Григорий Явлинский

Российская экономическая система. Настоящее и будущее

Уважаемый читатель!

Какой будет Россия через 30 лет?

Сразу оговорюсь, что 30 лет не надо понимать слишком буквально. Речь в книге идет о будущем нашей страны, которое можно предвидеть на несколько десятилетий вперед.

В российском общественном сознании отсутствует тема хоть сколько-нибудь отдаленного будущего России. В общественном сознании — значит, в политике, в науке, в публицистике, в средствах массовой информации. Видимо, на это есть свои причины. Единственным футуристическим мотивом в последнее время был призыв удвоить ВВП за десять лет.

Недавно тема национальной идеи, программы, цели, к которой стоит стремиться, была объявлена бессмысленной «забавой» для России.

В основе книги лежат научные исследования, как мои, таки других специалистов. Главный вывод состоит в том, что России в течение нескольких ближайших десятилетий жизненно необходимы модернизация и достижение гуманитарных, политических и экономических стандартов, качества и уровня жизни наиболее развитых стран.

Есть ли у России такой шанс? Я пытаюсь доказать, что, несмотря на жесточайшую мировую конкуренцию, видимо, есть, хотя он трудно достижим и легко теряется.

Плавная трудность на пути к цели — это отсутствие времени на выжидание. Промедление в наших условиях пагубно.

* * *

Структура книги проста — три главы и три приложения. Работы, помещенные в приложении, органично связаны с основным текстом и две из них были ранее опубликованы отдельно.

Хотя фактический материал относится к периоду до 2006 г., все базовые теоретические и практические положения, содержащиеся в книге, сохраняют свою актуальность и сейчас, то есть летом 2007 года.

Появление этой книги стало возможным благодаря постоянным обсуждениям ее ключевых тем с Виктором Коганом-Ясным, Владимиром Котляровым, Сергеем Иваненко, Виталием Швыдко. Ряд важных для книги соображений был высказан Сергеем Митрохиным и Игорем Артемьевым.

Основные положения книги обсуждались в 2002-2006 годах в Московском Центре Карнеги, на конференции в Российской экономической школе — РЭШ, ученом совете Центрального экономико-математического института РАН, Московской международной высшей школе бизнеса. Я благодарен академикам РАН В.Л. Макарову и В.М. Полтеровичу, членам-корреспондентам РАН Г.Б. Клейнеру и Р.С. Цэинбергу, профессору Высшей школы экономики О.И. Шкаратану за критический анализ некоторых принципиальных положений моей работы, предложения и доброжелательность к автору.

Благодарю Андрея Космынина за эффективное сотрудничество и плодотворные идеи. Моя глубокая признательность Евгении Диллендорф, которая оказывала мне постоянное и неоценимое содействие в подготовке к печати важных частей работы.

Написание книги — это работа, требующая понимания и поддержки со стороны коллег и друзей. Поэтому я хочу особо поблагодарить Виктора Кущенко, Алексея Арбатова, Лилию Шевцову, Андрея Рябова, Андрея Пионтковского, Ярослава Кузьминова, Дмитрия Муратова, Алексея Мельникова, Татьяну Морозову и Марину Митькину.

Эта книга увидела свет в решающей степени благодаря профессионализму, тщательности и огромному терпению редактора Ю.А. Здоровова.

Разумеется, только автор несет ответственность за содержание книги и сказанное в ней не должно рассматриваться как официальная позиция Российской объединенной демократической партии «ЯБЛОКО», председателем которой он является.

I. Россия начала нового столетия основные черты общественных отношений

— Почему же процесс строительства государственных институтов в России стал развиваться по такому сценарию?

— Очень опасно проводить масштабные экономические реформы, такие, как приватизация или либерализация, если они не опираются на широкий общественный консенсус. Эти реформы затрагивают множество людей, зачастую очень болезненны и вызывают социальную нестабильность. Поэтому, если у граждан возникает ощущение, что решения о проведении реформ были приняты нелегитимно, очень велика вероятность их последующей ревизии. Поскольку в России многие реформы например приватизация, проводились непрозрачно, пересмотреть их впоследствии оказалось очень легко.

— В начале 90-х был консенсус в поддержку реформ, но не было институтов для того, чтобы проводить их прозрачно и эффективно. Было бы лучше не проводить их вовсе?

— Урок состоит в том, что обходных путей не существует. Необходимо использовать политический процесс для выработки легитимных решений, добиваться поддержки основных политических сил, по крайней мере их участия в обсуждении решений. Это сильно замедляет процесс, но в итоге это единственный возможный подход.

Френсис Фукуяма

1. Вводные замечания. Политика и экономический «базис»

Если мы попробуем взглянуть на общественные отношения в России в том виде, в каком они сложились после краха советской общественно-экономической системы, то первое, на что мы должны обратить внимание, — это политическая система общества.

Все, кто получал образование в советские годы, наверное, до конца жизни не забудут основополагающий постулат марксистской теории общественного развития, гласящий, что политическая система любого общества есть лишь надстройка над его экономическим базисом, более или менее автоматически им же, то есть экономическим базисом, и определяемая. Другими словами, характер производственных отношений, структура собственности на средства производства или, пользуясь современным лексиконом, на экономически значимые активы в обществе, согласно этой теории, определяют и характер взаимоотношений между людьми (и их группами) в сфере управления обществом, то есть в политической жизни.

С марксистско-ленинской точки зрения, как мы помним, различия в конкретных формах политического устройства общества и методах управления им считались несущественными, в то время как единственно значимым признавалось соотношение сил между крупными общественными классами. Соответственно, в обществе, основанном на примате частной собственности (точнее, если пользоваться традиционным марксистским лексиконом, на частном характере присвоения общественного продукта), единственной важной функцией государства как политического образования считалась защита сложившейся структуры собственности и создание благоприятных условий для ее использования правящим классом. А уж то, какими методами оно это делает, какие формы принимает политическая жизнь, какие модели управления обществом складываются и функционируют в данном конкретном обществе, — все это признавалось вторичным и несущественным. Дешевле и эффективней это делает парламентская республика — значит, будет парламентская республика с присущими ей институтами политических партий, всеобщих выборов, формированием правительства избранным парламентом, уважением политических и гражданских прав отдельно взятой личности. Не получается или не хочется обеспечивать решение главной (как выражались тогда, «охранительной») задачи при помощи «буржуазно-демократических» институтов — значит, востребованными становятся иные модели, основанные на той или форме авторитарного, а в особых случаях — и тоталитарного правления. Самостоятельного значения выбор политической модели, согласно точке зрения марксизма, не имел, поскольку ничего не менял в классовой структуре общества. При этом обратное воздействие формы политического устройства на экономические отношения в обществе либо не признавалось вообще, либо допускалось лишь в очень малой степени.

Кстати, подобный взгляд на соотношение политики и экономики вовсе не является исключительной особенностью носителей коммунистической идеологии — у него немало сторонников и среди политических течений, приверженных рынку и частной собственности. Более того, его разделяют (в той или иной степени) и многие представители ярко выраженного антикоммунистического направления в российской политической элите последних двух десятилетий. Идея необходимости отступления от норм политической демократии ради торжества частной собственности, «либеральных реформ» через подавление или жесткое ограничение политической оппозиции, тоска по «российскому Пиночету» — это ведь, на самом деле, есть не что иное, как отражение той же идеи, что главное — сформировать экономический базис в виде частной собственности. В кратчайшие сроки и любой ценой. В том числе путем нарушений демократических процедур, включая нарушения полукриминального или криминального характера. В том числе ценой ограничения гражданских свобод. В том числе через огромную концентрацию власти в руках немногих избранных при отсутствии реальных гарантий ее контролируемости. То есть почти любая цена считается приемлемой ради создания «фундамента» экономики рынка и частной собственности. А дальше, по умолчанию, «базис», фундамент с течением времени породит адекватную себе «надстройку» в виде либерального государства, способного обслуживать и защищать интересы частных собственников, которые будут более или менее совпадать с широко понимаемыми интересами гражданского общества. Не будем приводить цитаты из работ и выступлений конкретных политиков, но влияние этой идеи («главное — как можно быстрее раздать государственную собственность, а остальное — со временем нормализуется») явственно присутствовало в практике первой половины 1990-х годов, да и в современных политических дискуссиях ее отголоски звучат очень даже отчетливо.

Нельзя сказать, что такой взгляд, разделяемый весьма разными политическими течениями и идеологиями, лишен оснований. Конечно, трезвый взгляд на историю, в том числе и в первую очередь на историю новейшего времени, убеждает нас в том, что между политическими и экономическими институтами общества, безусловно, есть прочная взаимосвязь. Эти институты могут эффективно работать и реально работают только в рамках логично построенной и внутренне непротиворечивой системы, когда экономические отношения более или менее адекватно отражаются социальными и политическими реалиями в обществе, а последние не создают серьезных помех для действия фундаментальных экономических законов. Соответственно, попытки насадить стереотипы якобы универсальных политических институтов без увязки их с потребностями данного общества на определенном этапе его исторического пути в девяти случаев из десяти приводили к неожиданным результатам, а то и прямо противоположным ожидаемым. Такие попытки не перестают предпринимать и сейчас — примеры у всех перед глазами, и печальный исторический опыт не мешает современным политикам наступать на те же грабли. Однако это вовсе не означает, что зависимость между двумя аспектами общественных отношений является простой, однозначной и односторонней.

Во-первых, конечно же, влияние политических и экономических институтов является взаимным и не обязательно однонаправленным. Характер экономических отношений определяет пределы, в которых политические институты могут оказывать на них то или иное воздействие, но сам факт такого воздействия не вызывает сомнений. Более того, ограничения, связанные с такого рода воздействием, являются взаимными: экономические реалии создают или не создают возможности для функционирования политических институтов определенного рода, и в то же время сами не могут выходить за рамки, определяемые этими самыми политическими институтами. При этом характер воздействия экономических институтов на политические и наоборот, как было сказано, может быть разнонаправленным: экономика может объективно толкать развитие политических институтов в одну определенную сторону, а сами эти институты в силу тех или иных причин могут эволюционировать в противоположном направлении, заталкивая экономику в рамки совсем иных отношений. (Кстати, сходную ситуацию мы наблюдаем сейчас и в России: потребности развития рыночной экономики объективно требуют формирования плюралистичной конкурентной политической среды, в то время как реально происходящее по не зависящим от экономики причинам усиление авторитарности политического режима подрывает действие конкурентных принципов и усиливает администрирование в экономике.)

Во-вторых, влияние, которое экономические отношения и политическая система оказывают друг на друга, безусловно, не является простым. Здесь нет и не может быть жестких и абсолютно однозначных воздействий, а объективные закономерности реализуются только через вероятностный механизм и просматриваются лишь на больших совокупностях объектов. Если бы это было не так, мы бы не могли, как сегодня, наблюдать довольно большое разнообразие разного рода смешанных политических моделей, в которых одновременно действуют разные и даже разнонаправленные принципы и механизмы.

Сказанное имеет непосредственное отношение и к нашему конкретному случаю: мы утверждаем, что сложившийся к сегодняшнему дню политический механизм в России (речь о нем пойдет ниже) не является ни жестко детерминированным, ни однозначно определенным. С одной стороны, как мы увидим, он, конечно, связан с социальной и экономической структурой нынешнего российского общества, но последняя допускает значительный простор для изменения и эволюции политической системы, а с другой — в самой структуре присутствуют элементы, привнесенные из других социальных систем и моделей, — элементы, вступающие в противоречие с ее логикой и, соответственно, позволяющие считать сделанный страной на данный момент выбор по меньшей мере неокончательным.

2. Политическая система постсоветской России: что получилось

Итак, оставляя пока в стороне вопрос об экономических основах общественного строя, сформировавшегося в России в результате краха советской системы (эти вопросы подробно будут рассмотрены во второй части книги), обратимся к собственно политической системе.

Здесь и далее я сознательно обхожу стороной чисто внешнюю, формальную сторону вопроса. Вряд ли есть смысл анализировать в этой книге содержание действующей российской конституции, декларирующей суверенитет народа, принцип разделения властей и их взаимного контроля, приоритет прав человека и т.д. Во-первых, это уже проделано многократно теми, кто сделал такого рода анализ своей профессией и источником дохода, а вовторых, в нашей стране (как, впрочем, и в любой другой) формальные юридические конструкции никогда не совпадают в полной мере с реальными отношениями власти и, соответственно, вряд ли заслуживают столь пристального внимания.

Так вот, если отвлечься от формальной стороны вопроса и попытаться сформулировать суть отношений, то трудно не заметить, что политически страна за пятнадцать постсоветских лет совершила не всегда заметный для внешнего наблюдателя маневр, вернувшись к модели, от которой вполне добровольно отошла в феврале 1917 г. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что политическая система России по сути и существу своему более или менее полно вернулась к формам, сложившимся ко второму десятилетию прошлого века. Это, разумеется, произошло не сразу — процесс шел постепенно в течение всех последних постсоветских лет, да и некоторые детали, безусловно, сформировались под влиянием современных реалий. Но в целом политическое устройство «посткоммунистической» России в итоге воспроизвело режим позднего самодержавия почти со всеми присущими ему историческими особенностями и отношениями. В этом смысле, безусловно, правы те авторы, пишущие об истории постсоветской России, которые считают, что следует говорить не о «демократической революции» или «демократическихреформах», а, скорее, о своего рода исторической реставрации.

Конечно, как и всякое образное сравнение, оно не лишено элемента условности. Естественно, очень многое в современной («новой») России не имеет прямых аналогов в реалиях столетней давности. Полной идентичности работы ключевых институтов не может быть хотя бы уже потому, что научно-техническое развитие породило совершенно новые формы и инструменты как политического контроля, так и ухода от него. Электронные средства массовой информации, в первую очередь телевидение, превратились сегодня в мощный политический ресурс, неизвестный сто или даже пятьдесят лет назад, а возможности компьютеризации дают совершенные невиданные ранее возможности сбора и обработки информации о жизни и действиях населения. С другой стороны, та же самая компьютеризация создает большие трудности для контроля за распространением информации и монополизации интеллектуально-информационной активности. Безусловно, общий уровень образования неизмеримо поднялся по сравнению с началом прошлого века, что привело к некоторым (хотя и не слишком кардинальным) сдвигам в общественном сознании. Кроме того, необратимо меняется и социальная структура общества, что делает невозможными прямые аналогии с пусть даже близким по духу и настроениям, но иному по своему социальному составу российскому обществу начала прошлого века.

Тем не менее в основных, сущностных своих моментах политическая система современной России совершила не бросок в будущее, как представлялось многим в самом начале периода перемен, а, скорее, разворот, состоявший в частичном отрицании тех черт, которые она приобрела за 75 лет советской истории, а частично — в очищении их от коммунистической фразеологии, что превратило их в естественное продолжение традиций России эпохи самодержавия.

На сегодняшний день ясно можно сформулировать следующие важнейшие черты существующей политической системы.

Прежде всего, политическая власть в сегодняшней России полностью сосредоточена в руках государственной бюрократии, являющейся по сути монопольным центром принятия решений в области государственного управления.

Эта бюрократия состоит из большого количества иерархических административных структур, охватывающих все стороны жизни общества — экономику, социальное развитие и обеспечение, общественный порядок и безопасность, образование, культуру и т.д. К ней же можно отнести и огосударствленную церковную иерархию, которая в возрастающей мере проникает в светскую жизнь и участвует в государственном управлении.

В центре государственной бюрократической системы находится фактически несменяемый и фактически обладающий правом назначения преемника глава государства, чья власть над системой почти абсолютна и ограничивается только возможностями практического контроля за работой чиновничьего аппарата. Бюрократия в целом соблюдает внешнюю лояльность существующему центру власти и не допускает внутри себя никакой организованной оппозиции (хотя неорганизованная, скрытая оппозиция внутри бюрократии, безусловно, существует). Открытая оппозиция власти при этом допускается, но только в маргинальной, то есть удаленной от реального управления обществом форме, то есть в форме, реально не угрожающей сменой властвующей элиты.

Выборы существуют лишь в качестве вспомогательного элемента, обеспечивающего внешнюю легитимизацию системы самоназначения и самовоспроизводства административной власти. Только на нижнем уровне подсистемы — выборных постов в системе местного самоуправления — исход выборов может оказаться неожиданным, но в целом выборы не могут вносить ни малейших изменений в выстроенную властную вертикаль.

Главная, можно сказать, основополагающая черта этой системы — неразделенность и самодостаточность власти как совокупности всех основных государственно-административных институтов, составляющих по сути одно огромное суперправительство. С этой точки зрения, правда, советский период не сильно отличался от эпохи Российской империи — ни законодательная, ни судебная власть почти никогда не играли самостоятельной роли и были подчинены единому центру власти в той степени, в которой они могли принимать реальное участие в политическом управлении. Во всяком случае, при расставании с советской системой ее не пришлось полностью ломать и отстраивать заново — нынешние законодательные собрания в центре и на местах незначительно отличаются по своему характеру от прежних советов народных депутатов, ЦК КПСС с успехом заменила Администрация Президента, а изъятие слова «народный» из названий судов лишь приблизило форму к их реальному содержанию (по хорошему и слово «суд» можно было бы заменить на «отделение Министерства судопроизводства»). Однако если в советский период такое единство было оформлено вполне официально — через закрепленную в Конституции «руководящую и направляющую роль» КПСС, то в нынешней системе, как и до февраля 1917 г., такое единство достигается «по факту», через лояльность всех ветвей власти главе бюрократического государства, имеющего очень широкие возможности воздействия на решение кадровых вопросов на ключевых уровнях и постах.

Как и в дореволюционной России, особая роль главы системы сопровождается его дополнительной легитимизацией — он выступает в роли не просто высшего чиновника, но и символа государства, своеобразного гаранта его единства, что как бы предполагает право добиваться формального согласия других политических субъектов практически с любым его решением.

Естественно, что принцип выборности ключевых фигур изначально противоречит логике этой системы, даже при условии отсечения от них радикальных и антисистемных кандидатур (что на современном Западе считается необходимым и достаточным). Соответственно, кадровая управляемость является в нынешней российской политической системе непременным условием согласия власти с результатами выборов, по крайней мере в тех случаях, когда речь идет о значимых институтах, способных влиять на функционирование так называемой «властной вертикали». По этой причине система почти инстинктивно делает все необходимое (конечно, в меру ее собственного разумения), чтобы сделать выборы предсказуемыми и в значительной степени управляемыми.

И это воспринимается до сих пор и обществом, и внутрисистемной оппозицией как одно из неизбежных правил политической игры. То есть даже те силы, которые не выступают от имени или в поддержку власти, играющие роль оппозиции, в рамках этой модели всерьез не рассматривают выборы в качестве средства прихода к власти, по умолчанию принимая, что источником власти все же является не тот или иной исход голосования избирателей, а фактический контроль за государственным аппаратом. При этом практическая политика отделяется от выборов, а значит, и от политики публичной, для которой выборы (причем выборы без заранее заданного результата) должны были бы быть главным и необходимым условием.

Это не означает, что публичное обсуждение политических вопросов в рамках этой системы исчезает вообще, — оно присутствует, но никак не связано с решением практических вопросов, то есть существует лишь в форме публицистических дискуссий, но не политического процесса.

Естественным следствием вышеописанной логики построения политической системы является следующее чрезвычайно важное обстоятельство. В обществе, политическая система которого построена по вышеописанным принципам, законы, безусловно, вторичны по отношению к воле административной политической власти. Это связано с тем, что в такой системе нет и по определению не может быть механизма принуждения исполнительной власти к соблюдению законодательства, а любой конфликт между ее решениями и законом может разрешаться только либо посредством своеобразного моратория (чаще всего не афишируемого) на исполнение законов, вступающих в противоречие с принятым решением, либо путем изменения самих этих законов. Государство, построенное по такому принципу, по большому счету управляется не законами, а административной волей правящей бюрократии — в той степени, конечно, в которой эта воля присутствует и приобретает ясно различимую форму. Назвать эту систему диктатурой нельзя — диктатура подразумевает жесткое и неукоснительное исполнение воли одного человека или группы людей, стоящих во главе системы, на вершине властной пирамиды. При диктатуре произвол возможен только на самом верху — внизу возможны злоупотребления, но не своеволие или беспредел. В существующей же системе произвол присутствует на самых разных уровнях — на каждом в меру силовых или административных возможностей и ресурсов власти соответствующего уровня и статуса.

В результате возникает своеобразная ситуация. С одной стороны, формально государство имеет правовой характер: есть своды законов, подробно описывающих и регламентирующих практически все аспекты общественной жизни. Существует также подробно расписанная детальная процедура принятия и введения в действие новых законов, а также пересмотра и дополнения старых. Процесс законотворчества происходит постоянно и с соблюдением всех надлежащих формальностей. Процесс этот сопровождается, как полагается, напряженными дискуссиями и согласованиями. А с другой стороны, реально действие этих законов распространяется только на те вопросы, которые признаются властной бюрократией несущественными и, соответственно, не требующими отдельного властного решения.

Как только тот или иной вопрос принимает достаточно значимые масштабы, чтобы стать предметом рассмотрения административной властью, законы оказываются бессильны перед принимаемыми властью решениями. В лучшем случае происходит формальная подгонка имеющейся правовой базы под принятое волевым путем решение, устраняющая лежащие на поверхности противоречия с буквой закона, но не с его смыслом. Конечно, это благопристойнее, чем просто откровенное игнорирование норм права, но по сути немногим от него отличается, поскольку игнорирует главное предназначение права — создание стабильных правил взаимоотношений между людьми и организациями — правил, которые были бы относительно независимы от субъективных вкусов и личных пристрастий отдельных лиц, наделенных большой властью.

Еще более проблематичным является положение, впервые активно прозвучавшее на официальном уровне в связи с «делом ЮКОСа». Оно заключается в том, что представители бизнеса (и, шире, граждане вообще) должны ориентироваться не на «букву закона», а на «его дух», и, соответственно, исполнение законов само по себе не является для них достаточной гарантией от жесткого преследования со стороны власти. Единственной такой гарантией может быть (а может и не быть!) безусловное сотрудничество с административной властью, требование которой скрывается за прописавшимся в официальном лексиконе выражением «социальная ответственность». По сути, тем самым открыто признается и даже провозглашается приоритет решений власти над формальным законом, сама суть которого и состоит в установлении жестких рамок для административных решений.

При этом существенной чертой утвердившейся в последние десять лет политической системы в России является то, что право на принятие решений по важным или хотя бы просто существенным вопросам признается исключительно за государственной бюрократией. Последняя может при этом принимать во внимание те или иные группы интересов и реально делает это, но исключительно по собственному усмотрению и разумению. Какихлибо эффективных и законных способов заставить власть принять во внимание частные интересы (которые, строго говоря, в своей совокупности и составляют интересы общества) у членов общества в этой системе нет. Характерно, что при этом интересы и права отдельных граждан рассматриваются как безусловно вторичные по отношению к интересам групп и организаций, а иерархия прав групп определяется верховной властью по ее усмотрению и с учетом ее собственных целей и задач. Соответственно, официально провозглашаемое уважение прав отдельной личности и гражданина является в этой системе чистой фикцией.

В рамках этого политического режима элементы гражданского общества (самоуправление территорий и профессиональных сообществ; выборные законодательные органы; возникшие «снизу» политические партии; независимые и обладающие реальным влиянием СМИ), а также полномочная судебная система, способная выполнять роль арбитра в хозяйственных и политических конфликтах, находятся в подавленном состоянии и не определяют характер решения главных или просто имеющих важное общественное значение вопросов.

С этим связана и еще одна принципиальная черта или особенность современной российской политической системы. Это — система, в которой право частной собственности существует в очень ограниченном и ущербном виде. Хотя формально не существует (или почти не существует) ограничений на размер и характер активов, которые могут находиться в частной собственности, фактически персонифицированная собственность на все сколько-нибудь крупные активы является условной, так как может быть в любой момент изъята волевым решением власти без полноценной компенсации. Это не означает, конечно, что по отношению к собственности царит полный беспредел, — какие-то правила так или иначе соблюдаются и властью (иначе бы экономика просто не могла бы функционировать), но эти правила слишком легко подвергаются изменениям и слишком завязаны на конкретные личности, чтобы считаться адекватной гарантией прав частной собственности в сколько-нибудь долгосрочной перспективе. А это означает, что в конечном счете собственником всех значимых экономических активов в обществе является государство, которое, однако, допускает к распоряжению ими частные лица и организации на условиях им, то есть самим государством, и определяемых.

Те, кто внимательно следит за тем, что происходит в ресурсных отраслях российской экономики, видят это наиболее наглядно. Постоянно происходящие в этой сфере «переделы собственности», а уж если быть точным, то не собственности, а права распоряжаться и пользоваться конкретными ресурсами и привязанными к ним материальными активами, лучше, чем что-либо иллюстрируют относительность прав на эти активы их официальных собственников. Так называемые «собственники» по сути являются частными лицами, которым государство в лице своей бюрократии предоставляет возможность пользоваться оборудованием и инфраструктурой для извлечения прибыли, но сохраняет в своих руках тысячи способов эти возможности изъять и передать в другие руки. Естественно, о формальном праве собственника продать или передать эти активы другим субъектам по его личному выбору и желанию не может быть и речи.

Принципиальное значение имеет при этом то, что подобное отношение к собственности является объективным следствием устройства существующей политической системы, в рамках которой, как было сказано выше, отсутствует механизм принуждения административной власти к соблюдению принятых законов. Проще говоря, дело не в том, что нынешняя политическая элита якобы не понимает важности соблюдения прав собственника или пытается угодить общественному мнению, которое, как считается, не признает большую часть существующих отношений собственности легитимными и настаивает на их пересмотре. На самом деле важность соблюдения прав собственности объективно и инстинктивно ощущается всеми, кто владеет существенными активами, включая и представителей административной вертикали власти, и никакое общественное мнение не может убедить их в обратном. Корень проблемы в другом: в условиях неправового (по сути) государства нет и не может быть механизма, который бы на низовом уровне мешал волюнтаристским действиям административных органов, нацеленным на отнятие или перераспределение собственности. В то же время эффективный контроль над ними из единого бюрократического центра, как известно, невозможен. Именно поэтому адресованные власти призывы отдельных интеллектуалов проникнуться остротой проблемы и начать, наконец, соблюдать законность в этой сфере по меньшей мере наивны. Во всем мире законы вообще и законы, охраняющие права собственника в частности, поддерживаются не высокой сознательностью представителей власти, а ее уязвимостью перед определенными неподконтрольными ей институтами — независимой судебной властью, механизмами уголовного преследования или отстранения от власти через законодательно оговоренные процедуры принудительной отставки.

Наконец, еще одна особенность заключается в том, что в такого рода политической системе неизбежно существует системный дефицит доверия к любым институтам — доверия, на котором, в сущности, основывается любое современное высокоразвитое общество.

По какой-то не совсем понятной причине эта характеристика системы почти не отпечаталась в общественном сознании или, по крайней мере, в отражении этого сознания в средствах информации. Активному обсуждению подвергается огромное множество мелких особенностей и пороков политической системы и сопутствующих им последствий и проблем, в то время как вопрос о доверии населения к политическим институтам находится где-то на периферии общественного внимания. А ведь его значение при оценке возможностей и вероятных темпов развития общества очень трудно переоценить, особенно если попытаться сопоставить историю прошлого столетия со всей предыдущей историей человечества. Строго говоря, произошедшая в двадцатом столетии масштабная модернизация развитой части мира стала возможной не только благодаря технологической революции, но и в результате того, что возросшее доверие к основным институтам общества сделало возможным долгосрочные инвестиции как в материальные, так и в нематериальные активы, в том числе в человека. Без этого любая экономическая деятельность упирается в узкий горизонт личных отношений и личного доверия. В противном случае смена руководителей ведомств и институтов, способных влиять на распределение и перераспределение активов, не говоря уже о смене первого лица в государстве, несет в себе такой элемент неопределенности, что горизонт предсказуемости, как правило, не выходит за рамки нескольких лет.

В каком-то смысле (и в известных пределах, конечно) степень доверия к институтам даже важнее степени их прогрессивности и демократичности. Избирательный закон может содержать немало положений, сомнительных с точки зрения абстрактных демократических принципов, но в любом случае это гораздо меньшее зло, чем скептическое или нигилистическое отношение общества к избранному на его основе парламенту. Судебная система может быть небезупречной, но если суду доверяют — это хороший старт для движения в сторону ее совершенствования. Отсутствие же такого доверия обесценивает любые усилия по совершенствованию законодательства, а значит, и по улучшению юридического климата для хозяйственной деятельности.

То же относится и ко многим экономическим институтам. Так, недоверие к денежной системе обессмысливает любые схемы, разрабатываемые для повышения эффективности денежного обращения в стране, работы банковской системы и т.п. Недоверие к банковской системе означает отсутствие механизма превращения сбережений в источник инвестиций, неконтролируемый отток капитала за рубеж. Список подобного рода ограничений, вытекающих из отсутствия общественного доверия, можно продолжать бесконечно.

Одним из негативных следствий дефицита доверия к политическим институтам является органически заложенная в нынешней системе опасность резкой и внешне неожиданной дестабилизации политической ситуации в стране. Отсутствие доверия у населения в целом и его элиты к высшим судебным и законодательным органам, к политическим партиям ведет к тому, что уход в силу тех или иных причин с политической сцены конкретной фигуры, концентрирующей в своих руках высшую власть в рамках господствующей бюрократии, создаетслишком большое, опасное и потому крайне нежелательное потрясение для власти. Эта опасность усиливается и тем естественным для такой системы власти обстоятельством, что она иногда инстинктивно, а иногда осознанно препятствует выдвижению на политическую авансцену тех, кто обладает качествами и устремлениями реального претендента на высшую власть. И чем дольше период несменяемости носителей верховной власти, тем глубже становится политический кадровый вакуум вокруг него, а значит-тем больше вероятность политической неопределенности и глубокой дестабилизации в момент, когда эта смена все-таки происходит. Именно в этом, строго говоря, главная слабость неконституционной монархической формы правления, в полной мере проявившаяся и в российской истории. А крах монархии при отсутствии доверия населения ко всем остальным существовавшим на тот момент политическим институтам, как известно, не позволил осуществиться буржуазно-демократической революции и привел к полному распаду государственности, создав почву для прихода к власти откровенно экстремистских сил.

3. Бюрократия и предприниматели

Не меньшее значение, чем собственно политическая система, имеет и социальная структура общества, данную систему сохраняющая и поддерживающая. Хотя между двумя этими аспектами, конечно, нет жесткой и однозначной связи, никто не станет отрицать, что утверждение в обществе на том или ином этапе конкретной модели политического управления во многом связано с его структурой и особенностями составляющих его основных социальных групп. В нашем случае особого внимания, безусловно, заслуживают две социальные группы или, скорее, два класса, которые сконцентрировали в своих руках значительные административные и экономические ресурсы и потому крайне важны при анализе как настоящего, так и перспективного состояния российского общества, а именно: государственная бюрократия и предпринимательский класс. Хотя российское общество, безусловно, включает в себя и другие крупные социальные группы, в принципе способные оказывать значимое влияние на политическую сферу, в этом разделе главное внимание будет посвящено двум вышеназванным группам. Акцент на роль и особенности этих групп представляется нам оправданным в силу того, что именно они определяют сегодняшний облик российского государства и его ближайшее будущее.

Начнем с класса предпринимателей. Хотя с точки зрения властных возможностей его роль сегодня неизмеримо ниже, чем роль государственной, и в первую очередь федеральной, бюрократии, в среднесрочной перспективе именно бизнесу предстоит своими действиями или бездействием определить дальнейшую судьбу общества в целом.

Говоря о слое бизнесменов-предпринимателей в России, необходимо отметить, что процесс формирования его как класса находится по существу еще в самой начальной стадии, что неудивительно, если принять во внимание исторически ничтожный срок, прошедший с момента его возникновения в конце 1980-х — начале 1990-х годов.

Нет смысла говорить о личной преемственности нынешнего российского бизнеса по отношению к классу предпринимателей, существовавшему в России начала прошлого века. Деловое сообществов сегодняшней России — это совершенно иные люди, выросшие в иных условиях и обладающие совершенно другим личным и коллективным социальным опытом, нежели предприниматели конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Эти люди — выходцы из разных, но чаще — привилегированных слоев советского общества 1970-х — 1980-х гг., чьи представления о рыночном предпринимательстве были получены ими в процессе противоречивого опыта перехода России от плановой экономики к нынешней экономической модели и, за редким исключением, никак или почти никак не связаны с их «доперестроечной» сферой деятельности и профессиональной средой. За их плечами нет ни опыта предыдущих поколений, ни вырабатываемого таким опытом своеобразного делового «ноу-хау», нет неписанных правил предпринимательского и социального поведения, ни культурно-поведенческих стереотипов. Даже западный опыт, который усиленно переносился в 1990-е годы на нашу почву при помощи различного рода международных программ, стажировок, бизнес-образования и т.д., мог быть востребован и реально был востребован лишь в очень ограниченных пределах. Формирование нового социального слоя в России происходило, по сути, «с чистого листа», и закономерности этого процесса не были предопределены ни волей власти, ни историческим наследием страны.

Получившаяся в итоге картина стала результатом стихийного сложения множества частных историй личного «похода в предпринимательство». Более того, путь каждого из новых российских предпринимателей из прежней, советской жизни к их нынешнему положению и роду деятельности был глубоко индивидуальным и не сопровождался выработкой какого-либо общего коллективного «классового сознания», формированием устойчивой системы горизонтальных социальных связей и представлений.

Совершенно неудивительно, что сегодня российские предприниматели как класс почти не проявляют свойств осознающей свою общность устойчивой социальной группы, — это по-прежнему объединение (притом, во многом, чисто механическое) индивидуалистов-одиночек или очень узких корпоративных групп, не склонных рассматривать себя как часть единого целого. Они с огромным скепсисом воспринимают любые попытки организационной координации и уж тем более — политической консолидации. Многочисленные попытки сформировать эффективные представительные организации хотя бы крупного бизнеса для целей формулирования и отстаивания общих интересов неизменно упирались и продолжают упираться в очевидный приоритет индивидуальных усилий и интересов отдельных лиц и корпораций, а также глубокие межличностные противоречия между «коллегами по цеху».

Несмотря на то, что на роль выразителя интересов и взглядов этого слоя населения России претендовали и претендуют многие политические фигуры и объединения, сами предприниматели далеки от единодушия в вопросе о том, в чем состоят эти интересы и, соответственно, кто может их выражать. Большинство публичных высказываний наиболее влиятельных представителей крупного российского бизнеса отличаются расплывчатостью и почти не содержат конкретных позиций или требований даже на индивидуальном уровне, а случаи заявления коллективных позиций крайне редки и осторожны.

Более того, в их среде пока что не сложилось единое или, по крайней мере, преобладающее мировоззрение, на основе которого могло бы сформироваться политическое объединение предпринимательского класса, — для него и сегодня характерны весьма разнообразные, а в ряде отношений — просто невнятные политические представления и предпочтения. В той степени, в которой влиятельные предприниматели позволяют себе публично излагать свои взгляды на устройство общества, внешнюю и внутреннюю политику страны, они либо вообще не предлагают сколько-нибудь цельного мировоззрения, либо обнаруживают резкие различия в подходах, что заставляет сомневаться в возможности на нынешнем этапе какому-либо политическому объединению заручиться активной поддержкой преобладающей части отечественного бизнеса.

Утверждения о том, что предпринимательский класс является в сегодняшней России правящим, а правительство представляет собой не более чем некий исполнительный комитет, формируемый и контролируемый «олигархами», лишены серьезных оснований. Да, отдельные представители бизнеса могут оказывать существенное влияние на принимаемые властью конкретные частные решения и даже непосредственно занимать административные посты, особенно на региональном уровне. Обозначая свои предпочтения и деловые возможности, бизнес также может косвенно влиять и на приоритеты правительственной политики, частично формируя ее повестку. Наконец, невозможно также отрицать, что граница между государственной бюрократией и предпринимателями является достаточно размытой, и случаи своеобразного «перетекания» отдельных представителей бизнеса в бюрократию и наоборот не так уж редки. Однако в целом политическая роль бизнеса в сравнении с государственной, и в первую очередь федеральной, бюрократией, является чрезвычайно скромной, и с течением времени (если, например, сравнить конец 1990-х годов с серединой прошлого десятилетия или 2005 год с 2000-м) имеет тенденцию скорее уменьшаться, а не усиливаться.

Не так уж далеко от истины мнение, что наиболее «продвинутая» часть бизнеса фактически отказалась от борьбы за политическое влияние в обмен на некие гарантии безопасности, чем в итоге поставила себя в положение слоя по сути бесправного и чрезвычайно уязвимого в личном плане.

Действительно, чрезмерная вера в силу денег, охватившая в середине 1990-х годов верхушку российского бизнеса, сослужила ему дурную службу. Иллюзия собственного могущества и, как оборотная его сторона, уверенность в своей неуязвимости и безнаказанности привели к тому, что в этом слое так и не была осознана необходимость вхождения бизнеса во власть на коллективной, а не на индивидуальной основе; необходимость использования этой власти для выработки жестких, но реалистичных правил взаимоотношений с обществом — своего рода общественного договора в виде реально действующего, а не формального законодательства. Вместо достижения при помощи публичной политики общественного договора между классом предпринимателей и обществом в целом — договора, продуктом которого является более или менее правовое государство, — российский бизнес пошел по пути индивидуальных сговоров с конкретными чиновниками и пренебрежения законом.

Отечественный бизнес, который теоретически более других социальных групп был заинтересован в создании механизмов реального правового регулирования (а значит, и правовой защиты), фактически самоустранился от участия в законотворческом процессе и контроля за ним, действуя по принципу: «не важно, что будет написано в законе, — с таможней, налоговиками, прокуратурой, антимонопольным ведомством и т.д. и т.п. я договорюсь».

Важное значение имел криминальный характер приватизации, осуществленной в середине 1990-х годов в форме залоговых аукционов, сопровождавшихся серьезными преступлениями уголовного характера. Это, естественно, впоследствии создало атмосферу страха и неуверенности в предпринимательских кругах.

В результате система административных органов, то есть государство, не просто оказалась неподконтрольна бизнесу — она приобрела черты политической системы абсолютизма, при которой власть бюрократии не ограничена ничем, кроме физических пределов управляемости. И это закономерно, поскольку в отсутствие внешнего ограничителя в виде универсального и реального применяемого права источником власти становится административная сила, сила организации, а по этому критерию ни одна даже самая крупная и богатая бизнесструктура не способна противостоять государству, масштабы и организационный ресурс которого несопоставимы с возможностями даже самых крутых олигархов. В результате иллюзии отдельных предпринимателей относительно политических возможностей, которые якобы дают крупные бизнес-структуры и крупные состояния, быстро рассеиваются.

Естественно, этому немало способствует и жесткая позиция по отношению к крупному бизнесу, занятая постельцинской президентской администрацией, активно отвергающей любые его попытки конвертировать деньги в политическую власть и влияние. Но на самом деле и без подобной позиции президента и его администрации крупный бизнес очень скоро ощутил бы очень низкий потолок своих политических возможностей, который жестко обусловлен зависимостью практически любого крупного бизнеса в нынешней России от активного содействия высших чиновников. Выстраивая бизнес-схемы, зависящие от расположения конкретных лиц в государственной администрации, российские предприниматели не учитывали, что положение чиновника принципиально отличается от положения наемного менеджера корпорации. Будучи встроен в государственную систему, чиновник обладает реальной властью и известной независимостью от покупающего его бизнесмена. Его нельзя уволить, убрать и заменить другим, абсолютно послушным человеком. Зависимость бизнеса от государства в рамках такого тандема объективно намного больше, чем государства — от бизнеса; и рано или поздно это поняли бы все участники отношений даже без показательного «равноудаления олигархов» и передачи функций экономического регулирования прокуратуре и министерству по налогам и сборам.

Следствием укоренения подобной схемы отношений стала и проявившаяся в последнее время тенденция к отказу крупных предпринимателей не только от политических, но и от важных экономических амбиций. После периода бурной экономической экспансии, строительства деловых империй и вынашивания для них суперамбициозных планов — периода, породившего в свое время иллюзии скорого превращения олигархических бизнес-империй в транснациональных гигантов и крупных игроков на мировой экономической сцене, пришел период своего рода коррекции делового сознания, когда строители этих «империй» вдруг почувствовали жесткие пределы возможного расширения бизнеса.

Частично эти пределы были поставлены самой системой государственной власти, которая всерьез обеспокоилась последствиями чрезмерной концентрации ресурсов в руках верхушки бизнеса, еще в какой-то части — ограниченностью финансовыхвозможностей, которые у растущих деловых групп не поспевали за потребностями обслуживания и оптимизации все более крупных и разнородных активов, попадавших под контроль соответствующих групп. Однако в наибольшей степени данные пределы были связаны с объективными законами управления крупными экономическими системами — законами, состоящими, помимо прочего, в том, что по мере роста размеров такой системы каждый последующий процент прироста оказывается сопряжен с возрастающими издержками и организационными проблемами и трудностями, выходящими за рамки индивидуальных возможностей и способностей предпринимателя.

Столкнувшись с необходимостью делегирования все большей доли полномочий и контроля наемным менеджерам, что объективно уменьшает роль индивидуального владельца-собственника, а также с тем, что и реальная, и психологическая отдача от личных действий и усилий на этом поле неумолимо падает, весьма значительная часть крупных российских предпринимателей потеряла интерес к управлению созданными ими мегаструктурами; во многом утратила деловой азарт и тот «предпринимательский дух», который, в частности, Й. Шумпетер считал одним из главных двигателей экономического прогресса наций. Отражением этого стали и участившиеся случаи, когда сделавшие себе солидное имя российские предприниматели продают или пытаются продать вполне преуспевающие и далеко не исчерпавшие потенциал дальнейшего роста деловые начинания сторонним (чаще всего иностранным) инвесторам и вообще бросают занятия активным, агрессивным развитием бизнеса. Подобного рода «уходы на покой» в возрасте и состоянии, считающимися в других странах расцветом сил для успешного предпринимателя, такжеговорят о том, что в стране пока еще не сложился зрелый предпринимательский класс, способный активно влиять на политическую жизнь и общественное сознание; и чтобы это случилось, должно произойти очень серьезное обновление элиты делового сообщества на различных его уровнях.

Вторым по порядку, но, пожалуй, первым по своей роли в современном российском обществе является обширная и влиятельная социальная группа, которую принято обозначать как государственная бюрократия. Стоящая в центре нынешней российской политической системы, эта группа, строго говоря, на протяжении чуть ли не всей российской истории, по крайней мере той ее части, которая известна по более или менее достоверным письменным источникам, никогда не утрачивала своей ключевой роли. И уж, конечно, никто не станет сегодня отрицать, что демонтаж советской системы, проходивший в значительной степени под антибюрократическими лозунгами (сколько было тогда сказано слов о необходимости избавления от «непосильного бремени» содержания «огромного чиновничье-партийного аппарата»), имел своим результатом как количественный рост работников аппарата управления и силовых органов, так и, что более существенно, их властно-распорядительных возможностей.

Контролирующие органы получили возможность, не неся никакой ответственности за возможные последствия, приостанавливать или дезорганизовывать деятельность практически любых организаций и предприятий, не имеющих властной поддержки, что и используется ими практически повсеместно в целях, абсолютно непрозрачных с точки зрения стороннего наблюдателя. Региональные администрации, даже встроенные в административную вертикаль, сохраняют высокую степеньсамостоятельности и фактической неподконтрольное™, совершенно немыслимую двадцать лет назад. Федеральные министерства и ведомства обзавелись шлейфом «своих» и дружественных бизнесструктур. Уровень и степень персональной ответственности высших чиновников за состояние вверенных им участков понизилась до самого низкого, а возможности реализации личных интересов — до самого высокого за последние сто лет уровня. Децентрализация управления силовыми органами привела к превращению многих ранее чисто технических и функциональных служб и подразделений в своего рода удельные княжества, проводящие собственную политику исключительно в интересах расширения своих частных возможностей. Иными словами, высший слой бюрократии извлекает для себя наибольшую пользу в ходе сложных процессов, происходивших в России на протяжении последних пятнадцати лет, и именно он сегодня составляет главную опору сформировавшегося режима политической власти.

Государственная бюрократия как иерархическая структура с достаточной степенью уверенности может быть названа правящим классом в сегодняшней России. Несмотря на то, что российский бизнес концентрирует в своих руках весьма значительные экономические и финансовые ресурсы, его политические возможности, о чем уже было сказано выше, несопоставимо меньше, чем политический ресурс бюрократии. В тех случаях, когда интересы бюрократии совпадали с интересом бизнеса в целом или его отдельных представителей, их ресурсы использовались в одних и тех же целях, что и создавало иллюзию всесилия обладателей «золотого тельца». Однако последние годы ясно показали, что в случае конфликта этих интересов даже верхушка негосударственного бизнеса неизбежно терпит непросто поражение, а унизительное поражение, безропотно перенося публичные показательные порки и совсем нешуточные угрозы в свой адрес.

Вместе с тем государственная бюрократия как класс в широком значении, то есть как совокупность всех работников госаппарата, включая силовые службы государства, безусловно, неоднородна. Ее разделяют и объективные интересы и противоречия (как любой социальный класс или группа, она не лишена внутренней конкуренции), и ограниченность ресурсов, доступных бюрократическому классу в целом, и личные идеологические и культурные пристрастия. Несмотря на то, что объективно источником власти и благосостояния бюрократии является государство, сама она не едина в своем понимании того, какую роль и каким образом государство должно играть в таких сферах общественной жизни, как экономика, культура, образование, частная жизнь граждан и т.д. Хотя в принципе бюрократии как классу все равно, какими именно активами или отношениями она управляет, для конкретных ее представителей выбор приоритетов государственной политики имеет огромнейшее значение, что раскалывает бюрократию на многочисленные конкурирующие между собой группы. Весьма различна и социальная самоидентификация отдельных представителей этого класса или даже их групп, в разной степени и формах проявляется у них и национальное самосознание.

В результате политически государственная бюрократия представляет собой очень пеструю картину — это конгломерат людей, слабо объединенных каким-либо общим сознанием, зато представляющий собой благоприятную почву для «внутривидовой» политической конкуренции. Особенности политической системы, в первую очередь тот факт, что открытая, публичная конкуренция отдельныхгрупп российской элиты, в том числе и внутри бюрократии, фактически запрещена (участие в публичной полемике несовместимо с нахождением на постах, дающих возможность осуществл ять значимые властно-распорядительные функции), имеют своим следствием то, что соревнование и борьба таких групп принимают форму невидимых, не заметных постороннему глазу аппаратных игр и подковерных схваток. Это, в свою очередь, препятствует внутреннему структурированию бюрократии, появлению в ее рамках более или менее устойчивых группировок, которые могли бы стать базой для формирования полноценных политических партий.

Образуется порочный круг: однопартийная (или, что по сути то же самое, беспартийная) система формирования органов административной власти, при которой назначения на важные посты и должности определяется исключительно личностными или клановыми соображениями, делает бессмысленными попытки строительства гражданских партий с опорой на идеологически мотивированного избирателя. Вусловиях, когда выборы по партийным предпочтениям играют роль социологического опроса и никак не сказываются на реальной политике власти, мобилизовать необходимые для партийного строительства ресурсы крайне сложно — собственно, именно в этом кроется главная причина неудачных попыток власти сформировать «сверху» структуру из двух или более устойчивых и сильных партий по западным образцам. В то же время без реально функционирующих политических партий невозможно вызвать к жизни позитивную конкуренцию как групп внутри правящего класса, различающихся по своему видению проблем, так и путей их решения, что только и может быть условием демонтажа жесткой и бесперспективной системы фактически несменяемой власти.

Другими словами, пока не будет условий для политического структурирования и открытой конкурентной борьбы внутри системообразующего класса (в нашем случае — внутри государственной бюрократии), любые попытки перехода к реальной многопартийности будут натыкаться на угрозу дестабилизирующего голосования в поддержку антисистемных политических сил, а значит — будут обречены на неудачи и отступления. Условием для такого политического структурирования правящей бюрократии является предоставление политическим партиям реальной роли в формировании исполнительной власти, к чему сама эта власть с очевидностью не готова. Таким образом, высокая степень аморфности бюрократического класса объясняется нереформированностью политической системы и одновременно служит препятствием для значимых политических реформ.

Наконец, государственная бюрократия двойственно относится к частному предпринимательству. С одной стороны, как уже говорилось, наиболее влиятельная часть бюрократии и в материальном, и в социальном отношении выиграла от состоявшегося перехода от стопроцентно огосударствленной экономики советского типа к системе, признающей законность индивидуальной частной собственности и допускающей значительную свободу частного предпринимательства. Сохранив советскую номенклатурную систему, партократия в то же время дала своим представителям возможности, совершенно немыслимые в рамках прежней системы, позволяющие им присваивать блага рыночного хозяйства без принятия на себя сопутствующих рисков. В меньшей степени это коснулось средних слоев бюрократии, но и их положение на социальной лестнице очевидно возросло, особенно по отношению к интеллигенции, основной массе технических специалистов и т.п., да и привлекательность карьерного роста заметно возросла, если учесть величину возможностей, открывшихся для верхней, «номенклатурной» ее части.

С другой стороны, в силу разных причин отношение практически всей бюрократии к носителям частной инициативы осталось по преимуществу враждебным. И прежде всего к крупным собственникам — тем самым владельцам «заводов, газет, пароходов». Даже отвлекаясь от легальности и справедливости процессов, приведших к концентрации в одних руках значительных активов, ранее формально находившихся в «общенародной» собственности, сама идея о том, что крупные и очень крупные активы могут принадлежать конкретным лицам — частным собственникам, встречает в бюрократической среде массовое отторжение. В большинстве случаев такую собственность рассматривают как некое терпимое зло или временное отступление от нормы. В самом лучшем случае за такой собственностью признаются определенные права, но с массой оговорок, делающих само право частной собственности весьма условным. (В данном случае речь идет не о формальном праве, закрепленном в действующих законах, а о субъективном ощущении легитимности владения собственностью в глазах других членов общества.) Если не вся, то очень значительная часть бюрократии воспринимает, например, частную собственность на компании, осуществляющие добычу и экспорт природных ресурсов, если не как недоразумение, то, во всяком случае, как некую условность, оформленную лишь «для вида», для внешнего пользования, и предложения о той или иной форме их ренационализации воспринимаются ими как совершенно естественные.

Справедливости ради следует сказать, что и в предпринимательской среде отношение к чиновничеству как классу является резко отрицательным. В лексиконе тех политиков и журналистов, которые публично описывают отношение предпринимателей к государственной бюрократии, само это слово имеет ярко выраженный неодобрительный оттенок и употребляется как синоним косности, коррумпированности и враждебности любой частной производительной деятельности. Заметим, что в западном обществе, которое трудно заподозрить во враждебности к частной инициативе и предпринимательству, государственная бюрократия является одним из ведущих общественных классов, пользующимся высоким общественным признанием. Наряду с предпринимателями она имеет значительную власть и влияние; является важной частью среды, из которой рекрутируется правящая элита.

Более того, в истории XX века именно государственная бюрократия нового типа — образованная, рационально мыслящая, осознающая свою ответственность за соблюдение общественных интересов в качестве главного ориентира государственного управления — сыграла ведущую роль в становлении цивилизованного, демократического и социально ориентированного государства. В этом свете попытки отрицания общественной ценности бюрократии как класса, отождествления его с паразитизмом и коррупцией являются по сути отрицанием современного демократического государства, цивилизованных общественных отношений.

Наконец, зададимся и таким вопросом: а насколько, строго говоря, связаны между собой вышеописанные особенности социальной структуры и существующая политическая система? Или, если подойти к этому вопросу с другой стороны, является ли нынешняя модель политического устройства адекватной состоянию общества, или же она сдерживает его развитие? Для полноценного ответа на этот вопрос необходим трезвый анализ нынешней экономической системы, которая, как мы увидим, тесно связана и с законами функционирования политической «надстройки», и с поведением основных общественных классов (этой теме посвящена вся вторая часть этой книги), так что попытку дать развернутый ответ мы сделаем позже, в третьей части книги.

Однако, забегая вперед, скажем: конечно, в отдельные моменты истории (особенно в моменты своего рода «исторических развилок», когда наличествуют два или несколько равновероятных сценариев исторического развития) фактор случайности может определить очень многое. Но все же в целом общественные явления редко возникают и еще реже сохраняются в течение длительного времени без соответствующих предпосылок и условий, и в этом смысле элемент детерминированности, объективной обусловленности общественных явлений очень значителен. Да, нынешняя политическая система — это не совсем то, и даже совсем не то, о чем говорили те, кто делал первые шаги для ее создания. Но ведь и общество, а точнее — те классы, на которые эта новая надстройка должна была опираться, также еще не успели созреть и сформироваться. Политическая машина не крутится сама по себе — ее приводят в действие кровно заинтересованные в ее функционировании социальные группы и классы. Демократически-рыночный эксперимент 1990-х годов в России в целом не удался (пока не удался) не потому, что ему помешала чья-то злая воля или отсутствие сильного лидера. Да, что-то можно было сделать по-иному, каких-то деталей можно было избежать. Но так же как невозможно построить здание без фундамента, так и формирование зрелых общественных классов нельзя заменить строительством даже самых «продвинутых» политических конструкций.

К тому же, невозможно абстрагироваться и от влияния прошлого опыта, от исходных позиций, от которых начинается движение. История — не учебный плац, где можно легко остановиться, развернуться, вернуться назад или перейти на новое место. Влияние и инерция прежнего опыта очень велики, подчас непреодолимы. Для того чтобы перейти в соседний ряд, иногда приходится делать огромные круги или даже возвращаться назад, а прямой путь оказывается невозможным или далеко не самым коротким. Поэтому просто сказать себе, что действительность не соответствует идеалам, что она порочна, неэффективна и несправедлива, — это значит ничего не сказать по существу. Какие-то этапы необходимо было пройти в любом случае, и в любом случае в формуле строительства современной государственности обязательно присутствует такая переменная, как время.

И все же это не означает, что все действительное — разумно. Исторические развилки встречаются часто — некоторые из них, где можно было свернуть на более перспективный путь, мы уже проскочили, но самые важные из них — все еще впереди. И поэтому осмысление тех общественных реалий, в которые мы оказались поставлены историей, их возможных рамок и ограничений, а также, самое главное, сопоставление их с объективными требованиями глобальной внешней среды, в которой существует российское общество, очень важно. Такое осмысление — непременное условие возможности сделать правильный выбор на ближайшей исторической развилке — выбор, от которого будет зависеть место страны в складывающейся глобальной социально-экономической структуре. Но обо всем этом — речь впереди.

II. Экономическая система современной России

...без идеалов никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме ещё пущей мерзости.

Ф.М. Достоевский

1. Постановка задачи

За последние семнадцать лет (если считать началом изменений первые шаги в направлении демонтажа «социалистической плановой экономики», предпринятые в 1988-1989 гг.) в экономической системе России произошли крупные качественные изменения. Оставляя пока в стороне вопрос об оценке этих изменений в субъективных категориях (например, степень их желательности, прогрессивности и т.п.), отметим для начала, что имеется целый ряд сопутствовавших им объективных обстоятельств, которые не зависят от личного или общественного отношения к ним.

Прежде всего, очевиден полный и окончательный уход в прошлое советской хозяйственной системы. Несмотря на то, что многое в нынешней экономической системе несет на себе отпечаток прошлого; что, более того, целый ряд ее элементов (например, значительная часть империи «Газпрома» или электроэнергетики) представляет собой едва ли не слепок с соответствующих сегментов народного хозяйства советского периода, в целом логика хозяйственных отношений претерпела карди нальные изменения и уже не может трактоваться как логика командно-административной экономики.

Во-первых, российская экономика в своей основе стала рыночной. Да, в ней сегодня присутствуют сильные элементы администрирования, есть частые случаи перемены владельца или собственника по причинам, не связанным с действием экономических, рыночных факторов. Вместе с тем основная часть хозяйственных ресурсов распределяется и потребляется с использованием и на основе рыночного механизма. Сегодня под крышей бюрократического контроля, внешне напоминающего советские институты, работает экономика, которая не является централизованной и директивной, то есть не управляется государством из одного центра на основании единого плана.

Во-вторых, в современной экономике России сложился тип хозяйствования, который в целом адекватно отражается понятием «капитализм». Был ли советский строй социализмом — это предмет для дискуссии (которую, как и любой спор о понятиях, можно вести бесконечно долго), но то, что в основе хозяйственных отношений в сегодняшней России лежит капитал — это очевидно. Директивное административное руководство экономикой уступило место преимущественно денежным отношениям, а извлечение и распределение прибыли стало центральным вопросом и главным делом для господствующих в нынешнем российском обществе классов и групп. При всех особенностях и оговорках, при всей значимости роли бюрократического государства, о чем будет подробно сказано ниже, господствующей формой собственности, распространяющейся на основную часть экономических активов, стала частнокапиталистическая.

Кстати, этот момент необходимо будет постоянно иметь в виду, когда мы будем говорить о высокой роли административного ресурса. А именно: при всей его важности и значимости в нынешней российской экономической системе он, тем не менее, в корне отличается от соответствующего ресурса в советский период, причем отличается именно тем, что применяется к капиталистической рыночной, а не плановой экономике. Да, административное вмешательство изначально противостоит законам свободной конкуренции, но его наличие в экономике само по себе не делает ее планово-административной в том смысле, в котором она существовала до 1991 года. Наличие ограничений для действия стихийных законов конкуренции, для теоретически чистого идеально-рыночного механизма — это норма современного капитализма, а не его отрицание. Соответственно, усиление роли административного ресурса в экономике, с чем мы, похоже, сталкиваемся в последние годы (хотя это еще вопрос, что мы имеем — факт его общего усиления или же простое перемещение основного источника этого ресурса на более высокий уровень власти), само по себе не дает оснований говорить о постепенном возврате к советскому прошлому. В конце концов, в мире есть немало стран, никогда не причислявшихся к «социалистическому лагерю», в которых роль административного ресурса ничуть не меньше, а в ряде случаев и больше, чем в современной России. На самом деле вопрос заключается не в наличии такого рода ограничений, а в их мере и конкретном виде, которые совсем не обязательно системно меняют логику экономического поведения экономических субъектов, но оказывают влияние на его эффективность, причем это влияние в конкретных условиях может быть как положительным, так и отрицательным.

В-третьих, российская экономика в очень существенной степени стала открытой с точки зрения ее взаимодействия, как прямого, так и косвенного, с внешним миром. Несмотря на то, что сегодня, спустя пятнадцать лет с начала системных изменений, движение товаров и ресурсов через российские границы и формально, и фактически сталкивается с немалым числом препятствий, масштаб этого движения таков, что говорить об изолированности нынешней системы хозяйствования в России от остального мира было бы неверно. С точки зрения степени вовлеченности в мирохозяйственные отношения экономическая система страны сегодня не уступает большинству развитых государств и несопоставимо более открыта, чем народное хозяйство в советский период.

Наконец, в-четвертых, за пятнадцать лет в силу действия различных сил и факторов произошло масштабное обновление класса высших менеджеров, на который возложена функция оперативного и стратегического управления огромными производственными активами, унаследованными от советского периода либо созданными в последние десятилетия. При этом обновление произошло прежде всего физически — на ключевых постах появились новые люди, ранее не занимавшие постов такого уровня ответственности. Обновление произошло и в качественном отношении, то есть с точки зрения социального опыта, мироощущения, круга знаний и интересов и даже потребностей представителей этого общественного слоя. Другими словами, к управлению крупными активами пришли не просто новые, но иные люди. (Кстати, это не означает, что новые управленцы заведомо более способны или более талантливы, чем старые, не говоря уже о степени их честности или законопослушности, но, во всяком случае, они часто оказываются более адекватны создавшимся условиям, и в этом (но только в этом!) смысле — более эффективны.)

Вышеназванные перемены, с нашей точки зрения, были объективно обусловлены исторической необходимостью и в целом носят позитивный характер, то есть исторически являются шагом в правильном направлении. Однако ограничиться констатацией только этих перемен и заявить, что страна находится в стадии перехода к современному демократическому обществу с рыночной экономикой — то есть к тому обществу, которое считается характерным для развитых стран Запада, было бы по меньшей мере сильным упрощением, а по большому счету — намеренным искажением действительности.

Прежде чем говорить о направлении эволюции экономической системы, то есть о том, к каким образцам будет приближаться реальная практика хозяйственных взаимоотношений и отношений хозяйствующих субъектов с политической властью, необходимо дать объективный и честный ответ на вопросы о том, какая система стихийно сложилась в стране в результате всех этих перемен (а в том, что это именно система, а не просто набор переходных характеристик, у нас нет никаких сомнений) и какое место она занимает на условной исторической шкале развития. Нижеследующее изложение — это наша попытка дать ответ на эти главные вопросы, которые естественным образом распадаются на целый ряд более узких вопросов, требующих отдельного анализа. К их числу, на наш взгляд, могут быть отнесены следующие:

• Какие субъекты являются главными действующими лицами в возникшей системе хозяйственных отношений?

• В какую институциональную и экономическую среду они поставлены ходом событий?

• По каким правилам они работают и взаимодействуют друг с другом?

Только попытавшись развернуто ответить на эти частные, но на самом деле очень важные фундаментальные вопросы, можно правильно оценить явления и тенденции, с которыми мы сталкиваемся повседневно.

2. Хозяйствующие субъекты: положение в экономической системе и хозяйственная психология

Итак, первый вопрос: кто, какие лица и их объединения являются главными субъектами хозяйственных отношений в современной России?

Естественно, нас здесь интересуют не конкретные названия компаний и имена их владельцев — интерес представляет политэкономическая характеристика российских предприятий, а точнее — наиболее значимых или типичных из их числа. Другими словами, это вопрос о том, кем создается российский ВВП с точки зрения основных характеристик хозяйствующих субъектов — их величины, мотивации к предпринимательской деятельности, степени самостоятельности, эффективности и т.д.

Как уже было сказано, в основе хозяйственной деятельности в современной России лежат преимущественно законы капитализма. Естественно, что в подобных условиях основная часть хозяйственных активов принадлежит частным лицам и организациям, которые выступают в роли независимых хозяйствующих субъектов и строят свои взаимоотношения на рыночных принципах. Это не означает, что такого рода принципы действуют в полном объеме. Как мы видим, административный, силовой фактор играет очень значительную роль и в вопросах собственности, и в принципах экономического взаимодействия отдельных субъектов. Значительную часть российской экономики, несмотря на прошедшую крупномасштабную приватизацию, по-прежнему составляет общественный сектор, который работает по своим законам и в некоторых отраслях играет системообразующую роль. Однако в целом частная собственность и рынок играют преобладающую роль в системе хозяйственных отношений, определяя логику долгосрочного экономического поведения хозяйствующих субъектов.

В то же время характер и мотивация экономической активности этих хозяйствующих субъектов обладают существенной спецификой, требующей подробного описания. Данная специфика может быть, в частности, сформулирована в виде следующих основных черт.

Во-перв ы х, особенностью российских предприятий является значительная степень неопределенности в вопросе о собственнике.

Во-вторых, особенностью системы на микроуровне является подчеркнуто большая роль крупных бизнес-групп, принявших форму конгломератов, то есть объединений предприятий, связанных между собой исключительно или преимущественно отношениями собственности и контроля и характеризующихся слабыми горизонтальными или вертикальными производственными связями.

В-трет ь их, для современной России характерна совершенно особая роль государства как субъекта хозяйствования — роль, которая не может быть сведена к непосредственному участию государства в процессах производства и распределения в качестве собственника хозяйственных активов.

Ниже мы рассмотрим эти особенности более подробно.

Неопределенность собственности

Итак, первой существенной чертой, отмеченной нами в качестве характерной особенности российских предприятий, является значительная степень неопределенности в вопросе об их собственниках.

На первый взгляд это утверждение может показаться надуманным. Действительно, все предприятия, ведущие хозяйственную деятельность на территории России, имеют государственную регистрацию и включены в так называемый Единый реестр предприятий и организаций, что подразумевает наличие у них владельцев или совладельцев, наделенных всеми правами и обязанностями, связанными с деятельностью этих хозяйственных единиц. Так, по состоянию на начало 2004 г. в Едином государственном реестре было учтено почти 4,2 млн предприятий и организаций, из которых немногим более 400 тыс. являлись государственными или муниципальными, 250 тыс. принадлежали различного рода общественным организациям и 3 млн 240 тыс. — частным лицам и их объединениям. Остальные предприятия и организации (чуть более 250 тыс.) находились в смешанной собственности или в собственности иностранных лиц и организаций. То есть юридически вопрос о форме собственности внешне представляется решенным.

Тем не менее вопрос о собственности не так прост, как может показаться с первого взгляда. Прежде всего, несмотря на то, что по своей численности частные предприятия обладают подавляющим превосходством, ведущая роль частного бизнеса в создании общественного продукта менее очевидна. В частности, для получения содержательной картины допустимо на время абстрагироваться от мелкого и мельчайшего бизнеса, который по определению имеет более или менее очевидного собственника, но вносит относительно малозначимый вклад в совокупную хозяйственную активность. Среди предприятий, играющих в экономике ключевую роль, велик удельный вес предприятий с относительно сложной картиной распределения прав собственности. Аименно: большинство таких предприятий зарегистрировано в форме акционерных обществ с достаточно большим количеством акционеров, среди которых есть и частные, и юридические лица; зарегистрированные и в России, и за ее пределами; представляющие как российский, так и иностранный капитал. Во многих случаях (что особенно заметно в сравнении с развитыми странами Запада) в число акционеров предприятий, действующих в самых разных отраслях, входят органы власти и управления федерального и местного уровня, а также организации и предприятия с различной степенью государственного участия.

В принципе, в наличии у крупных акционерных обществ большого числа разноплановых акционеров нет ничего удивительного — это характерно для многих публичных компаний в развитой части мира. Однако, во-первых, участие в капитале чисто коммерческих предприятий в качестве миноритарных акционеров (в том числе в опосредованном виде) органов государственной власти или муниципалитетов — это крайне редкое, если не исключительное явление. А во-вторых, пестрая картина миноритарных собственников характерна почти исключительно для публичных компаний, акции которых обращаются на биржах и которые, соответственно, должны отличаться очень высокой степенью прозрачности и информационной открытости, без чего инвестиции в акции такого рода компаний лишаются всякого коммерческого смысла.

В нашем же случае ситуация принципиальноиная. Что касается первого положения (об участии государства в капитале), то сохранение государственных пакетов акций в капитале предприятий отраслей, не относящихся к сфере общественных услуг, — это не просто свидетельство незавершенности процессов приватизации, но и повод для оказания представителями государственных органов воздействия на принятие важных управленческих решений в самых разных сферах и отраслях. При этом очевидно, что сегодня основание такого воздействия — это не финансовые интересы государства (доход государства в форме дивидендов на принадлежащие ему пакеты акций в большинстве случаев ничтожно мал) и не соображения общественной выгоды, поскольку лишь малая часть предприятий, в которых имеются прямо или косвенно принадлежащие государству миноритарные доли, действует в сфере общественной инфраструктуры или общественных услуг. Таким образом, неоправданное какими-либо фискальными, политическими или стратегическими интересами такого рода государственное участие создает поле для коррупции и злоупотреблений и одновременно внушает совладельцам и высшим управляющим чувство неуверенности в отношении будущего данного предприятия. Помимо удобного повода для вмешательства в вопросы управления, право распоряжения некоторой долей собственности также дает государству возможность по своему усмотрению продавать крупные пакеты акций, принадлежащих ему или подконтрольным структурам, консолидировать их в разного рода холдингах и т.п., что может иметь своим следствием смену владельца или формы собственности, а также реструктуризацию либо даже ликвидацию того или иного предприятия. В результате наличие в той или иной форме государственного участия в капитале множества предприятийвносит сильный элемент неопределенности в вопросы собственности и владения активами.

Однако большее значение имеет публичность компаний. Действительно, по-настоящему публичные компании, акции которых котируются на биржах и имеют широкий и сравнительно стабильный вторичный рынок и которые предоставляют потенциальным инвесторам требующуюся по соответствующему законодательству информацию, в России можно пересчитать по пальцам. Но даже эти компании имеют степень прозрачности управления, очень далекую от стандартов стран с развитой инфраструктурой финансовых и фондовых рынков. Ярким примером может, в частности, служить «Газпром». Хотя его акции считаются одной из немногих «голубых фишек» российского фондового рынка и весьма привлекательным объектом для портфельного инвестирования, сам он крайне скупо и неохотно делится информацией о деталях корпоративного управления и организации финансовых потоков внутри компании, а также между компанией и ее дочерними и афилированными структурами. Информация о сделках, контрактах, партнерах является строго дозированной и вызывает у миноритарных акционеров массу вопросов, которые чаще всего просто повисают в воздухе. Столь же малодоступна подробная информация и по многим другим «голубым фишкам» — РАО «ЕЭС» и его «дочкам», «Связьинвесту», «Ростелекому», Сбербанку, крупным нефтяным компаниям и др.

Если даже немногочисленные публичные компании в России отличаются слабой прозрачностью управления, в том числе для собственных неконтролирующих акционеров, то можно представить себе, насколько закрытыми являются подавляющее большинство российских акционерных предприятий, которые не заинтересованы в повышении собственной капитализации через активное публичное размещение своих акций и других ценных бумаг. Типичным для них является крайне пренебрежительное отношение к интересам миноритарных собственников, которые рассматриваются в лучшем случае как своего рода «халявщики», а в худшем — как «пятая колонна», внутренний враг, от которого надлежит хранить в строгом секрете любую информацию, касающуюся деятельности предприятия.

Если же добавить к этому отсутствие эффективной независимой судебной системы и практически полную независимость бизнеса от общественного мнения (а в развитых странах именно эти вещи, то есть действенный и беспристрастный суд в сочетании с зависимостью судьбы компаний от их репутации в глазах средств массовой информации и общественности в целом, служат главным гарантом уважения прав миноритарных собственников), то смысл распыления прав собственника среди большого количества неконтролирующих акционеров сводится к одному-единственному — затуманиванию вопроса о реальной собственности и собственниках.

Для сколько-нибудь крупных российских компаний частой практикой является включение в число формальных хозяев — совладельцев компании по существу фиктивных фирм, зарегистрированных чаще всего в оффшорных юрисдикциях, с символическим капиталом и единственным предназначением — прикрыть статусом полуанонимного юридического лица конкретных людей, осуществляющих реальный физический контроль над компанией. Более того, во множестве случаев «прикрывающие» структуры с их долями собственности дополняют собой хаотическую конструкцию мелкого держания акций, унаследованную от процедуры приватизации с ее ваучерными аукционами и особыми схемами и льготами для «трудовых коллективов», в результате которых акции попадали в руки большого количества частных и юридических лиц с неопределенным статусом и часто непрослеживаемой судьбой. И несмотря на то, что вопрос о контролирующем собственнике в такой ситуации часто фактически повисает в воздухе, высшие менеджеры предприятия сплошь и рядом не желают и не пытаются внести ясность в этот вопрос.

В результате возникают ситуации, когда не только внешние наблюдатели, но и контролирующие органы, и даже формальные совладельцы-«хозяева» не могут четко ответить на вопрос о том, кто же является конечным собственником достаточно крупных предприятий как в реальном, так и в финансовом секторе, и кому, собственно, следует предъявлять претензии в случае нарушения данным предприятием важных общественных интересов. Шахты и порты, крупные машиностроительные заводы и сети предприятий торговли работают годами, при этом об их собственниках известно только на уровне слухов, догадок или умозрительных заключений. Фактические хозяева этих активов не только не обнаруживают себя публично, но и всячески препятствуют установлению реальной картины контроля и собственности, засекречивая информацию о звеньях сложной цепочки косвенного или опосредованного контроля. В отношении банковского сектора только сейчас, то есть спустя более чем десятилетие после появления первых частных банков, появляется законопроект, предусматривающий обязательное раскрытие их владельцев.

С одной стороны, подобного рода секретность в вопросе о собственнике вполне объяснима, а стоящие за ней мотивы — понятны. В условиях высокой степени коррумпированности и криминализации как самого бизнеса, так и государственных органов, призванных его контролировать и охранять, чем меньше информации о собственниках доступно государству и обществу, тем спокойнее их сон. Анонимность собственников способствует как их личной, так и, в какой-то степени, экономической безопасности: ни одна структура, будь то государственная или криминальная, не рискнет покуситься на крупный и привлекательный кусок собственности, пока не будет уверена в том, что при этом не затронет слишком высокие и могущественные интересы; и в этом смысле неопределенность хозяина собственности в какой-то степени охраняет ее от дежурных «наездов».

Однако, с другой стороны, такого рода секретность и умолчания в более широком плане имеют своим следствием долгосрочную уязвимость контроля над управляемыми активами. Анонимность сама по себе несет в себе элемент неопределенности, а в условиях, когда судебная защита прав, связанных с титулом собственника, практически не работает, отсутствие публичного легитимного собственника создает благоприятные возможности для использования многочисленных хитроумных и не очень, законных и откровенно нелегальных схем ослабления контроля над активами со стороны действующих владельцев или полного или частичного их присвоения. Практика последних десяти лет показывает повседневность созыва альтернативных собраний акционеров, назначение ими параллельных органов управления, самостоятельно или на основании решения «своего» (то есть фактически контролируемого данной группой) суда вступающих в борьбу за контроль над активами со «старыми» органами управления, которые тоже претендуют на легитимность, используя для этого решения дружественных им судов или иные формальные обоснования. Такого рода борьба иногда тянется месяцами и даже годами, местами перерастая в силовые столкновения враждующих сторон, местами — в паралич любой хозяйственной деятельности на спорных предприятиях.

Конечно, эти конфликты имеют более глубокие основания, нежели формальные особенности, связанные с неопределенностью отношений собственности, но становятся возможными в немалой степени благодаря наличию именно этих особенностей и в определенной степени даже провоцируются ими. В условиях, когда предприятия или компании воспринимаются как не имеющие конкретного и узнаваемого собственника, попытки захвата власти в «чужой» компании воспринимаются широкой публикой как личное дело конкретных лиц, участвующих в схватке за контроль над данным предприятием, не имеющее непосредственного отношения к общественным интересам. Тем самым легитимный собственник фактически лишается защиты своих прав со стороны общества и в глазах общественного мнения ничем не отличается от тех, кто пытается отнять собственность у ее нынешних хозяев (типичная реакция: «все они одним мирром мазаны», «что те — бандиты, что эти...» и т.п.).

Но, как говорится, и это еще не все. Даже в той части, в которой формальный собственник более или менее ясно идентифицируется, это не всегда означает, что картина ясна и прозрачна для любого внешнего наблюдателя. Во-первых, этот собственник может быть действительно чисто формальным, в то время как реальный владелец остается в тени или даже неизвестности. А во-вторых, на практике титул формального собственника часто переходит от одного физического или юридического лица к другому, и далеко не всегда истинные пружины и последствия этого перехода понятнынаблюдателям вне узкого крута посвященных, что еще раз подчеркивает крайнюю непрозрачность отношений собственности.

Но главное все же не в этом. Даже в том случае, когда активы имеют определенного реального собственника и его право собственности надлежащим образом оформлено юридически, оно ничем и никем не гарантировано. «Дело ЮКОСа» стало достаточно яркой и, главное, очень публичной иллюстрацией того факта, что любое право собственности, тем более частной, в реальной жизни является в сущности весьма условным. Другими словами, право собственности имеет смысл и содержание только в том случае, когда оно сопровождается согласием власти на его осуществление. Как только властные структуры дают понять, что более не согласны считать данное право легитимным и, соответственно, защищаемым властью, оно легко может быть подвергнуто ревизии — как самой властью в лице ее многочисленных составных частей и ипостасей, так и бизнес-структурами. В условиях же неразделенное™ властей и, соответственно, отсутствия каких-либо структур, выполняющих функцию третейства или надзора за соблюдением установленных правил, снятие со стороны административных структур защиты прав конкретного собственника на находящиеся в его распоряжении активы равнозначно приговору. Если ему даже удастся путем договоренностей или как-то иначе отбиться от притязаний какой-либо одной структуры, за ней неизбежно последует другая, третья и т.д., благо, что число всякого рода структур и институтов, способных нанести хозяйствующему субъекту весомый вред, для каждого из них исчисляется десятками. Так, для крупных компаний — это налоговые органы, арбитражные суды различных инстанций, Счетная палата, правительственные органыантимонопольной политики, таможенные органы, прокуратура, представители миноритарных акционеров, владельцы ранее поглощенных компаний, подрядчики, потребители и представляющие их интересы юридические фирмы. Для более мелких компаний — это практически те же самые структуры (за исключением, возможно, мелких акционеров) плюс организованные преступные сообщества. В итоге же, субъект, лишенный государственной защиты, все равно оказывается обречен: его «дожимают», а затем разграбляют либо присоединяют к более сильному.

Государственная защита, основанная на благоволении власти к собственнику, на сравнительно коротких исторических отрезках может худо-бедно выполнять роль института охраны собственности в капиталистической экономике — в истории уже были подобного рода примеры, да и пример наших последних десяти лет, пожалуй, ничуть не менее убедителен. Проблема, однако, в том, что такого рода протекция со стороны власти никак не институциализирована. Это — всего лишь обещание одной из сторон, но это — весьма слабая гарантия. Слово конкретного человека, даже если он представляет государственный институт, или даже государство в целом, независимо от степени его добросовестности далеко не всегда воплощается в конкретные действия, необходимые для эффективной защиты прав собственника. Меры могут быть приняты не те или не вовремя, исполнены не так или не исполнены вовсе, не говоря уже о степени искренности стремления к их исполнению. Но даже в идеальном случае, когда все вышеперечисленные условия соблюдены, слово — это не закон. Его не пришьешь к делу и, главное, не передашь преемнику, а значит, в долгосрочном плане никакое благоволение со стороны власти не гарантирует предпринимателю, что через какое-то время с ним не произойдет то, что произошло с теми же акционерами ЮКОСа, кстати, еще совсем недавно пользовавшимися исключительно благожелательным отношением верховной власти.

В этом смысле «дело ЮКОСа» — наиболее заметный (уже просто в силу своего масштаба), но никак не изолированный или исключительный случай, как это пытаются представить некоторые. На деле аналогичные истории ежедневно повторяются по всей стране с тысячамй предпринимателей. Не всегда это принимает такую яркую форму, как «дело ЮКОСа». В конце концов, Ходорковский был, как это утверждалось, самым богатым человеком России; человеком, пользующимся широкой международной известностью, что обусловило и публичность, и создание видимости соблюдения полного набора формальных процедур. В остальных же тысячах, и даже десятках тысяч, случаев отъем собственности у лишенного административной защиты предпринимателя происходит при меньшем внимании окружающих, но быстрее и проще, с меньшей заботой о публичном «прикрытии» и более частым использованием откровенно криминальных методов: менее «технологично», зато более эффективно. Впрочем, технология для наших выводов не имеет значения — важно другое: право собственности в российской экономике осознается всеми участниками как условное и реально таковым и является.

На самом деле, как мы покажем ниже, нынешняя структура собственности на крупнейшие, общественно значимые активы действительно возникла на весьма зыбкой основе, не одобренной общественным мнением и не освященной традициями. Решающее значение в этом имеют ошибки и преступления «реформ» 1990-х годов и особенно криминальный характер приватизации. Сыграли свою крайне негативную роль и специфика формы отказа от советской плановой экономики, которая сопровождалась массовой экспроприацией накоплений через механизм гиперинфляции (в условиях роста цен не просто в разы, а десятки раз в течение одного года само понятие «трудовых накоплений» лишается смысла) и отказом государства от любых материальных обязательств по отношению к своему населению; и откровенно коррупционный характер проводившейся «массовой» приватизации, и циничная раздача общественных благ и привилегий узкому слою «своих людей» и «назначенных» миллиардеров. Действительно, на таком фоне разговоры о священности права собственности для большинства населения звучат как глупая и неуместная шутка. С другой стороны, определенные аргументы приводят и защитники стихийно сложившейся структуры собственности, замечая, что даже сомнительное распределение собственности лучше ее бесхозности и беспредела в вопросе о контроле над активами, подобному тому как случайно выхваченные из процесса исторического изменения, но международно признанные границы между государствами, при всех сомнениях, лучше их отсутствия или полной неопределенности в этом вопросе. Правда, здесь есть одна тонкость. В том-то и дело, что границы международно признанные, что в нашем случае означает признание владения собственностью государством и населением, но чего ни в малейшей степени как раз и нет.

Однако в данном случае вопрос о справедливости или обоснованности сложившейся структуры владения основными экономическими активами является вторичным: сколько бы ни спорили по этому поводу, это не меняет тот непреложный факт, что нынешняя российская хозяйственная система отличается от экономик развитых стран тем, что в ее основе не лежит право частной собственности в его современном, европейском понимании, то есть признаваемое государством и обществом и защищаемое независимой судебной системой безусловное право каждого субъекта, официально признанного собственником тех или иных экономических активов, владеть и распоряжаться ими в рамках правил, устанавливаемых исключительно в законодательном порядке.

Преобладание крупных бизнес-групп

Второй важнейшей особенностью нынешней российской экономической системы на микроуровне является определяющая роль крупных бизнесгрупп, принявших форму конгломератов, то есть объединений предприятий, связанных между собой исключительно или преимущественно отношениями собственности и контроля и характеризующихся слабыми горизонтальными или вертикальными производственными связями.

То, что в российской экономике степень концентрации экономического контроля в руках относительно узкой группы лиц является чрезвычайно высокой — это, конечно, не новость. О господстве в российской экономике «группы товарищей», которых чаще всего обозначают расхожим словом «олигарх», пишут все — от желтой прессы до аналитических докладов солидных организаций и фондов. В силу того что расчеты в рамках всей экономики таких показателей, как объемы продаж, капитализация, прибыль и т.д., проблематичны из-за наличия серьезных методологических и информационных трудностей, конкретные цифровые иллюстрации такой концентрации приводятся редко, но там, где они приводятся, цифры впечатляют. Так, доклад Всемирного банка, опубликованный в апреле 2004 г., утверждает, что 30 % всего объема реализации в России товаров и услуг приходится на группы компаний, контролируемые двадцатью тремя собственниками, занимающими первые места в списке наиболее значимых акционеров основных российских активов. По оценкам министерства экономического развития и торговли, приводимых, в частности, журналом «Эксперт», на долю малых компаний в России приходится 10-12 % производимого ВВП и менее 20 % совокупной занятости, в то время как в развитых странах Европы эти показатели превышают соответственно 50 и 70 %.

Конечно, вопрос о реальной степени концентрации производства и финансовых потоков в крупнейших компаниях и, соответственно, контроля за экономикой в руках конкретных собственников и государственных чиновников сейчас, как и десять лет назад, далек от полной ясности. Отсутствие достоверных данных о том, кто, чем и в какой степени владеет (то есть та самая неопределенность собственности, о которой мы вели речь выше), мешает нам установить и точную степень ее концентрации. Ситуация осложняется еще и тем, что достаточно размытыми являются также и границы между отдельными группами. Получившая в последние годы практика назначения административной властью своих «доверенных лиц» на важные управленческие посты в различных полугосударственных предприятиях в значительной степени нарушает сложившуюся ранее картину раздела объектов управления между отдельными бизнес-группами. Вместе с тем главный вывод не вызывает сомнений: в российской экономике сложилась гиперконцентрированная предпринимательская структура, главной особенностью которой является сосредоточение основных ресурсов страны в руках нескольких десятков групп управляющих и собственников, так или иначе (в том числе от имени государства) контролирующих основные финансовые и реальные потоки.

Доминирование в экономике современной России крупных бизнес-групп (к которым, безусловно, следует отнести и группы государственных и полугосударственных предприятий, управляемых государственными назначенцами) имеет свои объективные причины. Так, очевидно, что в сырьевых отраслях уже в силу объективных законов производства и распределения могут успешно функционировать только крупные предприятия — порог для вхождения в такого рода бизнес в современных технических и технологических условиях не может быть низким, а высокая степень однородности продукции предполагает господство на рынке крупных продавцов и покупателей. То же относится и к высокотехнологичной продукции военного или двойного назначения, а также (в значительной степени) к крупному оборудованию для топливно-сырьевого комплекса (энергетическое и силовое оборудование, трубы для трубопроводов и т.п.). Очевидно, что составляющие основу предпринимательской структуры российской экономики предприятия группируются вокруг именно этих производств — достаточно посмотреть список двухсот крупнейших предприятий России, ежегодно публикуемый журналом «Эксперт», или периодически составляемые рейтинги самых могущественных деловых людей России.

С другой стороны, даже беглое знакомство с составом и характером крупных бизнес-групп говорит о том, что в основе их могущества лежит хозяйственный (и не только хозяйственный, но и административно-политический) потенциал крупнейших производственных структур, унаследованныхот советского периода. Это означает, что в основе доминирующей роли крупных групп лежат не только объективные условия, но и (1) приватизация 1990-х годов, позволившая передать крупнейшие производственные предприятия в руки нескольких десятков «избранных»; и (2) сохранение (в том числе искусственное, не оправданное никакими рациональными соображениями) государственной монополии в ряде областей, служащей источником рентного дохода для высших управленцев государственных и полутосударственных монополий; и (3) тесные отношения между крупным бизнесом и государственным чиновничеством, для которых был найден любопытный эвфемизм «частно-государственное партнерство».

Таким образом, формирование крупных бизнесгрупп, опирающихся на контроль над определенными отраслевыми или территориальными секторами экономики, было во многом предопределено исторически. Другими словами, в основе сложившейся предпринимательской структуры лежит не гениальность отдельных личностей (причем неважно, как ее оценить — как злым или добрым гением), якобы собственным предпринимательским талантом создавших «с нуля» огромные бизнес-«империи», занявших доминирующие позиции в экономике России, а прежде всего объективные условия, господствовавшие в российской экономике в период начала системной трансформации. С другой стороны, эти объективные предпосылки были вовремя вскрыты и надлежащим образом использованы той частью российской элиты, которая в свое время сделала ставку на максимально полное использование возможностей «переходного» периода для своего утверждения в качестве ключевых фигур нового российского предпринимательского сословия.

Так или иначе, сегодня в российской экономикесложилась и существует предпринимательская структура, при которой основная часть финансовых и управленческих ресурсов страны сосредоточена в нескольких десятках основанных на общем владении и управлении бизнес-групп, имеющих интересы в нескольких или многих секторах, позволяющих вести высокорентабельный и достаточно устойчивый бизнес, и это обстоятельство является второй важнейшей характерной особенностью микроэкономики российского капитализма.

По своим характеристикам эти бизнес-группы лучше всего подходят под определение категории «конгломерат», то есть объединение предприятий в разных, не обязательно технологически связанных между собой отраслях, но предполагающее сосредоточение контроля и управления в руках одной и той же группы индивидуумов-владельцев. Наиболее близкой аналогией этим структурам (если абстрагироваться от различий в размерах, а также экономических и технических возможностях) могут быть южнокорейские «чеболи» или японские «дзайбацу». Конечно, в рамках этих групп имеются также более или менее полные производственные цепочки — не случайно в литературе применительно к некоторым группам или их частям активно используется термин «вертикально интегрированные компании». Однако этот элемент не является здесь главенствующим или обязательным, и главную роль все же играет единый контроль со стороны группы собственников, который может распространяться (и действительно распространяется) за пределы ключевых производственных цепочек. Более того, каждая из таких групп в обязательном порядке представлена в сырьевом и торгово-сервисном секторах, имеет в своем составе одно или несколько финансовых учреждений, включая банковский и страховой бизнес, активно работает на внешних рынках.

Хотя полный и точный состав этих групп установить подчас невозможно, каждая из них имеет свое более или менее очевидное ядро, которое технически и организационно позволяет осуществлять контроль нескольких физических лиц над деятельностью этих громадных деловых империй.

Особенностью российских групп, объединяющих их, кстати, с вышеупомянутыми «чеболями» и «дзайбацу» на ранних этапах становления, является то, что каждая из них занимает господствующие позиции в каком-либо территориально-отраслевом сегменте, составляющем ее «опорную базу». Эти господствующие позиции, делающие соответствующую группу фактическим монополистом в данном сегменте, частично обусловлены, так сказать, «историческим» фактором — карьерным происхождением «отцов-основателей», характером их связей, особенностями приватизации государственных активов в различных отраслях и т.п. Однако на определенном этапе на первый план обязательно выходили политические и коррупционные связи главных лиц бизнес-групп с носителями административного ресурса. Именно эти связи и позволяли им обзавестить «собственным» сегментом хозяйства, более или менее надежно защищенного при помощи этого самого административного ресурса от посягательств со стороны «чужаков».

В дальнейшем, конечно, круг интересов владельцев возникавших ядер будущих групп расширялся, их деловые империи росли, сталкиваясь между собой в этом процессе в жестких, часто кровопролитных конфликтах, активно, а то и безответственносамонадеянно пытаясь прибрать к рукам все потенциально прибыльные, но оставшиеся бесхозными в начальной стадии приватизации производственные активы. Тем не менее опора на административный ресурс, на активную протекцию со стороны определенных властных структур продолжает оставаться главной особенностью ведущих российских бизнес-групп. Отсюда и постоянное активное участие практически всех групп в выборах местной власти в регионах, где у них имеются деловые интересы; и включение в состав советов директоров или высшего менеджмента бывших высших государственных чиновников федерального уровня; и публикация «открытых писем» президенту с настойчивым требованием вмешаться в те или иные деловые конфликты и др.

Во многом этим обстоятельством объясняется и уже отмеченное нами отсутствие в российском предпринимательском классе той классовой солидарности, которая позволяет ему в Европе и США быть если и не правящим, то, во всяком случае, господствующим классом в обществе, и заставлять государственную бюрократию учитывать и отстаивать коллективные интересы предпринимательского класса. Несмотря на разнородность и полуфеодальную раздробленность российской бюрократической машины, она все же более едина или, во всяком случае, более скоординирована, чем совокупность крупных бизнес-групп, жаждущих использовать себе во благо административные возможности чиновничьего аппарата. В результате политические возможности предпринимательского сообщества в целом оказались более чем скромными, а его способность отстаивать свои классовые интересы в отношениях с властью — чрезвычайно слабой. Хотя на индивидуальной основе некоторые представители этого сообщества и могут обеспечить себе режим благоприятствования или хотя бы непреследования со стороны власти, обеспечение того же самого на коллективной основе уже невозможно.

Хорошей иллюстрацией может служить реакция Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП), характеризуемого прессой как своего рода «профсоюз олигархов», на первые резкие шаги прокуратуры и налоговых органов, предпринятые ими в отношении ЮКОСа и его владельцев, которые в то время не без основания воспринимались как начало своего рода административного «наезда» на все крупные группы, а не только на группу «Менатеп». Тогда, так же как и на последующих этапах развернутой властью «борьбы с олигархией», РСПП так и не смог выработать единой адекватной позиции.

Более того, как мы уже отмечали, среди бизнесгрупп, доминирующих в российской экономике, есть и те, для которых государство выступает не только как поставщик административного ресурса, но и как партнер — формальный собственник. Так, например, те же естественные монополии федерального уровня, как известно, функционируют сегодня не в качестве унитарных государственных предприятий, а в качестве акционерных обществ, имеющих, в свою очередь, различные доли собственности в сотнях других коммерческих предприятий и, таким образом, фактически образующих крупные бизнес-империи, которые играют ту же роль, что и крупнейшие частные предпринимательские группы. С этой точки зрения, например, государственные «Газпром» или «Связьинвест» мало чем отличаются от частных «Альфа-групп» или «Интерроса», образуя такие же бизнес-группы, имеющие в своем составе не только профильные производства, но и многочисленные ответвления как в реальном, так и в сервисном, и финансовом секторах. Встречающееся иногда противопоставление государственных и частных олигархических структур — не более чем лукавство, политический «пиар», поскольку полная или частичная принадлежность их государству в данном случае играет роль скорее формальной, нежели сущностной характеристики. Ни общие правила, которым следуют в своей практике те и другие, ни внутренние характеристики, ни даже уровень благостояния и менталитет высшего менеджмента на самом деле практически не отличаются для сопоставимых структур, формально контролируемых государством, с одной стороны, и столь же формально им не контролируемых — с другой. Использовавшийся в свое время для саморекламы девиз одной из, условно говоря, частно-олигархических групп — «мы — частная компания с государственным менталитетом» — в этом смысле не так фальшив, как это может на первый взгляд показаться. Во всяком случае, если под государственным менталитетом понимать не подчиненность общественным интересам, а тот образ мышления и действий, который характерен для бизнес-групп, пока еще формально не переведенных в частные руки («Газпром» и примкнувшая к нему «Роснефть», РАО «ЕЭС», «Связьинвест» и некоторые другие).

Что же касается той роли, которую в российской экономике в целом играет государство как субъект предпринимательской деятельности, то она заслуживает отдельного разговора.

Особая роль государства в хозяйственной практике

То, что функционирование сегодняшней российской экономики в очень сильной степени связано действиями государственной власти — это факт, практически не подвергаемый сомнению. На это указывают и те, кто считает присутствие государства в экономике абсолютным злом, и те, кто, наоборот, связывает с таким присутствием надеждына ускоренный экономический рост и оздоровление его структуры. Вместе с тем при более близком рассмотрении оказывается, что сам вопрос о количественной и, главное, содержательной оценке роли государства в российской экономике в сопоставлении с ролью государства в развитых рыночных экономиках стран Запада не столь прост или однозначен.

С одной стороны, государство в России и сегодня, после длительного периода широкой приватизации, является одним из крупнейших собственников, которому принадлежат не только огромные природные ресурсы, составляющие большую часть национального богатства страны, но и многие ключевые хозяйствующие субъекты. В собственности государства находятся основная часть газовой промышленности, огромная часть электроэнергетики, транспорта, связи, военной промышленности, банковской системы, здравоохранения и образования.

Весьма значительные масштабы имеет и собственно государственный аппарат, оказывающий (в теории) населению и предприятиям нерыночные общественные услуги (общественная безопасность, технический и санитарный надзор, социальное обеспечение, социальное страхование и т.п.). Органы государственного контроля помимо собственно государственного финансирования привлекают в эту сферу значительный объем внебюджетных средств: по оценкам Экспертного управления президентской администрации — до 10 млрд долл., по частным оценкам — в 3-4 раза больше.

С другой стороны, негосударственный сектор в российской экономике преобладает над государственным как в структуре производства, так и с точки зрения распределения активов. Даже если мы отнесем смешанные акционерные предприятия с контролирующей долей государства к государственному сектору, преобладающая роль частного сектора все равно остается бесспорным фактом. И уж в любом случае масштабы непосредственного участия государства в экономике — участия, обусловленного законом и вытекающего из формального статуса собственника, не настолько велики, чтобы быть несовместимыми с нормами, характерными для развитых стран Запада.

Так что главная особенность российской экономики заключается в другом — в том, что государство в лице своих административных органов является основным центром принятия решений относительно деятельности крупнейших негосударственных предприятий. Ключевые хозяйственные решения в негосударственном секторе делаются по меньшей мере с оглядкой, а чаще всего — в прямой зависимости от мнения высшей государственной бюрократии.

Тезис о якобы подчиненности государственного аппарата воле крупных частных собственников«олигархов» — это, по большому счету, откровенный миф. Даже в чисто хозяйственных вопросах большого значения (стратегия хозяйственной экспансии, выбор стратегических партнеров, крупные слияния и поглощения и т.д.) последнее и решающее слово остается за иерархами государственной бюрократии. Именно они в конечном счете решают судьбу важнейших сделок и инвестиционных проектов, а подчас — и личную судьбу их исполнителей и инициаторов. Другими словами, речь идет не о подчинении государства крупнейшим частным собственникам, а о сращивании верхушки государственного чиновничества и хозяйственной элиты при преобладающей (в конечном счете) роли первой из названных групп. Строго говоря, олигархами в подлинном смысле этого слова являются в первую очередь именно иерархи государственной бюрократии, непосредственно взаимодействующие с бизнесом и использующие для его целей государственные ресурсы, и лишь в меньшей степени — близкие к ним узнаваемые фигуры крупного бизнеса.

Определяя олигархию в 1990-е годы как слияние бизнеса и власти, в котором после 2000 года формально победило чиновничество, а по существу — узкокорыстный бизнес.

В настоящее время можно констатировать, что с формальной стороны олигархами являются высшие государственные чиновники, однако государственная политика по своему содержанию и стилистике в значительной мере представляет собой превращенные «бизнес-отношения», то есть некий политически беспринципный «торгово-закупочный» политический процесс.

При таком взгляде, кстати говоря, никого не должна вводить в заблуждение кажущаяся огромной разница в богатстве между высшими чиновниками и элитой делового мира. Во-первых, эта разница не столь велика, как кажется. Просто в силу специфики своего положения первые склонны не афишировать публично размеры личного благосостояния (как и из любого правила, из этого, конечно, тоже есть исключения).

Во-вторых, в основе опубликованных экспертных оценок личных состояний крупных фигур делового мира лежат грубые оценки капитализации подконтрольного им бизнеса, но обращение этой капитализации в реальные деньги сопряжено с множеством проблем и условий, немаловажную роль среди которых играет и согласие государства на продажу того или иного крупного бизнеса новому инвестору. При этом в качестве конечного покупателя — стратегического инвестора — в большинстве случаев может выступать только иностранная компания, что лишь еще больше усложняет продажу активов, высоко оцениваемых рынком. Наличие в структуре собственности частных бизнес-групп активов, предназначенных для военного производства, возможность классификации рыночных позиций затрагиваемых предприятий как монопольных, да и просто «соображения национальной безопасности» всегда могут дать бюрократии возможность и повод помешать процессу продажи активов и, соответственно, превращения состояний крупнейших частных «олигархов» из виртуальных в реальные.

В-третьих, неоднозначный характер приватизации бывшей крупной государственной собственности и множество других факторов, вносящих неопределенность в право собственности, представляют собой постоянный и удобный повод для перераспределения собственности одних крупных предпринимателей и их групп в пользу других или (чаще всего опосредованно) в пользу самой государственной бюрократии. Другими словами, бюрократические «олигархи» имеют все возможности в течение очень короткого срока оказаться (при желании) преуспевающими бизнесменами, чьи состояния были бы вполне сопоставимы с состояниями «классических» олигархов.

Наконец, в-четвертых, критерием главенства в системе взаимоотношений должны быть не размеры личной собственности, а положение в механизме принятия решений, определяющих размеры и состояние основных компаний, действующих в экономике.

Впрочем, поскольку речь идет именно о сращивании государства и бизнеса, а не о механическом подчинении одного другому, вопрос о приоритете первого или второго в рамках их взаимоотношений на определенном этапе лишается принципиального характера. В тот момент, когда это сращиваниеприобретает долгосрочный устойчивый характер, споры о первенстве в рамках этого тандема превращаются в не более чем личное соперничество и практически не воздействуют на реальное поведение хозяйствующих субъектов. Этим, кстати, объясняется и тот факт, что сильное падение политических возможностей крупнейших российских компаний и стоящих за ними фигур, произошедшее за период нахождения у власти нынешнего президента, никак не повлияло ни на характер взаимоотношений между компаниями и группами, ни на методы корпоративного управления внутри этих компаний, ни на структуру экономики, ни на степень ее зависимости от внешних воздействий.

Здесь, на наш взгляд, следует сделать еще одно разъяснение. Вопрос об особой роли государства по отношению к субъектам хозяйственной деятельности не следует отождествлять с количеством административных ограничений и степенью охвата ими хозяйственной деятельности. Между этими двумя аспектами совершенно ошибочно принято ставить едва ли не знак равенства. Однако на практике тенденции здесь могут быть совершенно разнонаправленными. С одной стороны, увеличение количества ограничений и инструментов воздействия государства на экономику совсем не обязательно ведет к увеличению бюрократического контроля над ней. Как совершенно справедливо отмечают эксперты, всегда существует некий предел административных требований, при превышении которого работать по правилам становится уже просто невозможно. Соответствующая деятельность преимущественно или полностью уходит в «тень», делая административный контроль над нею гораздо менее всеобъемлющим и эффективным, чем контроль над открытой деятельностью при меньшем количестве административных барьеров и требований.

С другой стороны, реально существующая у нас система административного контроля совершенно не нуждается в большом количестве юридически оформленных регуляторов и инструментов контроля. Связано это в первую очередь с тем, что роль права как регулятора деловой жизни в существующей системе ограничена до минимума, а ключевую роль играют властно-административные рычаги, в меньшей степени — формальные, в большей — неофициальные. В этих услових наличие у бюрократии тех или иных полномочий, прописанных в законодательстве, не так уж важно — даже если законодательно их сократить до минимума, фактическая власть позволит бюрократии выполнять роль регулятора и без формальных на то оснований, поскольку мы имеем систему, в рамках которой даже господствующие в экономическом отношении хозяйствующие субъекты остаются крайне уязвимыми в силу общественно-политических реалий, а именно: в силу политически ничем не ограниченной власти правящей государственной бюрократии.

Впрочем, этот вопрос уже выходит за рамки анализа хозяйствующих субъектов и логики их поведения и будет подробнее затронут нами в разделе об особенностях институциональной среды. Здесь же уместнее будет заметить следующее. Само по себе вмешательство государства в процесс принятия частным сектором некоторых решений, имеющих общественное значение (относительно крупнейших инвестиционных проектов, сделок слияния-поглощения и т.п.), не является чем-то заведомо негативным и, более того, во многих случаях представляется оправданным. Однако позитивный смысл такого рода вмешательства обусловлен выполнением ряда условий и, в первую очередь, открытым характером этого процесса, когда уполномоченные на принятие такого рода решения официальные лица делают это гласно, аргументированно и с соблюдением всех процедур в пределах установленных для них полномочий. За принятые решения эти официальные лица должны нести персональную ответственность — как административно-политическую (в случае несоблюдения ими общественных интересов), так и, в случае нарушения норм законодательства, юридическую, вплоть до уголовной.

В нашем же случае вмешательство государственных органов в жизнь хозяйствующих субъектов осуществляется бессистемно, кулуарно и абсолютно непрозрачно. Об источниках, мотивах, а в ряде случаев — и о направленности такого вмешательства не только внешние наблюдатели, но и сами объекты вмешательства порою могут только догадываться. Естественно, ни о какой форме публичной ответственности государственных чиновников, осуществляющих такого рода вмешательство, не может быть и речи (взаимоотношения внутри и между отдельными государственными ведомствами и их чиновниками, которые предполагают некую меру ответственности, естественно, не в счет).

Более того, административное вмешательство сплошь и рядом осуществляется не в форме прямых директивных решений, пусть даже не афишируемых публично, а завуалированно — через неформальные контакты заинтересованных официальных лиц с высшим менеджментом крупных предприятий, причем как предприятий с государственным участием в капитале, так и без такового. Именно такого рода неформальный и непрозрачный симбиоз части государственной бюрократии с высшим менеджментом предприятий — причем в таких масштабах, который делает его не исключением (как это имеет место в развитых странах), а нормой (по крайней мере, для крупного бизнеса), и представляет собой суть той самой «особой роли» государства, которая и выделена нами в качестве существенной черты и особенности деятельности хозяйствующих субъектов, составляющих ядро российской экономики.

3. Особенности институциональной среды

Особенности современной российской хозяйственной системы многоплановы и касаются не только собственно субъектов хозяйственной жизни, но и среды, в которой они действуют. Мы далеки от того, чтобы представлять эту среду как нечто цельное и сконструированное в соответствии с какими-то заранее заданными теоретическими принципами — на самом деле ее, эту среду, никто не формировал сознательно и целенаправленно. Все так называемые «рыночные реформы» 1990-х годов на самом деле представляли собой попытки тогдашней власти представить стихийное развитие событий, последовавших за распадом плановой государственной экономики, результатом своей сознательной политики (в соответствии со старым принципом: если невозможно желаемое выдать за действительность, то остается действительное выдавать за желаемое). Тем не менее при всей эклектичности институционально-экономическая среда в рамках всей российской экономики сегодня имеет целый постоянных и устойчивых черт, отличающих ряд ее как от развитых экономик, так и от классических теоретических моделей, провозглашавшихся реформаторами начала 1990-х годов в качестве среднесрочного политического ориентира.

Эти черты условно можно разделить на два ряда. Первый — это особенности, присущие институциональным условиям, в которых действуют хозяйствующие субъекты в постсоветской России, и связанные, соответственно, главным образом (но не только) с ее политической системой. К таковым, в частности, можно отнести такие черты, как слабость правового регулирования экономических отношений, особую роль государственной бюрократии в процессе такого регулирования, слабое доверие хозяйствующих субъектов к основным экономическим институтам и угнетенное состояние любых видов хозяйственной деятельности, предполагающих высокую степень такого доверия. Второй ряд составляют черты хозяйственной системы, принимающие форму ее структурных характеристик, тесно связанные с особенностями самой российской экономики в ее нынешнем виде. Это, в частности, сегментированность рынков и наличие серьезных барьеров для межотраслевой конкуренции, относительная слабость развития и изолированный характер финансового сектора, ограниченность возможностей макроэкономического регулирования. Эти особенности мы постараемся рассмотреть по возможности более подробно в следующем разделе. Сейчас же объектом нашего внимания станет первая из названных групп, то есть наиболее важные в принципиальном плане особенности институциональной среды, вытекающие главным образом из социально-политического устройства сегодняшней России.

Дефицит права

Первая и главная особенность институциональной среды — это слабость правового регулирования экономических отношений. Оговоримся сразу: речь в данном случае не идет о формальных признаках правового характера системы регулирования общественных отношений. Конечно, и здесь можно привести примеры незавершенности процесса модернизации системы — в частности, специалисты в узких областях могут привести немало примеров, когда достаточно крупные и важные сегменты экономических отношений регулируются юридически недостаточно или неудовлетворительным образом. В призванной регулировать их развитие законодательной базе часто присутствуют неясные или противоречивые положения; некоторые столь же важные элементы регулирования отсутствуют вовсе или прописаны на чрезвычайно абстрактном уровне, предполагающем наличие конкретизирующих их законодательных или подзаконных актов, которые до настоящего времени не приняты. Есть и проблемы, идущие от недостаточности самой практики отношений, которая до сих пор не требовала от власти дать четкие формулировки их осуществления и регулирования. Однако, повторюсь, корень проблемы все же не в этом.

Суть вопроса заключается, коротко говоря, в следующем. При том что в России в целом создана достаточно разветвленная система хозяйственного права, роль, которую она играет в общей массе регуляторов экономической деятельности, является ограниченной и по сути второстепенной. Правовые акты определяют процедуры и публичную отчетность, частично — взаимоотношения между равнозначными субъектами, но отнюдь не решение главных, принципиальных вопросов — таких, как право собственности и контроля, распределение доходов от экономической деятельности, использование общегосударственных ресурсов, урегулирование крупных конфликтов и др. Такие вопросы фактически выведены из сферы правового регулирования и решаются непосредственно властью в широком смысле слова, то есть не только и даже не столько официальными институтами, сколько конкретными людьми, обладающими возможностью использовать действенные меры принуждения. То есть, грубо говоря, в России утвердился тип хозяйства, основанный не на праве, а на административной силе как источнике правил экономической жизни. Это — система, в которой допустимость или недопустимость тех или иных действий, степень защищенности прав пользования теми или иными хозяйственными ресурсами, а также поддержание стабильной хозяйственной среды зависит если не исключительно, то преимущественно от характера отношений хозяйствующего субъекта с носителями административного ресурса.

Типичной является деятельность не по закону, а согласно принципу «как договоришься». Объектом договорных отношений при этом выступают как количественные параметры экономической среды (размер налогов, арендных ставок, платежей за ресурсы и т.п.), так и ее качественные составляющие (доступ к ресурсам, стабильность среды, решение спорных ситуаций с учетом интересов субъекта и т.д.). По сути, каждое правило, устанавливаемое властью для бизнеса якобы в качестве общего, неявно сопровождается оговоркой: «торг уместен». Один небольшой пример: в связи с «делом ЮКОСа» в средствах массовой информации приводилось немало фактов, наглядно показывающих, насколько разные суммы налогов платят разные нефтяные компании с тонны добываемойнефти и как трудно найти логику и в самом разбросе соответствующих цифр, и в реакции на них со стороны контролирующих органов. Между тем ответ очевиден: кто как договорился, тот так и платит. И это, разумеется, касается не только налогов, но всего вышеперечисленного — доступа к ресурсам, услугам судебной системы, защиты от произвола и т.д. и т.п.

При этом, конечно, понятие договоренности не следует обязательно представлять себе как продукт формальных переговоров между заинтересованными сторонами. Договоренность может быть и неявной, в виде согласия по умолчанию «при взаимном непротивлении сторон». Границы договоренностей могут формироваться стихийно, в результате взаимной реакции на действия другой стороны, выходящие за рамки уже существующей практики. Тем не менее результат от этого не меняется: право перестает быть объективным регулятором экономической деятельности; перестает быть сводом правил, воспринимаемых буквально, а не с учетом массы привходящих обстоятельств. В таких условиях право в лучшем случае превращается в некий исходный пункт для явного или неявного торга, в худшем — в бессмысленную декорацию, на которую никто из участников игры не обращает внимания. Соответственно, скрупулезное изучение и исполнение законодательных норм в подобных условиях теряет всякий экономический смысл — ведь наличие или отсутствие у хозяйствующего субъекта проблем административного и даже юридического характера определяется вовсе не этим, а тем, как «выстроены» его отношения с властью (властью в широком смысле этого слова, то есть включая все ветви ад министративного и «правоохранительного» аппарата). Свою же изначальную роль относительно независимого регулятора отношений право выполняет только на периферии экономической жизни, определяя решение мелких и несущественных вопросов и/или внешние процедуры исполнения решений.

Многим, и в первую очередь самим носителям административного ресурса, такая ситуация не кажется ненормальной. Действительно, ведь, с их точки зрения, источником любых норм, определяющих условия работы бизнеса, является власть, и та конкретная форма, в которую эта норма облечена — закон, президентский указ, решение правительства или просто устное распоряжение кого-то из высших государственных чиновников, — не имеет большого значения. Отчасти и даже во многом эти люди правы — при той внутренней неразделенности власти, отсутствии контроля над нею со стороны негосударственных структур и механизмов самоограничения внутри самой власти, о чем мы говорили в первой части книги, разница между правом и неправовыми механизмами становится достаточно условной. Да и с точки зрения бизнеса споры о законности или незаконности того или иного использования административного ресурса не имеют практического смысла: если правила игры определяются не общественной договоренностью, а самой властью, то любое ее решение является законным по определению.

Строго говоря, это и есть признак самодержавия, о реставрации которого говорилось в первой части: если источником власти является сама власть (при отсутствии альтернативных выборов и назначении высших должностных лиц, в том числе с использованием института преемничества), то разница между правовым и административным регулированием становится условной, поскольку право само становится функцией администрирования. Право как регулятор имеет смысл только при наличии реальной разделенности судебной, законодательной и административной властей. Если высшая административная власть, используя свой реальный контроль над законодательными и судебными структурами в конечном итоге (оставляя в стороне вопросы формальных процедур) сама решает, что будет считаться законным, а что нет, право неизбежно теряет в обществе свои сущностные функции и превращается в рудиментарный или декоративный механизм.

В этом свете, кстати, совершенно по особому выглядят и споры о доле теневой составляющей в российской экономике. Строго говоря, с учетом всего вышесказанного само разделение экономики на «стопроцентно легальную» и «теневую» выглядит не вполне корректно.

Действительно, если не отождествлять это понятие с криминальной экономикой, то есть производством товаров и услуг, подпадающих под действие Уголовного кодекса (производство и торговля наркотиками, сутенерство, нелегальное производство и распространение оружия и т.п.), а понимать его как любую деятельность, осуществляемую вне рамок официального права (так называемые «серые» операции), то к теневой можно, строго говоря, отнести не менее половины всей хозяйственной деятельности в сегодняшней России. Это понятие будет охватывать очень широкий спектр явлений — прямую «неучтенку», завышение издержек, сокрытие доходов, проведение одних операций под видом других, создание фирм-«однодневок», некорректное использование внутренних зон льготного налогообложения и трансфертных цен, «растаможка» по липовым документам, оплата фиктивных консультационных и иных услуг, всякого рода «серые» зарплатные схемы и многое другое.

В принципе, ни одно из этих нарушений не является нашим изобретением и в разной степени и формах используется в любой реально существующей экономике. Проблема, как мы уже говорили, в степени. Наличие всего вышеназванного в относительно небольших пропорциях, конечно, в определенной степени вносит искажения в действие рыночных механизмов и, соответственно, отрицательно влияет на их эффективность, но работе самих этих механизмов в целом не препятствует. Вместе с тем в случае, когда подобного рода «теневые» отношения начинают охватывать большую часть экономики, начинают меняться правила игры в целом. Правила, которых придерживается преобладающая часть субъектов, по сути не могут считаться нелегальными, так как фактически принимаются властью, которая и является единственным источником легитимности. И наоборот, требование придерживаться буквы формального закона, если оно исходит от власти, не может восприниматься всерьез, если последняя в своей практической деятельности исходит из приоритета реальных договорных отношений между нею и субъектами хозяйственной деятельности.

Более того, в этих условиях ориентация на соблюдение буквы закона становится невозможной и по чисто практическим причинам. Когда подавляющая часть экономической активности ведется строго в рамках формальных законов, цены в экономике отражают все издержки, связанные с их стопроцентным исполнением. Другими словами, предприниматель, работающий в правовом поле, может надлежащим образом, что называется «в белую», закупать все сырье и оборудование, использовать легальную рабочую силу, платить все полагающиеся налоги и при этом после продажи продукции получать нормальную прибыль. Если же соотношение между стопроцентно чистой с точки зрения закона и «теневой» экономиками меняется в пользу последней, то соответствующие издержки уже не отражаются в уровне цен, и законопослушные предприниматели автоматически «вылетают» с рынка, так как оказываются не в состоянии окупить понесенные ими затраты при существующем уровне цен в условиях сколько-нибудь работающей конкуренции. Собственно, в этом и заключается главнейшее отличие институционально-экономической среды в нынешней России от развитых стран Запада: если там уклонение субъектов экономики от исполнения требований формального права является отклонением от нормы и дает шанс на повышенную прибыль при повышенных рисках, то здесь это, по большому счету — общественная норма и обязательное условие прибыльной работы в большинстве сфер экономики.

Бюрократический контроль

Вторая особенность, непосредственно связанная с первой, заключается в специфических формах, которые государственное регулирование экономической жизни приобретает в вышеописанной неправовой по своей сути институциональной среде, и, в частности, в особой роли, которую играет в этом процессе государственная бюрократия.

В этой книге мы уже по меньшей мере дважды вплотную подходили к роли государственной бюрократии в российской экономической жизни. Сначала в первой части, посвященной «новой» российской политической системе, мы отметили, что государственная бюрократия является самым влиятельным и, по существу, единственным правящим классом в сегодняшней России. Затем уже в этой части книги в качестве важнейшей характеристики типичного для нынешней российской экономики хозяйствующего предприятия мы выделили участие в принятии важных деловых решений представителей государственной бюрократии, которые фактически выступают в роли по меньшей мере совладельца ключевых экономических активов независимо от их формального статуса собственности. Здесь мы сталкиваемся с необходимостью охарактеризовать роль бюрократии еще в одной ее ипостаси — как регулятора правил экономического взаимодействия между хозяйствующими субъектами.

Подобная роль бюрократии логически и практически вытекает из слабости механизма правового регулирования хозяйственных отношений. Действительно, эти отношения не могут не регулироваться (иначе никакая сложная экономическая деятельность была бы в принципе невозможна). И если эту функцию не исполняет независимый судебно-правовой механизм, то ее берет на себя чиновничество как субъект властных отношений. Именно государственный аппарат и выполняет функции установления правил игры и конечного арбитра в любых хозяйственных спорах. Именно аппарат в конечном счете выполняет ту роль, которую в развитых странах играют парламент и представленные в нем политические партии, структуры гражданского общества (профсоюзы, ассоциации производителей, потребителей и т.д.) и судебная система, зависящая не от исполнительной власти, а от общественного мнения, — роль механизма, обеспечивающего постоянный поиск формул поддержания баланса между различными интересами в обществе, а также практическую реализацию этих формул. В экономически развитом обществе каждая из структур играет свою собственную, но не подавляющую роль. А именно: структуры гражданского общества формулируют интересы отдельныхэкономических групп (в том числе по признаку территориальной, отраслевой, социально-классовой и культурно-мировоззренческой общности), политические партии улавливают и комбинируют эти интересы в форме конкретных законодательных инициатив и изменений в законодательстве, судебная власть применяет законодательство для решения конкретных вопросов и конфликтов хозяйствующих субъектов, а исполнительные органы обязаны обеспечивать исполнение судебных решений. Конечно, описанная схема — это идеальный вариант, на практике каждый или почти каждый из ее участников стремится усилить и расширить свою собственную роль, и в отдельных случаях им это удается. Однако в целом процесс выработки правил игры и обеспечения их реализации носит более или менее коллективный, многосторонний характер, в него включены значительные слои и силы за пределами исполнительной власти.

В нашем же случае единственным и полновластным регулятором правил становится государственный бюрократический аппарат. Он по существу берет на себя все перечисленные выше роли — пытается выявить и сформулировать различные интересы, отразить их в вырабатываемых самим этим аппаратом решениях, нормах и юридических актах, призванных определять правила для хозяйствующих субъектов, самостоятельно решать вопросы применения этих норм и решений, судить о допустимости или недопустимости тех или иных действий хозяйствующих субъектов и решать конфликты между ними. Это не исключает наличия внешних признаков или даже элементов участия в этом процессе других (помимо административной бюрократии) групп, но в общем и целом функции хозяйственного регулирования берет на себя именно бюрократия, часто ссылаясь на неразвитость гражданского общества как на причину гипертрофированности своей собственной роли. (Как говорил по схожему поводу монарх из одной известной сказки, «королевство у нас маленькое, людей умных мало, поэтому я здесь и прокурор, и адвокат, и судья».)

Если западные корпорации для обеспечения своих деловых операций тратят огромные средства на юристов и адвокатов, то наши крупные предприниматели — на покупку действующих и бывших чиновников. Затраты на парламентский лоббизм все очевиднее становятся исчезающе малыми на фоне затрат на лоббизм аппаратный. Экономисты, ведущие в средствах информации дискуссии по вопросам хозяйственного регулирования, в итоге апеллируют исключительно к правительству и президенту. Законодательный процесс и судебные прецеденты не привлекают и сотой доли того внимания, которое у специалистов-практиков и аналитиков вызывают аппаратные назначения и интриги. Да и простое наблюдение за кадровыми перемещениями между частными и государственными структурами и внутри последних дает богатую пищу для выводов и обобщений, особенно если учитывать такой аспект, как вопросы личного благосостояния перемещающихся.

Хотя формально роль и полномочия административных органов в экономической системе современной России ничуть не больше, а подчас и существенно меньше, чем в большинстве развитых стран, на деле возможности административной власти воздействовать на хозяйствующие субъекты гораздо выше, чем в западных странах. Более того, масштабы и интенсивность такого воздействия растут, несмотря на периодически возникающие разговоры власти об обратном. Тот факт, что разговоры о необходимости сократить административное управление экономикой ведутся давно, в том числе самыми высокими государственными чинами, но безрезультатно, свидетельствует как раз о том, что корни этого явления отнюдь не в невежестве или непонимании задач отдельными представителями власти, а в самой политической системе современной России, в рамках которой никакого иного механизма регулирования, способного заменить административный, попросту не существует.

Здесь, правда, можно сделать одну оговорку. Хотя административный фактор является главным и преобладающим фактором регулятивного характера, нельзя одновременно не признать, что нишу правового регулирования хозяйственной деятельности заполнили не только решения административных органов, но и, в значительной степени, криминальное«саморегулирование»бизнеса. Конечно, подобное криминальное саморегулирование ограничено и не носит системообразующего характера: при всех сомнительных с точки зрения закона методах обеспечения безопасности своего бизнеса и ведения агрессивной конкурентной борьбы, типичное российское предприятие по характеру и содержанию деятельности — это все же скорее классическое деловое предприятие (в обычном западном понимании этого слова), нежели организованная преступная группа. Тем не менее преимущественно неправовой характер урегулирования многих основных вопросов хозяйственной деятельности имеет своим следствием и то, что механизм обеспечения исполнения хозяйственных обязательств включает в себя, помимо прочего, и криминальные методы воздействия, которые таким образом превращаются в один из элементов обеспечения функционирования системы в целом. Часто употребляемые выражения «криминально-бюрократический» или «криминально-корпоративныйкапитализм» на самом деле отражают в первую очередь именно эту особенность, а не совершенно неверный тезис о том, что якобы вся экономика страны, в том числе и крупные компании и банки, находятся под прямым контролем бандитов и уголовных элементов.

Системный дефицит доверия

Из вышесказанного логически вытекает и еще одно важное следствие: в условиях, когда функции управления сосредоточены в руках сравнительно узкого социального слоя, фактически не контролируемого другими общественными группами, доверие широких слоев общества к государственным институтам снижается до весьма низкого уровня.

Мы говорим о доверии к базовым экономическим институтам, основанном в первую очередь на реальном жизненном опыте и позволяющем субъектам экономики заключать друг с другом и с государством соглашения, доверять этим контрагентам свои активы, использовать для расчетов не имеющие собственной стоимости национальные деньги и иные государственные обязательства, приобретать и держать в своей собственности ценные бумаги, производить инвестиции и т.д. Такое доверие — это степень уверенности человека в том, что заключаемые на основе хозяйственного права договоры будут иметь обязывающий характер, что правительство будет этот договор обеспечивать всей мощью государственного принуждения; что само государство будет выполнять даваемые им обязательства имущественного характера независимо от их срока и от смены конкретных людей на ответственных постах, это государство представляющих: что центральный банк, именем государства гарантирующий реальное обеспечение национальных денег, будет на деле его обеспечивать и т.д. Другими словами, это степень уверенности в том, что сегодняшние правила экономического поведения не будут назавтра объявлены не действующими, а все обязательства и ожидания, основывающиеся на этих правилах, — не имеющими силы. В случаях же, если какие-то изменения и произойдут, государство будет стоять на страже интересов добросовестных граждан и предприятий, с тем чтобы их существенные интересы не оказались ущемленными. То есть, по сути — это расчет конкретного человека на то, что при любых изменениях и действиях власти и олицетворяющих ее общественных институтов интересы его, конкретного человека, будут надлежащим образом приняты во внимание.

Степень такого доверия на практике может колебаться в очень широких пределах — от почти нулевой, когда любое экономическое действие воспринимается как сопряженное с огромной неопределенностью даже самого ближайшего будущего, до весьма высокой, при которой субъекты экономики строят сценарии своего поведения, предполагая неизменными или предсказуемыми базовые условия своей деятельности на десятилетия вперед. И такое доверие отражается в косвенных, но весьма объективных признаках — предпочтениях людей в использовании своих доходов, способов сбережения и инвестирования, горизонтах хозяйственного планирования и т.д.

При этом чем более развитой (и, соответственно, более сложной) является экономика, тем более важную роль в ней играет фактор доверия. Примитивные формы хозяйствования — натуральное хозяйство, натуральный обмен и т.п. — возможны даже в условиях почти полной неопределенности и даже отсутствия государственности. Но чем дальше экономика идет по пути прогресса и усложнения, тем более высокую степень предсказуемости, а значит, и доверия она требует. Без такого доверия к базовым институтам — государству, его правовой системе, денежной и кредитной системам — не происходит ни накопления, ни инвестирования. Люди и предприятия всеми доступными способами уклоняются от выплаты налогов, не развивается кредит (напомним, само слово «кредит» переводится как «доверие»), а национальные деньги выполняют только небольшую часть из тех функций, которые они призваны выполнять.

Именно такая ситуация сложилась сегодня и в российской экономике. Среди большого количества препятствий и ограничений для экономического роста, существующих сегодня в стране, значительная часть имеет чисто психологический характер и тесно связана с низким уровнем хозяйственного доверия, негативные последствия которого очевидны и многообразны.

Недоверие хозяйствующих субъектов друг к другу и к государству как гаранту соблюдения правил игры и интересов добросовестных ее участников препятствуют развитию фондового рынка, рынка долгосрочных и вообще любых заимствований, межбанковского кредитного рынка, рынка страховых услуг, инвестиционных фондов, в том числе пенсионных. В результате, с одной стороны, средства населения и предприятий, которые могли бы быть привлечены на эти рынки, сегодня находятся вне рамок экономического оборота или утекают за рубеж, а с другой — инвестиционный спрос со стороны предприятий не удовлетворяется. Одновременно подобное недоверие препятствует и собственно инвестиционному процессу, поскольку любое средне- и долгосрочное планирование хозяйственной деятельности, с которым неразрывно связан процесс инвестирования, предполагает учет всех видов долгосрочных рисков, которые отражают степень доверия инвесторов к основным институтам в стране инвестирования.

Всеобщее недоверие к официальной отчетности резко ограничивает возможности использования даже краткосрочного кредита между предприятиями как в финансовом и реальном секторах, так и внутри каждого из этих секторов. Недоверие населения к банковской системе имеет своим следствием высокий удельный вес так называемых «неорганизованных» сбережений в форме накопления наличных денег и материальных активов в инвестиционных целях (покупка «впрок» недвижимости, драгоценных металлов, относительно ликвидных предметов искусства и антиквариата и т.п.). Хотя точные данные на этот счет, естественно, не могут быть получены, многочисленные исследования и опросы показывают, что доля так называемых «организованных» сбережений (банковские вклады, покупка ценных бумаг, вложения в инвестиционные фонды и т.п.) в лучшем случае составляет около половины общей суммы сбережений.

Недоверие к способности государства стабильно обеспечивать покупательную способность национальной валюты сделало неизбежным «долларизацию» экономики — широкое использование иностранной валюты в качестве средства накопления и инструмента ценообразования. Так, сегодня в иностранной валюте хранится не меньше трети безналичных и по меньшей мере половина наличных накоплений населения; не поддающаяся оценке, но очень весомая часть средств предприятий — юридических лиц. В иностранной валюте устанавливаются цены на товары с длительным циклом производства и реализации, ведется учет и тарификация многих видов услуг (транспортные услуги, услугисвязи, банковских учреждений и др.), предоставляются долгосрочные кредиты.

Основанием этого недоверия служит печальный опыт последних полутора десятилетий, в течение которых имели место и массовые исчезновения предприятий и банков, в которые были вложены немалые общественные и личные средства; и небывалый расцвет всех видов экономического мошенничества, наказание за которое понесли лишь считанные единицы; и резкие снижения покупательной способности национальной валюты; и существование огромного разрыва между законом и хозяйственной жизнью, следствием чего является изначальная беззащитность любого независимого предпринимателя перед лицом органов государственного насилия. Конечно, подобного рода условия сформировались главным образом стихийно — как реакция на слабость государства и неопределенность его политики в течение последних полутора десятилетий. Однако в немалой степени, на наш взгляд, они возникли и как результат осознанных действий влиятельных лиц во власти и в бизнесе. Так, например, расцвет финансовых пирамид и других мошеннических схем был бы невозможен без сознательного отказа от преследования мошенников, ответственность за что несут вполне конкретные люди. Манипуляции с государственным долгом, послужившие одной из главных причин резких вспышек финансовой нестабильности, также совершались высокопоставленными ответственными чиновниками на основании принимавшихся политических решений. Да и сама ситуация, когда органами государственной власти готовились и принимались заведомо невыполнимые закрнодательные акты, одним росчерком пера превращавшие подавляющую часть экономически активного населения в правонарушителей, уязвимых для шантажа на всех уровнях, — это ведь тоже результат осознанных политических решений. Даже если оставить в стороне все другие факторы, один лишь отказ от идеи правового государства в пользу устройства жизни «по понятиям», сознательно сделанный нашей политической элитой, — это уже достаточное основание для глубокой неуверенности общества в добронамеренности и стабильности существования базовых общественных и экономических институтов.

В результате складывается ситуация, при которой даже очень заметный рост доходов предприятий и населения (например, тот, который мы наблюдаем в 2002-2006 гг.) не приводит к росту инвестиционной активности, качественному увеличению возможностей существующих деловых предприятий и массовому появлению новых. Ощущение исключительной благоприятности момента, которое, несомненно, присутствует, не сопровождается ростом оптимизма и бумом долгосрочной инициативы (что было бы логичным), а его последствия более или менее ограничиваются вспышкой потребительского энтузиазма.

Последствия всеобщего глубокого недоверия, встроенного в сложившуюся систему, ощущаются ташке и на уровне собственно предпринимателей, их психологии и образа действий. Большинство российских предпринимателей, владеющих либо управляющих крупными активами, на самом деле рассматривают свою предпринимательскую деятельность как временную и, судя по всему, не связывают с нею долгосрочные жизненные планы. Именно этим можно объяснить противоестественное для классического типа предпринимателя, но широко наблюдаемое в сегодняшней России стремление многих успешных предпринимателей, находящихся по сути на пике своей деловой карьеры, продать приносящий немалые доходы собственный бизнес и уйти от публичной деловой активности. Такое стремление понятно и ожидаемо со стороны тех, кто некогда участвовал в приватизации и с самого начала считал сутью своего бизнеса так называемую «предпродажную подготовку» предприятий, контроль над которыми приобретался с минимальными издержками, за бесценок. Для них «уход в кэш» и поиск «тихой гавани» является закономерным итогом бурной активности и в этом смысле мало связан с институциональными условиями.

Однако подобное же поведение мы наблюдаем и среди отцов так называемой «новой экономики» — людей, которые своими способностями и трудом практически с нуля построили крупные современные бизнес-предпрития, видя в этом процессе средство самореализации. Уход из активного бизнеса таких людей не может быть объяснен ни чем иным, как низким уровнем предпринимательского доверия к базовым социально-экономическим институтам в стране и, соответственно, фундаментальной неуверенностью в наличии будущего у их предпринимательских начинаний. Беседы со многими достаточно известными представителями не худшей части российской бизнес-элиты убеждают автора в том, что дело здесь не только в отсутствии чувства личной защищенности (хотя и это важно — человек, имеющий за душой нечто большее, чем элементарная жажда денег и власти, в принципе не может десятилетиями терпеть постоянную угрозу своей жизни и свободе). Дело еще и в том, что на определенном этапе любой некриминальный бизнес для своего дальнейшего развития требует стабильной и цивилизованной обстановки, предполагающей уверенность в том, что государственные и экономические институты будут адекватно выполнять свои функции и завтра, и послезавтра, и через десять, и через пятнадцать лет. Когда же в условиях отсутствия подобной уверенности потенциально перспективный бизнес сталкивается с непреодолимым потолком для дальнейшего развития, его ценность как средства самореализации для бизнесмена резко падает, порождая желание продать его и использовать достигнутое богатство для реализации собственных способностей в какой-либо другой области. Страдает же в результате подобного «преждевременного ухода» из деловой жизни способных и перспективных предпринимателей в первую очередь национальный бизнес, который лишается не только ценных кадров, но и, в большинстве случаев, контроля над высокодоходными сегментами рынка, поскольку наибольшую цену за хорошо поставленный освоенный бизнес часто предлагают не российские, а иностранные компании.

Институционализация коррупции

Еще одной важнейшей особенностью институциональной среды, в которой действуют российские экономические субъекты, является повсеместное и глубокое проникновение в нее скрытой и явной коррупции.

В том, что коррупционные механизмы сегодня широко действуют во всех звеньях и на всех уровнях государственной власти, убеждены все, в том числе и те, кто по долгу службы должен защищать действующую систему от критики и представлять ее в качестве закономерной ступени на пути к разумной и эффективной организации экономики и общества. Действительно, и сам глава государства, и высокопоставленные сотрудники президентской администрации, и представители слоя интеллектуалов, поддерживающих существующую власть, все они в качестве важнейшей задачи называют борьбу с коррупцией, которая «поразила все звенья государственного аппарата». При этом явно или неявно делается акцент на то, что она существует гдето на периферии общественной жизни, вне центров принятия важнейших политических и экономических решений, и не отменяет общего вектора развития экономики и общества в сторону большей прозрачности, соревновательности, господства демократии и права и т.д. Отсюда делается вывод, что, во-первых, в существующем виде коррупция, несомненно, является тормозящим фактором, но не является непреодолимым препятствием для экономического роста (при этом, кстати, часто приводят в пример другие страны, добившиеся или добивающиеся немалых экономических успехов при наличии в них коррупции в заметных или даже крупных масштабах). А во-вторых, с ней нужно и можно бороться без радикальных изменений в политическом и хозяйственных механизмах, то есть путем совершенствования процедур, изменения общественного сознания по мере формирования гражданского общества, более решительного обозначения «политической воли» и т.д.

С нашей точки зрения — это глубочайшее заблуждение.

Да, действительно, коррупция — это не уникальное российское явление. В той или иной степени ею болеет любое общество, в том числе и в тех странах, где, по общему мнению, сложилось развитое гражданское общество и давно и устойчиво работают демократические рыночные механизмы. Так, практически все опросы и рейтинги, проводимые в рамках международных общественных и исследовательских проектов, неизменно указывают на значительное присутствие этого зла во многих странах ОЭСР, прежде всего в государствах Южной Европы.

В той же Италии, например, трудно найти активного и влиятельного политика, который был бы свободен от подозрений и обвинений в незаконном использовании общественных средств, связях с организованной преступностью, попытках оказать влияние на властные решения в пользу отдельных компаний и т.п. Коррупционные скандалы периодически возникают и в США, и в Японии, несмотря на чрезвычайно высокий уровень развития в них конкурентных рыночных механизмов. А уж если вспомнить политическую и деловую практику Соединенных Штатов 100 — 150-летней давности, то она могла бы служить прекрасной иллюстрацией для фундаментального труда о формах и способах злоупотреблений и мошенничества. (Неслучайно, кстати, все словесные штампы, используемые американскими исследователями и журналистами при описании пороков России 1990-х годов («бароны-разбойники», капитализм «для друзей» и т.п.), взяты ими из работ, описывавших политические и деловые реалии США XIX века.) А создание довоенных деловых империй «дзайбацу» в Японии начиналось в том же XIX веке с приватизации государственной собственности в пользу весьма конкретных частных лиц, причем масштаб и цинизм допускавшихся при этом злоупотреблений (с точки зрения, конечно, современных, а не тогдашних стандартов и критериев) по меньшей мере не уступает соответствующим характеристикам российской приватизации 1990-х годов. Тем не менее США, Западная Европа и Япония, безусловно, являются сегодня со всех точек зрения главными центрами мирового рыночного хозяйства.

Да и в новейшее время, в том числе и сейчас, есть многочисленные примеры (Южная Корея, Малайзия, Китай) того, как относительно высокий уровень коррупции не блокировал и не блокирует «догоняющее развитие» в некоторых развивающихся странах с перспективой присоединения их в той или иной степени к клубу богатых и преуспевающих.

Все это, конечно, так. Но мы сомневаемся в доводах тех, кто призывает не драматизировать состояние дел в России в этой сфере. Дело здесь вовсе не в субъективных количественных оценках экспертов (или псевдоэкспертов), составляющих рейтинги, в которых Россия по степени коррумпированности постоянно делит первые места с Нигерией, Кот Д’Ивуаром и Узбекистаном. Дело здесь в другом — в некоторых качественных характеристиках, которые непосредственно ощущаются всеми живущими и работающими в России.

Во-первых, все живущие в России являются участниками коррупционного процесса. Разумеется, масштабы этого участия для разных людей различны, хотя бы потому, что это участие, как правило, пропорционально объему подконтрольных каждому отдельному человеку ресурсов. Но так или иначе — через дачу и получение взяток, злоупотребление служебными полномочиями, неуплату налогов и злостное уклонение от выполнения требований, установленных законом, и т.д. — в этом процессе задействовано все население. Решительная борьба с коррупцией как с явлением становится невозможной хотя бы уже потому, что в коррупции участвуют практически все, и, соответственно, никто не будет чувствовать себя в безопасности, если вдруг таковая начнется. (Именно поэтому, кстати, действительная борьба с коррупцией должна начинаться не с кампаний по поиску «оборотней», а, в первую очередь, с масштабного изменения законов и правил, с тем расчетом, чтобы реальная деятельность абсолютного, подавляющего большинства населения стала юридически корректной. Мне уже приходилось писать, что, если 95 % населения нарушает тот или иной закон, бессмысленно пытаться подогнать под него общество, — надо изменить сам закон. Причем изменить его таким образом, чтобы в нарушители попадало 5 % населения, и тогда 95 % людей, которые смогут ощутить себя законопослушными и застрахованными от преследования, с энтузиазмом помогут выявить и наказать 5 % нарушителей. Пока же действительность такова, что подавляющая часть российского общества не склонна считать коррупцию безусловным злом и внутренне не готова к решительной борьбе с нею.)

Во-вторых, коррупция в нашем случае стала правилом, а не отклонением от него. Если в странах с наиболее продвинутым капитализмом масштабное отклонение от норм права во взаимоотношениях граждан с государством (а именно это, по сути, и есть коррупция) ограничено определенными сферами и личностями и представляет собой, говоря научным языком, некоторую девиацию, то в нашем случае, наоборот, девиацией является урегулирование отношений с государством на основе строгого соблюдения правовых норм. Более того, в большинстве важных сфер, то есть сфер, где принимаются решения, касающиеся распоряжения крупными или значимыми ресурсами, такое невозможно даже в виде исключения, поскольку это противоречит неформальным понятиям, на основе которых и строятся механизмы взаимоотношений в этих сферах.

Пожалуй, наиболее яркий пример этого — так называемое «теневое налогообложение», которое присутствует во всех сколько-нибудь значимых сферах и составляет суммы, по меньшей мере, сопоставимые с официально уплачиваемыми налогами (оценки экспертов, как известно, сильно разнятся, но влюбом случае речь идет о нескольких десятках миллиардов долларов). Уклониться от теневого обложения, в отличие от легального, невозможно в принципе — не уплатив установленной дани, ни один предприниматель не сможет продолжать заниматься своим бизнесом и месяца. Если же учесть, что оно представляет собой не что иное, как часть коррупционного процесса, то это лишний раз доказывает, что участие в нем является правилом, нормой, а не отклонением от них.

И это, конечно, пример далеко не единственный. По многочисленным и вполне компетентным свидетельствам, в таких сферах, как государственные закупки, строительные подряды, аренда государственной и муниципальной собственности, прозрачные и незаинтересованные отношения встречаются только в форме недоразумения. Наконец, по поводу злоупотреблений в процессе печально знаменитой российской приватизации с ее инвестиционными конкурсами, залоговыми аукционами и прочими архитектурными излишествами написано уже столько, что добавить к уже сказанному просто нечего.

В-третьих, раздельное существование законодательства и реальной жизни на протяжении достаточно длительного времени имело своим следствием, помимо прочего, еще и то, что сама система права (в первую очередь хозяйственного) утратила способность к регулированию хозяйственных отношений. Существуют тысячи и тысячи вопросов, в том числе критически важных для функционирования экономики, на которые не существует однозначного и исчерпывающего юридического ответа. Если даже представить себе ситуацию, что все вопросы, возникающие у экономических субъектов друг к друту и к государству, вдруг стали бы решаться через юридические службы и суды, а сами эти судывдруг начали бы в своих решениях руководствоваться только нормами законодательства, в экономике наступил бы паралич, поскольку для нормального функционирования рыночных механизмов было бы необходимо ликвидировать десятки тысяч противоречий между различными законами, подзаконными актами, ведомственными инструкциями, приказами и пр., а также срочно заполнить пробелы, которые существующими актами никак не регулируются. Сегодня все эти противоречия и пустоты сглаживаются либо компенсируются коррупционными механизмами, но если последние вдруг резко убрать, результатом станет хаос и дезорганизация в некоторых критически важных областях. Хороший пример — строительная отрасль. Все предприниматели и эксперты, знающие эту отрасль не понаслышке, в один голос утверждают: если бы чиновники в этой сфере попытались неукоснительно следовать букве закона, производство бы полностью остановилось.

Таким образом, обобщая сказанное, можно заметить, что особенностью коррупции в российской хозяйственной системе является ее институционализация, превращение ее в органическую и необходимую часть системы, без которой ее функционирование в целом оказывается невозможным. В этом одно из коренных различий нынешнего российского капитализма от той условной его модели, которая утвердилась в странах, составляющих наиболее развитую часть мира. Это тот самый случай, когда количество, по законам диалектики, на каком-то этапе перерастает в новое качество: хотя каждый элемент, каждая форма коррупции, укоренившаяся в посткоммунистической России, присутствует и в странах Запада, но в совокупности и с учетом масштаба они приводят к тому, что изменяется не эффективность, а логика работы хозяйственной системы. В существующих условиях движение громадных ресурсов между секторами, отраслями и регионами определяет уже не рынок, и не гласный и открытый политический процесс, подобный тому, что можно увидеть в развитых демократиях, а кулуарные сделки и интриги в рамках узкого крута властной элиты.

Более того, это изменение логики происходит таким образом, что нарушаются базовые условия экономического развития на основе рынка. А именно: в первую очередь парализуется главное преимущество рыночной экономики — автоматическое перераспределение ресурсов от сфер с низкой рыночной эффективностью в области, где эта эффективность является максимальной. Конечно, это свойство нельзя абсолютизировать — и на Западе государство и гражданское общество вносят определенные коррективы в действие данного механизма, исходя из внеэкономических соображений и целей, да и технически его действие не может быть повсеместным и универсальным. Тем не менее масштабное действие механизма перетока ресурсов в рыночно более эффективные сферы является непременным условием поддержания высоких темпов экономического роста, и это обстоятельство никак нельзя игнорировать при оценке перспектив экономического развития в рамках существующей системы.

Кроме того, коррупция, возведенная в систему, порождает еще целый ряд существенных препятствий для ускоренного роста. Во-первых, она делает невозможной государственную поддержку приоритетных направлений роста экономики, поскольку, с одной стороны, препятствует объективному и незаинтересованному выбору таких приоритетов, а с другой — через теневое налогообложение делает практически невозможным длительное существование предприятий, не дающих немедленной иощутимой отдачи. Во-вторых, она резко снижает эффективность общественного сектора экономики-сектора общественных услуг, который в современной экономике выполняет целый ряд важнейших функций по поддержанию условий для экономического развития. И, наконец, в-третьих, и отчасти вследствие действия двух вышеназванных ограничений, коррупция склонна консервировать существующую структуру экономики, которая в нашем случае, как мы увидим в третьей части книги, представляет себой набор явно неблагоприятных с долгосрочной точки зрения характеристик и пропорций.

Ограниченность действия законов конкуренции и монополизм

Со всеми вышеперечисленными особенностями связана и еще одна черта хозяйственной системы в России, суть которой заключается в ограниченном и ущербном характере рыночной конкуренции между отдельными хозяйствующими субъектами. Как и в отношении всего сказанного выше, здесь будет уместным оговориться: противопоставление сегодняшней России экономикам развитых стран не может и не должно доводиться до крайностей. О действительно свободной конкуренции речь сегодня не идет нигде — это чисто теоретическая модель, которая на практике реализуется только в отдельные периоды и на отдельных участках, но никогда не является в реальном мире типичной или хотя бы преобладающей. На современном Западе, как и везде в мире, рыночная конкуренция не является абсолютной и всепронизывающей. Там также имеет место целый ряд важных изъятий из этого принципа, причем в долгосрочном плане какой-либо тенденции к абсолютному сокращению масштабов такого рода изъятий не наблюдается. Да, в некоторых областях сфера действия законов конкуренции действительно расширяется, но одновременно это расширение сопровождается появлением новых сфер, где эти законы либо неприменимы по определению, либо просто не действуют по факту. Соответственно, говоря об ограниченности действия законов конкуренции как характерной особеннности российской экономики, мы имеем в виду не саму ограниченность как таковую, а лишь ее степень и масштабы. Так вот, особенность типичного современного российского предприятия (и всей хозяйственной системы современной России в целом) состоит в том, что действие механизма свободной конкуренции ограничено в очень сильной степени.

Конечно, в сравнении с советским периодом нашей истории степень конкуренции отношений между хозяйствующими субъектами в сегодняшней России возросла на несколько порядков. Это особенно заметно при знакомстве с ситуацией на потребительском рынке в крупных городах: здесь действительно присутствует огромное число субъектов , независимо друг от друга предлагающих потребителю более или менее однородную продукцию. Естественно, что в такой ситуации ценовая конкуренция между ними присутствует в объеме, не намного отличающемся от соответствующих отношений в развитых экономиках Запада. Однако чем дальше мы отходим от розничного потребительского рынка, а также от крупных городов, тем меньше работает конкуренция и тем в большей степени присутствует жесткий контроль над рынком со стороны одного или нескольких мощных субъектов. Внешне это не всегда бывает заметно, но уровень рентабельности бизнеса (а те, кто работает в практическом бизнесе, прекрасно знают, какой уровень рентабельности для крупного бизнеса считается у нас минимально приемлемым) безошибочно свидетельствует о высокой степени контроля продавцов над каждым отдельно взятым крупным рынком. Естественно, в данном случае речь идет не об официальной отчетности, где фигурируют достаточно скромные объемы прибыли, а о фактической рентабельности операций с учетом действительных, а не декларируемых издержек и реально получаемых доходов, часть которых теневым образом распределяется между всеми участниками процесса, включая разного рода контролирующие структуры и институты.

Разумеется, и в экономиках западного типа, которые в целом являются конкурентными, всегда существуют некие анклавы, где возможно получение сверхприбыли, — в конце концов, именно на этом держится весь так называемый «венчурный» бизнес. Однако стабильно высокая рентабельность операций по широкому кругу товаров и услуг возможна только в рамках того типа экономики, который сложился в России, а именно: в рамках экономики, где чрезвычайно большая роль административно-силового ресурса позволяет внеэкономическими методами эффективно ограничивать доступ хозяйствующих субъектов практически на любой существующий рынок. При этом административный либо чисто силовой контроль, с одной стороны, и высокая норма прибыли — с другой, образуют своего рода единую сбалансированную систему. В рамках этой системы, с одной стороны, ограничение доступа к доходному бизнесу и резервирование его исключительно для «своих» предприятий позволяет поддерживать высокую норму прибыли по каждому продукту, а с другой — повышенная рентабельность позволяет бизнесу покрывать издержки, которые оннесет в связи с необходимостью поддерживать административно-силовой контроль над соответствующими сферами бизнеса — как в территориальном, так и в отраслевом разрезах.

Низкий уровень конкуренции на основной части российского экономического пространства имеет свои объективные предпосылки. В первую очередь, это географический фактор — огромная территория страны, где места концентрации населения и, соответственно, его потребительской активности отделены друг от друга колоссальными расстояниями, экономически весьма значимыми даже при совремнном уровне развития средств транспорта и связи. Даже если абстрагироваться от административных барьеров и препятствий, уже сам фактор географической и экономической удаленности друг от друга основных российских регионов создает благоприятные условия для монополизации региональных рынков отдельными мощными игроками.

Далее, существенной объективной предпосылкой для ограничения конкуренции является высокий удельный вес в российской экономике сырьевого сектора и связанных с ним предприятий (подробнее это обстоятельство будет рассмотрено в третьей части книги). Действительно, даже на мировом рынке сырьедобывающие предприятия действуют в условиях, когда крупных игроков на рынке можно пересчитать на пальцах одной руки (рынок алмазов, редких и редкоземельных элементов, некоторых цветных металлов, природного газа и др.), а уж о конкуренции в этих сферах внутри одной страны и говорить не приходится. Естественно возникающий в подобных условиях монополизм имеет тенденцию оказывать самое существенное влияние и на общий предпринимательский климат, создавая условия для концентрации экономическоймощи и административного влияния в руках нескольких десятков компаний, контролирующих финансовые потоки, исходящие от сырьевого сектора. Да и поставки сырья и, в особенности, энергии отечественным производителям дают сырьевым гигантам неплохие возможности для установления своего контроля над промышленными производствами в рамках отдельно взятого конкретного региона.

Кроме того, нельзя забывать и о наследии, которое новый российский капитализм получил от советской плановой экономики. Действительно, производственная структура советской экономики была выстроена таким образом, что в рамках каждой отрасли основным принципом создания, размещения и развития производства был монополизм. Более того, органы, ведавшие этими вопросами в Советском Союзе, пытались исключить даже элементы конкуренции между предприятиями, считая наличие такой конкуренции признаком неэффективности использования ресурсов (для этого существовали даже особые выражения с негативным оттенком типа «параллелизм» или «дублирование функций»). Естественно, что структура построения каждой отрасли, заложенная в советское время, в своей основе сохранялась и после акционирования ее основных предприятий и последующей их приватизации. Данная структура, создававшаяся в системе, где конкуренция считалась формой растраты ресурсов; где вся логика построения производственных и распределительных систем базировалась на принципе монополии как идеала эффективности — если не всегда, то очень часто исключала возможность ее функционирования на иных, нежели директивное планирование, началах.

Мне уже не раз приходилось писать о том, что забвение наших собственных исторических реалий при попытках планировать экономическую политику оборачивается, как минимум, бесполезной тратой времени и интеллектуальных ресурсов, затрачиваемых на бессмысленные дискуссии. Годами идет полемика вокруг планов реформирования естественных монополий, внедрения конкурентных отношений в газовую отрасль, электроэнергетику, на железных дорогах, в жилищно-коммунальное хозяйство при почти полном игнорировании того факта, что созданная в советское время и сохранившаяся почти в неизменном виде производственная структура в этих сферах объективно исключает такие отношения. Для частичной приватизации и внедрения конкуренции в этих сферах необходимо принудительное изменение сложившейся структуры — прогресс, инициировать и продвигать который может только государство, действующее независимо и в общественных интересах. Любые упования на возможности самореф о рмирования этих структур — это в лучшем случае добросовестное заблуждение, а чаще всего — это холодное циничное лукавство, прикрываемое реформаторской фразеологией. Конечно, бывают случаи, когда монополия саморазрушается, но происходит это исключительно из-за действия объективных экономических законов и почти никогда — в результате сознательных действий ее владельцев и управляющих, ставящих целью свою самоликвидацию.

Между тем все это касается не только так называемых естественных монополий. Подобная же ситуация, пусть и в менее ярко выраженной форме, была характерна для любой крупной отрасли в советской экономике. Ни в металлургии, ни в химической промышленности, ни в какой-либо другой основной отрасли на конец 1980-х годов не было условий для мгновенного (по историческим меркам) возникновения конкурентной среды, которая если бы и не выполняла роль механизма, обеспечивающего повышение эффективности, то хотя бы дисциплинировала субъекты новоявленного российского капитализма. Соответственно, такая среда и не возникала, в том числе в немалой степени в силу названных объективных причин.

Вместе с тем на вышеохарактеризованную объективную базу для монополизма и господства олигополий накладывается также преувеличенная роль государственной бюрократии в российской экономике. Об этой роли в целом мы уже говорили достаточно подробно, однако в связи с темой о монополизме стоит дополнительно заметить следующее.

В принципе, конечно, государство, если оно играет активную роль в экономике, не обязательно ослабляет конкуренцию или способствует концентрации производства и собственности. Более того, большая часть концепций экономически активного государства исходит из противоположного тезиса: государство в лице правительства и судебной системы должно, наоборот, предотвращать возникновение застойных типов предпринимательских структур, разрушая их с помощью административных мер антимонопольной политики или создавая условия для конкуренции через взятие на себя расходов по созданию общей инфраструктуры для новых рынков. Однако в нашем случае речь идет не о государстве вообще, а о том конкретном его типе, который сформировался в течение последних пятнадцати лет и который подробно описан в первой такое государство по определению части книги. А не способно выполнить эту роль, и любое усиление его вмешательства в предпринимательскую деятельность на практике не разрушает, а цементирует застойные предпринимательские формы, способствуя укреплению контроля бизнес-групп над «своими» секторами при помощи политически-коррупционного административного механизма. Не секрет, что даже за теми мерами, которые в последнее время реально появились в связи с явным и качественным улучшением антимонопольной службы, легко угадываются попытки различных правительственных и крупнейших бизнес-структур приспособить эту службу для целей разрушения «чужих», с точки зрения конкретного чиновничьего клана, групп с последующим присоединением кусков разрушенной группы к заинтересованным «своим». И хотя доказать, что чиновники в каждом конкретном случае руководствуются именно этими, далекими от общественного блага мотивами практически невозможно, общая закономерность очевидна: несмотря на наличие у государственных ведомств и юридических оснований, и политических и организационных возможностей, они так и не продемонстрировали ни одного случая разрушения олигопольной структуры рынка даже там, где необходимость в этом является самоочевидной. Наоборот, опыт реализации так называемой реформы естественных монополий, которая составляла существенную часть экономической программы постельцинских правительств, доказывает, что любые попытки хоть что-либо разукрупнить или разделить в существующей структуре экономики натыкаются на очень жесткое и практически непреодолимое сопротивление правящей бюрократии. При этом единственным разумным объяснением подобного сопротивления являются, безусловно, причины неэкономического характера, и прежде всего удобность олигопольных или даже монопольных структур для целей получения правящей бюрократией ее административной ренты.

4. Макроэкономика и экономическая политика

В этом разделе мы попытаемся подробнее осветить такие особенности российской хозяйственной системы, как сегментированность национального рынка, повышенная роль теневой экономики и слабость финансового сектора. В этом же разделе мы попытаемся обосновать тезис об ограниченных возможностях макроэкономического регулирования в российской экономике.

Сегментированность рынка

Первое, что надлежит отметить с точки зрения заявленной темы раздела, — это отсутствие в хозяйстве посткоммунистической России единого национального рынка, который в силу масштаба мог бы предоставить экономическую возможность для формирования и развития крупных производственных компаний, ориентирующихся на внутренний спрос. В силу целого ряда причин — в меньшей степени объективных (уже упомянутые нами огромные расстояния и слабое развитие транспортной инфраструктуры), в большей степени — системных, к которым, в частности, относятся внеправовые отношения и бюрократический контроль, институционализированная коррупция и господство олигополии (то есть всего того, о чем мы вели речь выше), национальный рынок в политэкономическом смысле этого слова оказывается разбит и раздроблен на отдельные территориальные и отраслевые сегменты, контроль над которыми осуществляет ограниченное количество административных и деловых структур.

Другими словами, в силу необходимости поддерживать определенные отношения со всеми структурами, имеющими возможность контролировать каждый такой сегмент, любой хозяйствующий субъект вынужден действовать в ограниченном экономическом пространстве, в рамках которого он застрахован от мощного системного противодействия. Естественно, это нельзя представлять себе как наличие жестко фиксированных и физически разграниченных один от другого анклавов, подобно вассальным уделам в эпоху феодальной раздробленности. В сегодняшней реальности все намного сложнее, подвижнее и, в каком-то смысле, тоньше. Нет ни единых «хозяев» для каждого сегмента, ни жесткого деления с неизменными и одинаковыми для всех границами. Так, границы и пределы являются индивидуальными для каждого конкретного субъекта — в зависимости от его размеров, сферы интересов, характера отношений, которые он выстроил с действующими на данном поле административными и криминальными структурами, а также реальными и потенциальными соперниками, да и еще от целого ряда других факторов. Более того, эти границы не являются непреодолимыми в принципе — это не бетонные стены, они имеют главным образом экономический характер — то есть их преодоление возможно, но требует непропорционально больших затрат. Так называемые «барьеры для входа на рынок» при попытке перейти в новый сегмент часто столь велики, что сопутствующие издержки перекрывают выигрыш от расширения масштабов реализации. Проще говоря, для того чтобы выйти в новую сферу или просто на новый уровень деятельности, каждый предприниматель сегодня вынужден чуть ли не заново отстраивать систему отношений с чиновниками и «авторитетами», искать соответствующие «подходы» и отбиваться (или откупаться) от недовольных. Конечно, в итоге все проблемы такого рода при наличии средств могут быть решены, но издержки будут столь велики, что фактически сыграют роль административного запрета.

Такая сегментация рынка имеет ряд существенных негативных следствий для экономики страны. Прежде всего, она повышает общий уровень издержек и тем самым снижает международную конкурентоспособность национальной экономики. Далее, она сужает размеры доступного рынка для каждого крупного производителя, что ведет к заниженным объемам производства и, соответственно, недополучению эффекта масштаба. Кроме того, она не дает конкретным производителям возможности обеспечить себя набором ресурсов по оптимальным ценам — для производства могут быть использованы только те ресурсы (например, человеческие, энергетические или финансовые), которые доступны для субъектов, действующих в данном конкретном сегменте.

Наконец, для каждого экономического субъекта, действующего в условиях фрагментированного рынка, сохраняется проблема нестабильности, связанная с взаимоотношениями и борьбой властноэкономических групп, контролирующих различные сегменты. Дело в том, что контроль существующих в стране разных групп интересов над отдельными ресурсами не дает возможности ни одной из них не только установить единоличный контроль над экономикой в целом, но даже построить внутри экономики свой собственный, замкнутый цикл хозяйственной деятельности. (Кстати, вызвавшие столь острую реакцию попытки отдельных российских «олигархов» 1990-х годов построить своего рода государство в государстве — поставить себе на службу часть государственной администрации, дополнить ее собственными силовыми и медийно-пропагандистскими структурами и т. д. — на самом деле во многом и представляй собой попытки построить такой замкнутый хозяйственный цикл, который целиком находился бы в контролируемом пространстве и в этом смысле проистекал не от избытка амбиций, а в силу экономической необходимости.) Фактически же для извлечения дохода из имеющихся ресурсов каждой из групп неизбежно приходится вступать в отношения с другими группами, достигая формального или неформального понимания. При этом, несмотря на то, что отношения между этими структурами, а также между ними и подконтрольными им хозяйствующими субъектами строятся не столько на основе рыночных принципов, сколько на соотношении сил, они, тем не менее, не принимают форму иерархического соподчинения. Соответственно, соглашение с какойлибо одной, пусть даже наиболее мощной группой не дает хозяйствующему субъекту гарантии беспроблемного существования и не избавляет его от необходимости искать соглашения с другими, в том числе и менее мощными группами.

Но главная проблема заключается именно в нестабильности соотношения сил между группами, в постоянных изменениях, вызываемых как переменами во внешних условиях, так и процессами внутри этих групп, обусловливающими постоянные переделы собственности и сфер влияния. Надежды некоторых идеологов «новой России» на то, что единовременная раздача активов и полномочий создаст фундамент для последующей стабильности и цивилизованного сосуществования различных групп в экономике и обществе, как и ожидалось, оказались несбыточными. Даже мирная и на первый взгляд «внутрисемейная» передача власти на федеральном уровне от одного президента другомулиттть слегка подморозила и на некоторое время оттянула процесс массового «передела собственности» и сопутствующие ему межгрупповые и внутригрупповые схватки, периодически прорывающиеся наружу в виде административных и экономических «наездов» на те или иные предприятия. На самом деле все эти так называемые наезды, в которых оказываются задействованными самые различные силы и учреждения, — это не «болезнь роста» или проявление некоторой дикости нравов, это закономерный процесс, сопровождающий изменение соотношения сил между различными действующими игроками на сегментированном рынке.

Роль теневой (неофициальной) экономики

Еще одно важнейшее явление, характерное для российского капитализма конца XX — начала XXI века, — эта чрезвычайно высокая роль, которую в нем играет теневой сектор экономики. Правда, термин «теневой» в данном случае имеет тот недостаток, что слишком часто трактуется чрезмерно узко: как экономическая активность, существующая отдельно от легальной экономики и явно противостоящая ей. В нашем же контексте важнее оценить масштабы и роль теневой экономики в широком смысле слова, то есть в ее понимании как любой экономической деятельности, которая ведется вне или с нарушением установленных законом рамок и принципов, например с использованием мнимых неплатежей, незаконных или всякого рода экзотических форм расчетов, занижением или завышением оценок и цен, лжеэкспорта, использованием незаконных льгот и т.п. Такого рода отношения господствуют не только в той части экономики, которая скрыта от учета иналогообложения, то есть в теневом секторе в узком смысле этого слова, но в значительной части и в открытой, не скрываемой от государственных органов деятельности. Другими словами, теневая часть в этом случае существует не отдельно от официальной, или легальной, а как бы пронизывает ее, внося в поведение предприятий коррективы и особенности, необъяснимые в рамках законов и официальных правил хозяйственной деятельности.

В результате складывается положение, когда официально фиксируемая и доступная количественному анализу деятельность, равно как и ее условия, являются лишь внешней оболочкой, за которой скрывается и действует вторая, параллельная экономика, работающая на иных условиях и в иной деловой среде. В этом смысле, возможно, более точным термином является «неофициальная экономика», хотя и использование таких выражений, как «теневая экономика» и «теневая активность» вполне уместно, если иметь в виду их расширительное толкование.

Эта параллельная неофициальная экономика базируется на договорных отношениях, которые не всегда и не обязательно фиксируются в форме письменного контракта. При этом нормы официально узаконенного хозяйственного права действуют в тех пределах и в той степени, в которых они не противоречат стихийно устоявшимся нормам экономического поведения. Расчеты между экономическими агентами определяются по взаимной договоренности и состоят из официальной и неофициальной частей, причем вторая из них отличается богатым разнообразием форм, включая бартер, предоставление различного рода услуг, денежные платежи с использованием третьих лиц и организаций и т.п. Исполнение договоренностей при этом обеспечивается частным образом, то есть либо вообщебез использования легального арбитража и судебной системы, либо с использованием их в качестве формального прикрытия. Отношения между экономическими агентами строятся на принципе принадлежности каждого субъекта к той или иной группе, которая и берет на себя роль гаранта исполнения договоренностей. Информация о реальном финансовом положении предприятия, как правило, ограничивается членами той же группы и тщательно оберегается от внешних по отношению к ней предприятий и институтов. Это же относится и к вопросам реальных собственников, схемам организации управления и финансовых потоков и пр. — вся соответствующая информация, как правило, закрыта для тех, кто не входит в узкий круг посвященных. Из этого следует, что в рамках такого рода системы отношений существует вполне нормальная, не несущая угрозы здоровью общества и по большей части общественно полезная хозяйственная деятельность, хотя и не оформленияя надлежащим с точки зрения законодательства образом. Вместе с тем сам факт, что эта деятельность не имеет надлежащего оформления, делает ее формально противозаконной и, если угодно, криминальной.

Так вот, особенность экономической системы, сложившейся в России в 1990-е годы, в том, что под определение криминальной подпадает более половины всей экономической активности в стране, в то время как в странах развитого капитализма соответствующая доля не превышает десяти-пятнадцати процентов. Разумеется, точных оценок этой доли нет и не может быть, но исследования, проводившиеся в разное время Экспертным институтом при РСПП, ВЦИОМом и другими вполне квалифицированными организациями, неизменно обнаруживали, что процент предприятий, использовавших в своей работе такие элементы теневого оборота, как сокрытие значительной части доходов, размещение капитала за рубежом, уход от акцизов, контрабанда и т.п., составляет, как минимум, 60-70. Более того, эти элементы широко практиковались и практикуются самим государством в лице государственных предприятий, причем делается это фактически с ведома самого государства, что делает смысл слова «теневой» еще более условным.

Последствия подобного разделения экономики на две части — официальную и неофициальную — многообразны, но по большей части негативны с точки зрения интересов долгосрочного развития (хотя в краткосрочной перспективе они могут повышать устойчивость экономики к кризисным явлениям, ее способность к выживанию и функционированию в неблагоприятных условиях, как это, кстати, реально имело место в первой половине 1990-х годов в условиях, когда любая крупномасштабная цивилизованная хозяйственная деятельность теоретически должна была отмереть).

Главное состоит в том, что экономические субъекты в рамках неофициальной, теневой активности не работают и не могут работать на перспективу. Любая стратегия, используемая ими, по определению является краткосрочной и не может ставить перед людьми долгосрочных задач. Подобное разделение, соответственно, существенно ограничивает возможности планирования, заставляет менеджеров опираться только на доступную им в данный момент текущую информацию и собственную интуицию.

Такое положение существенно ограничивает возможности государства проводить активную экономическую политику. Особенно это касается выработки и использования экономической стратегии с прицелом на решение долгосрочных задач, но и для решения задач текущего оперативного регулирования это обстоятельство становится мощным ограничивающим и даже блокирующим фактором (об этом подробнее ниже).

Наконец, нельзя забывать и о социально-психологических последствиях. Двойная экономика девальвирует право, дискредитирует государственные институты, выхолащивает общественную мораль. Господство неофициальных, теневых отношений в бизнесе имеет своим неизбежным следствием утверждение господства теневой политики, теневой юстиции, наконец, специфической морали — морали «зоны», которая начинает править бал во всех областях жизни. И было бы наивно полагать, что экономика независима от остальных сфер общественной жизни, что в нездоровом обществе возможна здоровая экономика. И в этом отношении аморальность двойных стандартов в бизнесе имеет не меньшее значение, чем накладываемые ею ограничения на его эффективность.

Слабость финансового сектора

Наконец, еще одной важнейшей структурной особенностью российской экономики является слабость ее финансового сектора.

Правда, на первый взгляд это утверждение отнюдь не кажется очевидным. Действительно, за восемь лет, прошедших после серьезнейшего кризиса, поразившего финансовый сектор в 1998 г., ситуация здесь заметно улучшилась. Наблюдается устойчивый рост основных стоимостных параметров банковской системы — совокупных активов, капитала, объема привлеченных средств, в том числе и средств населения, кредитования реального сектора экономики. Снизилась зависимость банковского сектора от государственных финансов;

возросла роль, которую в его операциях играет обслуживание финансовых потоков в рамках частного сектора.

Однако с точки зрения развитой капиталистической экономики российский финансовый сектор в целом остается чрезвычайно слабым и неэффективным. Во-первых, даже в количественном отношении все его основные параметры, в том числе перечисленные выше, в пропорции к ВВП значительно уступают не только США и странам Западной Европы, но и практически всем восточноевропейским странам. Это касается, в частности, объема банковских депозитов, особенно населения, сбережения которого до сих пор не менее чем наполовину имеют так называемый «неорганизованный» характер, то есть хранятся в наличной форме без участия кредитных учреждений. Это касается и внутреннего кредита, который не только мал в пропорции к ВВП (менее 20 %), но и дорог, и к тому же имеет преимущественно краткосрочный характер. Кредит российской банковской системы практически не может быть использован для долгосрочных инвестиционных проектов и в лучшем случае может помочь в реализации краткосрочных высокорентабельных проектов и сделок, а чаще всего вообще используется как источник оборотных средств. Столь же скромны размеры и других, помимо банковских услуг, сегментов финансового сектора — страхования, услуг по доверительному управлению средствами. Что же касается внутреннего рынка корпоративных ценных бумаг, то он вообще исчезающе мал, особенно на фоне объективных потребностей растущей экономики в средствах организации прямого финансирования инвестиций.

Во-вторых, финансовый сектор отличается наличием большого числа качественных изъянов и слабостей. Так, банки в своем большинстве опираются на явно недостаточный капитал, а структура привлеченных средств такова, что в ней преобладают краткосрочные и волатильные пассивы. Уже в силу этого банковской системе постоянно грозит внезапная дестабилизация, что делает практически нереальным изменение в ближайшее время ее нынешней структуры, в которой ведущие позиции занимают государственные и полутосударственные банки, поскольку быстрая и радикальная их приватизация может вызвать такую волну нестабильности, которая мгновенно разрушит всю банковскую систему в целом. Как уже было сказано, банковская система в целом едва ли может быть использована как источник заемных средств для инвестиций, а значит, слабо выполняет свою изначальную функцию финансового посредничества, то есть перемещения капитала из сфер с избыточными (над собственными потребностями в производительном инвестировании) текущими доходами в объективно перспективные и доходные отрасли. (При отсутствии же такого института процесс межотраслевого движения капитала приобретает неэффективную и потенциально опасную форму — сырьевые компании просто начинают скупать предприятия в непрофильных для них секторах, в которых они не имеют ни опыта управления, ни устойчивых связей. В результате степень монополизации экономики растет, а качество управления — падает.) Наконец, банки страдают от отсутствия достаточных возможностей для рентабельного и надежного размещения привлекаемых средств, что, с одной стороны, сдерживает их рост, а с другой — толкает на объективно весьма рискованные инвестиции и операции, что снижает и без того невысокую устойчивость системы.

В-третьих, российский финансовый сектор сильно изолирован от реального сектора экономики.

Предприятия редко и мало прибегают к внешнему финансированию своих инвестиционных программ через кредитование у отечественных банков, а те, в свою очередь, слабо заинтересованы в поиске новых клиентов — потенциальных заемщиков и вообще в расширении своих кредитных операций. Ставки по кредитам в результате оказываются слабо связаны, а то и никак не связаны с рентабельностью в реальном секторе, оставаясь по большей части выше нее. И это несмотря на то, что средства населения, как правило, привлекаются под отрицательный реальный процент. Внутренний фондовый рынок (в той части, в которой он вообще присутствует) живет своей особой жизнью — случаев использования его частными предприятиями реального сектора для мобилизации сколько-нибудь значимых средств (через размещение корпоративных ценных бумаг) практически нет.

Вышеописанная слабость и недоразвитость финансового сектора по-своему закономерна для той хозяйственной системы, которая у нас реально сложилась. В условиях системного дефицита доверия роль банков, страховых и инвестиционных компаний, фондов, создаваемых для доверительного управления средствами, и других субъектов финансового сектора экономики ограничена очень узкими рамками. В силу этого любые деньги, кроме государственных или принадлежащих государственным внебюджетным фондам, крайне неохотно и ограниченно доверяются их собственниками институтам и субъектам финансового рынка, особенно на длительные сроки. Это в первую очередь связано с тем, что, помимо вопроса о степени доверия к самим этим субъектам, встает вопрос о доверии к базовым институтам, в рамках которых они работают. В условиях, когда право частной собственности на крупные ресурсы является в лучшем случаеусловным; когда государство принципиально отказывается установить для бизнеса ясные правила игры; когда неподконтрольная судам бюрократия является не только высшим регулятором, но непосредственным субъектом предпринимательской деятельности, а судебная система в той части, в которой ее вердикты реально влияют на ситуацию, лишь оформляет решения, принимаемые обладателями реальной власти на соответствующих уровнях, — в этих условиях, даже однозначно положительная репутация тех или иных финансовых институтов недостаточна для того, чтобы доверить им крупные частные средства.

Да и положительная репутация банков и иных финансовых институтов, равно как и оценки, выставлямые им разного рода аналитическими и рейтинговыми структурами, не могут быть безусловными. Выше мы говорили о непрозрачности (отчасти — вынужденной) как правиле поведения для типичного российского предприятия, и это же в полной мере справедливо для большинства финансовых институтов, в том числе крупных. Публикация финансовой отчетности в соответствии с установленными формами отнюдь не гарантирует прозрачность активов и операций банка для стороннего эксперта, поскольку качество и достоверность первичной информации, которая затем обрабатывается и служит основой для публикуемых агрегированных показателей, может оценить только узкий круг высших менеджеров соответствующего финансового института.

Надзор же со стороны уполномоченных регулирующих органов не может быть жестким в условиях общего пренебрежительного отношения к законам и правилам и вообще носит формальный и поверхностный характер. В результате складываются ситуации, подобные истории с ГУТА Банком летом 2004 г., когда «рухнувший» под ударами далеко не самого мощного кризиса («мини-кризиса») банк всего несколькими месяцами ранее имел в рейтингах чуть ли не высшую категорию надежности.

Возможности использования инструментов макроэкономического регулирования

Совершенно очевидно, что все вышеназванные характеристики хозяйственной системы современной России оказывают непосредственное влияние и на возможности воздействия на ее экономику методами и средствами экономической политики, широко используемыми в развитых странах Запада. Действительно, кажется очевидным, что хозяйство, в котором не менее половины общей экономической активности совершается в обход или в нарушение официальных законов и процедур, трудно поддается регулированию с помощью законов, налогов и прочих инструментов, применяемых к легальной экономической деятельности. Экономика, не признающая установленных сверху законов и работающая преимущественно по своим собственным правилам либо вообще без таковых, имеет стойкий иммунитет к любым инструментам экономической политики в обычном ее понимании.

Кроме того, отсутствие в сегодняшних условиях ясно различимой грани между легальной (то есть контролируемой) и неофициальной, нерегистрируемой экономической деятельностью позволяет большому числу экономических субъектов самостоятельно регулировать пропорции между этими двумя ее частями. В результате воздействие мер экономической политики даже на ту часть экономики, которая не относится к теневой, является неэффективным в значительной своей части. Другими словами, изменяя основные параметры системы мер экономической политики (базу и ставки налогообложения, обязательные формы расчетов, объекты и условия лицензирования и т.п.), не говоря уже о более тонких инструментах, относящихся к сфере кредитно-денежной политики, правительство объективно не может уверенно предсказать вероятный эффект таких изменений.

Таким образом, макроэкономической особенностью капитализма современного российского образца можно считать стихийность поведения большинства хозяйствующих субъектов и, соответственно, его слабую управляемость. На первый взгляд это выглядит парадоксально на фоне утверждений о чрезвычайно большой роли государственной бюрократии в российской экономике. Тем не менее это так: при весьма значительной роли государства и как собственника хозяйственных активов, и как субъекта контроля над деятельностью частного сектора возможности его реального воздействия на экономическую динамику оказываются крайне ограниченными.

В наибольшей степени это справедливо в отношении мер косвенного регулирования методами кредитно-денежной и валютной политики. Вообще говоря, необходимо отметить, что реальный эффект такого регулирования является ограниченным в принципе даже безотносительно к российским реалиям. Поддержание макроэкономического равновесия и благоприятных условий для производственного и инвестиционного планирования способствует экономическому росту, но не порождает его, тем более — автоматически. Главные условия роста — это наличие, во-первых, пригодных для использования ресурсов и, во-вторых, эффективных хозяйствующих субъектов, способных эти ресурсы использовать. Если эти базовые условия есть — можно вести дискуссии и выбирать оптимальный вариант использования инструментов кредитноденежной, валютной, таможенной политики и т.д. Если этих условий нет — остальное имеет вторичное значение, а самой важной задачей становится создание названных базисных условий. Конечно, в значительной степени наличие этих условий обусловлено историческими и иными объективными факторами, но и роль государства здесь является немаловажной. Государство может и должно через формирование и совершенствование системы общественных институтов способствовать увеличению экономических ресурсов, с одной стороны, и повышению эффективности хозяйствующих субъектов (в том числе через их селекцию) — с другой. Для этого существуют институциональные реформы, структурные реформы, промышленная политика.

Далее. Признавая важность всего арсенала инструментов рыночного макроэкономического регулирования (прежде всего, кредитно-денежного), мы должны понимать, что они являются эффективными и действенными лишь при определенных условиях. Главные из них — развитая и диверсифицированная экономическая структура с большим количеством конкурентных эффективных фирмпроизводителей; наличие мощного финансового сектора и развитых финансовых рынков, а также эффективно выполняющих свои функции административных институтов. Чем хуже выполняются названные условия, тем меньше эффекта от методов косвенного регулирования. В этом смысле теория макроэкономического регулирования имеет смысл только или главным образом для развитых экономик. Для развивающихся экономик все эти манипуляции по большей части бессмысленны, так как в этих странах, во-первых, нет достаточно большого количества крупных производственных и финансовых компаний, способных реагировать на инструменты «тонкой настройки» кредитно-денежной сферы, а во-вторых — необходимых для этого институтов.

То же следует сказать и об экономиках с преобладанием сырьевого сектора: инструменты макроэкономического регулирования не могут эффективно работать в хозяйстве, основу которого составляет небольшое число крупных сырьедобывающих экспортеров. Экспортеры сырья мало зависят от состояния внутренней конъюнктуры и финансовых рынков внутри страны; их инвестиции обусловлены в большей степени глобальной конъюнктурой и политическим климатом; сами они в значительной степени ощущают себя глобализованными компаниями и составными частями мировой системы хозяйственных связей, связанными со своими собственными экономиками скорее административно, нежели через плотную сеть хозяйственных связей. Поэтому поддержание макроэкономического равновесия в рамках национальной экономики хотя и играет определенную положительную роль, но не является достаточным условием для расширения производства и инвестиций нефтяными, газовыми и другими сырьевыми компаниями, которые в своем поведении больше ориентируются на мировую конъюнктуру и глобальные экономические сдвиги и тенденции.

Это вовсе не означает, что макроэкономическая политика в такой экономике не нужна — напротив, она, безусловно, необходима, но, во-первых, ей нужен особый инструментарий, учитывающий состояние ее производственной и институциональной базы, а во-вторых, она может сыграть лишь вспомогательную роль благоприятствующего условия. Источником подлинного роста и развития и толчком к нему здесь должны быть меры иного характера — меры, которые воздействуют на хозяйствующих субъектов не такими инструментами, как, например, снижение ставки рефинансирования, а более определенно и непосредственно.

Таким образом, и характер российской экономики, и особенности ее современной хозяйственной системы снижают возможности и значимость ставших традиционными для экономик стран Запада инструментов макроэкономического регулирования и, соответственно, повышают роль и значение институциональных преобразований.

Для таких стран безусловным приоритетом являются институциональные реформы.

III. Россия в мире — настоящее и варианты будущего

XXI век будет веком изменений. В ближайшие десять лет будет больше изменений в большем числе мест и сфер, чем в предыдущие сто. Большинство стран не готовы к этой невероятной гонке...

Фарид Закария

1. Современная экономика России

В этой части мы попытаемся взглянуть на то, что произошло и происходит с российской экономикой, да и с Россией в целом, в широком контексте, а именно: с учетом того, какое место занимает сегодня страна в многообразном и противоречивом мире, в глобальной экономике. Мы хотим определить, какое место может занять Россия в долгосрочной перспективе через несколько ближайших десятилетий. Посмотрим на тенденции мирового хозяйства, которые уже выявились или только намечаются сейчас, в начале двадцать первого столетия, и попытаемся ответить на вопрос, что ожидает российскую экономику. Однако начать нам следует с описания исходных позиций — того состояния и положения, в котором находится сегодня экономика России.

Россия в категориях богатства и бедности

Говоря о современной российской экономике, прежде всего необходимо определить ее нынешнее место в своего рода мировой «табели о рангах». К сожалению, среди многих мифов, овладевших общественным сознанием в России на бытовом, а отчасти даже и на экспертном уровне, есть представление о России как о богатой стране. Согласно этому мифу, страна, правда, сегодня переживает некоторые трудности, страдает от козней внешних и внутренних врагов и потому не особенно процветает, но, тем не менее, достаточно богата, чтобы через очень непродолжительное время — скажем, одно десятилетие — претендовать на роль одного из экономических лидеров современного мира. Несмотря на то, что затянувшийся «переходный период» несколько поколебал этот миф, его позиции, в том числе и среди интеллигенции, все еще достаточно прочны и периодически становятся почвой для всякого рода экзотических рецептов достижения всеобщего процветания путем перераспределения неких финансовых потоков, перекрытия оттока капитала за рубеж, изъятия ренты, национализации нефтедобычи, использования золотовалютных резервов для инвестиций или потребления и т.п. Так вот, для того чтобы обзавестись иммунитетом против такого рода чудодейственных рецептов и поиска некоего скрытого (или украденного у народа) богатства, необходимо знать, что между Россией и странами, которые принято называть богатыми, лежит если и не пропасть, то очень большая дистанция.

Сравнивая уровень доходов населения и государства, мы должны констатировать, что российский ВВП на душу населения соответствует уровню развивающихся стран и в несколько раз ниже среднего уровня развитых стран. Это — не количественный, это — качественный разрыв, который при нормальных условиях и нормальном течении экономической жизни невозможно преодолеть ни за десять, ни за двадцать, ни за тридцать лет (какие бы амбициозные задачи вроде удвоения ВВП за десять лет мы ни ставили). Для того чтобы за считанные десятилетия преодолеть такой отрыв, необходимо экономическое чудо, которое, в отличие от остальных чудес, никогда не случается само по себе, а только в результате длительных, настойчивых и компетентных усилий. Пока же (если иметь в виду последние пятнадцать лет) экономическое отставание России по среднему уровню дохода на душу населения не сократилось ни на йоту.

При этом доходы, как это и естественно для стран с относительно низким абсолютным уровнем доходов, распределяются крайне неравномерно. Разрыв между верхней и нижней децилями населения по уровню дохода является четырнадцатикратным и последние десять лет практически не уменьшается. Доля населения, которое живет в условиях абсолютной бедности, то есть испытывает затруднения с удовлетворением базовых жизненных потребностей, составляет не менее 35 %. Наличие довольно значительного слоя богатых и очень богатых людей ничего не меняет — такая картина является типичной именно для относительно бедных стран, где как раз и наблюдается соседство огромных ареалов застойной бедности и нищеты, с одной стороны, и преуспевающей даже по меркам западных стран верхней прослойки — с другой. Несмотря на идущие уже более десяти лет разговоры о формировании в России мощного нового среднего класса, никаких подтверждений этого процесса не наблюдается. Небольшой по размерам средний класс, состоящий из работников сферы обслуживания, развлекательных услуг, чиновников и разного рода рантье, — это признак бедной страны и бедного общества. Признак богатой страны — это не наличие среднего класса как такового (не будем забывать, что, например, индийский средний класс превосходит российскийи по численности, и по уровню доходов), а его относительный размер и состав. В развитом обществе он состоит из квалифицированных специалистов высшей и средних категорий (менеджеров, инженеров, офицеров, врачей и учителей, научных работников, высококвалифицированных рабочих и фермеров), а также организованных законопослушных предпринимателейисоставляетне 20-25, а 75~ 80 % всего населения.

И проблема здесь не исчерпывается уровнем номинальных текущих доходов населения. Огромен также разрыв, отделяющий Россию от развитых стран в области социальной инфраструктуры. Количество и качество жилья и коммунальных услуг, уровень обеспеченности медицинскими услугами и учреждениями, уровень социального и пенсионного обеспечения, охраны детства (вспомним хотя бы о социальном сиротстве, более известном у нас под названием «детская беспризорность»), пенитенциарной системы — все это в лучшем случае соответствует стандартам не самой худшей части развивающегося мира, но не выдерживает сопоставления с уровнем государств, занимающих нижние места в списках развитых стран.

Производственная и транспортная инфраструктуры также находятся на низком техническом уровне и сильно изношены физически: условием их обновления и модернизации являются крупные единовременные вложения, несопоставимые с размерами бюджета государства. В стране по сей день практически нет современных автодорог, а пропускная способность железных дорог низка и в последнее время практически не растет. В немалом количестве населенных пунктов редкостью остается обыкновенный телефон (по данным опросов, домашнего телефона не имеет больше половины домохозяйств), а по количеству компьютеров на душу населения страна находится в мировом рейтинге где-то в восьмой десятке, отставая по этому показателю от США и Западной Европы на порядок.

Россия существенно отстает от группы развитых стран и даже от наиболее «продвинутых» среднеразвитых экономик и с точки зрения основных характеристик производства и инвестиций: производимой продукции в расчете на душу населения, применяемых в производстве технологий и общей его эффективности, абсолютных показателей производительности труда и капитала. Вопреки искусственно поддерживаемым мифам, обрабатывающий сектор российской промышленности при нынешнем уровне его технической оснащенности и логистической поддержки на 70-80 % неэффективен по мировым стандартам и не способен выжить в условиях полностью открытой экономики и мировых цен на сырье и энергию. Более того, чем более сложным в техническом и организационном отношении является основное производство, чем больше оно опирается на общеэкономическую инфраструктуру и, соответственно, от нее зависит, тем больших затрат потребовало бы выведение такого производства на уровень эффективности, обеспечивающий для него международную конкурентоспособность без существующих подпорок в виде административной защиты и низких цен на сырье, энергию и рабочую силу.

Правда, остается тезис о природных богатствах, которые якобы настолько велики и неисчислимы, что могут чуть ли не сами по себе, без долгих, рассчитанных на десятилетия упорных и удачных усилий по организации современных производств принести стране и ее населению процветание и достаток. Но на этот тезис можно привести, как минимум, четыре серьезных возражения.

Во-первых, они не так уж «неисчислимы». Разведанных запасов нефти при нынешних темпах ее добычи хватит лет на двадцать пять, да и по другим основным ресурсам ситуация в принципе похожая. Даже с учетом постоянного прироста запасов о каких-то неисчерпаемых ресурсах не может быть и речи.

Во-вторых, «богатства» — понятие относительное. То, что сто лет назад могло быть основой благополучия целых государств (например, запасы железной руды и угля в Германии), сегодня едва способно прокормить несколько тысяч занятых в соответствующих отраслях. Потребности в нефти и ее производных, возможно, тоже уже через несколько десятилетий начнут снижаться в связи с началом широкомасштабного использования альтернатив мазуту и бензину для производства электроэнергии и в двигателях внутреннего сгорания.

В-третьих (и это главное): то, что скрыто в недрах или водах — это еще не богатство. Богатство — это то, что можно из этого природного состояния извлечь, доставить, обработать и продать так, чтобы покрыть издержки и получить прибыль, а это совсем не одно и то же. Теоретически, подо льдами Антарктиды тоже могут быть скрыты огромные запасы минеральных ресурсов, но ведь только безумец заплатит хотя бы рубль за право вести там, допустим, разведку и добычу нефти и газа. В свое время мы гордились, что можем чуть ли не за Полярным кругом добывать уголь, а теперь вынуждены тратить огромные деньги, чтобы только вывезти оттуда людей. По расчетам экспертной группы специалистов РАН, уже сейчас только нефть и газ способны давать существенный добавочный доход, превышающий среднюю норму прибыли, да и то при нынешних высоких мировых ценах на них. Остальные же «колоссальные природные богатства» способны в лучшем случае поддерживать занятых в добывающих их отраслях и за их счет платить достаточно скромные налоги, а в худшем — требуют для своего освоения, по сути, безвозвратного субсидирования.

Наконец, в-четвертых, не надо забывать о масштабах страны. В Саудовской Аравии, где сравнительно небольшое население сосредоточено на узкой полосе территории вдоль побережья, крупнейших в мире запасов нефти достаточно, чтобы за их счет обеспечить высокий уровень жизни, да и то только коренным гражданам, которых менее 20 миллионов. В России, где свыше 140 млн граждан разбросаны на территории в 17 млн кв. км, это невозможно в принципе. Доход, который может быть получен здесь от освоения природных ресурсов, надо делить, во-первых, на 140 млн человек, не считая работающих здесь иностранцев, во-вторых, принимать в расчет российские расстояния и российские дороги, и в-третьих, учитывать российский климат со всеми вытекающими из него экономическими последствиями.

Поэтому столь любимый многими тезис о том, что народ России якобы живет на несметных богатствах, которые у него отняли какие-то злоумышленники, и поэтому он живет так бедно — не соответствует действительности. Вопрос о контроле за природными ресурсами, о монополизме при их эксплуатации, о характере и использовании природной ренты — это вопросы политические, если угодно, социальной справедливости, но не вопросы бедности или процветания страны. Если речь идет о том, что отдельные лица не должны незаконно присваивать себе доход, проистекающий исключительно из права распоряжения национальными природными ресурсами, то это, безусловно, правильная постановка вопроса. Если же говорится о том, что «мы вернем народу его природные ресурсы, и он заживет счастливо и богато», то это — циничный обман или, в лучшем случае, глубокое заблуждение.

Особая роль «сырьевой экономики»

Пожалуй, наиболее общим местом для любых аналитических статей и материалов о российской экономике является тезис о ее зависимости от добычи и экспорта природного сырья, и в первую очередь природных энергоносителей — нефти и газа. Хотя в отношении конкретных цифр и расчетов, призванных продемонстрировать высокую зависимость российской экономики от сырьедобывающего сектора, существуют значительные расхождения и споры, в той или иной степени эту зависимость признают практически все эксперты. Вместе с тем вопрос о формах и реальной степени этой зависимости не так прост и требует некоторых разъяснений.

Прежде всего, следует оговориться: доля непосредственно сырьевых отраслей в формировании российского ВВП сравнительно невелика — даже при расширительном толковании на нее приходится 15, максимум — 20 % производимого валового внутреннего продукта. По многим другим важнейшим структурным показателям удельный вес сырьевых отраслей гораздо выше. По нашим оценкам, например, на него приходится более половины всех производственных инвестиций и чистой прибыли российских предприятий. Именно на этот сектор приходится основная часть совокупных финансовых ресурсов, которыми располагают российские компании нефинансового сектора, здесь формируется большая часть денежных потоков, поддерживающих экономическую активность в реальном секторе экономики. В российском экспорте доляпервичных ресурсов (включая металлы и металлопрокат) превышает 80 %, причем приблизительно 60 % всего объема экспорта приходится на продукцию нефтегазового сектора. Столь же велика зависимость от сырьевого сектора (включая отрасли первичной переработки природного сырья) и налоговых поступлений. В совокупных доходах расширенного правительства доля поступлений от этого сектора превышает три четверти.

Кроме того, и в обрабатывающей промышленности отраслевая структура производства на самом деле представляет собой своего рода пирамиду. Ее основание (и, соответственно, большую часть общей площади) образуют отрасли, тесно связанные с использованием большого количества сырья, составляющего значительную часть совокупной стоимости продукта этих отраслей. И наоборот, отрасли и производства, которые можно условно отнести к сфере высоких технологий, представляют собой вершину условной пирамиды, доля которой в общем объеме производства крайне мала. Таким образом, значимость сырьевого сектора в совокупной экономической активности гораздо выше сравнительно скромных показателей удельного веса этого сектора в российском ВВП.

Строго говоря, в этом вопросе вообще нельзя полагаться только на количественные подсчеты — не менее важен, хотя и трудноопределим, качественный аспект, включающий в себя оценку косвенного, в том числе и психологического влияния состояния сырьевого сектора на экономику в целом. На сырьевой сектор опираются, и им в очень существенной степени определяются доходы, инвестиции и спрос в секторах, формально никак не связанных с добычей и первичной переработкой сырья. Если в виде условного «несырьевого сектора» представить себе ту часть экономики, которую составляют успешно работающие предприятия в альтернативных «сырьевой экономике» отраслях (главным образом — это так называемая «новая экономика» России), то мы увидим, что отношения между этими двумя секторами не симметричны. Если «экономика сырья» держится в преобладающей степени на удовлетворении внешнего спроса и в принципе может обойтись без поддержки со стороны отечественного несырьевого сектора, то для последнего «сырьевые» деньги — это, как правило, необходимый элемент для выживания, не говоря уже о развитии. Без сравнительно дешевых сырья и энергии, а главное — без спроса на конечную продукцию, обеспечиваемого доходами предприятий и государства от продажи сырья и продуктов его первичной переработки, большинство предприятий несырьевого сектора неизбежно теряет историческую перспективу. Учитывая, что последние, как правило, ориентированы главным образом на внутренний рынок и к тому же не отличаются заметной конкурентоспособностью по сравнению с импортными аналогами, потеря сегмента рынка, связанного с «сырьевыми» деньгами, в большинстве случаев приведет их к неизбежному банкротству. Другими словами, зависимость условного «несырьевого» сектора нашей экономики от сырьевого на порядок выше, чем обратная зависимость второго от первого.

В результате таких несимметричных отношений колебания конъюнктуры на сырьевых рынках оказываются чуть ли не главным фактором, влияющим на общее самочувствие экономики в целом, равно как и на состояние государственных финансов. Помимо непосредственного воздействия через цепочку доходы — спрос — доходы, такое влияние оказывается и через доступность внешнего финансирования для предприятий несырьевых отраслей. Финансовое положение крупнейших российскихкомпаний, благосостояние которых за единичными исключениями опирается на сырье и энергоносители, де-факто является сегодня главным фактором стоимости кредита для всех остальных предприятий, поскольку оно, с одной стороны, в значительной степени определяет состояние ликвидности российской банковской системы, а с другой — состояние государственных финансов, которое, в свою очередь, через суверенный рейтинг России влияет на стоимость зарубежных заимствований любых российских предприятий.

Более того, объективно обусловленная односторонняя зависимость всей остальной российской экономики от ее сырьевого сектора неизбежно усиливается сегодня еще и психологическим фактором: в условиях, когда и средства массовой информации, и правительственные чиновники постоянно говорят о ценах на нефть как о главном факторе, определяющем темпы роста экономики в целом, те, кто принимают решения относительно объемов и направления расходования крупных средств (это касается и инвестирования, и долгосрочных потребительских расходов), вольно или невольно ориентируются на состояние и перспективы сырьевого сектора как на фактор, определяющий их собственные долгосрочные решения. А принятые решения, влияющие на движение крупных финансовых потоков, даже если они сделаны под влиянием чисто психологических факторов, автоматически становятся фактом объективной, реальной экономической жизни.

Таким образом, несмотря на ряд оговорок, можно без особых натяжек утверждать: в структурном отношении сырьевой сектор занимает в российской экономике доминирующее, центральное место.

О причинах подобного положения можно говорить много, тем более что они, несомненно, многообразны и сложны. В упрощенном же виде представим их как сочетание двух объективных факторов — высокой наделенности России минеральными и иными природными ресурсами, с одной стороны, и постоянным (в историческом плане) относительным отставанием в экономическом развитии от группы своих западноевропейских соседей — с другой. Сегодня, как и сто лет назад, российская экономика сталкивается с ситуацией, когда ресурсная, сырьевая экономика дает гораздо более быструю и масштабную отдачу, является гораздо более эффективным средством обогащения для предпринимательского и связанного с нею чиновничьего класса, нежели рискованные попытки развивать относительно новые и технологически более сложные предприятия в условиях жесткой конкуренции с заведомо более мощными игроками из более развитых стран. Позже мы еще вернемся к этому вопросу, но общий вывод здесь очевиден: в условиях относительно открытой и слаборазвитой экономики наличие природных ресурсов, которые могут быть предметом торговли на мировых рынках, в долгосрочном плане не способствует, а, скорее, препятствует модернизации рыночной экономики, поскольку отвлекает в сырьевую сферу слишком значительную часть финансовых и предпринимательских ресурсов, давая при этом слишком мало стимулов для ускоренного роста других отраслей и сегментов. После того как попытка преодолеть отставание советскими методами, то есть через сворачивание рынка и хозяйственную изоляцию от более развитых стран, в конечном итоге не удалась, ситуация стихийно вернулась к исходному положению — чересчур высокой по меркам развитого мира доле добычи сырья в общей структуре экономической деятельности и зависимости от нее всей остальной экономики.

Однако для нас здесь все-таки важнее не причины, а экономические и социальные следствия сохранения подобной структуры. Очень большая часть политэкономических характеристик нашей экономической системы так или иначе, напрямую или косвенно связаны с сырьевым характером российской экономики. Что имеется в виду?

Во-первых, это высокая степень концентрации и монополизма. Сырьевой сектор экономики, будь то добыча нефти или производство алюминия, по своей природе требует огромных масштабов производства и управляющих им компаний и, неизбежно, высокой степени концентрации производства и капитала. Нигде в мире не существует острой конкуренции в соответствующих отраслях в национальных масштабах — она существует (и то не всегда) только в масштабах мирового рынка и мировой экономики. Соответственно, сырьевой перекос является пусть не единственным, и даже не главным, но все же важным фактором, он обусловливает высокую степень монополизма в российском хозяйстве.

Во-вторых, оборотной стороной повышенной роли «сырьевой экономики» является низкая (по меркам развитых стран) производительность в несырьевом секторе. С учетом гораздо более низких базовых издержек (уровень оплаты труда, стоимость сырья и энергии, ценовые характеристики земле- и природопользования) стоимость конечной продукции в обрабатывающих отраслях, особенно в отраслях с высокой долей добавленной стоимости, оказывается достаточно высокой по сравнению с аналогами, производимыми в более развитых странах и регионах. Низкая производительность в альтернативных сырью секторах экономики, безусловно, органически вытекает из «закачки» непропорционально большой части хозяйственных ресурсов в сырьевой сектор, в том числе в связи с его активной экспортной деятельностью.

В-третьих, это слабый спрос на инвестиции и высокий уровень оттока капитала. Действительно, уровень инвестиций в сырьедобычу достаточно жестко детерминирован природными условиями разработки конкретных месторождений, с одной стороны, и мировой конъюнктурой (тенденциями спроса и уровнем цен, а также его динамикой) — с другой. Здесь крайне слабо работает механизм взаимосвязи между инвестициями и спросом (инвестиции — модернизация производства — новая продукция — новый спрос — новые инвестиции), действующий в обрабатывающей промышленности в целом и в особенности — в ее высокотехнологичной части. Соответственно, доходы, порождаемые сырьевым производством, лишь в ограниченном размере метут быть обращены на нужды расширенного воспроизводства и, не находя применения в слабо развитом и медленно растущем обрабатывающем секторе внутри страны, с неизбежностью выталкиваются за ее пределы. В этом смысле национальной экономике, в целом ориентированной на добычу и вывоз первичных ресурсов, неизбежно сопутствует активный экспорт капитала, который внутри страны объективно является относительно избыточным. (С этой точки зрения естественно, что, например, капитал арабских нефтедобывающих стран очень активен на зарубежных рынках и в меньшей степени находит сферы применения внутри собственных стран.)

В-четвертых, для сырьевой экономики характерна хроническая утечка из страны трудовых ресурсов, особенно с высоким уровнем образования. Здесь действует, по сути, тот же механизм, который был описан в предыдущем абзаце, — ограниченная потребность сырьедобывающих отраслей в рабочей силе, особенно квалифицированной, обусловливает отток из страны не только финансовых, но и трудовых ресурсов. И в том, что Россию в течение последних полутора десятилетий покинули несколько сот тысяч квалифицированных специалистов, повинна не только общая нестабильность и бедность, но и объективная ограниченность потребностей реального сектора российской экономики в квалифицированных технических и управленческих специалистах, связанная в том числе и с преобладанием в ней производств сырьевой направленности.

Экономическое наследие советского периода и некоторые выводы

Из того, что было сказано, казалось бы, логически вытекает вывод, что экономика сегодняшней России представляет собой чуть ли не классический пример хозяйства страны, относящейся ко второму-третьему эшелону мировой капиталистической экономики, — страны, находящейся, по большому счету, на периферии мирового хозяйства и выступающей в качестве несамостоятельной его части, поставщика первичных ресурсов и рынка сбыта для продукции более продвинутой части глобального капитализма. Действительно, мы имеем качественный разрыв в уровне доходов, в технологическом уровне производства и его структурных характеристиках; в уровне эффективности использования исходных экономических ресурсов. Мы имеем экономику, в очень большой степени зависимую от топливно-сырьевых отраслей, со слабо развитым (по меркам развитых стран) обрабатывающим сектором и еще менее развитым финансовым сектором. Мы не имеем самодостаточности и внутренне встроенных механизмов роста в нашем национальном хозяйстве, существует высокая зависимость экономики и бизнеса в России от экономики развитой части мира — ядра современного капитализма. Наконец, мы имеем соответствующую этому экономическому положению социально-политическую надстройку, а именно: отсутствие в стране зрелого гражданского общества и присущих ему институтов, то есть развитой правовой системы, независимого судопроизводства, реальной, а не декоративной партийно-парламентской политической системы, подотчетного парламенту и партиям правительства и т.д. Я уже предлагал в качестве общей характеристики современного российского капитализма выражение «периферийный капитализм», которое, на мой взгляд, с одной стороны, отражает неполноценность развития в нашей стране основных рыночно-капиталистических отношений и институтов (то есть, это своего рода недокапитализм, ухудшенный капитализм), а с другой — его зависимое положение в рамках глобального капитализма. Он занимает главным образом традиционные и неперспективные ниши мирового хозяйства, не дающие возможности максимально эффективно использовать имеющиеся в стране материальные и людские ресурсы.

Вместе с тем, если мы сравним Россию с другими странами, имеющими примерно такие же характеристики и занимающими в мировом хозяйстве аналогичное положение, то мы не сможем не заметить ряд отличительных черт, ряд особенностей, во многом связанных с особенностями исторического пути России, потенциально выделяющих ее из ряда «коллег по цеху». Заключаются эти особенности преимущественно в двух вещах: 1) в наличии в структуре ее экономики некоторых секторов, отраслей ипроизводств, не характерных или, во всяком случае, не типичных для классической «периферийной экономики», и 2) в избыточных для такой модели качественных характеристиках исходных экономических ресурсов, присутствующих в ее хозяйственной системе. Рассмотрим их поподробнее.

Итак, первое, что мы должны отметить, — это своеобразное наследие советской индустриализации и затянувшейся на долгие десятилетия исторической конфронтации тогдашнего Советского Союза, выступившего в роли преемника Российской империи, со всем развитым капиталистическим миром. Наследие это состоит, прежде всего, в том, что в Советском Союзе (и в первую очередь в составлявшей его основу Российской Федерации в ее нынешних границах) в условиях почти полной изоляции от мирового рынка был сформирован почти полный цикл производств и отраслей, присутствующих в современной индустриальной экономике. То есть к базису из естественных для экономического уровня России производств сырьевого сектора и сектора его первичной переработки были пристроены не обусловленные этим уровнем, в значительной степени искусственно созданные блоки отраслей глубокой переработки и машиностроения, в том числе очень сложных и требующих для своего становления огромных капиталовложений. При всей малоэффективности многих звеньев цепочки перерабатывающих производств, при объективном отсутствии адекватного внешнего спроса и необходимости постоянной централизованной поддержки, не обусловленной объективными внутренними потребностями, эти отрасли были, тем не менее, созданы и существовали в значительных масштабах. В первую очередь это относится к приборо- и станкостроению, радиоэлектронной промышленности, производству уникальных видов энергетическогооборудования и систем вооружений, в значительной степени — к судо- и авиастроению. Кроме того, в стране была создана широкая сеть научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, часть из которых обслуживала вышеперечисленные отрасли и производства, часть — вела работы на более длительную перспективу. В результате доля технически сложных и интеллектуалоемких производств и, следовательно, подготовленных для работы в них рабочих и специалистов, была пусть и искусственно, но поднята очень значительно.

Одновременно система форсированной подготовки рабочей силы обусловила более высокий, чем в странах с аналогичным уровнем экономического развития, уровень общего и профессионального образования. Вне зависимости от того, насколько полно и эффективно использовались его результаты, массовое образование (в отличие от элитного, ситуация с которым была менее однозначной) находилось на уровне, не уступавшем среднему уровню развитых стран, а в отдельных аспектах и превосходящем его.

При этом необходимо оговориться: было бы обманом утверждать, что вышеупомянутые отрасли и секторы были действительно передовыми по мировым меркам. С точки зрения некоторых уникальных технических решений — возможно, да. Но с точки зрения экономики они базировались на непропорциональной и неэффективной централизации всех имеющихся ресурсов д ля решения задач, сформулированных исходя из идеологических или стратегических соображений. То есть в основе их существования и развития лежало нерыночное распределение ресурсов, осуществляемое государствомсобственником; государством, непосредственно управляющим практически всей хозяйственной деятельностью в стране. Естественно, что крах этогогосударства в начале 1990-х годов, слом механизма централизации в его руках основной части экономических ресурсов и открытие экономики для внешней конкуренции неизбежно привели к сокращению производственной деятельности в этих отраслях на 70-80 % и более. Известно, что в течение 3-4 лет после отмены государственного монопольного контроля за хозяйственной активностью остановились сотни и тысячи производств, составлявших до этого предмет гордости советской промышленности, а на остававшихся коэффициент загрузки оборудования и использования трудовых ресурсов упал в несколько раз. Могло ли быть иначе? При стихийном переходе к рыночной экономике, которую осуществили в 1992 году, иначе и не могло быть: производство, ориентированное на выполнение специфических государственных заказов, и производство, ориентированное на массовый спрос, — это принципиально различные производства, механическая конверсия одного в другое просто невозможна, так что проекты подобного рода изначально были обречены на провал.

Тем не менее непреложным фактом остается и то, что в советский период при низком уровне жизни основной части населения и в целом отсталой экономике в некоторых ее секторах были созданы серьезные заделы для производства более высокого уровня, чем уровень экономики в целом. Более того, в отличие от самих искусственно созданных производств, эти заделы (прежде всего, интеллектуальные и инфраструктурные) не исчезли вместе с падением производства в первой половине 1990-х годов и в значительной своей части сохранились и сейчас, по прошествии пятнадцати с лишним лет после кончины плановой экономики.

Прежде всего, это большое количество людей, имеющих достаточно высокий уровень общего образования, обладающих высокой мотивацией и способностью к самообразованию и обучению, профессионально мобильных и готовых работать по найму практически в любой сфере, в том числе требующей профессиональной квалификации. Не случайно, что рост многих новых видов бизнеса в 1990-е годы, в частности в области финансовых услуг, развитие сферы телекоммуникаций, а также восстановление и расширение производства некоторых видов электронной продукции как бытового, так и промышленного назначения, при всех присущих новым предприятиям в этих сферах слабостях, не испытывали больших проблем с обеспечением себя квалифицированными трудовыми ресурсами и не нуждались в привлечении большого количества специалистов из-за рубежа.

Предпринимающиеся в последние годы попытки включить российские предприятия и организации в таких специфических и, безусловно, высокотехнологических сферах, как авиакосмическая промышленность, атомная энергетика, биотехнологии и др. в международную кооперацию, в том числе в деятельность транснациональных бизнес-структур, показала, что определенные ресурсы в виде результатов НИОКР и специалистов в соответствующих областях и сейчас, спустя полтора десятилетия, обладают немалой рыночной, в том числе и конъюнктурной ценой.

Кроме того, очевидную ценность имеют и некоторые элементы материальной инфраструктуры, выходящие за рамки потребностей сырьевой периферийной экономики: мы имеем в самых различных регионах страны крупные города со всей необходимой для их функционирования транспортной, коммуникационной и бытовой инфраструктурой — города, способные разместить у себя, снабдив необходимой рабочей силой и коммунальными услугами, немалое количество современных производств.

Наконец, еще один немаловажный аспект. При всей противоречивости и социальной несправедливости процессов так называемого «первоначального накопления капитала», происходивших в стране в 1990-е годы, по крайней мере один его аспект имеет позитивное значение: в стране появился собственный, национальный крупный бизнес. В целом не оправдались высказывавшиеся опасения и даже вполне обоснованные страхи, что в процессе открытия экономики все командные позиции в реальном и финансовом секторах будут заняты крупными транснациональными корпорациями (а для типичной развивающейся страны с сопоставимыми с Россией характеристиками подобная ситуация является правилом), в то время как национальный частный бизнес будет представлен мелкими фирмами и фирмочками, не способными накапливать капитал и осуществлять сколько-нибудь значимые инвестиции. Предприятия с чисто российским или преобладающе российским капиталом и отечественными же управляющими сегодня доминируют в абсолютном большинстве важных сфер и осуществляют более 90 % всех инвестиций в экономике. По данным меморандума Всемирного банка, на конец 2001 г. на долю 23 крупнейших российских финансово-промышленных групп приходилось более трети всего производимого ВВП, еще четверть — на долю предприятий с государственным контролем, а на иностранные компании приходилось лишь 5 % российского валового продукта. В России во многом неожиданно для западных экспертов в очень короткие сроки поднялись и встали на ноги крупные компании, способные не только обеспечивать себе прочные позиции на внутреннем рынке, но и осущест влять в значительных масштабах собственную зарубежную экспансию. Примерами последней, в частности, переполнена экономическая хроника последних трех-четырех лет. О чем это говорит? В первую очередь о том, что при всей справедливости претензий к российскому крупному предпринимательству, при всех его очевидных слабостях его потенциал превосходит ту роль в глобальной экономике, которую отводит России ее нынешнее положение мировой периферии, что объективно увеличивает шансы страны на осуществление определенного качественного скачка.

Попробуем сделать некоторое обобщение. В принципе, по всем формальным показателям, если сопоставлять российскую экономику с развитыми капиталистическими странами, с одной стороны, и с относительно слаборазвитой частью глобального хозяйства — с другой, можно придти к выводу, что Россия — это типичный, можно сказать, классический вариант относительно индустриализированной экономики, располагающейся на периферии мирового капиталистического хозяйства. То есть представляет собой часть так называемого «развивающегося» (или, если пользоваться терминологией второй половины прошлого века, «третьего») мира, хотя и далеко не самую обездоленную его часть, — часть, которую международные экономические организации классифицируют как «страны со средним уровнем дохода» («middle-income countries»).

Более того, все те пороки и изъяны укоренившейся в последние полтора десятилетия хозяйственной (и политической) системы, о которых мы говорили выше (и подробно анализировали в других наших работах), в той или иной степени характерны и для других стран, относящихся к этой же группе и имеющих сходные с Россией характеристики. И если в самой России подобные аналогии не особенно популярны, то, скажем, на Западе взгляд на Россию как на одну из ряда стран с относительно низким уровнем дохода, неэффективной хозяйственной и недемократической политической системой, является, пожалуй, преобладающим. Соответственно, те пороки, которыми сегодня страдает Россия, то есть: коррумпированность власти, колоссальные масштабы социального неравенства, бессилие и зависимость судебной машины, концентрация экономической и политической власти в руках узкой группы лиц с неоднозначной репутацией, огромная роль неформальных отношений в экономике и политике и т.д. — все это кажется многим и у нас, и в мире естественным и по-своему нормальным. (Есть даже получивший несколько скандальную известность обширный доклад, написанный бывшими экономическими советниками российского правительства А. Шляйфером и Д. Трайсманом, посвященный весьма неоднозначному состоянию российской политической и экономической системы, который так и называется — «Нормальная страна». Смысл доклада сводится к вышеизложенному тезису: масштабы общественных пороков и экономической неэффективности в России не больше, а местами даже и меньше, чем у стран со схожим уровнем доходов, а значит — все, что в ней происходит, — это нормальный, естественный ход событий. А уж если кто-то ожидал от российского перехода от коммунизма к рынку чего-то большего - так незачем было предаваться иллюзиям. Россия никогда не была развитой страной, и подходить к ней с мерками таковой изначально было ошибочно.)

Однако Советский Союз на самом деле не был обычной страной со средним уровнем дохода. И дело не только и не столько в статусе военной сверхдержавы. Структура производства, структура экономически активного населения и его ментальность, экономическая и научно-техническая инфраструктура — все это было создано и поддерживалось с целью решения совсем иных, более масштабных задач, чем те же элементы в Аргентине, Бразилии или других странах, называемых в качестве «одноклассников» нынешней России. Они представляли собой попытку советских лидеров бросить вызов естественному ходу истории и, без сомнения, не были обусловлены требованиями рынка (которого в Советском Союзе и не было), и в этом смысле можно понять, когда те же вышеупомянутые экономические советники легко списывают потерянное в ходе «реформ» производство как «лишнее и ненужное». Однако большинство людей не считали унаследованное Россией от советского времени материальное и техническое наследие (кстати, созданное ценой огромных усилий и жертв) ненужным и обременительным. Более того, именно оно дает России шанс за счет более целесообразного и эффективного его использования в исторически разумные сроки построить экономику того же типа, которая поддерживает современные рыночные демократии, пусть и с более скромным уровнем жизни. Именно это могло стать д ля россиян объединяющей задачей, которая примирила бы их и с трудностями перехода, и с неизбежным ростом социального расслоения, и с ощущением потери военного могущества страны.

Именно в этом и заключался смысл программы, которая называлась «500 дней».

Когда же люди, оказавшиеся у власти в постсоветской России в 1992-1998 гг., вместе со своими советниками решили, что никакие задачи общенационального масштаба рыночной России не нужны; что в экономике должно остаться только то, что востребовано рынком в данный конкретный момент времени (а что могло быть им востребовано в условиях, когда 95 % населения в течение нескольких месяцев лишилось всех сбережений, а 95 % менеджеров не имели представления о том, кто является хозяином их предприятий или будет им), естественно, преобладающая часть экономических активов в стране оказалась непригодной к производительному использованию и была обречена на деградацию.

В качестве оправдания те же люди сегодня утверждают, что реально имевший место вариант развития событий был наилучшим из возможных, а единственной альтернативой ему был полный хаос и массовое кровопролитие. Однако истинность этого утверждения по меньшей мере спорна. Советский строй мог быть сколь угодно порочным с точки зрения эффективности экономики или демократичности политического устройства, но ему не были свойственны хаос и отсутствие контроля над ситуацией. Контроль правительства над социальными процессами и экономической деятельностью в стране был потерян позже и не столько в силу сознательного желания руководства, сколько в силу некомпетентности и отсутствия у него политической воли. Огромные масштабы уклонения не только от налогообложения, но и от любого учета; утрата официальной судебной системой своей роли в регулировании общественной и экономической жизни в пользу своего рода «неформальной» юстиции, фактическая приватизация правоохранительной системы и т.д. — все это было не следствием отсутствия исторического опыта или традиции (как в большинстве стран «третьего мира»), а результатом корыстного использования и усиления деградации механизмов государственного управления.

Сегодня все еще сохраняется (как долго?) ситуация своеобразного противоречия между застойной по своей сути хозяйственной системой и сопутствующей ей институциональной надстройкой, характерной для периферийного капитализма, и теми предпосылками для перехода в иное качественное состояние, которые пока еще сохраняет российская экономика. При этом в силу противоречия между двумя этими факторами их сосуществование не может продолжаться бесконечно долго. Уже в течение одного — полутора десятилетий конфликт между ними неизбежно разрешится в пользу одного из них: либо хозяйственно-политическая система начнет трансформироваться таким образом, чтобы дать возможность имеющимся предпосылкам для качественной модернизации экономики заработать в полную силу, либо имеющиеся предпосылки, будучи невостребованными, исчезнут и у России не останется никаких позитивных альтернатив. Однако на эту тему мы подробнее поговорим в третьей главе этой части, а до этого остановимся на тенденциях, характерных сегодня для мирового экономического хозяйства, и меняющемся характере присущей ему международной конкуренции.

2. Мировое хозяйство и особенности современной международной конкуренции

«Расколотый» мир

Современный мир, и это можно считать своего рода аксиомой, очень и очень неоднороден. Фактически он представляет собой совокупность обществ, весьма отличающихся друг от друга в самых разных отношениях, в том числе и по принципам организации тех или иных сфер общественной жизни. Конечно, природа человека как биологическоговида едина, и некоторые базовые черты человеческой психологии, равно как и общественных отношений, достаточно жестко детерминированы и проявляются в любой человеческой общности, будь то население американского мегаполиса или патриархальная община на островах Полинезии. Но поле для различий в общественных отношениях или способах их организации необычайно велико.

Эти различия нельзя свести к исторической последовательности общественного развития. Ошибочно полагать, что все страны идут по одному и тому же пути, только находятся в разных его точках. И что через, условно говоря, сто или двести лет страны Африки или Ближнего Востока будут иметь социально-экономическое устройство, совпадающее с нынешней организацией жизни в Западной Европе или США.

Вообще, представление о некоем едином будущем для всех стран и народов — это величайшая выдумка XX века, которой, кстати говоря, грешили не только марксисты, но и их противники в холодной войне. На самом деле сегодня, в начале двадцать первого столетия, мир ничуть не более един и однороден, чем он был сто или двести лет назад, и не нужно быть большим пророком, чтобы с уверенностью предположить, что и еще через сто лет ситуация в этом отношении не изменится. Поэтому, кстати говоря, проблема выбора пути общественного развития для России по-прежнему остается актуальной и после краха советского социализма. Вопреки некоторым утверждениям и представлениям, вопрос о том, что будет представлять из себя общественное устройство страны, скажем, в 2050 г., по-прежнему остается открытым. Вариантов развития событий по меньшей мере несколько (если не сказать — множество), и реализация одного из них отнюдь не детерминирована существующими обстоятельствами, так что будущее может принести нам немало сюрпризов с точки зрения путей дальнейшей политической и экономической эволюции.

Современный мир неоднороден не только с точки зрения способа организации обществ и господствующих в них общественных ценностей и традиций. Он еще крайне неоднороден и с точки зрения распределения в нем богатства и благосостояния. Мир как был, так и остается поделенным на страны богатые и бедные, сильные и слабые, передовые и отсталые, причем степень их различий со временем нисколько не ослабевает.

Конечно, с общим ростом производственных возможностей некий базовый уровень удовлетворения потребностей поднимается, в том числе и в бедных странах, но разрыв между развитым и так называемым «развивающимся» миром не уменьшается. Более того, сам термин «развивающиеся», в свое время заменивший по соображениям политкорректности выражение «слаборазвитые страны», не отменяет того печального факта, что перейти в разряд развитых у них шансов не больше, чем у крестьянского мальчика из глухой деревни возглавить «Бритиш Петролеум» или, на худой конец, «Лукойл». Глобальный «расклад сил» за последние сто лет изменился незначительно, а, скажем, за последние тридцать лет мировой «клуб богатых» практически не пополнился. Если же мысленно составить список тех ныне «развивающихся» стран, которые имеют более или менее реальный шанс покинуть эту группу и войти в число развитых в ближайшие тридцать лет, то в этот список войдет, пожалуй, не более пяти-шести из ста с лишним «развивающихся» экономик. А для перечисления тех из них, кто сумеет этим шансом воспользоваться, хватит пальцев одной руки. Другими словами, слово «развивающиеся» в данном контексте верно только в томсмысле, что ситуация в этих странах не статична и определенное развитие, в том числе в позитивном направлении, действительно есть. Однако предполагать, что его итогом станет переход этих стран в разряд развитых, было бы ошибкой. За редким исключением страны второго и третьего эшелонов в обозримом будущем, безусловно, сохранят свой нынешний статус, вечно оставаясь «развивающимся миром».

И дело здесь не в чьей-то злокозненности или каком-то всемирном мировом заговоре богатых против бедных. Просто есть объективные закономерности, имеющие своим результатом любопытное явление, а именно: тот факт, что преодоление разрыва, отделяющего страны, отставшие в экономическом развитии, от группы самых богатых в данный исторический момент государств и экономик, со временем становится все более труднодостижимой и потому маловероятной задачей. Это не означает, что такого рода исторический рывок для отдельно взятой страны невозможен вообще, но, вопервых, такая возможность существует только в виде единичного случая, а не массового явления (то есть в виде исключения, а не правила), а во-вторых, даже в качестве такого единичного явления она становится все менее вероятной.

Действительно, еще лет двести назад возможность национальных хозяйств конкурировать между собой за лучшее «место под солнцем» была более или менее реальной, а результат ее не был жестко детерминирован. Другими словами, при разумном устройстве экономической жизни в отдельно взятой стране за счет усердия, труда, таланта и образования ее населения можно было существенно изменить место страны на всемирной шкале богатства и экономической мощи. Значительную роль, правда, в то время играли и природные факторы благоприятные природно-климатические условия и стабильный доступ к природным ресурсам (который, кстати, в условиях отсутствия развитого мирового рынка сырья обеспечивался преимущественно методами военно-административного контроля) были в то время важным и необходимым условием успешного экономического роста. Одновременно исходный уровень (то. что называется past record) вовсе не был основным фактором, почти всецело определяющим исход конкурентной борьбы для той или иной конкретной страны. Те же Соединенные Штаты, многие менее развитые страны Старого Света, Австралия — все это яркие примеры того, что исходное состояние бедности в период раннего капитализма не препятствовало ускоренному развитию и подъему среднего уровня потребления и производства до очень высокого для той эпохи уровня. Правда, и разрыв между абсолютной бедностью и относительным процветанием нации в те времена, надо заметить, был невелик — особенно если рассматривать его с сегодняшних позиций. Другими словами, если сравнить процесс всемирного экономического развития с велогонкой, то двести лет назад, во-первых, все гонщики шли, по сути, одной большой группой, где первые лишь ненамного оторвались от последних; а во-вторых, велосипеды у всех были (более или менее) одинаково примитивны и несовершенны, и достаточно было лишь немного улучшить их конструкцию или даже просто начать более энергично крутить педали, чтобы существенно улучшить свою позицию в этой гонке.

К концу XX века ситуация уже очень существенно отличалась от вышеописанной. Если продолжить сравнение с велогонкой, то группа лидеров ушла далеко вперед. При этом конструкция велосипедов, на которых ведут гонку лидеры, претерпела настолько существенные изменения, что даже небольшое усилие позволяет им развивать скорость, недоступную для тех, кто продолжает ехать на тех же машинах, что и двести лет назад. Эти устройства уже являются мотоциклами. В усовершенствование их конструкции уже вложено столько сил и времени, что у отставших нет никаких шансов обзавестись столь же мощной машиной за счет своих собственных средств и усилий. Для того чтобы ктото из уже отставших гонщиков вырвался в передовую группу, необходимо, помимо громадных усилий с его стороны, еще и сочетание неких абсолютно особых обстоятельств, при которых становится возможным исключение из общего правила, действующего в стандартных условиях с железной закономерностью.

Изменение характера международной конкуренции и закрепление существующих разрывов

С чем связано такое изменение ситуации в мировом хозяйстве? На самом деле факторов, обусловивших такие перемены, множество. На эту тему уже написано немало работ, еще больше высказано наблюдений и гипотез. Если же, однако, попытаться коротко обобщить суть произошедшей трансформации, то самым важным и обобщающим моментом является то, что относительная значимость простого труда и природных ресурсов, — а это именно те виды экономических ресурсов, которыми так называемый развивающийся мир наделен не в меньшей, а, скорее, даже в большей степени, чем мир развитый, — стремительно уменьшается. Есть немало очевидных косвенных доказательств того, что значимость иных, более сложных и в историческомплане новых факторов экономической деятельности последовательно и постоянно увеличивается.

Одним таким доказательством служит то, что в стоимости массово производимой и потребляемой продукции увеличивается доля затрат, не связанных непосредственно с производством данной конкретной единицы товара или услуги. Даже сравнительно простые из них обязательно содержат в своей цене компенсацию затрат на разработку и создание самих этих продуктов как новых объектов рынка (доля продуктов, сама идея которых появилась в течение нескольких последних десятилетий, растет буквально на глазах), затрат на разработку используемых при этом новых материалов, новых технологий, новых видов оборудования и т.д. Частью компенсация всех перечисленных затрат имеет скрытый характер (если она просто заложена в цены используемых при производстве данного продукта промежуточных продуктов - тех же материалов, амортизации оборудования и т.п.). Частью же (причем в возрастающей степени) она принимает и явный характер, то есть форму выплат владельцам интеллектуальной собственности в виде разного рода лицензионных отчислений.

Например, в цену любого товара или услуги, при производстве которых используется компьютерная техника (а это уже сегодня — добрая половина всей производимой в мире продукции), включена плата владельцам прав на используемое программное обеспечение. Все или почти все производители в возрастающей степени пользуются все более сложными и многообразными услугами связи (сравните сферу телекоммуникаций сегодня и, скажем, сорок лет назад) — а значит, оплачивают сами и, соответственно, включают в цену своей продукции выплаты владельцам прав на используемые при этом коммуникационные технологии.

Далее. Практически любое современное производство даже за пределами развитого мира осуществляется главным образом на заемные средства — а значит, в цене продукции «сидит» процент по привлеченным кредитам или выплаты по эмитированным ценным бумагам и т.п., в которых содержится не только доход собственно владельцев привлекаемого капитала, но и огромные суммы затрат на содержание инфраструктуры финансовых рынков с обслуживающим их юридическим аппаратом. Новое для людей старшего поколения слово «маркетинг» подразумевает, что в цену продукции закладываются затраты на содержание разного рода служб изучения рынка и выплаты владельцам прав на соответствующую информацию и используемые для ее обработки интеллектуальные технологии.

Наконец, есть и такое самое явное проявление снижения удельного веса традиционных «простых» экономических ресурсов в общем производстве, как громадный и превосходящий даже самые смелые прогнозы рост затрат на рекламу. Причем в составе самих этих затрат расходы на информирование потенциального потребителя о технике приобретения и потребления продукта занимают лишь незначительную долю. Основная доля расходов приходится на так называемую «имиджевую» или близкую к ней по смыслу рекламу — то есть на формирование потребности (реальной или воображаемой) в приобретении продукта определенного производителя или продавца. Другими словами, в растущей степени продается и, соответственно, оплачивается потребителем не столько реальный продукт, сколько его виртуальная составляющая — «имидж», доход от продажи которого через права на рекламируемые торговые марки — «брэнды» — поступает владельцам этой специфической интеллектуальной собственности.

Если мы теперь мысленно суммируем все вышеперечисленные компоненты цены, превышающие рыночный уровень компенсации за простые традиционные факторы производства, то мы ясно увидим, что они постепенно начинают преобладать и в стоимости общественного продукта, и, соответственно, в картине распределения доходов от его реализации. Это, в свою очередь, означает, что и суть, и движущие силы экономического роста по сравнению с эпохой, когда формировалась классическая экономическая теория, изменились до неузнаваемости.

Конечно, еще и сейчас во всем мире производятся и потребляются товары, лишенные или почти полностью лишенные всех названных составляющих. Потребители молока с фермерского хозяйства где-нибудь в Африке ничего не платят ни владельцам прав на мировые торговые «брэнды», ни разработчикам телекоммуникационных технологий. Покупатели самодельных валенок в российской глубинке явно не кормят своим рублем владельцев какой бы то ни было интеллектуальной собственности, так же как и туристы, отдающие кровные доллары за сувенирные поделки в американской глубинке. Но общая тенденция к повсеместному увеличению доли доходов от интеллектуальных факторов производства абсолютно очевидна.

Каждый, кто живет в развитой части мира, уже сегодня повсеместно и ежечасно платит не просто за труд своего ближнего или за пользование принадлежащими другим людям природными и финансовыми ресурсами, но и зато, что в той или иной форме пользуется услугами созданных ранее интеллектуальных продуктов — реальных (технологии) или воображаемых (имиджевые торговые марки), — находящихся сегодня в собственности конкретных людей или организаций. Но это явление не ограничивается только развитым миром. В более бедных странах потребление (в той мере, в которой там наличествуют потребители с уровнем дохода, превышающим необходимый для выживания физический минимум) также вовлекается в орбиту повышения интеллектуально-технической и виртуальноимиджевой составляющих. Всемирные масштабы антиглобалистских движений и соответствующих умонастроений — не случайность, а отражение того факта, что «Кока-Кола» и Голливуд, «Макдоналдз», «Дженерал Моторз» и «Майкрософт» с помощью рекламы и технологий превращают любой рост потребления в любой точке земли в источник своего рода рентного дохода на свои неосязаемые активы — собственность на торговые марки и такие трудноопределимые ценности, как устойчивые связи, известность партнерам и потребителям, инерция делового поведения и прочие не поддающиеся строгому измерению материи.

Впрочем, конкретные названия и имена в данном контексте не имеют значения и приведены только для примера. Важно другое — изменения в структуре факторов производства и структуре потребления, охарактеризованные выше, самым существенным образом изменили соотношение сил между их собственниками, что, в свою очередь, резко изменило характер и возможности конкуренции, в том числе международной, и более того, сделало абсолютно неадекватными многие господствовавшие ранее представления о механизмах долгосрочного экономического роста и, соответственно, о вероятном будущем целых стран и регионов.

В чем состоят эти изменения?

Во-первых, резко уменьшилось значение сырьедобычи в мировой экономике. Безусловно, контроль за источниками наиболее важных для мирового хозяйства видов сырья и энергоносителей и сегодня остается важным элементом экономической игры, и последние годы, кстати, показывают по меньшей мере преждевременность утверждений об обратном. Од нако в более длительной исторической перспективе снижение значимости этого фактора очевидно.

С одной стороны, никто не в состоянии отрицать, что относительная значимость природного сырья в стоимости производимой продукции за последнее столетие снизилась многократно и нет никаких признаков прекращения этого процесса. С другой стороны, отчасти в связи с этим, а отчасти и в силу иных причин, уходит такой фактор, как дефицитность сырья, — практически по всем его видам сложились развитые мировые рынки с достаточно большим количеством продавцов и встроенными механизмами увеличения предложения тех его видов, спрос на которые повышается, или взаимозаменяемых с ними. Попытки же поставщиков сырья посредством неэкономических форм регулирования или давления на рынок повысить свою значимость и, соответственно, получаемые доходы имели в последние десятилетия лишь ограниченный успех. В результате роль поставщиков сырья — как отдельных сырьедобывающих компаний, так и целых стран-сырьепроизводителей — неумолимо снижается, а их доля в мировой экономике в качестве тенденции сокращается сегодня и будет продолжать сокращаться завтра.

Во-вторых, существенно снизилась роль ценовой конкуренции. Как известно, ценовое преимущество является единственным или главным фактором конкурентоспособности на рынках гомогенных товаров с простыми характеристиками и устоявшимися способами их использования.

Диверсификация продуктов и рынков; появление множественных, в том числе сложных характеристик продукции; рост «имиджевого» потребления и соответствующего ему спроса — все это приводит к тому, что эластичность спроса на продукт как функции от цены резко снижается. В известных пределах цена перестает быть главным аргументом в процессе реализации продукции потребителю, который приобретает уже не просто товар или услугу, удовлетворяющие простую и легко формулируемую потребность, а индивидуализированную продукцию, обладающую определенным уровнем качества и «имиджевой» нагрузки. Это является заметным уже не только и не столько в секторе элитного и престижного потребления, где, как известно, обычно покупается не просто автомобиль и не просто хороший автомобиль (часы, костюм, номер в гостинице и т.п.), а конкретная марка, удовлетворяющая представлениям потребителя о своем образе и месте в обществе. Однако и в сегменте массового, и даже, как выражаются специалисты, «малобюджетного» потребителя цена перестает быть единственным фактором конкурентоспособности — чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на эволюцию рекламы, которая в возрастающей степени определяет поведение уже не только «высокодоходного», но и массового потребителя, то есть потребителя со средним и низким доходом.

Выражаясь проще, сказанное можно сформулировать и следующим образом: удешевление продукции перестает быть не только единственным, но даже и главным методом конкурентной борьбы. При том что каждый вид продукции имеет несколько ценовых сегментов, образующих различные рынки, в рамках каждого из этих ценовых сегментов (за исключением, может быть, самого нижнего) победа над конкурентами обеспечивается не столько экономией на издержках, сколько продуманным сочетанием потребительских качеств, удачной рекламной кампанией, формированием психологической зависимости потребителя от определенного набора товарных «брэндов» и символов и т.п.

В-третьих (и в значительной степени это является производным от первых двух названных моментов), изменяется и соотношение между различными источниками доходов и богатства. Если двести лет назад главным из них был контроль над природными и накопленными финансовыми ресурсами (вспомним Англию с ее обширными заморскими колониями и легендарным лондонским Сити), то сегодня на это место в возрастающей степени выдвигается собственность на накопленные интеллектуальные и вообще нематериальные активы — находящиеся в собственности крупных корпораций результаты научно-технических разработок, контроль над финансовой и торговой инфраструктурой, глобальные производственные и торговые сети, аппарат продвижения продукции на массовые рынки, раскрученные торговые марки и т.п. Вложения, сделанные в прошлом в создание и накопление этих активов, обеспечивают сегодня владельцам этих активов доходность, несопоставимую с доходностью инвестиций в собственно производственную базу. Более того, и сегодня вложения мировых корпораций в под держание популярности известных мировых «брэндов» и создание под них новых (либо расширение старых) производственных и торговых систем дают несравнимо более высокую отдачу, нежели громадные и не всегда обеспечивающие адекватную окупаемость долгосрочные вложения в освоение месторождений нефти и иных природных ресурсов. Такая же ситуация — увы — и с разработкой и производством качественных, технологически продвинутых и дешевых товаров, если это не обеспечено маркетинговой и «имиджевой» поддержкой.

В той или иной форме этот процесс пытаются отразить многие современные авторы, осмысляющие эволюцию капитализма. Для примера можно привести получившие большую прессу работы известных экономистов Стокгольмской школы экономики Й. Ридцерстрале и К. Нордстрема. В недавно вышедшей книге «Караоке-капитализм» они делают недвусмысленный вывод: «Власть сегодня переходит от владельцев финансов к тем, кто контролирует интеллектуальный капитал». Соответственно, те компании, которые хотят оставаться или стать успешными, по мысли авторов, должны активно создавать новых потребителей, а не продолжать делать вид, что капитал и дешевая рабочая сила все еще наиболее важные факторы.

Все это очень существенно меняет картину в мировой экономике, а точнее — во взаимоотношениях между развитыми странами и менее удачливой частью мира. Очевидно, что не просто углубляется, а очень прочно закрепляется уже возникший разрыв между двумя группами.

Изменение характера конкуренции, отмеченное нами выше, то есть падение в нем относительной значимости ценовой компоненты, в первую очередь означает, что единственное преимущество, которым обладают бедные страны — низкая стоимость рабочей силы (и во многих случаях — природных ресурсов), утрачивает свою значимость. Предсказывавшееся многими в свое время массовое закрытие трудоемких производств в странах с высоким уровнем жизни в связи с переносом их в наиболее бедные страны и регионы произошло лишь в ограниченных масштабах, имея в виду главным образом Китай. Ведь совсем не случайно, что, несмотря на общую либерализацию международных товарных и капитальных потоков, развивающийся мир во второй половине прошлого столетия так и не сталогромным производственным цехом для транснациональных корпораций, не говоря уже о деятельности собственного предпринимательского капитала этих стран. В условиях, когда даже существенное снижение производственных издержек не гарантирует перевеса в конкуренции за потребителя, более ориентированного на качество и престижность потребления, нежели его количество, стимулы к переносу производства в бедные страны со всеми сопутствующими этому процессу рисками и проблемами оказались очень и очень слабыми. Ни дешевый труд, ни относительная дешевизна природных ресурсов не дали и не дают развивающимся странам достаточных преимуществ, чтобы сколько-нибудь существенно сместить в их сторону основной вес глобального производства и тем самым способствовать подтягиванию их до уровня более развитых и благополучных экономик.

Можно привести такой пример. В связи с расширением Евросоюза за счет более бедных (по сравнению с Западной) стран Восточной и Южной Европы многие политики в «старой» части Евросоюза опасались, что сопутствующее расширению союза снятие барьеров приведет к неконтролируемому переносу многих производств и рабочих мест в «новые» страны с более низким уровнем доходов и более щадящим налогообложением. Однако этот процесс не принял и, скорее всего, никогда не примет массового и тем более угрожающего характера. Причины этого достаточно четко и откровенно сформулировал в интервью журналу «Эксперт» комиссар Евросоюза по торговле П. Лами: «Несколько компаний хотят перевести производство из Германии в Эстонию, однако когда они увидят, что они имеют здесь в плане социальной инфраструктуры, системы здравоохранения, образования и прочего, и сравнят это с тем, что они выгадают, то, думаю, энтузиазма у них поубавится». А ведь на примере Эстонии речь ведется о наиболее благополучных и наиболее близких к развитой Европе по социальным параметрам странах. Что же говорить о государствах, которых отделяет от Западной Европы дистанция гораздо больших размеров. Естественно, что ни о какой автоматической интеграции их в современные глобальные производственные системы только на основании фактора дешевизны трудовых ресурсов не стоит и говорить.

Возрастание роли интеллектуальных и вообще нематериальных активов в формировании общественного продукта приводит к тому, что развитые страны оказываются наделены своего рода исторической рентой, связанной с тем, что собственность на все эти активы концентрировалась и, главное, продолжает концентрироваться у крупнейших транснациональных корпораций, происхождение и основная деятельность которых связаны именно с развитой частью мира. Именно сюда стекаются доходы, которые приходятся на долю таких факторов, как инновационные технические разработки и решения, новые маркетинговые ходы, рекламные кампании, привязывающие потребителя к определенным психологическим, художественным и даже историко-географическим (парфюмерия — французская, пиво — немецкое, торговое право — английское и тп.) символам. Возникшая таким образом историческая рента по своему размеру уже сегодня не уступает так называемой природной ренте, связанной с обладанием определенными сырьевыми ресурсами, а в будущем, несомненно, будет ее превосходить.

Особое свойство такого рода исторической и интеллектуальной ренты (в отличие от ренты природной) заключается в том, что она со временем не исчерпывается (как исчерпываются запасы невозобновляемых природных ресурсов), а лишь увеличивается за счет использования части доходов от нее для увеличения или формирования новых подобных активов. Рано или поздно, а скорее всего — в течение весьма непродолжительного по историческим меркам отрезка времени, закончатся запасы нефти и газа, золота и платины, медных и никелевых руд. «Неисчерпаемые кладовые» будут все-таки исчерпаны, а «несметные природные богатства» разойдутся маленькими кусочками по всему миру и утратят свое значение в условиях, когда любой их элемент можно заменить каким-то иным природным или искусственным аналогом. Зато историческая рента, связанная с владением и распоряжением нематериальными ресурсами, в этих условиях будет только возрастать.

Нельзя забывать и о другом важном моменте: в отличие от конкуренции внутри отдельно взятой экономики, конкуренция между экономиками отдельных стран происходит в условиях, когда отсутствуют институты, стоящие над всеми участниками конкурентной борьбы и способные ограничивать и корректировать их действия в неких общих интересах, как это способно делать государство в рамках отдельной страны. В результате в мировой экономике роль силы — экономической, политической и даже военной — является сегодня очень существенной, да и в обозримом будущем, судя по всему, будет оставаться важнейшим обстоятельством, необходимым для понимания логики событий. Было бы наивно рассчитывать на то, что правила игры в международных экономических отношениях в ближайшие десятилетия будут благоприятны для слабых и бедных, ущемляя чувствительные интересы богатых и сильных.

Глобальная экономика в будущем: попытка прогноза

При всей условности политико-экономических прогнозов общую картину можно представить и предсказать на ближайшее будущее с достаточно высокой степенью вероятности.

О мировой экономике через несколько десятилетий можно, совершенно не рискуя репутацией, сказать следующее.

Общий уровень жизни практически повсеместно возрастет, но масштабы и темпы этого повышения будут не настолько велики, чтобы оправдать надежды социальных оптимистов. При этом повышение уровня доходов по отдельным странам и группам стран будет в целом пропорциональным, в результате чего разрыв в уровнях доходов беднейшей части человечества и его «золотого миллиарда» с неизбежностью увеличится. Технологическое отставание мирового «среднего класса», то есть наиболее развитых из числа развивающихся стран, от группы лидеров уменьшится в силу общего повышения уровня технологической насыщенности производства и потребления, однако рыночная стоимость экономических активов на душу населения в развитых странах с неизбежностью будет расти быстрее, прежде всего в результате относительно более быстрого роста оценки их нематериальной составляющей. Доля последней в развитых экономиках будет относительно более высокой и постоянно растущей. Увеличение экономического веса развитых стран в мировой экономике будет облегчать и стимулировать процесс повышения сравнительной величины рыночной оценки вклада нематериальных факторов, что одновременно будет уменьшать возможности развивающихся стран аккумулировать средства для инвестиций и улучшения качества собственных факторов производства.

Другими словами, практически неизбежным становится закрепление на достаточно длительный исторический срок разделения мира на своеобразную «мировую деревню» и «мировой город» со всеми сопутствующими такому разделению проблемами и противоречиями. Сегодня эти понятия лишены первоначального смысла (привязка к сельскому хозяйству и земле в противоположность торгово-промышленной деятельности). Смысл понятий «мировая деревня» и «мировой город» в данном контексте сводится к наличию разрыва в наделенности наиболее ценными (с точки зрения рыночной оценки) производственными факторами, как это имеет место и в случае с деревней и городом в обычном понимании. Если деревня символизирует ориентацию на традиционные, простые и в основном природно обусловленные факторы производства, то город — огромные возможности, связанные с использованием все более сложных и все менее материальных факторов, способных радикально менять в свою пользу распределение результатов производственной деятельности.

Соответственно, подобно тому, как выравнивание экономических условий между городом и деревней в рамках отдельной экономики требует известной коррекции стихийного действия стандартных рыночных механизмов (отдельные примеры «от противного» не в счет), так и в мировом хозяйстве попытка положиться исключительно на стихийные механизмы в качестве общего правила будет вести к закреплению функциональных ролей и усилению сравнительных преимуществ экономически более сильных участников отношений.

Конечно же, не следует представлять себе картину примитивно, в духе всякого рода геополитических схем, рисуемых представителями соответствующего направления, твердящих о стремлении Запада и США «поработить» и «поставить себе на службу» весь остальной мир. Во-первых, число людей, мыслящих подобными категориями, уменьшается по мере развития и усложнения обществ, а среди групп, обладающих реальной властью и возможностью принимать общественно значимые государственные решения, такого рода логика давно уже не играет доминирующей роли. А во-вторых, в новом столетии роль национальных государств в мировой экономике вообще будет уменьшаться в пользу ограниченного числа многонациональных и транснациональных структур, в первую очередь крупнейших транснациональных корпораций, для которых всякого рода геополитические игры — не более чем рудимент прошлого и зачастую досадная помеха для бизнеса. Однако объективно ведущие субъекты мировой экономики и в будущем будут тесно привязаны к нынешней сравнительно более богатой и благополучной части мирового сообщества, и никаких существенных стимулов искусственно менять сложившиеся пропорции и структуру у них не будет. И если отвлечься от разного рода международных программ гуманитарной и продовольственной помощи, задача преодоления бедности и отсталости будет оставаться заботой и проблемой самих стран, страдающих от этих явлений, причем шансов на успешное решение этой задачи в обозримом будущем будет не больше, чем сейчас.

3. Взгляд в будущее: есть ли шанс у России*

В этой части я изложу свои представления о том, что ждет или, точнее, может ждать Россию через 25-30 лет с учетом характеристик сложившейся в ней экономической и политической системы. Оговорюсь заранее: в целом ситуация представляется мне очень и очень тяжелой, и, откровенно говоря, мне трудно понять, на чем основан оптимизм тех, кто утверждает, что при всех трудностях общий вектор движения выбран правильно и Россия якобы уже встала на путь своего становления как современной экономической державы. Никаких признаков реального начала модернизации общества в том виде, в каком ее диктуют объективные условия и вызовы нового столетия, я пока, признаться, не вижу. Рано или поздно тупиковость нынешней модели российского капитализма станет настолько очевидной, что заставит политическую элиту российского общества предпринять действенные шаги по ее преодолению. Пока же мы вынуждены ограничиваться констатацией фактов и тенденций, подтверждающих этот главный вывод.

Статус-кво как невозможный вариант

Итак, из всего, что было сказано ранее, явствует, что Россия вступила в новое столетие с экономикой, характеризующейся сравнительно низким (относительно группы развитых стран) уровнем производительности и доходов населения; с экономикой, в очень существенной степени «завязанной» на добычу (и, в лучшем случае, первичную переработку) сырья и исполняющей роль периферийногозвена мирового капиталистического хозяйства. Все остальные так называемые «точки роста» либо не оправдали возлагавшихся на них надежд, либо пока не могут обеспечить сколько-нибудь заметные объемы производства, экспорта и занятости.

Отказ от советской модели управления экономикой, в которой не было места для действия рыночных сил и механизмов, вопреки надеждам на взрывной рост производительности и скорый экономический прорыв, почти не сказался на эффективности обрабатывающей промышленности и даже ухудшил ее положение вследствие относительного удорожания сырья и топлива. Чуда не произошло — половинчатые и во многом сомнительные политические преобразования сами по себе не могли изменить объективные экономические ограничители. Сочетание общеэкономического отставания страны от центров мирового хозяйства, с одной стороны, и наличие крупной сырьедобывающей базы, о чем мы говорили в первом разделе, — с другой, с неизбежностью привели к тому, что основная часть предпринимательской энергии, высвобожденной крушением плановой экономики, как и следовало ожидать, была обращена на установление контроля за сырьедобывающим сектором и активное его использование в целях скорейшего обогащения. Именно этот сектор стал центром столкновения наиболее мощных интересов и, соответственно, наиболее скандальных примеров коррупции и фантастического обогащения отдельных лиц, и именно он стал центром генерирования самых крупных финансовых потоков в постсоветской экономике. Те, кому удавалось хотя бы ненадолго установить свой контроль над наиболее ценными сегментами этого сектора, в целях скорейшего обогащения использовали различные методы и, как они их называли, «бизнес-технологии» — от откачки ресурсов изпредприятий этого сектора до их быстрой капитализации и перепродажи, но главное содержание деятельности по их хозяйственному «освоению» так или иначе сводилось к получению максимального личного дохода в пределах сравнительно узкого временного горизонта при минимуме вложений. При этом обрабатывающая промышленность, в том числе и ее сравнительно передовые на тот момент производства, не получили и десятой доли того внимания и тех ресурсов, которые были задействованы для налаживания процесса извлечения прибыли из сырьевого сектора и его производных.

Так или иначе, структурный перекос экономики в сторону сырьедобывающего сектора, породил именно тот тип капитализма, который наиболее органично соответствует роли этого сектора в мировой экономике, а именно — капитализм застойного, периферийного типа; капитализм, лишенный стимулов и механизмов для опережающего или даже догоняющего развития.

Другими словами, страна вновь оказалась в своего рода исторической ловушке. Отставание от группы наиболее развитых экономик объективно обусловливает малую эффективность экономики в целом, а значит — в краткосрочном аспекте делает добычу и экспорт сырья наиболее эффективными и прибыльными видами деятельности, что, в свою очередь, обусловливает концентрацию ресурсов именно в этом секторе и тем самым консервирует и усугубляет отсталую структуру экономики. Кроме того, естественным следствием такого рода ситуации является хронический отток капитала и интеллекта из страны (те их части, которые превышают потребности, предъявляемые механизмом обслуживания высокорентабельной эксплуатации природных ресурсов, оказываются невостребованными и уходят в более развитые зоны мирового хозяйства), а также высокий уровень коррупции, неизбежно сопровождающий дележ ограниченного сырьевого «пирога» (доступа к эксплуатации природных ресурсов) между различными предпринимательскими и административными группами, располагающими крупными деньгами, властью и влиянием. Страна оттесняется на глубокую периферию современного глобального капитализма и вынуждена довольствоваться в нем преимущественно низкодоходными и малоперспективными нишами. (Кстати, высокие цены на нефть, характерные для последних лет, отнюдь не отменяют справедливости утверждения о низкой доходности этой ниши — хотя бы потому, что доходы от экспорта нефти, которая, безусловно, является национальным достоянием, а не собственностью отдельных лиц, необходимо оценивать в расчете на каждого жителя страны, а не на узкий круг лиц, непосредственно осуществляющих ее добычу и продажу.) Соответственно, будучи мало или вообще никак не представленной в наиболее быстрорастущих и ведущих к возникновению интеллектуальной ренты секторах, такая экономика, по сути, лишается возможности когда бы то ни было преодолеть экономический, а следовательно, и социальный разрыв, отделяющий ее от центров современного мирового капитализма.

Разумеется, само по себе это еще не катастрофа. Сегодня, как это мы все видим на примере окружающей нас действительности, такая экономика оказывается в состоянии худо-бедно, но все же обеспечивать существование страны и ее населения и даже порождать определенный рост потребления, и в некоторых секторах — рост достаточно впечатляющий. Это не может не порождать в политической и деловой элите страны, которая является главным бенефициаром такого роста, иллюзию движения страны к процветанию. В периоды же улучшения внешней конъюнктуры, то есть заметного повышения мировых относительных цен на сырье и топливо (что мы и имеем с 2002 года и, вполне возможно, будем иметь в обозримом будущем), ощущение того, что все идет в целом неплохо, становится более выраженным и охватывает не только верхушку общества, но и большую часть серединных слоев общественно-экономической пирамиды. Более того, в такие периоды даже профессиональные международные экономические организации, следящие за состоянием различных частей мировой экономики, начинают выдавать в отношении перспектив роста экономики подобного типа весьма оптимистические заключения, обнадеживающие как простую публику, так и профессиональных инвесторов, которые в результате начинают увеличивать свои вложения в различного рода финансовые инструменты, эмитируемые в таких экономиках. (В конце концов, профессионалы — тоже люди, со всеми присущими им слабостями, и надежда заработать быстрые деньги сплошь и рядом пересиливает здравый смысл и трезвый расчет.)

И все же цена такого рода позитивным оценкам и даже действиям весьма и весьма невелика, поскольку речь идет о краткосрочных периодах, которые не имеют ничего общего с долгосрочным трендом устойчивого роста. Даже представители экономического блока российского правительства, которым по долгу службы положено излучать оптимизм и гордиться успехами, на фоне действительно неплохих показателей 2002-2005 гг. весьма осторожно оценивают перспективы экономического роста России на более длительную перспективу. Они, без сомнения, понимают, что наблюдавшиеся в этот период относительные успехи не содержат в себе элементов качественных преобразований, поскольку российский экономический рост является ростом без развития и не ведет к изменению структурных характеристик экономики в направлении образцов, характерных для развитых стран.

Более того, структурные характеристики в некоторых случаях ухудшились с точки зрения долгосрочных условий развития. Так, под влиянием ценовых, да и не только ценовых факторов доля экспорта, приходящаяся на альтернативные сырью сегменты, несколько уменьшилась, а международная конкурентоспособность соответствующих сегментов российской экономики — ухудшилась. На некоторых рынках при общем их расширении произошел заметный сдвиг в сторону вытеснения продукции собственных компаний импортом готовых изделий, причем в немалой степени это происходило на фоне наличия у отечественных производителей очевидных естественных преимуществ. И даже в тех случаях, когда собственное производство росло, оно оказывалось не способным удовлетворить рост и диверсификацию спроса на соответствующую продукцию ни в количественном, ни в качественном аспектах. В результате на фоне быстрого роста внутреннего спроса доля рынка современной несырьевой продукции снижалась и, более того, концентрировалась в малодинамичных и низкоприбыльных его секторах и сегментах. Что еще хуже, макроэкономические затраты на цели формирования будущих экономических ресурсов в виде расходов на массовое здравоохранение, качественное образование, НИОКР, современную транспортаую инфраструктуру и т.п., измеренные в пропорции к ВВП, заметно сократились. Не произошло и улучшения предпринимательского и инвестиционного климата в стране в значительной степени в результате непродуманных и близоруких действий представителей различных органов и ветвей самой государственной власти.

Другими словами, это был (и есть) рост, не сопровождающийся модернизацией страны, своего рода рост без развития, который сопровождается некоторым увеличением доходов, но не дает никаких оснований для исторического оптимизма. Совершенно неудивителен и кажущийся на первый взгляд необъяснимым факт, что на фоне роста доходов, а в ряде сегментов — и настоящего потребительского бума, доля людей, которые в ходе социологических опросов соглашались с утверждением, что в целом страна движется в правильном направлении, за эти годы не увеличилась, а уменьшилась. Ощущение временности, случайности вроде бы очевидных экономических успехов присутствует, часто в неосознанном виде, у большинства участников хозяйственного процесса, в том числе и у тех, кто оказывается в результате этих успехов в несомненном выигрыше.

Действительно, ситуация кажется парадоксальной. Доходы в 2002-2005 гг. действительно росли достаточно быстро — это доказывается не только статистикой (любая статистика условна, когда речь идет об агрегатных стоимостных показателях), но и реальным ростом продаж практически на всех потребительских рынках. Общие условия жизни, во всяком случае, не ухудшились, да и социальное расслоение общества в эти годы существенным образом не увеличилось. И все-таки даже социологические опросы показывают, что ощущение того, что все идет как-то не так, чувство тревоги и неуверенности по большому счету усилилось. Частично, конечно, здесь присутствует эффект несбывшихся политических ожиданий. Но в основе, рискну утверждать, все-таки лежит другое, а именно: присущее большинству активных людей в стране, пусть часто и на интуитивном уровне, ощущение того, что в нынешнем виде и на нынешнем своем месте в мирероссийская экономика не способна обеспечить выживание страны в долгосрочной перспективе. При этом, употребляя выражение «в долгосрочной перспективе», я имею в виду не столетия, а гораздо более близкую перспективу, укладывающуюся в рамки жизненного горизонта трудоспособного человека и большинства экономических субъектов.

Этот тезис, в справедливости которого я убежден, конечно нуждается в более подробном обосновании, и я постараюсь его здесь привести.

Когда говорят о том, что бедность — это не катастрофа; что нет ничего страшного в том, чтобы потратить несколько десятилетий на формирование условий для современного гражданского общества; что большинство стран — экономических лидеров современного мира в свое время переживали в своей истории сходные периоды, и это не помешало им в конце концов стать тем, чем они сегодня являются, есть немало оснований усомниться в применимости этих утверждений к нашему конкретному случаю.

Да, нынешняя ситуация в России с точки зрения социально-экономических условий жизни, характера хозяйственной и политической системы и т.д., безусловно, не является уникальной. В истории США, Японии, других стран, которые у нас сегодня принято называть «цивилизованными», было немало примеров тех же пороков и изъянов, которые мешали их полноценному развитию, причем иногда даже в более явных и тяжелых формах, чем в нынешней России. Примеров тому — множество, они широко описаны в литературе.

Однако при этом нельзя забывать следующее. Во-первых, коррупция и отсутствие эффективной позитивной экономической политики в свое время не помешали экономическому и социальному прогрессу в США и Западной Европе только потому, что они объективно были наиболее развитой в экономическом отношении частью мира. Именно поэтому, несмотря на огромные потери в эффективности, связанные с этими пороками и дефектами, имевшиеся ресурсы продолжали использоваться и работать на развитие именно этих, а не других стран и территорий. Да, их ресурсы недоиспользовались, использовались неэффективным образом, ставились на службу неправедным целям, но не вывозились из этих стран в неизвестном направлении, а доходы, возникавшие в результате их пусть не самого лучшего применения, все равно служили воспроизводству и развитию национального предпринимательского класса, причем в условиях никогда не исчезавшей интенсивной внутренней конкуренции, которая не могла сохранять в течение длительного времени застойной тупиковой ситуации.

Мы же сегодня находимся в принципиально ином положении: мы являемся частью глобальной экономической системы, в которой и сами экономические ресурсы, и доходы от их использования сравнительно легко перемещаются и используются с максимальной пользой для тех, кто располагает наибольшими экономическими и политическими возможностями. Капитал и интеллект превращаются в чрезвычайно мобильную силу, которая в подавляющей своей части применяется там, где для этого существуют наилучшие условия. Глобализация — давно уже не миф и не художественное преувеличение: возможности трансграничной миграции факторов производства возросли настолько, что сдерживание ее административными методами (запреты на вывоз капитала и т.п.) превратилось в чрезвычайно малопродуктивное занятие. Если степень комфортности условий, в которых эти факторы возникают, созревают и функционируют, существенно разная, они легко и неудержимо перетекают с территорий с неблагоприятными условиями в те страны и регионы, где их можно применить с наибольшей эффективностью. В такой ситуации глубокие, системные дефекты в механизмах общественного управления и самоуправления фактически блокируют возможность устойчивого и быстрого экономического роста, автоматически провоцируя дефицит жизненно необходимых для такого роста ресурсов.

Во-вторых, Россия — практически единственная из империй новой истории, которая в силу различных причин пока избежала процесса атомизации и распада на небольшие внутренне однородные образования, сохранила в рамках единого государства огромную территорию, населенную различными этническими и социокультурными группами. Соответственно, условием сохранения и упрочения единства страны в ее нынешнем виде является наличие современной высокоразвитой экономики, способной обеспечивать, с одной стороны, активные экономически выгодные связи между различными частями страны, а с другой — аккумуляцию ресурсов, достаточных для содержания и развития огромной транспортной, коммуникационной, административной и военной инфраструктуры, без которой сохранение реального контроля над огромной и многообразной страной объективно невозможно.

Сила инерции, позволяющая сохранять административный и просто физический контроль над огромными пространствами, в условиях хронического дефицита необходимых для этого материальных ресурсов имеет достаточно узкие пределы и близится к истощению. Более того, регионы, с которыми граничит Россия, в значительной своей части отличаются сегодня и будут отличаться в будущем повышенной нестабильностью, опасностью деструктивного влияния на примыкающие к ним российские территории. Противостоять этим опасностям экономика, существующая сегодня в России, окажется просто не в состоянии.

В-третьих, консолидация активной части политической элиты России, преодоление опасных разломов внутри нее и сохранение стабильности и преемственности основных институтов власти реально будут невозможны без формирования у нее экономических оснований для активной и самостоятельной роли в современном мире. Как бы мы ни относились к этому обстоятельству, образованная и влиятельная часть общества в России уже хотя бы в силу исторических особенностей отличается сравнительно большой численностью и повышенными амбициями, стремлением ощущать себя активным, а не односторонне зависимым звеном мировых политических процессов. Закрепление за Россией (в силу, прежде всего, экономической невозможности претендовать на большее) роли части «мировой деревни» с неизбежностью будет порождать политическое брожение в этой части общества, а значит — политическую нестабильность, чреватую катастрофическими потрясениями.

Проще говоря, существование России в ее нынешних формах и границах возможно только при условии ее коренной экономической модернизации и перемещения вверх по шкале относительной развитости в рамках мирового хозяйства. Сохранение и тем более закрепление за ней ее нынешней роли отсталой периферии не сможет обеспечить минимально необходимые для внутренней социальнополитической стабильности условия и с неизбежностью повлечет за собой распад страны и ее государственности уже в обозримом будущем. В этом смысле модернизация России и вхождение ее вгруппу развитых экономик в среднесрочной перспективе является не одной из возможных альтернатив (что можно сказать практически о любой стране со средним уровнем доходов), а условием выживания ее как независимого единого государства. Кроме того, наличие у России ядерного оружия гарантирует нам, что, в случае развития событий по вышеописанному негативному сценарию, произойдет активное вмешательство в эти процессы разнообразных внешних сил, результатом которого станет потеря страной реального суверенитета. Нельзя забывать, что осторожность, проявляемая более сильными государствами в отношении нынешней России, имеет объективные пределы: в случае если угроза потери контроля над глобально разрушительным оружием, имеющимся сегодня в России, в результате кризиса или просто общей слабости российской государственности, станет расцениваться как очень высокая, ее просто перестанут считать внутренним делом России со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Итак, мы можем констатировать: экономический рывок, который должен быть совершен Россией в исторически кратчайшие сроки, — не блажь и не призрачная мечта, а реальный исторический вызов, который она обязана принять, осознав всю степень опасности, связанной с возможным поражением перед лицом этого вызова.

Условия для прорыва: необходимые, но недостаточные

Насколько реально для России сделать такого рода исторический рывок?

Во второй части этой книги мы подробно говорили о том, что в силу объективных тенденций и экономических условий разрыв, отделяющий группу наиболее развитых экономик от остального мира, имеет тенденцию закрепляться и приобретать качественный характер. Возникновение и растущая значимость нематериальных факторов производства и сопутствующей им интеллектуальной и исторической ренты дают этим странам громадную экономическую «фору», позволяющую обеспечивать стабильный прирост доходов при минимальных усилиях и с чрезвычайно низким уровнем рисков. Глобализация экономики в ее нынешней форме, то есть посредством транснационализации активности крупнейших компаний, исторически возникших в странах, которые условно называются «западным миром», и своим человеческим фактором неразрывно с ними связанных, приводит к тому, что эти глобальные по сфере своей деятельности компании контролируют огромную часть финансовых потоков по всему миру и улавливают большую часть доходов, возникающих в результате использования мировых хозяйственных ресурсов. Совершенно неслучаен тот факт, что за шесть десятилетий, прошедших с того времени, как «развивающийся» (или «третий») мир получил возможность претендовать на самостоятельную роль в мировой экономике, он не породил из себя почти ни одной по-настоящему крупной международной корпорации, способной контролировать и обращать на нужды стран этого мира ресурсные и финансовые потоки, сопоставимые с потоками, контролируемыми крупнейшими компаниями развитой части мира. Так называемая «опора на национальный капитал», провозглашавшаяся многими политическими силами и правившими режимами стран «третьего мира», за редчайшими исключениями, не приводила к сколько-нибудь существенному результату. Собственный предпринимательский класс в этих странах, несмотря на устанавливавшиеся для него на «своей» территории преференции и даже жесткий протекционизм, направленный против иностранного капитала, в подавляющем большинстве своем оказался вынужден довольствоваться нишами мелкого и среднего бизнеса и исполнять роль в лучшем случае младшего партнера крупных транснациональных корпораций.

Да и сегодня, в условиях экономики начала двадцать первого столетия, как мы уже видели, нет никаких признаков того, что эта ситуация меняется или начнет меняться в ближайшие десятилетия. Более того, возникают новые препятствующие этому обстоятельства. Так, в отличие от прошлого века с его идеологемами о необходимости построения единого процветающего мира на базе единых ценностей, сегодня даже на уровне теории в самом западном мире, к сожалению, набирают силу изоляционистские настроения. Наиболее яркий симптом этого — вспышка популярности теории «конфликта цивилизаций», «цивилизационного разлома»; попытки части общественности в развитых странах разговорами о культурных и даже биологических различиях между богатыми и бедными народами отгородиться от гражданских и экономических противоречий, связанных с потерей огромными частями мира исторической перспективы.

Эта тенденция очень опасна, и в России она воспринимается исключительно остро. Ощущение того, что Запад пытается всячески отгородиться от России, записать ее в разряд «нормальных» бедных стран, фактически лишенных шанса в обозримом будущем стать частью развитого мира, воспринимается очень болезненно. В этом свете вполне объяснима негативная психологическая реакция в российском обществе на форсированное включение в ЕС и НАТО стран Восточной Европы и неко торых бывших советских республик. Это расширение воспринимается многими как попытка Запада провести четкую границу, по которой в будущем пройдет невидимая стена, отделяющая благополучный и динамичный «мировой город» от безнадежной и застойной «мировой деревни». При этом Россия остается по ту же сторону нового «железного занавеса», что и другие «безнадежные страны».

Там все-таки насколько реально в этих условиях выполнение сформулированной нами задачи коренной модернизации российской экономики и существенного перемещения ее вверх по шкале развитости в рамках мирового хозяйства? При всех сложностях и необходимых оговорках я бы рискнул ответить на этот вопрос утвердительно: да, это не только необходимо, но и возможно.

На чем основано такое убеждение? Во-первых, из любых правил, в том числе и вышеприведенных, есть исключения. В послевоенные годы элита мирового бизнеса пополнилась компаниями и целыми бизнес-империями, зародившимися и сформировавшимися в Японии и в Южной Корее. И если Японию с известной натяжкой еще можно отнести к исторически сформировавшейся группе богатых и развитых стран, то Южная Корея и по сей день, по крайней мере формально, относится к развивающемуся, а не развитому миру. При этом, несмотря на то, что сейчас южнокорейский корпоративный капитализм переживает не самые лучшие дни, его шансы интегрироваться в развитый мир остаются достаточно высокими.

Кандидатом на роль одного из мировых экономических лидеров является сегодня Китай, особенно с учетом перспектив интеграции бывшей плановой экономики основной части страны и традиционных рыночных хозяйств Гонконга и Тайваня.

Собственно, уже сегодня китайский капитал, связанный с индустриальной базой КНР, активно транснационализируется, в том числе посредством скупки предприятий и компаний в Европе и США. Причем средства, затрачиваемые китайскими корпорациями на расширение своего зарубежного бизнеса, уже сейчас составляют суммы, сопоставимые с иностранными инвестициями в экономику Китая, и они продолжают увеличиваться. Если же учесть, что постепенно превращающийся в часть экономики единого Китая Гонконг имеет за плечами опыт и репутацию одного из крупнейших мировых финансовых центров, что само по себе является ценнейшим нематериальным экономическим ресурсом, будущий китайский капитализм в случае разрешения противоречия между экономической свободой и недемократической политической системой, а также эффективного социально-экономического межрегионального выравнивания имеет все возможности занять место не на периферии, а в центре мировой экономики со всеми присущими этому возможностями и преимуществами.

Во-вторых, что, как минимум, столь же важно, у России есть определенный исторический задел, связанный как с опытом ее развития до 1917 года, так и с советским периодом ее истории. Мы уже говорили о том, что в силу политико-идеологических причин в советское время была предпринята попытка искусственно изменить картину распределения имеющихся хозяйственных ресурсов с амбициозной целью вывести тогдашний Советский Союз в мировые лидеры по масштабам и технологическому уровню экономической базы. (Кстати, сама идея целенаправленного государственного вмешательства в картину распределения ресурсов и способы их использования не является чем-то уникальным: в той или иной степени ее использовали всестраны, прошедшие через период активной модернизации, инициированной политической элитой.) И хотя ограничения, присущие советской экономической системе (вместе с объективными причинами, не связанными с характером хозяйственной системы), в итоге не позволили выполнить поставленную перед ней задачу, определенные основы для возможного «догоняющего развития» все же были заложены.

Главные из них мы уже называли — это наличие в структуре российской экономики некоторых производств и даже отраслей, не укладывающихся в модель классической «периферийной экономики», и избыточные для такой модели качественные характеристики некоторых исходных экономических ресурсов. Ранее уже говорилось о создании еще в советский период технической основы для высокотехнологичных обрабатывающих производств и системы подготовки кадров для работы на таких производствах и его научного обслуживания. И хотя в конечном итоге эти факторы не обеспечили результата, на который рассчитывали формировавшие их экономисты и управленцы, они все еще имеют значение с точки зрения возможностей модернизации экономической структуры России.

В-третьих, пятнадцать лет, прошедшие после крушения системы планового хозяйства, выявили, в числе прочего, одну очень важную особенность. А именно: человеческие, а точнее, управленческие ресурсы нынешней России таковы, что позволяют ей в исторически очень короткие сроки создавать на базе имеющихся в России ресурсных и обрабатывающих предприятий достаточно крупные и современные по уровню и методам управления рыночные компании-корпорации. При всех системных дефектах постсоветской российской экономической и политической системы, несмотря на во многом отрицательную роль, которую играло в соответствующих процессах государство, несмотря на ряд других неблагоприятных условий, в России, тем не менее, в массовом порядке возникли и продемонстрировали существенные успехи крупные корпорации, доказавшие свою способность не только выживать в неблагоприятной деловой среде, но и самостоятельно осваивать крупные, в том числе принципиально новые рынки, а также активно разворачивать зарубежную экономическую деятельность. Другими словами, при всей справедливости высказываемых претензий и опасений, в России, несмотря ни на что, реально возник и во многом сформировался свой собственный крупный капитал, причем не в смысле наличия огромных состояний (в научном смысле это еще не капитал), а в смысле наличия организаций, способных на рыночной основе мобилизовывать и производительно использовать крупные объемы хозяйственных ресурсов.

Как правило, когда речь заходит о крупном капитале в России, внимание исследователей, равно как и массовое сознание, концентрируется либо на крупных личных состояниях российских бизнесменов (кто сколько чего контролирует и сколько это все стоит), либо на отрицательных особенностях организации крупного бизнеса в России, которым, впрочем, и в этой книге уделено значительное внимание. А ведь сам факт его возникновения — не в виде подразделений или дочерних структур иностранных транснациональных корпораций, а на собственной, во многом независимой от них основе — почему-то воспринимается как нечто естественное и само собой разумеющееся, хотя на самом деле таковым оно не является. Более того, если исходить не из наивных представлений образца начала 1990-х годов (тогда многим, и в первую очередь энтузиастам рыночных реформ, казалось, что достаточно принять несколько разрешающих законов и — «оковы тяжкие падут», и на развалинах советской экономики в течение нескольких месяцев возникнет мощное и эффективное капиталистическое хозяйство), а из тех жестких по своему содержанию положений, которые были сформулированы мною выше, то станет очевидным, что формирование в течение нескольких лет крупного национального капитала представляет собой достаточно неожиданное или, во всяком случае, редкое в мировой практике явление.

В другой своей работе я уже говорил, что одной из главных ошибок оказавшихся в 1991-1992 гг. во власти (или около власти) «рыночных реформаторов» было совершенно неадекватное восприятие того, что в прежней системе называлось «социалистическим предприятием». А именно: по какой-то причине в качестве аксиомы принималось, что советские «социалистические» предприятия принципиально не отличались от классических капиталистических фирм, так что путем простого освобождения их от «оков» директивного планирования и механического перевода в частную собственность их можно превратить в эффективно работающий субъект капиталистической рыночной экономики. Между тем, и я продолжаю настаивать на этом и сейчас, советские предприятия были специфическим экономическим явлением, к которому неприменимы положения теории капиталистической фирмы, теории конкуренции, основ корпоративного управления и т.д. Эти предприятия были не самостоятельными хозяйствующими субъектами, а своего рода большими цехами единой системы государственного планового хозяйства, не приспособленными к тому, чтобы выступать в роли самодостаточных экономических агентов, способных эффективно выполнять все функции фирмы в традиционном капиталистическом хозяйстве. Не былоу них для этого ни средств, ни условий, ни предыстории.

Формальная приватизация в этом плане ничего не меняла — реальную мотивацию и содержание экономического поведения хозяйствующего субъекта определяет не статус, а природа этого субъекта и те реальные условия, в которые он оказывается поставлен. И мы были свидетелями многочисленных случаев, когда люди, назначенные в процессе приватизации собственниками бывших советских предприятий, вели себя вопреки всем исходным допущениям теории капиталистической фирмы, разрушая и разоряя якобы принадлежавшие им предприятия. И даже в тех случаях, когда руководители предприятий искренне пытались вести себя как капиталистические менеджеры, быстро обнаруживали, что в том виде, в котором они это предприятие получали, оно в принципе не могло быть использовано для хозяйствования в рыночных условиях; что условием для этого является коренное преобразование как внутренней структуры предприятия, так и системы его отношений с внешней экономической средой.

Так что тот факт, что уже через десять лет после разрушения советской системы в России возник пусть слабый по сравнению с развитыми странами, пусть во многом уродливый, но, тем не менее, собственный, доморощенный крупный капитал, — это на самом деле важно и хорошо. Критики в его адрес высказывается много, причем критики совершенно справедливой, но его отсутствие как явления в сегодняшних условиях лишало бы Россию каких бы то ни было шансов изменить свое нынешнее место в мировой экономике в лучшую для себя сторону. Повторим еще раз — нравится это нам или нет, но сегодняшнее мировое хозяйство по своей сущности является капиталистическим, а главным его субъектом является крупный транснациональный капитал, формирующий центр мирового хозяйства и границы зон процветания, охватывающие лишь часть человечества и оставляющие остальным мало шансов сравняться с лидерами по уровню производительности и доходов. Поэтому для страны, желающей стать частью этого центра, не потеряв при этом своего государственного суверенитета, наличие тесно связанного с нею и ее интересами крупного бизнеса — необходимое условие и, по сути, единственный ключ к решению такой задачи.

Возвращаясь к вопросу о нынешнем лице российского крупного бизнеса, я бы хотел, не оправдывая его слабость и близорукость, призвать в то же время не перегибать палку и не забывать, как минимум, три следующих соображения.

Всегда и везде бизнес — это, прежде всего, предпринимательская деятельность, и было бы в принципе неверно требовать от него решения задач, которые на самом деле относятся к компетенции государства. Нигде в мире, даже в самых развитых его частях, от бизнеса не требуют, чтобы он брал на себя в невозможном для него избыточно широком смысле функции социального и пенсионного обеспечения, защиты окружающей среды и интересов малоимущего населения, организации народного образования и здравоохранения и т.п. Обязательная, универсальная, базовая «социальная ответственность» бизнеса заключается в том, чтобы соблюдать разумные и исполняемые законы, платить налоги и избегать деятельности, очевидно идущей вразрез с интересами страны и общества, — и только. Все остальное может служить лишь дополнением, носящим добровольный характер или же обусловленным сформировавшейся общественной традицией. Радикальные претензии социального характера в адрес бизнеса, а не государства — свидетельство, как минимум, некорректного подхода к проблеме.

Лицо бизнеса и образ его действий определяется не в последнюю очередь той средой, в которую он помещен. К действиям власти можно предъявить по меньшей мере столько же, если не больше, претензий, и было бы глупо требовать от бизнеса поведения более ответственного и государственного, чем поведение самого этого государства. В конце концов, именно государство в лице правительства и президентской администрации проводило мошеннические аукционы, не платило зарплату собственным служащим, прощало самому себе долги, устраняло своих оппонентов силовыми методами, сплошь и рядом нарушало дух и букву действующих законов. Так стоит ли в такой ситуации ожидать, что бизнес, образно говоря, будет стремиться быть святее самого папы? Законопослушный, социально ответственный и ориентированный на долгосрочную перспективу бизнес в государстве, действующем по понятиям криминального мира, — это очевидный абсурд, ненаучная фантастика.

В развитии любого явления существует определенная этапность, избежать которую невозможно в принципе. Более «продвинутые» во многих отношениях западные корпорации — это в большей степени продукт длительной исторической эволюции, нежели некоего благонамеренного замысла, и без определенной доли терпения в ходе взаимодействия общества с бизнес-корпорациями не обойтись. Так что в этом контексте к современному российскому предпринимательству вполне применима формула: работать надо с тем материалом, который есть, ибо другого все равно нет и в обозримом будущем — не будет.

Возвращаясь, однако, к главному тезису, можно сказать следующее. При всех сложностях и отягчающих моментах в России сегодня имеется минимально необходимый набор условий и предпосылок для того, чтобы переломить ситуацию и реализовать возможность и шанс оказаться через десять-пятнадцать лет в первом эшелоне мирового экономического развития. Переход из нынешнего состояния страны как части мировой экономической периферии, роль которой в мирохозяйственных связях сводится если и не исключительно, то преимущественно к поставкам энергетического и металлургического сырья и, в незначительной степени, продуктов его первичной переработки; страны, не получающей никакого или почти никакого дохода от зарубежного использования своих финансовых и интеллектуальных ресурсов, к принципиально иной модели участия в мировой экономике — в принципе возможен и осуществим.

Разумеется, ни в коем случае нельзя преуменьшать трудности, которые ожидают ее на этом пути, если страна найдет в себе силы и решимость на него ступить. Конечно же, шанс, о котором мы сегодня говорим, — это не более чем шанс, и расхожие штампы относительно того, что Россия якобы «обречена быть великой страной», — циничный обман или глубокое заблуждение. Более того, угроза развала российской государственности, о которой говорилось выше, остается, как минимум, реальной и актуальной. Определенная мера стабильности, присутствующая в последние несколько лет, при неблагоприятном стечении обстоятельств или неудачных шагах политической власти за несколько месяцев или даже недель может растаять, как мартовский снег. Тем не менее шанс все же имеется, и с исторической точки зрения было бы настоящим преступлением не попытаться сделать все возможное для того, чтобы его реализовать.

И здесь мы подходим к ключевому положению, вытекающему из всей логики данной книги. Социально-экономическая система, которая сформировалась в России за последние полтора десятилетия и даже успела прочно укорениться в общественных отношениях и общественном сознании, — система, которая условно может быть названа системой «периферийного капитализма», — является главным препятствием для реализации нашей страной ее исторического шанса перехода как в разряд экономически развитых, так и реально политически суверенных, влиятельных государств.

Система «периферийного капитализма» как преграда на пути модернизации

Данное положение уже неоднократно формулировалось нами ранее, но по большей части в форме некоей аксиомы. Однако на самом деле оно легко доказывается и, более того, подтверждается мировым опытом новейшего времени.

Действительно, начнем с самого простого — с вопроса о темпах экономического роста. Учитывая масштабы сегодняшнего отставания России по уровню доходов населения и предприятий, по уровню технической и интеллектуальной оснащенности производств, являющихся основными источниками этих доходов, наконец, по соотношению объемов ресурсов, находящихся в распоряжении предприятий, и потребностей в них в период модернизации, невозможно сомневаться в объективной необходимости достижения высоких и очень высоких темпов экономического роста как обязательного условия преодоления этого отставания. Собственно, это понимание является сегодня в России практически всеобщим и, судя по постоянному акцентированию задачи удвоения ВВП за десять лет, в полной мере разделяется официальной властью. Однако способна ли существующая социально-экономическая система обеспечить возможность таких темпов роста на протяжении исторически длительных периодов времени? Мое твердое убеждение — нет, не способна.

Прежде всего, данная система органически не способна обеспечить главное условие ускоренного роста — механизм форсированного накопления капитала. Рост не берется из воздуха — он возможен только на базе опережающего накопления капитала хозяйствующими субъектами, действующими в данной экономике, для чего норма инвестиций должна длительное время находиться на исторически высоких уровнях — не 16-18 %, как в сегодняшней России, а 30-40 %. Возможно ли такое в рамках действующей системы? Рискну утверждать — нет. Здравый смысл подсказывает, а исторический опыт подтверждает, что относительные масштабы инвестирования (а в крупных масштабах последнее возможно только как долгосрочное инвестирование) находятся в прямой зависимости от уровня предсказуемости основных условий хозяйствования. А именно: степени незыблемости права собственности и норм взаимоотношений между участниками хозяйственной системы, размера изъятий в пользу государства и его относительной величины. Конечно, полной, стопроцентной предсказуемости нет нигде в мире, да и не может быть по определению, но разброс в ее фактических величинах достаточно велик, что определяется как историческим прецедентом (если в последние десятилетия базовые условия сохраняли стабильность, можно с высокой степенью достоверности предполагать их неизменность и в течение, скажем, десяти лет на будущее), так и степенью приверженности этому принципу политико-экономической элиты общества.

Так вот, система «периферийного капитализма» обеспечить эти условия не может в принципе, и это можно аргументированно обосновать. Во-первых, мы установили, что для нее характерна чрезвычайно высокая, гипертрофированная роль, играемая в хозяйственной жизни государственной бюрократией, которая в основной своей массе не владеет крупной личной собственностью и, соответственно, не заинтересована в придании ей статуса «священной коровы». Напротив, неизбежные волны кадровых изменений в рамках правящей бюрократии ведут к соблазну объявить сложившуюся структуру собственности несправедливой и нелегитимной и попытаться перестроить ее по-новому, с выгодой для новой кадровой команды.

Во-вторых, этой системе органически присуща пониженная роль права как регулятора общественных и экономических отношений. В этой системе право, как институт, выполняет второстепенные, вспомогательные функции, регулируя решение малосущественных вопросов либо отношения между хозяйствующими субъектами, не играющими в экономике сколько-нибудь важной роли. Главная же часть деятельности по распределению и использованию экономических ресурсов общества регулируется произвольными решениями административных и иных властных структур — решениями, которые в силу своей природы отличаются высокой волатильностью и субъективизмом.

Наконец, в-третьих, особенностью «периферийного капитализма» является самовоспроизводство сложившейся структуры экономики с точки зрения роли отдельных секторов. В нашем случае — это закрепление сырьевого характера экономики, размеры и, главное, темпы роста которого жестко ограничены динамикой спроса на его продукцию. В результате главные субъекты инвестирования — крупные корпорации — оказываются не заинтересованными в форсировании этого процесса сверх потребностей сырьевого сектора, составляющего их основу и главный источник доходов.

Далее, даже если оставить в стороне вопрос о мотивациях, высокая норма инвестиций предполагает наличие значительного по масштабам и развитого по своим формам и содержанию финансового сектора, позволяющего обеспечивать аккумуляцию и сохранность финансовых ресурсов, сберегаемых в финансово избыточных секторах, к которым относятся в первую очередь домашние хозяйства, а также страховые и пенсионные фонды. Если деньги невозможно сохранить и преумножить в рамках финансового сектора внутри страны, они частью просто не будут сберегаться, частью уйдут в зарубежные финансовые институты — прямо (через утечку капитала) или косвенно, через их дочерние структуры внутри страны, использующие преимущества международных финансовых брэндов. И в том и в другом случае инвестиционные процессы внутри страны испытывают дополнительные ограничения по сравнению со случаем, когда основными кредиторами реального сектора являются национальные банки и институциональные инвесторы, ориентированные на местный капитал и хорошо разбирающиеся в его условиях и рисках.

Периферийный же капитализм в силу присущих ему политических и институциональных ограничений не способен породить и поддерживать собственный мощный финансовый сектор экономики. Именно в этом, а не в каких-то технических и организационных проблемах, кроется, на мой взгляд, причина того, что в последние пять-шестьлет никаких качественных изменений в российской банковской системе не произошло. Как и в конце 1990-х годов, количество банков в разы превышает экономически разумные ориентиры, а средний размер российского банка (по стоимости активов и размерам капитала), особенно если исключить из этих показателей три крупнейших государственных банка, в принципе не позволяет им быть кредиторами крупнейших российских компаний, имеющих шанс превратиться в транснациональные корпорации. Естественно, что функции финансового посредничества выполняются российскими банками в крайне слабой степени, о чем свидетельствует практически хроническое состояние избытка ликвидности. Финансовые потоки и доходы, извлекаемые в сырьевом секторе, не перетекают в альтернативные секторы, испытывающие потребности в инвестиционном кредитовании, а прибыль в банковском секторе лишь в малой степени реинвестируется и в основном «уходит» за его пределы. То есть, по сути, российские банки в подавляющем большинстве играют роль, присущую такого рода учреждениям в рамках периферийного типа капитализма, — роль инструмента эксплуатации финансовых потоков в целях обогащения с использованием административного и криминального ресурсов. Они не перераспределяют денежные средства в адрес тех, кто может наиболее эффективно их использовать, что составляет главную полезную функцию банковской системы в развитом капитализме, и не защищают их от обесценения, а лишь технически обслуживают их движение, в том числе движение в «тень» и обратно, получая за это свои комиссионные. Доказательством же того, что при этом они широко опираются на административные и криминальные ресурсы, является отсутствие концентрации капитала в этом секторе. Ничем иным нельзяобъяснить устойчивое существование сотен мелких и мельчайших «банчков» без филиалов и разветвленных систем связей, с минимальным капиталом и непрозрачной собственностью, по определению не способных быть эффективными кредитными учреждениями, но щедрых на выплаты собственным менеджерам и сотрудникам.

Итак, мы установили, что в рамках сложившейся системы не существуют и не могут устойчиво существовать условия для интенсивного накопления капитала, что является первейшим условием быстрого и устойчивого экономического роста. Однако достижению такого роста препятствуют также и другие черты системы «периферийного капитализма», в частности уже упоминавшаяся нами в качестве закономерности тенденция к оттоку «лишних», а точнее — не находящих возможностей адекватного применения экономических ресурсов в страны, составляющие ядро мирового глобального хозяйства.

О «бегстве капиталов» написано уже очень много, так что вряд ли есть смысл останавливаться подробно на этой теме. Однако отметим, что вопреки часто высказываемому мнению причины хронического оттока капитала из «новой России» нельзя сводить только к проблеме нестабильности (политической нестабильности, нестабильности в отношениях между бизнесом и государством, страху экспроприации и т.д.), реальной или мнимой «непатриотичности» бизнеса. Огромную роль здесь играет и объективная ограниченность сферы возможного применения капитала в экономике того типа, который утверждается сегодня в России. Любой крупный бизнесмен, если вы пообщаетесь с ним в неформальной обстановке, подтвердит вам, что разговоры о якобы безбрежных возможностях прибыльного использования средств в России — это неболее чем миф. Теоретически — наверное, такие возможности и существуют, но практически — их нет. Я уже не раз говорил, что для существующей системы хозяйственных отношений характерна довольно жесткая сегментация рынка. Это, помимо прочего, означает, что каждый субъект может относительно комфортно работать и, соответственно, инвестировать только внутри ограниченного сегмента, для которого выстроена система административных и иных внеэкономических, неправовых и неформальных отношений. Сам по себе этот сегмент, конечно, может демонстрировать рост, в отдельных случаях — даже очень быстрый (характерный пример последних лет — бурное расширение сетей мобильной связи), но выход за пределы такого рода сегмента сопряжен с огромными, чаще всего запретительно высокими издержками. Именно поэтому реальные портфели инвестиционных проектов в частном бизнесе, как правило, невелики — на это, кстати, указывают и те немногие банки, которые желали бы расширить кредитование реального сектора. А средства, не находящие себе применения достаточно прибыльного, чтобы оправдать сопутствующие издержки и риски, естественно, «утекают» за пределы страны, главным образом в те страны, где имеется развитая финансовая и институциональная инфраструктура и ниже уровень рисков.

Но утекают, конечно же, не только деньги. Отток образованной рабочей силы, в первую очередь технических и научных специалистов, привлекавший особое внимание в начале 1990-х годов, продолжается и сейчас, хотя и менее заметно. Если пятнадцать лет назад это был массовый выезд людей, принадлежавших к определенным группам как по профессиональному, так и по этническому и территориальному принципу; часто воспринимавшихсяили выступавших в роли беженцев, что привлекало широкое общественное внимание; то сегодня — это селективная экономическая эмиграция, главным образом, образованных, амбициозных и достаточно талантливых молодых людей, «всасываемых» в качестве рабочей силы на порядок более диверсифицированными и технологичными экономиками центров мирового капитализма. Это — уже не чрезвычайные события переходного периода, а естественная для всех «периферийных» экономик закономерность, порождаемая их относительной слабостью и одновременно являющаяся одним из факторов, закрепляющих их второстепенное положение в мировом хозяйстве. Перебороть эту закономерность может только активная политика государства, ставящего модернизацию общества целью своей политики, а для этого, в свою очередь, необходима модернизация самого государства; в какомто смысле — его реорганизация, которая позволила бы ему выйти за рамки порочной модели, успевшей, к сожалению, во многом уже утвердиться.

Надо заметить, что отток человеческих ресурсов, будучи менее заметным, чем отток капитала, на самом деле гораздо более опасен и даже фатален с точки зрения экономических возможностей общества. Финансовые ресурсы стимулируют и двигают экономический рост только в той степени, в которой они могут быть соединены, притом эффективно, с другими факторами производства. Об ограниченности возможностей, которые предоставляют для долгосрочного экономического роста природные ресурсы, мы уже подробно говорили. А помимо них единственным ценным ресурсом, которым располагает Россия, является ее активное население, в первую очередь молодые специалисты, готовые здесь учиться и работать. Никаких иных источников роста на длительную перспективу в стране нет.

Разговоры о якобы безбрежных интеллектуальных сокровищах, таящихся в недрах то ли секретной «оборонки», то ли неизвестных НИИ, пора прекращать — современная наука давно уже перестала быть делом одиночек «кулибиных». Открытия, способные существенно повлиять на хозяйственную жизнь, за редчайшим исключением, являются результатом деятельности хорошо организованных и щедро финансируемых научных корпораций, которые на практике работают в условиях жесткой конкуренции, когда отрыв одной из них «на десятилетия» просто невозможен. А современные отрасли высоких технологий (так называемого «хай-тека»), способные сформировать массовый спрос на свою продукцию, в гораздо большей степени опираются на квалифицированный труд большого количества специалистов, нежели на какие-то научные «заделы» и уникальные открытия. С этой точки зрения явно ощущаемая неспособность системы создать (пусть даже и искусственно) стимулы для диверсификации экономики, для деятельности крупных корпораций, способных обеспечить большое количество рабочих мест, требующих серьезной квалификации, и способных удовлетворить личностные и карьерные устремления молодежи и людей среднего возраста, является, пожалуй, главным препятствием для здорового и устойчивого экономического роста.

Наконец, нельзя обойти и вопрос о таких вроде бы неэкономических факторах, как бюрократизм и коррупция, которые во всех опросах неизменно называются в числе главных препятствий для успешного бизнеса в России практически всеми иностранными инвесторами — то есть людьми, способными в силу своего жизненного опыта произвести международные сравнения по этим столь трудноопределимым в количественных категориях показателям. Это не просто избитые фразы из разряда дежурных претензий бизнеса к власти, которые во все времена и во всех странах сводятся к обвинениям в высоких налогах, бюрократизме и произволе. Это — реальный тормоз для инвестиций и расширения хозяйственной деятельности. То, что при этом бизнес продолжает работать и зарабатывать — аргумент не вполне корректный. Бизнес может так или иначе работать при любом уровне коррупции и бюрократизма, но качество этого бизнеса будет совершенно иным, чем в случаях, когда эти явления удерживаются в сравнительно узких рамках. Крупномасштабный, ориентированный на перспективу и социально ответственный бизнес несовместим с высоким уровнем коррупции в государстве и обществе — сталкиваясь с некоей критической массой проблем и сложностей, он либо отмирает, либо превращается в систему полукриминальных и общественно опасных организаций.

Как можно убедиться из результатов тех же опросов, в российском уровне бюрократизма и коррупции нет ничего уникального или необычного. На самом деле, это обычная практика для всех стран, которые можно причислить к периферии мирового капитализма, что, кстати говоря, является лишним доказательством того, что сформулированная нами характеристика российской экономической системы исторически точна и справедлива. С другой стороны, многочисленные исследования показывают, на мой взгляд, довольно убедительно, что коррупция является неотъемлемой и важной частью механизма консервации бедности и отсталости в периферийных зонах мирового капитализма. Коррумпированность административной власти не просто тормозит хозяйственную деятельность и провоцирует бессмысленную растрату ресурсов общества, она еще и провоцирует распространение в нем цинизма и нигилизма, что, в свою очередь, эффективно блокирует возможность мирного, эволюционного улучшения работы государственной машины, обрекая соответствующие страны на периодические политические потрясения, сопровождающиеся потерей политической преемственности и массовыми «переделами» собственности. Другими словами, утверждение в России системы «периферийного капитализма» создает еще один порочный крут, препятствующий экономическому развитию, — порочный круг неразвитости гражданских отношений и повальной коррупции; и без разрыва этого порочного крута целенаправленными усилиями власти и общества нет никаких шансов на преодоление экономического отставания, отделяющего Россию от группы развитых стран.

Особая опасность этого зла связана и с еще одним обстоятельством: коррупция государственного аппарата, зашедшая за определенные пределы, неумолимо ведет к потере управляемости в обществе. До некоторого предела в государстве сохраняется возможность обратного хода, при наличии, конечно, необходимой политической воли на самом верху государственно-административной пирамиды. Однако после прохождения некоей критической точки возможность регулировать деятельность этой пирамиды сверху оказывается утерянной. Она либо просто перестает реагировать на сигналы, исходящие сверху, либо, в лучшем случае, имитирует такого рода реакцию, оставляя в неприкосновенности собственную логику функционирования.

Общественную жизнь в такой модели можно уподобить большому глубокому водоему: наверху могут дуть сильные ветры и нагонять волну, направление ветра может меняться, временами могут происходить настоящие бури, захватывающие внимание и поражающие воображение, и в то же время огромные толщи воды на глубине сохраняют покой или движутся по своим особым законам, не испытывая никакого влияния со стороны бурь, разыгрывающихся на поверхности. Признаки подобного состояния мы, к сожалению, начинаем наблюдать и в России: бурные, вроде бы, споры и громкие заявления, исходящие от публичных фигур, оказывают все меньшее влияние на работу государственного аппарата, функционирование которого все в меньшей степени определяется формальной политической линией официальной власти и в возрастающей — интересами коррумпированной бюрократии как самостоятельного класса. Результатом этого процесса является все более ощутимое закрепление зависимости хозяйственных отношений от понятий и пристрастий бюрократического аппарата, приобретающего все большую независимость от публичной политики и официальных норм законности. Эта тенденция безусловно снижает управляемость государства и качество предпринимательского климата. Но она еще и крайне опасна с точки зрения долгосрочных перспектив политической стабильности, потому что закрывает дорогу к эволюционному обновлению власти, которое играет важнейшую, ключевую роль в успешном (во всяком случае, относительно успешном) функционировании политических и административных механизмов в развитых странах.

Кстати, будет уместно заметить , что самому понятию политической стабильности, как правило, придается различный смысл, в зависимости от того, о какой стране — принадлежащей к мировому «ядру» или к периферии — идет речь. Если во втором случае речь, как правило, идет об относительной прочности позиций конкретных людей, олицетворяющих собой верховную власть, то есть об отсутствии угроз более или менее насильственной смены персонального состава властвующей элиты, то в первом — лишь о преемственности институтов, обладающих властными полномочиями. При оценке политической стабильности в развитом обществе не имеет почти никакого значения, сколько времени будет оставаться у власти то или иное конкретное правительство, или то или иное высшее должностное лицо в государстве. Более того, замена конкретных лиц во власти может в этом случае иметь и, по сути, насильственный характер (досрочная отставка, импичмент и т.п.) — для стабильности важно лишь то, что все институты (а институты — это, в первую очередь, полномочия и процедуры) сохраняются в неизменном виде, а если и изменяются, то только в рамках действия институтов более высокого уровня. Собственно, именно в этом заключается суть понятия «правовое государство», и именно оно является ключевым при оценке степени развития гражданского общества.

Итак, мы видим, что система политических и хозяйственных отношений, характерная для стран второго и третьего эшелонов, — система, которую мы с известной долей условности обозначали как «периферийный капитализм», — представляет собой главное препятствие на пути осуществления того исторического прорыва, который наша страна обязана сделать для своего сохранения на политикоэкономической карте мира. Когда нам говорят, что условием выживания страны является «консолидация элит», — необходимо обязательно уточнить, вокруг чего и для чего должна происходить эта самая консолидация. Если речь идет, явно или неявно, о консолидации в рамках существующей системы с целью ее закрепления и сохранения, то это путь не к сохранению страны, а к ее развалу и гибели, и в этом необходимо отдавать себе полный отчет. Консолидация элит имеет смысл и, более того, безусловно необходима, но только в том случае, когда она происходит вокруг задачи модернизации системы и, параллельно, самого общества во имя того, чтобы разорвать, наконец, порочный круг экономического отставания и застойных политической и хозяйственной систем.

Вопрос о том, как это сделать, — предмет особого разговора. Отчасти он связан с необходимостью инициировать сдвиги в массовом сознании, отчасти — упирается в проблему мобилизации воли политического класса. Многое зависит от темпов роста самосознания и самоорганизации предпринимательского класса, от осознания связи личных интересов каждого предпринимателя с интересами предпринимательского класса и с национальными интересами страны, срочно нуждающейся в мерах по изменению своего положения в глобальной экономической системе. В какой-то степени это еще и вопрос политических технологий, что, однако, уже выходит за рамки тематики данной книги. Здесь же я ограничусь констатацией очевидного, на мой взгляд, тезиса о том, что магистральный путь к преодолению отсталого и, как следствие, зависимого положения России в рамках мирового капитализма в конечном счете сводится к постепенному демонтажу нынешней хозяйственной и политической системы, обрекающей страну на отсталость, посредством мирных, эволюционных институциональных реформ.

4. Новый общественный договор и основные институциональные реформы

То, что необходимо российскому обществу, чтобы вырваться из порочного круга, в котором оно оказалось в ходе перехода к рыночной экономике, можно в самых общих чертах описать как новый общественный договор.

Общественный договор в России: прошлое и настоящее

В течение веков общественный договор в России носил строго патерналистский характер, при котором всем (или почти всем) членам общества гарантировался определенный уровень благосостояния в обмен на абсолютное послушание их непосредственным начальникам в осуществлении экономических и политических планов, разработанных вышестоящими иерархическими органами. Коммунистическое правление хотя и изменило коренным образом структуру власти прежней, царской России, но не изменило саму природу управления российским обществом. Здесь гораздо более уместна прямо противоположная интерпретация: социалистическая «революция» была ответной реакцией на попытки введения нового общественного договора, при котором управляемые в большей степени рассчитывали бы на свои собственные силы и инициативу, нежели на благосклонность правителей. Такие попытки начались в России со второй половины XIX века, когда было отменено крепостное право, и продолжались, пусть с отступлениями, вплотьдо большевистского переворота 1917 года. Большевики же (особенно в сталинские времена) вновь ввели в ход почти все элементы старого общественного договора, включая фактическое крепостное право. Рядовые граждане были «освобождены» как от права принимать решения в отношении самих себя, так и от ответственности за решения. Общественный договор того времени гласил: «делай то, что тебе говорят, а власть позаботится о тебе и о твоей семье». С учетом условий плановой экономики и тоталитарного государства такой тип общественного договора был единственно приемлемым и единственно возможным в коммунистической системе.

Однако задача любой ценой создать современную промышленную экономику и мощную военную машину заставила коммунистических властителей значительно повысить образовательный ценз населения. Они также не смогли полностью предотвратить доступ информации в Россию о жизни на Западе и о западных жизненных стандартах. Еще важнее то, что они не смогли предотвратить глубокий конфликт побудительных стимулов служащих с целями коммунистической системы. В России всегда (еще с царских времен) присутствовала определенная степень стремления получить что-либо даром и тенденция к сокрытию своей деятельности от системы, однако во времена правления коммунистов эти явления постепенно приняли характер полномасштабной параллельной системы, которая, как зеркальное отражение, была полной противоположностью официальной. Таким образом, система старого общественного договора постепенно разъедала себя изнутри и в конечном итоге была сброшена, как старая змеиная кожа.

Однако кончина старого общественного договора еще не привела к согласию в обществе относительно того, какие формы примет новый общественный договор. Состояние, в котором оказалось российское общество после развала коммунистической системы, можно описать как состояние полной неразберихи. Среди рядовых граждан растет понимание того, что патерналистские отношения с государством закончились навсегда и что в будущем им придется рассчитывать на собственную инициативу и предприимчивость. Очевидная неспособность правительства выполнять даже самые элементарные обязательства по отношению к гражданам (налогоплательщикам) и повторяющийся отказ от собственных обещаний только укрепляют это понимание.

С другой стороны, множество россиян все еще надеются на возврат к какой-то форме патерналистского общественного договора, при котором не будет нужды нести личную ответственность за свое благосостояние. В то же время и сами правители, хотя они уже не обеспечивают народу сколько-нибудь приличный уровень жизни, похоже, в большинстве своем все еще лелеют надежду сохранить тоталитарную власть над народом и при этом освободить себя от социальной ответственности. Это несоответствие между реальностью и ожиданиями служит основным источником конфликтов и разногласий и является препятствием на пути достижения согласия в отношении нового равновесия в обществе.

В результате такой неразберихи даже среди той части населения, которая первоначально приветствовала возможность получить экономическую независимость и искренне поддерживала идеи и правила экономической свободы и самостоятельности, растет разочарование в правительстве, которое умышленно затягивает отказ от многих черт тоталитарного контроля. Очевидно, что, несмотря на смену «оболочки», многие важнейшие элементы институциональной системы, характерной для общественного договора старого образца, остались в неприкосновенности. Причин тому много, и конкретные следствия тоже многообразны. В частности, «решена задача» обеспечения личных интересов правительственных чиновников, которые нуждаются в юридической основе для получения рентнодотационных доходов и для иной коррупционной деятельности. Таким образом, фирмы и люди, в принципе предпочитающие новый общественный договор, обнаруживают, что они все глубже и глубже погружаются в мир параллельной экономики, которая, в противоположность официальной экономической системе, предоставляет им замену нового хозяйственного устройства, хотя эта замена носит очень грубый, а главное, неэффективный характер. Модель поведения, характеризующаяся цинизмом и неприкрытым оппортунизмом, равно как и полным отрицанием необходимости общественного сотрудничества за пределами узкого круга инсайдеров, во все большей степени создает «эволюционно стабильную стратегию» для этих социальных игроков.

Другая часть населения, особенно те, кто по различным причинам, будь то особенности личного характера или место проживания, не могут смириться с распадом патерналистского общественного договора, наращивают требования к властям (центральным, региональным и местным). Даже несмотря на то, что во многих случаях эти люди достаточно отчетливо понимают, что их требования в рамках старого общественного договора не могут быть или в любом случае не будут выполнены, они упрямо отказываются подумать над альтернативными решениями своих проблем и часто впадают в своего рода коллективное неистовство, удивительным образом смешанное с политической апатией. Реальность экономических и социальных условий в России делает возвращение к общественному договору старого типа в высшей степени невероятным, однако отчуждение между различными социальными группами в серьезной степени затрудняет достижение нового социального согласия в обществе.

И наконец, относительно немногочисленная, но влиятельная группа игроков («олигархи») на всех уровнях — от федерального до регионального и даже местного — использовала существующую обстановку хаоса для упрочения своего личного положения путем приобретения еще более привлекательных активов и установления собственной «корпоративной» формы общественного договора в отношении обеспечения прав собственности. Именно этот и, за небольшим преувеличением, исключительно этот клан близких к власти частных игроков обслуживает правительство (на федеральном или региональном уровнях). Именно от этих игроков зависит благосостояние правительственных чиновников, да и продолжение существования самого правительства. Рядовые граждане практически выключены из этого корпоративного общественного договора, и им остается рассчитывать только на собственные силы (либо подчиниться параллельной экономике, либо абсолютно безуспешно требовать, чтобы корпоративные игроки выполняли свои обязательства по отношению к ним).

Таким образом, мы можем выделить несколько слоев социальной игры в современной российской экономике: в существенной части уничтоженный старый тоталитарный договор, в котором, однако, привилегированные круги бюрократии пытаются сохранить те элементы, которые позволяют им заниматься корыстной, выгодной для себя деятельностью; зарождающийся новый общественный договор, основанный на расчете на собственные силы и на отстаивании свободы экономической деятельности, но лишенный какой бы то ни было институциональной поддержки и больше напоминающий джунгли, описанные Гоббсом, нежели современную форму социальной игры; и последний слой — это эксклюзивный корпоративный договор, количество игроков в котором ограничено группами влияния и бюрократическими группировками, которые демонстрируют чудеса «гибкости», используя сохраняющиеся элементы старой системы для приобретения (стяжания) ценных активов с целью упрочения личного положения своих членов наряду с элементами нового общественного договора, дающими им возможность бесконтрольно распоряжаться получаемыми доходами. Подобная сегментация социальной игры приводит к соответствующей сегментации общества и препятствует установлению стабильного равновесия. Эта сегментация является основным источником социальной неэффективности и приводит к чувству потери направления движения, которое в равной степени ощущают обычные граждане, правительственные бюрократы и политические лидеры.

В этом смысле абсолютно реальны опасения, что продолжение нынешнего курса может в конечном итоге привести к полной утрате конкурентоспособности, отставанию страны, уходу навсегда в число слаборазвитых государств. Учитывая особенности России, ее размеры, характер границ, наличие природных ресурсов, геополитические последствия такого развития окажутся сокрушительными.

Если не будет введен новый общественный договор, который определит основные правила не только в неформальном секторе экономики, но и в открыто выраженной социальной игре между государством и его гражданами, сила новых стимулов так и останется невостребованной, продолжится движение в опасную сторону, учитывая структуруроссийской промышленности и накопленные большие арсеналы оружия массового уничтожения.

Важнейшая задача любого правительства, искренне желающего модернизировать, сделать современной российскую экономику и политику, — предоставление четкого проекта нового общественного договора. Как уже упоминалось, осмысленные шаги в реформе не могут быть только шагами, предусматривающими те или иные благосклонные действия правительства, но шагами, которые должны быть основаны на понимании и симпатии к повседневной жизни рядовых граждан в существующей экономической, политической и социальной атмосфере в России и на понимании движущих ими стимулов. Все предыдущие реформы в России, начиная с реформ Петра I и заканчивая нынешними попытками перехода к рыночной экономике, проводились самонадеянными правителями, считавшими себя прирожденной элитой, открещивавшимися от «безмозглых масс» и не принимавшими во внимание заботы и нужды рядовых граждан. И все эти реформы провалились именно вследствие перечисленных причин. Реформы, проводимые только «сверху», не способны привести к реальным изменениям в образе жизни и поведении людей и высвободить их созидательную энергию. Самонадеянность «поборников реформ» приводила и приводит к тому, что вместо благодарности они получали только ненависть рядовых граждан. Без мотивированного участия народа никакая реформаторская политика, будь то «радикальная», «постепенная», «идеологическая» или «технократическая», никогда не будет иметь серьезных шансов на успех.

Основной чертой общественного договора в условиях рыночной экономики и демократического гражданского общества является то, что рядовые граждане («управляемые») принимают на себя основную ответственность за собственное благосостояние и за благосостояние своих семей, в то время как руководители («правители»), во-первых, ограничивали бы те свободы, которые наносят ущерб другим гражданам (например, свободу для групп влияния завладевать активами и перекачивать получаемые доходы на оффшорные счета), и, во-вторых, отменили бы все иные ограничения свобод, таким образом избавляясь от тех ограничений, которые были введены с целью обеспечения личных выгод для членов правительственной команды путем получения дотационных доходов и коррупции.

Из этого видно, что решение вопроса не может быть сформулировано в рамках большей или меньшей степени вмешательства государства. В какихто случаях от государства требуется большая степень вмешательства, а в каких-то — определенно меньшая. Отдельной проблемой является создание условий, при которых государство не будет брать на себя неразумных обязательств перед своими гражданами и в то же время никогда не будет отступать от сделанных обещаний.

Далее мы рассмотрим различные механизмы стимулирования, которые могут быть использованы для введения элементов нового общественного договора. Первым и важнейшим механизмом стимулирования является сама демократическая система. Ее развитие предполагает не только проведение выборов президента и парламента, но и содействие конституционным изменениям, направленным на оптимальное распределение полномочий между исполнительной, законодательной и судебной властями. Не обойтись и без заслуживающих доверия средств массовой информации, независимой судебной власти и развитых политических партий.

Однако политическая демократия на национальном уровне является лишь одной из составляющих в структуре стимулов, необходимых для создания благоприятных условий перехода к новой форме общественного договора. Она должна дополняться содействием децентрализации как власти, так и финансовых ресурсов и строгим соблюдением демократических процедур на региональном и местном уровнях. В частности, Россия будет обречена на нестабильность и недостаточное развитие до тех пор, пока 80 % всех денежных ресурсов страны сосредоточены в Москве. Необходимо поощрять местные инициативы и предпринимательство, если мы хотим, чтобы от плодов экономического роста вкусили многочисленные региональные, социальные и этнические группы. Кроме того, самостоятельная ответственность предполагает самостоятельность в организации и самоуправлении, и этот принцип должен быть распространен до самых низов, то есть до самых малых местных населенных пунктов, в то время как задачей федерального правительства будет обеспечение того, чтобы федеральный закон, единый для всех регионов, действовал как мощная интегрирующая сила.

Второй основной элемент нового общественного договора может быть введен вместе с институциональной структурой рыночной экономики. Это означает создание совершенно нового комплекса правил рыночной игры по сравнению с правилами, преобладающими в сегодняшней квазирыночной экономике. Эти новые правила должны означать решительный разрыв с наследием прошлого, когда административная власть стояла над законом. Частные фирмы должны регулироваться законом, а не правительственными чиновниками или местными баронами, которых не всегда легко отличить от главарей гангстерских шаек. Власть нефтяных и газовых магнатов, которые получают громадные прибыли, используя природные богатства страны, должна быть урезана. Их деятельность должна стать прозрачной, и они должны стать подотчетны общественному контролю.

Для обеспечения возникновения устойчивого среднего класса должна возникнуть открытая рыночная экономика, основанная на частной собственности и конкуренции. Существующая система экономического управления, при которой большинство крупных предприятий управляется инсайдерами, должна быть в корне преобразована. Открытый бухгалтерский учет, соответствующий международным стандартам, является предпосылкой для контроля над коррупцией. Свободная конкуренция должна развиваться путем поощрения создания малых и средних предприятий и путем упразднения бюрократической волокиты и избыточного регулирования, стоящих на их пути.

Для того чтобы новый общественный договор приобрел серьезную привлекательность для людей, они должны быть в достаточной степени убеждены в том, что в будущем Россия станет сильной и процветающей страной, а не страной, скатывающейся в слаборазвитый мир.

Мы считаем умелую и взвешенную децентрализацию власти и меры по осуществлению самоорганизации крайне важной частью нового общественного договора, при котором правительство будет служить народу, а не наоборот.

Осуществление проекта нового общественного договора неизбежно встретит сопротивление крупных компаний и монополий. В частности, группы влияния на национальном и местном уровнях, а также связанные с ними политические лидеры, извлекающие немалые выгоды из существующего эксклюзивного «корпоративного» общественного договора, будут сопротивляться не только демократической смене власти, но и любым попыткам кодифицировать новую конкурентную форму общественного договора.

В то же время мы полагаем, что конечный выигрыш в социальной и экономической эффективности, который принесет новый общественный договор, рано или поздно компенсирует даже их потери за счет создания новых источников богатства, которые повысят уровень жизни всех граждан. В конце концов, ни в чьих интересах, и в том числе не в долгосрочных интересах «олигархов», до бесконечности сохранять существующее положение, чреватое в конечном итоге столкновением между различными слоями участников социальной игры.

У нас есть основания полагать, что многие руководители предприятий, бюрократы и даже политики в России не полностью глухи к голосу разума. Их проблемой, равно как и проблемой большинства простого народа, является то, что в отсутствие эффективной общественной координации любая попытка действовать в соответствии с потенциально более эффективными правилами игры обречена на провал.

Работа на благо своих граждан и конструктивная роль в мировой экономике и политике будут правильным выбором для России. Ее новая экономическая и политическая системы конечно будут содержать много сугубо специфических черт, но они должны вписываться в европейский тип рыночной экономики и демократии. Дело не в том, что мы считаем европейскую систему идеальной. Проблемы Европы многочисленны и хорошо известны. Тем не менее, учитывая современное состояние российского общества, будет замечательно, если проблемы России хотя бы приблизятся по своему характеру к проблемам большинства европейских стран.

То, что политика нынешней власти уводит нас все дальше от описанного выше нового общественного договора, нисколько не умаляет справедливости сделанных выводов, а лишь еще раз подчеркивает их насущную необходимость.

Главная цель

Конечно, разработка подробного плана экономических, социальных и политических реформ, обеспечивающего прорыв России в число развитых стран, — самостоятельная и обширная задача для большого числа специалистов, организаций и правительства в целом. Такой план ни в коей мере не является целью данной книги.

Моя цель другая — определить подходы к решению ключевых проблем и лишь сформулировать главные направления разработки подробного плана реформ на ближайшие десять-пятнадцать лет[1].

В первую очередь необходимо внести ясность в вопрос о конечных целях, соответствующих новому общественному договору или вытекающих из него. Ныне существующая ситуация, когда отсутствие стройной и непротиворечивой системы представлений о будущем страны компенсируется абстрактными лозунгами «величия и процветания», аморфной и беззубой идеологией центризма, более не может быть терпима. Необходимо определиться, какие ценности будут культивироваться в нашей стране с ее противоречивым прошлым и не менее противоречивым настоящим; какое место она будет занимать в мире, — в мире, который в обозримом будущем неизбежно будет оставаться внутренне разделенным, — через десять, пятнадцать, двадцать пять лет.

Повторим еще раз — нравится нам это или нет, но реальность нашего времени такова, что мир продолжает оставаться крайне неоднородным: наряду с группой стран, концентрирующих у себя большую часть наиболее ценных экономических ресурсов, в первую очередь интеллектуальных и технологических, а также финансовых и силовых, существует и будет существовать огромная мировая периферия, лишенная доступа к основной части благ, являющихся результатом использования этих ресурсов. Для России как страны, находящейся сегодня в «серой зоне», где имеются объективные предпосылки для движения в разных направлениях, существуют только два пути: либо, используя эти предпосылки, попытаться стать частью ядра мирового капиталистического хозяйства (этот путь условно можно назвать «европейским выбором» для России), либо искать свое место на его периферии. Можно приводить аргументы в пользу того или другого варианта, но очевидным должно быть одно: никакого «третьего», «евроазиатского», какого угодно «своего» пути нет и не будет. Страх поступиться частью собственного суверенитета как аргумент против «европейского» или «евроатлантического» пути д ля России понятен и даже отчасти обоснован. Но единственная альтернатива — место на периферии мировых процессов. Она также неизбежно связана с ограничением государственного суверенитета — не обязательно формальным, но, по существу, еще более значительным, поскольку суверенитет и независимость имеют смысл только в той степени, в какой имеются практические возможности их реализации. (Суверенитет слабого и зависимого — это как свобода без денег: вроде бы есть, а воспользоваться невозможно.)

Если же мы посмотрим на то, чем отличаются страны, входящие в первую группу, от остальных, то нельзя не признать в качестве общей и объединяющей их черты наличие определенного набора базовых ценностей, к которым в первую очередь относятся приоритет прав человека, в том числе права собственности, индивидуальная свобода и понятие социальной справедливости. Можно спорить о том, что первично — эти ценности или экономическая эффективность. Является ли относительное экономическое процветание этой группы стран следствием приверженности их политической элиты названным ценностям или, наоборот, экономическое благополучие создает возможности для относительно более полной реализации принципов личной свободы, безопасности и сглаживания социального неравенства? Лично мне представляется, что истина в этом споре, как водится, лежит гдето посередине, но главное в другом. А именно: признавая, конечно, что было бы контрпродуктивно, да и просто глупо пытаться немедленно перекроить ткань общественных отношений в строгом соответствии с названными ценностями, нельзя вместе с тем не замечать, что без формулирования их как общественных целей, как ориентира при выборе стратегии никакие реформы как средство модернизации российского общества невозможны. Модернизация государства без человека, без провозглашения и реального приоритета интересов конкретного гражданина неизбежно приведет нас в ряды наций бедных и бесправных, то есть в конечном итоге к ситуации, прямо противоположной задачам модернизации.

Итак, в реально сложившихся условиях первым шагом на пути к новому общественному договору, модернизации и эффективным реформам как ее инструменту должно быть принятие в качествебазовых ценностей человека и гражданина и его свобод; его права на собственность и одновременно на социальную справедливость; приоритета института права по отношению к соображениям политической целесообразности и субъективным представлениям о ней конкретных лиц, наделенных властью и собственностью. Естественно, речь идет не о слепом следовании этим принципам во всех возможных ситуациях, но о принятии их в качестве главных, базовых ориентиров. Другими словами, понятия правового государства, гражданских прав и свобод, социальной справедливости должны стать своего рода компасом «дорожной карты» российских реформ.

Далее, подлинные реформы, которые еще только предстоит начать, стартуют не с чистого листа. Нынешнее российское общество — отнюдь не tabula rasa, у него есть своя история, да и у самих реформ — предыстория в виде весьма неоднозначных событий последних полутора десятилетий, которые наложились на имперскую авторитарную и советскую тоталитарную традиции. Соответственно, прежде чем начинать собственно реформы, необходимо определиться с существующими условиями и, главное, подвести некую черту под нынешним периодом российской истории со всеми его политическими, социальными и экономическими последствиями.

Три условия

Во-первых, это вопрос о власти. Нынешняя официальная власть в России (я здесь имею в виду не только главу государства, но всю систему государственной власти на всех ее уровнях) — есть продукт полутора десятилетий, включавших в себя неоднократные колоссальные политические потрясения (достаточно вспомнить 1991 и 1993 годы), неоднократные нарушения политической преемственности, кулуарную разработку и фактическое навязывание обществу системы организации государственной власти и ее почти перманентную перекройку. Более того, на этом фоне власть неоднократно лгала обществу, подменяла понятия, отказывалась от своих обязательств перед ним. Все это не может не сказываться на восприятии обществом государственной власти в плане ее легитимности — пусть не в форме прямого и публичного оспаривания последней (такие вещи сравнительно легко поддаются пресечению и контролю), но в форме скептического и цинично-равнодушного отношения населения к деятельности государственных институтов и готовности саботировать любые их решения. Одновременно власть унаследовала в полной мере традиции предыдущей эпохи, которые были заложены еще Сталиным.

Для действительных реформ такая ситуация — очень мощное, если не непреодолимое, препятствие. Для того чтобы созидательные реформы могли иметь шанс на успех, доверие населения к институтам государства, авторитет закона и государственных решений вообще должны быть существенно выше, чем мы имеем сегодня. Другими словами, государственная власть сегодня нуждается в дополнительной легитимации через предоставление более широких возможностей доступа к рычагам власти представителям политических и социальных групп, альтернативных правящим, в обмен на гарантии уважения с их стороны основ конституционного строя и незыблемости принципов построения и функционирования системы власти в стране. Кроме того, необходимо принятие компромиссного пакета законов, ограничивающих политическое влияние крупных собственников («деолигархизация власти») путем резкого повышения прозрачности процесса принятия экономически значимых решений и формулирования четких и не подлежащих двойному толкованию оснований для отмены государственных решений, вынесенных в интересах отдельных групп и личностей в обход установленных законом процедур, а также привлечения к ответственности их инициаторов.

Во-вторых, это вопрос о собственности и, прежде всего, вызывающий наибольшие противоречия в обществе вопрос о крупной собственности, основная часть которой так или иначе связана с итогами и особенностями приватизации бывшей «социалистической» государственной собственности. Очевидно, что сегодня степень ее легитимности явно недостаточна, чтобы обеспечить активное участие и сотрудничество крупного бизнеса в процессе модернизационных реформ. С другой стороны, столь же очевидно, что вопрос о легитимации приватизации и возникших в ее результате отношений не имеет простого и однозначно правильного решения, так как в этом случае мотив защиты института собственности противоречит соображениям социальной справедливости, которые, в свою очередь, представляют собой важнейший элемент необходимого для успеха реформ социального консенсуса. Нужно принимать специальный пакет законов.

Первая часть этого пакета должна признать сделки по приватизации легитимными (кроме тех, где были совершены убийства и другие тяжкие преступления против личности) и ввести единовременный компенсационный для общества налог на чрезвычайную прибыль — windfall tax. Способ определения и величина налога — вопрос для обсуждения. Вторая часть пакета — работоспособные действующие антимонопольные законы и законы о защитеконкуренции, а также об ограничении концентрации капитала. Третья часть — законы о прозрачности финансирования политических партий, о прозрачности лоббирования в Государственной Думе, в других органах, об общественном телевидении и целый ряд антикоррупционных законов, в том числе и об ограничениях на бизнесменов, чиновников и членов правительства, которые воспользовались коррупционной приватизацией 1990-х годов.

Так же как и в случае с властью, вопрос о собственности должен быть урегулирован на основе некоего компромиссного решения. Оно, с одной стороны, обеспечило бы гарантии незыблемости прав собственников при условии соблюдения ими буквы закона, а с другой — в интересах общества сформулировало бы правила распоряжения активами, которые были получены в результате бюрократической приватизации, то есть на базе нерыночных в своей основе механизмов и процедур. Конкретные схемы и варианты такого рода правил могут быть различными (например, правила оборота этих активов и участие в составе их номинальных собственников или управляющих структур нерезидентов и любого рода непрозрачных структур и др.). Важно при этом принять такие правила, которые сведут к минимуму искажения мотивации собственников в отношении эффективности использования оказавшихся в их распоряжении активов и одновременно позволят сохранить определенный уровень контроля над их использованием с точки зрения соответствия общественным целям.

Тот же принцип должен быть применен и для легитимации собственности, приобретенной не только в процессе приватизации и с существенными нарушениями налогового законодательства. Гарантии права собственности на деньги и активы, приобретенные некриминальными методами, но безуплаты налогов, могут быть предоставлены в обмен на некоторые ограничения при их использовании (обязательный, хотя бы и временный, перевод денежных средств в российскую банковскую систему, уплата постфактум подоходного налога с официальной амнистией по допущенным налоговым нарушениям и т.п.).

И еще. В связи с событиями на Украине в обиход вошел термин «деприватизация». Что можно сказать? Ситуация на Украине и в России разная, и украинский опыт, если он и окажется положительным, в России не будет применим. Но закон о порядке деприватизации в России должен быть принят для того, чтобы нормировать механизмы отчуждения собственности у владельца, использовавшего для ее получения особо тяжкие преступления — убийства, захват заложников и т.п.

В-третьих, это вопрос о судебном арбитраже как независимом институте хозяйственной и политической жизни. Точно так же как никакая сколько-нибудь сложная спортивная игра не может быть организована без независимого нейтрального судейства, так экономическая и политическая системы развитого общества не могут функционировать без института независимых арбитров, в роли которых выступают государственные и арбитражные суды, которые не могут быть объектом чьих-либо санкций по любым иным основаниям, кроме отступления от закона при принятии судебного решения.

Российская судебная система в том виде, в котором она существует сегодня, — это продукт иных общественных отношений, институт, в течение многих лет и даже десятилетий действующий по иным принципам и укомплектованный людьми, привыкшими лишь в минимальной степени зависеть от закона и в огромной степени — от мощных политических и экономических интересов. Игнорировать этообстоятельство при планировании процесса реформ — совершенно недопустимая ошибка, но и полная замена штата судей, равно как и штатов правоохранительной системы в целом, — вариант технически и политически неосуществимый. Поэтому и здесь обязательным условием является своего рода подведение черты под прошлым; своего рода амнистия по прошлым «грехам» судебно-правоохранительной системы при резком ужесточении ответственности ее работников за любые будущие отступления от буквы закона, которые в их случае должны рассматриваться как тяжкие уголовные преступления. Такая «амнистия» должна означать, например, неприменение санкций к судьям за ранее вынесенные неправосудные приговоры. Но она должна сопровождаться созданием механизма пересмотра таких приговоров: их многочисленные жертвы продолжают находиться в заключении либо остаются пораженными в правах. (Помните об «оборотнях в погонах»? Никто не слышал, чтобы их жертвы были реабилитированы.)

После реализации названных предварительных условий можно будет приступать и собственно к процессу модернизационных реформ, содержание которых во многом самоочевидно и потому не требует пространных комментариев и обоснований. Основные направления и принципы этих реформ можно обозначить следующим образом.

Направления реформ

Первым главным направлением осмысленных реформ должно стать создание институциональной инфраструктуры развитого общества.

Как и в случае с базовыми ценностями, вопрос о том, что первично — высокий уровень развития экономики или сопровождающая его институциональная инфраструктура, базис или надстройка, — не имеет простого и однозначного ответа. Конечно, процесс должен идти параллельно. Пытаться отстраивать современные прогрессивные институты и ожидать от них эффективного функционирования в бедном и застойном обществе бессмысленно. Но столь же бессмысленно и уповать на то, что экономический рост на каком-то этапе автоматически приведет к появлению эффективного и некоррумпированного государственного аппарата, независимой и компетентной судебной системы, достойных развитого государства вооруженных сил и спецслужб, современной системы образования, не говоря уже об институтах осуществления экономической политики, органах надзора за банковской и финансовой системами, честной и эффективной системы органов социального обеспечения и социальной помощи и т.д. и т.п.

Поэтому первейшей задачей в повестке дня будущих реформ должны стать институциональные реформы, первые результаты которых должны являться условием, а не результатом удвоения ВВП и других амбициозных задач в экономической области. Речь идет, в частности, о реформе системы государственной службы. Не об «административной реформе» как очередном слиянии-разделении министерств и ведомств и сопутствующей перетряске кадров, а именно о реформе государственнойслужбы, призванной коренным образом изменить систему мотивации труда государственных служащих, повысить привлекательность госслужбы для людей способных, творческих и энергичных и одновременно резко повысить требования, предъявляемые к степени их компетентности и честности. Такая реформа должна включать в себя, помимо значимого повышения тарифных ставок, создание особой системы социальных гарантий для работников государственного аппарата, системы учета и оценки опыта предыдущей деятельности, безупречных с точки зрения закона стимулов для карьерного роста, системы особой ответственности работников этого сектора за нарушение установленных для них правил, а также норм этики государственной службы. Содержание деятельности государственных органов должно быть подвергнуто более тщательной регламентации с обязательным усилением ее прозрачности и доступности для гражданского и парламентского контроля.

Речь далее должна идти о серьезных реформах в судебной системе. После того как под прошлой деятельностью работников этой системы будет подведена черта, степень и механизм ответственности работников этой системы за неправомерные или необоснованные с точки зрения закона решения должны быть многократно усилены, равно как и ответственность за попытки подкупа или оказания давления на судебные органы, в том числе и со стороны органов исполнительной власти. Жесткость, а главное — неотвратимость наказания за любые незаконные или необоснованные судебные решения должна перевешивать любые связанные с такими решениями блага или отношения, а механизм надзора за судебными решениями должен исключить возможность доминирования в нем какой-либо одной группы интересов или политической силы. Одновременно судьям должен быть предоставлен справедливый и эффективный иммунитет. В судах должен заработать механизм пересмотра ранее вынесенных незаконных приговоров.

Далее, необходимо принятие и, главное, создание механизмов реализации целого ряда законов, направленных на противодействие коррупции и организованной преступности. Сегодня очевидно (да и весь мировой опыт подтверждает это), что обычными, универсальными методами побороть это зло, особенно в таком запущенном состоянии, невозможно. Необходимо создание для этой цели специальных органов и сил, наделенных адекватными возможностями, вооруженных необходимыми для этого инструментами и надлежащим юридическим обеспечением, а также несущих за свою деятельность особую ответственность. Все необходимые наработки и опыт, в том числе зарубежный, имеются, дело только за демонстрацией необходимой для начала этого процесса политической воли.

К числу наиболее актуальных и срочных институциональных реформ относится разработка механизма защиты свободы информации при одновременном ужесточении ответственности за злоупотребления ею. Как и во многих других сферах, здесь необходима срочная разработка четких и однозначных критериев правомочности ограничений на распространение информации и доступ к ней, с одной стороны, и привлечения к ответственности за нарушение норм права и профессиональной этики при использовании этой информации — с другой. В противном случае обществу никогда не удастся вырваться из порочного круга информационной непрозрачности и использования средств массовой информации исключительно в качестве политического и экономического оружия. Существование же этого порочного круга в состоянии похоронить любые, даже самые добронамеренные, усилия по реализации политических и экономических реформ.

К институциональным реформам следует также отнести давно назревшую и даже перезревшую реформу естественных монополий и ЖКХ, которую ошибочно или с недобрым умыслом пытаются свести к чисто организационным изменениям. Суть необходимой реформы — обеспечение открытости и прозрачности для внешнего контроля структур, действующих в этих областях, — подменяется бесконечными дискуссиями об организационных перестройках (слиянии и разделении таких структур, создании новых, объединении в холдинги, перегруппировании и т.д.). Их результатом может быть что угодно, но не повышение прозрачности циркулирующих в соответствующих секторах финансовых потоков.

Наконец, к этому же направлению можно отнести реформу системы социального, в том числе пенсионного обеспечения, а также реформу трудовых отношений, которые призваны заложить в стране основы современного социального государства. Важность этих реформ ни в коем случае нельзя преуменьшать ссылками на общий низкий уровень доходов, ограниченность финансовых возможностей государства, особенности и трудности «переходного периода» и т.п. Я убежден, что сегодня наличие сильного социального государства, — это не только продукт экономического развития, но и его условие: незащищенный работник, работник, обуреваемый страхом перед немотивированным увольнением, разорительной болезнью и нищей старостью, не в состоянии быть полноценным субъектом постиндустриальной экономики нового тысячелетия.

Вторым направлением в рамках предлагаемой «дорожной карты» реформ должно стать создание системы стимулов для долгосрочного инвестирования и сложных форм современной экономической деятельности. Нет необходимости убеждать меня в том, что чрезмерное вмешательство государства в экономику есть экономическое и социальное зло, источник неэффективности и злоупотреблений, причина нерационального делового поведения и существенного снижения темпов экономического роста по сравнению с потенциально возможными. Однако столь же очевидно, что грамотное отстраивание системы стимулов для притока ресурсов и предпринимательской энергии в сферы, предполагающие использование технически и организационно сложных схем, подразумевающие долгосрочные горизонты делового планирования и повышенные риски и потому неизбежно зависимые от уверенности в стабильно благожелательном отношении со стороны государства, является необходимым условием для возникновения новой экономики, конкурентоспособной в рамках современного мирового хозяйства. Отсутствие некомпетентного бюрократического вмешательства — это необходимое, но явно недостаточное условие для вхождения страны в число развитых постиндустриальных экономик. Другим таким условием является наличие в стране крупного цивилизованного бизнеса, не столько свободного от государства, сколько взаимодействующего с ним по тем вопросам, где конкурентоспособность бизнеса в глобальной экономике напрямую зависит от конкурентоспособности государства, от его способности находить возможности снижать долгосрочные риски и защищать национальный бизнес от негативных факторов нерыночного характера. С этой точки зрения создание эффективных механизмов взаимодействия между государственными институтами и бизнесом в целом, создание для последнего положительных стимулов и возможностей адаптации к стремительно меняющейся глобальной экономической среде должно стать отдельным и чрезвычайно важным направлением процесса форсированной модернизации.

Третьим направлением реформ должно стать внесение существенных преобразований в секторы, способные и призванные предоставить ресурсы для будущего экономического и социального развития, — в систему образования и организацию научных исследований как в сферы, формирующие необходимые интеллектуальные ресурсы, и в национальный финансовый сектор, являющийся поставщиком капитала. Разговоры о необходимости серьезных реформ в этих секторах ведутся давно, число подготовленных вариантов программ соответствующих действий исчисляется десятками, но количество и, главное, качество реально предпринятых мер производит удручающее впечатление. В результате состояние этих критически важных для будущего развития сфер абсолютно неадекватно масштабам объективно стоящих перед ними задач и уже сегодня является тормозом для экономического развития. Очевидно также, что эти сферы по своей природе не могут развиваться и функционировать вне рамок государственной политики и уже в силу этого должны быть в центре внимания любой программы модернизационных реформ.

Разумеется, список объектов реформаторских усилий, выдвигаемых в повестку дня задачей модернизации, не ограничивается вышеперечисленным. Так, например, совершенно отдельную тему составляет план необходимых политических реформ. Не было ничего сказано и о назревших реформах в сфере безопасности, в области внешней политики государства, в сфере народного здравоохранения. Да и в рамках каждого из затронутых направлений возможна дальнейшая детализация с уточнением перечня насущных задач и необходимых мер. Тем не менее главная мысль всего вышесказанного состоит в том, что тезис о том, что якобы главные реформы уже позади и теперь для успешного поступательного развития страны необходимы лишь их доводка и урегулирование некоторых второстепенных вопросов, ложен от начала и до конца. Подлинные реформы, ведущие Россию к социальной справедливости, экономической свободе и эффективности еще не начинались, и для того, чтобы запустить процесс, необходимы Трезвое осознание ситуации и ясная и однозначная политическая воля.

Приложение

К вопросу о необходимости и способах легитимации крупной частной собственности в России

Вопрос о собственности, точнее, о праве частной собственности со всеми его нюансами является на сегодняшний день ключевым вопросом не только экономического, но и цивилизационно-исторического развития России. На практике нерешенность этого вопроса в ряде принципиально важных его аспектов является главным препятствием на пути модернизации и диверсификации российской экономики, формирования в России современного предпринимательского класса и интеграции наиболее влиятельной части российского бизнеса в мировую предпринимательскую элиту. От того, будет ли решаться этот вопрос, а если да — то каким именно образом, зависит дальнейший исторический путь российского капитализма и, более того, судьба России как государства.

1

Действительно, анализ экономического и в значительной мере политического развития России в последние годы приводит к однозначному выводу о том, что процесс построения капитализма в России по большому счету заходит в тупик.

Этот тезис сегодня не кажется большинству людей очевидным, что естественно в условиях продолжающегося уже седьмой год относительно устойчивого экономического роста и заметного увеличения в последние три-четыре года денежных доходов значительной части населения. Тем не менее внимательный взгляд на характер этого роста, вне зависимости от идеологических пристрастий наблюдателя, неизменно приводит к выводу: планы превращения России в развитую страну с капиталистической рыночной экономикой не только не реализуются, но и фактически оказались снятыми с повестки дня. За редчайшими исключениями, сегодня ни сторонники либеральных рыночных реформ, ни их противники не видят в обозримой перспективе возможности превращения России в полноправного члена клуба богатых и преуспевающих государств.

И проблема не только в ошибке при оценке необходимых для этого исторических сроков. Ситуация хуже — при той модели роста и при тех условиях в стране, которые на сегодня сложились, экономический рост даже в качестве тенденции не ведет к формированию в стране объективной базы для развитой, диверсифицированной и высокотехнологичной рыночной экономики. В лучшем случае речь может идти лишь о становлении России как одного из звеньев мировой экономической (и, соответственно, политической) периферии, за которой закрепляются низкорентабельные и малодинамичные сегменты глобальной капиталистической экономики и которая, соответственно, будет находиться в отношениях унизительной зависимости от развитых центров мирового капитализма.

Основными особенностями наблюдаемого сегодня экономического роста, которые и позволяют говорить о его неадекватности задачам превращения России в современную развитую страну, являются, в частности, следующие:

1) В стране не сформировался и, по-видимому, не формируется мощный слой крупного частного капитала, способный из независимых источников мобилизовывать средства для создания новых и повышения технико-экономических возможностей старых производств в объемах, достаточных для интенсивного промышленного развития с опорой на внутренние ресурсы. Другими словами, возможности национального частного капитала с точки зрения объема ресурсов, находящихся в его распоряжении, недостаточны для формирования мощных современных корпораций и хозяйственных отраслей, способных конкурировать с ведущими корпорациями, базирующимися в развитых странах. Практически во всех отраслях, включая в том числе и топливно-сырьевой комплекс, предприятия, основанные на российском капитале, сравнительно быстро подходят к рубежу, за которым дальнейшее ускоренное развитие и выход на международный уровень эффективности производства и сбыта упирается в невозможность (или, возможно, нежелание) обеспечить необходимые для этого финансовые ресурсы собственными усилиями, без обращения к государству или уступки полного или частичного контроля над бизнесом крупным международным или иностранным инвесторам. Другими словами, объемы средств, вовлекаемых российским частным бизнесом в хозяйственный оборот, велики с точки зрения масштабов потенциального личного потребления, но с точки зрения ресурсных потребностей крупных международных корпораций они являются недостаточными для полноценного роста и развития.

2) Готовность отечественного крупного предпринимательства к долгосрочному стратегическому инвестированию в активы в реальном секторе экономики является недостаточной и не соответствует ни потребностям проекта создания в стране современной экономики, ни объективно существующим возможностям. Инвестиционные программы российского бизнеса внутри страны невелики по объему (в сравнении с аналогичными показателями крупнейших мировых компаний) и в подавляющем большинстве случаев не содержат в себе элемента инноваций. В любом случае, они оказываются не в состоянии обеспечить качественный рост подконтрольных отечественному бизнесу предприятий на основе растущей конкурентоспособности при опоре на местные, российские хозяйственные ресурсы.

Одновременно растут инвестиции крупнейших российских компаний за рубежом, в том числе в непроизводительной форме. Самым ярким отражением этого факта является регистрируемые статистикой платежного баланса хронический чистый отток капитала в рамках частного сектора и накопление этим же сектором больших резервов в иностранной валюте.

3) Банковский сектор в России так и не превратился в мощный локомотив развития реального сектора экономики. Кредит предприятиям нефинансового сектора слишком мал (как абсолютно, так и в пропорции к ВВП), дорог по сравнению с уровнем издержек привлечения средств на зарубежных рынках и обладает специфическими характеристиками, не позволяющими широко использовать его для масштабного перераспределения ресурсов от капиталоизбыточных секторов к динамичным и эффективным производителям.

4) Отечественный фондовый рынок по-прежнему пребывает в состоянии, совершенно не соответствующем потребностям развития современной диверсифицированной инновационной экономики, характерной для стран развитого капитализма. Он, с одной стороны, не выполняет роль инструмента мобилизации средств для крупных инвестиционных проектов, а с другой — не дает надежных возможностей сохранить покупательную способность накоплений. Государственные ценные бумаги имеют очевидную отрицательную доходность в реальном выражении, а рынок ликвидных корпоративных ценных бумаг ограничен двумя десятками эмитентов, большинство из которых составляют крупные предприятия сырьевого сектора либо государственные монополии и полумонополии.

5) Государственное участие в экономике, будучи весьма значительным и в некоторых сегментах даже избыточным по масштабам, является неэффективным с точки зрения выполнения им своих экономических функций. Государственный сектор и государственное регулирование в нашем случае не усиливают, а ослабляют рыночную конкуренцию; не сдерживают, а провоцируют инфляцию; не увеличивают, а уменьшают степень прозрачности сделок и финансовых потоков, а самое главное, не обеспечивают условий для формирования в частнокапиталистическом секторе костяка современной инновационной экономики.

Следствием всего вышесказанного являются:

— сравнительно низкие (с точки зрения общественных потребностей и объективных возможностей экономики) темпы хозяйственного роста:

— деформирующий характер экономического роста, отсутствие тенденции к диверсификации отраслевой структуры и повышению технологического уровня промышленного производства:

— слабость экспортной базы, ее зависимость от возможностей экспорта природного сырья и энергоносителей и мировых цен на них:

— тенденция к ускоренному росту импорта по сравнению с динамикой роста спроса и внутреннего производства;

— тенденция к усилению на внутреннем рынке позиций международных компаний и их российских дочерних структур;

— отсутствие в предпринимательском сообществе мощных независимых от крупного зарубежного капитала структур, нацеленных на долгосрочное самостоятельное развитие.

Все вышеназванные черты, взятые в совокупности, и определяют траекторию хозяйственного роста, наблюдаемую в течение постсоветского периода, в том числе в последние годы, — траекторию, ведущую к закреплению России в мировой экономической периферии со всеми неблагоприятными для населения России следствиями, а именно: количественными и качественными ограничениями занятости; оттоком из страны всех видов ресурсов, в том числе и в первую очередь интеллектуальных; отсутствием прогресса в формировании современных институтов гражданского общества, отсталыми формами политического устройства общества и усилением изолированности от центров мирового развития.

2

Относительно причин проявления в России всего вышеперечисленного, свойственного неразвитому, отсталому, «дикому» и застойному типу капитализма, сказано очень много. В частности, предметом острых дискуссий являются степень участия или вмешательства государства в экономику, оптимальные размеры и механизм налоговых изъятий, наличие и роль промышленной политики, оценка фактической и желательной степени открытости российской экономики для иностранных производителей и инвесторов, оценка сложившейся на сегодня предпринимательской структуры и особенностей хозяйственного поведения российского частного бизнеса. Вместе с тем одним из общепризнанных мнений, не вызывающих особых споров и возражений, является положение о нерешенности в стране вопроса о собственности, а точнее, вопроса о положении и характере крупной капиталистической частной собственности в России.

Что мы здесь имеем в виду, говоря о нерешенности данного вопроса?

Во-первых, имеется в виду отсутствие реального признания права частной собственности со стороны государства, со стороны власти. Несмотря на наличие всех внешних атрибутов капиталистической частной собственности (регистрация всех видов собственности; наличие реестров собственников акционерных компаний и других предприятий, принадлежащих большому количеству лиц; юридически закрепленный порядок приобретения и отчуждения собственности, а также распоряжения ею), власть на всех уровнях не считает собственность на основные экономические активы безусловной и легитимной. Она не пресекает попытки захвата и отчуждения собственности под надуманными предлогами или даже без таковых, а во многих случаях и сама участвует в таких «переделах» собственности.

Более того, в последние несколько лет набирает силу чрезвычайно опасная тенденция расширения круга лиц во власти, имеющих возможность и негласную санкцию участвовать в решении вопроса о собственности на крупные и средние хозяйственные активы. Этому немало способствовало так называемое «дело ЮКОСа», одним из следствий которого стало перераспределение прав собственностина все активы, в которых имело место присутствие или участие группы «Менатеп» и ее акционеров. Существуют также обоснованные опасения относительно того, что с приближением очередных парламентских и президентских выборов круг лиц, в отношении которых будет дана санкция на такого рода действия, может быть расширен.

Во-вторых, легитимность собственности не признается или, во всяком случае, ставится под сомнение судебной системой. Проблема здесь заключается не только в недостаточной независимости судов от власти, официальной и неформальной. Из анализа арбитражной судебной практики последних лет с очевидностью вытекает отсутствие у судей также и ясного понимания того, кому и на каких основаниях должна по справедливости принадлежать собственность на значимые хозяйственные активы, кто является настоящим и естественным их собственником. Как показывают результаты специальных исследований, «серая зона», в пределах которой вынесение решения в пользу любой из конфликтующих сторон может быть подведено под букву закона, при решении юридических споров по поводу собственности оказывается весьма обширной, а ориентир в виде ощущения того или иного хозяйствующего субъекта легитимным, общественно признанным собственником у судей, как правило, отсутствует.

То есть, помимо проблемы независимости и политизированности судов, существует также проблема критериев легитимности приобретенного права собственности, в том числе для судебных органов и структур. В существующих сегодня в России условиях, когда происхождение права собственности на подавляющую (по стоимости) часть активов непрозрачно и противоречиво, отсутствие таких критериев является фактором, снижающимлегитимность практически любого крупного собственника хозяйственных активов.

В-трет ь их. внутри самого предпринимательского класса вопрос о легитимности прав собственности на значительную часть хозяйственных активов вызывает немалые сомнения. Даже на формальном уровне выработка консолидированного мнения бизнес-сообщества по данному вопросу столкнулась с трудностями и пока не вылилась в принятие сколько-нибудь развернутого документа, который выражал бы общую согласованную позицию. Предпринимательское сообщество в России не только не выработало в себе инстинкт активного сопротивления любым попыткам ставить под сомнение права отдельных его представителей как собственников приобретенных ими активов, но даже не ставит этот вопрос в качестве главной общественной проблемы.

А на неформальном уровне противоречия по этому вопросу внутри предпринимательского сообщества остаются недопустимо велики — велики настолько, что идея масштабного перераспределения крупнейших хозяйственных активов, перераспределения на национальном, государственном уровне имеет немало скрытых сторонников в самом классе собственников.

В-четвертых, общественное мнение также остается неоднозначным в оценке легитимности существующей сегодня в стране структуры частной собственности. Более того, анализ публикаций, помещаемых в ведущих негосударственных средствах массовой информации, показывает тенденцию к отказу все большей части тех, кто в той или иной степени формирует это общественное мнение, признавать сложившуюся структуру естественной, закономерной и в этом смысле легитимной. Очевидная слабость российского капитализма подводит большинство лидеров общественного мнения к выводу о том, что данная структура по меньшей мере неоптимальна. При всех нюансах, определяемых личными, субъективными убеждениями и пристрастиями, это большинство считает допустимым и даже необходимым реформирование структуры собственности усилиями государства, расходясь лишь в оценке применимости тех или иных методов или тех или иных ограничений. В любом случае очевидно, что социально активная часть российского общества в целом не считает сложившуюся на сегодня картину распределения собственности священной и неприкосновенной.

Наконец, в-пятых, несмотря на определенные подвижки в этом вопросе, степень непрозрачности отношений собственности остается в российском капитализме весьма высокой. Использование различного рода сложных многоступенчатых схем с закрытой информацией о реальных владельцах промежуточных и конечных звеньев, подставных бенефициаров, перекрестное владение долями и акциями и т.п. — все это по-прежнему является очень распространенным явлением. И если в отношении небольших, главным образом, непубличных компаний закрытость информации относительно реальных владельцев может считаться если не естественным, то, во всяком случае, допустимым явлением, то применительно к крупнейшим публичным корпорациям, распоряжающимися значительной долей национального богатства России, такая закрытость и непрозрачность свидетельствует, как минимум, о незавершенности процесса формирования в стране легитимной крупной частной собственности.

Все вышесказанное, рассматриваемое в совокупности, и позволяет нам утверждать, что проблема утверждения в России частнокапиталистической собственности не может считаться решенной. Формальное признание этой собственности до сих пор не сопровождается признанием ее конкретного содержания в виде соответствующих прав и полномочий в качестве легитимных и подлежащих безусловному уважению. Реальное содержание отношений по поводу собственности на крупные, значимые производительные активы по-прежнему не соответствует юридической форме и, более того, остается во многом неопределенным.

Одновременно вышеописанное положение в этой сфере не содержит в себе тенденции к автоматической самокоррекции. Его сохранение в существующем виде не ведет и вряд ли может в будущем привести к формированию адекватной современной рыночной экономике системы определения и защиты прав собственников. Соответственно, такое положение должно стать объектом приложения дополнительных усилий и мер со стороны государства и общества.

3

Сохраняющаяся неопределенность в отношении того, каковы реальные права собственников значимых в масштабах России экономических активов, в первую очередь крупнейших из них, влечет за собой целый букет неприятных прямых экономических последствий, в частности резкое уменьшение горизонтов хозяйственного планирования, пониженную инвестиционную активность предпринимателей, их ориентацию на извлечение максимальной прибыли в течение чрезвычайно короткого периода времени, чрезмерный акцент на управление финансовыми потоками в противовес долгосрочной стратегии повышения капитализации бизнеса, стремление держать значительную часть собственности в форме высоколиквидных, но малопроизводительных активов.

Характерной чертой становится вывод значительной части финансовых активов за пределы страны, прежде всего в различные оффшорные структуры, защищенные от репрессий со стороны правоохранительных органов. Центр формирования прибыли крупных предринимательских структур и систем по возможности выводится за рубеж, под защиту зарубежных правовых и политических систем.

Сознательное усложнение форм контроля над предприятиями, создание большого количества промежуточных и отвлекающих номинальных собственников осложняют жизнь не только и не столько контролирующим инстанциям, сколько самим хозяевам бизнеса, у которых возникают проблемы в работе с потенциальными инвесторами и партнерами и повышается риск дополнительных потерь контроля в результате недобросовестных и мошеннических действий недружественных структур.

Неурегулированность вопроса о собственности ведет также к тому, что весьма значительное число успешных российских предпринимателей, едва добившись определенного уровня капитализации своего бизнеса, стремятся продать его и отойти от публичной предринимательской деятельности, опасаясь лишиться своего бизнеса в результате насильственных действий.

Кроме того, восприятие внутри страны частной собственности как условной, то есть лишенной гарантий неприкосновенности и отягощенной целым рядом произвольно устанавливаемых властью условий и обязательств, отражается и на восприятии российского бизнеса за рубежом, в первую очередь в развитых странах, где у российского предпринимательского и имущего класса есть свои интересы. В этих странах восприятие частной собственности как священной обычно не распространяется на лица и организации из стран, относящихся к мировой периферии. Административные органы в тех же США имеют фактическую возможность отступать от принципа священности и неприкосновенности права собственности в отношении иностранцев, подозреваемых в преступных (в том числе политически преступных, с точки зрения этих органов) деяниях, и активно пользуются этими возможностями. Более того, в случае ухудшения межгосударственных отношений эти возможности могут быть использованы с утроенной силой. Для российских собственников негативным образом дополнительно действует фактор непрозрачности отношений собственности в самой России, в том числе активное использование для контроля за крупными предприятиями различного рода схем, как минимум, небезупречных с точки зрения российского же законодательства[2]. Неслучайно переход под контроль российских компаний сколько-нибудь важных и национально значимых активов и предприятий за рубежом неизменно вызывает взрыв опасений и глухое сопротивление правительств и бизнес-сообществ соответствующих стран. Не в последнюю очередь это связано в том числе и с тем, что в самой России любой частный собственник как субъект хозяйственной жизни остается уязвимым и, мягко говоря, не может вполне быть уверенным в своем собственном будущем.

Сохранение вышеописанного положения явно и негативно влияет на такие важнейшие показатели, как темпы накопления и масштабы инвестиций в экономике; характер трансграничного движения капитальных ресурсов; масштабы конкуренции и степень монополизма в экономике, а значит — и ееэффективность; степень интернационализации российского бизнеса; наконец, не в последнюю очередь, политическая и социальная стабильность в стране. В конечном счете именно такое положение порождает чистый отток из страны всех видов хозяйственных ресурсов, включая интеллектуальные; консервирует чрезвычайно неэффективную структуру экономики, закрепляя за ней невыгодную, по большому счету тупиковую роль в рамках мирового капиталистического хозяйства.

Не будет преувеличением сказать, что из тормоза экономического развития страны эта проблема в возрастающей степени превращается в непреодолимое препятствие, фактически блокирующее любое существенное продвижение вперед.

Таким образом, вопрос о правах частных собственников, а точнее, неопределенность этих прав применительно к крупным хозяйственным активам постепенно превращается в главный вопрос, определяющий долгосрочные перспективы развития рыночной экономики в России.

4

Причины сохранения неопределенности в отношении прав собственников в течение столь длительного времени (а с момента формального восстановления в России крупной частной собственности прошло уже почти полтора десятилетия) имеют двоякую природу.

С одной стороны, они связаны с характером политического строя, укоренившегося за это время в России. Главными характеристиками этого строя являются авторитарная система, основанная на фактической неразделенности ветвей власти; слабость норм права и их подчиненная, второстепенная роль в регулировании экономической жизни; гипертрофированная роль государственной бюрократии и неконтролируемая свобода действий политико-экономических кланов внутри бюрократического класса. В силу вышеназванных особенностей нерешенность вопроса о собственности в сегодняшней России лежит не столько в юридической плоскости (хотя и здесь есть свои проблемы), а в большей степени в том, что реальные отношения по поводу владения и распоряжения экономическими активами, их отчуждения и т.д. регулируются не только и не столько формальными нормами права (неважно, удовлетворительными или нет), сколько силой и властью, в том числе властью неофициальной и теневой. Поскольку последние характеризуются подвижностью и слабо поддаются прогнозированию, возникает мощный фактор неопределенности, являющийся причиной того, что всякая частная собственность на крупные активы воспринимается как условная, временная и не сопровождающаяся признанием за формальным собственником права на полное и безусловное распоряжение как самими такими активами, так и результатами их производительного использования[3].

Вместе с тем немалую роль в консервации нынешней неопределенности играет и тот никем не оспариваемый факт, что нынешняя структура собственности, в особенности структура собственности на крупнейшие, общественно значимые хозяйственные активы, не подкреплена хотя бы пассивным общественным признанием. Проблема состоит, в числе прочего, в том, что в сознании преобладающей части населения, прежде всего его социально активной части, существующая структура собственности является случайной и не соответствующей естественному порядку вещей. То есть права индивидуальных собственников на главные хозяйственные активы в стране не рассматриваются всеми основными участниками хозяйственных отношений как естественные и справедливые, и, соответственно, попытки их ущемления или игнорирования не встречают ожидаемого отпора со стороны власти и общества в целом.

С точки зрения возможности выхода из сложившейся тупиковой ситуации, безусловно, равно важны оба вышеназванных фактора. С одной стороны, без реальной политической реформы, запускающей неизбежно длительный процесс вызревания гражданского общества, где формирование властных институтов происходит снизу вверх и через механизм разделения властей сопровождается созданием сбалансированной системы взаимных сдержек и противовесов, — любые попытки сформировать прочные и стабильные отношения собственности не будут иметь успеха. Однако, с другой стороны, эта цель столь же недостижима и без адекватного учета общественных настроений, реально существующей оценки таких отношений широкими слоями населения. Отсутствие общественного консенсуса в отношении того, кто и почему владеет той или иной собственностью, какие для этого существуют рациональные, исторические и моральные основания, не позволит запустить процесс самоорганизации общества, а значит, и добиться успехов в решении задач политических и институциональных реформ[4].

С формальной точки зрения обозначенная выше проблема не является ни хозяйственной, ни политико-экономической. Существует достаточно широко представленная в интеллектуальных и деловых кругах позиция, заключающаяся в следующем: поскольку юридически вопрос о праве собственности в основном решен, интересы экономики, интересы хозяйственного развития требуют безукоснительного соблюдения всех юридически закрепленных прав собственников без каких-либо изъятий и ограничений. Вопрос об этих правах следует считать решенным раз и навсегда, и именно твердая позиция власти в данном вопросе является решающей и единственно значимой. Что же касается восприятия или невосприятия этих прав теми или иными участниками экономических и политических отношений, то оно не имеет отношения к вопросу об экономической эффективности или целесообразности и потому может и должно быть оставлено за рамками серьезного обсуждения. Соответственно, в рамках данного подхода проблемы легитимации собственности в нынешних условиях не существует вообще, поскольку собственность, зафиксированная имеющими законную силу юридическими актами, легитимна по определению.

Вместе с тем существует и альтернативная точка зрения на данный вопрос, отчасти уже отраженная выше. Сторонники этой точки зрения полагают, что эффективность защиты прав собственников и, следовательно, эффективность использования принадлежащей им собственности для целей хозяйственной деятельности, находится в прямой зависимости от восприятия данных прав в качестве естественных и справедливых основными участниками экономических и политических отношений. Справедливость, в их представлении, является в том числе и экономической категорией, поскольку непосредственно воздействует на мотивацию хозяйственных субъектов и, следовательно, на характер и динамику экономических процессов.

Далее. У этой проблемы есть и еще одна сторона. Если мы ведем речь о задаче модернизации страны, о программе такой модернизации, то необходимо отдавать себе отчет в том, что она, будучи процессом неизбежно длительным, растянутым, как минимум, на полтора-два десятилетия, невозможна без достижения некоторого общественного консенсуса по поводу базовых условий и правил экономической, а также политической жизни на перспективу в 10-15-20 лет. И хотя понятие «консенсус» здесь применяется с известной степенью условности (100-процентного согласия не может быть по определению), речь может и должна идти о согласии в основных принципах большей части активных слоев и элементов общества, определяющих преобладающее на данный конкретный момент общественное мнение.

Можно принять как аксиому тот факт, что долгосрочные горизонты планирования и инвестирования предполагают в качестве обязательного условия наличие в обществе определенного уровня согласия относительно правового и административно-политического режима производительного использования основных хозяйственных ресурсов страны. Без ощущения, что такое согласие наличествует, никакие заявления, декларации и даже законодательные акты не снимут тех огромных институциональных рисков, которые сопряжены с неизбежной для столь длительного срока сменой лиц и групп, занимающих господствующее положение во властных структурах всех уровней.

Властные гарантии могут восприниматься всерьез и снижать соответствующие риски в лучшем случае на год — два. Даже если персональный состав высших лиц во властных структурах не меняется, конфигурация их интересов не может оставаться неизменной, и уже за период в два — три года этих изменений может накопиться настолько много, что данные теми или иными конкретными лицами ориентиры и гарантии утратят свою актуальность. На протяжении же более длительных временных интервалов изменения затрагивают уже не только конфигурацию интересов, но и состав их носителей, что многократно увеличивает риск существенных изменений в позиции власти.

Не могут в данном случае служить гарантией и принимаемые законы. Во-первых, потому, что в условиях, подобных тем, что существуют в современной России, они в большей степени отражают не столько общественные настроения, сколько позицию властей, в свете вышеназванных причин неизбежно изменчивую. А во-вторых, даже если бы они реально отражали эти настроения, отсутствие в обществе согласия по поводу базовых правил построения отношений делает общественные настроения слишком шаткой и ненадежной опорой для построения долгосрочных, стратегических хозяйственных планов.

Естественно, к такому базовому элементу хозяйственных и общественных отношений, как институт собственности, вышесказанное относится в первую очередь. То, что в долго- и даже среднесрочной перспективе власть не может гарантировать ее неприкосновенность — очевидно. Опыт пятнадцати лет существования капитализма в постсоветской России доказывает это со всей убедительностью. Дело не в том, что собственность оказалась чрезвычайно «текучей», — в принципе, процесс перехода крупных, равно как и средних хозяйственных активов из одних рук в другие, получивший в российских средствах массовой информации чересчур эмоционально окрашенное название «передел собственности», является для капитализма процессом естественным, хотя и не всегда позитивным. Проблема — в другом, а именно в том, что независимо от формы приобретения активов новыми собственниками готовность общества в лице его формальных и неформальных институтов защищать права собственников от посягательств на них не только не растет, но и, судя по всему, снижается, несмотря на перманентное совершенствование соответствующего законодательства и все более частые заверения исполнительной власти решить эту проблему.

С этой точки зрения принятие действенных мер по преодолению неопределенности в отношениях собственности на основе формирования по возможности более широкого общественного согласия по этому поводу становится главной задачей любой ответственной экономической стратегии, главным аспектом институциональных реформ, необходимость которых очевидна для всякого, кто ставит перед собой цель развития и модернизации нашей страны и общества.

Проблема легитимности крупной частной собственности

1

Первая, наиболее явная и заметная особенность, заставляющая вести речь о недостаточной легитимности частной собственности в России, состоит в скептическом отношении государства к правам и полномочиям формальных собственников крупных экономических активов, прежде всего крупнейших предприятий, играющих весомую роль в экономике страны.

Подобное отношение проявляется в двух основных формах: пассивной — когда государство не предпринимает никаких мер для предотвращения насильственного отторжения производительных активов (предприятий и их частей, а также прав и лицензий на ведение той или иной конкретной хозяйственной деятельности) у лиц и структур, являющихся, по крайней мере формально, законными собственниками этих активов: и активной — когда государственные структуры сами участвуют в этом процессе, изымая активы у конкретных собственников в пользу государства или других частных структур.

Следует, однако, оговориться, что на практике граница между двумя этими формами трудноразличима, поскольку роль государственных органов не всегда является явной и открытой, и далеко не всегда можно точно сказать, насколько целенаправленным и осознанным является фактическое участие государственных структур в том или ином акте передела собственности. Несмотря на то, что во втором случае нигилистическое отношение государства к праву собственности выглядит более отчетливо, по сути обе эти формы отражают одно и то же явление.

Роль государства или его конкретных органов в процессе перераспределения крупной частной собственности оказалась в центре внимания главным образом в связи с так называемым «делом ЮКОСа». Действительно, по большому счету, ни у кого не вызывает сомнения, что процесс передачи всех основных активов, принадлежавших ранее основным совладельцам группы «Менатеп», под контроль и в собственность государственной компании «Роснефть» произошел по инициативе и под руководством органов государственной власти. Вне зависимости от степени юридической чистоты использованных в этом процессе формальных процедур, никто, в том числе и инициаторы процесса, не отрицает, что в основе принимавшихся решений лежали представления соответствующих должностных лиц о государственной целесообразности, а наличие тех или иных оснований для судебных и административных решений считалось техническим вопросом, подлежащим решению в рамках заранее сформулированной задачи. Более того, в ряде официальных высказываний на эту тему недвусмысленно утверждалось, что данный процесс имеет показательный характер и призван пресечь «антиобщественное» использование собственности на активы, представляющие собой «национальное достояние». Из этого посыла недвусмысленно вытекало, что любые ссылки на право юридических собственников распоряжаться этими активами по своему усмотрению, пусть даже без прямых нарушений соответствующего законодательства, не будут рассматриваться властью в качестве аргумента. По сути это означает, что право частной собственности на подобные активы рассматривается властью не каксвященное и безусловное, но как ограниченное и обусловленное готовностью сотрудничать с властью в решении поставленных ею задач. Оставляя за скобками вопрос о том, как оценивать подобное отношение, можно уверенно констатировать, что сигнал бизнес-сообществу и обществу в целом о том, что формальная правомочность юридических собственников не рассматривается государством как основание для свободного распоряжения общественно значимыми экономическими активами, был послан предельно ясно и недвусмысленно.

Нередко можно встретить утверждение, что «дело ЮКОСа» представляет собой изолированный и нетипичный случай, связанный с особенностями личности и поведения конкретного человека или группы лиц, фактически спровоцировавших власть на действия, выходящие за рамки существующих, хотя бы негласно, правил игры, и потому не может служить основанием для обобщений в отношении государства к частной собственности вообще и крупной частной собственности на производительные активы в частности. На наш взгляд, такое утверждение некорректно по целому ряду причин.

Во-первых, подобная интерпретация имеет субъективную природу и представляет собой не более чем мнение людей, выступающих исключительно в роли сторонних наблюдателей. Непосредственные инициаторы данного процесса публично настаивают на том, что основанием для него явились финансовые нарушения, допущенные лицами, подвергнувшимися действию властных санкций. Соответственно, в случае повторения преследования других представителей крупного бизнеса за аналогичные нарушения (а подобные нарушения, по общему признанию, носили в прошлом массовый характер), не существует никаких рациональных аргументов, способных остановить придание этому процессу более широкого характера.

Во-вторых, результатом соответствующих действий стало не просто отстранение от управления бизнесом лиц, предположительно виновных в нарушении некоего негласного соглашения между властью и бизнесом о распределении ролей в управлении «стратегическими» активами, и не просто уголовное преследование их за те или иные конкретные действия, но прямая передача всех или почти всех ценных активов возглавлявшейся ими компании, — компании, созданной и работавшей на основе действующего законодательства, — в непосредственное владение или под контроль других юридических лиц. В данном случае даже не столь важно, что новыми собственниками этих активов стали структуры, принадлежащие государству или контролируемые им. Важно другое, а именно: результатом вмешательства государства стало не устранение от управления компанией конкретной группы лиц при сохранении самой компании, а фактическая ликвидация крупной корпорации, входившей в десятку крупнейших российских компаний, и целенаправленная передача ее активов в другие руки. Другими словами, реальные последствия данного процесса выходят за рамки наказания конкретных лиц, предположительно нарушивших установленные властью «правила игры», и имеют своим содержанием перераспределение права контроля над крупными экономическими активами. Более того, вовлечение в орбиту уголовного преследования среднего менеджерского звена ЮКОСа и начало «войн» между различными группами менеджеров говорит о том, что мотив перераспределения контроля со временем приобрел здесь самостоятельное и, возможно, доминирующее значение.

Bo-третьих, «дело ЮКОСа», безусловно, создает определенный прецедент использования судебной машины, — машины, подконтрольной государству в лице его высших органов власти, — для конкретной цели перераспределения ценных активов от одних собственников к другим. Прецедент этот опасен тем, что использованию судебной машины для скоординированной операции по смене собственника не предшествовало принятие открытого и прозрачного политического решения, а следовательно, подобное возможно в достаточно широком диапазоне похожих ситуаций, в том числе ситуаций, не связанных с принятием политического решения на самом верху государственной властной пирамиды.

Вместе с тем случаи действий государства, ставящих под сомнение права формальных собственников крупных активов, безусловно, не сводятся к «делу ЮКОСа», которое стало объектом столь большого общественного внимания главным образом из-за масштаба компании и публичности фигуры ее руководителя. Многие другие случаи, свидетельствующие о скептическом отношении власти к правам крупных собственников, не получают столь широкого освещения, но на самом деле являются ничуть не менее красноречивыми. Например, новое руководство ОАО «АвтоВАЗ», также имеющего неформальный статус стратегически важного для государства предприятия, было приведено к управлению компанией волевым административным решением, без осуществления каких-либо изменений в структуре акционерного капитала и даже без публичного выявления конечных бенефициаров сложной и запутанной схемы распределения акций компании. Периодически выплескивающаяся в СМИ дискуссия о целесообразности реорганизации автомобильной промышленности путем слияния существующих автосборочных предприятий, имеющих частных собственников, также ведется представителями государства таким образом, как будто вопрос о существующих собственниках является техническим, а их планы и мнение не имеют существенного значения. Точно так же, по сути, не ставится под сомнение и возможность фактического изъятия у нынешних частных собственников крупных активов в «стратегических» добываюнщх отраслях (в частности, это касается предприятий, ведущих добычу цветных и драгоценных металлов), причем в некоторых случаях процесс этого изъятия уже запущен[5].

Наконец, в вопросах подобного рода любые заявления исполнительной власти о своей готовности или решимости придерживаться буквы закона во многом лишены смысла в том случае, если они не сопровождаются готовностью следовать его духу. Последний же заключается (или, во всяком случае, должен заключаться) в том, что для того чтобы лишить собственника его прав или хотя бы их части, требуются не только и не столько формальные, сколько реальные основания. К таковым могут быть отнесены, в частности, доказанные факты противоправного использования этой собственности в ущерб общественным интересам, открытое неподчинение легитимным требованиям законной власти, использование ее для оказания явно выраженного сопротивления законным действиям государственных органов и т.п. Если же в поведении собственника хозяйствующего субъекта нет признаков столь серьезных злоупотреблений своим правом собственника или эти злоупотребления не доказаны с соблюдением всех надлежащих правовых процедур, то использование формальных нарушений тех или иных положений и инструкций может быть основанием лишь для выставления ему законных требований или применения тех или иных административных санкций, но не для отъема и перераспределения соответствующих активов путем массированной административно-судебной атаки. В противном случае любые правовые гарантии права собственности превращаются в фикцию, которую ни один здравомыслящий субъект не станет принимать всерьез. Если правительство считает допустимым и нормальным насильственное перераспределение собственности без серьезных реальных оснований, подобных тем, что были перечислены выше, то формальные основания могут легко быть найдены или созданы, и у любого хозяйствующего субъекта, сколь бы благонамерен и осторожен он ни был, не будет никакой возможности своим поведением исключить такое перераспределение.

Вышеизложенное утверждение (готовность государства следовать не только букве, но и духу закона как необходимое условие эффективной зашиты права собственности), строго говоря, справедливо для любого общества, даже такого, где власть сравнительно децентрализована и достаточно широко распределена между уравновешивающими друг друга альтернативными ветвями и структурами; где существует возможность использовать силу одних властных институтов для ограничения действий других. В условиях же современной России, где власть распределена таким образом, что разделенными оказываются не полномочия, а объекты контроля; где конфликты между властными субъектами, если они возникают, решаются вне правового поля, использование правовых барьеров для защиты от попыток перераспределения прав собственности «сверху» бессмысленны вдвойне. Сопротивление монопольной власти в передаче тех или иных хозяйственных активов от одного субъекта другому путем апелляции к букве закона заведомо обречено на провал. В этом свете популярная в определенных кругах идея совершенствования законодательства, которое технически может быть использовано для «отъема» собственности у лиц, впавших в немилость у исполнительной власти, для противодействия такому «беспределу» оказывается в значительной степени бессмысленным занятием[6]. В лучшем случае подобная работа затруднит деятельность лояльных к власти юристов и чиновников, но остановить процесс «передела собственности», при наличии у власти желания и готовности на него пойти, подобного рода крючкотворство не в состоянии.

Если взглянуть на отношение постсоветского государства к вопросу о собственности и собственниках в динамике, то тенденция к некоторому усилению скептического отношения центральной власти к легитимности нынешней структуры собственности, безусловно, присутствует. Если в 1990-е годы тезисы о необходимости широкого пересмотра складывающейся структуры собственности на крупные хозяйственные активы, и в первую очередь собственности на бывшие государственные активы, раздавались исключительно со стороны внесистемной оппозиции, то после 2002 г. подобные призывы, хотя и в более осторожной форме, стали звучать и в высказываниях лиц, так или иначе причастных к властвующей элите. В отличие от пассивной или закулисной роли государства, характерной для так называемых «олигархических войн» 1990-х годов, в 2000-е годы роль государственной власти в перераспределении активов между отдельными финансово-промышленными кланами стала более явной и активной, в значительной своей степени не скрываемой. Обращение к судебной машине от имени государства в лице его налоговых органов для организации преднамеренного банкротства крупных компаний (ЮКОС является крупнейшим, но не единственным таким случаем) вообще представляет собой феномен последних двух-трех лет.

Вместе с тем нельзя не отметить, что на практике сомнение государственных органов в действительной легитимности частной собственности на бывшие государственные активы присутствовало на протяжении всего последнего пятнадцатилетия. Даже если оставить за скобками высказывания «диссидентов» внутри исполнительной власти (в частности, доклад Виктору Черномырдину Владимира Полеванова, назначенного в 1994 г. главой Госкомимущества; антиприватизационные высказывания Сергея Глазьева, занимавшего пост главы внешнеторгового ведомства в «гайдаровском» правительстве), реальные решения правительства по вопросам, затрагивавшим интересы частных владельцев крупных хозяйственных активов, в большей мере определялись политическими и лоббистскими возможностями конкретных личностей, нежели принципом священности и неприкосновенности прав собственности.

Отчасти подобное было связано с тем, что пересмотр отношения к праву частной собственностине был увязан с прояснением возможностей ее приобретения. Государственная власть в постсоветской России, легализовав и даже провозгласив заведомо эффективной частную собственность на хозяйственные активы, не смогла определить своего отношения к вопросу о легитимности способов ее получения (вопрос о так называемом «первоначальном накоплении»). Абстрактно признавая законным право частной собственности на эти активы, государство не определило вместе с тем открыто и четко, какой путь приобретения данного права следует считать легитимным. Напимер, остались без ответа следующие принципиальные вопросы:

1. Является ли получение контроля над активами в процессе приватизации бывшей государственной («всенародной») собственности достаточным основанием для того, чтобы считать их полноценной и не подвергаемой сомнению собственностью лиц, получивших возможности для такого контроля и практически во всех случаях — для его трансформации в формальное владение?[7]

2. В случаях, когда приобретение права собственности было результатом сделки купли-продажи, имеет ли значение источник средств, использованных покупателем? Другими словами, следует ли считать право собственности нового владельца легитимным, если для его приобретения были использованы, как это фактически имело место, средства, полученные в результате «серых» или откровенно «черных» спекулятивных операций, использования государственных бюджетных или внебюджетных средств, откровенно нерыночных, разорительных для заимодавца кредитов, предоставлявшихся «своим» или криминальным элементам государственными (и не только) финансовыми учреждениями и т.д. и т.п.? Если однозначный ответ на данный вопрос невозможен, то где провести черту между легитимными и нелегитимными источниками получения средств?

3. В случаях, когда бывшая государственная собственность передавалась ответственными государственными чиновниками в частные руки с нанесением очевидного финансового ущерба государству, должно ли это обстоятельство влиять на легитимность ее частного собственника как добросовестного приобретателя данного имущества?

4. Является ли «нецелевое» или криминальное использование новоприобретенной собственности достаточным основанием для того, чтобы право собственности в этом случае утратило свою легитимность?

Отсутствие официально сформулированных ответов на вышеприведенные и другие подобные вопросы привело к тому, что руководители государственных структур, от которых зависело и зависит реализация частными собственниками их прав, при принятии соответствующих решений руководствовались и продолжают руководствоваться своими собственными представлениями о легитимности. При этом, естественно, их представления глубоко субъективны и во многом зависят от личной вовлеченности представителей государства в процесс контроля за крупной собственностью и в получение доходов от ее использования. В любом случае на уровне общественных представлений самоочевидно, что обращение к государству за помощью в защите своих прав как собственника не имеет смысла, если оно не подкреплено дополнительными аргументами финансового или политического характера. Даже если подобное представление частично является продуктом инерции общественного сознания, оно вполне согласуется с доступнойдля внешнего наблюдателя информацией о реальных фактах хозяйственной жизни.

С другой стороны, такое отношение государства к частным собственникам, по крайней мере отчасти, связано и с тем, что само государство все это время ставило и продолжает ставить себя вне закона. В течение длительного времени оно, по сути, отказывалось выполнять свои финансовые обязательства, установленные законом (невыплаты зарплат государственным служащим, в том числе военнослужащим, отказ в выделении средств на принятые с соблюдением всех процедур программы государственных расходов, наконец, знаменитый дефолт 1998 г., когда правительство в одностороннем порядке отказалось оплачивать оформленные облигациями собственные долги). Удовлетворение финансовых претензий граждан и организаций к государству на практике зависит не от судебных решений (хотя выиграть судебный процесс против государства также, мягко говоря, очень непросто[8]), а от политического решения соответствующих государственных структур. Ведомственные инструкции, противоречащие законодательству и даже признанные таковыми, продолжают действовать в течение неопределенно длительного времени, не говоря уже о практике работы по не оформленным документально или нигде не опубликованным, «закрытым» распоряжениям, которые просто невозможно оспорить в силу недоказуемости в суде самого факта их существования.

Постоянное изменение правил игры, необходимое для эффективного контроля государства над бизнесом, предполагает регулярный отказ от прежних обязательств даже в условиях признания и провозглашения преемственности политической линии, включая экономическую политику. Из последних примеров фактического отказа государства следовать ранее юридически и прецедентно установленным правилам игры можно привести практику так называемого «налогового террора», когда существовавшая в «серой зоне» правового поля налоговая практика, признававшаяся ранее допустимой и в этом смысле легальной, задним числом объявляется преступной и становится поводом для огромных финансовых претензий к юридическим и физическим лицам, а применительно к последним — и для жестокого уголовного преследования. Другим подобным примером может служить отношение к практике использования российскими предприятиями внутренних и зарубежных оффшоров, которое достаточно быстро и неожиданно поменялось — от молчаливого поощрения к попыткам заставить хотя бы часть российских предприятий полностью отказаться от их использования.

2

Мы уже упоминали, что «легкое» отношение к вопросу о собственности и собственниках в реальности характерно и для должностных лиц в судебной системе, в том числе в органах арбитража. Существующая практика такова, что суды с удивительной легкостью выносят решения, фактически лишающие юридических собственников значимых хозяйственных активов возможности пользования этими активами. Например, нередко для обеспечения исков, поданных миноритарными акционерами, вплоть до отдельных физических лиц, владеющих ничтожными долями уставного капитала компаний, суды выносят решения о замораживаниисчетов и лишении возможности распоряжения активами, имеющие критическое значение для функционирования крупных хозяйствующих субъектов. В случаях, когда предметом судебного разбирательства становятся иски налоговых органов к предприятиям-налогоплательщикам, суды нередко выносят решения об обеспечительных мерах, делающих невозможным дальнейшее существование предприятий и тем самым фактически по собственной инициативе решают вопрос принудительного изъятия собственности у тех, кто на данный момент этими предприятиями владеет. Суды также с удивительной легкостью выносят решения о признании законными параллельных органов управления на предприятиях (параллельные реестры и собрания акционеров, советы директоров и высшие исполнительные органы), девальвируя тем самым само понятие «законного собственника» и превращая его в предмет силового соперничества.

Причины, стоящие за столь легким отношением судебных органов к собственности и правам частного собственника, во многом очевидны. Технология силового отъема хозяйственных активов с использованием судебных решений отточена до совершенства и применяется практически в массовом порядке, что, безусловно, отражается и на психологии работников судебной системы. Для абсолютного большинства судей и обслуживающего судебные решения персонала формальная сторона вопроса имеет в лучшем случае второстепенное значение, в то время как главным фактором является соотношение сил участвующих в конфликте вокруг тех или иных активов лиц и организаций.

Не противоречит такому восприятию и собственно законодательная практика, которая слитком часто поражает своей ангажированностью и соответствием пожеланиям вполне определенныхгрупп, в том числе и групп криминального свойства. В частности, процедура банкротства с использованием арбитражного управления, по мнению многих, с самого начала строилась как криминальная, «заточенная» под насильственный отъем собственности в пользу лиц, обладающих сравнительно большей властью и влиянием, а арбитражные судьи, выносящие соответствующие решения и назначающие управляющих, оказываются не более чем винтиками этой криминально-силовой (по своей сути) системы, и ожидать от них трепетного отношения к правам собственников было бы по меньшей мере наивно.

Но и суды общей практики укомплектованы людьми, чье общественное и правовое сознание формировалось либо видоизменялось в условиях фактического хозяйственно-правового нигилизма «переходной экономики» России 1990-х годов. Соответственно, вряд ли будет оправданно увязывать все скандально известные, равно как и остающиеся «в тени» общественного внимания сомнительные судебные решения, касающиеся прав собственников, исключительно с давлением со стороны исполнительной власти. Очевидно, что немалую роль здесь играют и факторы иного порядка, а именно: психологическая готовность судебного корпуса и правоохранительной системы в целом рассматривать право частной собственности на хозяйственные активы как некую условность, как всего лишь один из аргументов (причем не самый главный) в силовой игре вокруг распределения крупных доходов, в которой все ее участники одинаково недостойны с точки зрения морального права на эти доходы, а значит, и титул собственника оценивается не с точки зрения его законности и справедливости, а как предмет возможного торга и силовых интриг.

Более того, даже в тех случаях, когда стремлениеоценить конфликтные ситуации, связанные с правом собственности, в категориях справедливости все-таки присутствует, сделать это на практике оказывается чрезвычайно сложно из-за отсутствия критериев легитимности этого права, о чем мы уже говорили выше. Во-первых, власть так и не смогла сформулировать эти критерии, а общество в силу переходности нынешнего периода еще не успело их выработать естественно-историческим путем. Вовторых, происхождение права собственности на подавляющую (по стоимости) часть активов является непрозрачным и противоречивым, так что беспристрастно выявить единственного подлинного, «настоящего» собственника часто просто физически невозможно. И, наконец, в-третьих, даже при наличии собственника, которого в той или иной степени можно счесть легитимным, остается неясным (прежде всего, в силу отсутствия достаточной общественно-исторической практики), насколько далеко распространяются его законные и оправданные права и полномочия. Соответственно, решения по целому ряду важных вопросов как с точки зрения права, так и представления о надлежащих общественных устоях оказываются в своего рода «серой зоне», где четкие категории отсутствуют и на первый план выступают личные предпочтения и пристрастия лиц, осуществляющих правосудие.

Итак, переходный характер судебной и судебноисполнительной систем в России вносит по меньшей мере заметный вклад в общую неопределенность вопроса о легитимности в стране существующей крупной частной собственности.

3

Следующей формой, в которой выражается слабая легитимность крупной частной собственности на производительные активы в стране, является, как было отмечено выше, отсутствие единства мнений, не говоря уже о единстве действий по этому вопросу внутри предпринимательского сообщества. Можно было бы ожидать, что именно предпринимательское сообщество должно солидарно занять наиболее жесткую позицию по поводу легитимности тех прав собственности, которыми представители этого сообщества формально наделены, но в реальности этого не происходит.

Более или менее солидарная позиция предпринимателей как общественного слоя или класса проявляется (через позицию их профессиональных объединений) почти исключительно в отношении разработки и принятия тех или иных законодательных актов или ведомственных инструкций, не носящих закрытого характера. В этих ситуациях главы или представители таких объединений иногда высказываются в средствах массовой информации в поддержку либо с критикой тех или иных конкретных положений разрабатываемых и принимаемых документов, ссылаясь на коллективное мнение членов своих объединений. Можно также с достаточно высокой степенью вероятности предположить, что их усилия с целью добиться отражения их мнения в принимаемых документах не ограничиваются работой со средствами массовой информации, а включают в себя и другие известные формы и инструменты лоббистской деятельности.

Однако в случае конфликтных ситуаций, связанных с правами предпринимателей как собственников, голос их объединений как выразителей коллективного мнения этого социального слоя практически не слышен, и отстаивание своих позиций в этих конфликтных ситуациях остается исключительно личной заботой каждого конкретного предпринимателя. Внимательное знакомство с работой СМИ, в том числе электронных, показывает, что практически ни в одном случае реального серьезного конфликта вокруг прав собственности, включая те из них, что получали широчайшую огласку и активно комментировались специалистами и обозревателями, в СМИ не прозвучало коллективное мнение профессиональных объединений предпринимателей как общих, так и отраслевых либо региональных. Освещение и трактовка соответствующих событий, в том числе таких крупных и драматичных, как «алюминиевые» и другие «олигархические войны», административный и силовой передел на рынке СМИ, «собирание империи» «Газпрома» после 2000 г., демонтаж ЮКОСа, судьба «Сибнефти», перипетии реструктуризации авиастроительной промышленности, возможность отстранения многих частных компаний от участия в освоении крупных месторождений природных ресурсов и многие другие, практически целиком были отданы на откуп зависимым и независимым публицистам, в то время как позиция предпринимательских объединений по всем этим вопросам либо вообще не была сформулирована, либо не была сделана достоянием гласности. При этом последний из названных вариантов (позиция есть, но не обнародуется) маловероятен, поскольку в той степени, в которой о позиции видных фигур в деловом сообществе можно судить по их публичным высказываниям, а главное — действиям, вопрос о выработке единой, консолидированной позиции по такого рода вопросам для них не актуален. Все спорные вопросы, связанные с реализацией прав конкретных собственников (и в первую очередь конфликты по этому поводу с государственными структурами), они предпочитают решать на индивидуальном уровне через механизмы закулисного лоббирования конкретных интересов и решений. На уровень же коллективных органов и механизмов, которые в силу своей природы в большей мере имеют публичный характер, отдается обсуждение либо наиболее общих проблем бизнеса, не имеющих в обозримом будущем перспективы конкретного решения (проблемы коррупции, забюрократизированности механизмов государственного регулирования, поддержки малого и среднего бизнеса и т.п.), либо чисто технических аспектов взаимоотношений государства и бизнес-сообщества («совершенствование» тех или иных процедур административного регулирования, формы финансовых трансфертов от бизнеса к власти, участие бизнеса в реализации государственных программ и т.п.). Другими словами, готовность бизнес-сообщества к коллективным действиям распространяется сегодня лишь на относительно маловажные аспекты его отношений с властью и обществом, в то время как в главном вопросе — вопросе прав собственности й его защиты, российские предприниматели предпочитают действовать и искать решения проблем индивидуально, на основе собственных административных и силовых ресурсов либо путем сепаратных договоренностей с властью и другими заинтересованными сторонами.

В принципе, это явление можно было бы объяснить страхом вызвать неудовольствие со стороны исполнительной власти, понятными и естественными в такой ситуации опасениями за судьбу своего бизнеса. Однако причина не в этом или, по крайней мере, не только в этом. Судя по целому ряду признаков, внутри самого предпринимательского класса существует и весьма широко представлено мнение, состоящее в том, что нынешнее распределениеправа собственности на основную массу наиболее ценных хозяйственных активов не имеет под собой каких-либо естественных или экономических оснований и может претерпеть существенные перемены в ближайшем будущем.

Другими словами, внутри делового сообщества есть люди, в том числе люди, играющие в нем не последнюю роль, считающие, что нынешние права собственности отнюдь не являются священными и безусловными, что единственным безусловным правом является право сильного. Соответственно, при изменении соотношения сил новые претенденты на успешно функционирующие в частной собственности активы, согласно этой логике, имеют право на ее силовой «передел», который не может и не должен сдерживаться формальными юридическими препятствиями. Подобный взгляд, составляющий стержень идеологии и основной закон так называемого «бандитского капитализма», вопреки некоторым оптимистическим утверждениям, по-прежнему сохраняет весомые позиции как в реальности российской экономической жизни, так и в менталитете крупнейших (да и не только крупнейших) хозяйствующих субъектов. Хотя на фоне крупных событий, связанных с усилением позиции государственной и полугосударственной собственности в ключевых отраслях, сообщения и аналитические заметки о попытках силового отъема собственности, исходящие от негосударственных структур, стали если не теряться, то, во всяком случае, привлекать гораздо меньше внимания, это не значит, что подобное явление утратило свою актуальность[9]. Более того, на самом деле подобного рода силовые захваты (или, в официальной терминологии, «незаконное рейдерство») остаются реальной угрозой для практически любого успешно функционирующего частного предприятия.

Хотя официальная статистика случаев «незаконного рейдерства» отсутствует, министр экономического развития и торговли Герман Греф приводит, со ссылкой на экспертов, следующие данные: за 2005 год произошло более 100 публичных корпоративных конфликтов, а общая стоимость вовлеченных в них активов составила порядка 4 млрд долларов. Общее же количество конфликтов исчисляется тысячами. По словам министра, незаконный захват происходит в отношении эффективной собственности. «Как только на рынке появляется лакомый кусочек, со всех сторон на него устремляются взоры.»

Бизнес-идеология, оправдывающая силовой передел собственности, естественно, характерна прежде всего для новых представителей экономической элиты, чье появление на первых ролях в предпринимательском сообществе связано с постепенным уходом со сцены первого поколения российских крупных частных собственников и занятием освобождаемого ими пространства людьми, чье влияние и, соответственно, административно-силовые возможности находятся в стадии роста и расширения. Такого рода обновление элиты представляет собой процесс, существенно затрудняющий консолидацию предпринимательского класса вокруг идеи защиты приобретенного права собственности и превращения этого права в своего рода «священную корову», не подлежащую закланию при любых политических переменах и изменениях во властных конфигурациях.

Ситуация осложняется также и тем, что объективно необходимый процесс консолидации собственности, укрупнения хозяйствующих субъектов и субъектов управления бизнесом на сегодняшний день в России еще не завершен. Хотя в ряде областей степень концентрации производства и собственности уже подошла к порогу экономической и политической целесообразности, а в некоторых (правда, очень редких) случаях возможна и частичная деконцентрация, в целом в экономике, и прежде всего в промышленном секторе, сохраняется большое количество независимых производственных единиц, не имеющих долгосрочной перспективы. Если эти производственные единицы в ближайшие годы не станут объектом добровольной или принудительной концентрации производства и собственности, их ждет гибель либо полное перепрофилирование .

Те же из сегодняшних предпринимателей-собственников, кто надеется расширить свои хозяйственные империи за счет неконсолидированных хозяйственных пространств, склонны рассматривать усиление гарантий нынешним формальным собственникам как нежелательное и ничем не оправданное создание лишних препятствий своим планам. Популярная в развитых странах идея защиты и расширения прав миноритарных собственников компаний со сложным составом владельцевсобственников в нынешних российских условиях оборачивается для наиболее сильных в хозяйственном отношении экономически неоправданными (с их точки зрения) дополнительными издержками, как финансовыми, так и в виде необходимости привлекать дополнительный административно-силовой ресурс. В этом состоит по крайней мере одна из причин того, что легитимность приобретенного различными путями в течение последних пятнадцати лет права собственности на крупные хозяйственные активы ставится под сомнение (пусть и в неявной, непубличной форме) даже внутри самого предпринимательского сообщества.

В результате в стране возникла парадоксальная ситуация, когда все влиятельные силы, прежде всего административная власть и предпринимательское сообщество, в принципе признают необходимость легитимной частной собственности на крупные хозяйственные объекты, а также вытекающих из нее более частных прав и полномочий и в то же время не заинтересованы сегодня в решительных и действенных коллективных шагах в этом направлении.

Рассуждая здраво и логически, нельзя не видеть, что пренебрежение правами юридических собственников в долгосрочной перспективе невыгодно всем. Бизнесу, потому что недавняя и нынешняя экономия на затратах, необходимых для установления контроля за тем или иным конкретным бизнесом, оборачивается несопоставимо большими дополнительными затратами на сохранение этого контроля в условиях, когда чисто правовая его охрана (в виде поддержания юридически чистого права собственности) оказывается неэффективной или невозможной. Государству, поскольку сохранение его контроля над хозяйственной деятельностью в стране, где рамки формального права никого и ничто не ограничивают, оказывается делом чрезвычайно трудным и затратным. Наконец, и обществу в целом, поскольку отрицательное воздействие этой ситуации в первую очередь затрагивает инвестиции и экономический рост.

Вместе с тем краткосрочные интересы всех наиболее влиятельных и причастных к хозяйственной деятельности лиц работают скорее в противоположном направлении, подталкивая к тому, чтобы стимулировать дальнейшее перераспределение собственности в выгодном для себя направлении. Таким образом, переходный характер современного российского общества обусловливает крайне нежелательную, совершенно вредную для его развития ситуацию, когда отсутствие устоявшегося, уверенного в стабильности своего положения класса собственников обесценивает понятие крупной частной собственности на производственные активы как таковое, в том числе в глазах наиболее влиятельной и обеспеченной части предпринимательского сословия.

Наконец, прямое отношение к этой теме имеет и то обстоятельство, что собственность в России остается недостаточно кодифицированной, а ее юридическая форма в очень большом количестве случаев неадекватна реальному экономическому содержанию отношений владения и распоряжения хозяйственными активами, которые она, юридическая форма, призвана отражать. Подробнее об этом явлении будет сказано далее. Здесь же мы лишь отметим, что разрыв между формой и содержанием отношений собственности, безусловно, сказывается на восприятии ее как недостаточно легитимной, причем не только теми членами общества, которые находятся на низших ступенях пирамиды власти и собственности, но и теми, кто находится в самом центре отношений собственности и в силу этого лучше понимает неадекватность их юридической формы.

4

Выше мы отмечали, что важнейшим элементом недостаточной легитимации крупной частной собственности является неоднозначность общественного мнения по этому вопросу. Более того, мы отмечали, что характер и количество публикаций на эту тему указывают на тенденцию к отказу все большей части тех, кто формирует общественное мнение, признавать сложившуюся структуру естественной, закономерной и в этом смысле легитимной. Необходимость определенных мер, в том числе и таких, которые затрагивали бы интересы собственников и в какой-то степени нарушали их права, вытекающие из нынешних норм законодательства, так или иначе признается сегодня практически всеми значимыми общественными течениями.

Пик такого рода настроений, а точнее, их отражения в средствах массовой информации пришелся на период предвыборной агитации в 20032004 гг., когда идея необходимости корректировки существующей структуры собственности приобрела особенно сильное звучание. Однако признаков отказа от этой идеи, во всяком случае публичного, или ее осуждения общественным мнением не наблюдается и сегодня.

Причин для столь негативного отношения общественного сознания к нынешней структуре собственности на крупные, общественно значимые хозяйственные активы можно выделить несколько. Первая из них, лежащая на поверхности, — это ощущение несправедливости раздела государственного имущества в процессе его приватизации в 1990-х гг. Хотя подобное ощущение базируется прежде всего на популярных настроениях, в значительной мере искусственно подогревавшихся силами, стоявшими в оппозиции к тогдашней власти, для наличия и усиления такого рода ощущений имелись и вполне объективные основания. К таковым, например, можно отнести наличие глубокого разрыва между той картиной распределения в России собственности и экономических возможностей, которая рисовалась в качестве ближайшей перспективы политиками и чиновниками, выступавшими от имени «реформаторской власти», и реально возникшей в результате (или, по крайней мере, в период) осуществления ею властных полномочий невиданной ранее концентрации крупной собственности и возможностей ее приумножения в руках немногочисленных представителей «новой элиты». Несмотря на то, что общество в целом было готово принять неизбежный в условиях перехода к капитализму процесс глубокого имущественного расслоения, характер этого процесса был настолько сильно связан с административным и криминальным произволом, а возникшая в его результате степень концентрации власти и собственности в руках немногих настолько высокой, что ощущение неестественности и случайности возникшей структуры собственности стало характерным, пусть и в неосознанной форме, для огромного большинства российского населения. Хотя сегодня подобные ощущения не выливаются в сколько-нибудь массовые действия, не говоря уже о насильственных, они продолжают оставаться существенным фактором политической жизни и оказывать сильное воздействие на мироощущение политической и экономической элиты российского общества, причем это воздействие имеет исключительно негативный для нормальной экономической деятельности характер. Присутствующее в обществе отрицательное отношение к крупным собственникам, базирующееся на убеждении в неправедности путей их вознесения к вершинам экономической власти, существенно повышает долгосрочные риски хозяйственной деятельности, увеличивая вероятность резких движений властных структур в случае изменения тех или иных условий политической жизни.

Вместе с тем для такого рода настроений есть и еще, как минимум, одно объективное основание, а именно: очевидная слабость российского капитализма. Пятнадцать лет — достаточно длительный срок, причем не только по человеческим, но и по историческим меркам. Тот факт, что за пятнадцать лет постсоветского периода российский частный капитал так и не приобрел финансового, технологического и управленческого потенциала, дающего возможность создать диверсифицированную и динамичную экономику, экономику, которая бы не зависела, как сегодня, от потока рентных доходов, на извлечении и улавливании которых построена слишком значительная часть не только государственного, но и частного сектора, заставляет большую часть общества сомневаться в том, что нынешнее распределение крупной собственности является экономически эффективным, оправданным хотя бы с точки зрения хозяйственной, если уж не социальной эффективности.

К сожалению, несмотря на продолжающийся в течение уже достаточно длительного срока период экономического подъема, эти сомнения в глазах общественного мнения нисколько не ослабевают. Характерным показателем этого является, в частности, по меньшей мере терпимое, если не пассивно-одобрительное отношение общества к огосударствлению довольно крупных сегментов бизнеса, ранее уже ставшего предметом приватизации. Даже если учесть всю сложность условий, в которые поставлен российский частный капитал, неадекватность результатов его деятельности надеждам общества представляется нам очевидной.

Дефицит легитимности

1

В данном разделе сделана попытка проанализировать причины низкой легитимности крупной частной собственности в глазах всех (как мы попытались показать выше) основных сил, которые объективно должны были быть заинтересованы как раз в обратном — в максимальной стабильности режима регулирования в этой области, что и обеспечивает общую легитимность существующих прав и отношений собственности. В первую очередь это, естественно, относится к собственности на крупные хозяйственные активы, поскольку в современном развитом обществе именно они (в отличие от наличных денег, товарных ценностей и объектов недвижимости, преобладавших в докапиталистические эпохи) составляют основную часть как крупных личных состояний, так и национального богатства в целом.

Если попытаться просто перечислить факторы, лежащие в основе отказа большей части современного российского общества признать нынешних собственников крупнейших хозяйственных активов законными, то список этих факторов может выглядеть приблизительно следующим образом:

1) историческая традиция;

2) эффект «антиолигархической» пропагандистской кампании;

3) искаженная структура частной собственности в России, отсутствие среднего слоя собственников;

4) отсутствие видимой экономической и социальной эффективности использования крупным частным капиталом принадлежащих ему хозяйственных активов;

5) дефицит международной легитимности российских крупных частных собственников;

6) специфический характер российской приватизации 1990-х годов.

2

Прежде всего — об исторической традиции (или, точнее, отсутствии таковой).

Многие исследователи утверждают, что в течение почти всей российской истории личная частная собственность имела в России ограниченный характер и никогда в полной мере не распространялась на действительно крупные, важнейшие для экономической жизни государства ресурсы. Основная часть земельных угодий, недра, коммуникации всегда находились в собственности самодержавного или, впоследствии, советского государства, и претензии отдельных лиц на право безраздельно владеть и распоряжаться ими по своему усмотрению никогда не воспринимались всерьез ни верховной властью, ни обществом. Даже в тех случаях (в досоветский период), когда отдельные лица распоряжались крупными экономическими активами (землей, приисками, крупными мануфактурами) формально, на правах единоличных частных собственников, на деле общество воспринимало это как всего лишь предоставление им права пользования этими активами по воле и усмотрению самодержавной власти, которая по такому же своему усмотрению всегда могла лишить их этого права, не нарушив при этом естественного порядка вещей. Вопрос о противоправности действий монарха или его правительства в таких случаях не только не мог быть обсуждаем — он просто не вставал.

Другими словами, специалисты утверждают, что в России собственность на значимые производительные активы, в отличие от собственности на имущество, предназначенное в основном для личного потребления, никогда не рассматривалась как стопроцентно частная и уж тем более как священная и неприкосновенная. Верховная власть в лице монарха или олицетворяемого им государства всегда имела в глазах населения данное ей от Бога или в силу естественной природы вещей право перераспределять эти активы или продукты их использования по своему собственному усмотрению при условии, правда, соблюдения ею некоторых норм или представлений об общественной справедливости.

Более того, подобное восприятие права собственности было характерно, как отмечается, не только для обездоленной части общества, лишенной перспективы когда-либо воспользоваться этим правом в сколько-нибудь заметных размерах, но и для тех, кто реально распоряжался крупными хозяйственными активами и, казалось бы, имел все основания считать их своими по праву и по справедливости. Именно это объясняет, во всяком случае частично, тот факт, что предпринимательский класс в досоветской России так и не смог политически организоваться и взять на себя роль правящего; сформировать такую политическую систему, в которой интересы крупных частных собственников могли бы превалировать над интересами чиновной бюрократии, составлявшей костяк и стержень Российской империи. Этот же фактор обусловил и практически полное отсутствие сопротивления экспроприации крупных производственных активов в начальный период деятельности советской власти (до того, как волна экспроприации достигла уже и мелкой, и мельчайшей частной собственности).

Несмотря на то, что политическая слабость предпринимательского сословия в России в конце XIXначале XX вв. имеет под собой не одно, а целый ряд оснований, отсутствие в рамках этого сословия ощущения себя полноправными собственниками, то есть собственниками по законам жизни, а не по монаршей милости, — сыграло здесь далеко не последнюю роль.

Идеология и практика советского периода также, естественно, способствовала закреплению, в том числе на подсознательном уровне, известных тезисов о том, что крупные объекты не могут и в принципе не должны принадлежать отдельным лицам; что собственность (в смысле капиталистическая частная собственность) «есть кража»; что «в основе любого крупного состояния лежит преступление» и т.п.

Отнюдь не помогала разрушению этих архетипов сознания и практика первых лет постсоветского периода, когда формирование первых личных состояний и крупной собственности на производственные объекты сопровождалось резким падением уровня жизни огромной части населения, уничтожением сбережений, расцветом мошенничества на всех уровнях, ростом правового нигилизма и всякого рода моральных перекосов в общественной и политической жизни.

Финансовый кризис 1998 г. привел в числе прочего и к прямой реквизиции части средств населения, хранившихся в частных коммерческих банках, собственниками этих банков, некоторые из которых впоследствии продолжали фигурировать в списках богатейших людей России. Естественно, что в подобных условиях «советские» представления о крупной частной собственности на хозяйственные активы как об отклонении от нормального, должного порядка вещей, пустили еще более глубокие корни.

В силу вышесказанного совершенно естественно, что даже в тех случаях, когда властные структуры, а также влиятельные средства массовой информации пытались внедрять в сознание населения тезис о священности и неприкосновенности частной собственности, он, за редким исключением, не воспринимался аудиторией всерьез. В тех случаях, когда речь шла по сути о формах личного потребления (квартиры, дачные участки), право частной собственности воспринималось (хотя и с некоторыми оговорками) как выражение справедливости достаточно широкими слоями населения. Однако в отношении действительно крупных активов (например, крупнейших добывающих предприятий, металлургических комбинатов, автогигантов, не говоря уже о железных дорогах, портах и т.п.) любые попытки представить контролирующих их отдельных личностей в качестве естественных полноценных и полноправных собственников неизбежно наталкивались на историческое восприятие таких активов как части государственного по своей сути имущества, которое хотя и может быть передано в управление (вплоть до разграбления) отдельным лицам, но никогда не может принадлежать им как естественным (по законам «от Бога») собственникам. Соответственно, напротив, тиражированные оппозицией лозунги о недопустимости распродажи («растаскивания») «национального достояния», аморальности купли-продажи земли и т.д. на подсознательно-историческом уровне находило у населения достаточно благоприятный отклик.

3

На фон вышеописанного исторического фактора наложилась и сознательная «антиолигархическая» пропагандистская кампания, начатая определенной частью властной элиты еще в конце 1990-х годов и достигшая своего апогея в ходе избирательной кампании 2003-2004 гг.

Решая задачу объяснения слабости и неэффективности государства в ряде критически важных областей, эта кампания, направленная против крупных бизнес-групп, прежде всего финансовокоммерческих, в результате оказала дискредитирующее воздействие на идею крупной частной собственности вообще, легализовав в общественном сознании и без того занимавший в нем прочные позиции образ крупного предпринимателя как вора и грабителя; закрепив представление о том, что любая крупная собственность является продуктом преступных действий и никак не может быть признана законной и справедливой.

Попытки ограничить число «преступников» и «кровососов» узким кругом публичных представителей крупного бизнеса, в первую очередь его финансово-коммерческой части, оставив за рамками обличений бюрократическую часть олигархии, традиционно избегающей публичной демонстрации своей причастности к собственности на хозяйственные активы, лишь способствовала дискредитации крупной капиталистической частной собственности как таковой. Дело в том, что в результате такого подхода акцент оказался смещенным с обвинений в коррупции на сам факт приобретения в собственность «заводов, газет, пароходов», а это вольно или невольно подводило население как объект пропагандисткой атаки к мысли о том, что этот факт сам по себе уже образует состав преступления, а возникающие в его результате отношения являются заведомо неправедными и нелегитимными. Редкие заявления противоположного характера, исходящие в том числе с самого верха властных структур (например, утверждения о необходимости укрепления института частной собственности, защиты прав собственников и т.д.) не получают такого же широкого освещения в СМИ, а в той степени, в которой они все-таки достигают аудитории, воспринимаются либо как имеющие отношение только к мелкой («трудовой») частной собственности, либо как ритуальные фразы, не предполагающие серьезных выводов и действий.

4

Определенную роль в массовом неприятии крупной капиталистической собственности как нелегитимной сыграла и искаженная структура частной собственности в целом, в том виде, в котором она сложилась в результате почти двадцати лет нынешнего развития капитализма в России. Средний слой собственников, традиционно играющий ключевую роль в массовом осознании права частной собственности как нормального, естественного права каждого человека, сложился в постсоветской России в крайне куцем и, главное, искаженном виде. Основная часть так называемого «среднего класса» в России — это люди, несколько приподнявшиеся над низовым уровнем в своем потреблении, но не обладающие никакими существенными активами, помимо собственного жилья, в большинстве случаев являющегося для семьи единственным. Существенные для благосостояния семьи вложения в реальные и финансовые активы, которые, собственно, и являются основой для выработки уважительного отношения к праву частной собственности вообще и праву собственности на крупные хозяйственные активы в частности, являются в сегодняшней России привилегией крайне ограниченной группы лиц, по отношению к которой в обществе преобладает негативное отношение. В результате группа по-настоящему крупных промышленных собственников (пресловутых «олигархов» в массовом сознании) практически не имеет опоры в лице широкого слоя владельцев существенных по своей значимости производительных активов как в форме непосредственных владельцев, так и миноритарных собственников, совладеющих этими активами через инструменты фондового рынка. Прослойка лиц, получающих от своей собственности главную, преобладающую часть совокупного текущего дохода, исчезающе мала по сравнению с общей численностью населения, и в ближайшей перспективе подобная ситуация вряд ли изменится.

5

Весьма существенную роль, на наш взгляд, играет и характер использования крупными собственниками своих производственных активов, а именно тот факт, что огромные и потенциально весьма ценные для экономики страны хозяйственные активы, оказавшиеся в частных руках, используются в малой степени, не самым эффективным образом, а то и просто физически и морально стареют, утрачивая свою стоимость безо всякого эффекта для общества и государства. Целые отрасли, оказавшиеся в результате приватизации полностью или преимущественно в частной собственности, длительное время стагнируют или поддерживаются в состоянии, в долгосрочном плане лишающем их шансов на международную конкурентоспособность. Если даже оставить за рамками внимания откровенно криминальные эпизоды, когда контроль над теми или иными активами с самого начала устанавливался с целью их разграбления или уничтожения как потенциального источника конкуренции, остается огромное количество случаев, когда массовая скупка предприятий, участков, лицензий и т.д. проводилась без ясно поставленной цели и, главное, не была подкреплена достаточным количеством финансовых, организационных и иных ресурсов. В результате на фоне разговоров о заведомо высокой эффективности частной собственности, в том числе крупной частной собственности, большое количество частных компаний на деле оказались очевидно несостоятельными с точки зрения качества управления оказавшимися под их контролем реальными активами.

Даже если эта несостоятельность и не выражалась в прямой деградации соответствующих производств, их технический и организационный уровень по меркам международной конкуренции снижался либо просто оставался ниже некоего критического уровня, необходимого для долгосрочного выживания в условиях глобализованной экономики[10].

Несмотря на то, что в большинстве случаев данный мотив в демагогических целях используется представителями антисистемной оппозиции (как это прочитывается в известных клише: «уничтожение советской промышленности», «деиндустриализация страны по заказу Запада» и т.п.), на самом деле его влияние весьма существенно сказывается также и на восприятии крупных собственников представителями групп, прочно вписанных своими интересами в современный российский капитализм — наемными менеджерами, представителями государственного бюрократического аппарата, правоохранительной системы, творческой интеллигенции и др. Социологические опросы обнаруживают, что в их сознании представители крупного бизнеса не ассоциируются с рачительным хозяйствованием или тем более созданием новых и перспективных направлений и отраслей. Несмотря на то, что во многих случаях (если не в большинстве) пассивные или негативные стороны распоряжения частными собственниками своими активами имеют определенные объективные основания (неблагоприятный деловой и инвестиционный климат, общее ощущение нестабильности, административные барьеры и помехи, ограниченный доступ к кредитным ресурсам, дефицит кадров и т.д.), бездействие и наносимый ущерб в умах социально активных групп населения субъективно ассоциируются с группой собственников или даже с самой крупной частной собственностью, пусть и применительно к условиям конкретной страны и конкретной эпохи.

Так или иначе, но названный мотив, безусловно, вносит серьезный вклад в поддержание представления о неоправданное™ нынешней системы собственности на крупнейшие хозяйственные активы с точки зрения ее общественно-экономической эффективности.

6

Еще одним фактором является дефицит международной легитимности нынешних российских крупных предпринимателей в качестве собственников. Несмотря на то, что в последнее время вроде бы наступило некоторое улучшение, в целом отношение к нашим предпринимателям на Западе остается настороженно-скептическим. Особенно ярко это проявляется при попытках российских предпринимателей приобрести в других странах сколько-нибудь существенные активы. В этих случаях презумпция невиновности перестает срабатывать, и дефицит легитимности прав российских инвесторов на принадлежащие им активы внутри страны начинает отзываться стремлением ограничить их экономическое присутствие за ее пределами.

Отчасти вина за это лежит на российской власти, которая, крайне прохладно относясь к правам собственности внутри страны, не может эффективно защищать их за ее пределами. Политически мотивированные обвинения конкретных российских предпринимателей, еще вчера принимавшихся на самом высоком уровне в Кремле, в мошенничестве, взяточничестве и хищениях с немедленным объявлением их в международный розыск, естественно, не могут не порождать опасливого и скептического отношения к российскому частному предпринимательству вообще[11].

Но и сами предприниматели немало сделали для закрепления такого рода отношения к себе. Использование в междоусобной конкурентной борьбе кампаний по дискредитации соперников через средства массовой информации, сомнительные юридические атаки посредством «дружественных» судов и государственных регуляторов, жесткие силовые акции без оглядки на степень их законности — все это, безусловно, подрывало и продолжает подрывать отношение к ним за пределами страны как к законным собственникам и добропорядочным бизнесменам. Не способствуют укреплению международной легитимности российских инвесторов и постоянные «разборки» между ними с использованием зарубежных, в том числе американских судов, когда предполагаемые «законные владельцы» российских частных компаний обвиняют друг друга в рэкете, шантаже, кражах, мошенничестве, организации заказных убийств и всех прочих смертных грехах[12].

Мешает им здесь и традиционная юридическая непрозрачность структуры собственности на многие крупные активы, формально принадлежащие многочисленным юридическим лицам. Многоступенчатость схем контроля и множественность сделок по приобретению тех или иных долей в компаниях создают благоприятную почву для оспаривания легитимности тех или иных приобретений. В такого рода сложных схемах всегда при желании можно найти относительно слабое звено, воспользовавшись которым можно поставить под сомнение правомерность владения соответствующими активами их нынешними собственниками.

Так или иначе, но в итоге сложилась ситуация, когда любые сделки, подразумевающие участие российского капитала в управлении крупными активами в странах Запада, прежде всего в Европе, вызывают публичные сомнения в легитимности этого капитала, а это, в свою очередь, усиливает соответствующие сомнения в среде самого российского общества.

7

Наконец, еще один, без сомнения, важнейший фактор, который следует назвать в этом ряду, — это особый, специфический характер российской приватизации 1990-х годов, породивший целый букет проблем различного свойства, и прежде всего — проблемы, непосредственно связанные с легитимностью прав на приобретенные в процессе приватизации крупные хозяйственные активы. (Здесь еще раз следует оговориться, все, что будет сказано ниже, не относится к попавшей в орбиту массовой приватизации личной собственности (жилье, дачные участки) и мелким производственным активам типа магазинов, предприятий службы быта, небольших мастерских и т.п.)

Сегодня можно утверждать, что российская приватизация 1990-х годов превратилась в важнейший фактор нестабильности отношений собственности и низкой общественной оценки степени их легитимности.

Наиболее явным фактором, обусловившим именно такую оценку прошедшей приватизации, является высокая степень ее криминализации, выходящая за рамки допустимого в столь чувствительном для экономики страны и ее населения вопросе. Независимые исследования и доклады, посвященные приватизационным процессам в России первой половины 1990-х годов, пестрят примерами абсолютно незаконных действий: открытым хищением и присвоением средств, использованием заведомо ложных документов и сведений, организацией заведомо неправосудных судебных решений и применением неприкрытого насилия — от захватов зданий и документации до организации убийств. При этом огромное количество такого рода эпизодов, следствием которых стал переход значительной доли ныне существующих крупных реальных активов под контроль их нынешних собственников, так и остались нерасследованными, а результаты их — не пересмотренными в установленном законом порядке. Результатом этого является то, что право собственности на огромное количество активов, формально признаваемое сегодня за нынешними владельцами (в результате продаж и перепродаж, слияний и поглощений большинство их после приватизации сменилось, во многих случаях даже по нескольку раз), в своей первооснове имеет криминальное происхождение.

Естественно, что использование уголовных методов и, соответственно, участие в этом процессе криминальных структур, является неизбежным следствием любого процесса раздела и передела собственности и в этом смысле до известной степени допустимой платой за проведение общественно необходимых реформ. Вместе с тем ситуация, при которой масштабы использования криминала и криминальных методов превышают определенную критическую величину, неизбежно ведет к тому, что весь этот процесс приобретает в глазах общества, да и самого государства, отчетливо криминальный характер. Собственно, именно это и произошло с российской приватизацией — применительно к ней само выражение «криминальная приватизация» стало своего рода расхожим клише.

Несмотря на то, что с формальной стороны этот вопрос вроде бы закрывается сроками давности как по самим приватизационным сделкам, так и по связанным с ними уголовным эпизодам, отношение к собственникам это меняет мало. За крупными собственниками, возникшими на горизонте российского предпринимательства в период «большой» приватизации, до сих пор тянется шлейф обвинений, как минимум, в мошенничестве и подлогах, а часто — и в более тяжких преступлениях, включая прямые хищения и организацию заказных убийств. В этой ситуации совершенно не удивительно, что призывы не подвергать сомнению существующий статус-кво в этой сфере активной частью населения не разделяются. Восприятие крупного собственника как бандита в дорогом костюме с претензиями на респектабельность и на роль носителя блага для страны и ее экономики продолжает оставаться преобладающим при оценке последствий приватизации 1990-х годов.

Оборотной стороной криминальной составляющей является высокая степень коррумпированности государственных органов, занимавшихся в тот период организацией и проведением приватизационных процедур. Не вдаваясь в детали, можно отметить, что огромное количество изъятий из правил, отдельных распоряжений правительства и президентских указов, касавшихся индивидуальных случаев, создавало условия для активного участия в приватизации государственных служащих, открыто использовавших в этих целях свое служебное положение. Хотя факты прямого получения взяток за создание особых условий при приватизации отдельных предприятий или за формальную легализацию (часто уже постфактум) самовольно присвоенных активов, подпадающие под статьи Уголовного кодекса, имели место далеко не всегда, использование служебного положения для личной выгоды имело, согласно господствующему мнению, массовый характер и являлось скорее правилом, нежели исключением из него. Вне зависимости от степени обоснованности обвинений в отношении конкретных личностей по конкретным эпизодам, коррупционный характер процесса «большой приватизации» в целом является фактом общественного сознания и в качестве такового оказывает существенное влияние на оценку правомерности ее итогов.

Далее. Вышеупомянутые многочисленные изъятия из общих правил и процедур, обилие случаев приватизации не по закону, а «по указу» (даже в случаях, когда это в принципе допускалось законодательством при достаточно широком его толковании) уже сами по себе, вне зависимости от наличия или отсутствия в них элементов коррупции, также снижают оценку легитимности приобретаемых таким образом прав собственности. Общее ощущение хаотичности приватизации, отсутствия простых и понятных правил, соблюдаемых всеми участниками процесса (что является обязательным элементом при оценке его результатов как справедливых и честных), запутанность и нестабильность процедур — все это важные составляющие, обусловливающие квалификацию приватизации в общественном сознании несправедливой и, следовательно, неокончательной.

Для оценки прошедшей «большой приватизации» в категориях справедливости и соответствия общественным интересам помимо процедурных вопросов большое значение имел также вопрос о размерах компенсации, которую государство в качестве собственника приватизируемых активов получало за отказ от своих прав на соответствующие активы.

Понятно, что взвешенно и добросовестно оценить, насколько справедлив конкретный размер компенсации по конкретным объектам чрезвычайно сложно. Сторонники минималистского подхода отмечают, причем вполне обоснованно, что с учетом всех возможных рисков, сопровождающих процесс приватизации в переходной экономике, при определении «справедливой» цены ориентироваться на текущую стоимость аналогичных объектов в развитых экономиках было бы в принципе неверно. По той же причине в данном случае было бы некорректно определять «настоящую» стоимость приватизируемых объектов на основе оценки затрат на создание аналогичных объектов в текущих ценах.

Не вполне приемлем здесь и подход, базирующийся на оценке текущей доходности приватизируемых объектов: помимо фактора повышенных институциональных рисков, его использование в условиях российской экономики 1990-х годов сильно затруднялось бы крайне низкой финансовой прозрачностью действующих предприятий и отсутствием адекватной существовавшим условиям детально разработанной системы финансового учета и отчетности. Более того, при отсутствии прозрачных конкурентных рынков, в условиях сильной сегментированности и даже фрагментированности экономического пространства текущая доходность бизнеса в большей степени определялась факторами неэкономического порядка, нежели реальными характеристиками хозяйственных активов. Соответственно, ценность приватизируемых активов для приобретателя в значительной мере определялась его личными возможностями, положением вадминистративной системе координат, наличием мощного криминального «прикрытия» и тому подобными вещами, что делало крайне проблематичной возможность объективной оценки активов по этому критерию. Еще более призрачной была возможность оценить долгосрочную, перспективную доходность приватизируемых активов, неотделимую от вопроса о размерах необходимых капитальных вложений и прогноза основных параметров использования активов на длительную перспективу, что в условиях сильной неопределенности этих параметров было попросту невозможно.

Наконец, такой универсальный на первый взгляд инструмент, как проведение открытых торгов и аукционов, в реально существовавших в начале и середине 1990-х годов условиях также не мог давать гарантии определения «истинной» цены объектов. Эффективное использование этого инструмента возможно только при условии относительно открытой системы, обеспечивающей реальный доступ к торгам большого количества хозяйствующих субъектов, обладающих соответствующими финансовыми, организационными и управленческими ресурсами. Естественно, что политические и экономические реалии того периода такую возможность практически исключали.

В результате, по мнению части экономистов, величина «справедливой» цены оказывалась практически неопределимой, а диапазон экономически оправданных возможных оценок приватизируемых объектов — чрезвычайно широким. Соответственно, с этой точки зрения, нет серьезных оснований говорить о том, что приватизация проводилась по многократно заниженным, «бросовым» ценам.

Есть, однако, и альтернативная точка зрения, которая пользуется гораздо большей поддержкой в общественном сознании. Согласно ей, несмотря навсе методологические и технические сложности, в том числе обрисованные выше, государство было обязано определить для себя некий уровень цен на приватизируемые объекты, который бы отражал их реальную ценность в случае нормального использования при нормальных же условиях, и не допускать передачи их в частную собственность без получения бюджетом адекватной компенсации. В случаях же отсутствия хозяйствующих субъектов, способных и желающих заплатить за получение в свою собственность цену не ниже установленного вышеописанным образом минимума, государство было обязано предпринять меры для эффективного использования данных объектов в рамках государственного сектора до тех пор, пока не созреют условия для их приватизации на приемлемых для общества условиях. В любом случае, согласно этой точке зрения, государство не должно было поддаваться паническим настроениям и шантажу со стороны недобросовестных претендентов на государственную собственность и приватизировать принадлежащие ему объекты на, по существу, навязанных ему условиях, исходя из произвольно установленных самим же государством жестких временных ограничений и предельных сроков.

Эта альтернативная точка зрения также, безусловно, не лишена слабых мест и может быть подвергнута обоснованной критике, но сам факт ее популярности и огромного воздействия на общественное сознание неоспорим. В последнем не просто преобладает, но и укоренилось представление о том, что «большая» приватизация произошла фактически в форме раздачи бывшей государственной собственности ограниченной группе физических лиц. При этом компенсация за передачу прав собственности в бюджетах различных уровней несопоставима с реальным эффектом, полученным частными собственниками в результате использования ими новоприобретенных активов.

Другими словами, независимо от степени справедливости такого восприятия, большинство населения страны, в том числе политически активной его части, убеждены в том, что крупнейшие российские предприятия, в первую очередь предприятия сырьедобывающего комплекса, получены первыми (а в большинстве случаев и теперешними) их собственниками практически за бесценок, а крупнейшие из этих собственников, ставшие благодаря контролю над этими предприятиями богатейшими гражданами России, являются фактически «назначенными» миллиардерами. Самое важное, в этом убеждена и подавляющая часть политического класса страны — совокупности лиц, в той или иной степени участвующих в процессе принятия политических решений, определяющих как ближайшие, так и более долгосрочные перспективы ее развития.

Однако масштабные изъяны процесса приватизации не сводятся к криминальности, коррупционности и хаотичности процесса, а также отсутствию достаточно значительного эффекта в плане роста финансовых поступлений в бюджеты различных уровней. В принципе, все эти вещи могли бы быть «проглочены» обществом, если бы в итоге приватизации возникла более или менее сбалансированная структура распределения собственности, обеспечивающая, с одной стороны, эффективное использование основных активов для экономического роста, а с другой — возможность для большинства населения так или иначе получить свою долю в результате этого роста. В реальности же приватизация в том виде, в котором она была проведена, не смогла решить эту задачу, и ниже мы попытаемся аргументировать этот вывод.

8

Помимо социально-политических проблем, так или иначе порожденных процессом приватизации, ее результат также не оправдал общественных ожиданий.

Возникший в результате приватизации большого количества бывших государственных предприятий частный сектор российской экономики оказался неспособным выполнить ряд важнейших с точки зрения интересов большинства населения задач, ради решения которых авторы приватизации в том виде, в котором она фактически произошла, призывали общественное мнение смириться с неизбежными (или якобы неизбежными) ее издержками в виде коррупции в государственном аппарате, попадания бывшей государственной собственности в случайные руки, роста роли криминала в экономике, неоправданного роста социального и имущественного расслоения общества и т.д. Население пытались убедить в том, что, во-первых, частное управление хозяйственными активами всегда и заведомо эффективнее государственного и, следовательно, обеспечит более высокие темпы экономического роста, и, во-вторых, в том, что после завершения так называемого первичного накопления капитала возникшая конкуренция быстро разорит случайных и криминальных собственников, не способных эффективно распорядиться попавшими под их контроль крупными предприятиями, и произойдет перераспределение контроля и собственности на эти важные активы в пользу наиболее способных и эффективных менеджеров и собственников. В результате, как утверждалось, страна вступит в полосу длительного устойчивого экономического роста, который повысит спрос экономики на дисциплинированную и квалифицированную рабочую силу, на элементы человеческого капитала и тем самым приведет к общему быстрому росту доходов, появлению мощного «среднего» класса, сглаживанию имущественных и социальных различий и в целом к росту выгод всего населения страны от использования растущего благодаря деятельности частного капитала экономического пирога.

Сегодня, однако, можно констатировать, что роль и возможности возникшего в России частного сектора оказались гораздо более скромными.

Прежде всего, тезис о заведомо высокой эффективности управления активами на частных предприятиях оказался несостоятельным. Теоретически и практически высокая мотивация, связанная с тем, что используемые активы находятся в частной собственности и имеют конкретных владельцев, дает свой эффект только при наличии определенных условий в виде реальной конкуренции, жестких рамок закона, охраняемых всей мощью государственной власти, а также сознательной политики государства по направлению частнохозяйственной деятельности в те сферы, где она способствует развитию экономики и общества в целом. В противном случае вся энергия частного сектора оказывается направленной на монополизацию рынков и охват наиболее прибыльных видов деятельности, к которым относятся в первую очередь операции с бюджетными средствами, сбор средств у граждан и предприятий через «финансовые пирамиды», а также бизнес, основанный на недобросовестном манипулировании потребительским сознанием и на активной эксплуатации человеческих пороков и слабостей.

Практически все эксперты согласны в том, что как раз подобная ситуация и имела место на протяжении 1990-х годов. Большая часть энергиикрупного (сравнительно крупного в рамках российских реалий того времени) частного капитала была сосредоточена на активном использовании в целях личного обогащения финансовых потоков, связанных с обслуживанием или использованием государственных финансов, экспортом сырья и «улавливанием» личных доходов наиболее обеспеченных слоев российского населения посредством предоставления торгово-финансовых услуг. Частные инвестиции в реальном секторе по существу начались только после «финансового кризиса» 1998 г., связанного в числе прочего с падением цен на основные предметы российского сырьевого экспорта. Фактически, лишь сокращение возможностей сравнительно легкого «отъема денег» у государства и населения, связанное с последствиями падения экспортных цен и финансового кризиса, побудило представителей крупного бизнеса обратить свое внимание на более хлопотные и менее прибыльные сферы деятельности, в том числе в обрабатывающей промышленности.

Однако и в последующий период, как говорилось в первой части, механизм роста частного сектора оставался и остается в большой степени завязанным на экспорт углеводородного сырья и металлов, с одной стороны, и улавливание связанных с ним доходов определенной части населения — с другой. Следствием такого характера развития российского частнопредпринимательского сектора является, во-первых, уже отмечавшееся выше неэффективное использование реальных активов, оказавшихся в результате приватизации под контролем частного капитала, а во-вторых, закрепление за российским капитализмом нетехнологичных, не требующих использования значительных людских и интеллектуальных ресурсов и в долгосрочном плане малоперспективных сфер экономической деятельности.

Далее. Помимо не оправдавшихся надежд на резкое или просто заметное повышение эффективности использования бывших государственных основных фондов, общественное разочарование в результатах приватизации связано с тем, что она не смогла обеспечить основной части взрослого населения шанса ощутимо улучшить свое социальное и материальное положение. Стоит напомнить, что в начале 1990-х годов приватизация активно преподносилась населению как открытие окна новых привлекательных возможностей для каждого взрослого работающего человека. В реальности же параллельно с процессом приватизации (хотя далеко не всегда и не обязательно в связи с нею) происходило, наоборот, закрытие новых возможностей для существенных страт и групп в обществе, в том числе групп, занимавших до этого в обществе достаточно высокое положение. В категорию так называемых «новых бедных» попала очень значительная часть государственных служащих среднего и низшего звена, в том числе военнослужащих, работников сферы образования и здравоохранения; преобладающая часть творческой интеллигенции, высшего и среднего звена технических специалистов. Только единицы из них, особенно если не принимать во внимание самую молодую часть этих групп, смогли найти для себя привлекательные возможности в частном секторе как в роли высокооплачиваемых наемных работников, так и в роли индивидуальных или коллективных предпринимателей. Остальные же с появлением в России частнопредпринимательского сектора не ощутили в своем собственном положении никаких изменений к лучшему для карьерного или социального роста. На фоне связанных с переходом к «рынку» высоких ожиданий, активно поддерживавшихся в том числе и усилиями «реформаторской» элиты, это воспринималось как отражение несправедливости и «неправильности» происходивших процессов. Естественно, подобное ощущение находило свое отражение и в неприятии приватизации как процесса, обманувшего личные ожидания этих людей, что, безусловно, снижало в общественном сознании и степень легитимности ее результатов.

Наконец, определенную роль в формировании охарактеризованного выше отношения сыграли и случаи прямого обмана, а также пренебрежительного отношения к соблюдению юридически и политически корректных форм осуществления приватизации. В частности, серьезные долгосрочные последствия имела так называемая «залоговая приватизация» 1997-1998 гг., которую многие расценивают как циничную и по форме (передача государственных пакетов акций «в залог» без намерения погашать полученный под него символический кредит), и по содержанию (получение под видом кредита государственных же средств, ранее переведенных на счета кредиторов) передачу потенциально наиболее ценных государственных активов немногочисленной группе специально отобранных частных лиц. Хотя непродолжительная кампания «залоговых аукционов» не могла принципиально изменить картину распределения собственности, основные черты которой сформировались еще до начала «залоговой приватизации», она, безусловно, усилила в обществе ощущение нелегитимности происходящего, в том числе и у тех, кто спустя несколько лет оказался в положении людей, чье мнение по этому поводу могло сыграть важнейшую роль в судьбе основных бенефициаров приватизации и полученных ими в собственность активов. Появление в высказываниях представителей власти упоминаний о «назначенных миллиардерах» на самом деле является отзвуком и долгосрочным последствием использования рядом частных бизнес-групп того периода откровенно циничных, игнорирующих потенциальную роль общественного мнения форм взятия под свой контроль крупнейших добывающих предприятий, ставших впоследствии основой принадлежавших им так называемых «олигархических империй».

Таким образом, особенности и результаты российской приватизации стали одним из важнейших факторов, породивших и закрепивших скептическое отношение к правам собственности владельцев крупных хозяйственных активов. Не отменяя и не уменьшая действие всех остальных факторов, упомянутых в настоящем разделе, сомнительные стороны процесса приватизации 1990-х годов продолжают выступать в качестве серьезного препятствия на пути реальной легитимации крупной частной собственности в сегодняшней России.

Возможности решения проблемы легитимации крупной частной собственности

Теперь, когда мы выяснили причины и факторы, обусловливающие низкую степень легитимности крупной частной собственности в современной России, можно попытаться сформулировать и пути решения этой проблемы. Ниже представлены некоторые основные направления, по которым общество, государство и бизнес-сообщество должны двигаться, если они заинтересованы в преодолении этого огромного препятствия для поступательного развития страны и ее экономики в средне- и долгосрочной перспективе, а также некоторые первоочередные меры на ближайшие полтора-два года.

1

Учитывая многообразие причин недостаточной легитимности нынешней крупной частной собственности, программа мер по исправлению положения также должна быть комплексной и охватывать разнообразные аспекты проблемы — экономические, юридические, социальные и психологические. Это необходимо подчеркнуть, в частности, в связи с тем, что в рамках обсуждения, которое в последние годы велось на страницах российских изданий, преобладающее место занимали и продолжают занимать вопросы юридического и, в меньшей степени, социально-политического аспектов легитимации, в то время как не менее важные в этом плане экономические и психологические аспекты подчас вообще оставались вне сферы внимания авторов. Однако главным условием и первым шагом в движении к этой цели должно стать признание проблемы и постановки ее как общественной и государственной задачи.

На первый взгляд вышеназванное утверждение может показаться риторическим приемом или общим местом, однако на самом деле за ним стоят вещи весьма конкретные и важные. Легитимация права собственности в общественном сознании и в общественной практике может, конечно, происходить стихийно и подспудно, путем накопления небольших изменений, которые в конечном итоге приведут к качественному скачку, однако подобный путь решения проблемы в существующих условиях займет несколько десятилетий. Сегодняшняя Россия просто не имеет для этого достаточного ресурса времени — отрицательные последствия нерешенности данного вопроса, описанные нами выше, на протяжении столь длительного периода приведут к настолько значительному отрыву страны от группы развитых стран, что вопрос о легитимности крупной частной собственности во многом утратит свою актуальность. Практический результат от легитимизации прав на эту собственность возможен только в случае ее реализации в исторически короткие сроки, а это, в свою очередь, становится возможным лишь при условии, что такая задача провозглашается и, главное, реально становится одной из приоритетных задач государственной политики. Поэтому первым шагом на пути решения проблемы в обязательном порядке должно стать ее публичное признание в качестве важной общегосударственной задачи и принятие программы мер для ее решения.

Что же касается основных направлений, по которым должна строиться работа по легитимации крупной частной собственности, лежащей в основе постсоветской экономики России, то они определяются необходимостью преодолеть действие каждого из факторов, описанных выше, прежде всего исторической инерции массового сознания; идеологем, рожденных политическими противостояниями последних пятнадцати лет; непрозрачностью российского крупного бизнеса и специфическими инструментами, используемыми им для обеспечения своего политического прикрытия; наследием кампании приватизациии государственной собственности 1990-х годов.

В данном списке порядок, в котором перечислены названные нами факторы, не является случайным. В частности, вопросы, связанные с необходимостью достижения минимального общественного согласия по поводу итогов «большой» приватизации, и, в первую очередь, получивших скандальную известность «залоговых аукционов» середины 1990-х годов, совершенно осознанно помещены нами в конец списка, несмотря на то, что в общественной дискуссии последних лет они неизменно пребывали в центре внимания. На самом деле, как мы пытались показать выше, вопрос об общественном утверждении итогов приватизации (на тех или иных конкретных условиях), представляет собой лишь часть, и притом не самую центральную, более общей проблемы легитимации в России частной собственности на крупные хозяйственные активы. Без решения в той или иной форме этой более общей проблемы с учетом всех ее причин и аспектов предлагающиеся варианты легитимации последствий «залоговой приватизации», будь то в форме взимания компенсационного налога или в какой-то другой, более сложной форме, все равно окажутся не более чем временным, локальным мероприятием, не способным обеспечить крупным собственникам полноценную легитимность и уверенность в неприкосновенности их собственности, обществу — ощущение справедливости, а государству — надежную экономическую базу. Именно по этой причине мы предлагаем рассматривать возможные варианты «подведения черты» под итогами приватизации крупных государственных хозяйственных активов в 1990-е годы только в контексте программы мер по реабилитации и общественному признанию крупной частной собственности как таковой. При этом мы исходим из общей посылки о том, что речь идет не о простом признании итогов приватизации со стороны государственной власти (тем более, что формально подобное признание уже есть и простое повторение ранее уже звучавших со стороны высших должностных лиц заявлений на эту тему принципиальным образом ничего не изменит), а о программе взаимных шагов со стороны бизнеса и власти, создающих условия для общественного признания нормальности и разумности реально складывающихся отношений собственности, в том числе и на крупные, общественно значимые хозяйственные активы.

Описанный выше подход представляется особенно важным и, более того, абсолютно необходимым с учетом того обстоятельства, что процесс приватизации государственной собственности еще не завершен, и в предстоящие годы (в период до 20102011 гг.) нам предстоит стать свидетелями продажи крупных государственных пакетов акций предприятий в сфере телекоммуникаций, транспорта, электроэнергетики и, возможно, некоторых крупных институтов финансового сектора. Совершенно очевидно, что с точки зрения оправданности и эффективности продолжения приватизации вопрос о легитимности крупной частной собственности в России должен быть решен (пусть и не в полной мере, но хотя бы в главном) еще до того, как остающиеся в руках государства крупные куски собственности в тех сферах, где от непосредственного владения ими решено отказаться, будут тем или иным способом передаваться в частные руки. С другой стороны, и сам процесс дальнейшей приватизации, в последние годы явно буксующий[13], получит в этом случае дополнительный импульс.

Для решения же общей проблемы легитимации крупной частной собственности необходимо, повторимся, предложить государству и бизнесу выполнить определенный набор мер, которые бы нейтрализовали или, по крайней мере, существенно ослабили действие сформулированных в предыдущем разделе факторов, обусловливающих нынешний дефицит ее легитимности.

2

Итак, первым шагом в направлении решения данной проблемы должна стать попытка прервать историческую традицию выводить любые крупные производительные активы из числа объектов, которые в принципе должны находиться в частной собственности. Для этого государство, причем именно оно, как единственный, в представлении основной части населения, выразитель не частных, а национальных интересов, должно предпринять, как минимум, следующие шаги.

1. Концептуально и практически зафиксировать границы, в рамках которых естественно обусловленная общественная собственность на земельные и природные ресурсы должна реализовываться в непосредственной (государственное владение и управление) либо опосредованной (налоговые и лицензионные выплаты) формах, определив тем самым сферу, за пределами которой права частных собственников не могут быть поставлены под сомнение под предлогом «приватизации общенационального достояния». Для этого необходимо внести полную ясность, во-первых, в вопрос о том, какие объекты (в обозримом будущем и с учетом общественного сознания на нынешнем этапе) в принципе не могут находиться в частной собственности и быть объектом приватизации по соображениям социальной справедливости и общественной безопасности; а во-вторых, какие активы должны находиться в распоряжении частных компаний и лиц без получения ими полномочий полных и безраздельных собственников, то есть с теми или иными изъятиями из таких полномочий.

Сегодня практически всем очевидно, что такие сферы есть и должны сохраняться в пределах обозримого будущего. Например, попытки включить вчисло объектов частной собственности основные природные ресурсы (лесные и водные ресурсы, запасы природных ископаемых, другие хозяйственные ресурсы естественного происхождения) с очевидностью не будут приняты обществом и будут лишь компрометировать класс крупных собственников вообще. По той же самой причине концепция природной ренты, которая возникает в случае частнопредпринимательского использования естественных ресурсов общества и которая должна изыматься в пользу общества через механизм налоговых, лицензионных и иных рентных платежей, должна быть четко сформулирована на государственном уровне. И у общества, и у тех, кто на правах пользователя распоряжается теми или иными хозяйственными объектами, не являющимися продуктом частнохозяйственной деятельности (природные ресурсы, историческое наследие, а также права и привилегии, производные от государственного суверенитета), должно быть четкое представление о том, что возникающие в процессе их использования права распоряжения не являются полноценными правами собственности, а соответствующие ограничения и изъятия — четко сформулированы и закреплены в законодательных актах. Другими словами, частный собственник, равно как и власть должны иметь четкое и, главное, общее для всех взаимодействующих в экономической жизни сторон представление о том, до каких пределов может распространяться сфера действия права частной собственности с точки зрения возможных объектов владения и распоряжения. Вопросы о том, могут ли, например, находиться в частной собственности запасы природных ресурсов, объекты транспортной инфраструктуры общенациональной важности (экспортные трубопроводы, территории портов, транспортные коридоры), объектыжизнеобеспечения населения, объекты исторического наследия, представляющие общественную угрозу средства разрушения или экологически опасные объекты и т.д., должны быть решены политически, в общем виде, без привязки к тем или иным конкретным случаям и объектам. Точно так же политически и абсолютно прозрачно должны быть решены вопросы о том, в какой степени активы и права, связанные с использованием общенациональных ресурсов (например, лицензии на освоение месторождений полезных ископаемых, на использование лесных или водных ресурсов, равно как и хозяйственные структуры, ими владеющие), могут быть объектом свободной купли-продажи в рамках частнохозяйственного сектора. Если сохранение тех или иных ограничений на свободное распоряжение этими правами и активами признается целесообразным (на практике оно и не может быть полностью свободным, во всяком случае в рамках государства, обладающего своими собственными, отличными от бизнеса функциями), то они должны быть сформулированы в явном и прозрачном виде и надлежащим образом юридически оформлены. В противном случае возникает почва д ля глубоких и затяжных конфликтов, существенно ухудшающих общий экономический климат в стране.

2. В отношении сфер и областей, не затрагиваемых вышеописанными ограничениями, признать частную собственность нормальной и естественной в отношении любых хозяйственных активов вне зависимости от их размеров и значимости.

Выражением такого признания должна стать публичная поддержка процессов консолидации бизнеса и собственности в таких областях на частнохозяйственной основе. Государство должно открыто и публично заявить о готовности поддержи-вать и защищать от неблагоприятных воздействий среды крупные частные корпорации как опору российской экономики, как основу ее будущего хозяйственного могущества.

3. Наконец, государство должно сделать крупный частный бизнес своим реальным партнером в решении общенациональных задач.

Концепция государственно-частного партнерства, безусловно, должна быть интегрирована в государственную политику, но не в вульгаризированной форме «добровольного» финансирования бизнесом тех или иных государственных программ, а в своем изначальном смысле — как использование партнерских деловых отношений между государственными органами и частными корпорациями, прежде всего крупнейшими, при решении хозяйственных вопросов и задач, имеющих общественное значение и соответствующие масштабы.

Меры, изложенные выше, сами по себе, конечно, не смогут полностью нейтрализовать негативное воздействие исторического сознания и традиции на общественное восприятие крупной частной собственности, но, во всяком случае, заложат основы для более уважительного или, по крайней мере, менее скептического к ней отношения со стороны значительных сегментов общественного мнения.

3

Для полноценной легитимации крупной частной собственности, в том числе и в первую очередь собственности, возникшей в результате прошедшей в стране в 1990-е годы приватизации, необходимо подвести черту под темой «олигархии» и «олигархического капитализма».

Выше, в рамках соответствующего раздела, мы уже отмечали тот колоссальный вред, который нанесла идее легитимности крупной собственности на средства производства «антиолигархическая» кампания 2003-2004 гг., фактически отождествлявшая приобретение крупной частной собственности с грабежом и воровством, а самих собственников — с паразитами, не приносящими экономике страны ничего, кроме вреда. Необходимо, чтобы не отдельные представители экспертного сообщества, а государство в лице его высших должностных лиц и органов официально сняло все претензии к крупному капиталу, имея в виду якобы изначально присущее ему стремление к узурпации политической власти. Другими словами, должно прозвучать ясное и несам факт надвусмысленное признание того, что личия у отдельного гражданина или группы лиц крупных или даже очень крупных хозяйственных активов не является основанием для квалификации его как «олигарха», а высокая степень концентрации экономической силы в крупных корпорациях и холдингах — для квалификации экономической системы как «олигархической».

Необходимо четко определить, что негативный смысл, связанный с подобного рода терминами, имеет реальное отношение к действительности тогда и только тогда, когда экономическая сила и крупная собственность опираются на использование в частных и корыстных интересах политико-административных возможностей государства, причем на сугубо частной, непрозрачной и непубличной основе. Другими словами, речь идет об основанном на преследовании корыстных личных интересов сращивании бизнеса и политической власти для незаконного использования в этих целях административных возможностей государства. Соответственно, борьба с этим пороком является внутренним делом государственного аппарата и не должна служить основанием для обвинения целого социального класса в заведомо антиобщественных наклонностях и действиях. Именно на этой базе в дискуссии об «олигархах» в России на государственном уровне должна быть поставлена точка.

В принципе, участие крупного капитала в политике представляется нормальным и неизбежным. Напротив, отказ от него, полное самоустранение бизнес-сообщества из политической жизни являлось бы вещью противоестественной и противоречило бы не только политическим правам собственников, но и человеческой природе. Учитывая вышесказанное, насущной необходимостью является согласование правил такого участия — правил, которые бы обеспечивали его политически и юридически корректный, прозрачный и подконтрольный обществу характер.

Сутью этих правил должно стать исключение возможности использования крупным капиталом своих финансовых и организационных возможностей для приобретения теневой политической власти и влияния. Это означает обеспечение прозрачности и максимальной регламентированности процесса принятия государственных решений по вопросам, чувствительным для крупного бизнеса, обязательное проведение публичной политической дискуссии по наиболее важным из них. Столь же жестко должен быть регламентирован процесс сбора и анализа информации, предваряющий и создающий основу для принятия таких решений, с тем чтобы исключить привлечение к этому процессу подконтрольных тем или иным бизнес-группам либо очевидно ангажированных экспертов и экспертных структур.

Частью и обязательным условием принятия такого рода правил должно стать применение более жестких требований к финансовой прозрачности и ответственности за возможные злоупотреблениялиц, обладающих правом принятия решений в государственном аппарате, подробное регламентирование их служебных и финансовых взаимоотношений с любыми негосударственными структурами. Необходимо также усиление служебного и политического контроля по отношению к государственным служащим, обладающим по роду своей деятельности информацией и возможностями, представляющими коммерческую ценность.

При этом должен быть в полной мере учтен зарубежный опыт законодательного оформления и регулирования лоббистской деятельности, а также административных и иных мер, направленных на предотвращение «конфликта интересов» при выполнении своих обязанностей должностными лицами, в первую очередь тех из них, кто принимает решения на наиболее «чувствительных» с этой точки зрения участках.

4

Вместе с тем необходимо отметить, что подведение черты под прошлыми и нынешними обвинениями крупных собственников в приобретении теневой политической власти, а также в использовании этой власти для присвоения, нецелевого использования и вывода за рубеж общественно значимых экономических активов (что, собственно, и составляет суть «олигархизма»), потребует также беспрецедентных мер по увеличению прозрачности крупного бизнеса и его открытости для государственного и общественного контроля.

По сути, потребуется основательный демонтаж созданной в 1990-е годы модели «оффшорного» капитализма, в рамках которой преобладающая часть активов российского «большого бизнеса» оказалась формально принадлежащей компаниям, созданным в иностранных юрисдикциях, — компаниям абсолютно непрозрачным и находящимся вне зоны досягаемости для национальных (а часто и любых других) регулирующих и контролирующих органов. Несмотря на то, что для вывода центров владения и центров прибыли российских компаний в зарубежные юрисдикции у их фактических владельцев имелись серьезные, в том числе далеко не всегда криминальные основания, сохранение такой модели на будущее поставит под угрозу весь проект легитимации крупной частной собственности и даст основания для различного рода сомнений и подозрений, с одной стороны, и для соблазна конвертировать теневую собственность в теневую власть — с другой.

Резкое и существенное повышение степени прозрачности крупного российского бизнеса, отказ от «оффшорной» модели ее построения весьма помог бы устранению или хотя бы ослаблению еще двух факторов, выступающих, как мы отметили выше, причиной недостаточной легитимности крупной частной собственности в России, а именно: широко распространенного представления о малоэффективности использования крупными собственниками их производственных активов и дефицита их международной легитимности.

Действительно, отмеченные нами в части, посвященной причинам недостаточной легитимности крупной частной собственности в России, случаи пассивного или даже откровенно бессмысленного распоряжения ранее приобретенными активами со стороны крупных собственников связаны в том числе и с анонимным характером владения ими. Внесение большей ясности в вопрос о конечных собственниках тех или иных активов, появление у всех участников деловых отношений, в том числе у потенциальных инвесторов и кредиторов, более широких возможностей для сбора и анализасоответствующей информации, безусловно, будет оказывать на крупных собственников дисциплинирующее воздействие, а также способствовать более быстрому удалению с экономической сцены откровенно неэффективных и недобросовестных предпринимателей.

Действительно, нынешняя ситуация, при которой границы существующих бизнес-групп остаются размытыми и неопределенными в силу недоступности полной информации о структуре собственности на те или иные активы, сильно затрудняет объективную оценку их эффективности. Активное использование внутри групп трансфертных цен, показ прибыли в тех или иных звеньях производственных цепочек по выбору собственников группы делают невозможной оценку действительной рентабельности отдельных активов, позволяет завышать соответствующие параметры одних из них за счет других. Помимо повышения общего уровня рисков для хозяйственной и инвестиционной деятельности, такая непрозрачность отношений внутри групп влечет и репутационные потери для частного капитала в целом, так как создает впечатление, что частные собственники ведут производство на грани рентабельности или даже с убытками, то есть, по сути, разоряют принадлежащие им предприятия; причем далеко не всегда очевидно, является ли это частью продуманных схем, или следствием реальной некомпетентности и недобросовестности.

Вышеописанная непрозрачность собственности и контроля над ней в рамках российских бизнесгрупп позволяет им сравнительно легко планировать и организовывать нелегальные трансграничные финансовые потоки, означающие не только уход от налогообложения, но и нанесение ущерба миноритарным собственникам — по сути, обман мелких инвесторов и кредиторов. Помимо обвинений в мошенничестве (которое по меркам экономически развитых стран является отнюдь не невинной «игрой с законом», а серьезным преступлением, подлежащим реальному уголовному преследованию), это ведет к тому, что большинство крупных групп российских частных собственников оказываются «под колпаком» западных спецслужб и правоохранительных органов[14], что отнюдь не способствует улучшению имиджа и репутации российского частного капитала в развитых странах.

Косвенным подтверждением того, что непрозрачность российского крупного частного бизнеса влечет за собой большие репутационные и, как следствие, финансовые потери (хотя бы в качестве значительных и, возможно, растущих упущенных возможностей), является и то, что в структуре притока в Россию частного иностранного капитала как в форме заимствований российским предприятиям, так и в форме вложений в корпоративные ценные бумаги преобладают вложения в предприятия с государственным участием. Хотя обычно аналитики связывают это с агрессивным или даже гипертрофированным участием государства в хозяйственной деятельности («строительство госкапитализма»), в немалой степени это связано и с тем, что большинство потенциальных инвесторов оценивают коммерческие риски в российском частном секторе, связанные с его непрозрачностью, как весьма высокие. Как уже отмечалось, многоступенчатость схем, обеспечивающих конечным собственникам контроль за находящимися в их распоряжении активами, вовлечение в них различных оффшорных компаний, не имеющих ни истории, ни доказательств добропорядочности и надежности управляющих структур, равно как и юридической чистоты сделок по приобретению тех или иных активов[15], порождают у потенциальных кредиторов и инвесторов вполне закономерные опасения.

С другой стороны, раскрытие информации, способной пролить свет на чувствительные стороны хозяйственной деятельности крупных собственников в прошлые периоды, в свою очередь, требует известного рода гарантий со стороны государства. В первую очередь это касается гарантий непреследования за имевшие место в прошлом отступления от норм валютного контроля и использование механизмов трансфертного ценообразования. Естественно, степень «деликатности» подлежащей раскрытию информации не следует переоценивать: в общих чертах она не представляет собой никакой тайны для государства с его огромными возможностями контроля за движением людей и финансовых потоков. Что же касается деталей, то наличие или отсутствие информации по ним не играет критической роли для возбуждения уголовных дел или использования иных форм преследования, как открытого, так и завуалированного, со стороны государства. Как показывает практика, отсутствие широко публикуемой информации в таких случаях легко компенсируется политической волей к преследованию и использованием административных рычагов. Тем не менее определенные правовые гарантии в этом случае необходимы хотя бы для того, чтобы неформальные договоренности с государством имели юридическое основание.

Таким образом, и с этой точки зрения решение проблемы недостаточной легитимности крупной частной собственности в России может быть осуществлено только в форме комплексного пакетного решения, включающего в себя встречные шаги как со стороны государства (отказ от враждебной риторики: публичные мероприятия, повышающие социальный статус крупного бизнеса: предоставление ему возможности участия в политической жизни в рамках согласованных правил, гарантии непреследования за факты игнорирования или нарушения правил валютного контроля и за использование в этих целях механизмов трансфертных цен), так и со стороны крупного бизнеса (отказ от злоупотребления оффшорными механизмами контроля, общее повышение прозрачности отношений контроля и собственности, открытие информации для общего доступа).

При этом следует заметить, что юридическое оформление подобного рода соглашения не может в полной мере зафиксировать его содержание. Реальности хозяйственной и общественной жизни последних полутора десятилетий показывают, что роль неформальной компоненты, роль взаимного согласия по поводу сути вопроса между сторонами, участвующими в договоренности, особенно если в роли одной из них выступает государство, является не просто важной, а даже критической. В условиях, когда государство, выступающее как единый организм, не разделенный на соперничающие ветви, является монопольным источником легитимнойвласти, единственным работающим соглашением может быть только соглашение политическое, то есть соглашение, гарантом выполнения которого является не какая-то стоящая над участниками соглашения властная инстанция, например в лице судебной власти, а политическая добрая воля самих его участников.

5

Наконец, крайне важно для преодоления негативного влияния дефицита легитимности крупной частной собственности в России закрыть в том или ином виде вопрос об итогах приватизации 1990-х годов, который, как мы установили выше, остается серьезным препятствием на пути решения данной проблемы.

На наш взгляд, первое, что в этом отношении необходимо сделать, — это сформулировать ряд исходных положений, которые могли бы быть положены в основу решения этого вопроса. В частности, в качестве таковых могли бы выступить следующие принципы.

1. Несмотря на то, что приватизация в России является свершившимся историческим фактом, ее итоги нельзя просто объявить окончательными и бесповоротными и тем самым поставить в этом процессе завершающую точку. Для того чтобы обеспечить не формальную, а реальную легитимность модели распределения бывшей государственной собственности между конкретными лицами и организациями, чтобы создать механизм противодействия попыткам насильственного, в том числе стихийного ее передела, необходимы дополнительные меры со стороны государства, которые бы обеспечили минимально необходимую меру общественного согласия в этом вопросе.

2. Смысл дополнительных мер по легитимации итогов приватизации должен состоять в первую очередь в добровольном соглашении крупного бизнеса, политических и общественных организаций и государства об определенных условиях, на которых все названные стороны готовы строить свои дальнейшие взаимоотношения. Неотъемлемой частью этого соглашения должно стать утверждение итогов приватизации и подведение черты под дискуссией о ее законности и справедливости. Другими словами, речь должна идти не об изолированном мероприятии (вроде сокращения срока давности по искам, связанным с процедурами приватизации), а о комплексном пакетном соглашении, имеющем политический характер.

3. Конкретное содержание предполагаемых мер должно определяться в результате диалога заинтересованных сторон и их представителей и потому не может быть заранее определено и зафиксировано исходя из чьих-либо субъективных или научно-теоретических представлений. Это тем более справедливо, что все предлагавшиеся в ходе уже идущего публичного обсуждения идеи и меры имеют свои отрицательные стороны и следствия и встречают неоднозначное восприятие в обществе. Более того, в принципе не существует такого решения этого вопроса, которое бы одновременно удовлетворяло всем критериям экономической эффективности и юридической безупречности, не говоря уже о канонах многообразных направлений и течений современной экономической науки, и одновременно — представлениям о справедливости в понимании основных общественных слоев и сил. Главное требование, которое объективно предъявляется к комплексу такого рода мер, — это его приемлемость (в качестве компромиссного решения) для всех значимых общественных и политических сил, разделяющих цель стабильного, мирного и демократического развития страны на основе признания права частной собственности и свободы хозяйственной деятельности.

Вместе с тем некоторые наиболее общие положения относительно состава и содержания этих мер могут быть сформулированы с учетом хода общественной дискуссии на эту тему уже на нынешнем этапе.

Так, очевидно, что сколь бы порочна и социально безответственна ни была возобладавшая в начале 1990-х годов идея «обвальной» приватизации, отмена итогов массовой приватизации, признание их юридически ничтожными неприемлемо по целому ряду соображений как экономического, так и социально-политического характера. Идеи массовой ренационализации и деприватизации должны быть с самого начала оставлены за рамками серьезного обсуждения. Предлагаемые меры не должны предусматривать сколько-нибудь масштабного передела собственности, ставшей объектом приватизации и находящейся сегодня в собственности частных лиц, предприятий и организаций, или даже просто давать повод для начала такого передела. Случаи возвращения ранее переданных в частные руки хозяйственных активов могут иметь место, но лишь в качестве единичных случаев, когда иное решение проблемы, по преобладающему мнению, технически и политически невозможно.

Вместе с тем столь же очевидно, что безоговорочное признание за всеми нынешними собственниками права на бесконтрольное и ничем не обусловленное осуществление прав собственности на находящиеся в их распоряжении активы в полном объеме, без каких-либо изъятий и ограничений, также является политически и экономически неприемлемым решением. В ситуации, когда приватизация государственных активов осуществлялась, по существу, в чрезвычайном режиме, без надлежащего участия в организации этого процесса и контроля за ним представительных органов, ее итоги не могут быть «сверху» объявлены священными и не подлежащими обсуждению. Фактически, наблюдаемое сегодня массовое непризнание их таковыми порождает и неизбежно будет порождать в будущем нигилистическое отношение к крупной частной собственности вообще и отсутствие сопротивления со стороны общества случаям насильственного захвата и передела собственности на крупные хозяйственные активы (как бы ни убеждали сторонники идеи закрытия вопроса об итогах приватизации в их нынешнем виде население в том, что пересмотр права собственности «олигархов» на нефтяные компании приведет к уничтожению права собственности «маленького человека» на его квартиру или садовый участок).

Приемлемое компромиссное решение этого противоречия может состоять в том, что сохранение права собственности нынешних владельцев приватизированных активов будет обусловлено выполнением ими ряда условий, призванных компенсировать обществу часть упущенной выгоды, явившейся следствием хаотической и недобросовестной приватизации государственных активов. Содержание и формы такой компенсации могут быть предметом дискуссии (о чем будет подробнее сказано ниже), но сама идея компенсации или, точнее, компенсирующих условий и оговорок, должна быть принята с самого начала.

Возможны две принципиально различные формы такого рода компенсации, обе они уже неоднократно выносились на обсуждение и в том или ином виде предлагались для реализации в рамках ужеидущей общественной дискуссии. Первая из них заключается в разовом (хотя бы и растянутом во времени) обложении бывших или нынешних владельцев приватизированных активов дополнительным компенсационным налогом. Вторая предполагает внесение в существующие правила деятельности приватизированных предприятий (включая, возможно, и режим их налогообложения) изменений, ограничивающих на оговоренный период свободу распоряжения как самими производственными активами, так и результатами их использования (прибыль, финансовые потоки) их юридическими собственниками.

К первой из названных форм компенсации, в частности, относятся уже звучавшие предложения применить к владельцам приватизированных в 1990-е годы бывших государственных активов налог на непредвиденные доходы (аналог английского «windfall tax», использованного в 1997 г. лейбористским правительством для корректировки итогов приватизации, осуществленной ранее консервативными правительствами Маргарет Тэтчер и Джона Мэйджора). Предлагаются и конкретные алгоритмы и формулы исчисления такого налога применительно к случаю российской приватизации 1990-х годов, а также механизмы его взимания. Вместе с тем противники такого подхода справедливо указывают на целый ряд трудностей и проблем, связанных с его реализацией, вопрос о преодолимости которых остается пока открытым.

Второе направление, в меньшей степени представленное в публичной дискуссии, отстаивает необходимость пересмотра статуса соответствующих активов и предприятий на определенный переходный период, что давало бы государству правовые основания осуществлять несколько большую (по сравнению с частными компаниями, возникшимибез использования приватизированных активов) степень контроля за режимом их использования и отчуждения в пользу иных собственников исходя из общественных интересов. Поскольку ограничения, связанные с таким контролем, неизбежно будут ущемлять право нынешних собственников оптимизировать выгоду от распоряжения этими активами и/или от их реализации третьим лицам, применение такого рода ограничений будет, по сути, означать предоставление выгодоприобретателями приватизации 1990-х годов определенной компенсации обществу за получение ими непредвиденных или необоснованных доходов.

При выработке политического решения о формах и размерах компенсирующих условий не исключено также и сочетание обоих подходов в той или иной пропорции.

Безусловным принципом при обсуждении данной темы является положение о том, что при применении компенсирующих условий того или иного типа реальным выгодоприобретателем должно быть общество в целом, а не отдельные его слои или сегменты. Без выполнения данного условия легитимация итогов приватизации будет простой формальностью, не затрагивающей собственно общественного сознания, что в значительной степени лишает эту идею практического смысла.

Следует также подчеркнуть, что по своей сути любое окончательное решение должно быть политическим и исходить не столько из соображений абстрактной экономической эффективности[16], сколько из необходимости создать общественные условия для здорового экономического роста на основе, отвечающей условиям и вызовам двадцать первого столетия.

Некоторые практические предложения

Итак, в заключение сформулируем основные узлы представленной здесь цепочки рассуждений.

Нерешенность в России вопроса о положении и характере крупной капиталистической частной собственности, недостаточная ее легитимность в глазах власти и общества в целом является сегодня одним из главных препятствий для ускоренного развития в стране полноценной капиталистической рыночной экономики, способной преодолеть разрыв, отделяющий ее от группы наиболее развитых в экономическом отношении стран. В силу действия различных факторов как объективно-исторического, так и случайного характера в последние пятнадцать лет в российском обществе не сформировалась тенденция к более или менее автоматическому самоустранению этого препятствия в процессе экономического роста. В результате, если эта проблема будет оставлена без надлежащего внимания со стороны государства и общества, процесс модернизации российской экономики и общества будет фактически блокирован, и их дальнейшая эволюция, скорее всего, пойдет по тупиковому пути дальней периферии мирового капитализма, что, в свою очередь, чревато распадом России и утратой ею государственного суверенитета. Соответственно, решение проблемы легитимации крупной частной собственности не может быть поручено стихийной естественной эволюции, а требует сознательных мер государственной власти по поиску эффективных решений, которые могли бы быть приняты и поддержаны как бизнес-сообществом, так и населением в целом.

Возможной мерой, способствующей реальному вступлению страны на путь сравнительно быстрой (по историческим меркам) легитимации капиталистической частной собственности в общественном сознании и поведении, является политическое соглашение между государством в лице его исполнительной и законодательной власти, крупным бизнесом (его могли бы представлять ассоциации предприятий, а также иные организации, активно выражающие их интересы) и гражданским обществом (с известной долей условности его могла бы в этом случае представлять Общественная палата) относительно общих условий своих дальнейших взаимоотношений.

Данное соглашение должно содержать публичное признание проблемы легитимности частной собственности, включая собственность на крупные хозяйственные активы, в качестве важной общегосударственной задачи и программу мер для ее решения. При этом речь должна идти о программе взаимных шагов со стороны бизнеса и власти, создающих условия для общественного признания нормальными и разумными реально складывающихся отношений собственности, в том числе и на крупные, общественно значимые хозяйственные активы.

Частью этого соглашения должно стать утверждение итогов приватизации и подведение черты под дискуссией о ее законности и справедливости.

Еще раз подчеркнем, что речь может идти о добровольном, комплексном пакетном соглашении политического характера, связывающем в единыйузел интересы и деятельность крупного бизнеса, политических и общественных организаций и государства.

В вышеприведенной формуле каждое слово имеет важное значение, а именно:

• Меры по легитимации собственности на крупнейшие хозяйственные активы, ранее находившиеся в собственности государства, должны быть следствием не сделки между Кремлем и бизнес-группами, участвовавшими в приватизации, а широкого общественного соглашения, что только и может придать реальную легитимность его результатам.

• Соглашение обязательно должно быть комплексным, то есть охватывать не только вопрос о легитимности собственности, приобретенной в ходе приватизации, но и такие темы, как сфера возможного существования отношений частной собственности, режим использования находящихся в частной собственности стратегических или критически важных для жизнеобеспечения страны хозяйственных активов, порядок полной или частичной продажи таких активов, возможности и ограничения для их передачи в собственность нерезидентам, а также, что немаловажно, использование таких активов для участия их владельцев в политических процессах, в том числе в форме лоббирования.

• Соглашение должно быть пакетным, то есть не допускающим вырывания какой-либо его части из общего контекста и реализации ее без увязки со всеми остальными составными частями соглашения.

• Соглашение обязательно должно носить политический характер, то есть сопровождаться принятием на себя всеми сторонами определенных обязательств, гарантируемых не только правовыми нормами, но и общественным и политическим авторитетом участвующих в данном соглашении лиц и организаций.

• Наконец, оно должно быть продуктом добровольного согласия, а не навязывания заранее принятого властью решения всем остальным партнерам по взаимоотношениям.

Итогом соглашения должно стать определенное компромиссное решение, которое расценивалось бы всеми основными политическими силами и общественными группами как приемлемое с точки зрения обеспечения стабильного и динамичного развития экономики и общества на среднесрочную перспективу. Оно должно подвести черту под почти пятнадцатилетней историей изменений в характере и структуре собственности в России и дать гарантии невозврата к дискуссиям о необходимости их пересмотра в обозримой перспективе.

Что же касается конкретного содержания данного соглашения, то оно должно включать в себя, как минимум, следующие положения:

1. Декларацию сторон об окончании так называемого «переходного периода», означающую, что сложившиеся институты и отношения в российской экономике рассматриваются всеми участниками как долгосрочные, постоянные и не подлежащие радикальным изменениям в обозримом будущем.

2. Декларацию принципа преемственности власти, то есть подтверждение аккуратного и уважительного отношения ко всем обязательствам, принимавшимся от имени государства, в том числе по вопросу о правах собственности, вне зависимости от отношения к конкретным лицам, действовавшим на тот или иной момент от имени и по поручению государства. (Любые идеи революционных изменений, предполагающие политически мотивированный отказ от обязательств прежних составов государственной власти, в том числе от обязательств, зафиксированных в действующих законах и иных юридических актах, безусловно губительны для самой идеи легитимации права частной собственности, предполагающей признание исторической традиции как важнейшего правооснования.)

3. Определенные обязательства в виде денежных выплат или некоторых ограничивающих условий, накладываемые на собственников приватизированных крупных хозяйственных активов, призванные компенсировать обществу часть упущенной выгоды, явившейся следствием хаотической и недобросовестной приватизации государственных активов («компенсирующие условия»).

Соглашение должно устанавливать и конкретное содержание компенсирующих условий, а именно:

1) размер и сроки выплаты компенсационного налога, который должен рассчитываться как определенный процент от разницы между ценой приобретения активов в момент приватизации и ценой их реализации за вычетом суммы документированных капитальных вложений или присоединенных активов (в случае, если данный актив был реализован):

2) установление особого порядка продажи ранее приватизированных активов с применением повышенных ставок налогообложения, полученного в результате такой продажи чистого дохода. Возможно также использование такой компенсирующей меры, как предоставление государству права вето по наиболее важным управленческим решениям, непосредственно определяющим судьбу их дальнейшего использования.

4. Исчерпывающее перечисление тех видов активов, которые в силу различных соображений (естественное или историческое происхождение, производный от элементов государственного суверенитета характер, угроза общественной или государственной безопасности) мшут находиться в распоряжении частных компаний и лиц без получения ими полномочий полных и безраздельных собственников, то есть с теми или иными изъятиями из таких полномочий.

5. Взаимно согласованные обязательства государства и бизнес-сообщества, способствующие повышению информационной открытости и финансовой прозрачности крупного бизнеса. В частности, со стороны бизнеса они должны включать обязательства по раскрытию информации о своих акционерах и по переносу центров прибыли крупных трансграничных холдингов и бизнес-групп на территорию России, а со стороны государства — гарантии непреследования за имевшие место в прошлом отступления от норм валютного контроля и использование механизмов трансфертного ценообразования.

Ниже мы остановимся на содержании этих мер, равно как и на основных аргументах в пользу их включения в текст предлагаемого соглашения более подробно.

Декларация об окончании «переходного периода» процесса трансформации экономических и политических отношений в России, начало которому положил кризис КПСС и советской общественноэкономической системы

Данная декларация важна в первую очередь тем, что она должна зафиксировать необратимость перехода от фактической монополии государства на владение и распоряжение всеми общественно значимыми хозяйственными активами к экономической системе, основанной прежде всего на праве частной собственности. При всех необходимых оговорках, позволяющих избежать абсолютизации права частной собственности, декларация должна содержать недвусмысленное подтверждение того, что отрицание этого права несовместимо с основами нынешнего государственного строя России, а любая политическая деятельность, направленная на демонтаж права частной собственности, является антиконституционной, антигосударственной и, соответственно, преследуемой по закону. Крайне необходимо также зафиксировать в декларации положение о том, что отныне любые попытки объявить существующие отношения собственности временными, переходными, а потому условными и подлежащими в будущем пересмотру, не имеют никаких правовых и идеологических оснований.

Необходимость включения в предлагаемую декларацию вышеназванных положений связана в числе прочего с тем, что идея временного характера нахождения очень широкого круга бывших государственных активов в руках их нынешних юридических собственников — частных лиц и компаний пользуется значительной поддержкой в среде действующей российской элиты. Более того, наблюдаемая в последние годы тенденция к повторной концентрации в подконтрольных государству компаниях, прежде всего в нефтегазовой сфере, значительной части активов, ранее выведенных из государственной собственности, усиливает в обществе ощущение временного характера частной собственности и на другие подобные активы в различных секторах экономики. Вне зависимости от оснований, на которых базируется происходящее расширение сферы государственного владения и распоряжения экономическими активами, а также отточки зрения на его целесообразность, обществу должен быть послан четкий сигнал о том, что факт расширения сферы государственного контроля над хозяйственными ресурсами отнюдь не означает, что ранее осуществленная приватизация крупных активов в принципе является нелегитимной, а ее результаты — подлежащими отмене или пересмотру. Другими словами, необходимо ясное публичное подтверждение того факта, что частная собственность лежит и будет лежать в основе экономического строя в России.

Из вышесказанного вытекает необходимость, помимо прочего, и другого принципиально важного элемента предлагаемого нами соглашения — декларации принципа преемственности власти. Признание легитимности существующей власти и ее решений, в чем, кстати говоря, объективно заинтересована в первую очередь сама эта власть, базируется на положении о том, что законы и процедуры, благодаря которым произошло становление ныне действующей администрации и ее полномочий, то есть законы и процедуры, установленные предшествующей администрацией, в том числе и возникшие на их основании отношения собственности, также являются легитимными и должны соблюдаться и уважаться всеми последующими персональными составами верховной власти.

Это, разумеется, не означает, что сами эти отношения сформировались раз и навсегда и должны оставаться неизменными на бессрочную перспективу. Напротив, интересы сохранения и укрепления демократического правового порядка часто требуют принудительного приведения такого рода отношений в соответствие с интересами экономики и общества, когда и если между первыми и последними возникает расхождение. Однако принциплегитимности и преемственности власти требует, вопервых, чтобы такого рода коррекция производилась на базе правил и процедур, установленных предшествующей администрацией (абсолютный принцип демократии состоит в том, что установление новых правил и процедур возможно только на основании действующих), а во-вторых, что еще более важно, на базе соблюдения баланса между изменяемыми и неизменными компонентами на каждом этапе изменений. Последнее, говоря проще, означает, что вносимые в общественные правила и процедуры изменения, вне зависимости от их формального соответствия законам, на каждом этапе должны затрагивать лишь небольшую часть реально функционирующих отношений и не нарушать их общую ткань. Другими словами, изменения должны носить эволюционный, а не революционный характер, не в последнюю очередь потому, что революционные изменения в силу своей природы несовместимы с идеей преемственности и легитимности власти, которая предполагает смену наделенных властными полномочиями лиц и институтов на основе уже существующих правил и процедур, а не в результате массового революционного насилия.

Все вышесказанное предполагает, что и состоявшаяся в 1990-е годы приватизация бывшего государственного имущества, включая крупные и крупнейшие хозяйственные активы, должна быть признана в принципе легитимной, а ее итоги — не подлежащими массовому пересмотру. Отдельные сделки и их результаты могут быть подвергнуты пересмотру при наличии на то серьезных неоспоримых оснований, но подобные случаи должны носить единичный характер и не должны ставить под сомнение итоги приватизации в целом. В связи с данным положением имеются, как минимум, два принципиальных соображения, нуждающихся в формулировании и уточнении.

Первое из них заключается в том, что государству и обществу необходимо отказаться от пересмотра итогов той или иной конкретной приватизационной сделки, возвращения ситуации в исходное состояние лишь на том основании, что в процессе ее реализации были нарушены те или иные юридические нормы и положения.

Это связано с тем, что, во-первых, сами эти нормы страдали размытостью и возможностью различной интерпретации. При пристрастном рассмотрении практически в каждой приватизационной сделке можно обнаружить составляющие, которые являлись или могут быть истолкованы как нарушение действовавшего на тот момент законодательства, так что понятие «юридически чистой приватизационной сделки» применительно к реалиям 1990-х годов является скорее понятием виртуальным, нежели реальным[17].

А во-вторых, эволюционный путь изменений, который в сегодняшних условиях является единственно реальным и приемлемым для России, предполагает, что любые перемены, особенно в такой деликатной и тонкой области, как собственность на общественно значимые экономические активы, должны быть постепенными и не нарушать общественно-политическую стабильность и лежащий в ее основе сложившийся баланс сил и отношений.

Помимо прочего, это означает, что юридические нормы должны применяться не механически, а с учетом влияния, в том числе долгосрочного, которое они оказывают на общественное сознание и экономический климат в государстве. Даже в условиях правового государства, в странах с прочными традициями уважения к закону юридические нормы все же не являются абсолютным императивом, и в случаях, когда их механическое применение приводит к казусам или очевидно противоречит общественным интересам и здравому смыслу, соответствующие конфликты, как правило, разрешаются в пользу общества. Тем меньший смысл имеет настаивание на тщательном расследовании всех нарушений юридических норм в ходе приватизации в постсоветской России, где закон был и остается в большей степени политическим оружием, нежели реальным регулятором значимых отношений в обществе, тем более отношений, связанных с использованием крупнейших хозяйственных активов. В этой ситуации вопрос о правомерности отношений собственности, возникших в результате приватизации, требует политического в своей основе решения, в том числе и по поводу юридической чистоты уже состоявшихся в прошлом приватизационных сделок.

Второе соображение, которое мы должны отметить и подчеркнуть в связи с вопросом о признании легитимными итогов приватизации 1990-х годов, заключается в том, что, будучи необходимым, оно в то же время не должно быть безусловным. Выше достаточно много внимания было уделено описанию негативных, а в отдельных случаях и просто разрушительных для экономического и социально-психологического климата сторон состоявшейся в прошлом десятилетии «большой приватизации». Слишком много вопросов, крайне неудобных как для нынешних собственников, так и для тех, кто несет моральную и политическую ответственность за осуществление приватизации 1990-х, остается сегодня без удовлетворительного ответа[18]. Игнорирование имеющихся вопросов и сомнений общества в долгосрочной и даже среднесрочной перспективе не менее опасно, чем безответственно предлагаемая некоторыми массовая реприватизация. Мы также отмечали, что груз названных отрицательных сторон играет немаловажную, если не главную роль в сохранении недостаточной легитимности крупной частной собственности вообще, а не только той ее части, которая сформировалась в результате процессов приватизации. В силу этого формальное утверждение результатов приватизации при помощи предлагаемого нами соглашения может и должно сопровождаться предъявлением бенефициарам «большой приватизации» ряда условий, призванных компенсировать обществу часть упущенной выгоды, являющейся следствием хаотической и недобросовестной приватизации государственных активов.

Такого рода «компенсирующие» условия должны включать в себя как уплату первоначальными бенефициарами приватизации в денежной форме некоторого компенсационного налога, конкретные параметры которого должны быть сформулированы и одобрены законодательной властью в форме закона, так и ряд обязательств со стороны нынешних юридических собственников данных активов ограничению своих полномочий в области по распоряжения этими активами на определенный срок с учетом предыстории и общественной значимости данных активов.

Хотя конкретное содержание компенсирующих условий может и должно стать предметом профессионального рассмотрения на рабочем (экспертном) уровне и не может быть в полной мере заранее заданным, некоторые принципиально важные их положения должны быть в обязательном порядке зафиксированы и в предлагаемом политическом соглашении. К таким положениям, на наш взгляд, нужно отнести следующие.

Применение к бенефициарам приватизации 1990-х годов компенсирующего дополнительного налога на приватизированные активы. Смысл налога должен состоять в том, что резкий прирост стоимости активов в течение нескольких лет после процедуры приватизации должен рассматриваться в качестве непредвиденного (незаработанного) дохода и подлежать дополнительному обложению. Учитывая, что бремя нового налога должны нести именно бенефициары приватизационных сделок, необходимо, чтобы базой налогообложения был именно прирост стоимости активов в течение установленного периода времени после их приватизации за вычетом сделанных в течение этого же срока прямых вложений со стороны собственника. Таким образом, базой налогообложения должна стать разница между ценой приобретения активов в момент приватизации и ценой их реализации (в случае, если данный актив был реализован) либо текущей рыночной стоимостью соответствующей доли бенефициара за вычетом суммы документированных капитальных вложений или присоединенных активов. Что же касается ставки обложения, то она может быть установлена на уровне текущей ставки налога на прибыль.

Следует заметить, что реальный смысл применения такого рода налога возможен только в случае применения его к очень ограниченному и заранее определенному кругу наиболее ценных активов, число которых должно составлять несколько десятков, но никак не сотен или тысяч. Только при данном условии возможны создание и эффективная работа уполномоченного государственного органа, на который будет возложена задача проведения тщательного расследования истории использования и реализации каждого из этих активов, определения бенефициара приватизационной сделки в отношении данного конкретного актива и расчета базы для налогообложения под контролем и с получением заключений авторитетных аудиторских фирм. В противном случае злоупотребления, коррупция и дезорганизация, сопровождающие любую массовую кампанию, породят столь мощное негативное влияние на деловую активность в стране, что ущерб от него перекроет ожидаемый позитивный эффект укрепления легитимности прав собственности юридических и физических лиц, контролирующих в настоящее время крупнейшие и наиболее ценные из приватизированных в прошлом десятилетии государственных производственных активов.

Помимо (или, если это будет признано целесообразно, вместо) компенсационного налога возможно установление для наиболее ценных из ранее приватизированных активов определенного временного режима управления, при котором государству в лице его органов управления имуществом будут предоставлены управленческие полномочия, не вытекающие непосредственно из формальной структуры собственности. В частности, возможно использование такой компенсирующей меры, как предоставление государству права вето по наиболее важным управленческим решениям, непосредственно определяющим судьбу их дальнейшего использования. Учитывая, что подобная мера ограничивает возможности юридического собственника использовать данные активы для целей получения максимальной прибыли, а в качестве ограничителя в этом случае выступают общественные (государственные) интересы (при условии, естественно, надлежащего уровня прозрачности деятельности представителей государства в органах управления), такие меры стали бы формой дополнительного изъятия части дохода от использования ранее приватизированных активов в пользу общества в целом. Другими словами, по сути такие меры представляли бы собой не что иное, как компенсацию обществу за чрезвычайно выгодные условия приватизации данных активов в прошлом, только выраженные в форме не денежной выплаты (компенсационного налога), а материальных жертв в виде потери части дохода от использования данных активов в результате ограничений, налагаемых на их использование исходя из общественных интересов.

Вопрос о том, в какой степени и пропорции следует использовать обе названные формы изъятия дохода от использования активов — в виде компенсационного налога в денежной форме или обременения управления активами в пользу общественных интересов путем дополнительного государственного контроля, следует решать на экспертном уровне для каждого конкретного случая. Учитывая, что, как было сказано выше, объектом названных мер могут выступать лишь несколько десятков крупнейших и наиболее ценных из приватизированных активов, технически вынесение решения по каждому из этих случаев не составит большой проблемы. Однако даже на уровне общего взгляда очевидно, что в ряде случаев (например, для стратегических объектов транспортной и энергетической инфраструктуры; объектов, имеющих прямое отношение к обеспечению общественной безопасности и жизнеобеспечения населения) использование второй формы было бы не только оправданно, но и необходимо.

Разработка мер в рамках названного направления — обременение управления приватизированными активами повышенной (по сравнению со стандартными правилами) степенью государственного участия и контроля, а также включение их основного содержания в текст предполагаемого общественно-политического соглашения — представляется важной еще и потому, что неурегулированность данного вопроса является серьезнейшим, если не главным фактором, мешающим приступить к приватизации ряда очень крупных и важных с точки зрения роли для экономики в целом государственных компаний, принципиальное решение о приватизации которых уже было принято и сейчас не оспаривается, во всяком случае публично. Речь, в частности, идет о Внешторгбанке, о государственном пакете холдинга «Связьинвест», о начале приватизации электрогенерирующих компаний, о российских железных дорогах. Очевидно, что перспектива утраты легальных рычагов воздействия на управленческие решения, принимаемые в рамках этих предприятий, выступает в роли сдерживающего фактора и не позволяет правительству приступить к конкретным шагам в этом направлении, несмотря на то, что вопрос о включении соответствующих активов в планы приватизации неоднократно ставился и даже решался положительно.

Как было уже сказано в начале главы, одновременно в соглашении должны быть зафиксированы встречные обязательства государства по отношению к тем владельцам приватизированных активов, в отношении которых будут применены компенсирующие меры. Конкретное содержание такого рода встречных обязательств могло бы стать предметом отдельного обсуждения, но в любом случае в число таких обязательств должны быть включены:

• гарантии от судебного преследования за правонарушения, которые могут быть усмотрены в действиях этих собственников в период приватизации (исключая тяжкие преступления против личности):

• гарантии от доначисления налога на прибыль, а также любых иных налогов применительно к оговоренным прошлым периодам:

• возможность использования для производственных инвестиций и выплат в пользу государства средств, ранее выведенных за рубеж с нарушением действовавшего в соответствующий период законодательства.

Далее, соглашение должно содержать исчерпывающее перечисление тех видов активов, которые в силу тех или иных соображений (например, их естественное или историческое происхождение, производный от элементов государственного суверенитета характер, возможные угрозы общественной или государственной безопасности) могут находиться в распоряжении частных компаний и лиц без получения ими полномочий полных и безраздельных собственников, то есть с теми или иными изъятиями из таких полномочий. В отличие от вышеупомянутых временных ограничений свободы управления приватизированными активами, предлагаемых Нами в качестве компенсации за полученные нынешними частными собственниками необоснованные льготы при приватизации, здесь идет речь об основаниях, по которым права частных собственников будут ограничены на постоянной основе. При этом основанием для ограничений будут не некорректные условия ранее проведенной приватизации, а определенные характеристики самих производственных активов, особенности их функционирования, связанные с повышенной общественной значимостью сфер, в которых эти активы функционируют.

Смысл названного положения состоит в первую очередь в том, чтобы заранее определить закрытый список оснований, по которым права частного собственника могут быть ограничены или урезаны государством, с тем чтобы исключить возможность в дальнейшем расширительного толкования таких оснований и, соответственно, неприятных «сюрпризов» для собственников в плане возможностей дальнейшего использования принадлежащих им активов.

Оборотной стороной и одновременно условием реализации всех вышеназванных договоренностей является согласие всех заинтересованных сторон о формах и степени участия владельцев крупнейших активов в политической жизни страны. Действительно, с одной стороны, очевидно, что неизбежно сопутствующие такому владению возможности оказывать влияние на политические процессы в обществе, а также на принятие решений на государственном уровне в той или иной степени будут востребованы и использованы. Было бы наивно ожидать полной политической пассивности или нейтральности от людей, в распоряжении которых находятся огромные хозяйственные активы национального значения, а также очень крупные финансовые потоки. Отказывать им в этом праве означало бы способствовать опасному процессу ухода оказываемого ими влияния «в тень», в область непрозрачных и никем не контролируемых действий и отношений, что, в свою очередь, резко снизит и без того недостаточный уровень понятности и предсказуемости действий российской власти.

Однако, с другой стороны, признавая за крупнейшими собственниками право активного участия в политической жизни, власть должна обеспечить цивилизованные формы и жесткие рамки такого участия, с тем чтобы максимально ограничить возможности использования теми или иными бизнес-группировками административного ресурса власти в их собственных интересах.

Добиться этого можно двигаясь в двух направлениях.

Во-первых, это повышение информационной открытости крупного бизнеса — обязательное раскрытие им всей имеющейся у компаний информации о своих акционерах (физических и юридических лицах, в том числе находящихся вне пределов российской юрисдикции), а также показателей текущей деятельности принадлежащих ему компаний, причем в оперативном режиме. Раскрытие информации должно стать обязательным требованием при любых формах деловых контактов крупного бизнеса с любыми государственными органами и институтами.

Частью работы в этом направлении должнастать поддержка процессов переноса центров прибыли и управления российских крупных бизнесгрупп из оффшоров в структуры, созданные в России в соответствии с российским законодательством, что позволило бы поставить финансовое обеспечение политической деятельности в России под более жесткий контроль.

Во-вторых, что не менее важно, должен быть принят пакет мер по регулированию политической деятельности с использованием средств крупных корпораций, включающий в себя, в частности, меры по легализации и регулированию лоббистской деятельности, жесткие требования к финансовой прозрачности и ответственности за возможные злоупотребления лиц, обладающих правом принятия решений в государственном аппарате, подробное регламентирование их служебных и финансовых взаимоотношений с любыми негосударственными структурами; административные и иные меры, направленные на предотвращение «конфликта интересов» при выполнении своих обязанностей должностными лицами в государственных структурах и на предприятиях с государственным участием.

Параллельно, на наш взгляд, потребуется разработка мер по повышению прозрачности процесса принятия решений в государственных органах и структурах, прежде всего в тех из них, что принимают решения на наиболее «чувствительных» с этой точки зрения участках. Ряд шагов должен быть сделан также в целях обеспечения максимальной регламентированности процесса принятия государственных решений по вопросам, представляющим особый интерес для крупного бизнеса. В частности, абсолютно необходимым представляется обязательное проведение публичной политической дискуссии по наиболее важным решениям, напрямую затрагивающим интересы крупных игроков на российской экономической сцене.

Очевидно также, что любые попытки упорядочения отношений между государственным аппаратом и крупным бизнесом будут неэффективными без принятия новых положений, предусматривающих введение или ужесточение наказаний за предоставление частным бизнес-структурам инсайдерской информации, информации для внутреннего (служебного) пользования служащими государственных учреждений и компаний с государственным участием. Усиление служебного и политического контроля над государственными служащими, обладающими по роду своей деятельности информацией и возможностями, представляющими коммерческую ценность, должно стать неотъемлемой частью пакета мер, согласие по которым будет зафиксировано в предлагаемом нами документе.

Наконец, следует еще раз подчеркнуть, что в интересах политической стабильности соглашение, о котором здесь идет речь, не должно выходить за пределы существующего правового поля, то есть не должно противоречить действующим на данный момент законам. Следствием его должна стать разработка пакета законопроектов, которые, в случае их согласованного и взаимоувязанного принятия, обеспечили бы реализацию содержания соглашения в юридически чистой и непротиворечивой форме. Обязательным условием должно также быть обращение в Конституционный суд о непротиворечии всех включенных в такой пакет положений Основному закону страны.

Политические натюрморты

G-8 в Санкт-Петербурге

Чем ближе саммит в Санкт-Петербурге, тем отчетливее видно, что не стоит ожидать от него прорывных решений и судьбоносных поворотов. Политическое положение большинства лидеров в своих странах, взаимоотношения между странами-участницами, существующие тупики мировой политики — не оставляют место для иллюзий.

В значительной мере именно поэтому большая часть обсуждений проблемы и в России, и на Западе сводится к отвлекающему вопросу о том, достойна ли наша страна занятого ею в «восьмерке» места, соответствует ли она стандартам клуба, в котором решением трехгодичной давности ей определено председательствовать, должны ли лидеры семи «старых» демократий приезжать в гости к президенту Путину, нужно ли, и если да — то насколько остро, в ходе саммита ставить вопросы о внутренней политике России, следует ли российским деятелям, думающим о себе как об оппозиции, использовать саммит для того, чтобы «сказать всю правду» о ситуации в стране приезжим иностранцам.

Лидеры стран, прибывающие в Санкт-Петербург, относятся к этой дискуссии с внутренним хорошо скрываемым удовлетворением — гораздо проще не отвечать на эти вопросы, чем отвечать на вопросы о решениях, которые мир ждет от лидеров ведущих держав и которых у них нет. Тем более, они прекрасно знают, что не являются моральными эталонами правды, демократии и свободы, — слишком много собственных грехов, среди которых, кстати, и часть ответственности за ситуацию, сложившуюся сегодня в России. Да, собственно, им, наверное, и в голову не приходит пытаться стать Верховным Судом по Вопросам Демократии.

Что касается «всей правды», то происходящее в нашей стране, очевидно всем, даже тем, кто мало интересуется Россией и ее политикой. Уже невозможно не замечать: Россия все дальше уходит от демократии, в стране установлена авторитарная система. Нет независимого парламента, свободы слова, независимой юстиции, профанируются выборы, бизнес подчинен власти. Власти не уважают права и свободы граждан. Законы применяются избирательно и политически мотивировано. Это прямо сказывается и на внешнеполитической линии, которая весьма мало напоминает курс на стратегическое партнерство с Западом. Но, в отличие от советских времен, Россия — открытая страна. Здесь никто ничего не скрывает. В Москве работают все ведущие телеканалы, информационные агентства и газеты мира и тысячи высокопрофессиональных журналистов, которые пишут все, что считают нужным. В стране десятки иностранных аналитических центров и фондов, зарубежных представительств, которые прекрасно понимают, что происходит. Как правило, их оценки достаточно точны и объективны. Есть и российский политический и околополитический Интернет, и пускай малотиражные, но весьма оппозиционные газеты и другие СМИ. В политическом смысле — для российских граждан — свободы слова в России нет, но для экспертов никаких проблем с информацией не возникает, если только есть желание ее иметь. Поэтому лидеры, прибывающие на саммит, все, что они хотят знать про Россию, — знают сполна.

Участие России в саммитах лидеров ведущих стран — это не медаль «за либеральные заслуги» и не похвальная грамота «за демократизацию». Если во времена биполярного мира и в начале 1990-х, когда только начиналось сотрудничество России и «группы семи», ее еще можно было воспринимать как клуб развитых демократических стран, то с тех пор, особенно после 11 сентября, и мир, и роль «восьмерки» серьезно изменились. Смысл встреч «восьмерки» сейчас не имеет отношения к совместной борьбе за утверждение принципов демократии. И, как бы того ни хотел кто-то в нынешнем российском руководстве, саммит в Петербурге не имеет никакого отношения к признанию успехов страны в построении современной демократии.

В сегодняшнем мире «восьмерка» — это, прежде всего, фактор стабильности, личная встреча лидеров государств, от которых напрямую зависит глобальная безопасность. Россия к таким государствам во всех смыслах относится. Все сегодняшние «лица, принимающие решения» знают, многократно убедились, что обойти Россию при решении глобальных тактических вопросов либо попросту невозможно, либо такие попытки создадут лично им большие проблемы в их повседневной деятельности.

Кроме тактики есть серьезная стратегическая составляющая идеи саммитов, которая, впрочем, тоже не имеет прямого отношения к теме демократии и глубокого партнерства России и Запада. Без руководства России невозможно обсуждать такие конкретные ключевые проблемы современности, как мировая энергетика и нераспространение ядерного оружия. Без этих вопросов в повестке дня встреча вообще теряет всякий смысл. Если нет решения этих проблем, а их, похоже, даже в проектахнет, то, безусловно, их надо хотя бы обсуждать на высшем уровне. Для этого теперь и существует «восьмерка».

Рядовые граждане, независимые общественные деятели и политики имеют ко всему этому крайне малое отношение, которое подчас выражается в маргинальных и пародийных формах.

Отсутствие политической дискуссии в нашей стране, серость и примитивность ее политической жизни не позволили использовать подготовку к петербургскому саммиту как редкую историческую возможность провести широкую серьезную общественную дискуссию о месте России в мире, о ее будущем.

G-7 в интерьере мировой политики

Почему заранее очевидно, что не следует ожидать от петербургского саммита серьезных и крупных решений? Почему так сильно и опасно падает авторитет лидеров ведущих стран? Почему нет ответов на ключевые вопросы, а тупики мировой политики становятся все более очевидными?

Кризис мировой политики охватывает все международные институты, он очевиден и в ООН, и в когда-то влиятельном Совете Европы. Он вызывает немалые трудности в евроатлантических отношениях и конституционном европейском процессе. Он отчетливо проявляется в стратегических геополитических проблемах, таких, как тупиковая ситуация в Ираке, бесперспективная оккупация Афганистана, отсутствие даже приблизительного плана действий на Ближнем Востоке, в отношении Ирана, Северной Кореи. Проблемы распространения ОМУ, терроризма, ксенофобии и национализма в сочетании с нарастающей незаконной миграцией, несмотря на все большую их остроту, по-прежнему не имеют удовлетворительного решения.

Предметом обсуждения стали очень важные, но весьма локальные, по сути, вопросы — Гуантанамо, Абу-Грейб, незаконные секретные тюрьмы ЦРУ в Европе и так далее и тому подобное.

На фоне того, что происходит в Ираке, и баснословных инвестиций в Китай, стало не принято обсуждать с «серьезными людьми» императивную взаимозависимость развития страны от демократии и верховенства права в ней.

Такие темы, как новое политическое мышление, диалог о судьбе мира и направлении его развития, демократия и права человека и в дискуссии с Россией, и в международной политике в целом оттеснены на второй план «реальной политикой», основанной на сиюминутных выгодах, политическом торге, двойных стандартах.

Да и прогнозы роста мировой экономики не слишком оптимистичны. Особенно если их сопоставлять с нарастающими глобальными потребностями.

Причины этого серьезного и, похоже, затяжного кризиса, очевидно, многообразны. Хочу обратить внимание на две, на мой взгляд, ключевые.

Фундаментом современного демократического мироустройства является ценностная концепция прав и свобод человека, осознанная после (и во многом вследствие) Второй мировой войны в качестве системообразующей. Принятая в Европе и Северной Америке в качестве абсолютного императива послевоенного государственного, гражданского и экономического строительства, концепция прав человека стала альфой и омегой языка политического общения, основой взаимопонимания и единой системой ценностей. Именно на этой общей ценностно-понятийной базе стали возможными и реально сформировались современные мировые финансовые и экономические рынки, международные банковские структуры и институты, международное право и национальные правовые системы, Европейский Союз, НАТО, — короче говоря, все то, что сейчас называют современной демократической цивилизацией и образом жизни.

К 80-м годам прошлого века эта социально-экономическая система достигла высочайшего развития и включила в свою орбиту многие страны европейского континента, Америки, Австралию и даже часть Юго-Восточной Азии. Пример принципиально иного качества жизни, который стал доступен советским людям для обозрения в период Горбачева, привел к мирному распаду советской системы и окончанию холодной войны.

Затем в в западных странах к власти пришло новое поколение политиков. Это оказались люди и партии в значительно меньшей степени ориентированные на соблюдение принципов и ценностную политику, чем их предшественники, добившиеся при жизни одного поколения колоссальных результатов. В мировой политике быстро возобладала прагматика, так называемая «реальная политика», беспринципность, двойные стандарты. Политические лидеры в значительно большей степени стали интересоваться личными успехами и своими выборами, чем реальными проблемами избирателей. Наступил разлад в евроатлантических отношениях, началось механическое расширение военных блоков и, наоборот, сдерживание цивилизационного расширения европейского сообщества на восток. Бюрократизация и возросший цинизм в политике открыли дорогу национализму и разного рода экстремизму. Аморальность и безнравственность постепенно стали политической нормой. Отказ продумывать все последствия принимаемых решенийво время балканского кризиса 1999 г. показал, как в такой ситуации один провинциальный преступный авантюрист может поставить всю Европу и даже мир на грань очень крупного политического и даже военного конфликта.

После подлейшего, не имеющего оправданий террористического нападения на США, приведшего к многочисленным жертвам, накопившиеся проблемы вытпли наружу в виде недальновидной политической линии «неоконсервативного фундаментализма» и как следствие — принятия ошибочных, эмоциональных по мотивам, неправовых по форме и крайне опасных по своим последствиям решений на глобальном уровне.

Другой существенной причиной разрастания кризиса стало неосознанное и потому особенно опасное противоречие между военными, экономическими и политическими возможностями США как единственной по критериям ушедшей эпохи сверхдержавы, с одной стороны, и принципиально новыми глобальными реалиями и вызовами, возникшими в XXI веке, с другой.

Не готовая ответить на сложные вопросы современности, западная политика, ее качество и персонификация продолжают деградировать. И пока это так, не следует ожидать по-настоящему успешных саммитов, где бы и в каком составе они ни проводились.

Для России такое развитие событий оказалось чрезвычайно вредным. В силу отсутствия каких бы то ни было эффективных современных государственных институтов, демократических традиций и даже современного общества как такового, а также принимая во внимание то, какое огромное значение для коренных изменений в СССР имел позитивный пример успешного послевоенного развития западных стран, который с середины 1990-х утратил свою былую привлекательность, все негативные и кризисные явления, проявившиеся в мировой политике, приняли в России характер главного направления всей вначале внутренней, а затем и внешней политики. Более того, они стали доминирующими в новой постсоветской политической, общественной и деловой культуре. Россия, не имея необходимого мировоззренческого иммунитета, восприняла прежде всего все наносное, временное, неглубокое, аморальное и циничное, что проявилось в мировой политике.

Все то, что в западном мире развивается как «мейнстрим», в России превратилось в «экстрим»: «реальная политика» приняла экстремальные формы политики выгод, «чисто конкретных» интересов и практически полного отказа от идеалов, принципов и ценностей.

«Новый» облик мировой политики, наряду с внутрироссийскими событиями и процессами 1990-х, предопределил формирование скептического (если не сказать хуже) отношения россиян к демократии и демократическим ценностям.

В странах Запада в последние 60 лет была создана мощная демократическая политическая система и достаточно эффективная государственная машина. Это позволит им, пусть и с серьезными потерями, но преодолеть нынешние кризисные явления в глобальной политике. Однако в России текущие, временные, во многом связанные с персональными особенностями лидеров проблемы Запада умышленно трактуются как органически присущие самой демократической системе. Администрация Путина, воспользовавшись очевидными провалами в западной политике, ошибками и слабостью ее лидеров, употребила все это для пропаганды отказа от создания демократических институтов, модернизации страны и общества, отхода от европейского пути развития России. От такого манипулирования наше общество оказалась абсолютно незащищенным.

Внешняя и внутренняя политика Владимира Путина

С какой внешнеполитической доктриной сядет за стол «восьмерки» Россия? К сожалению, в стране не было никакого обсуждения места и роли России в мире, долгосрочной стратегии международных отношений, связи всего этого комплекса проблем с направлением внутреннего развития нашей страны и коренными интересами граждан.

Концепция обороняющейся «по всем азимутам», крепящей свою ядерную мощь «энергетической сверхдержавы», представленная в последнем президентском послании, других выступлениях Владимира Путина и представителей его администрации, ответ на эти вопросы не содержит.

Основа этой концепции и внешнеполитического мышления российской элиты вообще бесхитростна и прямолинейна. Это пример СССР как сильного государства, которое пыталось диктовать свою волю всему миру. Восстанавливая советские схемы (вплоть до введения однопартийности и приравнивания правозащитников к шпионам) внутри страны, «элита» стремится к подобию имперского величия и во внешней политике.

Так называемая «прагматичная внешняя политика» Путина заключается в постоянной подмене целей, вытекающих из исторической и культурной определенности России, ее реального места в мире, банальным торгом вокруг временных экономических выгод и «самостоятельных», чаще всего бессмысленных, а иногда вредных шагов. Такая внешняя политика никак не связана с коренными интересами граждан, будущим их детей и внуков. Она выражает разнообразные интересы группировок во власти, их маневры и разногласия.

Происходит все большее отчуждение внешней политики Кремля от интересов абсолютного большинства людей, живущих в России.

Это только кажется, что в сегодняшнем мире есть много вариантов проведения политики. Что можно быть с этими или с теми, дразнить то одних, то других. Или пытаться быть самими по себе — ни с теми и не с этими, время от времени смешивая вообще все в кучу. Придумывать то ось с Францией и Германией, то треугольник с Китаем и Индией. Быть уважаемым партнером в Евроатлантической «восьмерке» и ведущим идеологом и организатором в Азиатском ШОСе — геополитических объединениях, основанных на фундаментально различных ценностных принципах. Если к этому добавить настойчивые попытки установления особых отношений с такими специфическими игроками, как палестинский «Хамас» и иранский лидер Ахмад инеджад, то желание гоняться за тремя зайцами, бегущими в разные стороны, становится очевидным.

Любимая госчиновниками и госпропагандой ШОС (Шанхайская организация сотрудничества), о важности которой в утверждении российской «самости» столько было сказано в последнее время, — это объединение государств, общим для которых является неуважительное отношение к правам человека как к фундаментальной ценности. И объективным лидером в этой группе является не Россия, а Китай.

Китай с его населением и экономикой не может быть и никогда не будет инструментом в тактических играх российского руководства. Более того, скорее он имеет все необходимые предпосылки для использования в своих целях северного партнера, занимающего место в политике Китая аналогичное тому, на котором при России находится Белоруссия. И дело здесь даже не в том, что против России в какой-то момент может быть обращено приобретенное у нее же оружие.

Завершающим актом истории для доморощенной «суверенной демократии» может стать вроде бы «позитивное» событие типа «создания российскокитайского единого экономического пространства». Достаточно сопоставить масштабы и темпы роста российской и китайской экономики, чтобы понять, чем это закончится.

К болезненным разочарованиям ведут и другие российские внешнеполитические новации, выдаваемые государственной пропагандой за доказательства роста международного авторитета России и ее влияния в мире.

«Отдельность» от всех, «суверенитет» и внешнеполитическая независимость реализуются подчас в странной подростковой манере — через шаги, потенциально опасные для нас же самих. А как еще квалифицировать поставки ракетных комплексов «Тор» Ирану или демонстрацию дружбы и заботы о Северной Корее или «Хамасе»?

Трагедия пятерых россиян, убитых в Ираке, — лишь одно из свидетельств опасности этого пути. Крайне неразумно и наивно рассчитывать на то, что встречи с лидерами организации, которую половина мира считает террористической, или атомные игры с Ираном обеспечат какое-то особое отношение к нам «международного террористического сообщества» и режимов, поддерживающих террористов. Подобные построения разбиваются о реальность — захват в Багдаде граждан России, предъявление террористами требований, которые должны быть выполнены на территории России.

Можно, исходя из слабости России и ее незащищенности перед террористами, не участвовать в активных действиях против тех, кто непосредственно в данный момент не угрожает России. Нужно, когда это необходимо, по важным международным вопросам проявлять твердость, стараться установить в мире некоторый баланс и не позволять никого загонять в угол и заниматься военным авантюризмом. Но нельзя, очень опасно проводить такую «послесоветскую» внешнюю политику, смысл которой в том, что все, кто против США или Европы, — наши, если не союзники, то «милые приятели». Нельзя быть и «над схваткой», как Вячеслав Молотов в 1939 году: «Советский Союз не может принимать чью-либо сторону в развязанной англо-французскими империалистами мировой войне». А теперь Сергей Лавров: «Россия не может принимать чью-либо сторону в развязываемом межцивилизационном конфликте глобального масштаба».

Убившие наших соотечественников террористы продемонстрировали, что они жестоко и непримиримо борются за воплощение в жизнь своей картины мира, в которую все, в том числе и Россия, должны быть помещены как в прокрустово ложе — с безжалостным отсечением лишнего. Наше отличие от них — не «в позиции, занимаемой по тем или иным вопросам», а в разном мировоззрении, образе жизни, цивилизации, наконец. Мы обязаны занимать свою сторону. Пытаясь быть «над схваткой», мы по существу поддерживаем чужую сторону.

В сочетании с «энергетической сверхдержавностью», возвратом долгов и на фоне ядерного потенциала, такая экзотическая внешняя политика в тактическом смысле оказывается исключительно эффектной, яркой. Она оставляет у партнеров постоянное недоумение и если и не ощущение проигрыша, то уж наверняка непредсказуемости России и собственной беспомощности влиять на нее.

Официальные пропагандисты и «двойные политологи» с вдохновением провозглашают — вот он, искомый третий путь. Суверенный и уникальный. Они только не говорят, что этот третий путь ведет Россию в третий мир.

Ложный и жизненно опасный стратегический выбор может быть окончательно сделан на фоне впечатления полной успешности тактических шагов российского руководства на международной арене. Феномен сегодняшней, путинской, внешней политики в том и заключается, что тактические успехи в воссоздании образа России как сильного международного игрока, открывающиеся возможности использования сложных обстоятельств в глобальных болевых точках (прежде всего — на Ближнем Востоке), рост внимания к России как к поставщику энергоресурсов затмевают факт движения в стратегически неверном направлении. За деревьями не видно леса.

Такая внешнеполитическая линия, конечно, возникла не на пустом месте.

Борис Ельцин в 1999 году оставил в наследство Путину во многом хаотичную ситуацию в стране, недоразрушенную со времен Сталина репрессивную традицию и ее многочисленные инструменты и советское внешнеполитическое мышление. При сильном реакционном векторе настроений в российском обществе Путин мог при желании осуществить советскую «нормализацию» сполна. Он этого не сделал, не стал делать. И в этом его заслуга, — по крайней мере, на данный момент. Но он предпринял целый ряд серьезных шагов — и за это он несет всю полноту ответственности — именно в таком направлении. Их последствия оказались негативны и во многих случаях совершенно непоправимы.

На этой основе Путин построил свою внутреннюю, а теперь и внешнюю политику.

Основная дилемма нашей внутриполитической повестки дня в действительности та же, что и для политики внешней — являемся мы частью современной европейской цивилизации или нет. И решается она прежде всего и в главном не столько во взаимоотношениях с западными партнерами, сколько исключительно внутри страны. Внешняя политика, естественно, является прямым следствием приоритетов внутренней.

Все, что происходит непосредственно во внешнеполитической сфере, даже такие вещи, как приглашение в Москву лидеров «Хамаса» или обещание не вступать в «священные союзы» — вторичны. Углубляющиеся разногласия между Россией и Западом, взаимное недоверие определены не только и не столько подобными шагами, сколько все увереннее звучащим в заявлениях представителей власти толкованием демократии для нашей страны как системы, не обязательно подразумевающей разделение властей, всеобщие равные и честные выборы.

Понятно, что происходит это не из-за «ссоры» с Западом, а по внутренней логике развития авторитарной власти, которая хочет любыми средствами сохранить свой контроль над страной и ее ресурсами.

Напряжение на пространстве СНГ тоже возникло и растет не только из-за того, что Путин неуклюже пытается воздействовать на внутриполитическую ситуацию в сопредельных странах, но потому, что по своей внутренней организации Россия все больше становится авторитарным государством. Даже не организуя никаких «активных мероприятий», самим вектором своего развития система напоминает о советской имперской угрозе. Впрочем, без активных мероприятий этот режим долго существовать не может — они существенный продукт его жизнедеятельности.

Российское авторитарное государство само создает вокруг себя санитарный кордон. Для этого даже не нужны особые внешние усилия, эффективность даже минимального толчка извне резко усиливается его внутренней политикой.

Положение дел внутри страны таково, что влияние на ее внутреннее развитие того, является ли Россия полноценным союзником Запада в борьбе с международным терроризмом и в решении некоторых других вопросов, неуклонно снижается (да хоть бы и являлась, как Пакистан, например). Теперь это, прежде всего, вопрос обеспечения нашей текущей безопасности, а на внутреннюю политику в целом, которая все и определяет, воздействие минимальное.

В 2001-2003 гг. можно было рассматривать внешнеполитический курс власти как весомый мотив для демократической оппозиции искать с ней общий язык и надеяться, что ее совместные действия с наиболее промышленно развитыми державами повлияют и на внутреннюю политику. Сегодня характер режима таков (особенно после Беслана), что говорить о каких-то поисках взаимности, даже под предлогом разумной внешней политики, невозможно.

Суть современной внутренней политики России — это становление и укрепление авторитарного режима, который отказывается от демократического, европейского выбора не только и даже не столько на внешнем, сколько на внутреннем, сущностном уровне, на уровне отказа от гражданских свобод, от уважения к правам человека, включая право на жизнь, — от всего того, что составляет смысл нашей цивилизации.

Практическому отходу от этого направления немешают настойчивые уверения представителей российской власти в том, что их подход к управлению страной ничем не отличается от европейского. Под «европейским стандартом» российской властью, элитой и бизнесом понимаются жесткий прагматизм и достижение поставленной цели любой ценой, расталкивание тех, кто идет рядом, локтями, следование закону «выживает сильнейший». В российских политических кругах большинство, включая президента, не только полагает, что демократия не подходит России (по крайней мере, на ближайшие 10-15 лет), но и уверено в том, что и на Западе демократия во многом — блеф, не более чем общепринятый салонный сленг для проведения «восьмерок» и других «давосов». Поэтому, конечно, нужно соблюдать приличия и публично говорить все, что положено произносить в приличном обществе, но к реальности это не имеет почти никакого отношения. На самом деле политика, по глубокому убеждению нашего истеблишмента, везде и всегда прагматична и цинична как по целям, так и по исполнению. И если кто-либо из мировых лидеров по отношению к России публично говорит что-то о демократических ценностях, о праве, задает об этом вопросы или, того хуже, поддерживает на этих основаниях политические процессы гденибудь на Украине, то российское руководство воспринимает это исключительно как «двойные стандарты», направленные на ослабление России, и желание нанести личные оскорбления.

Путинский отказ от демократии в России является первоочередной угрозой не для Европы или Америки, а для нас. Это выгодно для правящей группировки в попытке сохранить власть, но стратегически губительно для страны, которая лишается возможности реализовать имеющийся у нее потенциал и преодолеть в исторически короткий срокразрыв, отделяющий ее от экономически развитых государств мира.

Активно разрабатываемая идеологами власти концепция «суверенной демократии» рассчитана не на перспективу, а на сохранение и закрепление status quo, удобного для действующей власти, но навсегда оставляющего Россию на периферии мировой экономики в роли «бензинового государства».

Стратегия для Европы

Необходимость принципиальных изменений во внутренней политике России и тот бесспорный факт, что они могут быть предприняты только изнутри, не означают, что демократические страны должны всего лишь наблюдать и ждать. При наличии политической воли они мо1ут активно способствовать таким переменам. Конечно, реально эффективные способы влияния на ситуацию в России ничего не имеют общего с тем, что обсуждается сейчас в кругах политизированной и недовольной публики, — жесткими политическими заявлениями, изгнанием авторитарной России из «восьмерки», коллективным осуждением Путина и т.п.

То, что действительно для России полезно и важно, лежит совсем в другой плоскости.

Прежде всего, демократические государства должны действительно соответствовать тому демократическому и правовому стандарту, ценностному уровню, к которому стоит стремиться России. Для наших людей важнее не «колбасное изобилие», а прежде всего реальная возможность достойной жизни, построенной собственными силами.

Именно это стремление миллионов граждан к достойной жизни, а не экономический кризис, последовавший за падением цен на энергоносители, стало движущей силой перемен, мирного демонтажа советской тоталитарной системы.

Второй необходимый элемент интеграции со стороны партнеров России — наличие четкого стратегического видения будущих отношений с Россией, специальной долгосрочной стратегии интеграции.

Цель, которая определяла политическую жизнь европейских стран до последнего времени, была сформулирована после Второй мировой войны — единая Европа. С крушением берлинской стены в 1989 году она была достигнута, стратегия исчерпана. Присоединение к ЕС новых стран, происходившее в 1990-е и продолжающееся сейчас, — это уже техническое завершение процесса.

«Конец стратегии» в Европе, а не «конец истории» лежит в основе и кризиса, который переживает Евросоюз, и господства «реальной политики».

Европе нужна новая стратегия, и не только на российском направлении, но новая европейская стратегия вообще: план на десятилетия, ответ на вопрос, какой будет Европа, куда ей надо двигаться. Мне представляется, что интеграция Европы и России является задачей, решение которой позволит объединенной Европе играть одну из ведущих ролей в мире. В XXI веке, скорее всего, будут два основных центра экономической мощи: Северная Америка и Юго-Восточная Азия. Европейский Союз сможет быть равновеликим конкурентом, если найдет путь к органическому объединению своего экономического потенциала с возможностями России: природными и человеческими ресурсами, географией евроазиатского пространства, российским бизнесом, интеллектуальным потенциалом. Это, конечно, возможно только при условии эволюционного утверждения в России общей с Европой системы ценностей, политики, базирующейся на демократии и приоритете прав и свобод человека. Но начинать надо именно с постановки цели.

Речь не идет о формальном вступлении России в ЕС по правилам Брюсселя. Задача в объединении рынков, культур, людей не в единое государство, конечно, что является абсурдом, а в систему без ненужных барьеров, с общими базовыми принципами, безусловно уважающими национальный суверенитет, культуру, язык и традиции. Такая стратегия не только путь к экономическому процветанию, но и к стабильности, исключению вероятности каких бы то ни было опасных конфликтов в будущем. Необходимо ставить задачу создания новой структуры расширенной объединенной Европы, построения механизмов распространения европейской цивилизации в Евразию.

Это жизненно важно для дальнейшего поступательного развития Евросоюза не только и не столько с точки зрения увеличения его размеров, сколько в целях укрепления и углубления его основ, фундаментальных принципов, выполнения его исторической миссии. Отказ от стратегии развития, попытка окуклиться, замкнуться в нынешних пределах означает стагнацию и ослабление, усиление национализма, опасный рост бюрократизации политики.

Понятно, что полноценная интеграция в европейское пространство России — процесс, отличающийся от присоединения к Евросоюзу, например, Словении. Решение этой задачи требует выхода за рамки сегодняшнего контекста взаимоотношений ЕС и нашей страны.

В этом должна состоять новая стратегия Европы на ближайшие 25-30 лет. Долгосрочная стратегия жизненно важна прежде всего для самой Европы, для ее будущего. Такая стратегия должна быть ясно сформулирована и предложена России и миру.

Вне стратегического видения будущего, его тщательного обсуждения и проработки конкретных тактических путей достижения российско-европейская политика обречена на временные, в основном бумажные, договоренности и мелкотравчатые ссоры. Да и как можно требовать от России выполнения правил клуба, не приглашая ее вступить в этот клуб даже в отдаленном будущем?

Скептикам хочу напомнить, что стратегия объединенной Европы возникла и начала практически реализовываться почти сразу после Второй мировой войны. Тогда отношения между немцами и французами, например, были, мягко выражаясь, более сложными, чем нынешние отношения России и Европы. Обыденное сознание и представить себе не могло, что через 60 лет такая стратегия приведет к бесспорному историческому успеху. Еще 35 лет назад в ЕС было только шесть стран-членов, а сейчас двадцать пять и скоро будет тридцать. Также как контроль сталинского СССР над восточноевропейскими странами не стал непреодолимым препятствием для формирования стратегии единой Европы, так и сегодняшний авторитарный режим в России не является препятствием для формулирования ответственной эволюционной стратегии на десятилетия вперед.

На каком основании следует предполагать, что через 15 лет Европейский Союз с более чем шестисотмиллионным населением откажет в объединении России, Украине, Белоруссии, если в этих странах будут соблюдаться права и свободы человека, уважаться законы и соблюдаться демократические процедуры?

Это не вопрос сегодняшнего дня. Попытка поставить такой вопрос не в стратегической, а в практической плоскости в ближайшие годы бессмысленна и даже вредна. Однако не видеть этой перспективы, не идти к ней, заявляя, что Россия «другой полюс, отгороженный от Европы», не только недальновидно, но, учитывая современные тенденции политического развития России, по-настоящему опасно.

Несмотря на то, что процесс интегрирования России в Евросоюз представляется очень сложным, противоречивым и длительным, альтернатива ему крайне непривлекательна.

Россия слишком велика и значима, чтобы строить долговременные планы на неопределенном статусе «не друга, не врага». Отказавшись от четких демократических ориентиров, режим будет продолжать дрейф в неопределенном и непредсказуемом направлении. Взаимное непонимание со временем будет только увеличиваться, отчуждение расти, что неизбежно будет порождать конфликты, в том числе и в деловых отношениях. Комментарии российской стороны к срыву сделки «Северстали» с «Arcelor» весьма характерны: представители даже не «Северстали», а правительства говорят о «двойных стандартах», применяемых европейцами к России. Над деловыми отношениями все время будет висеть угроза использования экономики в политических целях, которая вполне укладывается в рамки российского понимания «реальной политики». В самое ближайшее время постоянные конфликты и разнонаправленные оценки будут вызывать события на постсоветском пространстве, к оценке которых российская элита и европейские политики подходят с диаметрально противоположных позиций. Здесь особенно важно то, что различие в подходах не поверхностное, а мировоззренческое: российская сторона характеризует честные выборы, разделение властей, реально, а не бутафорски работающие демократические институты как элементы угрозы своей национальной безопасности.

Наконец, пока на российско-европейской повестке дня будет стоять литпь проблема торговли газом, а не полноценная европейская интеграция России, ее территориального, человеческого, ресурсного потенциала, ни Европа, ни Россия не могут рассчитывать на настоящий экономический прорыв.

О задачах России

Сегодня немного людей в нашей стране и за ее пределами верят в то, что полноценная европейская интеграция России в принципе возможна.

Путин предлагает Европе торгово-закупочную основу отношений: газ в обмен на высокие технологии, доступ к месторождениям в обмен на долю в трубопроводах, место в совете директоров в обмен на публичную поддержку и т.п.

Часть западных партнеров России эту игру приняла. Они исходят из того, что ничего большего от России добиться и нельзя, что все имевшиеся шансы на строительство в России реальной демократии упущены, поэтому надо иметь дело с тем, что есть.

С этой точки зрения картина России как члена НАТО или Евросоюза представляется нереальной или даже пугающей, особенно при нынешнем политическом курсе России.

Такая позиция — отражение растерянности западных политиков перед российским авторитаризмом, отсутствия в пределах их видимости реальных инструментов, которые могли бы повлиять на ситуацию.

Но расчет Путина на преодоление отставания страны за счет обмена российских природных ресурсов на современные европейские технологии нереален. Европа не откроет чуждому ей государству доступ к передовым технологиям и экономике в целом, да и не одни только технологии являются необходимыми условиями прорыва.

На экспертном уровне встречаются и те, кто считает, что Россия может и должна стать органичной частью западного мира, что полноценная европейская интеграция России — не просто лучший, а единственный стратегически перспективный путь развития для обеих сторон. На этом подходе, в частности, основан недавно опубликованный доклад о России Трехсторонней Комиссии. В нем говорится и о восприятии России как части Европы (а не как «чужой» территории, интересной только ресурсами, которые надо использовать и опасностями, которые надо предотвратить).

В то же время, когда разговор заходит о том, что нужно делать для того, чтобы Россия стала полноценной частью Европы, он, как правило, не выходит за рамки сложившейся на сегодня ситуации. Бывшие политики и дипломаты, члены Трехсторонней Комиссии, предлагают ждать и рассчитывать на то, что существующие контакты между Европой и Россией, европейцами и россиянами (поездки, информационное пространство, образование) позитивно повлияют на ситуацию в нашей стране. Они агитируют за мягкие, но настойчивые уговоры коллег по «восьмерке», которые, возможно, убедят российского президента (не в Петербурге, так на следующей встрече) в необходимости возвращения к реальной демократии.

Ставка на постепенную, растянутую во времени европеизацию России очень ненадежна. В условиях современного мира нет достаточного запаса времени для того, чтобы надеяться на постепенные перемены, растянутые на аморфный, неопределенный срок. Если Россия (а не отдельные люди или группы людей) не начнет движение в нужном направлении, возможность выйти на уровень Европы и Запада в целом в экономическом отношении будет упущена, Россию «притянет» к себе другой, неевропейский мир. И это будет для нее началом быстрого конца.

Полноценная европейская интеграция России может стать только результатом осознанного движения навстречу друг другу с обеих сторон, наличия у обеих сторон стратегии этого движения.

Именно ориентация Европы на полноценную интеграцию с Россией может и должна стать основой российской долгосрочной стратегии.

Главная задача на этом пути — внятная культурно-историческая самоидентификация России. Необходимо ответить раз и навсегда на вопросы: к какой цивилизации мы принадлежим, каковы наши отношения с господствовавшим 70 лет коммунизмом и еще более исторически укорененной в нашей истории идеей великодержавия, каким мы видим свое будущее.

Отечественная политическая элита отказывается отвечать на эти вопросы, пытаясь смонтировать идеолого-политический коллаж, наложив друг на друга идеализированные картинки царской России, «которую мы потеряли», «порядка» сталинской тоталитарной империи, «стабильности» брежневских 70-х, и совместить все это со стремлением отдыхать на европейских курортах.

Гораздо более естественным для нашей страны выглядйт осознанный выбор европейского, демократического пути, полноценная европейская интеграция. Россия культурно, исторически, ментально ближе к Европе, чем к кому бы то ни было. И еще несколько лет назад вопрос о том, нужно ли России делать европейский выбор, даже и не вставал, он казался само собой разумеющимся.

5-10 июля 2006 г.

Февральские параллели

О Февральской революции 1917-го в этом году сказано и написано много. Однако памятные даты проходят, и дискуссия, по нашему обыкновению, сошла на нет, споры улеглись до следующих круглых цифр в календаре. Осенью нахлынет и так же потом стихнет волна разговоров о главном юбилее этого года — октябрьском. Скорее всего, логика и контекст дискуссий будут другими, тем более что к тому времени начнется федеральная предвыборная кампания. Между тем настоящие осознание и понимание того, что случилось 90 лет назад, нам необходимы сегодня принципиально, а не ради только сохранения исторической памяти. Все произошедшее с февраля по октябрь 1917-го (именно так: вместе, без разрыва) чрезвычайно актуально для нас сегодня, сейчас.

* * *

Конечно, крушение государства — не случайность. Не результат удавшегося заговора масонов и вражьих сил. И уж конечно — не следствие ослепления элит или «обморока национального сознания», произошедших, мол, в условиях войны, но в конечном счете якобы «под всепроникающим влиянием невидимого, но мощного, струящегося в течение десятилетий, агрессивного по отношению к государственности некоего гипнотического Поля»[19].

Глубинная, долго назревавшая причина обрушения власти в феврале 1917-го — это нежелание и неспособность российского самодержавия как политической системы реформироваться, то есть эволюционно развиваться, адекватно отвечая на требования времени и новые угрозы, а также в полной мере соответствовать новым геополитическим реалиям, складывавшимся во второй половине XIX — начале XX века в Европе и в мире в целом.

Цепь событий, приведшая к катастрофе, — как ступени в пропасть. Поражение в Крымской войне из-за технической отсталости флота, запоздалая, «со скрипом», с новыми несправедливостями по отношению к крестьянству отмена крепостного права, «застылость» России при Александре III с его противоречивой «комбинацией «реформ», контрреформ и откровенно реакционных актов», например одиозного и позорного циркуляра 1887 года о «кухаркиных детях». После успеха на Балканах — тяжелейшее поражение в войне с Японией.

Расплатой за полумеры, реакционность и постоянные запаздывания, то есть за вполне очевидное отсутствие государственной мудрости, и стала первая неудавшаяся Революция 1905 года. «Кровавое воскресенье» — начало поворота, «вырулить» из которого мы не можем и сегодня. Это был страшный прецедент, когда оказалось, что не только оппонировать власти, но и жаловаться ей и чего-то просить у нее опасно и бесполезно. Вынужденные, половинчатые, через силу уступки времени и обществу: Манифест 17 октября, гражданские свободы, парламент. И одновременно, «для баланса», ограничение полномочий Думы, подгонка избирательного законодательства под административную систему.

Премьер Столыпин выбрал стратегически верный путь экономических реформ, но в тактическом, политическом и человеческом плане оставался придворным либералом, не умевшим налаживать отношения с зарождавшимся публичным политическим сословием в Государственной Думе и в земствах и тем более с крестьянами, которых его реформы коснулись больше всего. В результате, как и Александр II, он оказался реформатором, действующим исключительно «сверху», совершенно не понятый обществом и одновременно не нужный, собственно, и «верхнему» сословию, с точки зрения которого даже трагическая смерть премьер-министра — это, мол, закономерный итог, о чем не надо-де особо и жалеть. Столыпин, как заявила императрица, окончил свою роль, поскольку ему «нечего было исполнять»[20].

К слову, жизнь двора при Николае II была устроена так, что все то время, когда Столыпин нес на себе груз и ответственность крайне радикальных реформ, он «для разводки», как сказали бы сегодня, все более третировался ближайшим окружением царя и крайними консерваторами, для которых любые институциональные перемены были нежелательны, потому что вели к перетряске сложившейся структуры отношений, устоявшихся связей.

Найден был и «патриотический» ответ на неудачи — обвинение во всех бедах «подрывных элементов» и учинение еврейских погромов. Потом — возвышение Распутина и, накануне войны, безынициативного и беспрекословного Горемыкина (вот уж говорящие фамилии!), премьерская чехарда 1916-го, когда за один год глава правительства менялся четыре раза...

Естественным состоянием такого государства стала все пронизывавшая и постоянно разраставшаяся коррупция. Ее отчетливо высветила еще русско-японская война, среди ключевых образов которой наряду с Порт-Артуром и «Варягом» — быстро приходившее в негодность солдатское обмундирование и пропорционально богатевшие поставщики и интенданты.

Коррупционные схемы сначала дополняли легальные механизмы, а потом заняли их место. Более того, они становились неотъемлемой частью державно-административной системы, которая именно эти легальные механизмы и отвергала как либеральную заразу. Окружение государя, Распутин не только естественно вписывались в разраставшиеся коррупционные схемы, но и создавали новые. Соприкосновение растущего рынка и неподконтрольной обществу бюрократии породило феномен чиновников-миллионщиков.

В условиях войны отсталая и неэффективная государственная система рухнула из-за пронизывавшей все управленческие уровни коррупции, дезорганизации снабжения фронта и тыла, роста пораженческих настроений в войсках и тотального недоверия к власти. Из-за того, что поезда с оружием и продовольствием не ходили, винтовки не стреляли, а у матросов и солдат в продовольственных пайках оказывалось сгнившее мясо...

К Первой мировой войне Россия не была готова: ни организационно, ни экономически, ни политически, ни даже морально. Война ее истощила, практически исчерпав к началу 1917-го года ее возможности успешных военных действий. На основе статистических данных это как научный факт убедительно и наглядно доказал в свое время академик С.Г. Струмилин.

Думские политики, армейские генералы, другие представители российской элиты, поддержавшие отречение, не стремились уничтожить монархию. Они скорее хотели заменить плохого царя и Верховного главнокомандующего на хорошего, выпустить пар общественного недовольства и, возможно, несколько усовершенствовать государственное устройство. Ни к чему другому они не были готовы. «Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать... Мы способны были в крайнем случае безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи... Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала у нас кружилась голова и немело сердце», — писал принимавший отречение националист-монархист Василий Шульгин.

Генерал Брусилов, другие командующие фронтами и политики, соглашаясь на отречение царя, искренне пытались не допустить хаоса и обвала. Не удалось. Коррозия системы, ее недееспособность и недоверие общества к власти были слишком велики.

* * *

Кто пришел на смену самодержавной власти? Те политики, которые в тот момент были в России. Других взять было неоткуда. Даже главные большевики еще не вернулись из эмиграции.

Парламентские лидеры, в руки которых в феврале 1917-го упала власть, в большинстве своем были образованными и честными людьми. Они не грабили свою страну, не обманывали ее.

Они отменили все ограничения в имущественных правах, выборе места жительства, поступлении на службу и в учебные заведения. Упразднили цензуру. Предоставили гражданам право свободно объединяться в общества и проводить собрания. Ввели мировые и административные суды (где можно было обжаловать действия властей), расширили права присяжных. Создали земельные комитеты, приступившие было к выработке новой аграрной реформы. Предоставили Православной церкви свободу от государственного давления. При этом главные вопросы предполагалось решить на Учредительном собрании.

Они провозгласили Россию республикой, провели всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в парламент.

Они торопились, но постоянно запаздывали. Они сделали, наверное, все, что было в их силах.

По-человечески это много, но для того, чтобы сохранить государство, спасти страну от катастрофы в условиях тяжелой войны и стать адекватными сложнейшей обстановке государственными деятелями, — этого все-таки мало. Временное правительство сосредоточило в своих руках огромные полномочия: исполнительной, законодательной и даже, подчинив себе Сенат, судебной власти, но не умело и не решалось ими распорядиться.

А ведь, казалось бы, оно с первого дня своего существования должно было знать, что и как делать со страной, уметь объяснить свою программу людям[21].

В общем, оно было временным правительством лишь по названию, но по сути — настоящим, от которого требуется неизмеримо больше, чем от избиркома или временного управляющего обанкротившимся предприятием в ожидании нового владельца.

Не хватало опыта практической государственной повседневной работы — выработки стратегии и принятия тактических управленческих решений. Огромная сложность состояла и в том, что абсолютно коррумпированные государственные учреждения в условиях нараставшего двоевластия разлагались, и нужен был практический опыт и знания, как ими руководить и как их реформировать. Занять такой опыт у кого-то другого невозможно, а взяться ему было неоткуда.

Самодержавие, как известно, не позволяло сформироваться новой государственной управленческой элите. Ему изначально не нужен был демократический орган в виде Думы, посягавший на его полномочия. Дума, в которой находились все оппозиционные силы и из которой вышли февральские лидеры, была школой скорее красноречия, ораторского и полемического искусства, чем государственного управления. Она боролась за «ответственное министерство», имела даже примерный, сформированный в годы войны его список, но никогда на практике не формировала правительство, не делегировала в него своих представителей, не контролировала работу министров.

Впрочем, дело еще и в извращенности, лживости всей государственной системы: парламент, призванный представлять интересы общества был властью скорее словесной. Газеты много чего писали, но мало на что влияли. Правительство, не обладая достаточными волей и полномочиями, постоянно смотрело наверх, а там вместо государственного мышления и логики государственного управления были лишь интриги, неуемная корысть и распутинские «записочки».

В условиях авторитарной системы самодержавия не было эволюции элиты, ее роста, обучения самоуправлению. Не было взросления.

Неудивительно, что эта элита вела себя как подросток в период полового созревания, когда самостоятельность понимается прежде всего как преодоление «гнета» старших, но жизнь без старших вообще даже и не мыслится. Богатый протестный опыт не помогает тем, кто вдруг становится настоящей, взрослой властью. Неспособность действовать оправдывалась тем, что все, мол, потом решит Учредительное собрание с помощью законов, которое оно примет.

Для взросления было необходимо время — может быть, не очень большое. И кто знает, переживи Россия без тотальных потрясений еще год, наверное, она бы оказалась в почетном ряду победителей в войне и вышла бы на общий европейский путь в рамках разработанного деятелями Антанты версальского процесса. Это был бы нелегкий, драматический путь, но путь, скорее всего, без ГУЛАГА, а возможно, даже и без Гитлера, без Второй мировой...

Но раньше Учредительного собрания пришли большевики с их матерой зрелостью и опытом выживания в любых условиях, немецкими деньгами и решимостью захватить власть во что бы то ни стало, не останавливаясь перед такими «пережитками прошлого», как закон, мораль, человеческие жизни.

Вот деятелей такого рода самодержавная авторитарная система как раз хорошо воспитала и закалила! В условиях, которые заставляли вхолостую работать ответственно настроенных парламентских политиков, естественно повышалось значение маргинальных радикалов и популистов. Там, где недовольство растет, но не находит выхода в деле, там герой и вождь — тот, кто красиво может наговорить с три короба, громче всех кричит, дает простые и очень заманчивые обещания. А уж если он к тому же «пострадал от режима» — был в тюрьме, ссылке, вынужденной эмиграции, то его претензии вообще не знали границ и, как правило, абсолютно не совпадали со способностями к государственной работе. Репрессии, испытанные такого рода людьми, их не ослабляют, а «делают им биографию». И, надо сказать, политическую биографию заговорщикам, революционерам и террористам царский режим действительно сделал своей столетней традицией сугубо карательных и вместе с тем беспомощных попыток побороть это зло[22].

Большевистская диктатура, несмотря на то что рождалась как власть, действующая от имени большинства народа, уже одним своим фактом существования развязала в стране Гражданскую войну и на многие десятилетия «заморозила» Россию кровью. Естественно, задачу эволюции власти она не решала, поскольку внутри себя не столько выращивала, сколько уничтожала. В первую очередь и почти без исключения — самостоятельных, инициативных, образованных, тех, кто на самом деле мог обеспечить стране лидерские позиции в мире не в плане силы и пролитой крови, а в смысле реального, естественного, а не деформированного, как случилось, развития страны.

Сравнивать сегодняшнюю Россию с Россией 90-летней давности на уровне буквальных аналогий — это, несомненно, более чем условность. Те, кто пытается это делать буквально, занимаются небезопасным «историческим пиаром». Но повод для аналогий и для такого «пиара» существует.

Сегодня опять складывается знакомая картина. Как и 90 лет назад, нынешняя российская авторитарная система — это прежде всего коррупция и бюрократический беспредел. Главная слабость этой системы, пытающейся существовать за счет официально культивируемого пренебрежения правами человека на жизнь и достоинство, проистекает из ложных, умозрительных конструкций типа «нефтегазовая сверхдержава» и «суверенная демократия». Однобокое, преимущественно сырьевое развитие экономики, отказ от признания неприкосновенности частной собственности, государственный налоговый рэкет, неразрешимость проблемы создания современных производств не только тормозят экономический прогресс России, но и подрывают перспективу страны. При сохранении давних и новых, приобретенных в ходе «реформ», пороков Россия становится экономически уязвимой, а в смысле дееспособности и эффективности государственной власти — немощной страной.

Однако ахиллесова пята нынешнего режима — его разрыв со значительной частью общества. Властьправящей номенклатуры основана на обмане и манипулировании, подкупе и угрозах, а не на искусстве компромисса. Воинственный имморализм, насаждаемый в обществе, и духовная усталость народа, окончательно подорванного пятнадцатилетием бедности и социальных лишений в наиболее чувствительных сферах, привели к политической апатии. Необходимые механизмы и способы преодоления всего этого не только не созданы, но в последние годы демонтированы и те, которые хоть в какой-то степени были направлены на решение этой задачи и сдерживали регресс.

Все, что могло бы способствовать реальному укреплению власти и притоку в нее новых, сильных людей, вытаптывается.

Избирательное законодательство и организация выборов «обрезаны» в который уже раз так, чтобы дума гарантированно не создавала проблем для президента и правительства. Впрочем, сейчас парламент не может быть даже школой красноречия, он ведь «не место для политических дискуссий».

Органическая связь государства с обществом подменяется имитационной деятельностью специально созданной для этого Общественной палаты, а реальные, живые гражданские организации всеми силами выдавливаются из нашей жизни как ненужные, непонятные и потому подозрительные и неблагонадежные.

Политики, которые претендуют на самостоятельность поведения и мышления, тоже последовательно и жестко ограничиваются и вытесняются с политического поля. Люди, обладающие свободным складом ума, образованные, не замаранные в финансовых аферах и в криминальном стяжательстве, отнесены к категории неуправляемых и нелояльных. А потому они не допущены к обсуждению и подготовке государственных решений.

Вместо них, в отсутствие нормальной публичной политики, взращивается политическая шпана, владеющая только одной технологией — возбуждением толпы.

Повторяются опаснейшие попытки направить общественное недовольство в сторону «понаехавших» из числа представителей «некоренного населения».

Незаметное и безынициативное премьерство, назначение министром обороны абсолютно далекого от армии человека, десятки, если не сотни назначений на государственные должности малокомпетентных людей, переназначения коррумпированных, одиозных губернаторов — это повторение нелепых кадровых опытов Николая II с Горемыкиным, Штюрмером и прочими случайными лицами во времена распутинщины.

Сегодня самые обычные формы реального, но независимого, самостоятельного участия граждан в общественном и политическом процессе — такие, например, как голосование за негосударственные партии, гражданский контроль, членство в независимых политических партиях, местное самоуправление, членство в общественных организациях, профсоюзах, — квалифицируются как свидетельство причастности едва ли не к антигосударственной деятельности. Разумного, просвещенного государственного управления, основанного на общественном участии в нем граждан и с опорой на него, снова не получается.

Складывается впечатление, что президентская администрация считает главной своей государственной функцией — «держать и не пущать», всячески тормозить проявления реальной демократии. Обществу навязывается гипертрофированное представление о людях, находящихся у власти, как едва ли не тождественных самому государству идаже России в целом. Лояльность к представителям администраций различного уровня расценивается чуть ли не как показатель истинного патриотизма.

Таким образом, напрашивается вывод: главная задача власти — не эволюционное развитие государственного устройства, не постепенное его реформирование с целью построения современного гибкого, устойчивого государства европейского типа с независимым правосудием, парламентом, ответственными национальной элитой и капиталом, а охранительная: выстоять, продержаться и не поступиться.

Дискуссия о Февральской революции, да и не только о ней, в подцензурных СМИ ведется только ради одного: что бы ни случилось, ни в коем случае нельзя ослаблять авторитарную хватку режима. Штатные пропагандисты и нештатные эксперты на все лады повторяют: главное — защита власти от нападок и посягательств, сохранение ее в неизменном виде, в том числе и персонально, несмотря на коррупцию, преступность, вывоз капитала и неподконтрольность государству и обществу многих сфер, важнейших для жизни и безопасности страны.

Оправдание такой системы и призывы «не прикасаться» к ней, ничего не менять — вот поистине путь к катастрофе, потому что, столкнувшись однажды с серьезными испытаниями и трудностями, эта власть может, как некогда царская, в одночасье рухнуть. А серьезных трудностей у живущей в основном за счет благоприятной экономической конъюнктуры страны, которая имеет самые протяженные в мире границы и соседей из числа крайне нестабильных государств, может возникнуть много.

Обвальное падение авторитарной власти для ответственных граждан и политиков не может стать поводом для радости, будь то февраль 1917-го илиже какой-нибудь катаклизм новейших времен. Искренне любить революцию как таковую, которая сминает государство, восхищаться самим процессом разрушения могут только люди крайне обиженные властью, анархисты, «профессиональные» радикалы да еще мародеры и уголовники. Всегда, конечно, есть и разнообразная околополитическая «шушера», готовая «подтолкнуть падающего» и еще нажиться на этом.

Однако сыграть свою подлую разрушительную роль подобные деятели смогут, как известно, только в том случае, если власть начнет разваливаться сама по внутренним, системным причинам. Поэтому не в них дело.

Главный и самый тревожный урок нынешнего юбилея в том, что ни у власти, ни у общества нет ни малейшего желания понять, почему в России в течение семидесяти четырех лет дважды происходило полное крушение государства.

* * *

Параллели и совпадения с февралем 1917 года существенны и потому не подлежат замалчиванию.

У авторитарной российской власти сегодня снова нет реальной опоры на живые общественные образования — автономные институты, структуры — и на самостоятельных людей. Имитаций, в виде таких, например, органов, как Общественная палата или «размножающаяся путем искусственного оплодотворения» партия власти, можно создать сколько угодно, но рассчитывать на их помощь в критической ситуации — все равно что споткнувшемуся кукловоду ждать, что его удержат и поднимут вдруг ожившие куклы. Последний русский император понял это очень поздно, когда только и оставалось записать в дневнике, что все его предали.

Сегодня суть того, что у нас называют «проблемой-2008», заключается тоже в том, что пиаровская стабильность власти держится на одном человеке, которого, как оказалось, в авторитарной системе никто не знает, кем и как заменить.

Он не может уйти, не поколебав замкнутую на него «вертикаль», без ее сотрясения до самого основания. Он не может и оставаться руководителем государства до бесконечности. Со временем все недовольство положением дел в стране, работой министров, уровнем жизни и репертуаром телеэфира сконцентрируется на нем. Авторитарные режимы вообще имеют тенденцию к самоугасанию — в силу их родовой неспособности сохранять свой исходный динамизм и свою изначальную природу в течение длительного времени. Бесконечные притеснения человека огромной и бездушной бюрократической системой, атрибуты полицейского государства, цинизм, ложь и пиар рано или поздно захватывают все сферы жизни и тогда рано или поздно надоедают всем, как надоедает приевшийся разврат. Общество либо находит в себе силы, чтобы сменить такой порядок вещей, либо в конечном счете погибает...

Против Путина и его системы начнут работать им же самим запущенные технологии «канализации» протестных настроений в борьбу с внешними и внутренними врагами и национальную рознь. (Точно так же, как за «патриотическими» немецкими погромами 1914-го последовали слухи о связях царской семьи с немцами.) И тогда его пребывание у власти станет дестабилизирующим фактором, приближающим крах созданной им системы.

И сразу, или чуть погодя, после падения власти на ее развалины ринутся, как водится, политические негодяи и мародеры. У них снова будет больше шансов, чем у всех прочих. И это уже видно.

Попытки выставить сегодня Февраль результатом случайности или заговора и представить современную Россию как наследницу самовластного государства, стоящего над подданными, заводят общество в тупик, лишают его истинных критериев в выборе адекватной историческим задачам, стоящим перед страной, формы государственного устройства и правления. В условиях, когда от государства требуется быть конкурентоспособным, чтобы сохраниться и выжить в современном противоречивом и агрессивном мире, нам предлагается архаика — традиция, которая 90 лет назад обанкротилась именно потому, что безответственное самодержавие в России цеплялось за абсолютизм как за спасательный круг, бесконечно злоупотребляло терпением общества, было чуждо его истинным проблемам. Идеологически раскручивая линию на стремление к идеалу в виде России 1913 года, власти ориентируются на страну, в которой с исторической неизбежностью назревал крах самодержавного режима, а с ним и государства, не желавшего и не умевшего реформироваться и приобщать общество к управлению государственными делами. Разговоры об особом, третьем пути, о «пятой Империи» — это, по сути, та же распутинская «обманка», очередная тщетная попытка заставить людей, находящихся под пятой авторитарного государства, начавшего уже разлагаться, поверить в его иссякшие способности. В такие миражи, конечно, можно верить, если нечем больше заняться, но на них ни в коем случае нельзя полагаться практически.

Что же делать? Для того чтобы действительно уберечь Россию от очередной катастрофы, надо перестать играть в самодержавие накануне крушения родственной ему формы нынешнего российского авторитаризма. Надо четко наконец провозгласить, что Россия по природе своей — европейская страна, что демократия европейского образца (а других и нет) — естественный и единственно верный способ организации власти в России, что права человека на жизнь, свободу и достоинство — наши, государственные, российские, русские базовые ценности.

Единственный путь к политической стабильности, к конституционной смене власти без потрясений и революций — это отказ от авторитаризма и эволюционное, поступательное движение в направлении реализации в России модели европейской социально-либеральной демократии, для разработки которой много сделали русские философы. Это означает прежде всего сближение власти и общества, расширение политического поля, создание независимой судебной системы, обеспечение неприкосновенности частной собственности и одинаковых для всех участников рынка правил, формирование среднего класса (образованного собственника, которому есть что терять; о таком собственнике мечтал еще Столыпин)...

Важнейшей предпосылкой движения в этом направлении является, кстати говоря, серьезное исправление многого из того, что было сделано с начала 1990-х годов. Ведь тогда большевизм, по сути, продолжался. Советская власть рухнула под грузом своей собственной тяжести. Но сразу же выяснилось, что Российская Федерация (и в этом было некоторое ее отличие от других республик Советского Союза) не знала никакого иного способа управления, кроме номенклатурного. В конце XX века ситуация повторила февральскую начала века: тоталитарная система рухнула, а непрактичных мастеров разговорного жанра — демократов — быстро отодвинули от управления люди, не обремененные принципами. Власть захватили представители худшей части советской номенклатуры: «обкомовцы», «комсомольцы» и «директора». Основываясь на наборе примитивных необольшевистских тезисов, они сохранили авторитаризм принятия решений и — очень «гармонично» — дополнили его «олигархией». У новых, молодых «болыпевичков» подход остался прежним: главное отобрать и поделить, цель оправдывает средства, а сохранение власти оправдывает вообще все.

В 1990-е, а затем 2000-е годы произошла крайняя монетизация всех сфер жизни человека. При этом в вопросах отношения человека и власти, возможности взгляда человека на общество и свое место в нем лишь усиливался самый примитивный номенклатурный патернализм. В результате основным настроением гражданина по отношению к стране и обществу стал по необходимости скрываемый «правильным поведением» скепсис, вынужденный цинизм и взгляд на государство, общество, общественную жизнь как на стихию судьбы, которой можно только покоряться или приспосабливаться, но смешно хоть в чем-то противостоять. А для удовлетворения внутреннего «чувства справедливости» можно копить камни за пазухой, чтобы однажды их бросить в какой-то объективно бессмысленный и неподходящий, но эмоционально мотивированный момент. Люди ощущают отсутствие всяких своих возможностей не только на уровне государства, но в «микросреде», в корпорациях, творческих и трудовых коллективах и даже в ряде сообществ, все еще относимых к разряду независимых и оппозиционных: дух номенклатурного театра с заскорузлой иерархией и расписанными в ее рамках ролями оказался всепроникающим. Преобразование России как творческий процесс — а именно только так оно имело шанс быть продуктивным — не состоялось.

События последних 15 лет новой России убеждают: смена риторик, смена кадров и кардинальные перемены в судьбе тех или иных представителей власти нисколько не изменили ее природы, а лишь усилили самые негативные ее проявления. Нужно демонтировать олигархическую систему в политике и экономике, восстановить социальную справедливость, раз и навсегда решить вопрос о легитимации крупной частной собственности. Обсуждение такого «проекта» — повод для отдельного серьезного разговора. Но это должен быть честный разговор во имя будущего страны, а не демагогическое осуждение «эпохи 90-х» с тем, чтобы на самом деле оставить все примерно так, как есть, или же сделать еще намного хуже. Граждане и власть должны честно смотреть вперед, а не озираться по сторонам в поисках врагов и не пытаться искать прогресса в дремучей реакции — в этом для всех нас, сегодняшних, один из уроков переломных событий 90-летней давности нашей, все еще не пережитой истории.

* * *

Первый шаг в этом направлении — это демократизация власти, обеспечение действенного общественного контроля над ней. В связи с этим представляется, что нынешний президент России, прежде чем покинуть свой пост, мог бы если не возглавить Великую Демократическую Эволюцию России, как в свое время от этого сознательно уклонился Николай II, то хотя бы существенно расчистить взгроможденные завалы на ее пути.

Из всего наиболее одиозного, что было наворочено режимом за последние годы, речь прежде всего идет о тех искусственно, в интересах партии власти созданных инструментах для борьбы с оппозицией, которые сначала рождались в тиши политтехнологических, бюрократических и властных кабинетов, а потом приобретали в беспрекословно послушной Думе силу закона.

Однако сегодня именно с помощью данного бесхребетного представительного органа и всей так называемой вертикали власти можно еще изменить большой минус на хотя бы небольшой плюс. И тем самым заложить основы для проведения честных выборов не только в ходе будущей кампании 20072008 гг., но и последующих...

Вернуть, например, избирательное право в исходное состояние, в котором оно находилось в начале 2000-х годов. Тогда оно было более демократично и больше соответствовало букве и духу действующей Конституции.

Обязательно вернуть выборы губернаторов. А для снижения коррупционности разрешить их выдвижение только от партий.

Крайне желательно было бы также законодательно и жестко ограничить возможности исполнительной власти вмешиваться в партийное строительство. Категорически запретить создание искусственной по отношению к себе, карманной оппозиции, учинение надуманных препятствий (вплоть до снятия с выборов под всяческими предлогами) для оппозиции уже реально существующей, за которой стоят не корпоративные властные интересы, а интересы конкретных людей.

Неплохо было бы ввести в действующее законодательство норму, запрещающую принятие законов и подзаконных актов, обеспечивающих фактическое преимущество одних партий над другими, игнорирующих мнение протестного электората. Это и пресловутый 7-процентный барьер, это и отмена «процента неявки» и графы «против всех». Подобные новации должны квалифицироваться как посягательство на действующую Конституцию и самое государственность...

Необходимо актом помилования освободить из мест лишения свободы всех тех лиц, в отношении которых есть существенные основания считать, что они попали туда в результате действий «оборотней» в погонах или подобных им.

Огромная и сложная работа нужна в направлении создания экономических институтов и введения справедливых экономических условий, одинаковых для всех.

...Возможность существенно улучшить будущее России еще есть. Неиспользование ее может привести к тому, что когда-нибудь, в отдаленном будущем, российским историкам придется снова ломать голову: были ли неизбежными, мол, какойнибудь Февраль и Октябрь такого-то катастрофического для России энного года в начале XXI века? Не хочется оставлять им такую возможность. Поскольку мы-то уже доподлинно знаем, что исторический шанс, чтобы то или иное грозное событие произошло, в существенной мере вызревает сегодня. И творим его мы: своим действием или бездействием.

Февраль — апрель 2007 г.

1

Впервые опубликовано в статье «Дорожная карта» российских реформ» («Новая газета», 25 апреля 2005 г.).

2

С этой точки зрения известная президентская фраза («Замучаетесь пыль глотать, бегая по судам и размораживая свои средства») имеет под собой весьма реальные основания.

3

«Дело ЮКОСа» — наиболее яркая иллюстрация: споры идут о конкретной судьбе конкретного человека, но его право собственности всеми участвующими сторонами фактически воспринимается как достаточно условное, то есть основанное на неявном допущении, что заведомо существуют (или можно отыскать) поводы, на основании которых любого конкретного собственника можно лишить формально принадлежащих ему активов, и никакая чисто правовая защита не в состоянии гарантировать их неприкосновенность.

4

Как выразилась М. Тэтчер, «общество, в котором есть сомнения по поводу того, что кому принадлежит, не может рассчитывать на длительное и успешное развитие» (М. Тэтчер. Искусство управления государством. Стратегия для меняющегося мира. М.: Альпина Паблишер, 2003, с. 411).

5

В качестве примера можно привести выкуп пакетов акций частных акционеров производителя титана «ВСМПО-Ависма», которому предшествовали выставление налоговых претензий и уголовные дела против менеджеров компании и передача управления представителям «Рособоронэкспорта».

6

Примером может служить дискуссия вокруг закона о банкротстве, в ходе которой те, кто выступал за его коренную переработку в интересах собственников, приложили огромное количество усилий для пропаганды своей точки зрения и обработки под ее углом законодательного корпуса страны. На самом деле корень проблемы заключался не в том, что инициировавшее соответствующий законопроект правительство не понимало юридической небезгрешности ряда его положений, а в том, что отъем собственности или угроза ее отъема по чисто формальным основаниям виделся и видится исполнительной власти как, по крайней мере, допустимое, если не нормальное явление.

7

Подробнее этот вопрос будет освещен в разделе о приватизации.

8

По меткому выражению одного из экспертов журнала «Профиль», «если вы перешли дорогу государству в целом, то (...) законность становится понятием относительным».

9

Достаточно привести такие примеры, как попытка силового (с использованием административного ресурса) отчуждения акций Михайловского ГОКа в 2005 г., волна «рейдерских» атак в целлюлозно-бумажной промышленности в 2006 г., развитие ситуации на ОАО «Тольяттиазот» и др.

10

Наиболее очевидным примером является автомобилестроение, которое, будучи практически на 100 % частной отраслью, ограничивает свою деятельность сохранением мелкосерийного «нишевого» производства для внутреннего рынка или сборкой (также для нужд внутреннего рынка) некоторых моделей зарубежных автомобильных компаний. Частные владельцы автомобилестроительных холдингов оказались не готовы попытаться создать ни на базе бывших советских заводов, ни «с нуля» автомобилестроительную корпорацию международного уровня, способную разрабатывать и организовывать массовое производство линейки моделей современных автомобилей, не говоря уже о технической и организационной базе для оригинальных инноваций.

11

Характерно мнение управляющего одним из американских инвестбанков в Сити, высказанное им в связи с ожиданием сделки слияния российской «Северстали» со швейцарской «Arcelor». «Российский бизнес при всем том прогрессе, который был достигнут в последние годы, по-прежнему непрозрачен по европейским меркам. Происхождение капитала не всегда понятно, имущественные вопросы, как показала история с ЮКОСом, могут всплыть по прошествии очень многих лет. Непонятно, как будет вести себя российская власть. Будет ли она, используя опыт с ЮКОСом, пытаться поставить под свой контроль те или иные активы? Будет ли она, используя опыт «Газпрома» с отключением газа Украине этой зимой, использовать бизнес-интересы для достижения политических целей? Поскольку уверенности в ответах на эти вопросы в Европе нет, многим не нравится идея слияния с россиянами» («Эксперт», № 21, 5-11 июня 2006 г.).

12

Один из последних примеров — иски экс-директора Качканарского ГОКа Д. Хайдарова в судах штата Дэлавер против своего бывшего партнера Искандара Махмудова и группы российских бизнесменов, включая Олега Дерипаску и Александра Абрамова, обвиняющие их в получении контроля над Качканарским ГОКом путем рэкета.

13

Достаточно вспомнить такие факты, как многократное перенесение сроков приватизации государственного пакета «Связьинвеста» и выраженное совсем недавно намерение Российского фонда федерального имущества уменьшить размер государственного пакета, планируемого к продаже; фактический отказ от планов приватизации Внешторгбанка; снятие с повестки дня вопроса о дальнейшей судьбе «Аэрофлота» и др.

14

Совершенно не случайно, например, что на первом этапе «дела ЮКОСа», еще до того, как его политическое звучание вышло на первый план, выяснилось, что, например, у правоохранительных органов США имеется обширное досье на группу «Менатеп», говорящее о том, что контроль за ее трансграничными финансовыми операциями, отнюдь не безупречными с точки зрения американских и европейских законов, осуществлялся, как минимум, в течение нескольких предшествующих лет.

15

Один из ярких примеров такого рода — компания «Мегафон». Будучи одним из крупнейших игроков на быстрорастущем российском рынке телекоммуникаций, она уже который год испытывает отрицательное воздействие судебных споров между российскими по факту, но оффшорными по форме акционерами, — спорами, ведущимися в иностранных юрисдикциях по поводу законности приобретения одним из них соответствующей доли в акционерном капитале компании.

16

Если исходить только из этих соображений, то вопрос вообще должен быть снят с повестки дня как надуманный и экономически вредный.

17

Не следует забывать, что формально приватизация крупных предприятий сопровождалась принятием этими предприятиями на себя большого количества обязательств инвестиционного и социального характера, которые в большинстве случаев не выполнялись или выполнялись частично. Сплошь и рядом не выдерживались или различным образом обходились план и программы приватизации, запретительные списки, правила акционирования и другие формальные атрибуты приватизации, что теоретически может служить основанием для признания юридически ничтожной практически любой из имевших место приватизационных сделок.

18

В качестве уместной иллюстрации можно привести следующую цитату из книги историка Роя Медведева: «Мы слышим об огромных состояниях и о сделках в сотни миллионов долларов, но мало кто может объяснить обществу — как эти деньги и контрольные пакеты множества гигантских предприятий были заработаны и получены, да еще за столь краткие сроки. Мы узнаем, что громадные, известные всей стране заводы, а то и целые отрасли промышленности принадлежат, оказывается, частным лицам, и не всегда — российским гражданам, но мы не можем получить объяснения — как и почему это произошло и что дает эта смена собственников стране и ее экономике. Почему предприятия заполярного Норильска, кото-рые создавались в течение 70 лет, — в том числе и трудом десятков тысяч узников сталинских лагерей, — стали сегодня частным бизнесом нескольких человек из комсомольского актива 80-х годов? Каким образом можно было купить за 150 млн долларов предприятия, способные приносить до одного миллиарда чистой прибыли в год? Куда идет эта прибыль? Да и как смогли московские или нижегородские комсомольцы, театральные режиссеры и декораторы, пчеловоды или даже директора заводов и министерские чиновники столь стремительно заработать свои миллионы, а то и сотни миллионов долларов?» (Р. Медведев. Владимир Путин: четыре года в Кремле. М.: 2005, с. 173).

19

Между прочим, о том, как по данной версии зарождались протестные настроения в стране, приведшие ее к Февралю, сообщалось открытым текстом, но вполне деликатно и сбалансированно еще несколько лет назад и не в официальном ежедневном печатном правительственном органе, как в этот раз. Февраль, мол, совершили мы, русские, не совсем разумные, но при самом активнейшем и решающем будто бы интеллектуальном и протестом нам содействии части граждан Российской империи известной национальности, чрезмерно по сравнению с нами ущемленных в правах. У них, в отличие от нас, мол, «был» повод разваливать царскую Россию. Именно поэтому, не выдержав такого страстного напора, абсолютистский режим рухнул со всеми своими карательными органами. Напоминаю, что некоторое количество столь могущественных людей до сих пор еще живут в России под исторической кличкой «инородцы»... (См. Солженицин А.И. Двести лет вместе).

По отношению к великому русскому народу с его разиными и Пугачевыми подобные версии, с первых шагов придающие дискуссии сомнительный тон, качественно снижающие ее уровень, ничего, кроме незаслуженной обиды, не наносят...

На данные обстоятельства, между прочим, ни один из участников развернувшейся в СМИ полемики, насколько нам известно, не обратил внимания. А жаль. Может быть, до власти дошло бы наконец, что политический пиар, направленный односторонне и огульно против оппозиции и против всех — без оттенков — либералов, социалистов, демократов, интеллигенции, в этой ситуации несколько дурно пахнет. После такого, навязшего в зубах «открытия», трудно поверить в искренность официальных лиц, поучас твовавших в дискуссии, и в их озабоченность укреплением государственности и «профилактикой революции»...

20

Поэль Карп. Отечественный опыт. СПб.: СМИО Пресс, 2001, с. 215.

21

В первые дни были сделаны и трудноисправимые ошибки: роспуск старой административной власти на местах, а также положивший начало окончательному развалу действующей армии Приказ № 1, принятый «второй» властью — Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, согласно которому в армии вводилась «демократия»...

22

Справедливости ради следует отметить, что популизм большевиков отвечал настроениям стихийного коммунизма большей части населения страны, в массе своей состоящего из крестьянской бедноты, рабочих и солдат. «Долой войну!», «Земля — крестьянам!», «Фабрики — рабочим!» — это ведь так понятно для тех, кто беден, ничего не имеет, кроме собственных рук, и смертельно устал от войны. И во всем этом тоже — историческая вина царизма, так и не выучившего уроки Первой русской революции и все сделавшего для повторения социального взрыва, но уже в неизмеримо больших масштабах.

Content

Григорий Явлинский
Российская экономическая система. Настоящее и будущее

I. Россия начала нового столетия основные черты общественных отношений

1. Вводные замечания. Политика и экономический «базис»

2. Политическая система постсоветской России: что получилось

3. Бюрократия и предприниматели

II. Экономическая система современной России

1. Постановка задачи

2. Хозяйствующие субъекты: положение в экономической системе и хозяйственная психология

Неопределенность собственности

Преобладание крупных бизнес-групп

Особая роль государства в хозяйственной практике

3. Особенности институциональной среды

Дефицит права

Бюрократический контроль

Системный дефицит доверия

Институционализация коррупции

Ограниченность действия законов конкуренции и монополизм

4. Макроэкономика и экономическая политика

Сегментированность рынка

Роль теневой (неофициальной) экономики

Слабость финансового сектора

Возможности использования инструментов макроэкономического регулирования

III. Россия в мире — настоящее и варианты будущего

1. Современная экономика России

Россия в категориях богатства и бедности

Особая роль «сырьевой экономики»

Экономическое наследие советского периода и некоторые выводы

2. Мировое хозяйство и особенности современной международной конкуренции

«Расколотый» мир

Изменение характера международной конкуренции и закрепление существующих разрывов

Глобальная экономика в будущем: попытка прогноза

3. Взгляд в будущее: есть ли шанс у России*

Статус-кво как невозможный вариант

Условия для прорыва: необходимые, но недостаточные

Система «периферийного капитализма» как преграда на пути модернизации

4. Новый общественный договор и основные институциональные реформы

Общественный договор в России: прошлое и настоящее

Главная цель

Три условия

Направления реформ

Приложение

К вопросу о необходимости и способах легитимации крупной частной собственности в России

Проблема легитимности крупной частной собственности

Дефицит легитимности

Возможности решения проблемы легитимации крупной частной собственности

Некоторые практические предложения

Политические натюрморты

G-8 в Санкт-Петербурге

G-7 в интерьере мировой политики

Внешняя и внутренняя политика Владимира Путина

Стратегия для Европы

О задачах России

Февральские параллели

1