Григорий Явлинский

Деморденизация. Современная Россия: экономические оценки и политические выводы

Деморденизация. Современная Россия: экономические оценки и политические выводы

Апрель — октябрь 2002 года

Экономические успехи

Последние годы были для российской экономики относительно благоприятным периодом. После 7 лет глубокого спада производства в 1991-98 годах российская экономика значительно улучшила свои показатели. За 2000-2001 год реальный ВВП вырос примерно на 14 %, а с учетом ожидаемого 4 %-ного роста в 2002 г. прирост ВВП за три года составит 19 %. Произошло заметное повышение уровня реальных доходов населения и потребительского спроса, сильно пострадавших в ходе кризиса 1998 г. Последние два года были также отмечены повышенным оптимизмом инвесторов как в экспортном секторе экономики, так и в некоторых обрабатывающих отраслях, активно конкурирующих с импортом на внутреннем рынке. Экспорт вот уже второй год превышает сто миллиардов долларов, обеспечивая крупное активное сальдо торгового и платежного балансов и нормализацию расчетов по внешнему долгу, а также относительную стабильность курса национальной валюты.

Существенное улучшение экономических показателей последних лет экономисты и политики обычно объясняют девальвацией рубля и высокими ценами на нефть. Это в принципе верно: толчок действительно дали обстоятельства, которые можно назвать исключительными — быстрое обесценение рубля в конце 1998-начале 1999 г. (в три-четыре раза в течение считанных месяцев) и почти трехкратный рост мировых цен на нефть в течение 1999-2000 гг. Вместе с тем нельзя отрицать, что в последние годы и в самой российской экономической системе произошли положительные изменения.

Так, рост инвестиций в экспортно-сырьевом секторе, связанный с резким увеличением доходов в результате взлета мировых цен на сырье, постепенно вышел за его рамки и охватил ряд отраслей, работающих преимущественно на внутренний рынок. Все большую роль в экономической динамике начинает играть расширение внутреннего спроса, поддерживаемое как ростом доходов населения, так и инвестиционной активностью в реальном секторе. Более того, увеличение личного потребления населения превратилось сегодня в главный фактор увеличения производства.

За последние три года отчасти восстановилась сильно пострадавшая в ходе "августовского" кризиса инфраструктура банковской системы, наблюдается устойчивый рост ее основных стоимостных параметров — собственного капитала, объема привлеченных средств, в том числе и средств населения, кредитования реального сектора экономики. Снизилась зависимость банковского сектора от государственных финансов, возрастающую роль в его операциях играет обслуживание финансовых потоков в рамках частного сектора. Резко снизилась роль, которую в экономике играли различные формы неденежных расчетов, в первую очередь бартер, возросла значимость легальных финансовых потоков.

Одновременно происходит и формирование новых рыночных субъектов, в большей мере соответствующих потребностям современной рыночной экономики. Крупнейшие российские компании не только быстро увеличивают объемы своих продаж и прибыли, но и начинают превращаться в международные как по характеру операций, так и по составу участников. Фирмы, претендующие сегодня на роль "лица российского капитализма", начинают уделять все большее внимание своему публичному имиджу, причем не только посредством примитивной саморекламы и "работы" со средствами информации, но и стремлением уйти от наиболее одиозных форм отношений, свойственных так называемому "дикому" капитализму, участием в общественных акциях. Стремясь сформировать у зарубежных партнеров и у собственного населения положительный образ "нового российского капитала, нацеленного на построение в России демократической рыночной экономики, эти компании вольно или невольно налагают на себя и свою практику некоторые рамки, постепенно приучаясь работать в соответствии с принятыми в развитых странах нормами и формами.

Экономические проблемы

Однако, на мой взгляд, именно эти несомненные успехи и позитивные изменения одновременно продемонстрировали и продолжают демонстрировать нам принципиальную ограниченность потенциала созданной при Ельцине и укрепившейся в последние годы экономической системы. Кстати, прозвучавшая не так давно президентская критика в адрес правительства за относительно низкие темпы экономического роста в сущности означает политическое признание (осознанное или неосознанное) ее исчерпанности. Все признаки указывают на то, что наблюдающийся рост в рамках сложившейся экономической системы не выводит и, скорее всего, не сможет без качественных изменений в ней вывести страну на решение наших прогрессирующих коренных проблем, и в том числе, преодоления отставания от высокоразвитых и среднеразвитых экономик.

Темпы и характер роста

Прежде всего, это относится к количественным параметрам роста. Темпы увеличения производства и доходов с учетом низкого исходного уровня и исключительно благоприятной внешней конъюнктуры, можно охарактеризовать в лучшем случае как умеренные, но никак не высокие. С исчезновением этих особых условий ежегодный прирост ВВП сокращается до 3-4 процентов, что совершенно недостаточно для глубоких качественных сдвигов в экономике и обществе. Предусматриваемая даже оптимистическими сценариями МЭРТ среднесрочная экономическая динамика (рост до 6 % в год) фактически означает, что по крайней мере в обозримом будущем разрыв, отделяющий Россию от развитых стран, существенно не сократится. Следовательно, кардинального улучшения положения в таких жизненно важных для нашей страны областях, как обеспечение полноценной занятости населения, которая бы соответствовала уровню накопленного человеческого капитала, достойного уровня жизни большинства граждан, стабилизации демографической ситуации, обеспечения безопасности границ и т.п. при сохранении нынешней ситуации ожидать не приходится.

Но даже такой умеренный рост в силу самой природы обеспечивающего его механизма является хрупким и неустойчивым. И дело здесь не только в чрезвычайно высокой зависимости экономики России от экспорта нефти и газа, а следовательно, и от цен на них на мировых рынках. Эта зависимость, конечно, есть, и представляет собой серьезную проблему, но еще большее значение имеет другой фактор — в силу целого ряда причин, о некоторых из которых будет сказано ниже, рынок в условиях сложившейся в России является сильно сегментированным, а возможности каждого экономического субъекта выходить на новые сегменты уже поделенного и жестко охраняемого рынка — крайне ограниченными. В результате в стране так и не сложились условия для организации действительно масштабного современного производства, невозможного без выхода на крупные рынки. Именно по этой причине импульс, исходивший от экспортно-сырьевых отраслей, так и не породил, вопреки надеждам оптимистов, механизм взаимоподдерживающего быстрого роста основных промышленных отраслей. Увеличение доходов от экспорта в незначительной мере отразилось на доходах занятых в других отраслях экономики, а рост внутреннего спроса не превращается в действительно мощную движущую силу самораскручивающейся спирали роста.

Инвестиции и воспроизводство

Норма накопления в российской экономике по сравнению с 80-ми годами сократилась в разы. И даже на фоне инвестиционного подъема в 2000-2001 гг. ее величина составляла порядка 20 %, что никак не соответствует потребностям обновления и модернизации материальной базы производства в реальном секторе экономики. Учитывая падение реального объема ВВП, сокращение абсолютной величины капитальных вложений можно оценить как четырехкратное. Тот факт, что к концу десятилетия более 2/3 инвестиций в промышленности финансировалось за счет собственных средств предприятий; что предприятия почти не привлекают средства со стороны, говорит не столько о финансовой мощи российских промышленных предприятий, сколько о скромности их инвестиционных программ и отсутствии финансовых рынков.

Никак не компенсирует снижение объемов и изменение структуры инвестиций в основной капитал: более половины капитальных вложений в относительно благополучный период 2000-2001 гг. произведены сырьедобывающими, главным образом экспортно-ориентированными компаниями, и узко нацелены на удовлетворение их собственных нужд. Институт финансового посредничества, который бы позволял перемещать капитал из отраслей с избыточными (над собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные отрасли, так и не сложился, а те формы, которые этот процесс принимает при отсутствии подобного института — покупка сырьевыми компаниями предприятий в непрофильных для них секторах (создание своего рода российских "чеболей") — вызывает большие сомнения в их эффективности и устойчивости.

Структурный перекос в экономике

Становится все более очевидным, что наблюдающийся в последние годы рост никак не корректирует очевидный (и в определенном смысле угрожающий) структурный перекос экономики в пользу сырьевых отраслей. Хотя непосредственно доля сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невелика , именно на этот сектор, благополучие которого по объективным причинам сильно зависит от перепадов мировой конъюнктуры, приходится основная часть финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании, денежных потоков и производственных инвестиций.

Доля этого комплекса в совокупных производственных инвестициях все эти годы была и остается заметно выше, чем в структуре производимой продукции. Так, в промышленности на электроэнергетику и экспортноориентированные топливно-сырьевые отрасли приходится почти 80 % всех капиталовложений , а доля инвестиций в перерабатывающих отраслях — машиностроении, легкой и пищевой промышленности — не превышает 15 %. Это означает, что именно сырьевые отрасли на протяжении последних трех лет играли роль своебразного локомотива промышленного роста, создавая львиную часть инвестиционного спроса на продукцию российского машиностроения и металлообработки.

Именно этим своим сектором российская экономика в максимальной степени включена сегодня в мировое хозяйство. В экспорте доля продукции топливно-сырьевых отраслей (в широком смысле, включая промышленную продукцию неглубокой переработки) составляет 70 % и даже имеет тенденцию к повышению. При этом более половины всего объема экспорта приходится на сырую нефть и природный газ. Благодаря этим отраслям поддерживается активное внешнеторговое сальдо, без которого было бы невозможно обслуживание крупного внешнего долга, накопленного за последние десятилетия.

Сырьевой сектор является сегодня крупнейшим генератором денежных доходов населения. Помимо значительного числа работников, непосредственно занятых добычей, транспортировкой и переработкой сырья, этот сектор "кормит" довольно обширную инфраструктуру — широкий круг трудоемких производств, основным или критически важным потребителем которых являются сам экспортно-сырьевой сектор либо занятые в нем. Падение доходов в топливно-сырьевом секторе в сегодняшних условиях мультипликативно порождает спад продаж в большом секторе производств, способных в своей сумме оказать определяющее влияние на состояние внутрихозяйственной конъюнктуры.

Относительно небольшое число крупнейших компаний преимущественно сырьевого профиля начинают прямо или косвенно управлять все более значительной частью совокупных финансовых потоков. В сферу, так или иначе подконтрольную этим компаниям, попадают уже не только потоки, непосредственно связанные с добычей и экспортом природных ресурсов, но и задействованные в смежных или обслуживающих их секторах, а то и просто в производствах с повышенной рентабельностью, технологически никак не связанных с основным профилем деятельности этих компаний.

Наконец, этот сектор критически важен и для состояния государственных финансов. Именно здесь собирается более половины всех косвенных налогов (включая платежи за пользование природными ресурсами), которые в свою очередь обеспечивают более половины совокупных бюджетных доходов, будучи особенно важным источником доходов федерального бюджета. Кроме того, как уже было сказано выше, именно данный сектор экономики позволяет поддерживать уровень валютных поступлений, необходимый для обслуживания внешних долгов.

Естественно, что столь значительная роль сырьевого сектора имеет и не менее значительные негативные последствия для экономики страны. Так, сохранение преобладающей доли топливно-сырьевого комплекса в совокупных производственных инвестициях означает, что в обозримом будущем именно он будет поглощать огромную часть ресурсов, направляемых на расширение и перевооружение производственной сферы. Кроме того, эффективность инвестиций в добывающие отрасли в силу объективных причин (удорожание разведки и добычи) будет неизбежно падать, а в условиях значительного удельного веса этих отраслей в общем объеме производства это будет вести к снижению эффективности производственных инвестиций и российской экономики в целом.

Высокая доля продукции топливно-сырьевого комплекса в экспорте не только ставит жесткие пределы его возможному росту, но и обрекает его на нестабильность, связанную с неизбежными резкими колебаниями мировых цен на эту продукцию. Не говоря уже о том, что при такой структуре обмена с внешним миром людской и интеллектуальный потенциал страны остается маловостребованным, а национальные ресурсы — недоиспользуемыми.

Наконец, еще большую угрозу экономическому росту и эффективности представляет доминирование в экономике крупных корпораций сырьевого профиля. Непосредственным следствием этого становится недопустимо высокая зависимость общей деловой конъюнктуры в стране от решений и настроений узкой группы высших управленцев этих компаний. Стоит "Газпрому", нефтяным компаниям и РАО ЕЭС просто задержать реализацию своих инвестиционных проектов по причине недостаточной уверенности в перспективах мировых энергетических рынков или даже внутренних кадровых проблем, как по экономике прокатывается волна спада производственной активности в большинстве отраслей, прежде всего в машиностроении и нефтехимической промышленности, в металлургии и производстве строительных материалов. Следом ощутимо снижается и потребительский спрос, и механизм экономического роста надолго "сбивается". С другой стороны, избыточный капитал, формирующийся в энергетическом, в первую очередь в нефтяном секторе, в подобных условиях не находит дороги в другие сектора и чаще всего легально или нелегально покидает пределы России, так как сырьевые компании предпочитают вести знакомый им бизнес за рубежом, нежели пытаться выходить в новые, незнакомые им сферы деятельности внутри страны.

Сказанное можно отнести и к государственным финансам — бюджетные доходы испытывают на себе сильное дестабилизирующее воздействие изменений в ценовой конъюнктуре, прежде всего колебаний цен на сырую нефть и ее производные, как непосредственно (через падение поступлений от соответствующих экспортных пошлин и налога на прибыль производителей), так и, в еще большей степени, опосредованно — через общее ухудшение конъюнктуры и замедление роста инвестиций и потребления.

Занятость. Доходы и социальная структура общества

Экономический рост того типа, который мы наблюдали в последние два года, не решил, да и не мог решить проблему занятости. Относительно низкие показатели уровня безработицы в стране не должны никого обманывать — огромная масса трудоспособного населения в стране не только не имеет нормальной, достойно оплачиваемой работы, но и шансов получить ее до конца своей трудовой жизни. Сырьевая экономика востребует лишь малую толику тех человеческих ресурсов, которыми располагает сегодня страна, а потребности ее в квалифицированном труде вообще ничтожны в масштабе страны с таким населением, как Россия. Следовательно, система фактически обрекает не менее половины сегодняшних россиян на полулюмпенское существование в условиях застойной безработицы и средневекового самокормления с "шести соток". Остальным же она предлагает занятость главным образом в сфере обслуживания, причем преимущественно в виде рабочих мест, не требующих особой подготовки и квалификации, а значит — малооплачиваемых и не сопровождаемых сколько-нибудь ощутимыми социальными гарантиями.

В результате после почти четырех лет экономического роста показатели, характеризующие общественное благосостояние, остались в целом на очень низком уровне. Российский ВВП на душу населения соответствует среднему уровню для развивающихся стран и, грубо говоря, на порядок ниже среднего уровня группы развитых стран. По официальной статистике, соотношение средних размеров зарплат и пенсий с прожиточным минимумом практически не меняется, при этом средняя пенсия сегодня по-прежнему приблизительно на четверть ниже соответствующего прожиточного минимума.

При этом доходы распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не снижается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывая затруднения с удовлетворением базовых потребностей, составляет не менее 35 %.

Соответствующим образом сформировалась и социально-экономическая структура российского общества. Пять процентов населения, "оседлавших" сырьевые и финансовые потоки, имеют доходы, позволяющие им ощущать себя если не всесильными магнатами, то во всяком случае людьми, навсегда забывшими, что такое материальные вопросы. Еще 20-25 % населения — это наш "средний класс", который обязан своим относительным процветанием нынешней системе и, соответственно, является ее главной социальной опорой и защитником. Причем средний класс в этой системе представляют не инженеры, офицеры, врачи, учителя, научные работники, средние предприниматели, высококвалифицированные рабочие и фермеры, а работники сферы обслуживания, развлекательных услуг, чиновники и разного рода рантье. Остальные же 70-75 % населения — это "старые" и "новые" бедные, подавляющая часть которых вполне в духе марксистской теории капитализма живет на уровне простого воспроизводства рабочей силы, или даже ниже. О чем, кстати, красноречиво свидетельствует ситуация как с рождаемостью, так и смертностью в большинстве российских регионов.

Самое же проблематичное в этом отношении то, что сложившаяся система не содержит никаких встроенных механизмов перераспределения доходов в национальном масштабе. Потребление благополучного слоя населения в лучшем случае на четверть состоит из товаров и услуг отечественного производства, да и те в основном ограничиваются продуктами питания и триединой формулой "ресторан-такси-девочки". В этих условиях надежды на обширный внутренний рынок как главный механизм, обеспечивающий развитие вширь процессов экономического роста, при существующем порядке остаются беспочвенными.

Сокращение государственных расходов и мини-бюджет

Столь же безосновательными, на наш взгляд, являются и восторги по поводу улучшения состояния государственных финансов. При всех разговорах о бездефицитном бюджете, о решении проблемы госдолга, о финансовом оздоровлении государства нельзя не видеть, что это "оздоровление" было достигнуто за счет отказа от жизненно важных для цивилизованного государства расходов на образование, финансирование НИОКР, социальное обеспечение и здравоохранение. Да и расходы на оплату труда государственных служащих, на содержание армии и правоохранительных органов иначе как унизительными не назовешь. Более того, при той системе, которую мы имеем, страна и в перспективе обречена на такой же сбалансированный "мини-бюджет", доходов которого будет хронически не хватать даже на достойную оплату труда госслужащих, не говоря уже о самых необходимых инвестициях в будущий экономический рост, каковыми являются затраты на инфраструктуру, общее и профессиональное образование, финансирование НИОКР и т.д. С таким бюджетом у страны никогда не будет ни современных вооруженных сил, ни независимой судебной системы, ни честных и профессиональных правоохранительных органов, а самовоспроизводство порочной системы "неформальной" юстиции невозможно будет прервать даже с помощью самой искренней политической воли.

Другой важнейшей областью, принесенной в жертву финансовому "оздоровлению", является наука и образование. По нашим оценкам, сделанным на основе официальной российской статистики, за последние 8-9 лет общественные расходы на образование в реальном исчислении сократились в среднем на 55 %, а рост частных расходов на эти цели лишь в незначительной степени компенсировал сокращение соответствующих расходов федерального и местного бюджетов. В еще большей степени сократились государственные расходы на науку и научное обслуживание, резко упал престиж профессиональной научной и научно-производственной деятельности. Как следствие, заметно упало качество образования и степень общеобразовательной подготовки выпускников средней и высшей школ. Необходимость неофициальных доплат на школьное образование затруднило доступ к нему неимущих слоев населения, в результате чего число детей, оставивших школу, приблизилось к 10 % от общего числа детей школьного возраста.

Результатом является нанесение огромного ущерба человеческим (трудовым и интеллектуальным) ресурсам страны. Трудоспособное население заметно сократилось количественно, а его структура, что еще более важно, ухудшилась в качественном отношении. Прекращение производственнной деятельности в немногих высокотехнологичных отраслях бывшей советской экономики и деградация системы государственных научных учреждений (при почти полном отсутствии частных исследовательских центров) заставили огромное число высококвалифицированных специалистов сменить профиль деятельности. Причем по данным некоторых опросов, не более 10 % тех, кто потерял или вынужден был оставить работу в научных учреждениях России, нашел себе место в в крупных частных компаниях или кредитных учреждениях. Остальные девять десятых заняты в мелком и мельчайшем бизнесе, либо в официальных структурах, где их интеллектуальные способности оказываются невостребованными, а приобретенные ранее опыт и знания постепенно утрачиваются. Не менее миллиона человек эмигрировало из России (по данным отечественных компаний, профессионально занимающихся миграцией, поток выезжающих из России составлял в среднем 100 тыс. чел. в год), причем весьма значительную часть этой эмиграции составили образованные люди, которые до этого либо были заняты интеллектуальной деятельностью, либо получали высшее образование.

Наконец, хроническое недофинансирование содержания и развития объектов общественной инфраструктуры в этот период заметно ухудшило функционирование основных систем жизнеобеспечения, резко снизило уровень их надежности и безопасности, повысило риск возникновения техногенных и экологических катастроф.

Политическая экономия

В России нет хозяйственного механизма, присущего демократической рыночной экономике. Нынешняя экономика России — это смешанная экономика, но не в том смысле, в котором это слово употребляется в экономической теории, а в ином, специфическом значении — это экономика, в которой смешанной является сама логика экономического поведения. Это и капитализм, и не совсем капитализм, а в чем-то даже и совсем не капитализм. Это, безусловно, не правовая демократия, но одновременно и не анархия или засилье криминальной мафии, как иногда может показаться. Это общество, в котором есть понемногу всего — и силы права, и силы обычая, и политического произвола, и криминала. Общество живет по "понятиям", т.е. по меркам, которые невозможно свести в четкую логическую систему, и которые при этом еще находятся в состоянии постоянного изменения.

Многие несовместимые с современными представлениями об эффективной рыночной экономике отношения и институты, существующие в России с советских, а то и с досоветских времен, и сегодня представляют собой не столько рудимент прошлого, сколько полноценный элемент функционирующей экономической системы. На деле симбиоз коррумпированного чиновничества с непрозрачным бизнесом по-прежнему является фактором, определяющим характер использования весьма значительной части национальных ресурсов. Бюджет страны, даже будучи поставлен на несравненно более прочную основу, нежели в период, предшествовавший финансовому кризису 1998 г., остается опасно зависимым от финансового положения и переговорных позиций одного-двух десятков крупных сырьевых и инфраструктурных компаний, использующих национальные природные ресурсы и при этом практически вышедших из-под общественного контроля, а внешнее благополучие в банковском секторе во многом зиждется на лукавости применяемых методов и критериев финансовой отчетности и контроля.

На теневое довольствие бюрократии уходят значительные средства "теневого бюджета", формируемого крупными олигархическими структурами, которые в ответ получают управленческие решения, приносящие им в сотни раз больший доход.

На микроуровне хозяйственная деятельность в сегодняшней России — это не последовательный переход от административной экономики тоталитарного государства к современному ("нормальному") западному обществу, а, скорее, причудливая смесь институтов и отношений самых различных типов и уровней: современных и традиционных, рыночных и дорыночных; правовых и неправовых, цивилизованных гражданских и основанных на прямом насилии, и т.д.

Спросите любого российского бизнесмена, по каким законам он живет и работает — и, если он искренен, он не сможет сформулировать четкий ответ. Прежде всего потому что в России пока нет единых правил, придерживаясь которых, деловой человек (да и, кстати говоря, любой социально активный гражданин), может рассчитывать на успех и относительную безопасность. Где-то он действует на основе официального права, в чем-то полагается на силу власти, в чем-то — на инерцию привычных отношений, еще где-то просто инстинктивно нащупывает форму поведения, адекватную обстоятельствам и способную привести к успеху.

Другими словами, если России удалось избежать экономического коллапса и обеспечить определенную социальную и экономическую стабилизацию, это еще не означает, что долгосрочное развитие российской экономики и общества — лишь вопрос ресурсов и темпов. Застойная общественная система корпоративно-криминального типа с крайне неэффективным сегментированным рынком и отсутствием механизма долгосрочного воспроизводства и увеличения экономических ресурсов становится для сегодняшней России все более реальной перспективой, чем ее альтернатива — правовое государство с открытой динамичной экономикой и ответственной политической и экономической элитой.

При всей своей эклектичности и внешней нелогичности эта система обладает внутренней устойчивостью, она способна не только к самовоспроизводству, но и к определенному развитию — относительные успехи последних трех лет могут служить тому свидетельством. Через формирование значительного слоя влиятельных людей и групп, тем или иным образом извлекающего из нее немалую личную выгоду, система надежно закрепилась. Более того, не будет большим преувеличением сказать, что практически вся нынешняя российская элита так или иначе завязана на существующий порядок вещей и не может разрушить его без прямого или косвенного ущерба для себя.

Ведь речь здесь идет не только о высшем слое государственных чиновников или пресловутых "олигархах" — старых и новых. Группы интересов, взаимодействие между которыми определяет реальные условия хозяйствования, лишь частично связаны с офицальными властными структурами различного уровня. Главным критерием, позволяющим сегодня той или иной группе участвовать в процессе организации общероссийской хозяйственной жизни, является реальный контроль над теми или иными ресурсами — хозяйственными территориями, объектами инфраструктуры, трудоспособным населением и денежными средствами.

Группы интересов могут быть организованы по разным признакам общности: по территориальному, отраслевому, корпоративному, клановому и т.п. У них может быть и самая разная степень внутренней интегрированности и самые различные формы их конкретной организации. Это могут быть и официальные органы власти, и полуофициальные структуры, включая общественные монополии различных уровней, и крупные частные предприятия, и разнообразные финансовые структуры с той или иной степенью государственного участия, либо без него, и криминальные "бригады".

При всем многобразии форм все эти структуры, однако, объединяет два основных признака — реальный контроль над основными хозяйственными ресурсами и преимущественно внеэкономический, административный характер такого контроля. Главным признаком наличия контроля над ресурсами является физическая возможность способствовать или препятствовать их использованию в целях получения дохода. При этом основанием для контроля является не столько юридически оформленное право собственности на них, сколько возможность принуждения в отношении тех, кто не признает права группы на соответствующий контроль. Методы принуждения могут быть прямыми или косвенными, легальными или нелегальными, но в конечном счете сводятся к возможности использования экономического давления либо прямого насилия.

Другой особенностью такого рода структур является то, что их члены крайне редко извлекают доход непосредственно от использования хозяйственных ресурсов. Преимущественно они ограничиваются предоставлением права пользования этими ресурсами другим организациям с получением рентного дохода (в виде разного рода отчислений, взяток, "гонораров", регулярных и нерегулярных поборов и т.п.). Это не значит, конечно, что, например, все высшие чиновники повально берут взятки или банально разворовывают общественные фонды — система выстроена таким образом, что позволяет использовать административный ресурс и в более тонких, некриминальных формах. Впрочем, это не меняет сути явления, заключающейся в том, что доход извлекается не на основе производительной деятельности, а благодаря принадлежности к той или иной корпоративной общности.

В последние годы сложившаяся в период Ельцина экономическая система не только укрепилась, но и приобрела устойчивость, позволяющую сформулировать ее основные обществено-политические черты.

1. Значительная, если не преобладающая, роль неформальных, официально не фиксируемых отношений: колоссальный разрыв между существующим законодательством и экономической реальностью.

"Игра" в экономике идет по своим, сложившимся в последние 10 лет правилам, которые под угрозой "стихийных санкций" более или менее полно соблюдаются всеми участниками хозяйственной деятельности. При этом нормы официально существующего хозяйственного права действуют в тех пределах и в той степени, в которых они не противоречат стихийно устоявшимся нормам экономического поведения. Совокупность этих правил, а также экономической активности, ведущейся в соответствии с ними, достаточно точно отражается термином "неформальная экономика", в рамках которой в России производится порядка половины валового национального продукта (более распространенное понятие "теневая экономика" несколько уже, поскольку, главным образом, указывает на уклонение от официальной регистрации, отчетности и налогообложения).

2. Особое место, занимаемое системой мер неофициального принуждения.

Неформальная экономика с неизбежностью требует для своего функционирования "неформальной" же системы власти. Не только экономика, но и общество, государство начинают жить по неким неписаным правилам, когда и граждане (особенно социально активная их часть), и даже официальные органы действуют не по закону или другим юридическим актам, а на основе личных отношений, прецедента, способности к принуждению и тому подобных вещей. Когда же речь идет о крупных хозяйственных интересах, то способность субъекта реально "проломить" свое решение или действие в конфронтации с конфликтующими интересами является зачастую единственным реально значимым фактором. (внешняя видимость законности при этом может соблюдаться, а может и нет). Средством принуждения при этом может выступать административный ресурс, контроль над рынком или его субъектами или прямое насилие (криминал), но в любом случае оно базируется на неформальном "праве" — "право сильного".

3. Государство не выполняет, и, более того, органически неспособно выполнять роль беспристрастного арбитра в хозяйственных спорах и гаранта исполнения контрактов. Функцию последнего вынуждены брать на себя сами хозяйствующие субъекты, полагаясь исключительно на собственную силу или силу своих покровителей.

4. Доверие между экономическими субъектами находится на крайне низком уровне.

Поскольку гарантией исполнения обязательств является не государственная машина, а с неизбежностью ограниченные собственные силы и возможности экономических агентов, возникает ситуация системного дефицита доверия. Собственники и предприниматели не верят государству, государственные органы — бизнесу. Банки не доверяют клиентам, клиенты — банкам, предприятия — своим кредиторам и партнерам. Население вообще никому не верит и глубоко убеждено в том, что если сегодня его кто-то не обманул, то это только потому, что обманул вчера или собирается крупно обмануть завтра.

5. Необходимость собственными силами обеспечивать исполнение обязательств и опора на неформальное "право" с неизбежностью порождают олигархическую структуру экономики, когда не менее 70 % производимого валового продукта так или иначе контролируется двумя-тремя десятками бизнес-структур, решения в которых приниаются несколькими сотнями лиц, составляющих деловую и административную элиту России.

6. В условиях подобной системы право собственности вообще, и право частной собственности в частности не являются безусловными. Ни законопослушность, ни сравнительно добросовестное ведение дела, ни даже соблюдение неписанных "понятий" не могут гарантировать собственность от "передела" или изъятия более сильным в экономическом, политическом или административном плане субъектом. При наличии реального контроля над территорией, отраслью, инфраструктурой и т.п. заинтересованные группы легко завладевают правами собственника тех или иных объектов, используя для этого в том числе ангажированные или подконтрольные арбитражные суды, ложные банкротства, саботаж со стороны административных органов или "трудовых коллективов" и т.п. Периодически получающие огласку в прессе громкие конфликты вокруг отдельных предприятий — не более чем верхушка айсберга перманентного процесса перехода собственности из рук в руки по причинам, не связанным с хозяйственным управлением этой собственностью.

Политика

Любой студент знает, что для исправления ситуации необходимы: отвечающая своему назначению система судебных и правоохранительных органов; надзор за соблюдением экономического законодательства и жесткое пресечение любых его нарушений; контроль за распределением и целевым использованием общественных ресурсов; прозрачная и четкая система налогового учета и финансового контроля и многое другое.

С этой точки зрения в ельцинский период не только не было предпринято необходимых мер для создания и обеспечения эффективности этих базовых институтов, но напротив, произошла их явная деградация. Правоохранительная и судебная системы оказались частью приватизированными или коррумпированными, частью просто недееспособными. Органы финансового контроля превратились в инструмент давления на бизнес и граждан и полуфеодального их обложения официальными и неофициальными поборами, размер которых определяется не столько законом, сколько произвольными решениями и взаимным торгом. Государственные структуры оказались поставленными вне рамок общественного контроля, их чиновникам фактически было позволено использовать свое положение прежде всего для собственного обогащения.

Нового президента привели к власти как представителя вполне конкретной политической и экономической корпоративной группы на условиях ответственности перед ней и солидарности.

Активная государственническая и законническая риторика ничего не меняет. Главная забота новой-старой администрации по-прежнему борьба с собственными противниками, а также разработка и реализация различных политических сценариев по воздействию на население, центральные и региональные органы власти с единственной целью воспроизводства себя во власть и сохранения своего экономического положения.

Важнейшим же ее "достижением" двух лет является ликвидация публичной политики и политического плюрализма под предлогом "обеспечения второго срока", а на самом деле для защиты своего абсолютно исключительного экономического положения.

Годы, прошедшие после финансового кризиса осени 1998 г. и особенно — после смены власти в Кремле, подтвердили, что устойчивостью обладает именно сама вышеописанная система, а не конкретные персонажи, бывшие в свое время ее публичным олицетворением. Также как физическая ликвидация в 30-е годы виднейших представителей большевистской номенклатуры не меняла существа власти номенклатуры как корпорации, но лишь приводила к еще большей примитивизации и мельчанию. Финансовый и банковский кризис существенно подорвал влияние и возможности тех крупных представителей бизнеса, чье влияние основывалось исключительно на улавливании финансовых потоков через подконтрольные им банки. Смена лиц в Кремле отодвинула в сторону и тех "олигархов", чье благосостояние было чересчур тесно завязано на благосклонные и заинтересованные действия тех фигур в правительстве и президентской администрации, которые в итоге пердвижек были вынуждены отойти "в тень". Возникли новые формы "самоорганизации" крупного бизнеса. В то же время сама система, при которой важнейшие решения принимаются на основе политической силы и разнообразных механизмов давления (или, как говорят в этой среде, "исходя из понятий и договоренностей") не только сохранилась, но и в целом укрепилась. Неравные условия для компаний и групп, действующих в одном и том же бизнесе, с точки зрения условий налогообложения и доступа к тем или иным привлекательным ресурсам сохраняются несмотря на провозглашенный принцип "равноудаленности" их от власти, причем чем крупнее и влиятельная та или иная группа, тем больше у нее возможностей для отступления от принципов универсальности бизнес-климата и чистоты конкуренции.

Поэтому вполне закономерно, что лозунг "диктатуры закона" так и остался лозунгом: ни одна влиятельная группа этого не требовала и не требует, и более того, в ней никак не заинтересована, поскольку в этом случае рискует многое потерять. Что же касается поддержки "твердой и жесткой власти" как верховного арбитра в частных спорах, то такая поддержка весьма условна и к тому же предполагает возможность влияния на эту "твердую и жесткую власть". В основе ее лежит, помимо прочего, понимание того факта, что официальная власть не располагает и в обозримом будущем не будет располагать необходимым количеством ресурсов для того, чтобы играть роль единоличного независимого арбитра. Как и в последние "ельцинские" годы, официальная власть и при новом президенте опирается не столько на собственную мощь, сколько на использование одних групп в борьбе против других, что невозможно без взаимных уступок и компромиссов. Заявленное два года назад намерение вывести основные финансовые и ресурсные потоки в стране из-под контроля узких корпоративных групп и поставить их под надзор общества осталось нереализованным, а так называемая антиолигархическая кампания свелась к преследованию политически нелояльных руководителей медиабизнеса. Более того, появились признаки того, что исподволь разворачивается новый этап борьбы между корпоративными кланами за передел сфер влияния, прежде всего в экспортных отраслях.

Откуда же в таких условиях может появиться политическая воля для по-настоящему радикальной налоговой реформы, которая бы позволила привести официальное налогообложение в соответствие с реально выплачиваемыми в бюджет и "за бюджет" суммами, или для коренной ревизии системы валютного контроля, что помогло бы за счет частичной легализации экспорта капитала установить более жесткий контроль за финансами экспортеров и пресечь сокрытие и отмывание ими незаконно полученных и криминальных доходов.

Власть для самой власти, и власть для экономики — это очень разные вещи. В первом случае — это прежде всего проблема собственной безопасности, то есть выживания и преемственности власти, ее внешней легитимности и неоспариваемости, способности пресекать случаи демонстративной нелояльности и неподчинения. Содержательная часть (то есть политика как таковая и возможности ее проведения в жизнь), конечно, тоже имеет значение, но в условиях, когда время, силы и средства власти ограничены, безусловный приоритет отдается именно решению собственных задач — задач для себя, а остальное — по остаточному принципу, что называется "по мере возможности".

Для экономики же ситуация выглядит ровно наоборот: персональная стабильность власти, солидность ее внешней атрибутики — вопрос вторичный. Главное же — содержание законов, устанавливаемых властью, и отношение между ними и реальной жизнью, фактически существующими в обществе экономическими и юридическими отношениями. Однако именно в этом власть сегодня оказывается слабой и беспомощной — она не в состоянии реально контролировать не только упомянутые отношения, но и собственный аппарат, который живет по своим законам и представлениям, часто независимым от воли тех, кто находится на вершине властной пирамиды.

Перспективы

Весенняя полемика президента с правительством по поводу темпов экономического роста, на мой взгляд, чрезвычайно показательна. Премьер-министр был прав и не прав в своей дерзкой отповеди требованию президента проявить большую амбициозность в историческом соревновании с Португалией. Он прав, потому что в рамках сложившейся экономической системы любые попытки резко увеличить темпы роста ни к чему кроме в лучшем случае очковтирательства, а в худшем, разрушения относительной стабильности, привести не могут. И он не прав, потому что именно его правительство персонифицирует все те принципиальные пороки системы, которые и обрекают страну на отставание.

Стране нужны не цифры. Нас, в конечном счете, интересует создание экономических возможностей для преодоления отставания или, иначе говоря, выживания страны, сохранение российской государственности и суверенитета. Для того, чтобы понять это, достаточно посмотреть на карту и увидеть, что у России наиболее протяженные границы с наиболее опасными и непредсказуемыми регионами мира и в связи с этим оценить масштабы необходимых в ближайшие 10-12 лет затрат на вооруженные силы, жилищно-коммунльную инфраструктуру, медицину, образование, преодоление демографического кризиса, современное освоение Сибири и укрепление нашего экономического суверенитета на Дальнем Востоке.

Если анализировать результаты нашего экономического развития с этой точки зрения, то следует признать, что отставание от развитых стран увеличивается, а состояние перечисленных сфер становится все более критическим, по некоторым важным элементам необратимым.

При этом следует учитывать, что вот уже несколько лет в западной экономике наблюдается весьма серьезный спад. Немного раньше или немного позже ситуация у них изменится — вновь начнется рост. Тогда наше отставание станет просто разительным.

В России создан такой мутант рыночной экономики, который в принципе не в состоянии сейчас и не будет в состоянии никогда (если его не изменить коренным образом) сократить масштабы нашего остатвания от развитых стран. Это отставание, вследствие созданной у нас экономической системы, будет увеличиваться.

В таких условиях требовать от нашего правительства решения задачи сокращения отставания за счет темпов роста — это то же самое, что добиваться от "Запорожца" такой же скорости как у "Мерседеса".

У "Запорожца" такие конструктивные особенности, что он в принципе не может двигаться со скоростью более, чем, например, 100 км. в час. Можете давить на акселератор, менять бензин или водителя, проводить совещания — от этого ничего не изменится — предельная скорость останется прежней.

Точно такая же ситуация с нашей экономикой. Она устроена так, что сможет обеспечить приемлемый уровень жизни примерно для четвертой части населения России. Москва и еще максимум 1-2 крупных российских города, вероятно, смогут быть похожими на современные европейские мегаполисы.

Ресурсом социально-политической устойчивости этой системы есть и будут всего лишь 25 % населения, они же будут обеспечивать ее воспроизводство. Конечно, если мировые цены на нефть и газ будут на высоте.

Для абсолютного большинства людей "рыночная экономика", построенная в России, не может сделать ничего.

Экономический потенциал российской рыночной системы в принципе не способен позволить не только создать новую, но даже сохранить имеющуюся национальную систему образования, науки, здравоохранения, вооруженные силы, жилищно-коммунальную инфраструктуру.

В обществе начинают происходить опасные процессы, ведущие к его глубокой демодернизации.

Заключение: а можно ли что-то изменить?

Все вышесказанное является по существу развернутой попыткой дефиниции современной российской социально-экономической системы. Подобное определение затруднено бедностью традиционного политэкономического словаря, оперирующего такими понятиями как капитализм и социализм. Современные российское, китайское, японское общество, сталинская советская система, корейская система "чеболей" до кризиса 1997 года — вот далеко не полный перечень различных структур, каждая из которых обладала или обладает своей внутренней логикой и тем, что можно назвать локальной устойчивостью. Эти структуры возникают в различных традиционных обществах как ответ на вызовы модернизации, т.е. непрерывно нарастающего технического и информационного усложнения глобального социума. Как правило, на каких-то этапах им удается (другой вопрос, за счет чего и кого) решить определенные задачи модернизации. (Даже сталинская система присущим ей способом тяжелейших деформаций и преступлений решила задачу затянувшегося перехода России от аграрного к индустриальному обществу). Аналогичная задача была решена в 70-е — 90-е годы прошлого века ценой колоссальной коррупции корейским корпоративным капитализмом — системой "чеболс".

Но те же системы обнаруживали свою несостоятельность, как только перед страной вставала задача перехода к постиндустриальному обществу. В этих противоречиях, а не в кознях злого Сороса, и заключалась фундаментальная причина кризиса в Юго-Восточной Азии в 1997 году.

Поэтому диким анахронизмом выглядит идущий сейчас процесс "чеболизации" российской экономики.

Современная российская система также возникла в результате кризиса советской модели, оказавшейся неспособной перейти в постиндустриальную стадию. Думаю, определенные исторические обстоятельства этого кризиса (агрессивная хищность партийно-гебистской номенклатуры, конвертировавшей свою абсолютную коллективную политическую власть в огромную экономическую власть своих индивидуальных членов, беспринципность новой "демократической" номенклатуры) привели к рождению локально устойчивой социально-экономической системы-мутанта, объективно нацеленной на демодернизацию общества.

Такая эволюция создает огромную опасность необратимой деградации общества. Во-первых, демодернизация ведет к вымыванию творчески активного слоя нации, способного задуматься над вектором движения страны и противостоять ему. Во-вторых, независимо от чьих-либо субъективных пожеланий, подобная структура власти и общества неизбежно ведет к формированию его политической надстройки как полицейского государства, владеющего монополией на информацию, то есть, системы, в которой любой диспут о путях развития страны будет невозможен в принципе. Оба эти процесса стремительно происходят у нас на глазах.

Я уже отмечал, что вся российская элита так или иначе вовлечена в существующий порядок вещей и не может его разрушить без ущерба для себя. Сохранившаяся по ряду (в том числе и внешнеполитических) соображений демократическая декорация требует от нее раз в 4 года назначать главного менеджера режима, способного гарантировать сохранение существующей структуры.

При всей тщательной регламентированности процесса подбора и назначения "наследника", он несет, тем не менее, потенциальную угрозу для элиты и ее режима.

Президент РФ, работающий в Кремле, неизбежно начинает, во-первых понимать, что у нас в стране происходит, а во-вторых, ощущать себя государственным деятелем — такая особенность у этих стен и у этой должности. В результате появляется носитель общегосударственных интересов и ценностей, может быть единственный во всей властвующей политической элите. Но при этом он понимает, что ограничен теми, кто привел его к власти, что они на то, что он станет государственным деятелем, как раз и не рассчитывали. Если у него есть мужество, он может действовать решительно: вернуть свободу слова, обеспечить независимость суда, приглашать во власть приличных людей, сформировать правительство, не связанное с корпоративными кланами, организовать механизм "круглого стола" с участием и тех представителей элиты, которые готовы подняться над своими корыстными интересами, чтобы предотвратить сползание страны на задворки мировой цивилизации.

Может быть, в этом состоит один из последних шансов на то, что что-то еще можно сделать.

***

Опять надежда на "доброго царя", очередная попытка "борьбы за хорошего президента с плохими боярами и генералами"?

В определенной степени — да. Это предопределено особенностью реальной власти в России.

На что надежда?

На то, что "царь не будет соблюдать царскую дисциплину и окажется при этом умным человеком".

Есть ли основания надеяться?

Не знаю, не уверен, но лет пятнадцать тому что-то похожее уже было и привело к казалось бы невероятному — исчезла советская тоталитарная система.

Есть ли другие варианты?

Судите сами. Позитивной альтернативой "доброму царю" могут быть только люди, граждане, ведущие себя не по-советски (именно ведущие, а не только говорящие).

Что это значит?

Это значит обращение к нашей нравственности, ответственности, самому наличию жизненной позиции, наконец.

Если мы, как народ, считаем, что все сегодня правильно, или что иначе и быть у нас не может, и если мы все еще готовы голосовать на референдумах за увековечивание памяти палачей; молчать, а то и поддерживать, когда от нашего имени стирают с лица земли города и деревни на Северном Кавказе, повторяют залоговые аукционы и чековую приватизацию. Если мы предпочитаем осмеивать за слабость всякого, кто не циник и не наглец, кто решается вести себя как интеллигент, и при этом любуемся собственной маргинальностью. Если мы миримся с очевидной коррупцией, повседневной государственной ложью, разрастающейся ксенофобией и зачатками культа личности, отсутствием правосудия и прогрессирующей нищетой:

Тогда реальной альтернативы "доброму царю" пока нет, а несколько сотен наиболее властных людей в стране всегда могут убедиться, что имеют "народную поддержку" на все что угодно, в том числе и на назначение народу другого менеджера, если им потребуется. А мы все — миллионы — от них ничем не отличаемся, просто хотели бы поменяться местами.

Это значит, что общество спит, и все останется, как есть.

Неизбежно, однако, что общество проснется.

Не будет ли поздно

Content

Григорий Явлинский
Деморденизация. Современная Россия: экономические оценки и политические выводы

Деморденизация. Современная Россия: экономические оценки и политические выводы