито грубо, всякий раз впиваясь ножом до живого мяса. Срезанные космы он перебрасывал ухмыляющемуся подонку, а тот растеребил пряди и сплел из них короткую веревку. Как только веревка была готова, ее затянули петлей у меня на шее. То было высшее оскорбление захваченному в плен воину, унижение из унижений, – рабья привязь из его же собственной бороды. И все это время Амхаровы люди хохотали и потешались надо мной, а затем Амхар дернул за веревку и рывком поставил меня на ноги.

– Так же мы поступили и с Иссой, – сообщил он.

– Лжешь, – слабо возразил я.

– А его жену заставили смотреть, – с улыбкой произнес Амхар, – а потом мы позабавились с нею, а он смотрел. Ныне оба мертвы.

Я плюнул ему в лицо, но Амхар лишь посмеялся надо мною. Пусть я назвал его лжецом, но я ему верил. Мордред, думал я, подготовил свое возвращение в Британию со всем тщанием. Он распустил слух о своей неминуемой смерти, а между тем Арганте слала накопленное золото Хлодвигу, и в конце концов подкупленный Хлодвиг отпустил Мордреда на все четыре стороны. А Мордред отплыл в Думнонию и теперь истреблял своих врагов. Исса погиб, и я не сомневался, что большинство его копейщиков, равно как и мои люди, оставленные в Думнонии, разделили его участь. Я – в плену. Остается только Саграмор.

Сплетенный из моей бороды повод привязали к хвосту Амхарова коня и повели меня на юг. Сорок копейщиков Амхара составили глумливый эскорт и покатывались со смеху, если я спотыкался. Знамя Гвидра они проволокли по грязи, привязав к хвосту другой лошади.

Меня отвели на Кар-Кадарн и поместили в жалкой хижине. Не в той, где мы заперли Гвиневеру много-много лет назад, но в другой – гораздо меньшей, с низкой дверью, сквозь которую мне пришлось пробираться ползком, а мои мучители подгоняли меня пинками и тычками копий. Я протиснулся внутрь – и в темноте обнаружился еще один пленник, привезенный из Дурноварии. Лицо его раскраснелось от слез. В первое мгновение он не узнал меня без бороды, затем потрясенно охнул:

– Дерфель!

– Епископ, – устало произнес я, ибо то был Сэнсам, и оба мы оказались в плену у Мордреда.

* * *

– Это какая-то ошибка! – настаивал Сэнсам. – Мне здесь не место!

– Скажи об этом им, не мне, – отозвался я, мотнув головой в сторону стражников у входа.

– Я ничего дурного не сделал. Только служил Арганте! И вот она, награда!

– Заткнись, – велел я.

– О милосердный Иисус! – Епископ бросился на колени, раскинул руки и возвел очи горе, к паутине на потолке. – Пошли мне ангела! Прими меня в лоно верных Твоих, всеблагий Господь!

– Ты заткнешься или нет? – рявкнул я, но Сэнсам продолжал рыдать и молиться, а я угрюмо косился на сырую вершину Кар-Кадарна, где росла гора отрубленных голов. Туда ссыпали головы моих людей, вдобавок к десяткам других, свезенных со всей Думнонии. А на самом верху установили кресло, задрапированное бледно-голубой тканью: Мордредов трон. Жены и дети Мордредовых копейщиков завороженно рассматривали зловещую груду, а некоторые подходили к хижине, заглядывали в низкий дверной проем и потешались над моим безбородым лицом.

– Где Мордред? – спросил я у Сэнсама.

– Мне почем знать? – ответил он, прервав молитву.

– Тогда что ты вообще знаешь? – осведомился я.

Епископ прошаркал обратно к скамье. Он, надо отдать ему должное, оказал мне услугу – развязал запястья, но свобода мало меня утешала: я уже подсчитал, что хижину охраняют шестеро копейщиков, наверняка за пределами видимости ждали и другие. Один, с копьем, устроился прямо перед дверным проемом и уговаривал меня попытаться выползти наружу: у него-де руки чешутся проткнуть меня насквозь. Справиться с часовыми у меня не было ни шанса.

– Так что ты знаешь? – вновь спросил я у Сэнсама.

– Король вернулся две ночи назад и привел с собой сотни и сотни воинов, – сообщил он.

– Сколько именно?

Епископ пожал плечами:

– Три сотни? Или четыре? Я не считал: слишком их было много. Они убили Иссу в Дурноварии.

Я закрыл глаза и произнес молитву за бедного Иссу и его семью.

– Когда тебя схватили? – полюбопытствовал я у Сэнсама.

– Вчера, – возмущенно ответствовал он. – Ни за что ни про что! Я встретил короля с распростертыми объятиями! Я не знал, что он жив, но я обрадовался его возвращению. Я ликовал! А меня схватили и бросили в эту вонючую хижину!

– Ну и в чем же тебя обвиняют? – осведомился я.

– Арганте утверждает, будто я писал Мэуригу, господин, но это неправда! Я буквам не обучен. Ты же знаешь.

– Обучены твои писцы, епископ.

Сэнсам изобразил праведное негодование:

– Да зачем бы мне писать Мэуригу?

– Да затем, что ты замышлял отдать ему трон, Сэнсам, – сказал я, – и не вздумай отпираться. Я говорил с ним две недели назад.

– Не писал я ему, – угрюмо буркнул епископ.

Я ему поверил: Сэнсам всегда был слишком хитер, чтобы доверять свои интриги пергаменту, но гонцов он слал, это уж само собою разумеется. Один из этих гонцов или, может, писарь при дворе Мэурига выдал его Арганте, а та, конечно же, давно мечтала прибрать к рукам накопленное Сэнсамом золото.

– Не знаю, что тебя ждет, но в любом случае участь свою ты заслужил, – объявил я ему. – Скольким королям заплатил ты злом за добро? Тебя ж хлебом не корми, дай поинтриговать против покровителя, который тебя же и обласкал.

– Я всегда радел лишь о благе страны моей и Христа!

– Ты, изъеденная глистами жаба, – сказал я, сплевывая на пол. – Власть тебе нужна, и ничего больше.

Епископ осенил себя крестом и ожег меня ненавидящим взглядом.

– Это все Фергаловы происки, – буркнул он.

– А Фергал-то тут при чем?

– Он хочет быть казначеем!

– Небось богатству твоему позавидовал?

– Что? – делано изумился Сэнсам. – Я – богат? Во имя Господа, да я всего-то навсего откладывал малую толику на черный день, на случай, ежели в королевстве нужда случится! Я был бережлив, Дерфель, бережлив и благоразумен.

Епископ продолжал оправдываться, а я постепенно осознал: да ведь он верит каждому своему слову! Сэнсам предавал и злоумышлял, подстраивая смерть неугодных ему людей, – так он попытался убить нас с Артуром, когда мы отправились за Лигессаком, – он беззастенчиво запускал руку в казну, однако ж все это время он каким-то образом убеждал себя, что поступки его вполне правомерны. Руководствовался он исключительно честолюбием, и пока тот страшный день перетекал в ночь, мне вдруг подумалось: когда в мире не останется таких людей, как Артур, и таких королей, как Кунеглас, тогда повсюду станут заправлять твари вроде Сэнсама. Если прав Талиесин, то наши боги и впрямь исчезают, а вместе с ними уйдут друиды, а вслед за ними великие вожди, и тогда к власти придет племя мышиных королей.

Следующий день выдался солнечным; порывистый ветер доносил до нашей хижины смрад отрубленных голов. Выйти нам не позволяли, так что облегчаться приходилось в углу. Кормить нас тоже не кормили; бросили лишь пузырь с вонючей водой. Стража сменилась, но новые дозорные бдительностью не уступали прежним. Раз к хижине подошел Амхар, но только чтобы позлорадствовать. Он извлек из ножен Хьюэлбейн, поцеловал лезвие, отполировал его плащом, тронул заточенный край.

– Достаточно острый, чтобы оттяпать тебе обе руки, Дерфель, – промолвил он. – Наверняка брат мой не откажется от твоей кисти. Шлем украсить – в самый раз! А я заберу вторую. Мне как раз нужен новый султан.

Я упрямо молчал, не отвечая на его подначки, и со временем Амхар соскучился и ушел прочь, сшибая Хьюэлбейном чертополох.

– Может, Саграмор убьет Мордреда, – шепнул мне Сэнсам.

– Очень на это надеюсь.

– Наверняка к нему-то Мордред и отправился. Он приезжал сюда, отослал Амхара в Дун-Карик, а сам поехал на восток.

– Сколько воинов у Саграмора?

– Две сотни.

– Не много, – нахмурился я.

– Или, может, Артур подоспеет? – предположил Сэнсам.

– Артур наверняка уже знает о возвращении Мордреда, – отозвался я, – но Мэуриг не пропускает Артура через Гвент, а значит, ему пришлось бы переправляться на лодках. Не думаю, что он на это пойдет.

– Почему нет?

– Потому что Мордред – законный король, епископ, а Артур, при всей его ненависти к Мордреду, признаёт его права. Артур не нарушит клятвы, данной Утеру.

– То есть он даже не попытается тебя спасти?

– Но как? – спросил я. – Едва завидев приближение Артура, люди Амхара перережут глотки нам обоим.

– Да сохранит нас Господь, – взмолился Сэнсам. – Иисус, Мария и все святые да защитят нас!

– А я помолюсь Митре, – отозвался я.

– Язычник! – прошипел Сэнсам, но помешать моей молитве не дерзнул.

Часы ползли медленно. Погожий весенний день заключал в себе неизъяснимую прелесть, но для меня стал горше желчи. Я знал, что и моя голова скоро добавится к общей груде на вершине Кар-Кадарна, но не о том я сокрушался: мне невыносимо было думать, что я подвел своих людей. Я завел своих копейщиков в ловушку, они погибли у меня на глазах, я их все равно что предал. Если в Ином мире они осыплют меня упреками, так ничего другого я и не заслуживаю; да только они наверняка мне обрадуются, и оттого я еще больше терзался чувством вины. Впрочем, мысль об Ином мире меня утешала. У меня там друзья и целых две дочери, и, как только пытка закончится, душа моя отлетит и обретет призрачное тело, и я изведаю счастье долгожданной встречи. Сэнсам, похоже, утешения в своей религии так и не обрел. Весь день напролет он ныл, стонал, рыдал и сетовал, да только воплями своими ничего не добился. Нам предстояла еще одна ночь и еще один томительно долгий голодный день.

Мордред вернулся на второй день ближе к вечеру. Он приехал с востока, ведя за собой длинную колонну копейщиков; они шумно приветствовали Амхаровых воинов. Короля сопровождала группа всадников, и среди них – однорукий Лохольт. Признаюсь, что при виде него я испытал страх. Кое-кто из Мордредовых людей тащил свертки – не иначе как с отрубленными головами; так оно и оказалось, но голов было куда меньше, чем я опасался. Десятка два-три страшных трофеев добавилось к груде, над которой гудели мухи, и ни одна голова не смахивала на чернокожую. Я предположил, что Мордред застал врасплох и перебил один из Саграморовых патрулей, но главную добычу упустил. Саграмор на свободе – что ж, это утешает. Саграмор всегда был замечательным другом – и страшным врагом. Вот из Артура враг завидный: Артур всегда был склонен прощать своих обидчиков, а Саграмор – неумолим. Нумидиец станет преследовать неприятеля до самых границ мира.

Однако ж в тот вечер от Саграморова спасения мне было мало толку. Узнав, что я захвачен живым, Мордред завопил от радости, затем потребовал, чтобы ему показали запачканное знамя Гвидра. При виде медведя с драконом он залился смехом и велел расстелить знамя на траве, чтобы он и его люди могли на него помочиться. А Лохольт от избытка чувств аж в пляс пустился, ибо кисть ему отрубили именно здесь, на этом самом холме. Увечье стало наказанием предателю, посмевшему восстать против отца, зато теперь он мог отомстить отцовскому другу.

Мордред пожелал взглянуть на пленника, и за мной отрядили Амхара с веревкой из моей бороды. Его сопровождал дюжий здоровяк, беззубый, с бельмом на глазу: он протиснулся в дверной проем, схватил меня за волосы, рывком поставил на четвереньки и выпихнул наружу. Амхар набросил мне на шею петлю и, едва я попытался встать, вновь опрокинул меня на землю.

– Ползи, – приказал он.

Беззубый здоровяк пригнул мне голову, Амхар дернул за веревку, и так меня заставили доползти до самой вершины сквозь ухмыляющиеся ряды мужчин, женщин и детей. В меня плевали, меня пинали и охаживали древками копий, но изувечить меня Амхар не дал. Он хотел сохранить меня для брата целым и невредимым.

Лохольт поджидал у груды голов. Обрубок его правой руки был оправлен в серебро, а на конце культи крепились два медвежьих когтя. Он усмехнулся, когда я подполз к его ногам, но от радости словно дара речи лишился. Он лишь бормотал что-то невнятное, и плевал в меня, и пинал в живот и под ребра. Пинал с силой, но в ослеплении яростью бил он куда придется, не целясь, и потому особого вреда не причинил, вот разве что синяков наставил. Мордред наблюдал за происходящим со своего трона; трон стоял на горе отрубленных голов, и над ним роились мухи.

– Довольно! – крикнул он спустя какое-то время, Лохольт пнул меня напоследок и отошел. – Лорд Дерфель, – поприветствовал меня Мордред с издевательской учтивостью.

– О король, – промолвил я. По обеим сторонам от меня стояли Лохольт и Амхар, а вокруг сгрудилась жадная до зрелища толпа: люди сошлись полюбоваться на мое унижение.

– Встань, лорд Дерфель, – приказал мне Мордред.

Я встал, поднял взгляд, но лица Мордреда мне было не рассмотреть, ибо за троном садилось солнце и свет бил мне в глаза. Рядом с грудой голов я заметил Арганте и тут же – Фергала, ее друида. Они, верно, приехали на север из Дурноварии только днем: раньше я их не видел. При взгляде на мое безбородое лицо королева заулыбалась.

– Что сталось с твоей бородой, лорд Дерфель? – спросил Мордред с притворной озабоченностью.

Я промолчал.

– Говори! – приказал мне Лохольт и ударил меня культей в лицо. Медвежьи когти царапнули меня по щеке.

– Ее отрезали, о король, – проговорил я.

– Отрезали! – Мордред зашелся смехом. – А знаешь, почему ее отрезали, лорд Дерфель?

– Нет, господин.

– Потому что ты мне враг, – объявил он.

– Неправда, о король.

– Ты мой враг! – завизжал Мордред, внезапно впадая в буйство. Он с размаху треснул кулаком о подлокотник кресла и покосился на меня: не устрашился ли я его гнева? – Этот гад растил меня ребенком, – возвестил он толпе. – Он бил меня! Он ненавидел меня! – Толпа глумливо загомонила; Мордред предостерегающе поднял руку, восстанавливая тишину. – А еще этот человек, – ткнул он в меня пальцем, присовокупляя к словам дурную примету, – помог Артуру отрубить кисть принцу Лохольту. – (И снова толпа разразилась гневными воплями.) – А вчера, – продолжал Мордред, – лорда Дерфеля обнаружили в моем королевстве с чужим знаменем. – Он взмахнул правой рукой; подбежали двое, волоча за собою пропитанное мочой знамя Гвидра. – Чей это стяг, лорд Дерфель? – осведомился Мордред.

– Он принадлежит Гвидру ап Артуру, господин.

– А что делает знамя Гвидра в Думнонии?

Мгновение-другое я думал, а не солгать ли. Не притвориться ли, что я привез знамя в дань Мордреду? Ну да он все равно мне не поверит, и, что еще хуже, я буду сам себя презирать за эту ложь. И я вскинул голову:

– Я надеялся поднять его при вестях о твоей смерти, о король.

Правдивая речь застала Мордреда врасплох. Толпа загудела, но король лишь барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Ты сам объявил себя предателем, – проговорил он спустя какое-то время.

– Нет, о король, – возразил я. – Я надеялся на твою смерть, но я ничего не сделал, чтобы ее приблизить.

– Ты не поехал в Арморику спасать меня! – заорал он.

– Это правда, – признал я.

– Почему? – зловеще осведомился Мордред.

– Потому что не захотел пожертвовать добрыми воинами ради всякого сброда, – отозвался я, указывая на Мордредовых людей. Те рассмеялись.

– И ты надеялся, что Хлодвиг убьет меня? – осведомился Мордред, когда смех стих.

– Многие на это надеялись, о король, – откликнулся я, и снова моя честность его словно бы озадачила.

– Так назови мне хоть одну причину, лорд Дерфель, отчего бы мне не убить тебя здесь и сейчас, – приказал Мордред.

Я помолчал и пожал плечами:

– Я не могу измыслить такой причины, о король.

Мордред обнажил меч, положил клинок на колени, опустил ладони на лезвие.

– Дерфель, – возвестил он, – приговариваю тебя к смерти.

– Уступи его мне, о король! – жадно вызвался Лохольт. – Мне!

Толпа шумно поддержала юнца. Всем не терпелось полюбоваться на мои муки и медленную смерть: тем вкуснее покажется ужин, что стряпали на вершине холма.

– Ты вправе забрать его кисть, принц Лохольт, – постановил Мордред. Он встал и с обнаженным мечом в руке осторожно заковылял вниз по горе голов. – Но право забрать его жизнь принадлежит мне, – объявил король, подходя вплотную. Он подсунул лезвие меча мне промеж ног и мрачно усмехнулся. – Прежде чем ты умрешь, Дерфель, мы заберем у тебя не только руки.

– Но не сегодня! – прозвучал из задних рядов резкий голос. – Не сегодня, о король!

Над толпой поднялся ропот. Мордреда такое вмешательство скорее поразило, нежели оскорбило; он промолчал.

– Не сегодня! – повторил голос, и я, обернувшись, увидел, что сквозь возбужденную толпу невозмутимо шагает Талиесин, а люди расступаются перед ним, пропуская вперед. Он нес арфу и небольшой кожаный мешок, а еще при нем был черный посох, так что выглядел он в точности как друид. – Я назову тебе весьма вескую причину, почему Дерфеля никак нельзя убить нынче ночью, о король, – промолвил Талиесин, выходя на открытое место перед курганом отрубленных голов.

– Ты кто? – вопросил Мордред.

Талиесин пропустил вопрос мимо ушей. Вместо того он подошел к Фергалу; эти двое обнялись и расцеловались, и лишь после подобающего приветствия Талиесин обернулся к Мордреду.

– Я – Талиесин, о король.

– Артуров прихвостень, – издевательски бросил Мордред.

– Я никому не служу, о король, – спокойно произнес Талиесин, – а поскольку ты предпочитаешь оскорблять меня, слова мои останутся не высказаны. Мне все равно. – Он повернулся спиной к Мордреду и зашагал было прочь.

– Талиесин! – окликнул его Мордред. Бард молча обернулся. – Я не хотел тебя обидеть, – произнес Мордред, не желая навлекать на себя вражду чародея.

Талиесин замешкался, затем кивнул, принимая извинения короля.

– Благодарю тебя, о король, – промолвил он. Говорил он торжественно и серьезно, и, как оно и подобает друиду, беседующему с королем, без особой почтительности или благоговения. Талиесин славился как бард, а не как друид, но здесь все воспринимали его как друида в полном смысле этого слова, а он явно не собирался выводить людей из заблуждения. Тонзуру друида дополнял черный посох, говорил он звучно и властно и поприветствовал Фергала как равного. Талиесин явно хотел, чтобы в его обман поверили, ибо на друида запрещено поднимать руку, даже если друид этот из вражеского лагеря. Друиды на поле боя и то в безопасности, и Талиесин, изображая друида, обеспечивал себе полную неприкосновенность. Бард таким правом не обладал.

– Так поведай мне, отчего эту тварь, – Мордред указал на меня мечом, – нельзя убить прямо здесь и сейчас.

– Несколько лет назад, о король, – проговорил Талиесин, – лорд Дерфель заплатил мне золотом, чтобы я навел чары на твою жену. Эти чары делают ее бесплодной. Я взял пепел мертвого младенца и набил им утробу лани: так свершен был магический обряд.

Мордред оглянулся на Фергала, тот кивнул.

– Воистину есть и такой способ, о король, – подтвердил ирландский друид.

– Это неправда! – заорал я, но Лохольт вновь двинул меня в лицо серебряной культей. Из-под медвежьих когтей брызнула кровь.

– Я могу снять чары, – невозмутимо промолвил Талиесин, – но обряд нужно провести, пока лорд Дерфель жив, ибо о заклятии просил он; а если я попытаюсь расколдовать Арганте сейчас, на закате, толку в том не будет. Я сниму чары на заре, о король, ибо магию должно развеять, пока встает солнце, или твоя королева навсегда останется бездетна.

Мордред вновь оглянулся на Фергала. Косточки, вплетенные в бороду друида, сухо звякнули: он кивнул в знак согласия.

– Талиесин говорит правду, о король.

– Он лжет! – запротестовал я.

Мордред убрал меч обратно в ножны.

– Почему ты оказываешь мне эту услугу, о Талиесин? – спросил он.

Бард пожал плечами:

– Артур стар, о король. Мощь его убывает. Друиды и барды ищут покровительства там, где власть набирает силу.

– Мой друид – Фергал, – отозвался Мордред. Я считал его христианином, но, услышав, что король вернулся к язычеству, нимало не удивился. Хорошего христианина из Мордреда так и не вышло; впрочем, по мне, то был наименьший из его грехов.

– Я сочту за честь учиться у моего собрата, – промолвил Талиесин, кланяясь Фергалу, – и я поклянусь следовать его наставлениям. Я ничего не ищу, о король, но ежели невеликая моя сила послужит твоей вящей славе, я буду рад.

Талиесин говорил складно. Вкрадчиво обольщал сладкой речью. Никаким золотом ни за какие чары я ему не платил, но все ему поверили, а больше всех – Мордред с Арганте. Вот так Талиесин Сияющее Чело купил мне лишнюю ночь жизни. Лохольт остался разочарован, но Мордред пообещал ему мою душу в придачу к руке, и в ожидании рассвета это его немного утешило.

Обратно к хижине мне опять пришлось ползти на четвереньках под градом ударов и тычков. Спасибо, насмерть не забили.

Амхар снял волосяную узду с моей шеи и пинком загнал меня внутрь.

– Увидимся на заре, Дерфель, – попрощался он.

И солнце блеснет мне в глаза, и лезвие приставят к горлу.

* * *

Той ночью Талиесин пел Мордредовым людям. Все собрались в недостроенной церкви, что Сэнсам начал было возводить на Кар-Кадарне и что теперь служила неким подобием пиршественного зала без крыши и с полуразвалившимися стенами: там-то Талиесин и зачаровал их своей музыкой. Никогда прежде и никогда впредь не слышал я песен столь дивных. Поначалу, как любому барду, развлекающему воинов, ему приходилось пробиваться сквозь шум и гвалт, но постепенно его волшебное искусство заставило пирующих умолкнуть. Талиесин подыгрывал себе на арфе, и пел он плачи, но плачи такие дивные, что Мордредовы копейщики слушали в потрясенном молчании. Даже псы перестали лаять и улеглись смирно, а бард Талиесин все пел, и сгущалась ночь. Если перерыв между песнями слишком затягивался, народ требовал еще – и бард запевал снова, и голос его затихал, по мере того как угасала мелодия, и вновь взмывал к небесам на крыльях новых стихов, неизменно утешительно-нежных. Люди Мордреда пили и слушали, от эля и песен на глаза у них наворачивались слезы, а Талиесин все пел и пел. Мы с Сэнсамом тоже слушали и тоже рыдали во власти неземной печали этих плачей; часы текли, и теперь Талиесин пел колыбельные – нежные, сладостные колыбельные, – колыбельные, навевающие сон, а пока он пел, в воздухе холодало, и я заметил, что над Кар-Кадарном заклубился туман.

Туман густел – а Талиесин все пел и пел. И даже если мир этот простоит под властью еще тысячи королей, не верю, что людям суждено снова услышать песни столь дивные. А белая пелена мало-помалу заволакивала холм, и костры тонули и меркли в смутном мареве, а песни заполняли темноту, словно призрачные отголоски мелодий из земли мертвых.

Но вот песни оборвались, и я уже ничего больше не слышал, только певучий перебор струн в темноте. И мнилось мне, что звучит мелодия все ближе и ближе к нашей хижине – и к стражникам, что, усевшись на влажной траве, внимали музыке.

А пение арфы и впрямь звучало все ближе, и вот наконец из тумана выступил Талиесин.

– Я принес вам меда, отведайте, – предложил он караульным.

Бард достал из мешка закупоренную флягу и протянул ее одному из часовых, и, пока те передавали флягу из рук в руки, Талиесин пел им. Пел он самую нежную из всех песен той напоенной мелодиями ночи – пел колыбельную, что убаюкала бы и неспокойный мир: диво ли, что стража и впрямь заснула? Один за другим копейщики заваливались набок, а Талиесин все пел и пел, зачаровывая всю крепость из конца в конец, и лишь когда послышался храп, бард умолк и убрал руку с арфы.

– Думается, лорд Дерфель, теперь ты можешь выйти, – проговорил он безмятежно.

– Меня не забудьте, меня! – воскликнул Сэнсам и, оттолкнув меня, первым протиснулся в дверной проем.

Завидев меня, Талиесин улыбнулся.

– Мерлин велел мне спасти тебя, господин, – сказал он, – хотя ты, возможно, не поблагодаришь его за это.

– Еще как поблагодарю, – возразил я.

– Пойдемте скорее! – заскулил Сэнсам. – Некогда тут разговоры разговаривать. Быстрее! В путь!

– Да погоди ты, нытик несчастный, – оборвал я его, наклонился и забрал копье у одного из спящих стражников. – Что за чары ты на них наложил? – полюбопытствовал я у барда.

– Чтобы усыпить пьяных, чары не нужны, – отвечал он, – а караульных я опоил настойкой мандрагорова корня.

– Подождите меня здесь, – велел я.

– Дерфель! Нам надо торопиться! – встревоженно зашипел Сэнсам.

– Подождешь, епископ, не развалишься, – фыркнул я, скользнул в туман и направился туда, где смутно просматривалось зарево самых больших костров. Костры эти горели в недостроенной церкви, что представляла собою всего-то-навсего несколько фрагментов недостроенных бревенчатых стен с глубокими зазорами между стволами. Внутри тут и там вповалку лежали спящие; кое-кто просыпался и сонно озирался по сторонам, точно сбрасывая с себя чары. Промеж спящих бродили псы, вынюхивая съестное, и ненароком будили все новых воинов. Меня, впрочем, никто не узнавал. Для этих людей я был всего лишь одним из копейщиков, расхаживающих в ночи.

Амхара я обнаружил у костра. Он спал с открытым ртом – так он и умер. Я ткнул копьем ему в рот, дождался, чтобы спящий открыл глаза и душа его узнала меня, и тогда, убедившись, что Амхар понял, кто перед ним, я надавил на копье, и проткнул ему шею и позвоночник, и пригвоздил его к земле. Амхар дернулся и затих; последнее, что душа его видела на земле, было моей улыбкой. Я нагнулся, снял с его пояса сплетенную из бороды веревку, отстегнул Хьюэлбейн и вышел из церкви. Мне хотелось поискать Мордреда и Лохольта, но к тому времени проснулись слишком многие, и кто-то меня окликнул, спрашивая, кто я такой; так что я поспешил уйти в туманный полумрак и быстро зашагал вверх по холму туда, где дожидались Талиесин с Сэнсамом.

– Уходить пора! – заныл Сэнсам.

– Я оставил уздечки под крепостной стеной, господин, – сообщил Талиесин.

– Обо всем-то ты позаботился, – восхитился я. Я замешкался только для того, чтобы бросить остатки моей бороды в костерок, согревавший моих стражей; убедившись, что последняя прядь сгорела дотла, я последовал за Талиесином к северным укреплениям. Он отыскал в тени две уздечки, мы вскарабкались на помост для упражнений и там, под покровом тумана, незамеченными перебрались через стену и спрыгнули наземь. Пелена белесого марева обрывалась на полпути вниз, и мы заторопились в луга, куда отводили на ночь большинство Мордредовых лошадей. Талиесин разбудил двух, ласково погладив их по носу и напев что-то им в уши, и кони спокойно позволили взнуздать себя.

– Ты без седла обойдешься, господин? – спросил он.

– Нынче ночью я и без коня обойдусь в случае чего.

– А как же я? – воззвал Сэнсам, едва я взгромоздился верхом.

Я глянул на него сверху вниз. Меня мучило искушение оставить его на лугу: всю свою жизнь епископ был вероломным предателем, и продлевать его бытие я отнюдь не стремился. Однако в ту ночь Сэнсам мог оказаться нам полезен, так что я нагнулся и втянул его на коня позади себя.

– Стоило бы бросить тебя здесь, епископ, – промолвил я, пока он устраивался поудобнее.

Сэнсам ничего не ответил, лишь покрепче обхватил меня за пояс. Талиесин повел вторую лошадь к калитке.

– Мерлин рассказал тебе, что делать дальше? – спросил я барда, посылая коня в открытый проем.

– Нет, господин, но мудрость подсказывает, что надо ехать к побережью и там отыскать лодку. И стоит поторопиться, господин. Очень скоро Мордредовы люди проснутся, а как только обнаружат, что ты исчез, вышлют погоню. – И Талиесин, воспользовавшись калиткой в качестве опоры, взобрался на лошадь.

– Что же нам делать? – запаниковал Сэнсам, судорожно вцепляясь в меня.

– Как насчет убить тебя? – предположил я. – Так мы с Талиесином поскачем куда быстрее.

– Нет, господин, нет! Пожалуйста, не надо!

Талиесин глянул вверх, на затянутые туманом звезды.

– Поскачем на запад? – предложил он.

– Я знаю, куда нам податься, – объявил я и направил коня к тропе, уводящей в Линдинис.

– Куда же? – насторожился Сэнсам.

– Повидаться с твоей супругой, епископ, – отозвался я, – с твоей ненаглядной супругой.

Моргана оставалась нашей последней надеждой: вот поэтому я и сохранил жизнь Сэнсаму той ночью. Мне она, скорее всего, помогать не стала бы, Талиесину плюнула бы в лицо – а ради Сэнсама она горы свернет.

И мы поскакали в Инис-Видрин.

* * *

Моргану мы разбудили, так что к дверям она вышла в прескверном настроении или, скажем так, в худшем, нежели обычно. Меня она без бороды не узнала, а мужа не заметила: измученный скачкой епископ плелся позади нас; зато разглядела Талиесина – друида, дерзнувшего вторгнуться в священные пределы ее обители.

– Грешник! – завизжала она. Даже полусонная, браниться Моргана была горазда. – Осквернитель! Идолопоклонник! Именем Господа Бога и его благословенной Матери приказываю тебе: убирайся прочь!

– Моргана! – окликнул ее я, но тут она завидела оборванного, забрызганного грязью, хромающего Сэнсама, коротко мяукнула от радости и кинулась к нему. На золотой маске, прикрывающей изуродованное пламенем лицо, играл отблеск месяца.

– Сэнсам! – воскликнула она. – Сладкий мой!

– Мое сокровище! – отозвался Сэнсам, и супруги сжали друг друга в объятиях.

– Солнце мое, – лепетала Моргана, поглаживая его лицо, – что с тобой сделали?

Талиесин заулыбался, и даже я – я, что ненавидел Сэнсама и к Моргане особой любви не питал, – не сдержал улыбки при виде столь искренней их радости. Из всех известных мне браков этот был самым странным. Второго такого бессовестного мошенника, как Сэнсам, на свет не рождалось, а Моргана отличалась кристальной честностью, однако ж они со всей очевидностью обожали друг друга, или, по крайней мере, Моргана обожала Сэнсама. Родилась она красавицей, но страшный пожар, в котором погиб ее первый муж, изувечил ее тело и обезобразил шрамами лицо. Никто не полюбил бы Моргану за красоту, равно как и за характер, – огонь не только изуродовал ее плоть, но ожесточил и озлобил душу; однако Моргану можно было полюбить за ее связи – ведь она приходилась Артуру сестрой, и это, как я всегда полагал, привлекло к ней Сэнсама. Но если ради нее самой Сэнсам Моргану не любил, он тем не менее убедительно изображал преданного супруга, так что Моргана ему верила и была счастлива, и за это я был готов простить Мышиному королю его притворство. Сэнсам искренне восхищался женой – ведь Моргана была умна, а ум Сэнсам ценил. Оба немало выгадали от этого брака: Моргана обрела заботу и нежность, а Сэнсам – покровительство и мудрый совет, а поскольку оба не искали радостей плоти, брак оказался счастливее многих других.

– Через час, – жестоко прервал я их восторженные излияния, – здесь будут Мордредовы люди. К тому времени нам следует убраться как можно дальше, а твоим женщинам, госпожа, неплохо бы укрыться среди болот. Людям Мордреда плевать, что они монахини; их изнасилуют всех до единой.

Моргана яростно зыркнула на меня единственным глазом, что поблескивал в отверстии маски.

– А без бороды ты смотришься лучше, Дерфель, – заметила она.

– Зато без головы стану смотреться куда хуже, госпожа. Мордред, видишь ли, сооружает курган из отрубленных голов на Кар-Кадарне.

– Не знаю, с какой стати нам с Сэнсамом спасать ваши грешные жизни, – пробурчала она, – но Господь учит нас милосердию. – Моргана выскользнула из объятий Сэнсама и громко завопила, будя женщин. Нас с Талиесином отправили в церковь, вручили корзину и велели наполнить ее храмовым золотом; в деревню послали женщин – поднимать лодочников. Расторопности и деловитости Морганы оставалось только дивиться. Монастырь захлестнула паника, но Моргана все держала под контролем, так что не прошло и нескольких минут, как первые женщины уже рассаживались в плоскодонки и отплывали в туманное марево.

Мы отбыли последними, и готов поклясться: в ту минуту, когда наш перевозчик оттолкнулся шестом и лодка заскользила по темной воде, с востока донесся цокот копыт. Талиесин, устроившись на носу, запел плач об Идфаэле, но Моргана прикрикнула на него, требуя прекратить языческую музыку. Бард отнял руку от маленькой арфы.

– Музыка не служит никому, госпожа, – мягко отчитал ее он.

– Твоя музыка – от дьявола, – проворчала Моргана.

– Но не вся, – возразил Талиесин и вновь запел, на сей раз песнь, которую я не слыхивал прежде. – При реках Вавилона, – пел он, – там сидели мы, проливая горькие слезы, и вспоминали свой дом[7]. – И я заметил, что Моргана проводит пальцем под маской, словно смахивает слезы. А бард все пел и пел, а высокий Тор отступал все дальше, и болотные туманы одевали нас белым саваном, и лодочник направлял плоскодонку сквозь шепчущие тростники по черной водной глади. Талиесин умолк; теперь тишину нарушало лишь журчание воды у борта да всплеск шеста, резко уходящего вниз, чтобы вновь подтолкнуть нас вперед.

– Тебе следовало бы петь для Христа, – с укором промолвил Сэнсам.

– Я пою для всех богов, – промолвил Талиесин, – ибо в грядущие дни нам понадобится их помощь.

– Бог един! – яростно воскликнула Моргана.

– Как скажешь, госпожа, – мягко отозвался Талиесин, – но боюсь, нынче ночью Он оказал тебе дурную услугу. – И Талиесин указал назад, на Инис-Видрин, и все мы, обернувшись, увидели, как в белесой дымке позади нас разливается синевато-багровый отсвет. Мне уже случалось видеть такое зарево, здесь, на этом самом озере, сквозь точно такие же туманы. То пылали дома, то полыхала соломенная кровля. Мордред последовал за нами, и святилищу Святого Терния, где покоилась в земле его мать, суждено было сгореть дотла, но мы были в безопасности среди болот, куда никто не смел сунуться без проводника.

В Думнонию вновь пришло зло.

Но мы спаслись и на рассвете отыскали рыбака, который за золото согласился отплыть в Силурию. Так я вернулся домой к Артуру.

И к новому ужасу.

Глава 4

Кайнвин занедужила.

Хворь подкосила ее внезапно, в единый миг, рассказала мне Гвиневера. Лишь несколько часов спустя после моего отъезда из Иски Кайнвин вдруг задрожала в ознобе, затем накатил жар, и к вечеру она уже на ногах не стояла. Больную уложили в постель, Морвенна принялась за ней ухаживать, а ведунья заварила ей мать-и-мачехи с рутой и положила на грудь целительный амулет. К утру кожа Кайнвин покрылась чирьями. Все суставы ныли, горло сводило, дыхание вырывалось с трудом. Она бредила, металась на постели и хрипло звала Диан.

Морвенна попыталась подготовить меня к мысли о том, что Кайнвин умрет.

– Мама думает, на нее наложили проклятие, отец, – рассказала она, – потому что в день, когда ты уехал, забрела к нам какая-то женщина и попросила поесть. Мы дали ей ячменя, но когда она ушла, на дверном косяке осталась кровь.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

– Проклятие можно снять.

– Мы позвали друида с Кефу-криба, – поведала Морвенна, – и он соскреб кровь с двери и дал нам ведьмин камень… – Голос ее прервался; чуть не плача, она глядела на камень с дыркой, что висел ныне над кроватью Кайнвин. – Проклятие не развеялось! Она умрет!

– Когда-нибудь, но не сейчас, – возразил я, – не сейчас.

В неизбежную смерть Кайнвин мне не верилось, ведь она всегда отличалась завидным здоровьем. Ни одного седого волоска на голове, и почти все зубы целы; когда я уезжал из Иски, Кайнвин бегала и резвилась, как девочка, а теперь вдруг разом постарела и обессилела. Ее терзала боль. Она не могла рассказать нам, как ей тяжко, но мука читалась в ее лице, а по щекам струились слезы – немое свидетельство страданий.

Талиесин долго глядел на нее и наконец согласился, что Кайнвин прокляли, однако Моргана лишь презрительно фыркнула.

– Языческие суеверия! – ругалась она, и отыскивала все новые травы, и варила их в меду, и скармливала Кайнвин с ложки. На самом-то деле сердце у Морганы было доброе, хотя, вливая в больную по капле целебное снадобье, она и честила Кайнвин языческой грешницей.

Я был беспомощен. Я мог лишь сидеть рядом с Кайнвин, держать ее за руку и плакать. Волосы ее поредели и два дня спустя после моего возвращения стали выпадать целыми пригоршнями. Нарывы вскрылись, заливая ложе гноем и кровью. Морвенна и Моргана без устали меняли ей постель, застилая свежую солому чистым бельем, но каждый день все повторялось сначала, а грязные простыни приходилось кипятить в чане. Боль не стихала и была так сильна, что спустя какое-то время даже я пожелал, чтобы смерть избавила ее от мучений. Однако Кайнвин не умирала. Она просто страдала; порою она кричала в агонии и рука ее стискивала мои пальцы с невероятной силой, а я мог лишь утирать ей лоб, звать ее по имени и чувствовать, как подступает страх одиночества.

Я так любил мою Кайнвин! Даже теперь, годы спустя, я улыбаюсь при мысли о ней, а порою просыпаюсь в ночи, и лицо мое залито слезами, и я знаю – я плакал о ней. Любовь наша родилась в пламени страсти; мудрые люди говорят, будто такой пыл недолговечен, но наш не угас, а вместо того сменился долгой, глубокой привязанностью. Я любил Кайнвин, я восхищался ею, рядом с нею на душе делалось светлее, а теперь вдруг я мог только смотреть, как демоны язвят ее плоть, как она содрогается от боли, а чирьи багровеют, и набухают, и лопаются, заливая постель гноем. И все же Кайнвин не умирала.

Порою у постели больной меня сменяли Галахад или Артур. Все пытались помочь чем могли. Гвиневера посылала за мудрейшими ведуньями в силурийские холмы и платила им золотом, чтобы они несли редкие травы или склянки с водой из какого-нибудь далекого священного источника. Кулух, ныне облысевший, но по-прежнему грубиян и задира, плакал о Кайнвин и отдал мне «чертов палец», подобранный в западных холмах. Впрочем, найдя в постели недужной языческий талисман, Моргана с отвращением его выкинула, точно так же как выбросила друидический ведьмин камень и амулет с груди Кайнвин. Епископ Эмрис неустанно молился за Кайнвин, и даже Сэнсам, прежде чем уехать в Гвент, присоединился к его молитвам, хотя очень сомневаюсь, что взывал он к Господу столь же искренне, как Эмрис. Морвенна самоотверженно ухаживала за матерью: никто не боролся за исцеление больной упорнее ее. Она хлопотала над ней, мыла ее, молилась за нее, плакала вместе с нею. Гвиневера, разумеется, к больной не заглядывала: зримых проявлений недуга, равно как и запахов, она на дух не переносила, зато она часами прогуливалась со мной, пока Галахад или Артур держали руку Кайнвин. Помню, однажды мы дошли до амфитеатра и прохаживались по песчаной арене взад-вперед, и Гвиневера неуклюже попыталась меня утешить.

– Ты счастливец, Дерфель, – промолвила она, – тебе выпало редкое счастье. Великая любовь.

– Равно как и тебе, госпожа, – отозвался я.

Она поморщилась, и я тут же пожалел о сказанном: не стоило напоминать Гвиневере, что ее собственная великая любовь безнадежно испорчена. Хотя, по правде сказать, они с Артуром свое несчастье благополучно пережили. Наверное, темная тень и по сей день маячила где-то на заднем плане: порою какому-нибудь дурню случалось упомянуть Ланселота, и все вдруг смущенно умолкали. А однажды заезжий бард, не чуя зла, спел нам Плач о Блодеуведд, в котором говорится о неверной жене, и, едва отзвучали последние ноты, в дымном воздухе пиршественного зала повисла напряженная тишина. Но по большей части Артур с Гвиневерой и в самом деле были счастливы.

– Да, – промолвила она. – Мне тоже повезло. – Изъяснялась она короткими, отрывистыми фразами не из неприязни ко мне; просто разговоры по душам давались ей нелегко. Эту свою замкнутость Гвиневера преодолела лишь однажды, на Минидд-Баддоне, и мы с ней тогда почти подружились, но с тех пор снова несколько отдалились, перейдя к настороженному, хотя и приязненному общению; былая враждебность, разумеется, осталась в далеком прошлом.

– А знаешь, без бороды ты выглядишь моложе, – заметила она, меняя тему. – Тебе идет.

– Я поклялся, что отращу ее снова не раньше, чем Мордред испустит дух, – объяснил я.

– Поскорее бы! Ужас до чего не хочется умереть прежде, чем этот гад получит по заслугам, – исступленно проговорила она: Гвиневера и впрямь боялась, что старость убьет ее раньше, чем смерть настигнет Мордреда.

Всем нам уже перевалило за сорок, а многим ли посчастливилось прожить столько же? Мерлин, конечно же, протянул дважды по сорок лет и больше; знавали мы и других, кому стукнуло пятьдесят, и шестьдесят, и даже семьдесят лет, но себя мы считали стариками. Рыжие кудри густо испещрила седина, но былой красоты Гвиневера не утратила: ее волевое лицо глядело на мир все так же надменно и властно. Она остановилась, залюбовавшись Гвидром: тот выехал на арену верхом на роскошном жеребце. Гвидр помахал ей рукой и принялся за дело. Он тренировал боевого коня: учил его подниматься на дыбы, бить копытами и переминаться с ноги на ногу, даже стоя на месте, чтобы враг не сумел подрезать ему сухожилия. Гвиневера некоторое время наблюдала за сыном.

– Суждено ли ему стать королем? – печально вопросила она.

– Да, госпожа, – заверил я. – Рано или поздно Мордред совершит ошибку – тут-то мы и атакуем!

– Надеюсь, – кивнула Гвиневера, беря меня под руку. Не думаю, что она пыталась меня утешить; скорее сама искала утешения. – Артур говорил с тобой об Амхаре?

– Очень коротко, госпожа.

– Он тебя не винит. Ты ведь сам знаешь, правда?

– Хотелось бы мне в это верить, – вздохнул я.

– Так и верь, – отрезала она. – Артур вовсе не из-за смерти ублюдка расстроился; он корит себя, что оказался плохим отцом.

Подозреваю, что Артур куда больше горевал о Думнонии, нежели об Амхаре; вести о резне растравили ему душу. Подобно мне, он жаждал отмщения, но Мордред командовал армией, а у Артура было меньше двух сотен человек, и всех их пришлось бы переправлять через Северн на лодках. По правде говоря, он понятия не имел, как это сделать. Кроме того, Артура тревожило, законна ли такая месть.

– Люди, которых он убил, приносили ему клятву верности, – объяснял он мне. – Король имел право предать их смерти.

– А мы имеем право отомстить за них, – настаивал я.

Не поручусь, что Артур вполне со мной согласился. Он всегда пытался поставить закон выше личных пристрастий, а согласно нашему закону о клятвах, король – источник и воплощение правосудия, а значит, и всех клятв, и, стало быть, в своей собственной земле Мордред мог поступать, как ему вздумается. Так гласил закон, и Артур, будучи Артуром, опасался его нарушить, но он также оплакивал погибших мужчин и женщин и порабощенных детей и знал, что многим еще суждено умереть или угодить в рабство, пока Мордред жив. Закону, похоже, придется малость прогнуться, но Артур не знал как. Если мы двинем наших людей через Гвент и проведем их далеко на восток, мы окажемся в приграничных с Ллогром землях и воссоединимся с Саграмором. Тогда у нас достанет сил одолеть свирепую Мордредову армию или, по крайней мере, мы сойдемся с ней на равных, но король Мэуриг упрямо отказывался пропустить нас через свои земли. А если мы переправимся через Северн на лодках, нам придется бросить лошадей; и высадимся мы слишком далеко от Саграмора, и окажемся отрезаны от него Мордредовой армией. Мордред сперва разобьет нас, а потом развернется – и разделается с нумидийцем.

По крайней мере Саграмор жив – хоть какое-то да утешение. Мордред убил нескольких Саграморовых людей, но самого Саграмора так и не нашел и увел свои силы от границы, прежде чем Саграмор сумел жестоко отомстить. А теперь, по слухам, Саграмор и сто двадцать его воинов укрылись в какой-то южной крепости. Атаковать форт Мордред опасался, а у Саграмора недоставало сил совершить вылазку и разбить Мордредову армию, так что они наблюдали друг за другом, но не сражались, а Кердиковы саксы, ободренные беспомощностью Саграмора, вновь пробирались на запад, в наши земли. На борьбу с саксами Мордред слал военные отряды и не замечал гонцов, что нахально проезжали через его земли от Артура к Саграмору и обратно. Саграмор кусал себе локти: ну как, скажите на милость, ему вызволить своих людей и привести их в Силурию? Расстояние было велико, и путь преграждал враг – враг, коему несть числа. Похоже, мы и впрямь были бессильны отомстить за погибших, но вот три недели спустя после моего возвращения в Думнонию пришли вести от двора Мэурига. И не от кого-нибудь, а от Сэнсама.

Сэнсам приехал в Иску вместе со мной, но общество Артура пришлось ему не по вкусу, так что, оставив Моргану под опекой брата, епископ сбежал в Гвент. Теперь же – возможно, чтобы показать нам, как близок он к королю, – Сэнсам извещал нас о том, что Мордред просит дозволения Мэурига провести армию через Гвент, дабы атаковать Силурию. Мэуриг якобы еще не решил, что ответить.

– Мышиный король никак опять взялся за интриги? – усмехнулся Артур, пересказав мне послание Сэнсама.

– Он поддерживает и тебя, и Мэурига, господин, – угрюмо заметил я, – дабы оба вы были ему признательны.

– Но много ли в том правды? – гадал вслух Артур. Он надеялся, что да, ибо если Мордред нападет на Артура, тогда никакой закон не запретит Артуру дать ему отпор, а если Мордред двинет армию на север, в Гвент, тогда мы сможем переплыть море Северн и воссоединиться с людьми Саграмора где-нибудь в Южной Думнонии. И Галахад, и епископ Эмрис сомневались, что Сэнсам говорит дело, но я был другого мнения. Мордред ненавидел Артура больше всех на свете; конечно же, он не устоит перед искушением и попытается разбить Артура в битве.

На протяжении нескольких дней мы строили планы. Наши воины упражнялись с копьем и мечом, а Артур слал гонцов к Саграмору, намечая тактику предполагаемой кампании. Но либо Мэуриг отказал Мордреду в его просьбе, либо Мордред сам передумал идти в Силурию, только ничего ровным счетом не произошло. Мордредова армия по-прежнему стояла между нами и Саграмором, от Сэнсама не было ни слуху ни духу. Нам оставалось только ждать.

Ждать и наблюдать за муками Кайнвин. Видеть, как лицо ее худеет и заостряется все больше. Слушать ее бред, ощущать ужас в судорожной хватке и чуять смерть, которая все не приходила.

Моргана испробовала новые травы. Она возложила крест на нагое тело Кайнвин, но от прикосновения к кресту Кайнвин пронзительно завизжала. Однажды ночью, пока Моргана спала, Талиесин провел сложный обряд, пытаясь снять проклятие, – он по-прежнему объяснял недуг Кайнвин воздействием злых чар. Мы убили зайца и раскрасили его кровью лицо больной; мы дотрагивались до ее покрытой нарывами кожи обожженным концом ясеневого посоха; мы обложили ее постель орлиными камнями, и ведьмиными, и «чертовыми пальцами»; над постелью мы повесили ветку ежевики и плеть омелы, срезанную с липы, а рядом с Кайнвин положили Экскалибур, одно из Сокровищ Британии, – но хворь мы так и не прогнали. Мы молились Гранносу, богу исцеления, но молитвы наши не нашли отклика, а жертвы наши были отвергнуты.

– Слишком сильная магия, – грустно утверждал Талиесин.

На следующую ночь, когда Моргана вновь заснула, мы привели к постели больной друида из Cеверной Силурии. Деревенский друид, состоящий, казалось, сплошь из бороды и вони, пропел заклинание, затем истолок косточки жаворонка и смешал порошок с полынной настойкой в чаше из падуба. Он по капле влил смесь в рот Кайнвин, но снадобье не помогло. Друид попытался скормить недужной кусочки запеченного сердца черной кошки, но Кайнвин их выплюнула. Напоследок друид пустил в ход самое сильное свое средство: прикосновение мертвой руки. Почерневшая кисть живо напомнила мне навершие Кердикова шлема. Друид дотронулся ею до лба Кайнвин, до носа и шеи, затем прижал кисть к ее голове и забормотал заговор, но преуспел лишь в том, что с десяток вшей перебрались с его бороды на голову больной, а когда мы попытались их вычесать, то выдернули и остатки волос. Я расплатился с друидом и вышел вместе с ним во двор, подальше от дыма: это Талиесин жег травы на огне. Морвенна последовала за мной.

– Тебе надо отдохнуть, отец, – промолвила она.

– Успеется еще, – возразил я, провожая взглядом друида. Друид уковылял прочь, во тьму.

Морвенна обняла меня и склонила голову мне на плечо. Волосы у нее были такие же золотые, как у Кайнвин. И пахли так же.

– Может, это вообще не магия, – вздохнула она.

– Коли не магия, она бы давно умерла, – ответил я.

– Есть одна женщина в Повисе; говорят, весьма искусная.

– Так пошлите за ней, – устало проговорил я, хотя в колдунах я давно изверился. У нас перебывало уже десятка два: все они охотно брали золото, но ни один не справился с недугом. Я приносил жертвы Митре, я молился Белу и Дон, но ничего не помогало.

Кайнвин застонала, стон перешел в крик. Я вздрогнул и мягко оттолкнул Морвенну.

– Я пойду к ней.

– Отдохни, отец, – предложила Морвенна, – я посижу с мамой.

И тут я заметил посреди двора закутанную в плащ фигуру. Мужчина это или женщина? И как давно она там стоит? Мне казалось, еще мгновение назад двор был пуст, а теперь вот передо мной – темная тень. Низко надвинутый капюшон прикрывал лицо от лунного света, и я вдруг испугался, что это сама смерть. Я шагнул навстречу.

– Кто ты? – спросил я.

– Ты меня не знаешь, лорд Дерфель Кадарн. – Голос был женский. С этими словами гостья откинула капюшон, и я увидел, что лицо ее выкрашено в белый цвет, а глаза обведены сажей: ни дать ни взять оживший череп. Морвенна задохнулась от ужаса.

– Кто ты? – повторил я.

– Я – дыхание западного ветра, лорд Дерфель, – прошелестела она, – я – дождь, что льется на Кадейр-Идрис, я – иней, посеребривший пики Эрири. Я – посланница времен задолго до королей, я – Плясунья.

Она рассмеялась, и смех ее был что безумие в ночи. Заслышав этот звук, из комнаты больной вышли Талиесин с Галахадом и застыли в дверях, во все глаза глядя на хохочущую гостью с белым лицом. Галахад осенил себя крестом, а Талиесин дотронулся до железной задвижки на двери.

– Иди сюда, лорд Дерфель, – приказала женщина. – Иди ко мне, лорд Дерфель.

– Ступай, лорд, – ободрил меня Талиесин, и я вдруг преисполнился надежды, что заклинания вшивого друида все-таки сработали, ибо хотя они не избавили Кайнвин от хвори, зато привели во двор это привидение. И я шагнул в лунный свет и подошел к закутанной в плащ незнакомке вплотную.

– Обними меня, лорд Дерфель, – приказала гостья, и было в ее голосе что-то от гниения и грязи, но я стиснул зубы, и шагнул вперед, и обнял ее за хрупкие плечи. Пахло от нее медом и пеплом. – Ты хочешь, чтобы Кайнвин выжила? – шепнула она мне на ухо.

– Да.

– Тогда ступай со мной, – прошептала она в ответ и выскользнула из моих объятий. – Прямо сейчас, – повторила она, видя, что я колеблюсь.

– Я схожу за плащом и мечом, – сказал я.

– Там, куда мы идем, меч тебе не понадобится, лорд Дерфель, а плащ можешь разделить со мной. Ступай сейчас, или обречешь госпожу свою на новые муки. – С этими словами она повернулась и пошла со двора.

– Иди! – приказал мне Талиесин. – Иди же!

Галахад бросился было за мной, но женщина обернулась в воротах и велела ему остаться.

– Лорд Дерфель пойдет один, – промолвила она, – или не пойдет вовсе.

И я пошел – на север, в ночь, следом за смертью.

* * *

Мы шли всю ночь и к восходу добрались до подножия высоких холмов, а провожатая моя спешила и выбирала тропы, уводившие нас как можно дальше от селений. Женщина, что назвалась Плясуньей, шла босиком и порою подпрыгивала, словно во власти неудержимой радости. Час спустя после восхода, когда солнце затопило холмы расплавленным золотом, она остановилась у неглубокого озерца, плеснула водой себе в лицо и потерла щеки пучком травы, смывая смесь меда и пепла, которой выбелила кожу. До той минуты я не знал, молода она или стара, но теперь убедился, что ей около двадцати и она на диво хороша собой. Лицо у нее было нежное, точеное, живое, глаза – счастливые; на губах блуждала улыбка. Она знала цену своей красоте и рассмеялась, заметив, что и я не остался к ней равнодушен.

– Не хочешь ли возлечь со мною, лорд Дерфель? – спросила она.

– Нет, – отвечал я.

– А ради исцеления Кайнвин – возлег бы ты со мною?

– Да.

– Но так ты ее не исцелишь, нет-нет! – Она рассмеялась, обогнала меня и, сбросив тяжелый плащ, осталась лишь в тонком полотняном платье, облегающем гибкое тело. – Ты меня помнишь? – спросила она, оборачиваясь ко мне.

– А я должен тебя помнить?

– Я-то тебя помню, лорд Дерфель. Ты взирал на мое тело голодными глазами, да ты и был голоден. О, как голоден! Помнишь? – С этими словами она закрыла глаза и прошлась вниз по крутой тропке навстречу мне легкой, выверенной поступью, на каждом шаге приподнимаясь на пальцах и вытягивая носок, и я тотчас же узнал ее. Узнал светящуюся нимфу – видение, некогда явленное во тьме Мерлином.

– Ты Олвен, – проговорил я: имя воскресло в памяти даже спустя годы. – Олвен Серебряная.

– Ага, значит, все-таки помнишь! Теперь я старше: столько лет прошло. Олвен в летах, – рассмеялась она. – Ну же, господин! Принеси плащ.

– А куда мы идем?

– Далеко, господин, далеко. Туда, где берут начало ветра, и зачинаются дожди, и рождаются туманы; туда, где нет королей. – И Олвен закружилась в пляске; похоже, устали она не ведала.

Весь день напролет она танцевала – и весь день напролет молола чушь. Думается, она была безумна. Раз, пока мы шли через неглубокую долинку, где в серебристой листве деревьев играл ветерок, она, стянув с себя платье, танцевала на траве нагая – нарочно, чтобы возбудить и искусить меня. Видя, что я упрямо бреду вперед, не поддаваясь на ее подначки, Олвен просто-напросто рассмеялась, перебросила платье через плечо и зашагала рядом со мной, как если бы нагота нимало ее не смущала.

– Это я принесла проклятие в твой дом, – гордо сообщила она.

– Зачем?

– Затем, что так было надо, вот зачем, – отвечала она с простодушной искренностью, – а теперь чары нужно снять! Потому мы и идем в горы, господин.

– К Нимуэ? – спросил я, заранее зная ответ; думается, в тот самый миг, как Олвен впервые появилась во дворе, я уже понял: пойдем мы к Нимуэ.

– К Нимуэ, – радостно согласилась Олвен. – Понимаешь, господин, час пробил.

– Что еще за час?

– Час великого завершения, – откликнулась Олвен и сунула платье мне в руки, чтобы не мешалось. И, подпрыгивая, обогнала меня, то и дело оборачиваясь, лукаво на меня поглядывая и наслаждаясь моей невозмутимостью. – Люблю побегать нагишом под солнышком, – призналась она.

– Что такое «великое завершение»? – полюбопытствовал я.

– Мы превратим Британию в блаженную обитель, – объяснила Олвен. – Не будет ни хворей, ни голода, ни страхов, ни войн, ни гроз, ни одежды. Все закончится, господин! Горы обрушатся, реки повернут вспять, моря вскипят, и завоют волки, а когда все завершится, страна сделается золотой и зеленой, вне времени, вне хода лет, и все мы уподобимся богам и богиням. Вот я буду древесной богиней. Я стану повелевать лиственницей и грабом, стану танцевать на заре, а с наступлением сумерек любиться с золотокожими мужами.

– Разве тебе не полагалось возлечь с Гавейном? – спросил я ее. – Когда он восстал из Котла? Мне казалось, тебя прочили ему в королевы.

– Так я и возлегла с ним, господин, да только он был мертв. Бездыханный, иссохший. И на вкус соленый. – Олвен рассмеялась. – Бездыханный, иссохший, засоленный… Целую ночь напролет согревала я его, но он так и не шевельнулся. Мне совсем не хотелось с ним ложиться, – доверчиво призналась она, – но со времен той ночи, господин, я знала только счастье! – Она легко крутнулась на месте и прошлась танцующей походкой по весенней траве.

Безумна, подумал я, безумна и красива так, что дух захватывает, красива, как некогда Кайнвин; хотя, в отличие от моей белокожей златокудрой Кайнвин, эта девушка была черноволоса, а кожа ее потемнела под солнцем.

– Почему тебя называют Олвен Серебряная? – полюбопытствовал я.

– Потому что душа моя из серебра, господин. Волосы мои темны, а душа – серебряная!

Она покружилась волчком и вприпрыжку побежала вперед. Мгновение-другое спустя я остановился отдышаться и поглядел сверху вниз в глубокую долину. Пастух приглядывал за стадом овец. Его собака носилась по склону, не давая отаре разбредаться, а еще дальше стоял дом. Женщина разложила сушиться мокрую одежду на кустах дрока. Вот это все – настоящее, подумал я, а наше путешествие через холмы – безумие, сон. Я тронул шрам на левой ладони – отметину, связавшую меня с Нимуэ, – и заметил, что рубец покраснел. На протяжении стольких лет он оставался белым, а теперь вдруг налился кровью.

– Надо идти, господин! – позвала меня Олвен. – Дальше и дальше! Высоко в облака! – К вящему моему облегчению, она забрала у меня платье, натянула его через голову и, встряхнувшись, расправила ткань на хрупкой фигурке. – В облаках порою холодно, господин, – объяснила она и вновь закружилась в танце, а я в последний раз с тоской глянул на пастуха с собакой и последовал за Плясуньей Олвен вверх по узкой тропке промеж высоких скал.

После полудня мы отдохнули. Остановились в долине с крутыми склонами, где росли ясени, рябины и платаны, и темная гладь длинного, узкого озера чуть подрагивала под легким ветерком. Я облокотился на валун и, должно быть, задремал, потому что, когда я проснулся, Олвен опять была в чем мать родила, но на сей раз она плавала в холодной черной воде. Дрожа, она выбралась на берег, насухо растерлась плащом и вновь натянула платье.

– Нимуэ сказала мне, – поведала она, – что, если ты возляжешь со мной, Кайнвин умрет.

– Тогда зачем же ты звала меня возлечь с тобой? – хрипло спросил я.

– Проверить, любишь ли ты свою Кайнвин, – а зачем бы еще?

– Люблю, – промолвил я.

– Тогда ты сумеешь спасти ее! – возликовала Олвен.

– Как Нимуэ прокляла ее? – спросил я.

– Проклятием огня, и проклятием воды, и проклятием терновника, – отозвалась Олвен, присела на корточки у моих ног и заглянула мне в глаза. – И темным проклятием Иной плоти, – зловеще добавила она.

– Но почему? – гневно вопросил я. Подробности черного колдовства меня не занимали; мне хватало уже того, что моя Кайнвин страждет во власти злых чар.

– Почему нет? – отозвалась Олвен, рассмеялась, закуталась во влажный плащ и зашагала дальше. – Идем, господин! Ты голоден?

– Да.

– Тебя накормят. Поешь, поспишь, поговоришь. – И Олвен снова закружилась в танце, грациозно переступая по кремнистой тропе. Босые ступни ее сочились кровью, но она, похоже, не ощущала ни малейшего неудобства. – Мы идем в обратную сторону, – сообщила она.

– Это как?

Олвен развернулась и засеменила дальше спиной вперед и лицом ко мне.

– Назад в прошлое, господин. Мы разматываем годы. Минувшие лета проносятся мимо нас, но так быстро, что тебе не дано разглядеть ночи и дни. Ты еще не родился, твои родители еще не появились на свет, а мы все идем и идем – назад, назад, все время назад, ко временам задолго до королей. Вот куда мы идем, господин. Ко временам задолго до королей.

– У тебя ступни в крови, – заметил я.

– Заживут! – И она развернулась и весело запрыгала дальше. – Идем! – позвала она. – Идем ко временам задолго до королей!

– А ждет ли меня там Мерлин? – осведомился я.

При упоминании этого имени Олвен остановилась. Остановилась, вновь обернулась назад, нахмурилась.

– Я возлежала с Мерлином, – призналась она, помолчав. И в порыве откровенности добавила: – Много-много раз!

Я ничуть не удивился. Мерлин всегда был похотливым козлом.

– Он ждет нас? – повторил я.

– Он пребывает в самом сердце времени задолго до королей, – серьезно поведала Олвен. – В самом сердце, господин. Мерлин – это холод инея, вода дождя, пламя солнца, дыхание ветра. А теперь пошли. – С внезапной настойчивостью она потянула меня за рукав. – Сейчас не время для разговоров.

– Мерлин в заточении? – спросил я, но Олвен отвечать не стала.

Она обгоняла меня, нетерпеливо дожидалась, чтобы я поравнялся с нею, и вновь убегала вперед. По здешним крутым тропам она поднималась легко, а я, пыхтя, тащился сзади – так мы уходили все глубже и глубже в горы. По моим прикидкам, мы уже оставили Силурию далеко позади и оказались в Повисе, в той части злополучной страны, на которую власть юного Пирддила не распространялась. Здесь был оплот беззакония и логово разбойников, а Олвен безмятежно бежала себе вприпрыжку по тропке, не задумываясь об опасности.

Настала ночь. С запада наползли тучи, и очень скоро мир погрузился в непроглядную тьму. Сколько я ни оглядывался по сторонам, не было видно ни зги. Ни огней, ни даже отблеска далекого пламени. Вот таким, наверное, Бел застал остров Британия, когда впервые принес сюда свет и жизнь.

Олвен вложила ладонь в мою руку.

– Идем, господин.

– Так ничего ж не видно! – запротестовал я.

– Я все вижу, – возразила она, – доверься мне, господин. – И с этими словами Олвен повела меня вперед, порою предупреждая о препятствии: – Переходим ручей, господин. Ступай осторожно.

Я чувствовал, что дорога наша уводит все выше. Мы пересекли полосу предательского глинистого сланца, но рука Олвен надежно покоилась в моей. В какой-то момент мы, верно, вышли на гребень высокого утеса: в ушах засвистел ветер, а Олвен запела странную песенку про эльфов.

– В здешних холмах эльфы до сих пор живут, – поведала она мне, когда песнь отзвучала. – Повсюду в Британии их перебили, а здесь – нет. Я их видела. Они-то и научили меня танцевать.

– Хорошие из них учителя, – отозвался я. Ни единому ее слову я не верил, однако теплое пожатие маленькой ручки ободряло и успокаивало.

– У них плащи из осенней паутинки, – промолвила она.

– То есть нагишом они не танцуют? – поддразнил я.

– Под плащом из паутинки ничего не скроешь, господин, – упрекнула она меня, – но зачем прятать то, что прекрасно?

– А ты и с эльфами любишься?

– Буду когда-нибудь. Пока – нет, во времена после королей – буду. Я возлягу и с ними, и с золотокожими. Хотя сперва мне придется возлечь с еще одним засоленным трупом. Живот к животу с иссохшим выходцем из самого сердца Котла. – Олвен рассмеялась, потянула меня за руку; мы сошли с гребня и по пологому травянистому склону вскарабкались на следующий хребет. И тут, впервые после того, как облака застлали луну, я увидел свет.

Далеко, по другую сторону темной седловины, высился холм: верно, склон его прорезала лощина, где полыхали огни, и кромку холма одевало зарево. Я стоял там, непроизвольно сжимая руку Олвен, а она, видя, как я завороженно рассматриваю нежданный отблеск, рассмеялась от восторга.

– Это и есть земля задолго до королей, господин, – объяснила она мне. – Там ты найдешь друзей и еду.

Я отнял у нее руку.

– Разве друзья стали бы налагать проклятие на Кайнвин?

Она вновь завладела моей рукой.

– Идем, господин, теперь уже недалеко, – промолвила она и потянула меня вниз по склону, пытаясь заставить меня бежать, но я не поддался.

Я брел медленно, вспоминая, что рассказывал мне Талиесин в магическом тумане, сотворенном над Кар-Кадарном: дескать, Мерлин велел ему спасти меня, но я, возможно, не поблагодарю его за это, и чем ближе я подходил к этой лощине огней, тем больше опасался, что вот-вот пойму смысл Мерлиновых слов. Олвен изводила меня, потешалась над моими страхами, в глазах ее сверкали алые отсветы, а я обреченно брел к синевато-багровому горизонту, и на сердце у меня лежала тяжесть.

Вход в долину охраняли копейщики: страхолюдные дикари в шкурах, копья – с неоструганными древками и лезвиями грубой ковки. Они пропустили нас молча, не сказав ни слова; хотя Олвен весело их поприветствовала и повела меня по тропке в дымное сердце долины. Там, на дне, было длинное узкое озеро, а по берегам черной заводи повсюду горели костры, и тут же, под чахлыми деревцами, притулились невысокие хижины. Здесь стояло лагерем целое воинство: костров горело сотни две, а то и больше.

– Идем, господин, – промолвила Олвен и повела меня вниз по склону. – Это – прошлое, – объясняла она мне, – а вот это – будущее. Здесь-то и сходится обруч времени.

Это просто долина, долина в повисских нагорьях, твердил себе я. Потаенное убежище, надежное укрытие для отчаянного изгоя. Обруч времени тут ни при чем, уверял я себя, и однако ж, когда Олвен повела меня вниз к приозерному лагерю, по спине у меня пробежал холодок. Я думал, все, верно, спят крепким сном, ибо стояла глухая ночь, но пока мы шли между озером и хижинами, полюбоваться на нас высыпала целая толпа мужчин и женщин. Странные то были существа. Одни беспричинно смеялись, другие бормотали что-то бессмысленное, третьи судорожно подергивались. Куда ни глянь – зобастые шеи, слепые бельма, заячьи губы, спутанные волосы, увечные руки-ноги.

– Кто они такие? – спросил я у Олвен.

– Воинство безумцев, господин, – объяснила она.

Я сплюнул в сторону озера, чтобы отвратить порчу. Собрались тут не только безумцы или калеки: среди этих бедолаг попадались и копейщики, а у некоторых, как я заметил, щиты были обтянуты человечьей кожей и вымазаны человечьей же кровью: в долине нашли приют недобитые кровавые щиты Диурнаха. У других на щитах красовался орел Повиса, а у одного – силурийский лис: этого герба не видали в сражениях со времен Гундлеуса. Здесь, как и в армии Мордреда, собрались самые отбросы Британии: побежденные, безземельные изгои – терять таким нечего, а выиграть можно все. Над долиной разило человеческими нечистотами. Мне вспомнился Остров Смерти – место, куда Думнония отправляла своих безумцев и куда я однажды отправился вызволять Нимуэ. Эти люди выглядели столь же дико – просто мороз по коже: того и гляди, кинутся на тебя с когтями ни с того ни с сего и ну рвать на куски.

– Чем вы их кормите? – спросил я.

– Солдаты добывают еду, – ответила Олвен, – настоящие солдаты. Мы обычно баранину едим. Люблю баранинку. А, вот мы и пришли, господин. Конец пути! – И с этими радостными словами она высвободила руку и побежала вприпрыжку впереди меня. Мы достигли конца озера: впереди, под сенью высокого скалистого утеса, темнела роща.

Под раскидистыми деревьями горело с дюжину костров. Я заметил, что деревья растут в два ряда, так что роща изрядно смахивает на обширный зал, а в дальнем конце зала высятся два громадных серых камня, вроде тех высоких глыб, что воздвигал древний народ, но когда именно установили эти, в далеком ли прошлом или недавно, я бы не поручился.

Между камнями, в массивном деревянном кресле, восседала Нимуэ с черным Мерлиновым посохом в руке. Олвен подбежала к ней, бросилась к ее ногам, обняла их, положила голову к Нимуэ на колени.

– Я привела его, госпожа! – объявила она.

– Он возлег с тобой? – вопросила Нимуэ. Обращалась она к Олвен, а глядела на меня – неотрывно, в упор. На стоячих камнях красовались два черепа, каждый густо залит расплавленным воском.

– Нет, госпожа, – заверила Олвен.

– А ты его побуждала? – Нимуэ буравила меня единственным глазом.

– Да, госпожа.

– Ты обнажилась перед ним?

– Весь день выставлялась я перед ним, госпожа.

– Молодец, девочка, – похвалила Нимуэ, погладила Олвен по голове, и та просто-таки замурлыкала от удовольствия, свернувшись калачиком у ног Нимуэ. Нимуэ по-прежнему не сводила с меня взгляда, а я, расхаживая взад-вперед между высоченными, подсвеченными огнем стволами, глядел на нее.

Нимуэ выглядела в точности так, как после Острова Смерти. Так, словно многие годы не мылась, не расчесывалась и вообще о себе не заботилась. Пустая глазница темнела на изможденном лице ссохшимся, морщинистым шрамом: ни тебе искусственного глаза, ни даже повязки. В кожу глубоко въелась грязь; сальные, спутанные космы доходили до пояса. Волосы ее, некогда черные, теперь сделались белы как кость – кроме одной-единственной черной пряди. Белые одежды замарались, но поверх Нимуэ набросила бесформенную куртку с рукавами, что была ей заметно велика. И тут я осознал: да это ведь не что иное, как Куртка Падарна, одно из Сокровищ Британии; а на левой руке у Нимуэ поблескивает простенькое железное Кольцо Элунед. Ногти ее отросли до устрашающей длины, несколько уцелевших зубов почернели. Она словно постарела – или, может, это из-за грязи ее резкие черты посуровели еще более. Красавицей в привычном понимании этого слова Нимуэ никогда не была, но прежде лицо ее, светившееся живым умом, обладало своеобразной привлекательностью. Теперь же выглядела она отталкивающе. Некогда подвижное лицо ожесточилось; хотя, подняв левую руку, она улыбнулась-таки мне тенью улыбки. Она показывала мне шрам – такой же, как на моей левой руке. Я в свой черед повернул к ней раскрытую ладонь, и Нимуэ удовлетворенно кивнула:

– Ты пришел, Дерфель.

– А у меня был выбор? – горько осведомился я и указал на шрам. – Разве вот это не привязывает меня к тебе? Зачем мучить Кайнвин, если ты и без того вольна призвать меня, когда пожелаешь? – И я вновь демонстративно похлопал по рубцу.

– Потому что иначе ты не пришел бы, – отозвалась Нимуэ. Безумцы толпились вкруг ее трона, точно свита; иные подбрасывали дрова в костры, а один обнюхивал мои лодыжки, точно пес. – Ты никогда толком не верил, – упрекнула меня Нимуэ. – Ты молишься богам, но ты в них не веришь. Никто ныне не верит по-настоящему, кроме нас. – Она указала присвоенным посохом на хромых, полуслепых, увечных и сумасшедших, что восхищенно взирали на нее. – Мы верим, Дерфель, – произнесла она.

– Я тоже верю, – отозвался я.

– Нет! – завизжала Нимуэ, да так пронзительно, что жалкие твари в свой черед завопили от ужаса. Она ткнула посохом в мою сторону. – Ты был там, когда Артур забрал Гвидра из круга костров.

– Не ждала же ты, что Артур будет стоять и смотреть, как убьют его сына, – промолвил я.

– Ждала я, дурень, чтобы Бел сошел с небес, и раскаленный воздух затрещал от жара, и звезды смело с небес, словно листья в бурю! Вот чего я ждала! Вот чего я заслужила! – Нимуэ запрокинула голову к облакам и завопила в голос, и все полоумные калеки завыли вместе с нею. Молчала только Олвен Серебряная. Она глядела на меня, улыбаясь краем губ и словно давая понять, что в этом прибежище безумцев здравый рассудок сохранили только она да я. – Вот чего я хотела! – кричала на меня Нимуэ, перекрывая какофонию стонов и поскуливаний. – И вот что я получу, – добавила она и с этими словами встала, высвободилась из объятий Олвен и поманила меня посохом. – Идем.

Я последовал за нею мимо стоячих камней к пещере в скале. Пещера оказалась неглубокая: человек, улегшись на спину, как раз поместится; и сперва мне померещилось, что в полумраке и впрямь кто-то вытянулся нагишом. Олвен подошла ко мне и попыталась завладеть моей рукой, но я оттолкнул ее. А безумцы напирали со всех сторон, пытаясь рассмотреть, что там такое темнеет на каменном полу.

В пещере тлел костерок, и в его тусклом свете я разглядел, что на полу лежит не живой человек, а глиняная фигура женщины. Фигура в человеческий рост, с грубо вылепленными грудями, разведенными ногами и едва намеченными чертами лица. Нимуэ нырнула в пещеру и присела на корточки рядом с глиняной фигурой.

– Взгляни на свою женщину, Дерфель Кадарн, – промолвила она.

Олвен рассмеялась и заулыбалась мне.

– Вот твоя женщина, господин! – повторила Олвен, на случай если я не понял.

Я недоуменно воззрился на гротескную глиняную фигуру, затем перевел взгляд на Нимуэ:

– Моя женщина?

– Это Иная плоть Кайнвин, ты, дурень! – объяснила Нимуэ. – А я – погибель Кайнвин. – В глубине пещеры стояла истертая плетенка – Корзина Гаранхира, еще одно Сокровище Британии. Нимуэ достала из нее горсть сушеных ягод. Наклонилась, вдавила ягоду в необожженную глину. – Еще один чирей, Дерфель! – объявила она, и я заметил, что вся поверхность жуткой фигуры густо испещрена такими же бугорками. – И еще, и еще! – Хохоча, Нимуэ вминала в красную глину ягоду за ягодой. – Сделаем ей больно, Дерфель? Заставим покричать? – С этими словами она вытащила из-за пояса грубый нож – Кинжал Лауфродедда – и ткнула зазубренным лезвием в глиняную голову. – Она кричит, Дерфель, о, как она кричит! – сообщила мне Нимуэ. – Ее пытаются удержать, но боль невыносима, невыносима!

Она провернула лезвие, и внезапно я свету не взвидел от ярости и, пригнувшись, шагнул в пещеру, и Нимуэ тотчас же выпустила кинжал и нацелилась двумя пальцами в глаза статуе.

– Ослепить ее, Дерфель? – прошипела она. – Ты этого хочешь?

– Зачем ты это делаешь? – спросил я.

Нимуэ извлекла Кинжал Лауфродедда из истерзанного глиняного черепа.

– Дадим ей поспать, – промурлыкала она, – или, может, не надо? – Она демонически расхохоталась, выхватила из Корзины Гаранхира железный ковш, зачерпнула из дымного костерка тлеющих угольев и рассыпала их по статуе. Я представил, как Кайнвин вздрагивает и кричит, выгибаясь всем телом от внезапного приступа боли, – и при виде моего бессильного гнева Нимуэ покатилась со смеху. – Зачем я это делаю? – переспросила она. – Да затем, что ты помешал мне убить Гвидра. И еще потому, что ты можешь призвать богов на землю. Вот зачем.

Я уставился на нее во все глаза.

– Ты тоже безумна, – тихо проговорил я.

– Да что ты знаешь о безумии? – прошипела Нимуэ. – Ты и твой умишко, твой жалкий, никчемный умишко! Ты смеешь судить меня? Ах, боль! – Она с размаху ударила ножом в глиняную грудь. – Боль! Боль!

Безумцы за моей спиной эхом подхватили ее крик.

– Боль! Боль! – ликовали они. Одни хлопали в ладоши, другие радостно смеялись.

– Прекрати! – заорал я.

Нимуэ склонилась над истерзанной фигурой, занеся нож.

– Хочешь, чтобы она к тебе вернулась, Дерфель?

– Да. – Я чуть не плакал.

– Она для тебя всего дороже?

– Ты сама знаешь, что да.

– Ты лучше возляжешь вот с ней, – Нимуэ указала на гротескную глиняную фигуру, – нежели с Олвен?

– Я не знаю иных женщин, кроме Кайнвин, – отозвался я.

– Тогда я верну ее тебе, – промолвила Нимуэ, ласково погладив глиняный лоб. – Я отдам тебе твою Кайнвин, – пообещала она, – но сперва ты вручишь мне то, что всего дороже для меня. Такова моя цена.

– И что же для тебя дороже всего? – спросил я, заранее зная ответ.

– Ты принесешь мне Экскалибур, Дерфель, – промолвила Нимуэ, – и ты приведешь ко мне Гвидра.

– Гвидра-то зачем? – воскликнул я. – Он же не сын правителя!

– Затем, что Гвидр был обещан богам, а боги не отступаются от обещанного. Ты должен привести его ко мне до наступления полнолуния. Ты доставишь Гвидра и меч к слиянию вод под сенью Нант-Ддуу. Знаешь, где это?

– Знаю, – мрачно кивнул я.

– Но если ты их не доставишь, Дерфель, тогда клянусь тебе, что страдания Кайнвин умножатся стократ. Я запущу червей ей в живот, я сделаю так, что глаза ее вытекут, кожа облезет и плоть сгниет на крошащихся костях; и хотя Кайнвин будет молить о смерти, убить я ее не убью, но лишь дам ей боль. Боль, и ничего, кроме боли.

Мне отчаянно хотелось броситься на Нимуэ и задушить ее – покончить с нею раз и навсегда. Некогда она была мне другом, а когда-то и возлюбленной, но теперь она ушла от меня слишком далеко, в мир, где духи реальны, а реальность – пустая забава.

– Приведи ко мне Гвидра и принеси мне Экскалибур, – продолжала Нимуэ, посверкивая единственным глазом во мраке пещеры, – и я освобожу Кайнвин от Иной плоти, а тебя от твоей клятвы и отдам тебе две вещи. – Она пошарила позади себя и вытащила какую-то тряпку. Встряхнула ее, развернула – и я узнал старый плащ, украденный у меня в Иске. Поискала что-то в складках плаща, нашла, поднесла к свету – между ее большим и указательным пальцем поблескивал осколок агата из кольца Кайнвин. – Меч и жертва – за плащ и камень, – промолвила она. – Ты это сделаешь, Дерфель?

– Да, – кивнул я. Выполнять обещание я вовсе не собирался, но что еще сказать – не знал. – А теперь ты позволишь мне побыть с ней? – спросил я.

– Нет, – улыбнулась Нимуэ. – Но ты никак хочешь, чтобы нынче ночью она отдохнула? Хорошо. На одну-единственную ночь, Дерфель, я дам ей передышку. – Нимуэ сдула с глиняной фигуры угольки и пепел, повытаскивала ягоды и сняла пришпиленные к телу амулеты. – Поутру я верну их на место, – пообещала она.

– Нет!

– Не все, – заверила Нимуэ, – но с каждым днем я буду добавлять все новые, пока не узнаю, что ты пришел к слиянию вод под сенью Нант-Ддуу. – Она вытащила из живота фигуры осколок обожженной кости. – А когда я заполучу меч, – продолжала она, – мое безумное воинство разведет такие костры, что ночь в канун Самайна превратится в день. А Гвидр к тебе еще вернется, Дерфель. Он упокоится в Котле, боги поцелуем пробудят его к жизни, Олвен возляжет с ним, и он выедет в сиянии славы с Экскалибуром в руке. – Нимуэ взяла кувшин, плеснула воды на лоб статуи и легко, осторожно втерла влагу в поблескивающую глину. – Теперь ступай, – приказала она, – твоя Кайнвин мирно уснет, а Олвен должна показать тебе еще кое-что. На рассвете уйдешь.

Я протолкался сквозь толпу ухмыляющихся уродов, обступивших вход, и поспешил следом за Плясуньей вдоль утеса к соседней пещере. Внутри обнаружилась еще одна глиняная фигура, на сей раз – мужская. Олвен указала на нее – и захихикала.

– Это я? – спросил я, ибо поверхность глиняной фигуры была гладкой, без всяких отметин, но затем, приглядевшись в темноте повнимательнее, я заметил: глаза у статуи выколоты.

– Нет, господин, это не ты, – заверила Олвен. Она склонилась над жуткой фигурой и подобрала длинную костяную иголку, лежавшую тут же, у ног. – Гляди, – пригласила она и воткнула иголку в глиняную ступню. Откуда-то позади нас раздался жалобный стон. Олвен прыснула. – Еще разок, – промолвила она и воткнула иглу в другую ступню, и снова кто-то вскрикнул от боли. Олвен рассмеялась и нащупала мою руку. – Пойдем, – позвала она и подвела меня к глубокой трещине в скале.

Расселина сузилась, затем словно бы резко закончилась тупиком прямо перед нами, ибо теперь я различал лишь смутный отсвет отраженного света костра на высокой скале. А затем заметил в конце расщелины что-то вроде клетки. Там росло два куста боярышника, и грубые деревянные перекладины приколотили прямо к стволам, соорудив подобие решетки. Олвен выпустила мою руку и подтолкнула меня вперед.

– Я приду за тобой поутру, господин. Здесь есть еда. – Она улыбнулась, развернулась и убежала прочь.

Сначала мне подумалось, что кустарная клетка – это что-то вроде укрытия и что, подойдя поближе, я обнаружу вход между прутьями, но нет, двери не было. Решетка отгородила последние несколько ярдов расселины; обещанная еда дожидалась под боярышниковым кустом. Я обнаружил черствый хлеб, сушеную баранину и кувшин с водой. Я уселся, разломил хлеб, и тут в клетке что-то зашевелилось. Я вздрогнул от неожиданности – существо заковыляло ко мне.

Сперва я решил, это зверь какой-то, потом понял: человек – и наконец узнал его. Мерлин.

* * *

– Я буду хорошим, – заверил меня Мерлин. – Очень-очень хорошим.

И тут я понял, зачем нужна вторая глиняная фигура: Мерлин был слеп. Вообще без глаз. Сплошной ужас.

– Шип в ногу впился, – пожаловался он, – прямо в пятку. – И он рухнул у прутьев и захныкал: – Я буду хорошим, честное слово!

Я присел на корточки.

– Мерлин? – окликнул я.

– Я буду хорошим! – отчаянно завопил он.

Я просунул руку сквозь прутья – погладить его спутанные грязные волосы; он отпрянул назад и затрясся.

– Мерлин? – позвал я снова.

– Крови добавь, – посоветовал он, – в глину надо добавить крови. И перемешать хорошенько. Лучше всего детской, так мне рассказывали. Сам я этого никогда не делал, милая. Танабурс делал, я знаю, а я однажды потолковал с ним по душам. Он, конечно, был дурень тот еще, но броской показухой не брезговал. Нужна кровь рыжего ребенка, объяснял он мне, желательно – рыжего калеки. Конечно, на худой конец, любой малец сойдет, но рыжий калека – самое то!

– Мерлин, – проговорил я, – это я, Дерфель.

А старик все бормотал, не умолкая: рассуждал, как сделать глиняную фигуру, чтобы насылать зло издалека. Он толковал о крови, о росе и о том, что лепить истукана необходимо при ударе грома. Меня он упорно не слышал, а когда я встал и попытался отодрать прутья от стволов, из темноты за моей спиной выступили два ухмыляющихся копейщика. То были кровавые щиты, и копья их недвусмысленно давали понять, что пытаться освободить пленника не следует. Я вновь опустился на корточки.

– Мерлин!

Он подполз ближе и принюхался.

– Дерфель? – переспросил он.

– Да, господин.

Мерлин пошарил вокруг, я протянул ему руку, он крепко стиснул мои пальцы. И, не выпуская моей руки, обессиленно опустился наземь.

– Я безумен, представляешь? – произнес он вполне рассудительно.

– Нет, господин, – возразил я.

– Меня наказывают.

– Безвинно, господин.

– Дерфель? Это вправду ты?

– Я, господин. Поесть хочешь?

– Мне столько всего надо рассказать тебе, Дерфель.

– Надеюсь, господин, – проговорил я, но мысли его, похоже, путались: он опять принялся рассуждать про глину, затем про разные другие заклинания и вновь позабыл о том, кто я такой, потому что назвал меня Артуром – и надолго умолк.

– Дерфель? – наконец позвал он.

– Да, господин.

– Ничего нельзя записывать, ты ведь понимаешь?

– Ты мне много раз это объяснял, господин.

– Нашу мудрость полагается хранить в памяти. Каледдин некогда все надиктовал писцу – тогда-то боги и отвратились от нас. Я-то знания держу в голове. Держал то есть. Она забрала. Все. Или почти все. – Последние три слова старик прошептал еле слышно.

– Нимуэ? – переспросил я. При упоминании ее имени Мерлин судорожно, до боли стиснул мою руку и вновь замолчал.

– Это она тебя ослепила? – спросил я.

– Так было надо! – отозвался он, нахмурившись, ибо расслышал в моем голосе неодобрение. – По-другому-то никак нельзя. Я думал, это очевидно.

– Только не мне, – горько отозвался я.

– Совершенно самоочевидно! Вот так и заруби себе на носу, – отрезал он, выпустил мою руку и попытался привести в порядок волосы и бороду. Его тонзура исчезла под спутанными космами и грязью, во всклокоченной бороде застряли листья, одежды давным-давно утратили белизну. – Она ведь теперь друид, – произнес Мерлин благоговейно.

– А я думал, женщины друидами быть не могут, – удивился я.

– Не глупи, Дерфель. Из того, что женщины друидами никогда не бывали, отнюдь не следует, что они и не могут! Друидом кто угодно может стать! Надо всего-то-навсего затвердить наизусть шестьсот восемьдесят четыре проклятия Бели Маура и двести шестьдесят девять заклинаний Ллеу и хранить в голове еще с тысячу других полезных вещей, а Нимуэ, надо отдать ей должное, оказалась блестящей ученицей.

– Но ослеплять-то тебя зачем?

– У нас теперь один глаз на двоих. Один глаз – и один разум. – И Мерлин надолго умолк.

– Расскажи мне про глиняную фигуру, господин, – попросил я.

– Нет! – Старик отодвинулся от меня; в голосе его звучал неподдельный ужас. – Она запретила, – хриплым шепотом объяснил он.

– Как мне ее уничтожить? – не отступался я.

Мерлин расхохотался.

– Тебе, Дерфель? Ты надеешься побороть мою магию?

– Расскажи как, – настаивал я.

Старик вернулся к решетке и повращал пустыми глазницами налево и направо, словно высматривая, не подслушивает ли нас какой враг.

– Семь раз и еще три, – поведал он, – грезил я на Карн-Ингли. – Рассудок старика вновь помутился, и на протяжении всей этой ночи, стоило мне попытаться вытянуть из Мерлина тайны недуга Кайнвин, происходило то же самое. Мерлин бессвязно бормотал что-то про сны, про то, как любился с Жатвенной Девой у вод Клаэрвена, или про псов Тригвилта, что якобы за ним охотятся. – Вот зачем здесь решетка, Дерфель, – объяснял он, похлопывая по деревянным прутьям, – это чтобы гончие до меня не добрались, и вот почему у меня нет глаз – это чтобы они меня не увидели. Понимаешь, если у тебя глаз нет, то и псы тебя не видят. Запомни на будущее.

– Значит, Нимуэ попытается вернуть богов? – спросил я в какой-то момент.

– Так затем она и забрала мой разум, Дерфель, – откликнулся Мерлин.

– А она преуспеет?

– Хороший вопрос! Отличный вопрос. Этот вопрос я сам себе постоянно задаю. – Мерлин сел, обхватил руками костлявые колени. – Я спасовал, верно? Предал сам себя. А вот Нимуэ – не предаст. Она дойдет до конца, Дерфель, дойдет во что бы то ни стало.

– Да, но преуспеет ли она?

– Мне бы кошку, – посетовал старик, помолчав. – Скучаю я по кошкам.

– Расскажи мне, как призывают богов.

– Да ты и без меня все знаешь! – возмутился Мерлин. – Нимуэ отыщет Экскалибур, приведет беднягу Гвидра – и совершит обряд по всем правилам. Прямо здесь, на горе. Но придут ли боги? Вот в том-то и вопрос! Ты ведь Митре поклоняешься, так?

– Да, господин.

– А что ты знаешь о Митре?

– Он – бог воинов, рожденный в пещере, – отозвался я. – Бог солнца.

Мерлин разразился смехом.

– И это все? До чего же ты невежествен! Митра – бог клятв. Знал ли ты об этом? Ведомы ли тебе ступени посвящения? Ну, сколько там у вас ступеней? – (Я молчал, не желая выдавать тайны мистерий.) – Да не глупи, Дерфель! – промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне разумно – разумнее не бывает. – Сколько ступеней, спрашиваю! Две? Или три?

– Две, господин.

– Значит, вы позабыли еще пять! Каковы первые две?

– Солдат и Отец.

– Miles и Pater, вот как надо правильно говорить. А раньше были еще Leo, Corax, Perses, Nymphus и Heliodromus[8]. Как же мало ты знаешь о своем жалком боге; ну да вся твоя вера – ерунда, пустой звук. Ты восходишь по лестнице с семью перекладинами?

– Нет, господин.

– Ты вкушаешь вино и хлеб?

– Это в обычае у христиан, господин, – запротестовал я.

– У христиан, значит! Да что вы за олухи полоумные! Мать Митры была девой; на младенца ее пришли взглянуть пастухи и волхвы, а сам Митра вырос целителем и учителем. У него было двенадцать учеников; и накануне смерти он напоследок угостил их ужином – вином и хлебом. Похоронили его в каменной гробнице, но он восстал из мертвых – и, между прочим, проделал все это задолго до того, как христиане приколотили своего бога гвоздями к деревяшке. Ты позволил христианам украсть одежды своего бога, Дерфель!

Я глядел на Мерлина во все глаза.

– Это правда?

– Правда, Дерфель, – подтвердил Мерлин, прижимаясь изуродованным лицом к грубой решетке. – Ты поклоняешься тени бога. Он уходит, понимаешь – уходит точно так же, как и наши боги. Они все уходят, Дерфель, они уходят в никуда. Гляди! – Старик указал на затянутое тучами небо. – Боги приходят и уходят, Дерфель, и я уже не знаю, слышат ли они нас и видят ли. Они проплывают мимо на громадном колесе небес: ныне правит христианский Бог, власть Его продлится еще какое-то время, но в конце концов колесо увлечет в бездну и Его, а род человеческий вновь окажется в промозглой тьме и будет вынужден искать себе новых богов. И ведь найдет, всенепременно найдет, ибо боги приходят и уходят, Дерфель, боги приходят и уходят.

– А Нимуэ повернет колесо вспять? – спросил я.

– Может, и повернет, – скорбно отозвался Мерлин, – и мне бы, Дерфель, весьма того хотелось. Хотелось бы мне вернуть себе глаза, и юность, и радость. – Он прижался лбом к прутьям. – Я не стану помогать тебе снять чары, – проговорил он тихо, так тихо, что я с трудом разбирал слова. – Я люблю Кайнвин, но если Кайнвин суждено страдать во имя богов, это благородное деяние.

– Господин, – взмолился я.

– Нет! – закричал Мерлин так громко, что в лагере завыли собаки. – Нет, – повторил он уже тише, – однажды я пошел на уступку, но больше так не сделаю, ибо какова цена уступки? Страдания! А если Нимуэ сумеет совершить обряд, тогда всем нашим страданиям придет конец. Отныне и навеки. Боги вернутся, Кайнвин закружится в танце, а я прозрею.

Мерлин ненадолго задремал; смежил глаза и я, но спустя какое-то время старик разбудил меня, просунув похожую на клешню руку сквозь решетку и ухватив меня за локоть.

– Стража спит? – спросил он.

– Думаю, да, господин.

– Тогда ищи серебристый туман, – прошептал он мне.

На мгновение я подумал было, что рассудок его снова мутится.

– Господин? – переспросил я.

– Я порою думаю, – промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне осмысленно, – что на земле магии осталось всего ничего. Она истаивает так же, как и боги. Но я не все отдал Нимуэ, Дерфель. Она-то думает, что все, но нет, последнее волшебство я утаил. Я сотворил его для тебя и для Артура, ибо вас обоих я люблю превыше всех на свете. Если Нимуэ потерпит неудачу, Дерфель, тогда разыщи Каддога. Помнишь Каддога?

Каддог был тем самым лодочником, что спас нас с Инис-Требса много лет назад; он еще добывал для Мерлина сверлильщиков.

– Конечно помню, – заверил я.

– Каддог теперь в Камланне живет, – зашептал Мерлин. – Ступай к нему, Дерфель, и ищи серебристый туман. Запомни накрепко. Если Нимуэ потерпит неудачу и случится ужасное, отвези Артура в Камланн, найди Каддога – и ищи серебряный туман. Это последнее волшебство. Мой последний дар тем, кого я числил друзьями. – Пальцы его крепче впились в мою руку. – Обещай мне, что отыщешь!

– Обещаю, господин, – заверил я.

Старик облегченно перевел дух. Посидел немного, не разжимая пальцев, затем вздохнул:

– Хотел бы я уйти с тобой. Но не могу.

– Можешь, господин, – возразил я.

– Не глупи, Дерфель. Мне должно остаться здесь, и Нимуэ воспользуется мною в последний раз. Пусть я стар, слеп, и разум мой мутится, и жить осталось недолго – но какая-никакая сила во мне еще есть. И сила эта нужна Нимуэ. – Старик горестно всхлипнул. – У меня уж и слез не осталось, – посетовал он, – а порою мне только и хочется, что плакать. Но в серебряном тумане, Дерфель, в серебряном тумане нет ни рыданий, ни времени – только радость.

Старик снова заснул, а когда проснулся, уже рассвело и за мной пришла Олвен. Я погладил Мерлина по волосам, но он вновь впал в безумие. Он затявкал, как собака; Олвен так и покатилась со смеху. Мне ужасно хотелось подарить ему хоть что-нибудь – подбодрить каким-нибудь пустяком, да только ничего при мне не было. И я ушел, унося с собою его прощальный дар, хотя в ту пору я понятия не имел, что это еще за последнее волшебство.

* * *

Олвен повела меня назад, но не той же самой тропой, по которой мы давеча вышли к лагерю Нимуэ, а вниз по крутому ущелью, а затем через темный лес, где между камнями бурлил ручей. Полил дождь, тропа сделалась опасна, но Олвен, отбежав чуть вперед, упоенно кружилась в танце. Промокший плащ ей, похоже, ничуть не мешал.

– Люблю дождь! – крикнула она мне.

– А я думал, тебе солнце по душе, – угрюмо буркнул я.

– Я люблю и то и это, господин, – отозвалась она. Олвен, как всегда, была весела и беспечна, но я к ее болтовне почти не прислушивался. Я размышлял о Кайнвин, и о Мерлине, и о Гвидре с Экскалибуром. Я угодил в ловушку – и выхода из нее не было. Неужто мне придется выбирать между Кайнвин и Гвидром? Олвен, верно, догадалась, о чем я думаю: она подошла и взяла меня под руку. – Скоро твои горести закончатся, господин, – утешила она.

Я отнял руку.

– Горести мои только начинаются, – резко отозвался я.

– Но ведь Гвидр умрет не навсегда! – ободряюще воскликнула Олвен. – Он полежит немного в Котле, а Котел дарует жизнь. – Девушка ни минуты в том не сомневалась – в отличие от меня. Я по-прежнему верил в богов, но уже не надеялся, что нам удастся подчинить их своей воле. Артур, думал я, был прав. Надо нам рассчитывать на самих себя, а не на богов. У богов – свои собственные забавы, и ежели нами они не играют, так и на том спасибо.

Олвен остановилась у озерца под деревьями.

– Тут живут бобры, – сообщила она, глядя на взбаламученную дождем воду. Я ничего не ответил; Олвен подняла взгляд и улыбнулась. – Если пойдешь вниз по ручью, господин, выйдешь на тропу. Ступай по ней вниз по холму – и отыщешь дорогу.

Я зашагал по тропе, потом по тракту и вышел из холмов близ старого римского форта Цикуциум, где ныне приютилось несколько напуганных семей. Их мужчины, завидев меня, вышли из разрушенных ворот с копьями и собаками, но я перешел вброд ручей и двинулся вверх по склону, и, убедившись, что я не замышляю зла, не вооружен и явно не разведчик грабителей, они довольствовались тем, что посмеялись надо мной. Не помню, чтобы когда-либо расставался с мечом так надолго, с тех пор как подрос. Чувствуешь себя словно голым, право слово.

Путь домой занял у меня два дня – два дня тягостных, бесплодных раздумий. Гвидр первым высмотрел меня на главной улице Иски и бегом бросился мне навстречу.

– Ей полегчало, господин, – крикнул он.

– Но ненадолго, – докончил я.

Гвидр замялся:

– Да. Но две ночи назад мы уж было решили, что Кайнвин пошла на поправку. – Он вопросительно глядел на меня, не на шутку обеспокоенный моим мрачным видом.

– Но с тех пор ей с каждым днем делается все хуже, – промолвил я.

– Но ведь надежда есть, – попытался ободрить меня Гвидр.

– Может, и так, – отозвался я, хотя у меня-то надежды не осталось.

Я пошел к постели Кайнвин: она узнала меня, попыталась улыбнуться, но боль ее с каждым часом усиливалась, и улыбка вышла жутковатая – так ухмыляется мертвый череп. Волосы у больной отросли вновь, да только седые. Я наклонился – как был, грязный с дороги, – и поцеловал ее в лоб.

Я переоделся, помылся, побрился, пристегнул к поясу Хьюэлбейн и пошел к Артуру. Я рассказал ему все, что узнал от Нимуэ, но никакого ответа так и не получил. Артур ни за что не отдал бы на заклание Гвидра, а значит, Кайнвин была обречена – но сказать мне об этом в глаза он не мог. Вместо того Артур изобразил гнев:

– Довольно чепухи, Дерфель.

– Эта «чепуха» стоит Кайнвин невыносимых мук, господин, – упрекнул я его.

– Значит, надо вылечить больную, вот и все, – отрезал Артур, но тут же, устыдившись, умолк. – Ты правда веришь, что Котел оживит Гвидра? – нахмурясь, осведомился он.

Я призадумался, но солгать не смог:

– Нет, господин.

– Вот и я не верю, – отозвался Артур и послал за Гвиневерой, но она лишь предложила посоветоваться с Талиесином.

Талиесин внимательно выслушал мой рассказ.

– Перечисли проклятия еще раз, господин, – попросил он, когда я закончил.

– Проклятие огня, – промолвил я, – проклятие воды, проклятие терновника и темное проклятие Иной плоти.

При последних моих словах бард поморщился.

– Первые три я могу снять, – проговорил он, – а вот последнее? Не знаю никого, кто бы такое умел.

– Почему нет? – резко осведомилась Гвиневера.

Талиесин пожал плечами:

– Это высшее знание, госпожа. Обучение друида не заканчивается с принятием посоха, но продолжается и ведет к новым таинствам. Этим путем я не ходил. Равно как и никто другой в Британии, полагаю я, кроме разве Мерлина. Проклятие Иной плоти – это великая магия, и, чтобы ее развеять, требуются чары не менее могущественные. Увы, я такой силой не обладаю.

Я долго глядел на тучи, нависшие над крышами Иски.

– Если я отрублю Кайнвин голову, господин, ты отрубишь мою мгновением позже? – спросил я у Артура.

– Нет, – с отвращением отозвался он.

– Господин! – взмолился я.

– Нет! – гневно выкрикнул он. Разговор о магии задел его за живое. Артур мечтал о мире, в котором правит разум, а не магия, но сейчас весь его здравый смысл оказался бессилен нам помочь.

– Моргана, – тихо произнесла Гвиневера.

– Что – Моргана? – вскинулся Артур.

– Она была Мерлиновой жрицей до Нимуэ, – напомнила Гвиневера. – Если кому и ведома Мерлинова магия, так это Моргане.

И призвали Моргану. Она проковыляла через двор – как всегда, просто-таки излучая ярость. Золотая маска тускло поблескивала. Моргана по очереди оглядела всех нас и, не увидев ни одного христианина, осенила себя знаком креста. Артур принес ей стул, но садиться она не стала, давая понять, что времени у нее для нас нет. С тех пор как ее муж уехал в Гвент, Моргана нашла себе занятие в христианском храме к северу от Иски. Туда приходили умирать недужные, а она кормила их, лечила и молилась за них. Люди по сей день зовут ее мужа святым, но мне думается, жену называет святой сам Господь.

Артур рассказал ей все от начала и до конца. С каждым новым откровением Моргана недовольно хмыкала, но когда Артур заговорил о проклятии Иной плоти, она поспешно перекрестилась и сплюнула через отверстие в маске.

– Ну так от меня-то вы чего хотите? – вызывающе осведомилась она.

– Ты можешь снять проклятие? – спросила Гвиневера.

– На то есть молитва! – объявила Моргана.

– Но ты же молишься, – раздраженно бросил Артур, – и епископ Эмрис молится не переставая. Все христиане Иски молятся о Кайнвин, но лучше ей не становится.

– Потому что она язычница, – злобно фыркнула Моргана. – Зачем бы Господу растрачивать свою милость на язычников, вместо того чтобы радеть о нуждах собственной паствы?

– Ты не ответила на мой вопрос, – холодно вмешалась Гвиневера. Они с Морганой ненавидели друг друга лютой ненавистью, но ради Артура при встречах изображали холодную вежливость.

Моргана помолчала – и отрывисто кивнула.

– Снять проклятие можно – если, конечно, верить в подобные предрассудки, – подтвердила она.

– Я верю, – промолвил я.

– Но о таком даже помыслить грешно! – воскликнула Моргана, вновь осеняя себя крестом.

– Твой Господь тебя непременно простит, – заверил я.

– Да что ты знаешь о моем Господе, Дерфель? – угрюмо буркнула она.

– Я знаю, госпожа, – промолвил я, припоминая все то, что рассказывал мне в течение многих лет Галахад, – что твой Господь – любящий Бог, прощающий Бог, Бог, который послал единородного Сына Своего на землю, чтобы избавить людей от страданий. – Я выждал немного, Моргана молчала. – А еще я знаю, – мягко продолжил я, – что Нимуэ творит в холмах великое зло.

Надо думать, упоминание о Нимуэ окончательно убедило Моргану: Артурова сестра до сих пор злилась, что молодая жрица узурпировала ее место в окружении Мерлина.

– Это ведь глиняная фигура? – уточнила она у меня. – А глина замешена на детской крови и росе? И лепили истукана при раскатах грома?

– Все так и есть, – подтвердил я.

Моргана содрогнулась, раскинула руки и принялась молиться про себя. Никто из нас не произнес ни слова. Молилась она долго, возможно надеясь, что мы оставим ее в покое, но никто из нас со двора не ушел, и наконец она опустила руки и вновь развернулась к нам:

– Что за талисманы использует ведьма?

– Ягоды, – принялся перечислять я, – осколки кости, уголья…

– Не то, глупец! Талисманы какие? Что связывает ее с Кайнвин?

– У нее камушек из кольца Кайнвин и один из моих плащей.

– Ага! – Невзирая на все свое отвращение к языческим суевериям, Моргана явно заинтересовалась. – А твой плащ тут при чем?

– Не знаю.

– Все очень просто, дурень, – рявкнула она. – Зло течет через тебя!

– Через меня?

– Чего тут непонятного-то? – рявкнула она. – Конечно же, через тебя. Ты ведь был близок с Нимуэ, разве нет?

– Да, – признал я, поневоле краснея.

– Она подарила тебе что-нибудь в знак этой близости? – не отступалась Моргана. – Может, амулет дала? Или кусочек кости? Какую-нибудь языческую дрянь – на шею повесить?

– Вот он, знак. – И я показал ей шрам на левой ладони.

Моргана пригляделась к шраму – и вздрогнула всем телом. Но ничего не сказала.

– Сними проклятие, Моргана, – уговаривал ее Артур.

Моргана молчала.

– Ведовством заниматься запрещено, – проговорила она спустя какое-то время. – Священное Писание говорит: ворожеи не оставляй в живых[9].

– Тогда расскажи мне, как это сделать, – взмолился Талиесин.

– Тебе? – завопила Моргана. – Тебе? Ты правда думаешь, что тебе под силу одолеть Мерлинову магию? Если уж делать, то делать как должно.

– Помоги нам, – промолвил Артур. Моргана всхлипнула. Перекрестилась единственной здоровой рукой, помотала головой и словно бы дара речи лишилась. Артур нахмурился. – Что же нужно твоему Богу? – спросил он.

– Ваши души! – закричала Моргана.

– Ты хочешь, чтобы я стал христианином? – выговорил я.

Золотая маска с выгравированным на ней крестом придвинулась к самому моему лицу.

– Да, – просто сказала Моргана.

– Я это сделаю, – так же просто ответил я.

Моргана простерла ко мне указующую длань:

– Ты примешь крещение, Дерфель?

– Да, госпожа.

– И ты поклянешься повиноваться моему мужу – всегда и во всем.

Я отшатнулся. Уставился на нее во все глаза.

– Сэнсаму? – эхом откликнулся я.

– Он – епископ, – настаивала Моргана. – Власть его – от Господа! Ты согласишься повиноваться ему во всем и всегда, ты согласишься принять крещение: только тогда сниму я проклятие.

Артур неотрывно глядел на меня. Проглотить унижение было непросто, но я подумал о Кайнвин – и кивнул.

– Я все сделаю, – сказал я Моргане.

И Моргана бросила вызов Божьему гневу и сняла проклятие.

* * *

Все произошло тем же вечером. Моргана пришла во дворцовый двор в черном одеянии и без маски, открыв на всеобщее обозрение жуткое, изуродованное огнем лицо – багровое, изборожденное шрамами, перекошенное. Она уже злилась на свою мягкотелость, но, верная слову, спешно принялась за работу. Разожгли жаровню, подбросили в пламя угля, а пока огонь разгорался, рабы притащили корзины с гончарной глиной, и Моргана принялась лепить женскую фигуру. Она замешала в глину кровь ребенка, умершего утром в городе, и росу, – раб загодя обмел мокрую траву во дворе. Грома не было, но Моргана сказала, что для снятия чар оно и не нужно. При виде творения рук своих она в ужасе сплюнула. Истукан получился и впрямь жутким: женщина с громадными грудями, разведенными ногами и зияющим родовым каналом, а в животе фигуры зияло углубление – здесь, в утробе, предстояло упокоиться злу. Артур, Талиесин и Гвиневера завороженно наблюдали за тем, как Моргана месит глину. Затем она трижды обошла вокруг непристойной статуи. После третьего обхода посолонь она остановилась, запрокинула голову к облакам и завыла. Я подумал было, ей так больно, что продолжать она не в силах и Господь велит ей прекратить обряд, однако затем Моргана обратила изувеченное лицо ко мне.

– Теперь мне нужно само зло, – промолвила она.

– Что же это? – спросил я.

Щель, заменяющая ей рот, словно бы раздвинулась в улыбке.

– Твоя рука, Дерфель.

– Моя рука?

Вот теперь я видел ясно: безгубая прорезь – это и впрямь не что иное, как улыбка.

– Рука связывает тебя с Нимуэ, – проговорила Моргана. – Это и есть канал, по которому течет злая сила. Ты должен отрезать себе руку, Дерфель, и отдать ее мне.

– Право же… – запротестовал было Артур.

– Ты принудил меня к греху! – Моргана с визгом обернулась к брату. – А теперь оспариваешь мою мудрость?

– Нет-нет. – Артур тут же пошел на попятную.

– Мне-то все равно, – небрежно отозвалась она, – если Дерфель предпочитает сохранить руку, что ж, его дело. А Кайнвин пусть себе страдает.

– Нет, – возразил я, – нет.

Мы послали за Галахадом и Кулухом, и Артур повел нас троих в свою кузню, где горн горел днем и ночью. Я снял с пальца левой руки кольцо моей возлюбленной, дал его Морридигу, Артурову кузнецу, и попросил его впечатать талисман в рукоять Хьюэлбейна. Простое, железное кольцо воина, а на нем – крест из золота, что я отщипнул украдкой с накладки на Котле Клиддно Эйддина. Второе такое носила Кайнвин.

Мы положили на наковальню толстое бревно. Галахад крепко обхватил меня за плечи, я обнажил руку и положил левую кисть на деревянную опору. Кулух сжал мой локоть: не для того, чтобы рука не ерзала, – для того, что произойдет потом.

Артур занес Экскалибур.

– Дерфель, ты уверен? – спросил он.

– Делай, господин, – сказал я.

Глаза Морридига потрясенно расширились. Яркое лезвие взлетело к стропилам над наковальней. На краткую долю мгновения Артур задержал руку – и рубанул со всей силы. В первый миг я никакой боли не почувствовал, потом Кулух сунул мое пульсирующее кровью запястье в пылающие угли горна – и боль пронзила меня, словно удар копья. Я пронзительно закричал – и больше ничего не помню.

Впоследствии мне рассказали, как Моргана взяла отрубленную кисть с роковым шрамом и похоронила ее в глиняной утробе. А затем, под языческое заклинание, древнее, как само время, она вытащила окровавленную руку сквозь родовой канал и швырнула ее на жаровню.

Так я стал христианином.

Часть четвертая

Последнее волшебство

Глава 1

В Динневрак пришла весна. В монастыре потеплело, и в молитвенную тишину то и дело вторгается блеяние ягнят да песня жаворонков. Там, где так долго лежал снег, расцвели бледные фиалки и звездчатка, но всего отраднее – вести о том, что Игрейна благополучно разрешилась от бремени. Родился мальчик; дитя и мать выжили. Благодарение Господу и за это, и за погожее тепло; а более вроде бы и не за что. Весна – счастливая пора, так исстари повелось, а у нас тут ходят мрачные слухи: враг-де близок.

Саксы вернулись, хотя их ли копейщики развели костры, полыхавшие на восточном горизонте прошлой ночью, – никто не ведает. Но пламя горело ярко, пылало в ночном небе, точно предвестие ада. С зарей пришел селянин, принес нам несколько расколотых липовых бревен для новой маслобойки и рассказал, что костры-де запалили грабители-ирландцы, да только мы не верим: за последние недели слишком много было разговоров про саксонские военные отряды. Артур обезопасил от саксов целое поколение и научил наших королей доблести, но до чего же слабы сделались правители с тех пор! А теперь саксы возвратились – словно моровое поветрие.

Дафидд, судейский писарь, что переводит эти пергаменты на язык бриттов, пришел сегодня забрать новую стопку и между прочим сообщил, что костры почти наверняка саксонские. А еще рассказал, что новорожденного сына Игрейны назовут Артуром. Артур ап Брохваэль ап Пирддил ап Кунеглас – славное имя, хотя Дафидд его явно не одобряет, и сперва я не мог понять почему. Дафидд – коротышка вроде Сэнсама, с тем же суетливо-деловитым выражением лица и щетинистой шевелюрой. Он устроился в оконной нише почитать законченные рукописи и все цокал языком да качал головой.

– Почему Артур бросил Думнонию на произвол судьбы? – наконец вопросил он.

– Потому что Мэуриг на этом настаивал, – объяснил я, – а сам Артур никогда не хотел править.

– Возмутительная безответственность! – сурово отрезал Дафидд.

– Артур не был королем, – напомнил я, – а по нашим законам править может только король.

– Законы гибки, – фыркнул Дафидд. – Кому и знать, как не мне; так что Артуру следовало быть королем.

– Согласен, – кивнул я, – да только королем он не был. Не был по праву рождения, а Мордред – был.

– Значит, прав не было и у Гвидра, – возразил Дафидд.

– Верно, – кивнул я, – но если бы Мордред умер, притязания Гвидра имели бы не меньше веса, нежели любые другие, за исключением Артуровых, разумеется, вот только Артур королем быть не хотел. – Я вздохнул: ну сколько еще раз прикажете мне объяснять одно и то же? – Артур пришел в Британию, – втолковывал я, – потому что он принес клятву защищать Мордреда, а к моменту своего отъезда в Силурию он добился всего, к чему стремился. Он объединил королевства Британии, он утвердил в Думнонии правосудие, он разгромил саксов. Он мог бы воспротивиться требованиям Мэурига сложить с себя власть, но в глубине души он сам того не хотел, так что он вернул Думнонию ее законному королю – и на глазах у Артура развалилось все, чего он достиг.

– Вот и выходит, что Артуру следовало оставаться при власти, – отрезал Дафидд. Дафидд, сдается мне, очень похож на епископа Сэнсама – такие всегда все знают лучше других.

– Да, – согласился я, – но Артур устал. Ему захотелось переложить тяжкое бремя на чужие плечи. Если кто и виноват, так это я! Чем месяцами гостить в Иске, мне следовало оставаться в Думнонии. Но в ту пору никто из нас не понимал, что происходит. Никто не ждал, что Мордред окажется хорошим солдатом, а когда он паче чаяния встал во главе армии, мы убеждали себя, что он скоро умрет и королем станет Гвидр. И все разом наладится. Мы жили скорее надеждой, нежели реальностью.

– А я все равно считаю, что Артур нас подвел, – объявил Дафидд, и по тону его было понятно, почему он не одобряет имени нового эдлинга.

Сколько раз приходилось мне выслушивать такого рода порицания Артуру? Если бы Артур остался при власти, говорят люди, саксы и по сей день платили бы нам дань, а Британия раскинулась бы от моря до моря! Зато в пору Артурова правления все только ворчали да жаловались. Когда он давал людям то, чего они хотели, они роптали: им, дескать, недостаточно. Христиане нападали на него за то, что он покровительствует язычникам; язычники нападали за то, что он терпит христиан, а короли – все, за исключением Кунегласа и Энгуса Макайрема, – ему завидовали. От поддержки Энгуса проку было мало, но с гибелью Кунегласа Артур лишился самого своего надежного венценосного союзника. Кроме того, Артур никого и никогда не подводил. Британия сама себя подвела. Британия позволила саксам прокрасться назад, Британия погрязла в распрях, а теперь вот ныла, что во всем виноват Артур. Артур, который даровал ей победу!

Дафидд пролистал последние несколько пергаментов.

– А Кайнвин поправилась? – полюбопытствовал он.

– Хвала Господу, да, – отозвался я, – и прожила еще немало лет.

Я уже собирался рассказать Дафидду об этих последних годах, но я видел: ему это неинтересно, так что воспоминания я оставил при себе. В конце концов Кайнвин умерла от лихорадки. Я был с нею рядом, и я хотел сжечь ее тело, да только Сэнсам настоял, чтобы ее похоронили по христианскому обычаю. Я повиновался, но месяц спустя сговорился с несколькими людьми, сыновьями и внуками моих копейщиков, и мы выкопали ее прах и сожгли его на костре, чтобы душа Кайнвин смогла воссоединиться с дочерьми в Ином мире, и о прегрешении своем я нимало не сожалею. Сомневаюсь, что кто-либо окажет мне сходную услугу; вот разве Игрейна, если прочтет эти слова, сложит для меня погребальный костер. Надеюсь, что так.

– Ты что-либо меняешь, когда переводишь? – спросил я у Дафидда.

– Меняю? – вознегодовал он. – Да моя королева не позволяет мне ни единого слога поменять!

– Вправду? – уточнил я.

– Я, случается, исправляю грамматические погрешности – но и только, – заверил он, собирая пергаменты. – Я так понимаю, конец истории уже недалек?

– Недалек.

– Тогда я вернусь через неделю, – пообещал Дафидд, затолкал пергаменты в суму и поспешил прочь.

Мгновение спустя в келью ворвался Сэнсам. Он нес странный сверток: сперва я подумал было, что это палка, завернутая в старый плащ.

– Что за вести принес Дафидд? – осведомился он.

– Королева в добром здравии, – сообщил я, – равно как и ее дитя. О том, что ребенка назовут Артуром, я предусмотрительно умолчал: святой только разозлится, а в Динневраке живется куда легче, когда Сэнсам настроен благодушно.

– Я спросил про вести, – огрызнулся Сэнсам, – а не про бабские сплетни о младенцах. Как там насчет костров? Дафидд про костры не упоминал?

– Дафидд знает не больше нашего, епископ, – отозвался я, – но король Брохваэль полагает, что это саксы.

– Да сохранит нас Господь, – промолвил Сэнсам и подошел к окну. На востоке и сейчас смутно просматривался столп дыма. – Господь и Его святые да уберегут нас, – помолился он, затем подошел к моему столу и положил странный сверток на вот этот самый пергамент. Размотал плащ, и, к вящему моему изумлению, я увидел перед собою Хьюэлбейн – у меня чуть слезы на глазах не выступили. Чувств своих я не выдал, зато перекрестился, как если бы появление оружия в нашем монастыре потрясло меня до глубины души. – Враг близко, – объяснил Сэнсам.

– Боюсь, епископ, ты прав, – согласился я.

– А в неспокойную пору еще и голодная беднота в холмах пошаливает, – продолжал Сэнсам. – Так что ночами ты станешь стоять на страже при монастыре.

– Да будет так, господин, – смиренно согласился я. Да только куда уж мне стоять на страже? Я сед, стар и слаб. Из меня сейчас такой же дозорный, как из младенца двухлетнего. Но протестовать я не стал.

Едва Сэнсам вышел, я выдвинул Хьюэлбейн из ножен и подумал, как же потяжелел клинок за долгие годы, что лежал без дела в монастырской сокровищнице. Массивный, неуклюжий – но это по-прежнему мой меч! Я жадно рассматривал пожелтевшие свиные косточки, вставленные в рукоять, а потом – любовный перстень, вделанный в навершие; на сплюснутом кольце и сейчас поблескивала крохотная частичка золота, похищенная с Котла давным-давно. Сколько историй воскресил в памяти этот клинок! На лезвии темнело пятно ржавчины; я осторожно соскреб ее ножом, которым очинял перья, и долго еще держал его в руках, воображая, что я снова молод и Хьюэлбейн мне по силам.

Мне? Стоять на страже? На самом-то деле Сэнсам вовсе не сторожить меня поставил – ему надо, чтобы я торчал у врат, как дурень, и пал под мечами врагов бессловесной жертвой, пока сам он удерет через черный ход, одной рукой сцапав монастырское золото, другой – святого Тудвала. Что ж, ежели судьба моя такова, жаловаться я не стану. Я предпочту умереть, как мой отец, с мечом в руке, даже если рука моя ослабла, а клинок затупился. Не такой судьбы хотел для меня Мерлин, да и Артур тоже, но для воина эта смерть – в самый раз, и хотя долгие годы я был монахом, а христианином – еще дольше, в моей грешной душе я по-прежнему копейщик Митры. И я поцеловал Хьюэлбейн, радуясь его возвращению спустя столько лет.

Так что теперь, когда верный меч мой со мной, я допишу финал. Будем надеяться, у меня достанет времени завершить эту повесть о господине моем Артуре, которого при жизни предавали и порочили, но воистину ни о ком другом в истории Британии так не жалели, когда он ушел.

* * *

После того как мне отрубили кисть, у меня начался жар, а когда я пришел в себя, то увидел: у постели сидит Кайнвин. Я не сразу ее узнал: ее короткие волосы стали белее пепла. Но то была моя Кайнвин, живая и невредимая, и здоровье уже возвращалось к ней. Заметив, что в глазах моих блеснул свет, она наклонилась и прижалась щекой к моей щеке. Я обнял ее левой рукой – и обнаружил, что нет у меня пальцев, чтобы погладить ее по спине, есть лишь культя, замотанная окровавленной тряпкой. Занятно: я чувствовал свою кисть, чувствовал, как она зудит и чешется, а кисти-то и не было. Ее сожгли.

Неделю спустя меня крестили в реке Уск. Обряд совершил епископ Эмрис, и как только он макнул меня в холодную воду, Кайнвин спустилась вслед за мной по илистому берегу и заявила, что тоже желает принять крещение.

– Я пойду за моим возлюбленным, – объявила она епископу Эмрису, и он сложил ей руки на груди и опрокинул ее назад, в воду. Так, под женское пение, мы были крещены и тем же вечером, одетые в белое, впервые вкусили христианского хлеба и вина. После службы Моргана достала пергамент, на котором записала мое обещание повиноваться ее мужу в христианской вере, и потребовала, чтобы я поставил на свитке свое имя.

– Я же тебе слово дал, – удивился я.

– Ты подпишешь, Дерфель, – настаивала Моргана, – и принесешь клятву также на кресте.

Я вздохнул – и подписал. Христиане, похоже, не доверяли клятвам по древнему обычаю, предпочитая пергамент и чернила. Так я признал Сэнсама своим господином; после того как я начертал свое имя, Кайнвин непременно пожелала добавить свое. Так началась вторая половина моей жизни, половина, в течение которой я соблюдал свой обет Сэнсаму, хотя и не так хорошо, как надеялась Моргана. Знай Сэнсам, что я пишу эту повесть, он бы счел это нарушением обещания и примерно наказал бы меня, да только мне уже все равно. Много грехов на моей совести, но клятвопреступлений – нет.

После крещения я опасался, что Сэнсам призовет меня к себе, в Гвент, ко двору короля Мэурига, но Мышиный король просто хранил мое письменное обещание и ничего не требовал – даже денег. До поры до времени.

Культя заживала медленно. Я упрямо упражнялся со щитом, что на пользу ране отнюдь не шло. В битве левую руку продеваешь сквозь два плечевых ремня и вцепляешься покрепче в деревянную рукоять, однако пальцев-то я лишился. Так что теперь я снабдил кожаные петли пряжками и затягивал их на предплечье. Получилось не так надежно, как при обычном способе, но все лучше, чем вовсе без щита, и, попривыкнув к тугим ремням, я упражнялся с мечом и щитом, выходя против Галахада, Кулуха или Артура. Щит сделался громоздок и неудобен, тем не менее сражаться я мог, даже притом что после каждой сшибки культя начинала кровоточить, и Кайнвин отчитывала меня, накладывая новую повязку.

Настало полнолуние, но я не доставил к Нант-Ддуу ни меча, ни жертвы. Я ждал, что Нимуэ станет мстить, но нет, все было тихо. Спустя неделю после полнолуния люди праздновали Белтейн, а мы с Кайнвин, покорные воле Морганы, не стали гасить огней и дожидаться, пока зажгут новые. Но на следующее утро к нам зашел Кулух с головней нового огня и швырнул ее нам в очаг.

– Хочешь, я съезжу в Гвент, Дерфель? – спросил он.

– В Гвент? – не понял я. – Зачем?

– Прирезать эту жабу Сэнсама, вот зачем.

– Он мне не докучает.

– До поры до времени, – проворчал Кулух, – но он еще свое возьмет. Не представляю тебя христианином, хоть убей. Небось совсем другим человеком себя чувствуешь?

– Да нет.

Бедняга Кулух! Он всей душой радовался, что Кайнвин поправилась, но проклинал сделку, что я поневоле заключил с Морганой. Кулух, как и многие другие, недоумевал, с какой стати я просто-напросто не махну рукой на обещание, данное Сэнсаму. Но я боялся, что тогда недуг Кайнвин, чего доброго, вернется, и хранил верность клятве. Со временем послушание вошло в привычку, а когда Кайнвин умерла, я понял, что не стану нарушать обета, пусть даже и свободен ныне от его пут.

Но в тот день, когда новый огонь согрел холодные очаги, так далеко в неведомое будущее мы не заглядывали. День выдался ясный, солнечный и благоуханный. Помню, в то утро мы купили на ярмарке гусят: думали, запустим их в маленький прудик за домом, внукам на забаву. А потом я пошел с Галахадом в амфитеатр и потренировался немного с громоздким щитом. Никого, кроме нас, на арене не было: копейщики в большинстве своем еще приходили в себя после разгульной ночи.

– С гусятами это мы зря затеяли, – посетовал Галахад, гулко ударяя в мой щит древком копья.

– Отчего бы зря?

– Вырастут – хлопот не оберемся. Гусь – птица злющая.

– Чушь, – отмахнулся я. – Гусь – птица вкусная.

Тут нас отвлекло появление Гвидра: Артур требовал нас к себе. Мы неспешно зашагали обратно в город и обнаружили, что Артур отбыл во дворец епископа Эмриса. Эмрис восседал в кресле, а Артур, в штанах и рубахе, склонялся над огромным столом: на усыпанной опилками поверхности епископ загодя подсчитал копейщиков, оружие и лодки. Артур поднял глаза. Долю мгновения он молчал: помню, его седобородое лицо показалось мне непривычно суровым. Наконец Артур произнес одно-единственное слово:

– Война.

Галахад перекрестился, а я, по-прежнему верный былой привычке, тронул рукоять Хьюэлбейна.

– Война? – переспросил я.

– На нас идет Мордред, – отозвался Артур. – Прямо сейчас! Мэуриг дал ему дозволение пройти через Гвент.

– С тремястами пятьюдесятью копейщиками, как я понимаю, – добавил Эмрис.

Я по сей день уверен, что это Сэнсам уговорил Мэурига предать Артура. Доказательств у меня нет, а сам Сэнсам всегда это отрицал, но от интриги за версту разит коварством Мышиного короля. Да, однажды Сэнсам предупредил нас о вероятности такой атаки, но Мышиный король всегда предавал с оглядкой, и, если бы Артур выиграл битву – а Сэнсам, безусловно, рассчитывал, что сражение произойдет в Иске, – он бы потребовал от Артура достойную награду. Никакого вознаграждения от Мордреда он, конечно же, не ждал, ибо целью Сэнсама (если Сэнсам тут и впрямь замешан) было облагодетельствовать Мэурига. Пусть себе Мордред с Артуром дерутся насмерть, а Мэуриг между тем завладеет Думнонией, а Мышиный король станет править от имени Мэурига.

А Мэуриг и впрямь алкал Думнонии – алкал ее плодородных пахотных земель и ее богатых городов. Так что Мэуриг всячески способствовал развязыванию войны, хотя на словах все отрицал. Дескать, если Мордред задумал навестить дядю, можно ли ему препятствовать? А если Мордред нуждается в эскорте из трехсот пятидесяти копейщиков, кто такой Мэуриг, чтобы отказать королю в подобающей свите? И вот Мэуриг дал Мордреду желанное разрешение, и к тому времени, как мы впервые услышали о нападении, передовые конные отряды Мордредовой армии уже миновали Глевум и мчались на запад, к нам.

Так из-за происков предателя и из-за честолюбия слабого короля началась война – последняя война Артура.

* * *

К этой войне мы были готовы. Мы ждали нападения несколькими неделями раньше, и хотя Мордред застал нас врасплох, наши планы были уже составлены. Мы поплывем на юг через море Северн и пройдем маршем в Дурноварию, где с нами воссоединятся люди Саграмора. Объединив силы, мы последуем за медведем Артура на север и атакуем Мордреда, едва он вернется из Силурии. Мы рассчитывали сразиться и победить, а после мы объявим Гвидра королем Думнонии на Кар-Кадарне. Словом, старая песня: еще одна, последняя битва – а после все будет хорошо.

К побережью отослали гонцов с требованием пригнать в Иску все силурийские рыбачьи лодки до единой; и пока эти лодки шли на веслах вверх по реке, подгоняемые приливом, мы готовились к спешному отъезду. Точили мечи и копья, надраивали доспехи, укладывали провиант в корзины и мешки. Забрали сокровища из трех дворцов и монеты из казны и наказали обитателям Иски спешно бежать на запад, пока не подошла Мордредова армия.

На следующее утро под римским мостом Иски дожидалось двадцать семь лодок. Сто шестьдесят три копейщика готовились к путешествию, по большей части вместе с семьями; ну да места хватало на всех. Коней пришлось оставить, ибо Артур уже убедился: из лошадей моряки никудышные. Пока я ходил к Нимуэ и обратно, он попытался погрузить скакунов в одну из рыбачьих лодок, но животные запаниковали даже при спокойной воде, а одна лошадь ударом копыта пробила днище. Так что днем раньше мы отогнали коней на дальние пастбища и пообещали себе, что вернемся за ними, как только провозгласим Гвидра королем. Отказалась плыть с нами только Моргана: она отправилась к мужу в Гвент.

Погрузку мы начали на рассвете. На дно лодок поставили ящики с золотом, поверх нагромоздили доспехи, оружие и провиант, а затем, под светлеющим небом и на стылом ветру, начали посадку. В лодку помещалось, как правило, десять-одиннадцать человек; по мере заполнения лодки отходили на середину реки и вставали на якорь: отплыть предстояло всем вместе.

Нам оставалось загрузить последнее судно, когда подоспел враг. Эта лодка, самая большая из всех, принадлежала Балигу, мужу моей сестры. В ней разместились Артур, Гвиневера, Гвидр, Морвенна с детьми, Галахад, Талиесин, Кайнвин и я, а еще Кулух, последняя из его жен и двое сыновей. На носу лодки реяло Артурово знамя, а стяг Гвидра развевался на корме. Мы были в отличном настроении: мы плыли отвоевывать для Гвидра его королевство; Балиг громогласно приказывал Хигвидду, Артурову слуге, поторопиться – и тут пришел враг.

Хигвидд тащил из Артурова дворца последний тюк; от речного берега его отделяли каких-нибудь пятьдесят шагов, когда он оглянулся и увидел: от городских ворот скачут всадники. Хигвидд успел бросить ношу и схватиться за меч, но тут кони наехали на него, и копье ударило старика в шею.

Балиг спихнул сходни за борт, вытащил из-за пояса нож и перерубил кормовой швартов. Носовой швартов сбросил помощник-сакс, и едва всадники достигли берега, как наша лодка уже заскользила по течению. Артур в ужасе взирал на умирающего Хигвидда, а я глядел в сторону амфитеатра, откуда хлынула разношерстная орда.

То не была Мордредова армия. То было скопище безумцев: поток согбенных, искалеченных, злобных тварей огибал каменные арки амфитеатра и, скуля и повизгивая, тек вниз к речному берегу. На нас шли одержимые воины Нимуэ: все в лохмотьях, волосы растрепаны, глаза пылают фанатической яростью. Большинство вооружились лишь палками, хотя у иных нашлись и копья. Всадники – все до одного при копьях и со щитами – безумны не были. Эти недобитые изгои из числа кровавых щитов Диурнаха, в изодранных черных плащах и с вымазанными кровью щитами, расшвыряв сумасшедших, вихрем промчались вниз по берегу нам навстречу.

Многие оказались смяты под копытами коней, однако не все: десятки и десятки одержимых бросались в реку и неуклюже плыли к нашим лодкам. Артур крикнул гребцам сниматься с якоря; одна за другой тяжело нагруженные лодки освободились и заскользили по течению. Кое-кто не захотел бросать тяжелые камни, служившие якорями, и попытался втащить их на борт, так что плывущие лодки врезались в неподвижные, а между тем отчаянные, жалкие безумцы, шумно барахтаясь, подбирались все ближе.

– Древками их! – крикнул Артур и, схватив собственное копье, перевернул его и с силой ударил нападающего в голову.

– Беритесь за весла! – крикнул Балиг, но никто не обратил на него внимания. Мы были слишком заняты, отпихивая пловцов от бортов. Я работал одной рукой, расшвыривая нападающих и загоняя их под воду, но какой-то безумец ухватил мое копье за древко и едва не опрокинул меня в реку. Я выпустил оружие из рук, выхватил Хьюэлбейн и разрубил его пополам. Река окрасилась первой кровью.

Между тем северный берег реки заполонили завывающие, кривляющиеся сподвижники Нимуэ. Иные бросали в нас копья, но большинство просто вопили, изливая ненависть в криках; некоторые в свою очередь попрыгали в реку. Длинноволосый уродец с заячьей губой попытался вскарабкаться на нос нашей лодки, но сакс пнул его в лицо, и еще раз, и еще, и тот плюхнулся в воду. Талиесин отыскал копье и бил врагов острием. Ниже по течению одну из лодок отнесло на илистое мелководье; гребцы отчаянно пытались вытолкнуть судно из вязкой грязи, но поздно: копейщики Нимуэ уже вскарабкались на борт. Возглавляли их кровавые щиты: эти опытные убийцы, победно вопя, пронеслись по лодке с копьями из конца в конец. То было судно епископа Эмриса: седовласый епископ отбил копье мечом, а в следующий миг рухнул мертвым, и десятка два безумцев последовали за кровавыми щитами на скользкую палубу. Жена Эмриса коротко вскрикнула – копье впилось ей в грудь. Засверкали ножи: они кололи, кромсали, рубили, и кровь утекала сквозь шпигаты к морю. Воин в тунике из оленьей кожи встал на корме захваченной лодки и, дождавшись, пока мы проплывем мимо, прыгнул к нашему борту. Гвидр поймал врага на копье; помню, как он, визжа, корчился на острие, а пальцы его судорожно смыкались на древке. Гвидр швырнул в реку копье и жертву и выхватил меч. Его мать тыкала копьем в цепляющиеся за борта руки. За планшир хватались чьи-то пальцы – мы давили их каблуком или отсекали мечом, постепенно удаляясь от нападающих. Теперь уже все лодки были на плаву – одних несло боком, других вперед кормой, а лодочники ругались и орали друг на друга либо кричали копейщикам взяться за весла. С берега прилетело копье и ударилось в наш борт, а затем в воздух взвились первые стрелы. Стрелы были охотничьи, они со свистом проносились поверх наших голов.

– Щиты! – закричал Артур, и мы выстроили стену щитов вдоль борта. Мелкие стрелы посыпались градом. Я скорчился рядом с Балигом, защищая нас обоих; щит мой вздрагивал – железо впивалось в цель.

Нас спасли стремительное течение и отлив: беспорядочное скопище лодок унесло вниз по реке за пределы досягаемости лучников. Орущая, буйная орда последовала было за нами, но западнее амфитеатра начиналась заболоченная топь, что замедлило наших преследователей и позволило нам восстановить некое подобие порядка. Бессвязные вопли летели нам вслед; трупы врагов качались на волнах рядом с нашим маленьким флотом. Мы наконец-то взялись за весла, развернули судно носом вперед и поспешили вдогонку за прочими лодками к морю. В двух наших знаменах густо засели стрелы.

– Кто они такие? – спросил Артур, оглядываясь назад, на жуткую орду.

– Воинство Нимуэ, – горько отозвался я.

Благодаря искусству Морганы магия Нимуэ потерпела крах, так что она обрушила на нас своих приспешников – чтобы добыть Экскалибур и Гвидра.

– Отчего мы не заметили их приближения? – недоумевал Артур.

– Заклинание невидимости, господин? – догадался Талиесин, и я вспомнил, как часто Нимуэ творила такие чары.

Галахад презрительно фыркнул: языческое объяснение его не убедило.

– Они подошли под покровом ночи, – предположил он, – и схоронились в лесах, дожидаясь своего часа, а мы были слишком заняты, чтобы заметить неладное.

– Пусть теперь эта сука сражается с Мордредом вместо нас, – усмехнулся Кулух.

– Не станет Нимуэ с ним сражаться, – возразил я. – Она к нему примкнет.

Но так просто Нимуэ сдаваться не собиралась. По дороге, огибающей топи с севера, мчался конный отряд, а за копейщиками следовала целая орда пеших безумцев. Река текла к морю не напрямую, но петляла по прибрежной равнине, и я знал, что на каждой излучине западного берега нас будет ждать враг.

Конники и впрямь нас поджидали, но чем ближе к морю, тем шире делалась река, тем стремительнее несла свои воды, и на каждой излучине мы благополучно проносились мимо. Всадники слали нам вдогонку проклятия и скакали дальше, к следующей излучине, откуда можно было забросать нас копьями и стрелами. У самого моря река выровнялась: всадники Нимуэ мчались наравне с нами на протяжении всего этого длинного отрезка пути – здесь-то я и увидел впервые саму Нимуэ. В белых одеждах, с тонзурой, как подобает друиду, верхом на белом коне. В руке она сжимала Мерлинов посох, на поясе висел меч. Она кричала на нас, но ветер относил слова прочь; и тут река свернула на восток, и мы заскользили прочь от нее между заросшими тростником берегами. Нимуэ развернулась и погнала коня к устью реки.

– Мы спасены, – промолвил Артур.

Запахло морем, в небе перекликались чайки, впереди слышался неумолчный гул накатывающих на берег волн; Балиг с саксом уже готовились поднять рей с привязанным к нему парусом. Осталось преодолеть лишь последнюю излучину, выдержать одно-единственное, последнее столкновение со всадниками Нимуэ – и нас вынесет в Северн.

– Скольких мы потеряли? – спросил Артур.

Мы принялись перекликаться. От стрел погибли лишь двое; и одна севшая на мель лодка была разгромлена подчистую; но бóльшую часть нашего маленького флота удалось сохранить.

– Бедняга Эмрис, – промолвил Артур, надолго замолчал и наконец совладал с грустными мыслями. – Через три дня, – промолвил он, – мы воссоединимся с Саграмором. – Артур загодя отослал гонцов на восток, и теперь, когда Мордредова армия покинула Думнонию, конечно же, ничто не помешает Саграмору прийти к нам на помощь. – Армия у нас небольшая, зато отменная, – промолвил Артур. – Чтобы разбить Мордреда – в самый раз, а потом мы начнем все сначала.

– Начнем все сначала? – не понял я.

– Еще раз разгромим Кердика, – объяснил он, – и вколотим немного здравого смысла в Мэурига. – Артур горько рассмеялся. – Вечно оно так: говоришь себе – еще одна, последняя битва, и все, а битвы никак не заканчиваются. Ты заметил? Всякий раз, как подумаешь, что все улажено, глядь – новая беда стряслась. – Он тронул рукоять Экскалибура. – Бедняга Хигвидд. Мне будет его недоставать.

– Меня тебе тоже будет недоставать, господин, – хмуро отозвался я. Культя левой руки мучительно ныла, и необъяснимо зудела недостающая рука – зудела так убедительно, что я все порывался почесать ее.

– Тебя – недоставать? – Артур изогнул бровь.

– Когда меня Сэнсам призовет.

– А! Мышиный король! – Артур коротко улыбнулся мне. – Думается, наш Мышиный король захочет вернуться в Думнонию, верно? Вряд ли ему удастся выдвинуться в Гвенте, там и без того полным-полно епископов. Нет, он, конечно же, запросится обратно, а бедняжка Моргана захочет восстановить святилище на Инис-Видрине, так что я заключу с ними сделку. Гвидр, так и быть, дозволит им поселиться в Думнонии – в обмен на твою душу. Не тревожься, Дерфель, мы освободим тебя от клятвы. – Он хлопнул меня по плечу и перебрался вперед, туда, где под мачтой устроилась Гвиневера.

Балиг выдернул из ахтерштевня стрелу, отломал железный наконечник, спрятал его в карман на счастье, а оперенное древко швырнул за борт.

– Ох, не нравится мне все это, – признался он мне, дернув подбородком в сторону запада. Я обернулся: далеко за морем клубились черные тучи.

– Никак дождь собирается? – спросил я.

– А с дождем и ветер неслабый, – зловеще предрек он и сплюнул за борт, чтобы отвратить дурное. – Ну да плыть нам недалеко. Глядишь, и ускользнем. – Балиг навалился на рулевое весло, и лодка понеслась по последнему широкому витку реки. Теперь мы плыли на запад, против ветра: поверхность реки взбугрилась мелкими пенными бурунами, волны ударяли в нос лодки и расплескивались по палубе. Парус еще не подняли. – А ну навались! – прикрикнул Балиг на наших гребцов.

Сакс взялся за одно весло, Галахад за другое, Талиесин и Кулух заняли среднюю банку, а два Кулуховых сына устроились сзади. Шестеро гребцов налегли на весла изо всех сил, борясь с ветром; течение и отлив по-прежнему работали на нас. Знамена на носу и корме заполоскались на ветру, стрелы, запутавшиеся в полотне, сухо задребезжали.

Впереди река поворачивала к югу – там, как я знал, Балиг поднимет парус и ветер понесет нас прямиком к морю. Нам придется держаться отмеченного ивовыми прутьями фарватера, что пролегает между обширными мелями, до тех пор пока не окажемся на глубине, а уж там мы повернем от ветра и возьмем курс на думнонийское побережье.

– Путь-то недолог, – ободряюще проговорил Балиг, поглядывая на тучи, – совсем недолог. Этот ветерок мы обгоним.

– А удастся ли лодкам держаться всем вместе? – осведомился я.

– Более-менее. – Балиг качнул головой в сторону лодки прямо перед нами. – Это вот старое корыто непременно отстанет. Плавает, что супоросая свинья, право слово, но совсем не отобьется, нет, не отобьется.

Всадники Нимуэ поджидали нас на длинной отмели, там, где река сворачивала на юг, к морю. Завидев нас, жрица выехала из толпы копейщиков и направила коня на мелководье, а подплыв еще ближе, я увидел, как двое ее воинов подтащили к ней пленника.

Сперва я подумал было, это кто-то из наших, захваченный со злополучной лодки, но затем узнал в пленнике Мерлина. Бороду ему отрезали, нечесаные седые космы трепал поднявшийся ветер, старик глядел на нас пустыми глазницами, но я готов был поклясться – он улыбается. На таком расстоянии лица я рассмотреть не мог, но ручаюсь вам, пока его волокли на мелководье – он улыбался. Он знал, что произойдет.

И я вдруг тоже все понял, но помешать ничем не мог.

Нимуэ выловили из этого самого моря еще ребенком. Банда работорговцев захватила ее в Деметии и повезла через Северн в Думнонию, но в пути разыгрался шторм и все корабли затонули. Команда и пленники пошли ко дну – все, кроме Нимуэ, которую вынесло на скалистый берег Инис-Веира живую и невредимую. Мерлин спас девочку и нарек ее Вивианой, в угоду Манавидану, ибо Манавидан явственно возлюбил это дитя. Строптивица Нимуэ отзываться на это имя не желала, но теперь я его вспомнил – вспомнил и то, что она избранница Манавидана, и понял, что Нимуэ вознамерилась прибегнуть к помощи бога, дабы обрушить на нас великое проклятие.

– Что она затеяла? – встревожился Артур.

– Не смотри туда, господин, – попросил я.

Двое копейщиков вернулись по мелководью на берег, оставив слепого Мерлина рядом с конем Нимуэ. Бежать старик не пытался. Просто стоял там, и седые его волосы развевались в беспорядке, а Нимуэ между тем вытащила из-за пояса нож. Кинжал Лауфродедда.

– Нет! – закричал Артур, но ветер унес его протест назад, путем нашей лодки, обратно через болота и тростники, обратно в никуда. – Нет! – заорал он снова.

Нимуэ направила друидический посох на запад, запрокинула голову к небесам и завыла. Мерлин словно прирос к месту. Наш флот плыл мимо, и, прежде чем поднять парус и стрелой унестись на юг, каждая из лодок проходила совсем близко от отмели, где стоял конь Нимуэ. Нимуэ дождалась приближения нашей осененной знаменами ладьи – и только тогда опустила голову и уставилась на нас единственным глазом. Она улыбалась, и Мерлин тоже. Теперь я видел происходящее как на ладони: Нимуэ наклонилась в седле, взмахнула ножом; Мерлин по-прежнему улыбался. Один резкий удар – вот и все.

Длинные седые космы и длинные белые одежды Мерлина окрасились алым.

Нимуэ завыла снова. Не в первый раз слышал я ее вой, но никогда не испытывал такого ужаса, ибо в вопле этом слились триумф и мука. Могучие чары обрели силу.

Она соскользнула с коня и выпустила из рук посох. Мерлин наверняка умер быстро, но тело его все еще билось в агонии среди бурунов: казалось, будто Нимуэ борется с мертвецом. Кровь забрызгала белые одеяния, но алые потеки тотчас же смывала река: жрица пыталась оттащить Мерлинов труп поглубже в воду. Наконец, высвободившись из вязкого ила, покойник заскользил по воде, и Нимуэ вытолкнула его в струю течения, как дар господину своему Манавидану.

Воистину бесценный дар! Плоть друида – это средоточие великой магии, более могущественных чар во всем этом жалком мире нет, а Мерлин был последним и величайшим из друидов. Конечно, после него пришли и другие, но ни один не обладал ни его знанием, ни мудростью, ни хотя бы половиной его силы. Теперь всю эту силу вложили в одно-единственное заклинание – в воззвание к богу моря, спасшему Нимуэ много лет назад.

Нимуэ выхватила из воды посох, ткнула им в сторону нашей лодки и рассмеялась. Запрокинула голову и захохотала под стать безумцам, что последовали за нею с гор на эту прибрежную бойню.

– Вы уцелеете! – крикнула она нашей лодке. – И мы еще встретимся.

Тем временем Балиг поставил парус, широкое полотнище наполнилось ветром и стремительно повлекло нас к морю. Никто не произнес ни слова. Мы глядели назад – на Нимуэ и на белое пятно в круговерти серых волн: тело Мерлина следовало за нами на глубину.

Туда, где уже ждал нас Манавидан.

* * *

Мы повернули лодку на юго-восток, подставляя истрепанный парус ветру, и с каждой новой волной в желудке у меня нарастала свистопляска.

Балиг боролся с прави`лом. Все прочие весла мы втянули за борт, положившись на ветер, но сильный прибой сносил нас в сторону, упрямо разворачивая лодку носом на юг, парус беспомощно хлопал, а рулевое весло пугающе прогибалось. Однако всякий раз судно медленно возвращалось на курс, парус трещал сухо и звонко, как удар хлыста, и снова наполнялся ветром, нос лодки резко нырял в волны, а меня выворачивало наизнанку, и в горле скапливалась желчь.

Небеса потемнели. Балиг поглядел на тучи, сплюнул и вновь налег на прави`ло. Налетел первый дождь, тяжелые капли сбрызнули палубу; грязный парус разом потемнел от влаги.

– Знамена снимайте! – заорал Балиг.

Галахад спешно свернул носовой стяг, а я между тем пытался совладать со знаменем на корме. Гвидр помог мне снять полотнище, но тут же в свой черед потерял равновесие, упал и ударился о планшир; лодка взлетела на гребень волны, и вода перехлестнула через бушприт.

– Вычерпывайте! – закричал Балиг. – Вычерпывайте!

Ветер набирал силу. Меня вырвало за корму, я с трудом отлепился от борта и увидел, что остальной наш флот мечется в сером кошмаре бурлящей воды и летящей пены. Над головой у меня раздался треск: парус разорвался надвое. Балиг бранился на чем свет стоит. Покинутый берег превратился в темную полосу; еще дальше, подсвеченные солнцем, яркой зеленью сияли холмы Силурии, а повсюду вокруг нас сгущалась зловещая, сырая тьма.

– Да черпайте же! – вновь заорал Балиг.

Те, кто сидел на дне лодки, похватали шлемы и принялись вычерпывать воду из-под тюков с сокровищами, доспехами и снедью.

Тут-то и налетел шторм. До сих пор нам докучали лишь его предвестники, но теперь ветер с воем заметался над морем, а над убеленными валами пронесся жалящий дождь. Прочие лодки сгинули, затерялись в плотной пелене ливня под темным небом. Берег исчез; перед глазами, словно в кошмарном сне, ярились короткие и высокие белогривые валы, окатывая судно каскадами брызг. Изодранные клочья паруса развевались на мачте, точно истрепанные знамена. Небо расколола молния, лодка сорвалась с гребня волны, вода, зеленая и черная, закружилась смерчем и перехлестнула через борт, но каким-то непостижимым образом Балиг направил нос лодки навстречу буруну, и море заплескалось у самого края и отхлынуло, а нас подхватил и вынес наверх следующий истерзанный ветром вал.

– Лишний груз за борт! – завопил Балиг, перекрывая рев бури.

И золото полетело в воду. Мы выбросили за борт и Артурово сокровище, и мое, и Гвидрово, и Кулухово. Мы все отдали Манавидану – высыпали монеты, пошвыряли кубки, и подсвечники, и золотые слитки – все кануло в жадную пасть. Но бог требовал еще и еще, так что в пучину отправились корзины со снедью и свернутые знамена. Но доспеха своего Артур не уступил, равно как и я: броню и оружие мы сложили в крошечную кормовую каюту, а вслед за золотом побросали камни – корабельный балласт. Лодку швыряло из стороны в сторону, мы шатались, словно пьяные, ноги разъезжались в хлюпающей смеси блевотины и воды. Морвенна прижимала к себе детей, Кайнвин и Гвиневера молились, Талиесин шлемом вычерпывал воду, а Кулух с Галахадом помогали Балигу и саксу спустить вниз остатки паруса. Они швырнули парус за борт вместе с реем, к рею привязали длинную веревку из конского волоса, а другой ее конец петлей закрепили на ахтерштевне. Благодаря этому кустарному якорю лодку кое-как удалось развернуть по ветру – и ярость шторма погнала судно вперед гигантскими, вихляющими рывками.

– В жизни не видел, чтобы буря надвигалась так стремительно! – крикнул мне Балиг.

И не диво. Ведь то был не обычный шторм, но бешеное неистовство стихий, вызванное смертью друида. Мир словно обезумел: море и ветер оглушительно ревели прямо нам в уши, лодка со скрипом взлетала и падала на мятущихся волнах. Пенные струи просачивались сквозь обшивку, но мы вычерпывали воду так же быстро, как она заливалась внутрь.

И тут я заметил на гребне волны первые обломки, а миг спустя увидел плывущего человека. Бедолага попытался нас окликнуть, но его тут же затянуло в пучину. Флот Артура погибал. Порою, когда проносился очередной шквал и в воздухе на миг прояснялось, мы видели: люди отчаянно работают черпаками, а лодки, швыряемые волной туда-сюда, сидят в воде совсем низко. А в следующий миг шторм ослеплял нас снова, и когда пелена тьмы опять расступалась, никаких лодок уже не было, только доски да всякий плавучий мусор на поверхности. Артуров флот, лодка за лодкой, пошел ко дну; мужчины и женщины сгинули в холодной пучине. Быстрее прочих – те, что в доспехах.

И все это время, чуть поодаль от нашего истрепанного морем якоря, за нашей раскачивающейся лодкой неотступно следовал труп Мерлина. Он появился вскорости после того, как мы швырнули за борт парус, и уже не отставал от нас: белые одежды смутно маячили под волной, и, подхваченные штормом, то исчезали, то вновь всплывали на поверхность. В какой-то момент мне померещилось, будто Мерлин высунул из воды голову, и я увидел – рану на его горле океан отмыл добела. Покойник поглядел на нас пустыми глазницами, а в следующий миг его утянуло вниз, и я тронул железный гвоздь на ахтерштевне и взмолился, чтобы Манавидан забрал друида на морское дно. Уведи его в пучину, молил я, и пошли его душу в Иной мир. Но всякий раз, как я оглядывался, Мерлин по-прежнему плыл за нами сквозь пенную круговерть и белые его волосы колыхались вокруг головы.

Мерлин был с нами, а вот лодки исчезли. Мы до боли в глазах вглядывались сквозь дождь и пелену брызг, но не видели ровным счетом ничего, лишь темное бурлящее небо, да серое и грязно-белое море, да обломки, да Мерлина, неизменно Мерлина. Думается мне, он защищал нас – не потому, что хотел нас спасти, но потому, что Нимуэ с нами еще не покончила. Наша лодка несла в себе то, чем Нимуэ так стремилась завладеть, так что нашу лодку нужно было непременно уберечь от ярости Манавидана.

Мерлин следовал за нами до тех пор, пока шторм не стих. Лицо друида показалось над водою в последний раз – и труп камнем пошел на дно. Белая тень с раскинутыми руками обрисовалась на миг в зеленом сердце волны, а в следующее мгновение ее не стало. С исчезновением Мерлина ярость ветра улеглась и дождь прекратился.

Море по-прежнему швыряло нас вверх-вниз, но в воздухе прояснилось, а черные тучи посветлели сперва до серой дымчатости, а затем до размытой белизны. Повсюду вокруг нас расстилалось пустынное море. Уцелела одна только наша лодка, все прочие сгинули. Артур обводил взглядом свинцовые волны – и в глазах его стояли слезы. Его люди отправились к Манавидану, все до единого, все его храбрые воины, кроме нас. Погибла целая армия.

И мы остались одни.

Мы вытащили из воды рей с ошметками паруса, и весь остаток этого бесконечно долгого дня провели на веслах. Все, кроме меня, натерли мозоли; попытался грести и я, но быстро понял, что однорукому с веслом не управиться. Так что я просто сидел и глядел, пока лодка плыла по неспокойному морю на юг. Уже на закате киль внезапно заскреб по песку, и мы с трудом выбрались на берег вместе с немногими уцелевшими пожитками.

Заночевали мы в дюнах, а поутру очистили оружие от морской соли и посчитали оставшиеся деньги. Балиг и его сакс отказались бросить лодку, уверяя, что смогут ее починить. Я отдал зятю свою последнюю золотую монету, обнял его и последовал за Артуром на юг.

В прибрежных холмах мы набрели на усадьбу. Хозяин ее оказался Артуровым приверженцем, и он дал нам верховую лошадь и двух мулов. Мы попытались заплатить ему золотом; он не взял ни монеты.

– Хотелось бы мне дать вам копейщиков, да только, увы, нет их у меня. – Он пожал плечами. Дом его был беден; он и без того подарил нам больше, чем мог себе позволить.

Мы подкрепились его хлебом, просушили одежду у его очага, а после расположились на совет под цветущей яблоней в саду.

– Теперь нам Мордреда не одолеть, – убито промолвил Артур.

Воинство Мордреда насчитывало по меньшей мере три сотни копейщиков и еще пятьдесят; кроме того, в борьбе против нас его поддержат сподвижники Нимуэ, а у Саграмора меньше двух сотен. Война проиграна, даже не начавшись толком.

– Энгус придет к нам на помощь, – предположил Кулух.

– Он попытается, – согласился Артур, – да только Мэуриг в жизни не позволит черным щитам пройти через Гвент.

– Не забывайте о Кердике, – тихо проговорил Галахад. – Как только саксонский король прослышит, что Мордред сражается против нас, он развяжет войну. А у нас будет две сотни людей.

– Меньше, – поправил Артур.

– Это против скольких же? – уточнил Галахад. – Четырех сотен? Пяти? А уцелевшим – это в случае, если мы победим, – придется биться с Кердиком.

– Что же нам делать? – спросила Гвиневера.

Артур улыбнулся.

– Отправимся в Арморику, – порешил он. – Туда Мордред за нами не сунется.

– Этот – может, – проворчал Кулух.

– Вот сунется – тогда и посмотрим, – невозмутимо отозвался Артур. В то утро он был удручен, но не гневен. Судьба нанесла ему тяжкий удар, так что теперь ему оставалось лишь строить новые планы да пытаться нас обнадежить. Артур напомнил нам, что король Будик Броселиандский женат на его сестре Анне и, конечно же, охотно приютит нас. – Мы будем бедны, – он покаянно улыбнулся Гвиневере, – зато у нас есть друзья, они нам помогут. Копейщиков Саграмора в Броселианде с распростертыми объятиями встретят. Голодать мы не станем. И – как знать? – Он подмигнул сыну. – Может, Мордред умрет – и мы сможем вернуться.

– Но Нимуэ за нами на край света последует, – напомнил я.

Артур поморщился.

– Значит, Нимуэ придется убить, – отмахнулся он, – но дело пока терпит. Сейчас нам надо решить, как именно мы доберемся до Броселианда.

– Отправимся в Камланн и спросим Каддога-перевозчика, – уверенно подсказал я.

Артур удивленно вскинул глаза:

– Каддога?

– Мерлин все устроил, господин, – промолвил я, – он все мне объяснил. Это его прощальный тебе подарок.

Артур закрыл глаза. Он думал о Мерлине, и мне показалось было, он того и гляди расплачется, но нет: он вздрогнул – и взял себя в руки.

– Значит, в Камланн, – порешил он, открывая глаза.

Эйнион, сын Кулуха, взял верховую лошадь и поскакал на восток, к Саграмору. Он вез новый приказ: Саграмору было велено отыскать лодки и отплыть на юг, в Арморику. Эйнион известит нумидийца, что мы взойдем на корабль в Камланне и надеемся встретиться с ним уже на побережье Броселианда. Никакой битвы с Мордредом не предвидится, равно как и коронации на Кар-Кадарне, – только позорное бегство за море.

Эйнион умчался, а мы усадили Артура-баха и крошку Серену на одного из мулов, второго нагрузили оружием и доспехами и побрели на юг. Артур знал: Мордред уже обнаружил, что мы бежали из Силурии, и думнонийская армия наверняка пустилась в обратный путь. Воинство Нимуэ, конечно же, увязалось за Мордредом. Причем движутся враги по накатанной римской дороге, а у нас впереди – мили и мили холмистой местности. Так что стоило поторопиться.

Мы и поторапливались, но холмы были крутыми, путь долгим, а Кайнвин все еще слаба; мулы плелись шагом, а Кулух хромал со времен той давешней битвы с Эллой под Лондоном. Так что продвигались мы крайне медленно, но Артур словно бы примирился со своей судьбой.

– Мордред не будет знать, где нас искать, – утешался он.

– А Нимуэ, возможно, и будет, – возразил я. – Как знать, не вытянула ли она под конец из Мерлина всю подноготную?

Артур долго молчал. Мы шли через лес; деревья стояли в нежной зеленой дымке, и ярко синели колокольчики.

– Знаешь, что мне следует сделать? – промолвил наконец он. – Надо бы отыскать глубокий колодец, бросить туда Экскалибур и завалить его камнями, чтобы никто и никогда не сыскал меча отныне и до конца света.

– Так за чем же дело стало, господин?

Артур улыбнулся и тронул рукоять Экскалибура.

– Я к нему привык. Я не расстанусь с Экскалибуром до тех пор, пока в нем нуждаюсь. Но если понадобится, я его спрячу, не сомневайся. Не сейчас, впрочем. – Артур задумчиво побрел дальше. – Ты на меня сердишься? – спросил он после долгой паузы.

– На тебя? С какой стати?

Он широким жестом обвел всю Думнонию, весь этот злополучный край – такой нарядный в весеннем убранстве из цветов и молодой листвы.

– Если бы я остался здесь, Дерфель, – с сожалением промолвил Артур, – если бы я не отдал Мордреду власть, ничего подобного не произошло бы.

– Но кто же знал, что Мордред окажется неплохим солдатом? – спросил я. – И соберет целую армию?

– Верно, – признал Артур. – Когда я соглашался на требование Мэурига, я рассчитывал, что Мордред так и загнется в Дурноварии. Думал, подонок упьется до смерти или поцапается с кем-нибудь и получит нож в спину. – Артур покачал головой. – Не годился он в короли, но был ли у меня выбор? Я дал клятву Утеру.

Ну да, конечно, в этом-то все и дело. Мне вспомнился высокий совет, последний в Британии, когда Утер измыслил пресловутую клятву, дабы возвести Мордреда на трон. Утер в ту пору был стариком, тучным, недужным, на грани смерти, а я был ребенком и мечтал лишь о том, чтобы в один прекрасный день сделаться копейщиком. Сколько же воды с тех пор утекло! Нимуэ была мне подругой в те дни.

– А ведь Утер даже не хотел видеть тебя в числе приносящих клятву, – напомнил я.

– Вот и мне так казалось, – отозвался Артур, – да только я все равно поклялся. А клятва – это клятва, и если мы сознательно ее нарушаем, так, значит, упраздняем верность и честь.

В нашем мире больше клятв нарушено, чем сдержано, подумал я, но вслух этого не сказал. Собственные клятвы Артур всегда старался сдержать и тем утешался. Он внезапно улыбнулся, и я понял: мысли его обратились на предметы более отрадные.

– Давным-давно, – поведал он мне, – видел я в Броселианде участок земли. Долинка спускалась к южному побережью; помню, там еще ручей журчал и березы росли, и я подумал: что за славное местечко, чтобы построить дом – а заодно и жизнь.

Я рассмеялся. Даже сейчас мечтал Артур все о том же, о чем и всегда: о доме, о земельном наделе и чтобы друзья были рядом. Дворцов он никогда не жаловал, и власть его не радовала; вот искусство войны он и впрямь любил, что правда, то правда. Эту любовь Артур всегда отрицал, но в битве ему равных не было – с его-то быстрым умом и смертоносной мощью. Именно воинские заслуги снискали Артуру славу и позволили ему объединить бриттов и разбить саксов. Но его смиренное нежелание властвовать, и упрямая вера во врожденную доброту человеческую, и непоколебимая приверженность священным клятвам к добру не привели: все, чего он достиг, загубили сущие ничтожества.

– Бревенчатый дом, – вдохновенно рассуждал Артур, – и сводчатая галерея с колоннами смотрит на море… Гвиневера обожает море. А южный склон полого спускается к воде, так что усадьбу можно построить прямо над берегом, чтобы день и ночь слушать, как волны плещут о песок. А за домом, – продолжал он, – я поставлю новую кузню.

– Не надоело издеваться над металлом? – усмехнулся я.

– Ars longa, vita brevis, – небрежно отмахнулся он.

– Латынь? – догадался я.

Он кивнул:

– Искусство долго, жизнь коротка. Я наловчусь, Дерфель. Слишком уж я нетерпелив – в этом моя беда. Я мысленно вижу форму металла и спешу ее воплотить, да только железо торопить нельзя. – Артур положил руку на мое перевязанное предплечье. – У нас с тобой впереди еще годы и годы, Дерфель.

– Я надеюсь, господин.

– Годы и годы, – промолвил он, – годы на то, чтобы мирно стариться, слушать песни да рассказывать истории.

– И мечтать о Британии? – спросил я.

– Мы хорошо ей послужили, – отозвался Артур, – а теперь пусть-ка Британия сама о себе позаботится.

– А если вернутся саксы и тебя вновь позовут на помощь, вернешься ли ты? – полюбопытствовал я.

Артур улыбнулся:

– Может, и вернусь, чтобы добыть Гвидру трон, а нет, так повешу Экскалибур на самую высокую балку моего дома, Дерфель, пусть паутиной затягивается. А я стану любоваться морем, сеять хлеб да смотреть, как подрастают мои внуки. Мы с тобой отжили, друг мой. Мы исполнили свои клятвы.

– Все, кроме одной, – отозвался я.

Артур резко вскинул глаза:

– Ты имеешь в виду мою клятву помочь Бану?

Про эту клятву я напрочь позабыл – а ведь только ее Артур и не сдержал, о чем сокрушался до сих пор. Королевство Бана, Беноик, пало под мечами франков, и хотя Артур послал Бану на подмогу своих людей, сам он в Беноик так и не поехал. С тех пор много воды утекло, и что до меня, я Артура ничуть не винил. Он искренне хотел помочь союзнику, но в ту пору нас теснили саксы Эллы, а вести две войны одновременно Артур никак не мог.

– Нет, господин, – отозвался я, – я думал о моей клятве Сэнсаму.

– Да Мышиный король про тебя небось давно позабыл, – отмахнулся Артур.

– Он ничего не забывает, господин.

– Значит, придется научить его забывчивости, – промолвил Артур, – потому что без тебя я стариться не желаю.

– Вот и я без тебя не желаю, господин.

– Так что мы схоронимся в глуши, ты и я, и люди станут спрашивать: «А где же Артур? Где же Дерфель? Где Галахад и Кайнвин?» Мы же спрячемся под березами у моря, и никто так и не узнает, где мы. – Артур рассмеялся: он видел – до мечты его рукой подать, и надежда подгоняла его вперед, помогая преодолеть последние мили долгого, тяжкого пути.

Дорога заняла четыре дня и ночи, но наконец мы достигли южного побережья Думнонии: обогнули обширную заболоченную пустошь и по гребню высокого холма вышли к океану. Здесь, на вершине, мы задержались: вечерний свет заливал нам плечи и подсвечивал широкую долину, выходившую к морю. Это и был Камланн.

Мне уже доводилось бывать здесь – в южной области под Иской Думнонийской, где местный люд украшает лица синими татуировками. Впервые здесь оказавшись, я служил лорду Овейну и под его началом участвовал в побоище среди нагорий. Много лет спустя я проехал мимо этого самого холма вместе с Артуром: я надеялся спасти Тристана, но все мои усилия закончились ничем, и Тристан погиб. А теперь вот я вернулся в третий раз. Красивый был край, во всей Британии такого еще поискать, но во мне он воскрешал тягостные воспоминания о кровопролитии, и я знал, что весьма порадуюсь, взойдя на ладью Каддога и видя, как берег тает вдали.

Мы глядели вниз. Путешествие наше подошло к концу. Прямо под нами текла река Экс. На подступах к берегу она разливалась; это огромное широкое озеро от моря отделяла длинная узкая коса. Ее-то и называли Камланном. В самом конце перешейка, едва различимом с нашего места, римляне выстроили небольшую крепость. А внутри форта воздвигли громадный железный маяк. Встарь здесь ночами горел огонь, предупреждая проплывающие мимо галеры о предательской отмели.

А теперь вот мы глядели сверху вниз на озеро, на песчаную косу и на зеленый берег. Врага в окрестностях не наблюдалось. В лучах заходящего солнца не вспыхивали наконечники копий; никакие всадники не разъезжали по взморью и никакие копейщики не пятнали своей тенью золотой песок. Ощущение было такое, словно мы остались одни во всей вселенной.

– Ты знаешь Каддога? – спросил меня Артур, нарушая тишину.

– Я встречался с ним когда-то, господин, много лет назад.

– Тогда разыщи его, Дерфель, и скажи ему, мы ждем его в форте.

Я поглядел на юг, в сторону моря. Бескрайнее, пустынное, мерцающее… Вот она, дорога, что уведет нас из Британии. И я зашагал вниз по холму – чтобы плавание состоялось.

* * *

Последний отблеск угасающего дня осветил мне путь к дому Каддога. Я спросил людей; мне указали на убогую хижину на берегу к северу от Камланна. Прилив прошел лишь половину пути, так что сейчас хижина глядела на бескрайние просторы влажно поблескивающей грязи. Ладья Каддога оказалась не на плаву – судно сохло на твердой земле, киль покоился на катках, а корпус подпирали деревянные шесты.

– Это «Придвен», стало быть, – сообщил Каддог вместо приветствия. Заметив рядом с ладьей незваного гостя, он вышел из дому. Старик оброс густой бородой, загорел дочерна, а одет был в шерстяную куртку, заляпанную смолой и поблескивающую рыбной чешуей.

– Меня Мерлин прислал, – промолвил я.

– Да я так и подумал. Он говорил, пришлет. Сам-то приедет?

– Он умер, – сообщил я.

Каддог сплюнул.

– Вот уж чего не ждал услышать. – Он сплюнул еще раз. – Думал, он от смерти заговоренный.

– Его убили, – пояснил я.

Каддог нагнулся и подбросил дров в огонь под бурлящим котлом. В котле плескалась смола: старик конопатил швы. Красивая была ладья, ничего не скажешь: высокий нос, гордый ахтерштевень. Деревянный корпус «Придвен» был отдраен до блеска; свежий слой дерева составлял разительный контраст с густой чернотой просмоленной конопатки, что не дает воде просачиваться между досками обшивки. Тут же, на козлах, покоилась длинная свежевыструганная мачта.

– Вам небось лодка понадобится, – предположил Каддог.

– Нас тринадцать, – сообщил я, – мы ждем в форте.

– Завтра в это же время, – отозвался лодочник.

– А раньше никак? – спросил я, обеспокоенный нежданной задержкой.

– Так я ж не знал, что вы заявитесь, – проворчал старик. – Чтоб лодку на воду спустить, прилив нужен, это до утра ждать надо. А к тому времени, как я поставлю мачту, да натяну парус, да руль укреплю, опять отлив начнется. К вечеру «Придвен» будет на плаву, не сомневайтесь, и я вас сей же миг подберу; да только раньше сумерек никак не управлюсь. Что ж вы весточку-то не прислали?

Старик был прав, но послать гонца никому из нас и в голову не пришло, потому что в лодках мы ровным счетом ничего не понимали. Мы-то думали, придем сюда, отыщем Каддога да и уплывем себе. Мы даже помыслить не могли, что ладья окажется не на плаву.

– А другие лодки тут есть? – спросил я.

– Только не на тринадцать человек, – отвечал он, – и ни одна не отвезет вас туда, куда поплыву я.

– В Броселианд, – уточнил я.

– Я отвезу вас туда, куда велел Мерлин, – упрямо заявил Каддог, тяжело ступая, обошел «Придвен» кругом и, зайдя спереди, указал на серый камень размером с яблоко. Ничего примечательного в камне не было, кроме разве того, что он был искусно вделан в форштевень и крепился в дубовой древесине, точно драгоценный кристалл в золотой оправе. – Это он мне дал, – сообщил Каддог, разумея Мерлина. – Камень-морок, вот что это такое.

– Камень-морок? – переспросил я. В жизни я о такой штуке не слышал.

– Камень-морок доставит Артура туда, куда ему назначил плыть Мерлин, – а иного способа нет. Никакая другая ладья не отвезет его туда – только та, что получила свое имя от Мерлина, – объяснил Каддог. «Придвен» означало «Британия». – Артур ведь с тобой? – внезапно обеспокоился Каддог.

– Да.

– Ну так я тогда и золото притащу, – промолвил Каддог.

– Золото?

– Ага, для Артура: старикан оставил. Подумал, ему понадобится. Мне-то золото ни к чему. На золото рыбу не поймаешь. Хотя новый парус оно мне принесло, отрицать не стану; ну да Мерлин сам велел мне парус купить и золотишка подбросил, да только рыба на золото не ловится. Бабы зато клюют, – Каддог сдавленно фыркнул, – а рыбка – нет.

Я окинул взглядом вытащенную на берег ладью.

– Тебе помощь нужна? – спросил я.

Каддог сухо рассмеялся:

– Да что от тебя за помощь? От тебя, калеки однорукого? Ты, может, днище конопатить умеешь? Или мачту ставить, или парус привязывать? – Он сплюнул. – А я только свистну, мигом два десятка помощников набежит. Утром услышишь, как мы поем, – стало быть, ладью на воду спускаем. Завтра к вечеру заберу вас из форта. – Каддог коротко кивнул мне, отвернулся и побрел обратно к хижине.

А я вернулся к Артуру. К тому времени совсем стемнело, на небеса высыпали все звезды до единой. Луна прочертила через море мерцающую тропу и осветила разрушенные стены крепости, где нам предстояло дожидаться «Придвен».

Завтра – наш последний день в Британии, думал я. Последняя ночь и последний день, а после мы поплывем вместе с Артуром по лунной дороге, и Британия превратится в смутное воспоминание.

* * *

Ночной ветерок мягко задувал через разрушенную стену форта. Выбеленный столб с заржавленными останками древнего маяка покосился, мелкие волны накатывали на длинный, отлогий берег, луна медленно опускалась в объятия моря, и сгущалась тьма.

Переночевали мы под прикрытием крепостного вала. Стены форта римляне соорудили из песка, покрыли насыпь дерном, насадили солерос, а поверху возвели деревянный частокол. Стена, надо думать, оставляла желать лучшего еще во времена постройки, но крепость на многое и не претендовала: отсюда наблюдали за морем да небольшой отряд, присланный приглядеть за маяком, мог укрыться здесь от морских ветров. Частокол почти весь сгнил, дождь и ветер изрядно подпортили песчаную стену, но кое-где она по-прежнему поднималась на четыре или пять футов.

Рассвело; стайка рыбачьих лодок вышла в море на дневной промысел. На берегу осталась только «Придвен». Артур-бах и Серена играли на песке у озера, где не было волны, а Галахад вместе со вторым Кулуховым сыном прошлись по берегу в поисках еды. Вернулись они с хлебом, сушеной рыбой и деревянным ведерком теплого свежего молока. В то утро все мы были до странности счастливы. Помню, мы от души смеялись, глядя, как Серена съезжает по склону дюны, и дружно подбадривали Артура-баха, когда тот выволок с мелководья на песок громадную водоросль. Зеленый сгусток весил, должно быть, не меньше самого малыша, но он упрямо тянул и дергал и каким-то образом дотащил тяжеленный влажный клубок к подножию разрушенной стены. Мы с Гвидром поаплодировали его усилиям, а после разговорились по душам.

– Если мне не суждено быть королем, значит так тому и быть, – промолвил Гвидр.

– Судьба неумолима, – отозвался я и, поймав его вопросительный взгляд, улыбнулся. – Это одно из любимых Мерлиновых присловий. Это и еще «не глупи, Дерфель». В его глазах я всегда был дураком.

– Вот уж не верю, – преданно заверил Гвидр.

– Все мы были дураками в его глазах. Кроме разве Нимуэ и Морганы. И может, еще твоей матери, ну да они с Мерлином дружбы никогда не водили. А всем остальным просто ума недоставало.

– Жаль, что мне не удалось узнать его поближе.

– Когда ты состаришься, Гвидр, – усмехнулся я, – ты сможешь рассказывать людям, что встречал самого Мерлина.

– Так мне ж никто не поверит!

– Пожалуй, что и так, – согласился я. – А к тому времени, как ты состаришься, про Мерлина выдумают новые байки. И про твоего отца тоже. – Я швырнул осколок ракушки вниз с крепостной насыпи. Издалека, из-за озера, доносилось зычное пение – это спускали на воду «Придвен». Теперь уже недолго, твердил я себе, теперь уже совсем недолго. – Может, правды вообще никто не будет знать, – сказал я Гвидру.

– Правды?

– Ну, про твоего отца, – объяснил я, – или про Мерлина. – Ведь иные поэты уже приписывали победу при Минидд-Баддоне Мэуригу – это ему-то, помилуйте! – а многие песни ставили Ланселота выше Артура.

Я оглянулся по сторонам в поисках Талиесина, гадая, восстановит ли он истину. Нынче утром бард сообщил, что не поплывет за море вместе с нами, но вернется в Силурию либо в Повис. Думается, Талиесин дошел с нами так далеко только того ради, чтобы потолковать с Артуром и узнать от него историю его жизни. Или, возможно, Талиесин провидел будущее и пришел поглядеть, как оно свершается. Как бы то ни было, сейчас он разговаривал с Артуром. Но вот Артур резко покинул Талиесина и поспешил на берег озера. Он долго стоял там, глядя на север. А затем вдруг развернулся и побежал к ближайшей дюне. Вскарабкался по склону наверх, обернулся и вновь посмотрел в северном направлении.

– Дерфель! – окликнул меня Артур. – Дерфель! – (Я кубарем скатился по крепостной насыпи и взбежал по песчаному склону дюны.) – Что видишь? – спросил Артур.

Я поглядел на север, за сверкающую гладь озера. Я видел «Придвен» на полпути к воде, видел костры, на которых выпаривали соль и коптили дневной улов, видел рыбацкие сети, развешанные на укрепленных в песке рангоутах, а еще – всадников.

Острие копья вспыхнуло под лучами солнца, и еще одно, и еще. Десятка два воинов, может даже больше, тяжело скакали по дороге, что уводила от озерного берега в холмы.

– Прячемся! – закричал Артур.

Мы съехали вниз по дюне, подхватили Серену с Артуром-бахом и, словно преступники, схоронились за осыпающимися стенами форта.

– Они нас видели, господин, – сказал я.

– Может, и нет.

– Сколько их? – спросил Кулух.

– Двадцать? – предположил Артур. – Тридцать? А то и больше. Они из-под деревьев вышли. Их, чего доброго, целая сотня.

Послышалось легкое царапанье металла о ножны – это Кулух обнажил меч. И подмигнул мне:

– А хотя бы и две сотни, Дерфель, мне они бороду не отрежут.

– Да на что им сдалась твоя борода? – фыркнул Галахад. – Сплошная вонь да блохи!

Кулух расхохотался. Они с Галахадом вечно подтрунивали друг над другом, и Кулух все еще размышлял над достойным ответом, когда Артур опасливо приподнял голову над крепостным валом и поглядел на запад, туда, где должны были появиться копейщики. Он замер неподвижно, притихли и мы. И вдруг он резко вскочил на ноги и замахал руками.

– Это Саграмор! – крикнул Артур нам, и в голосе его звучала очевидная радость. – Это Саграмор! – закричал он снова.

Возбуждение его передалось и Артуру-баху.

– Это Саграмор! – весело заверещал малыш.

Все мы перелезли через насыпь, чтобы получше разглядеть грозный черный стяг Саграмора, развевающийся на увенчанном черепом копейном древке. Сам Саграмор, в коническом черном шлеме, ехал впереди. Завидев Артура, он пришпорил коня и стрелой понесся через пески. Артур бросился ему навстречу, Саграмор спрыгнул с седла, рухнул на колени и обнял Артура за пояс.

– Господин! – выдохнул он, в кои-то веки позабыв о привычной сдержанности. – Господин! Я уж и не чаял снова тебя увидеть.

Артур поднял его и привлек к груди:

– Мы бы встретились в Броселианде, друг мой.

– В Броселианде? – повторил Саграмор и сплюнул. – Ненавижу море. – По черному лицу текли слезы.

Помню, как он однажды рассказывал мне, зачем служит Артуру. «Затем, что, когда у меня не было ничего, Артур дал мне все», – объяснил он. Саграмор приехал сюда не потому, что не хотел связываться с кораблями, но потому, что Артур нуждался в помощи.

Нумидиец привел восемьдесят три человека, в том числе Эйниона, сына Кулуха.

– У меня было только девяносто две лошади, господин, – объяснял Саграмор Артуру. – Я их много месяцев собирал. – Он-то надеялся, что обгонит армию Мордреда и благополучно переправит своих людей в Силурию, а теперь вот привел всех, кого смог, на эту песчаную косу между озером и морем. Несколько лошадей пали в пути; дошли восемьдесят три.

– А где же остальные твои люди? – спросил Артур.

– Вчера отплыли на юг вместе с семьями, – отозвался Саграмор, высвободился из объятий Артура и оглядел нас. Наш потрепанный отряд, верно, представлял собою жалкое зрелище, потому что нумидиец улыбнулся, что с ним бывало нечасто, и низко поклонился Гвиневере и Кайнвин.

– У нас только одна лодка, – обеспокоился Артур.

– Так ты ее и бери, господин, – невозмутимо отозвался Саграмор, – а мы поскачем на запад, в Кернов. Найдем там лодки и поплывем за тобой на юг. Мне просто хотелось встретиться с тобой по эту сторону моря – на случай, если враги тебя выследили.

– Врагов мы пока не видели, – промолвил Артур, дотрагиваясь до рукояти Экскалибура, – по крайней мере, по эту сторону Северна. И надеюсь, что в течение дня не увидим. Лодка придет за нами в сумерках, и мы отплывем.

– Значит, я буду охранять вас до сумерек, – объявил Саграмор.

Его люди спешились, сняли со спин щиты, воткнули в песок копья. Взмыленные лошади совсем выдохлись; Саграморовы воины разминали затекшие руки и ноги. Вот теперь мы были боевой отряд, почти армия, и знаменем нашим стал черный стяг Саграмора.

Но час спустя, верхом на лошадях столь же измученных, как Саграморовы, в Камланн явились враги.

Глава 2

Кайнвин помогла мне облачиться в доспехи: одной рукой управиться с тяжелой кольчугой непросто, а застегнуть бронзовые наголенники и вовсе невозможно. Наголенники эти я захватил при Минидд-Баддоне, они защищали ноги от ударов копья из-под края щита. Справившись наконец с наголенниками и броней, я перепоясался Хьюэлбейном, и Кайнвин закрепила мне на левой руке щит.

– Туже, – велел я, непроизвольно нащупывая сквозь кольчугу крохотный бугорок – ее брошку на рубахе. Заветный талисман оберегал меня в бессчетных битвах; вот и сейчас он со мной.

– Может, они еще не нападут, – промолвила Кайнвин, покрепче затягивая щитовые ремни.

– Молись, чтобы так оно и было, – отозвался я.

– Кому молиться-то? – невесело улыбнулась она.

– Тому из богов, кому ты доверяешь превыше прочих, родная, – сказал я и поцеловал ее.

Я надел шлем, Кайнвин завязала ремешки у меня под подбородком. Вмятину, полученную при Минидд-Баддоне, давно выправили, поверх зияющей дыры приклепали новую железную пластину. Я снова поцеловал Кайнвин и опустил нащечники. Под порывом ветра волчий плюмаж свесился к прорезям для глаз; я мотнул головой, отбрасывая длинный серый хвост назад. Из всех волчьих хвостов я остался последним. Остальные либо погибли от руки Мордреда, либо ушли к Манавидану. Я – последний, и я же – последний из воинов со звездой Кайнвин на щите. Я взвесил в руке боевое копье: древко – толщиной с запястье Кайнвин, а клиновидное острие – из лучшей Морридиговой стали.

– Скоро Каддог приплывет, – ободрил я ее, – ждать уже недолго.

– Всего-то целый день, – отозвалась Кайнвин, оглянувшись на море, туда, где у илистой банки покачивалась на волнах «Придвен». Мачту уже поставили, но очень скоро вода отступит, и лодка вновь застрянет на берегу, и нам придется дожидаться прилива. По крайней мере, Каддога враг не потревожил – да и зачем бы? Подумаешь, какой-то рыбак; не затем Мордредовы люди сюда приехали. Приехали они за нами.

Было их шестьдесят или семьдесят, все – конные, и, надо думать, скакали они без остановки – уж больно быстро добрались. А теперь они ждали у начала песчаной косы, и все мы все знали: на подходе еще копейщики. В сумерках мы окажемся перед лицом целой армии, может, даже двух, ибо за копейщиками Мордреда наверняка следуют безумцы Нимуэ.

Артур сиял великолепием. Чешуйчатый доспех блестел под солнцем: среди железных пластин тут и там проглядывали языки золота. Над шлемом реяли белые гусиные перья. Снаряжал Артура обычно Хигвидд, но Хигвидд был мертв, так что на помощь пришла Гвиневера: она пристегнула узорчатые ножны Экскалибура к мужниному поясу и набросила ему на плечи белый плащ. Артур улыбнулся жене, наклонился, выслушал ее, рассмеялся, опустил нащечники. Двое воинов подсадили его в седло одного из Саграморовых коней и вручили копье и посеребренный щит, крест с которого давным-давно соскребли. Артур забрал поводья в щитовую руку и подскакал к нам.

– Зададим-ка им жару, – крикнул он Саграмору, стоявшему рядом со мной. Артур намеревался повести в атаку три десятка копейщиков, затем изобразить паническое отступление – и заманить врага в западню.

Мы оставили двадцать воинов в крепости – охранять женщин и детей, а остальные последовали за Саграмором в глубокий распадок за дюной, что выходила на взморье. Берег западнее форта, весь изрезанный лощинами и загроможденный дюнами, представлял собою настоящий лабиринт – сплошные ловушки и тупики, и лишь в самом конце косы, к востоку от форта, шагов на двести расстилалась ровная земля.

Артур дождался, пока мы спрячемся, и повел тридцать человек на запад по рифленому песку вдоль кромки прибоя. Мы схоронились под прикрытием высокой дюны. Копье я оставил в форте, решив, что в этой битве стану сражаться одним Хьюэлбейном. Саграмор тоже выбрал меч. Он горстью зачерпнул песка и принялся оттирать с изогнутого клинка пятнышко ржавчины.

– Где ты бороду потерял? – хмыкнул он.

– Обменял на жизнь Амхара.

Из-под нащечников блеснули белые зубы: Саграмор широко ухмыльнулся.

– Выгодная мена: не прогадал, – похвалил он. – А рука куда делась?

– Магия взяла.

– Ну, спасибо, что не правую. – Саграмор повернул клинок к свету, убедился, что ржавчины не осталось, наклонил голову, прислушался, но тишину нарушал только плеск волн.

– Не следовало мне приходить, – помолчав, посетовал он.

– Почему? – удивился я. Нумидиец в жизни не уклонялся от битвы.

– Они небось за мной увязались, – объяснил он, кивнув на запад, в сторону врага.

– Да они наверняка и без тебя знали, куда мы направляемся, – успокоил я нумидийца. Хотя – если, конечно, Мерлин не проговорился Нимуэ о Камланне! – скорее всего, Мордред и впрямь поставил нескольких легковооруженных всадников следить за Саграмором, и эти разведчики обнаружили наше укрытие. В любом случае судить да рядить было поздно. Люди Мордреда знали, где мы, и теперь все зависело от того, кто успеет раньше: Каддог или враг.

– Слышишь? – окликнул меня Гвидр. Он был в доспехах; на щите – Артуров медведь. Гвидр явно был как на иголках, и не диво: ему предстояла первая в жизни настоящая битва.

Я прислушался. Шлем, проложенный кожей внутри, заглушал звуки, но наконец и я расслышал глухой стук подков по песку.

– А ну пригнись! – рявкнул Саграмор, одергивая не в меру любопытных, что порывались выглянуть за гребень дюны.

Лошади галопом скакали по взморью, а нас заслоняла дюна. Цокот копыт приближался, нарастал до оглушительного грома; мы крепче перехватили мечи и копья. Навершием Саграморову шлему служила оскаленная лисья морда. Я глядел на лису, а слышал лишь надвигающийся грохот. Припекало, по лицу моему струился пот. Кольчуга казалась невыносимо тяжелой, ну да так оно всегда и бывает, пока битва не начнется.

Первые всадники пронеслись мимо, и тут со взморья донесся голос Артура.

– Вперед! – воззвал он. – Вперед! Вперед! Вперед!

– Пошли! – завопил Саграмор, и мы устремились вверх по склону.

Ноги разъезжались на песке; казалось, до вершины мне в жизни не добраться, но наконец мы перевалили через гребень и ринулись вниз, на взморье, в общую свалку, туда, где кони месили копытами плотный влажный песок. К тому времени Артур уже повернул вспять и его тридцать человек сшиблись с преследователями, что числом превосходили Артуровых копейщиков в два раза. Но теперь враги увидели нас – мы бежали прямо на их фланг, – и самые благоразумные тотчас же развернулись и галопом помчались на запад, от греха подальше. Большинство остались и приняли бой.

Я проревел вызов, принял удар копья точно в середину щита, полоснул Хьюэлбейном по задней ноге лошади, подрезая сухожилия, и, едва конь завалился в мою сторону, с силой рубанул Хьюэлбейном всадника по спине. Тот взвизгнул от боли, я отпрыгнул назад; всадник и конь рухнули: копыта, кровь, песок – все смешалось в кашу. Я пнул дергающегося врага в лицо, заколол его Хьюэлбейном, затем, отведя меч назад, ударил снизу вверх очередного растерявшегося всадника, что попытался было ткнуть меня копьем. В ушах звенел жуткий боевой клич Саграмора; у самой кромки воды Гвидр пронзил упавшего копьем. Враги кинулись наутек – погнали коней через отмели, где отступающая вода, взбурлив, затягивала в себя песок и кровь и уносила их назад, в волны. На моих глазах Кулух направил коня прямо на врага и голыми руками выдернул всадника из седла. Тот попытался встать, но Кулух широко размахнулся, поворотил коня и вновь рубанул сверху вниз. Немногие уцелевшие оказались в ловушке между нами и морем – мы безжалостно вырезали их всех. Умирающие лошади визжали и молотили копытами. Волны окрасились розовым, а песок почернел от крови.

Сразили мы два десятка, а еще шестнадцать захватили живьем, а когда пленники рассказали нам все, что знали, их мы тоже умертвили. Отдавая этот приказ, Артур поморщился, ибо терпеть не мог проливать кровь безоружных, но выделить копейщиков для охраны пленных мы не могли, равно как и не испытывали сострадания к врагам, у которых щиты без гербов, в знак особой жестокости. Мы убили их быстро: велели встать на колени на песке и обезглавили их Хьюэлбейном либо острым Саграморовым клинком. То были люди Мордреда; сам Мордред вел их по взморью, но, едва завидев нашу засаду, король поворотил коня и велел своим людям отступать.

– Я почти до него добрался, – досадовал Артур, – еще бы чуть-чуть, и достал бы! – Мордред спасся, но первую победу мы одержали, хотя потеряли троих, а еще семеро истекали кровью.

– Как сражался Гвидр? – спросил у меня Артур.

– Отважно, господин, отважно, – заверил я, пытаясь отчистить окровавленный меч песком. – На его счету не одна смерть, господин, – заверил я Артура.

– Хорошо, – кивнул он, подошел к сыну и обнял его за плечи. Единственной рукой я отскреб от крови Хьюэлбейн, затем ослабил завязки шлема и стянул его с головы.

Раненых лошадей мы добили, уцелевших увели в крепость, затем собрали оружие и щиты врага.

– Снова они не сунутся, – заверил я Кайнвин, – разве что подкрепление подоспеет. – Я поглядел вверх, на солнце, что медленно поднималось в безоблачное небо все выше.

Воды у нас было в обрез – только то, что привезли с собой Саграморовы люди среди прочей нетяжелой клади, так что воду выдавали порциями. День обещал быть долгим: то-то мы измучаемся жаждой, особенно наши раненые. Один из них дрожал в ознобе. Лицо его побледнело до восковой желтизны, а когда Саграмор попытался влить ему в рот несколько капель влаги, он судорожно прикусил край меха с водой. Он стонал в агонии, терзая нам души, и наконец Саграмор облегчил его страдания ударом меча.

– Надо сложить погребальный костер, – предложил Саграмор, – вон там, в конце косы. – Он качнул головой в сторону ровной полосы песка, куда море нанесло груды выбеленного солнцем плáвника.

Артур этого предложения словно не расслышал.

– Если хочешь, поезжай на запад, – посоветовал он Саграмору.

– И бросить вас здесь?

– Если ты останешься, – тихо проговорил Артур, – то я не знаю, как ты уедешь. Лодка приплывет только одна. А к Мордреду подойдет подкрепление. К Мордреду, но не к нам.

– Мы и их перебьем, – коротко отрезал Саграмор. Думается мне, он знал, что, оставшись, обрекает себя на смерть. Лодка Каддога отвезет в безопасное место от силы человек двадцать, но никак не больше. – Мы можем переплыть реку, господин, – отозвался он, качнув головой в сторону восточного берега, что маячил темной, недвижной стеной за оконечностью песчаной косы. – Ну, те из нас, кто плавать умеет, – уточнил он.

– А ты умеешь?

– Поучиться никогда не поздно, – отозвался Саграмор и сплюнул. – Кроме того, мы покамест живы.

Живы – и не побеждены, и каждая минута приближала нас к спасению. Я видел, как люди Каддога тащат парус на «Придвен», что застыла, накренившись, у самой кромки воды. Мачта уже стояла вертикально, хотя люди все еще возились со снастью, крепя стеньгу, а через час-другой начнется прилив и лодка вновь окажется на плаву, готовая к путешествию. Всего-то и надо, что дождаться вечера. Мы принялись складывать из плáвника громадный костер и, едва он разгорелся, предали огню тела наших погибших. Волосы их ярко вспыхнули, запахло паленым мясом. Мы подбросили дров – и вот уже костер превратился в ревущий, накаленный добела ад.

– Призрачная ограда могла бы задержать врагов, – предложил Талиесин, пропев молитву за четырех сгорающих в пламени воинов, чьи души уплывали вместе с дымом на поиски своих призрачных тел.

Призрачной ограды я вот уже много лет как не видел, но в тот день мы ее соорудили. Жуткое занятие, скажу я вам. У нас было тридцать шесть вражьих трупов, и мы отрубили тридцать шесть голов и насадили их на захваченные копья. А копья воткнули в ряд, перегородив песчаную косу, и Талиесин, весь из себя внушительный, в белых одеждах и с древком копья в руках – вылитый друид! – переходил от одной окровавленной головы к другой, чтобы враг подумал, будто без заклинаний не обошлось. Мало кто дерзнет по доброй воле пройти сквозь призрачную ограду без друида, способного отвести зло, и как только ограда была построена, мы вздохнули спокойнее. В полдень мы разделили скудную трапезу; помню, как удрученно глядел Артур на зловещий строй копий.

– Прийти к такому – от Иски, – тихо промолвил он.

– Прийти к такому – от Минидд-Баддона, – отозвался я.

Артур пожал плечами.

– Бедный Утер, – вздохнул он, верно подумав о клятве, в силу которой Мордред стал королем, о клятве, что привела к этой согретой солнцем песчаной косе у моря.

Вскоре после полудня прибыли Мордредовы подкрепления. По большей части пешие, они шли длинной, беспорядочной колонной к западному берегу озера. Мы насчитали с сотню воинов и знали – это еще не все.

– Они наверняка устали, – утешал нас Артур, – а у нас – призрачная ограда.

Но теперь у врагов был друид. Вместе с подкреплением прибыл Фергал, и уже час спустя после первого появления колонны копейщиков друид подкрался к ограде и по-собачьи понюхал соленый воздух. Он бросил пригоршню-другую песка в сторону ближайшей головы, попрыгал на одной ноге, подбежал к копью и опрокинул его. Ограда была проломлена. Фергал запрокинул голову к солнцу и издал торжествующий вопль. Мы натянули шлемы, подобрали щиты и принялись передавать друг другу точильные камни.

Начался прилив; первые рыбачьи лодки уже возвращались домой. Мы громко окликали проплывающие мимо косы суденышки, но рыбаки пропускали наши призывы мимо ушей: простой люд имеет все причины опасаться вооруженных копейщиков. Однако Галахад помахал золотой монетой и приманил-таки лодчонку: она опасливо подошла к берегу и ткнулась в песок рядом с пылающим погребальным костром. Двое мореходов, оба с густо покрытыми татуировкой лицами, согласились отвезти женщин и детей к ладье Каддога, что была уже почти на плаву. Мы дали рыбакам золота, усадили в лодку детей и женщин и отправили с ними одного из раненых копейщиков в качестве охраны.

– Скажите остальным рыбакам, – наказал Артур татуированным мореходам, – мы заплатим золотом любому, кто приведет свою лодку заодно с Каддогом. – Он коротко попрощался с Гвиневерой, я – с Кайнвин. На мгновение я прижал ее к себе и понял, что слова не идут с языка.

– Останься в живых, – попросила она меня.

– Ради тебя – останусь, – пообещал я, и помог столкнуть лодку в воду, и проводил ее взглядом. Лодка медленно отошла от берега.

Мгновение спустя от проломленной призрачной ограды галопом примчался один из наших верховых разведчиков.

– Они идут, господин! – заорал он.

Я попросил Галахада застегнуть мне ремни шлема и потуже закрепить на левой руке щит. Галахад вручил мне копье.

– Храни тебя Господь, – промолвил он и подобрал свой собственный щит с христианским крестом.

На сей раз в дюнах мы сражаться не собирались: на то, чтобы растянуть щитовую стену через всю холмистую часть песчаной косы, людей у нас не хватало, а значит, Мордредовы всадники легко обошли бы нас с флангов, окружили бы и мы были бы обречены умереть в стягивающемся кольце врагов. Не стоило биться и в крепости, ведь там нас осадят и отрежут от моря, когда прибудет Каддог. Так что мы отступили на узкую оконечность косы, туда, где наша щитовая стена встала бы от одного берега до другого. Погребальный костер все еще пылал у самой линии водорослей, отмечающей границу прилива, и, пока мы ждали врага, Артур приказал подбросить в пламя еще плáвника. Мы поддерживали огонь до тех пор, пока не завидели людей Мордреда, и только тогда выстроились в щитовую стену в нескольких шагах от костра. В центре нашего строя взвилось темное знамя Саграмора, мы плотно сомкнули щиты и стали ждать.

Нас было восемьдесят четыре, а Мордред привел против нас более сотни воинов, но при виде нашей готовой к бою щитовой стены враги остановились. Несколько Мордредовых конников, пришпорив коней, ринулись через озерные отмели, надеясь обогнуть нас с флангов, но там, где южный берег близко подступал к морю, дно резко понижалось, и объехать нас всадникам не удалось, так что они спешились и вместе со щитами и копьями поспешили присоединиться к длинному строю Мордреда. Я поднял глаза: солнце наконец-то заскользило вниз к высоким западным холмам. Еще немного, и «Придвен» окажется на плаву, хотя Каддоговы люди еще возились со снастью. Ждать уже недолго, скоро приплывет Каддог, думал я, но по западной дороге подходили все новые вражеские копейщики. Силы Мордреда росли, а мы слабели.

Фергал, с бородой, украшенной лисьим мехом и увешанной косточками, вышел на песок перед нашей щитовой стеной и запрыгал на одной ноге, вытянув руку в воздух и зажмурив глаз. Он проклял наши души, посулив их огненному змию Кром Дабу и волчьей стае, что рыщет в Ущелье Стрел под сенью пиков Эрири. Женщин наших отдадут на потеху демонам Аннуина, а детей наших гвоздями приколотят к дубам Ардду, завывал он. Друид проклял наши мечи и копья и произнес заклинание, способное сокрушить наши щиты и потроха наши обратить в воду. Он выкрикивал все новые и новые наговоры, обещая, что в Ином мире пищей нам послужит дерьмо гончих Арауна, а вместо воды мы станем лизать желчь змей Кефидда.

– Глаза ваши вытекут кровью, – напевал он, – в утробах заведутся черви, а языки почернеют! На ваших глазах изнасилуют ваших женщин и убьют ваших детей!

Некоторых из нас он называл по имени, угрожая небывалыми муками, и, дабы отвратить его чары, мы запели боевую песнь Бели Маура.

С тех пор и доныне не внимал я более этой песни воинов и в жизни не слыхивал, чтобы пели ее лучше, чем на том омытом морем клочке прогретого солнцем песка. Нас было мало, зато собрались лучшие. Во всем щитовом строю нашлось бы от силы двое-трое юнцов; остальные – закаленные, опытные воины – прошли сквозь бессчетные битвы, привыкли к запаху крови и умели убивать. Боги войны!.. Ни одного слабака не было среди нас, ни одного такого, на кого нельзя было бы положиться в строю, ни одного, кто дрогнул бы в битве, и как же мы пели в тот день! Мы заглушили проклятия Фергала, и зычные наши голоса, верно, долетали через водную гладь туда, где на борту «Придвен» ждали женщины. Мы пели, взывая к Бели Мауру, что запрягал ветра в свою колесницу, чье копейное древко было что древесный ствол и чей меч крушил врага, как серп режет чертополох. Мы пели о его жертвах, брошенных догнивать в пшеничных полях, и о женах, ставших вдовами волею разгневанного Бели Маура. Башмаки его – что мельничные жернова, щит – железный утес, а высокий плюмаж шлема задевает звезды, – вот как мы пели. Мы пели, и на глаза у нас наворачивались слезы, а сердца врагов наших сжимались от страха.

Песнь завершилась яростным воплем, и не утих еще грозный гул, как из строя, прихрамывая, вышел Кулух, потрясая копьем и вызывая врага на бой. Он глумился над Мордредовыми бойцами, честил их трусами, плевал на их предков и приглашал отведать своего копья. Те наблюдали молча; никто не стронулся с места и не принял вызова. Эта оборванная, страшная рать в смертоубийстве поднаторела не хуже нас, хотя, возможно, к битве в щитовом строю и не привыкла. Здесь собралось самое отребье Британии и Арморики – разбойники, изгои и лихие люди, что стеклись под знамена Мордреда, соблазненные посулами грабежа и насилия. С каждой минутой ряды их прибывали: по косе подходили все новые воины. Но новоприбывшие устали с дороги и сбили ноги в кровь, а узкая коса ограничивала число наступающих на наши копья. Нас можно было оттеснить назад, но не обойти с флангов.

Никто, похоже, не собирался выйти на Кулуха. Кулух остановился перед Мордредом – тот стоял в центре вражеского строя.

– Ты родился от блудливой жабы, – сообщил он королю, – а зачат был трусом. Выходи и сражайся! Я хром! Я стар! Я лыс! А ты не смеешь сойтись со мной лицом к лицу! – Он плюнул в Мордреда, но ни один из Мордредовых бойцов так и не двинулся с места. – Младенцы! – насмехался над ними Кулух, а затем повернулся спиной к врагу в знак презрения.

Тогда-то из вражеских рядов и выбежал безбородый юнец. Шлем был ему велик, броней служил дрянной кожаный нагрудник, между досками щита зияла дыра. Такому молокососу, чтобы разжиться богатством, позарез требовалось совершить подвиг, и вот он набежал на Кулуха, вкладывая в крик всю свою ненависть, а прочие Мордредовы воины подбадривали его криками.

Кулух развернулся, чуть присел, направил копье врагу в пах. Юнец в свою очередь занес копье, думая достать противника поверх щита, победно завопил, ударил со всей силы – и захлебнулся собственным визгом: копье Кулуха вильнуло вверх и выхватило душу юнца через раззявленный рот. Закаленный в боях Кулух прянул назад. Противник до его щита даже не дотронулся. Умирающий споткнулся; копье торчало у него из горла. Он полуобернулся к Кулуху и упал. Кулух пинком выбил копье из руки врага, выдернул свое собственное и с силой ткнул юнца в шею. И широко улыбнулся Мордредовым людям.

– Есть еще желающие? – пригласил он.

Никто не двинулся. Кулух плюнул в Мордреда и неспешно зашагал обратно, к нашему ликующему строю. По пути подмигнул мне.

– Видал, Дерфель, как надо? – крикнул он. – Смотри да учись! – И воины захохотали.

«Придвен» уже покачивалась на волне, мерцающий силуэт светлого корпуса отражением подрагивал на воде: ветерок с запада поднимал легкую рябь. Этот ветер донес до нас вонь Мордредовой орды: смешанные запахи кожи, пота и меда. Враги в большинстве своем, конечно же, перепились: если бы не хмель, многие не дерзнули бы выйти навстречу нашим клинкам. Любопытно: не пьяный ли кураж подтолкнул навстречу Кулуху злополучного юнца, чей рот и чью глотку теперь облепили черные мухи?

Мордред уговаривал своих людей перейти в наступление, а самые храбрые среди них ободряли товарищей. Солнце как-то сразу, внезапно, опустилось ниже: лучи били нам в глаза. Я и не сознавал, как много времени прошло с тех пор, как Фергал осыпал нас проклятиями, а Кулух глумился над врагом; и все же враг по-прежнему никак не мог собраться с духом и атаковать. Несколько человек устремлялись было вперед, но прочие топтались на месте, и Мордред принимался клясть их на чем свет стоит, и смыкал ряды, и вновь подгонял бойцов. Так оно всегда и бывает. На щитовой строй так вот сразу не кинешься, тут нужна немалая отвага, а наша стена, пусть небольшая, зато крепко спаянная, держалась мощью многих прославленных воинов. Я оглянулся на «Придвен»: новый парус, закрепленный на рее, пополз вниз, развернулся – и взгляду моему предстало алое, точно кровь, полотнище, украшенное черным Артуровым медведем. Немало золота затратил Каддог на этот парус, но времени любоваться далеким кораблем у меня не было – Мордредовы люди наконец-то двинулись в наступление, а те, что похрабрее, тянули за собою прочих, вынуждая их перейти на бег.

– Держись крепче! – крикнул Артур, и мы чуть присели, согнув колени, и изготовились принять на себя всю силу сшибки. Враг был в дюжине шагов от нас, нет, уже в десяти – вот-вот с воплями кинется на наш строй. И тут Артур снова вскричал: – Давай! – И стремительный натиск приостановился, ибо противник не знал, что имелось в виду, а затем Мордред заорал:

– Бей их! – И стена щитов наконец-то обрушилась на нас.

Мое копье ударилось в чей-то щит и отлетело в сторону. Я выпустил его из пальцев и схватил Хьюэлбейн, загодя воткнутый в песок прямо перед собою. Мгновение спустя Мордредовы щиты сшиблись с нашими, и короткий меч пришелся мне в голову. От удара по шлему в ушах зазвенело, я ткнул Хьюэлбейном из-под щита, нащупывая ногу противника. Почувствовал, как лезвие куснуло плоть, провернул клинок резче, покалеченный воин зашатался, дернулся, но устоял. Из-под его помятого железного шлема выбивались черные курчавые волосы, он яростно плевался в меня, а я между тем сумел-таки вытащить Хьюэлбейн из-под щита. Я отбил в сторону его короткий меч и рубанул недруга тяжелым клинком в голову. Он рухнул на песок.

– Прямо передо мной, – крикнул я бойцу, стоявшему за мною, и он копьем добил калеку: иначе тот, чего доброго, ткнул бы меня в пах. А затем я услышал крики, и в них звенела тревога и боль; я глянул налево – мечи и топоры заслоняли мне все на свете, – и увидел, что из задних рядов поверх наших голов вражеский строй забрасывают пылающими кусками плáвника. Артур воспользовался погребальным костром как оружием: перед тем как сшиблись щитовые стены, он напоследок приказал своим людям, стоявшим ближе к огню, хватать бревна за необожженные концы и швырять их в Мордредово полчище. Вражьи копейщики непроизвольно прянули в стороны, и Артур повел наших воинов в образовавшийся проем.

– Расступись! – заорали позади меня, и я шагнул в сторону – сквозь наши ряды пробежал копейщик с громадной пылающей головней.

Он швырнул головню врагам в лицо, те расступились, уворачиваясь от раскаленного конца, и мы прыгнули в проем. Мы рубили и кололи куда придется, огонь опалял нам лица. Над нашими головами пролетели новые сгустки пламени. Напротив меня противник отшатнулся от жара, подставив незащищенный бок моему соседу: под ударом копья затрещали ребра, на губах у раненого запузырилась кровь – и он рухнул. А я пробился уже во второй вражеский ряд; упавшее полено обожгло мне ногу, но боль моя превратилась в ярость, направившую Хьюэлбейн прямо в лицо очередному недругу. Стоявшие сзади воины пинками забросали пламя песком, они все напирали и напирали, выталкивая меня в третий ряд. Теперь мечом мне было не размахнуться: меня притиснуло к врагу вплотную, щит к щиту, – тот бранился, плевался в меня, пытался просунуть свой собственный меч под край моего щита. Из-за моего плеча вынырнуло копье, ударило моего противника в щеку, и давление щита чуть ослабло – ровно настолько, чтобы я навалился со всей силой на свой собственный щит и размахнулся Хьюэлбейном. Помню, как я с невнятным, яростным воплем вколачивал поверженного врага в песок. Безумие битвы владело нами, отчаянное безумие бойцов, запертых на тесном пятачке, но сдавал позиции – враг. Бешенство оборачивалось ужасом, и мы сражались как боги. Слепящее солнце зависло точно над западным холмом.

– Щиты! Щиты! Щиты! – взревел Саграмор, напоминая о необходимости держать строй, и мой сосед справа сцепил свой щит с моим, и усмехнулся, и ткнул вперед копьем.

Я заметил вражеский меч, отведенный назад для могучего удара, и подставил Хьюэлбейн ему навстречу: лезвие пришлось точно в запястье противника и перерубило кость, словно хрупкий тростник. Меч отлетел к нам в тыл: окровавленные пальцы по-прежнему сжимали рукоять мертвой хваткой. Воин слева от меня пал от удара копьем в живот, но боец из второго ряда занял его место и с громогласным проклятием выставил щит вперед и завращал мечом.

Очередное пылающее полено пролетело над нашими головами и обрушилось на двух вражеских копейщиков; те отшатнулись друг от друга. Мы прыгнули в проем и вдруг осознали, что перед нами – песок. Просто песок.

– Держитесь вместе! – закричал я. – Вместе держитесь!

Враг отступал. Воины переднего ряда все погибли или истекали кровью, во втором ряду живых тоже не осталось, а в последнем ряду собрались те, кто сражаться не рвался, и потому этих вырезать было проще простого. Эти подонки поднаторели в насилии и знали толк в грабеже, а вот с щитовым строем заматерелых убийц в жизни не сталкивались. А мы убивали – о, как убивали! Их стена рушилась, подточенная огнем и страхом, а мы орали победную песнь. Я споткнулся о чье-то тело, упал вперед, перекатился на спину, прикрывая лицо щитом. По щиту с оглушительным грохотом ударил чей-то меч, но затем люди Саграмора перешагнули через меня, и какой-то копейщик помог мне подняться.

– Ранен? – спросил он.

– Нет.

И он ломанулся вперед. Я оглянулся – не надо ли где укрепить нашу стену? – но повсюду, куда ни глянь, ширина ее составляла никак не менее трех человек, и эти три ряда неодолимо продвигались вперед через кровавые завалы убитых врагов. Бойцы, всхрапывая, размахивали мечами, тыкали копьями, кромсали металлом вражью плоть. Такова одуряющая слава войны, головокружительное упоение, ведомое тому, кто проломил щитовую стену и напоил меч кровью ненавистного врага. Я наблюдал за Артуром – а человека добрее я в жизни не встречал! – и глаза его сияли радостью. Галахад – не он ли всякий день молился о соблюдении Христовой заповеди любить ближних своих? – ныне убивал пресловутых ближних сноровисто и деловито. Кулух выкрикивал оскорбления. Он давно отбросил щит, чтобы сподручнее было орудовать тяжелым копьем. Гвидр широко усмехался из-под нащечников; Талиесин пел – пел, приканчивая раненых врагов по следам нашего стремительного наступления. В сшибке щитовых стен побеждают не разум и осмотрительность, но божественная одержимость и сокрушительный натиск.

И враг не выдержал нашего безумия: Мордредовы люди дрогнули и кинулись врассыпную. Мордред попытался удержать их, но тщетно, так что он бежал в крепость вместе с ними. Иные из наших, все еще опьяненные яростью битвы, бросились было в погоню, но Саграмор отозвал их назад. Сам он был ранен в щитовое плечо, но от помощи упрямо отказывался. Нумидиец грозно рявкнул на своих бойцов, не веля трогаться с места. Мы не смели преследовать неприятеля, пусть и побежденного, ведь тогда мы оказались бы на более широкой части косы, где нас ничего не стоило взять в окружение. Мы остались, где были, и глумились над врагами, называя их трусами.

Чайка выклевывала глаза трупу. Я посмотрел в другую сторону и увидел, что «Придвен» уже повернула к нам и отдала швартовы, хотя яркий ее парус беспомощно обвисал на легком ветерке. И все же ладья чуть стронулась с места, и алое полотнище роняло длинную мерцающую тень на зеркальную поверхность воды.

Но Мордред тоже увидел ладью и громадного медведя на парусе и понял, что враг его того и гляди ускользнет морем, и заорал на своих людей, приказывая выстроить новую щитовую стену. Подкрепления прибывали с каждой минутой, в том числе люди Нимуэ: в строю, что готовился выступить против нас, я заметил двух кровавых щитов.

Мы отступили на прежнее место и выстроили щитовую стену на пропитанном кровью песке прямо перед костром, что помог нам одержать верх в предыдущей атаке. Тела наших первых четырех погибших обгорели лишь до половины: обожженные лица гнусно усмехались нам сморщенными, почерневшими губами, обнажая выбеленные зубы. Трупы врагов мы оставили на песке – как преграду на пути живых, а наших мертвых оттащили назад и сложили грудой у костра. Мы потеряли шестнадцать человек, и десятка два были серьезно ранены, но для щитовой стены людей у нас пока хватало: сражаться мы могли.

Талиесин пел нам. Пел песнь своего собственного сочинения о Минидд-Баддоне, и под ее жесткий ритм мы вновь сомкнули щиты. Наши обагренные кровью мечи и копья затупились, а враг пришел со свежими силами; и все же, едва Мордредовы ряды подались нам навстречу, мы ликующе завопили. «Придвен» почти не двигалась: ни дать ни взять корабль, парящий над зеркалом, – но вот над корпусом, словно крылья, взметнулись длинные весла.

– Убейте их! – завизжал Мордред: теперь и им овладела битвенная ярость и погнала его на наш строй.

Горстка храбрецов поддержала его, а следом за ними устремились безумцы Нимуэ, так что первая волна обрушилась на нас вразброд. Но были там и вновь пришедшие, которым не терпелось себя показать; и мы снова чуть присели, согнув колени, и спрятались за кромками щитов. Солнце било в глаза, но за мгновение до того, как одержимая толпа врезалась в наш строй, я заметил на западном холме отблески света и понял: там, на вершине, ждут еще копейщики. Мне показалось, на холм поднялась целая армия, но откуда она взялась и кто ее ведет, я не знал, а потом мне было уже некогда думать о новоприбывших. Я выставил щит вперед, и ряды сшиблись; от удара культя болезненно заныла, и я завопил от боли, круша врагов Хьюэлбейном. Прямо передо мной воздвигся кровавый щит, и я зарубил противника, отыскав брешь между нагрудником и шлемом. Я стряхнул с Хьюэлбейна его останки и яростно накинулся на нового врага, помешанного бедолагу, и отшвырнул его прочь, раскровенив ему щеку, нос и глаз.

Эти первые нападающие вырвались вперед, обогнав Мордредов строй, но теперь на нас обрушились основные силы, и мы подались навстречу атаке и, вызывающе вопя, ударили копьями поверх кромки щитов. Помню смятение, звон меча о меч, громкий треск при сшибке щита о щит. Битва – это вопрос дюймов, но никак не миль. Лишь несколько дюймов отделяют тебя от врага. Ты чуешь, как разит от противников медовухой, слышишь, как дыхание их клокочет в горле, как они покрякивают и перетаптываются с ноги на ногу; в глаза тебе летят брызги слюны; ты настороженно озираешься, смотришь в глаза следующей намеченной жертве, находишь щель, бьешь в цель, снова смыкаешь щитовую стену, делаешь шаг вперед, чувствуя, как напирают сзади, едва не спотыкаешься о тела убитых тобою недругов, выпрямляешься, проталкиваешься вперед, а впоследствии мало что помнишь, кроме как удары, едва тебя не прикончившие. Ты из сил выбиваешься, давишь и колешь, лишь бы проделать брешь в неприятельском щитовом строю, а потом всхрапываешь, и тычешь, и рубишь, расширяя проем. Тут-то и накатывает безумие, ибо противник поддается, и ты волен убивать, точно бог, потому что враги испуганы и бегут или испуганы и приросли к месту, и все, что они могут, – это умирать, а ты – ты словно серпом жнешь их души.

Эту атаку мы тоже отбили. Мы опять забросали врагов пылающими головнями из нашего костра и опять проломили их стену, но и наша собственная не устояла. Помню, как ярко сияло солнце из-за высокого западного холма; помню, как, спотыкаясь, выбрался на открытую полосу песка и заорал своим людям, чтобы меня поддержали; помню, как рубанул Хьюэлбейном врага по незащищенному загривку и смотрел, как кровь скапливается в рассеченных волосах, а голова откидывается назад. И тут я осознал, что два щитовых строя сокрушили друг друга и мы теперь – жалкая горстка истекающих кровью бойцов на пропитанной кровью песчаной косе, заваленной обгорелыми кусками дерева.

Но мы победили. Задние ряды неприятеля обратились в бегство, лишь бы не испытать на своей шкуре наши мечи, но в центре, где сражались Мордред и Артур, воины стояли насмерть: вокруг этих двух вождей битва кипела беспощадная. Мы попытались окружить Мордредовых людей, но не вышло, и я видел, как нас мало и сколь многие из нас никогда больше не возьмут в руки оружие, ибо кровь наша напитала пески Камланна. Целая толпа врагов наблюдала за нами с дюн, но эти трусы не пожелали прийти на помощь соратникам, так что последние уцелевшие из числа наших сражались с последними из людей Мордреда. Я видел, как Артур рубится Экскалибуром, пытаясь добраться до короля; были там и Саграмор, и Гвидр. Я тоже вступил в битву, отбил щитом чье-то копье и ткнул вперед Хьюэлбейном; в горле у меня першило, словно от дыма, а голос напоминал воронье карканье. Я атаковал очередного врага – Хьюэлбейн оставил зарубку на его щите. Противник отпрянул; на то, чтобы выйти вперед, сил у него уже не нашлось, да и мои силы были на исходе: я просто стоял и глядел на него, и пот заливал мне глаза. Вот он медленно шагнул вперед, я сделал выпад мечом, он отшатнулся от удара по щиту и ткнул в меня копьем, я в свою очередь подался назад. Я тяжело дышал; и повсюду на перешейке измученные люди сражались друг с другом.

Галахад был ранен – мечевая рука сломана, лицо залито кровью. Кулух погиб. Как это произошло, я не видел; когда я нашел его тело, в паху его торчало два копья. Саграмор захромал, но его молниеносный меч был по-прежнему смертоносен. Нумидиец прикрывал Гвидра, а тот пытался добраться до отца: на щеке у юноши кровоточил порез. Гусиные перья на Артуровом шлеме покраснели от крови, плащ покрылся алыми разводами. На моих глазах Артур зарубил статного широкоплечего воина – отбил его отчаянный выпад и со всей силы обрушил сверху вниз Экскалибур.

Тут-то и напал Лохольт. Вплоть до того момента я его не видел; но вот он заметил отца, пришпорил коня и единственной уцелевшей рукой отвел копье назад. С песней ненависти на устах он ворвался в толчею обессиленных бойцов. Глаза коня побелели от ужаса, но шпоры гнали его вперед, а Лохольт уже нацелил острие на Артура, но тут Саграмор подобрал чье-то копье и швырнул его под ноги коню. Конь споткнулся о тяжелое древко и рухнул набок, подняв тучу песка. Саграмор шагнул в свистопляску молотящих копыт и словно серпом резанул темным лезвием вбок – и я увидел, как из шеи Лохольта струей забила кровь. Но едва Саграмор выхватил Лохольтову душу, как какой-то кровавый щит метнулся вперед и атаковал Саграмора копьем. Саграмор ударил мечом наотмашь, стряхнув с острия Лохольтову кровь, и кровавый щит с визгом рухнул наземь. И тут дружный крик возвестил, что Артур добрался-таки до Мордреда, – и все мы непроизвольно обернулись посмотреть, как эти двое сойдутся в смертельной схватке. Ненависть длиною в жизнь распаляла их.

Мордред неспешно выставил вперед меч, затем махнул им назад, давая понять своим людям, что Артур – его добыча. Враги послушно расступились. Мордред, как в день коронации на Кар-Кадарне, был весь в черном: в черном плаще, черном нагруднике, черных штанах, черных сапогах и черном шлеме. Тут и там черный доспех испещрили зарубки – клинки процарапали слой засохшей смолы до блестящего металла. Щит тоже был замазан смолой; единственными проблесками цвета стали увядшая веточка вербены на шее да глазницы черепа, укрепленного на гребне шлема. Детский череп, догадался я: уж больно он маленький, в глазницы его набили красных лоскутов. Мордред, подволакивая увечную ногу, заковылял вперед, размахивая мечом. Артур жестом велел нам отойти подальше, освобождая место для поединка. Он поудобнее перехватил Экскалибур и поднял свой серебряный щит – иссеченный и окровавленный. Сколько нас уцелело? Не знаю. Сорок? Может, и меньше, а «Придвен» уже дошла до того места, где река заворачивала, и теперь скользила к нам с камнем-мороком на носу. Парус едва подрагивал на легком ветерке. Весла мерно ходили вверх-вниз. До полной воды оставалось всего ничего.

Мордред сделал выпад. Артур отбил его меч и в свою очередь атаковал; Мордред шагнул назад. Король был проворен и молод, но из-за увечной ноги и глубокой раны в бедре, полученной в Арморике, уступал Артуру в подвижности и гибкости. Мордред облизнул пересохшие губы, снова рванулся вперед – и в вечернем воздухе раздался звон мечей. Один из наблюдающих врагов вдруг зашатался и упал – непонятно почему – и уже не двинулся более, а Мордред стремительно наступал, выписывая мечом слепящую арку. Артур парировал Экскалибуром и резко выдвинул щит вперед, рассчитывая опрокинуть противника; Мордред отшатнулся. Артур завел руку назад для выпада, но Мордред устоял-таки на ногах, подался вспять, отбил клинок и молниеносно атаковал в ответ.

Я видел: на носу «Придвен» стоит Гвиневера и рядом с нею Кайнвин. В ясном вечернем свете казалось, будто корпус ладьи сияет серебром, а парус – из тончайшего алого полотна. Длинные весла поднимались и опускались снова и снова; медленно плыла она вперед, пока дыхание теплого ветра не наполнило наконец парус с изображением медведя, – и у серебряных бортов взбурлила вода. И тут Мордред завизжал и ринулся в атаку, меч ударил о меч, и с грохотом сшиблись щиты, и Экскалибур смахнул жуткий череп с гребня Мордредова шлема. Мордред с силой размахнулся назад; Артур поморщился – лезвие противника угодило-таки в цель, – но оттолкнул короля щитом, и противники разошлись.

Артур прижал мечевую руку к боку, куда пришелся удар, и покачал головой, словно отрицая, что задет. А вот Саграмор был ранен. До сих пор он наблюдал за поединком, теперь вдруг качнулся вперед, споткнулся и рухнул на песок. Я подбежал к нему.

– Копьем в брюхо ткнули, – объяснил он, и я увидел: он сжимает живот обеими руками, чтобы кишки не вывалились на песок.

В тот миг, когда нумидиец зарезал Лохольта, кровавый щит ударил Саграмора копьем и погиб при этом сам, но теперь умирал и Саграмор. Я обнял его здоровой рукой и перевернул на спину. Он стиснул мою кисть. Зубы его стучали, он стонал – и все же с трудом приподнял голову в шлеме, посмотреть, что будет дальше. Артур осторожно двинулся вперед.

На поясе Артура выступила кровь. Последний Мордредов удар вгрызся в доспех: клинок, пройдя между чешуйчатыми металлическими пластинами, глубоко впился в плоть. При каждом Артуровом движении в прорехе, там, где меч пропорол доспех, проступала и поблескивала свежая кровь, но вот Артур внезапно прыгнул вперед и перевел предсказуемый выпад в неожиданный рубящий удар сверху вниз. Мордред отбил его щитом – широким движением повел щит в сторону, чтобы отбросить Экскалибур как можно дальше, и ткнул вперед собственным мечом. Артур принял эту атаку на щит, отвел назад Экскалибур, и тут я заметил, что щит его качнулся назад, а меч Мордреда скользит вверх по ободранному серебряному покрытию. Мордред завопил, надавил на лезвие сильнее, но Артур острия меча не видел – до тех пор, пока оно не показалось над краем щита и не ударило в прорезь для глаз.

Я увидел кровь. А еще я увидел, как Экскалибур обрушивается с небес ударом, мощнее которого Артур отродясь не наносил.

Экскалибур рассек Мордредов шлем. Разрубил черное железо, точно пергамент, раскроил череп короля и вгрызся в мозг. Артур – в прорези его шлема блестела кровь – пошатнулся, выпрямился и рывком высвободил Экскалибур, взметнув каскад кровавых капель. Мордред – умер он в тот самый момент, как Экскалибур рассек его шлем, – рухнул на песок перед победителем, а Мордредовы люди, видя, что король их погиб, а Артур по-прежнему на ногах, глухо застонали и отступили назад.

Я высвободил руку из судорожно сжатых Саграморовых пальцев.

– Щитовой строй! – завопил я. – Все в щитовой строй!

Наш потрясенный боевой отряд – жалкая горстка уцелевших воинов – сомкнул ряды, заслоняя Артура, мы сцепили иссеченные щиты и с рычанием двинулись вперед, перешагнув через безжизненное тело Мордреда. Я подумал, противник вернется мстить, но вместо того вражеские копейщики отошли назад. Их вожди погибли, а мы сдаваться явно не собирались, – и рисковать жизнью снова им нимало не улыбалось.

– Оставайтесь здесь! – приказал я щитовому строю и вернулся к Артуру.

Мы с Галахадом осторожно сняли шлем с его головы – и хлынул поток крови. Меч не попал в правый глаз – промахнулся на ширину пальца, но пробил кость над глазом, и из раны толчками вытекала кровь.

– Ткани! – крикнул я; и один из раненых отодрал лоскут от курки убитого на прокладку, а Талиесин наложил повязку, оторвав длинную, узкую полосу от собственного подола. Едва бард закончил, Артур поднял взгляд на меня и попытался заговорить.

– Тише, господин, – промолвил я.

– Мордред?

– Он мертв, господин, – заверил я, – он мертв.

Артур словно бы улыбнулся, а между тем нос «Придвен» уже заскреб о песок. Раненый был бледен как полотно, по щеке растекались струйки крови.

– Теперь отращивай бороду, Дерфель, – напомнил он.

– Да, господин, отращу, – отозвался я. – Только разговаривать не надо. – На поясе его выступила кровь, слишком много крови, однако снять с него доспех, чтобы осмотреть эту рану, я не мог, хотя и подозревал, что она худшая из двух.

– Экскалибур, – промолвил Артур.

– Тише, господин.

– Возьми Экскалибур, – настаивал он. – Возьми его и брось в море. Обещаешь?

– Обещаю, господин, обещаю.

Я принял окровавленный меч из его руки и отошел назад: четверо уцелевших подняли Артура и понесли его к ладье. Раненого передали через борт, Гвиневера помогла принять его и уложила на палубу «Придвен». Из пропитанного кровью плаща она соорудила подушку, присела рядом, погладила его по лицу.

– Дерфель, ты идешь? – спросила она.

Я указал на воинов, что по-прежнему держали щитовой строй.

– Мы можем их забрать? – спросил я. – И раненых тоже?

– Еще двенадцать человек, – откликнулся Каддог с кормы. – Не больше двенадцати. Для других места нет.

Рыбачьи лодки так и не пришли. Да и зачем бы? Зачем бы людям мешаться в смертоубийство, кровопролитие и безумие, когда их работа – добывать пищу из моря? У нас была только «Придвен»; а значит, придется ладье отплыть без меня. Я улыбнулся Гвиневере.

– Я не могу ехать, госпожа, – сказал я, обернулся и жестом указал на щитовую стену. – Кто-то должен остаться и провести этих воинов по мосту мечей. – Культя моей левой руки сочилась кровью, на ребрах остался синяк, но я был жив. Саграмор умирал, Кулух погиб, Галахад и Артур ранены. Кроме меня – никого. Я – последний из Артуровых вождей.

– Я могу остаться! – вмешался Галахад.

– Со сломанной рукой ты сражаться не в состоянии, – возразил я. – Садись в ладью и бери с собой Гвидра. И торопись! Начинается отлив.

– Остаться следует мне, – запротестовал Гвидр.

Я схватил его за плечи и подтолкнул к отмели.

– Ступай с отцом, – сказал я, – ради меня. И скажи ему, я был верен до конца. – Я резко остановил его, развернул лицом к себе и увидел, что юное лицо мокро от слез. – Скажи отцу, я любил его до последнего.

Гвидр кивнул, и они с Галахадом поднялись на борт. Так Артур воссоединился с семьей, а я отступил назад, и Каддог веслом оттолкнулся от берега. Я поднял глаза на Кайнвин и улыбнулся. Хотя в моих глазах блестели слезы, я не знал, что сказать, кроме того лишь, что подожду ее под яблоневыми деревьями Иного мира.

Но пока я неуклюже подбирал слова, а корабль сползал по песку на воду, она легко ступила на нос и прыгнула в волны.

– Нет! – закричал я.

– Да, – сказала она и протянула мне руку, чтобы я помог ей выбраться на берег.

– Ты знаешь, что они с тобой сделают? – спросил я.

Кайнвин показала мне нож в левой руке, давая понять, что убьет себя, но живой Мордредовым людям не дастся.

– Мы слишком долго пробыли вместе, любовь моя, чтобы расстаться теперь, – проговорила она, и встала рядом со мною, и долго смотрела, как «Придвен» уходит в глубокую воду. Наша последняя оставшаяся в живых дочка и ее дети уплывали прочь. Начался отлив, и первые волны понесли серебристый корабль к морю.

Я сидел с Саграмором, пока он не испустил дух. Я баюкал его голову на коленях, держал его за руку и говорил с ним, провожая его душу на мост мечей. Затем, со слезами на глазах, я зашагал назад к нашей маленькой щитовой стене и увидел, что Камланн заполонили копейщики. Пришла целая армия – пришла слишком поздно, чтобы спасти своего короля, но как раз вовремя, чтобы прикончить нас. Наконец-то я увидел и Нимуэ: ее белый конь и белое платье ярко сияли в тени дюн. Моя былая подруга и единожды возлюбленная стала теперь моим злейшим врагом.

– Приведи мне коня, – велел я копейщику.

Кони бродили тут и там неприкаянно; воин подбежал к одной из лошадей, ухватил ее за уздечку и привел ко мне. Я попросил Кайнвин отстегнуть мне щит, затем копейщик подсадил меня в седло, и, едва взгромоздившись на лошадь, я засунул Экскалибур под левую мышку, а поводья взял в правую руку. Я пришпорил кобылу, она скакнула вперед, я еще раз наподдал пятками, и она помчалась во весь опор, копытами раскидывая песок и расшвыривая с дороги людей. Теперь я скакал сквозь строй Мордредовых воинов, только боевого духа в них уже не осталось, ибо они потеряли своего господина. Они лишились вождя, сзади надвигалось воинство безумцев Нимуэ, а за оборванной ратью Нимуэ шла третья армия. Новая армия ступила на пески Камланна.

Именно эту армию я видел на высоком западном холме, и я понял: она, должно быть, шла на юг след в след за Мордредом, чтобы захватить Думнонию себе. Эта рать явилась поглядеть, как Артур и Мордред уничтожат друг друга, и теперь, когда битва закончилась, воинство Гвента медленно двинулось вперед под знаменами со знаком креста. Гвентцы пришли править Думнонией и возвести Мэурига на королевский трон. Их красные плащи и алые плюмажи в сумерках казались совсем черными. Я поднял глаза: в небе проступили первые звезды.

Я направил коня к Нимуэ и остановился в сотне шагов от моей былой подруги. Я видел: Олвен не сводит с меня глаз, я ощущал на себе ненавидящий взгляд Нимуэ; и вот я улыбнулся ей, взял Экскалибур в правую руку и высоко поднял левую культю – пусть Нимуэ знает, как я одолел ее чары. А затем я показал ей Экскалибур.

Она разом поняла, что я задумал.

– Нет! – завизжала Нимуэ. Ее безумная армия завопила вместе с нею, и от невнятной тарабарщины содрогнулось вечернее небо.

Я вновь засунул Экскалибур под мышку, подобрал повод и ударил кобылу пятками, разворачивая ее кругом. И погнал лошадь вперед, на взморье; я слышал, что Нимуэ галопом мчится за мной, но она опоздала, о, как она опоздала!

Я скакал к «Придвен». Легкий ветерок наполнял алый парус; ладья уже отошла от косы на изрядное расстояние, и нос ее с камнем-мороком взлетал и падал на бессчетных волнах. Я вновь пришпорил кобылу: она замотала головой, но я наподдал ей пятками, и криком послал ее в темнеющее море, и гнал ее все дальше и дальше, пока холодные волны не заплескались у нее под грудью, и только тогда выпустил повод. Лошадь дрожала крупной дрожью, я взял Экскалибур в правую руку.

Я отвел руку назад. Меч был в крови, но лезвие словно светилось изнутри. Когда-то Мерлин рассказывал, будто Меч Риддерха в конце концов обратится в пламя; может, так оно и вышло – или это просто слезы застили мне взор?

– Нет! – застонала Нимуэ.

И я бросил Экскалибур, с силой бросил его ввысь и как можно дальше, в глубокие воды, туда, где прибой встарь проложил себе путь через пески Камланна.

Экскалибур описал круг в вечернем воздухе. В целом мире не было меча прекраснее. Мерлин клялся, что клинок тот откован самим Гофанноном в кузне Иного мира. То был Меч Риддерха и ценнейшее из Сокровищ Британии. Артуров меч, дар друида, вращаясь, полетел навстречу темнеющему небу, и лезвие вспыхнуло синим пламенем на фоне яснеющих звезд. На краткий миг меч застыл в вышине слепящей сине-огненной чертой, а затем упал.

Упал точно посередине русла. Всплеска не было: проблеском вспенилась вода – и меча не стало.

Пронзительно завопила Нимуэ. Я поворотил кобылу и погнал ее назад, на взморье, через завалы битвенного хлама, – туда, где ждал мой последний боевой отряд. И тут я увидел – воинство безумцев рассеивается. Они уходили, а уцелевшие Мордредовы люди бежали по взморью, спасаясь от наступающих войск Мэурига. Думнония падет, слабый король возьмет власть в свои руки, саксы вернутся – но мы останемся в живых.

Я соскользнул с коня, взял Кайнвин за руку и повел ее на вершину ближайшей дюны. В западном небе пылало алое зарево, ибо солнце уже зашло; мы стояли вдвоем в сумерках мира и глядели, как «Придвен» взлетает и падает на волнах. Парус ее наконец-то наполнился, ибо вечерний ветер налетел с запада, нос рассекал воду, а за кормой тянулся пенный след. Ладья держала курс на юг, а затем вдруг свернула на запад. Ветер по-прежнему дул с запада, а ведь ни один корабль не может идти прямо против ветра, но я клянусь вам, «Придвен» – шла. Она плыла на запад, и ветер дул с запада, однако парус ее надувался и высокий нос рассекал воду; а может, я просто сам толком не соображал, что вижу, ибо слезы застилали мне глаза и орошали щеки.

А пока мы глядели, над водой заклубился серебристый туман.

Кайнвин крепко, до боли, вцепилась в мою руку. Родившееся из малого пятнышка на воде, постепенно мерцающее марево растекалось все шире. Солнце уже зашло, луны не было, лишь звезды, и сумеречное небо, и сбрызнутое серебром море, и ладья под темным парусом – но туман все равно мерцал и переливался внутренним светом. Мерцал, точно серебряная звездная пыль. Или, может, это у меня в глазах стояли слезы?

– Дерфель! – окликнул Сэнсам. Он явился с Мэуригом и теперь карабкался по песку к нам. – Дерфель! – позвал он. – Ты мне нужен! Иди сюда! Сейчас же!

– Дорогой господин мой, – промолвил я, обращаясь вовсе не к Сэнсаму. Я говорил с Артуром. Я глядел вдаль и плакал, одной рукою обнимая Кайнвин, пока светлая ладья не затерялась в мерцающем серебристом тумане.

Так ушел господин мой.

И более его не видели.

Историческая справка

Историк Гильдас, написавший «О разорении и завоевании Британии» («De Excidio et Conquestu Brittaniae») предположительно в пределах жизни одного поколения артуровского периода, отмечает, что в битве при «Badonici Montis» (что сегодня обычно переводят как «гора Бадон») имела место осада. Но, что любопытно, Гильдас не упоминает о причастности Артура к великой победе, когда, как он сетует, «негодяи были разгромлены в последний раз»[10]. «История бриттов» («Historia Brittonum»), возможно написанная человеком по имени Ненний (а возможно, и нет) по меньшей мере два века спустя после времен Артура, – первый документ, в котором утверждается, что Артур был бриттским военачальником, сражался на «горе Бадона» («Mons Badonis»), и в битве этой «от руки Артура пало в один день девятьсот шестьдесят вражеских воинов, и поразил их не кто иной, как единолично Артур»[11]. В X веке монахи Западного Уэльса составили «Анналы Камбрии» («Annales Cambriae»), где упоминается «Битва при Бадоне, в которой Артур носил крест Господа нашего Иисуса Христа три дня и три ночи на своих плечах и бритты были победителями»[12]. Беда Достопочтенный, саксонский автор, написавший в VIII веке «Церковную историю народа англов» («Historia Ecclesiastica Gentis Anglorum»), тоже сообщает о поражении, однако об Артуре не упоминает ни словом. Это и неудивительно, учитывая, что сведения свои Беда почерпнул главным образом у Гильдаса. Эти четыре документа – практически единственные наши ранние источники (причем три из них – недостаточно ранние), в которых содержится информация о битве. А была ли она вообще?

Историки, существование легендарного Артура признающие крайне неохотно, соглашаются тем не менее, что около 500 года бритты одержали победу над захватчиками-саксами в великой битве в месте под названием Mons Badonicus, Mons Badonis, Badonici Montis, Mynydd Baddon, или гора Бадон, или просто Бадон. По-видимому, в результате этой битвы наступление саксов на бриттские земли было остановлено и не возобновлялось на протяжении жизни целого поколения. Именно в этом сражении, если верить сетованиям Гилдаса, «негодяи были разгромлены в последний раз», ибо в течение последующих двух сотен лет саксы распространились по всей территории нынешней Англии и вытеснили коренных бриттов с насиженных мест. В рамках мрачного периода мрачнейшей из эпох в истории Британии эта единственная битва выделяется как событие по-настоящему важное, но, к сожалению, мы не знаем в точности, где она произошла. Гипотез существует немало: тут и Лиддингтон-Касл в Уилтшире, и Бэдбери-Рингз в Дорсете. Гальфрид Монмутский, автор XII века, местом действия выбирает Бат (возможно, потому, что Ненний называет горячие источники Бата «balnea Badonis» («Бадонской купальней»)). Историки более поздние ссылаются на Малый холм Солсбери, чуть к западу от Батистона, в долине реки Эйвон близ Бата; эту версию я и использовал в романе. Была ли это осада? Никто не знает доподлинно; более того, неизвестно, кто кого осаждал. В целом все сходятся на том, что битва, скорее всего, состоялась на горе Бадон (где бы уж таковая ни находилась); возможно, имела место осада (хотя и не обязательно); произошло это все около 500 г. н. э. (хотя ни один историк за точность этой даты не поручится); и великая победа, по всей видимости, была одержана не без помощи Артура.

Ненний – если, конечно, он и впрямь является автором «Истории бриттов» – приписывает Артуру двенадцать битв, мест в большинстве случаев не называя, а про Камланн – битву, что традиционно завершает жизнеописание Артура, – не говорит ни слова. Самое раннее упоминание об этом сражении содержится в «Анналах Камбрии», но «Анналы» написаны слишком поздно и авторитетным источником не считаются. Таким образом, битва при Камланне еще более загадочна, чем сражение при горе Бадон, и гипотетическое место ее – если, конечно, сражение не является плодом вымысла – определить невозможно. Гальфрид Монмутский сообщает, что битва произошла на реке Камел в Корнуолле, в то время как сэр Томас Мэлори, автор XV века, помещает ее на равнине Солсбери. Другие авторы называют Камлан в Мерионете (Уэльс), реку Кэм, что протекает мимо Саут-Кэдбери (Кар-Кадарн), Адрианов Вал и даже места в Ирландии. Я выбрал местом действия Долиш-Уоррен в Южном Девоне – по той единственной причине, что некогда держал лодку в устье реки Экс и по пути к морю проплывал мимо Уоррена. Название Камланн, возможно, означает «извилистая река», а русло реки Экс именно таково – хотя мой выбор продиктован исключительно личными пристрастиями.

В «Анналах Камбрии» о Камланне сообщается в двух словах: «Битва при Камланне, в которой пали Артур и Медраут (Мордред)»[13]. Возможно, так все и было, но предание утверждает, будто Артур вовсе не умер от ран, а был переправлен на волшебный остров Авалон, где спит и по сей день, равно как и его воины. Разумеется, в области столь сомнительные уважающий себя историк не вторгается, вот разве что отметит, что вера в бессмертие Артура отражает глубокую и общераспространенную ностальгию об утраченном герое и что во всей Британии не найдется легенды более живучей. В «Черной книге Кармартена» говорится: «Могила Марка, могила Гвитира, могила Гугауна Алого Меча, а о могиле Артура и помыслить грешно». Вероятно, Артур не был королем, а возможно, и не жил вовсе, но, невзирая на все усилия историков опровергнуть его существование, для миллионов людей по всему миру он и по сей день, как сказал переписчик XIV века, «Arturus Rex Quondam, Rexque Futurus» («Артур, наш король Былого и Грядущего»).

Примечания

1

Названия мест, отмеченных звездочкой, упоминаются в исторических хрониках.

2

Неполная цитата из знаменитого стихотворения римского поэта Валерия Катулла (87–57 гг. до н. э.): «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. /Nescio, sed fieri sentio et excrucior» («И ненавижу ее, и люблю. „Почему же?“ – ты спросишь. /Сам я не знаю, но так чувствую я – и томлюсь». Пер. Ф. Петровского).

3

Фосс-Уэй (Fosse Way) – одна из основных римских дорог в Британии; соединяла города Линкольн и Эксетер, от foss – канава и way – дорога (по обеим сторонам дороги были прорыты рвы).

4

Мф. 6: 19.

5

Втор. 23: 2.

6

Отверстие в фальшборте или на палубе судна для удаления за борт воды.

7

Талиесин перефразирует строки библейского псалма; в оригинале: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе» (Пс. 136: 1).

8

Воин, Отец, Лев, Ворон, Перс, Жених, Солнечный Вестник (лат.).

9

Исх. 22: 18.

10

В переводе В. Эрлихмана это место звучит так: «где нечестивые полчища были окончательно разбиты».

11

Перевод А. Бобович.

12

Перевод Р. Механны.

13

В переводе Р. Механны это место звучит так: «Битва при Камланне, в которой Артур и Медрауд умертвили друг друга».

Content

Бернард Корнуэлл
Экскалибур

Действующие лица

Место действия

Часть первая Костры Май-Дана

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая Минидд-Баддон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья Проклятие Нимуэ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвертая Последнее волшебство

Глава 1

Глава 2

Историческая справка

Примечания